Сергей Куличкин

На фронтах Первой мировой

© Куличкин СП., 2014

© ООО «Издательство «Вече», 2014

Забытая война

В семидесятые годы прошлого века американцы совместно с советскими кинематографистами сняли и выпустили в прокат многосерийный документальный кинофильм «Неизвестная война». Так до тех пор в умах не только простых американцев, но и элиты общества представлялась Великая Отечественная война Советского Союза. На Западе уже тогда России (Советскому Союзу) отводилось весьма скромное место в победе антигитлеровской коалиции во Второй мировой войне. Для многих и многих обывателей наша война была действительно неизвестной. Весьма достоверный, сделанный на высоком профессиональном уровне кинофильм, прошедший с успехом по экранам всего мира, раскрыл глаза миллионам людей и до сих пор, на мой взгляд, является одним из лучших документальных фильмов о Второй мировой войне.

Как это ни странно, такой же «тера инкогнито» для миллионов советских людей, россиян была и до сих пор остается Первая мировая война. Тем более странно, что речь не идет об участии в ней тех же американцев, французов, англичан и далее по списку. Речь идет о России, едва ли не самом активном участнике тех трагических и героических событий, длившихся ни день, ни месяц, а несколько лет. Война, в которой потери России составили в общей сложности 9347,3 тыс. человек, из них безвозвратные – 2254,4, санитарные – 3749, попавшие в плен (без учета возвратившихся в ходе войны) – 3343,9 тыс. человек, для русского человека остается неизвестной, точнее забытой. Кстати, потери у нас и в Первую мировую войну были наибольшими. Франция потеряла в общей сложности 4701,8 тыс. человек, Англия – 3301,1, Германия – 7860 и Австро-Венгрия – 4880 тыс. человек. Вся Европа уставлена памятниками героям и жертвам Первой великой, мировой войны двадцатого века. Знаменитая на весь мир Могила неизвестного солдата в Париже, от которой пошли тысячи подобных могил по всем континентам, у нас так и не появилась. В Советском Союзе, нынешней России нет до сих пор ни одного достойного памятника, а уж могилы героев и жертв давно и навсегда утеряны. Только скромные мало кому известные обелиски у храма всех Святых на Соколе в Москве и в Петергофе. Стыд и срам!!! В стране лучше знают и помнят непопулярные, бесславные для России Крымскую или Русско-японскую войны. Первая же мировая война просто выпала, а точнее вытеснена из официальной истории, политической, экономической, социальной, культурной концепций развития России.

Задайте себе хотя бы такой простой вопрос, много ли вы знаете произведений искусства, много ли книг, спектаклей, фильмов посвящены Первой мировой войне? Уверен, что даже высоколобый интеллектуал приведет лишь несколько примеров, да и те будут далеки от классических, бессмертных образцов. Между тем на Западе таких примеров тысячи. В чем дело? В романах нобелевских лауреатов Шолохова, Пастернака, Солженицына война присутствует, без нее и романов бы не было. Но все, связанное с ней, с лихвой перекрывается все-таки решающими для России в двадцатом веке событиями – революцией, Гражданской войной и долгим развитием новой не виданной миру советской цивилизации. Спору нет, события, действительно способные затмить, и затмили даже такой катаклизм, как мировая война. Но все же война была, были герои и трусы, победители и побежденные, жертвы, были годы и люди, которых невозможно вычеркнуть из истории, самой жизни страны. А мы вычеркнули, по-русски беспощадно и не задумываясь. Пора бы и задуматься.

Справедливости ради надо отметить, что Первая мировая война в той или иной степени, конечно, всегда оставалась в поле зрения исторической науки, особенно военной. По-другому и быть не могло. Даже в лихие, первые послереволюционные годы в России вышли в свет тысячи военно-теоретических работ, мемуары, воспоминания участников войны. Опыт войны всегда остается бесценным, и пренебрегать им в профессиональной среде невозможно. Но политика, как чаще всего бывает, быстро переборола и подчинила себе профессиональную составляющую грозных военных событий. Большевики, превратившие-таки «проклятую», «несправедливую» империалистическую войну в «справедливую» гражданскую, быстро и успешно провели кампанию по полной дискредитации всего, связанного с участием России в Первой мировой войне. А как иначе? Если воевала проклятая царская армия, царские генералы и офицеры, которые уже по названию были лютыми врагами советской власти и трудового народа. На десятилетия это стало основополагающим в оценке событий и участников войны. Как и отсталая в экономическом, политическом, духовном плане нищая и забитая Россия. К 1913 году долгое время будут приравнивать все советские показатели, показывая и доказывая всю ущербность той предвоенной России. Само собой отсталой, ни на что не способной была и русская армия, особенно ее командный состав. Воевать не умели, не могли и не хотели. О героях той войны можно было упоминать только применительно их будущего отношения к советской власти. Более или менее объективные исследования, как, например, работы А. Зайончковского «Мировая война 1914–1918 гг», Л. Бескровного «Армия и флот России в начале века», Н. Яковлева «1 августа 1914» были настолько редки и малодоступны, что не влияли на общественную мысль.

Советская власть рухнула. Казалось, сам Бог велел восстановить из небытия забытые или фальсифицированные страницы истории. Но все силы нового демократического агитпропа бросились на развенчание «людоедской советской власти», особенно Сталина и сталинистов. Эта остервенелая борьба зашла так далеко, что затронула, казалось бы, бесспорную святыню – Великую Отечественную войну 1941–1945 годов. Где уж тут разбираться с Первой мировой войной. С Отечественной войной никак не разберемся. Ни указы президента, ни заигрывание с ветеранами, ни помпезные парады ни на шаг не приблизили нас к созданию единой, объективной истории великой Победы, прославившей СССР, Россию на века. А все потому, что власти, грозно хмуря бровки на неких фальсификаторов, этих же фальсификаторов всячески ублажают и в стране и за рубежами (одна Польша чего стоит. – С.К), представляют им самое широкое поле деятельности во всех без исключения средствах массового воздействия на обывателя, будь то СМИ или сфера пропаганды, культуры. Конечно, в антикоммунистическом угаре тема Первой мировой войны моментально возникла, ибо для нынешних «правдорубов» все, что было ненавистно большевикам, должно ныне прославляться обязательно и безоговорочно. Немедленно в один ряд встали заклятые друзья – неофиты-монархисты и либералы-общечеловеки. Пока еще не во весь голос, пока на отдельных площадках звучат призывы открыть глаза на забытое прошлое. Обыватель с удивлением узнает, что императорская Россия накануне войны была едва ли не самым процветающим государством в мире, богоносный народ в едином порыве воевал за царя-батюшку, православную державу, и только козни большевиков, прочей нечисти затуманили, замутили светлый разум русского народа и бросили его в горнило революции и братоубийственной войны. Теперь уже настоящие герои Первой мировой войны оказались в стане белогвардейцев, а дутые герои в рядах красноармейцев. Теперь доказывают, что Красная армия, в том числе и накануне Великой Отечественной войны, по сравнению с императорской русской армией – жалкое сборище затурканных комиссарами и энкавэдэшниками людей, водимых бездарными командирами и начальниками. Оказывается, в Первую мировую войну мы не отдали врагу и пяди русской земли, а проклятые сталинисты допустили немцев до Волги. Оказывается, в ту войну у нас практически не было предателей, сдавшихся плен, а в Великую Отечественную и тех и других насчитывались миллионы. Не говоря уж о несопоставимости потерь. Как все это печально. Мы опять бросаемся из одной крайности в другую.

Именно обида и печаль о незаслуженно забытых героях Мазурских болот, Карпатских перевалов, Саракомыша и Моозунда подтолкнули меня к анализу малоизвестных, особенно спорных моментов, связанных с событиями и персоналиями Первой мировой войны. А также несогласие с большей частью нынешних толкователей новой правды о Первой мировой войне. Особенно смущает их сравнительный анализ двух мировых войн применительно к участию в них России, Советского Союза. Чего только стоит недавно анонсированный одним из кабельных телеканалов сериал от уже знакомого нам семейного подряда «правдоруба» Правдюка. Мы уже познакомились с его «правдой» о Второй мировой войне. Канал малодоступный, но кто может поручиться, что не появится другой Лужков и не вытащит Правдюка на большой экран? Я не претендую на всеохватывающее освещение событий Первой мировой войны. Это слишком непосильный труд. Не претендую на истину в последней инстанции, но свою личную, конечно, субъективную позицию постараюсь подкрепить весомыми аргументами. Попытка развенчать давно установившиеся мифы, как показывает жизнь, мало продуктивна. На то они и мифы – вечно живые, неистребимые. Но обратить внимание заинтересованного читателя на спорные моменты истории нашего прошлого необходимо, дабы не порождать новые мифы. Поэтому позволю себе сосредоточиться на ключевых, спорных моментах. Постараюсь напомнить о славных делах славных героев тех полузабытых сражений в обязательном сравнении с событиями Второй мировой и Великой Отечественной войн. Постараюсь дать ответ на вопрос, почему же та война не стала Великой Отечественной, как сложилась судьба ее главных героев и антигероев.

Накануне

Историки давно и подробно разобрали, как готовились к Первой мировой войне ее главные фигуранты, чем жил мир в предгрозовое время, что же подтолкнуло его к войне. И все-таки по мере знакомства с известными материалами не оставляет странное чувство неудовлетворенности, недоумения и досады. Особенно это касается России. В двадцать первом веке современному человеку трудно понять, из-за чего же развязалась столь кровопролитная, длившаяся несколько лет и втянувшая в свою орбиту три четверти населения земного шара, мировая бойня. Столь ли неразрешимы были противоречия, приведшие к миллионам жертв, разрушению целых государств и цивилизаций? В этом, на мой взгляд, главное различие между двумя мировыми войнами двадцатого столетия. Во Второй мировой войне, особенно Великой Отечественной войне Советского Союза, цена вопроса заключалась не в каких-то торговых преференциях, проливах, колониях, политическом и экономическом влиянии, а в спасении от настоящей чумы, мора, поголовного уничтожения, которые несли Гитлер и его союзники. И это несмотря на то, что человечество уже имело жесточайший урок Первой мировой войны, начавшийся все с той же германской земли. Урок не пошел впрок. Думаю, человечество ничему не научилось и после еще более жестокой и разрушительной Второй мировой войны. Ибо откуда такая уверенность у нынешних политиков, в том числе и наших, в невозможность новой мировой войны. Но жизнь уже не раз доказывала – на все воля Божья, а нам все кажется, что возникают войны из ничего. Первая мировая война тому яркий пример.

В конце девятнадцатого – начале двадцатого века неравномерность развития крупнейших государств привела к нарушению равновесия в мировой политике, экономике, военном строительстве. Все это, естественно, углубляло противоречия между странами, нарастающие как снежный ком. Кто бы мог подумать, что вся эта возня закончится мировой войной. Безусловно, США, Япония и особенно Германия мощно ворвались в мировую элиту. Места под солнцем золотой цивилизации не хватало, но оно было. И так ли уж неразрешимыми являлись все более раздуваемые противоречия, для разрешения которых жертвовались десятки миллионов людей. До сих пор существуют различные точки зрения на то, где же, между кем сложилось главное противоречие. До сих пор историки разных стран пытаются свалить вину на кого угодно, только не на своих. Хотя два главных игрока проявляются без особого труда, если, конечно, отбросить эмоции и предвзятость. Через полвека после объединения Германия превратилась в мощнейшую, сравнительно молодую и от этого быстро прогрессирующую империю. Лучшая по тому времени в Европе экономика с лучшими учеными, инженерами, рабочими с лучшей организацией буквально везде и всегда натыкалась на пошатнувшееся, но еще весьма ощутимое величие Великой Британии. Достаточно сказать, что Англия располагала колониями площадью 34 млн кв. км, с населением почти 400 млн человек, в то время как выдвигающиеся на первый план США уступали ей по этим параметрам в сто раз. Объективно сознавая мощь Германии, Англия совсем не собиралась уступать свое место немцам.

Парадокс заключался в том, что ни Англия, ни Германия не могли напрямую «вцепиться в глотку друг другу». Имея лучший, самый мощный в мире флот, неисчерпаемые людские, сырьевые и прочие колониальные ресурсы, Англия не имела настоящей армии для войны с Германией на континенте и могла сокрушить врага только чужими руками. Что, впрочем, было в традиции британской геополитки. И она такие руки весьма успешно создала, по сути, объединив под своими знаменами Францию, Россию, позднее Италию, США, Японию и далее по известному списку. Причем делалось это так умело, что привлекаемые фигуранты не подозревали о чьей-то злой воле, а принимали собственные претензии к Германии основными. Так, в сущности, возникла Антанта. Причем Англия вступила в нее последней. Немцы тоже не могли напрямую обрушиться на Британские острова или английские колонии. Начинать так или иначе надо было с британских союзников. Тем более собственные претензии к Франции и России имелись. Да и друзья союзники в лице Австро-Венгрии и Турции не прочь были разделаться с давними врагами, особенно Россией. Союз центральных держав возник еще раньше Антанты. Тевтонский потенциал вскоре оформился в твердую концепцию если не завоевания, то покорения мира.

Германия, все еще почивая на лаврах последней победы над французами, рвалась навечно закрепить за собой все приобретенное, а заодно и прихватить большую часть французских колоний. Давняя мечта. Другая давняя мечта – поход на Восток. После Фридриха Великого немцы почти двести лет не воевали с Россией. Наоборот, чаще всего ходили у нее в союзниках, друзьях, заполонили едва ли не все ячейки русского общества, за исключением крестьянского мира. Но давние вожделения тевтонских орденов немедленно проявились в полную силу, как только прусская военщина набрала мощь бронированной германской империи. Немцы не сомневались в том, что настало время отобрать у русских Польшу, Прибалтику, Украину, а заодно и решить проклятый славянский вопрос, прочно закрепившись на Балканах. Союзники под рукой. Некогда могущественная Священная Римская империя, теперь распадающаяся на части «лоскутная» Австро-Венгрия была готова не просто помочь братской Германии, но и оттяпать у России всю Новороссию с побережьем Черного моря и воцариться на Балканах, включив-таки в империю Сербию и Черногорию. После недавнего разгрома на тех же Балканах турки нашли в лице Германии естественного союзника. Багдадская железная дорога и военная миссия фон Сандерса только закрепили этот союз.

А что же Антанта? С Англией понятно. Ей германская экспансия угрожала геополитически. Что касается Франции, то кроме реванша за поражение сорокалетней давности никаких таких неразрешимых противоречий не просматривалось. Да и возвращение Эльзаса с Лотарингией, захват Саарского бассейна едва стоили стольких будущих жертв. Земли эти всегда были, есть и будут спорными. Даже нынешний президент Франции Саркази, оговорившись, назвал их немецкими.

У России же вообще с точки зрения здравого смысла не было претензий к Германии, Австро-Венгрии и Турции, из-за которых стоило бы вступать в чудовищную по масштабам и деяниям мировую бойню. Только всегдашняя наша оглядка на вожделенный Запад, финансовая, политическая зависимость от Франции и Англии толкнули ее на этот оказавшийся смертельным шаг. Освобождение Галиции, захват Черноморских проливов с Константинополем, не говоря уж о спасении Сербии и всего балканского славянства, не входили по большому счету в сферу жизненно важных интересов России.

Сознательно не останавливаюсь на взаимных противоречиях неосновных фигурантов основных событий Бельгии, Голландии, Сербии, Румынии, Италии, Болгарии и далее по списку, ибо в конечном счете все они упирались в главную конфликтную проблему противоречия Англии и Германии.

Итак, основное противоречие, приведшее в мировой войне, – противоречие между Англией и Германией, да оно по большому счету, особенно с точки зрения современного политика, вполне разрешаемо мирным путем. В этом главное отличие Первой мировой войны от Второй мировой. С Гитлером договориться было невозможно. Попытки западных политиков в Мюнхене и советского правительства в Москве лишь на какое-то время отодвинули начало роковых событий. В Первую мировую войну не стоял вопрос о полном уничтожении того или иного государства даже у Германии, не говоря уж об уничтожении целых народов. Во Вторую мировую войну этот вопрос стал главным. И все-таки Первая мировая началась. Парадокс как раз и заключается в том, что, не имея над собой смертельной опасности, все без исключения фигуранты будущих событий хотели повоевать, или «поиграть в войнушку». Поражает та легковесность, с которой политики, военные, генералы экономики и финансов толкали свои народы повоевать. Именно повоевать, а не воевать. Господь разом лишил их всех разума. Другого объяснения я не вижу. Причем относится это именно к элите, власть предержащим. Обыватель ни сном ни духом не помышлял о войне, тем более многолетней, кровавой, мировой. Обыватель жил обыденной, полнокровной жизнью. Где-то в Южной Африке, в Китае, даже на тех же Балканах гремели выстрелы, гибли люди, но это было далеко, касалось только военных, да и то не всех. Даже для русского обывателя недавняя война с японцами так и осталась неприятным, но далеким экзотическим событием. Обыватель жил и веселился без меры. Разве что в Германии его настраивали и успешно воспитывали в ненависти к британцам, французам, русским. Генерал Брусилов в своих мемуарах вспоминает интересную картинку о празднике в немецком городке Киссингене перед началом войны, свидетелем которой он был: «В тот памятный вечер весь парк и окрестные горы были великолепно убраны флагами, гирляндами, транспарантами. Музыка гремела со всех сторон. Центральная же площадь, окруженная цветниками, была застроена прекрасными декорациями, изображавшими Московский Кремль, церкви, стены и башни его. На первом плане возвышался Василий Блаженный. Но когда начался грандиозный фейерверк с пальбой и ракетами под звуки нескольких оркестров, игравших «Боже, царя храни» и «Коль славен», масса искр и огней подожгла все постройки и сооружения Кремля. Все горело под торжественные звуки увертюры Чайковского «1812 год». Мы были поражены и молчали в недоумении. Но немецкая толпа аплодировала, кричала, вопила от восторга, и неистовству ее не было пределов, когда музыка сразу при падении последней стены над пеплом наших дворцов и церквей, под грохот апофеоза фейерверков, загремела немецкий национальный гимн». Ничего подобного ни в Англии, ни во Франции, ни в России даже представить себе было невозможно.

И в этом второе различие двух мировых войн. Перед Второй мировой войной никаким благодушием в обывательской среде и не пахло. Обыватель в той или иной степени ждал войны, боялся войны, понимал в полной мере все ее ужасы. Конечно, люди жили, надеялись, веселились, но того благодушия, того непонимания, какое существовало накануне Первой мировой войны, не было и в помине.

Вернемся к подготовке к Первой мировой войне, или, как считали политики, к «войнушке». Готовились по-разному, но объединяло одно – война будет скоротечная, победоносная, не затрагивающая в полной мере текущую жизнь. Какое безрассудство! Коснемся наиболее противоречивых оценок политической, экономической, военной составляющих этой подготовки.

Политическая составляющая не вызывала особых вопросов. Накануне войны существовало два противостоящих блока – Антанта и Тройственный союз, которые по ходу войны будут видоизменяться. Важно отметить, что до самого конца войны они будут решать задачи, поставленные в начале войны. Плохо ли, хорошо ли, но союзники с той и другой стороны имели заранее обговоренные планы совместных действий. Война началась сразу с участием практически всех основных фигурантов на всех фронтах. Во Вторую мировую войну участники вступали в определенной последовательности. В такой же последовательности формировались и разрушались противостоящие блоки, менялись конечные цели противостоящих коалиций. И в этом существенная разница двух войн. Особенно явственно видна разница применительно к России и Советскому Союзу. Многие нынешние правдорубы считают, что только слабое взаимодействие союзников, отсутствие скоординированных планов ведения войны, стратегических операций помешали Антанте разбить врага еще 1914 году, а русским войскам победно войти в Берлин и Вену. Но политическое положение Советского Союза перед войной просто несопоставимо с положением царской России. Все-таки, несмотря на политическую, экономическую, финансовую зависимость от Запада, Россия 1914 года выступала равноценным игроком на поле будущих сражений. У России были твердые союзнические отношения в рамках Антанты, прочные договоренности с США, Японией, Китаем, многими странами Европы, Азии, Америки. Советский Союз вступил в войну в одиночестве. Он даже не мог в должной мере надеяться на уже воевавших с Гитлером будущих союзников. До последнего рокового утреннего часа 22 июня 1941 года, до последующего выступления У. Черчилля существовала возможность согласия немцев с англичанами. И тогда это была уже другая война. У России союзники, плохие или хорошие, – были. У СССР в самые трудные, смертельно опасные годы их не было, или они имелись только формально. Россия готовилась воевать с Германией, Австро-Венгрией, возможно Турцией. Советский Союз готовился воевать со всей Европой. Почувствуйте разницу!

Второй момент, связанный с политической составляющей подготовки к войне, относится к внутриполитической обстановке, сложившейся в противоборствующих странах. Германская внутренняя политика, германское общество были на сто процентов, как сейчас любят выражаться, «заточены на войну». Немецкий народ, от прусского юнкера до баварского крестьянина, был монолитен, сплочен, готов и хотел воевать. Внутриполитическое положение Австро-Венгрии желало быть лучшим. Все-таки сплотить в единую нацию столь разные по менталитету народы на основах Священной Римской империи оказалось невозможно. Национальный вопрос в империи с начала двадцатого века приобрел необычную остроту. В Англии и Франции внутриполитическая обстановка оставалась стабильной. Конечно, не все было гладко, не обходилось без политических, особенно экономических противоречий, но они своевременно и умело сглаживались отлаженным механизмом западноевропейской демократии.

Иное дело Россия. На мой взгляд, внутриполитическая обстановка в России сложилась хуже, чем в других странах, участницах будущих событий, даже Австро-Венгрии. После революции 1905 года раскол общества продолжался. Советские историки доказывали это весьма добросовестно. Но такую же оценку дает так любимый неофитами от монархизма военный историк А. Керсновский: «Жестокая война русского общества с правительством, которая, собственно, и составляла все содержание внутренней политики России, чрезвычайно обострилась. Очагами и цитаделями борьбы общества – борьбы антиправительственной по форме, антигосударственной по существу – стали университеты и земства. Установка их стала радикально-демократической все более с революционным оттенком. К этим двум очагам прибавился третий – фабрично-заводской. Требования рабочих, добивавшихся элементарной социальной справедливости, носили вначале чисто профессиональный характер, чуждый всякой политики. Но императорское правительство усмотрело в этом только крамолу и отбросило рабочий класс в стан проповедников марксизма. Русские рабочие составили самую активную, сплоченную и озлобленную оппозицию». «Крестьянская масса обрабатывалась социал-революционерами… Аграрная программа их была построена на использовании исконной ненависти крестьянина к помещику… Столыпинская реформа чрезвычайно обострила социальную рознь деревни, подчеркнув антагонизм элементов “кулацкого” и “бедняцкого”. На использовании этого антагонизма была построена затем вся советская аграрная политика в период коллективизации». Государственная дума превратилась «в огромный клуб всероссийской оппозиции, по камертону которого шло почти что целиком все русское общество». От себя позволю добавить, что только в России накануне войны бастовали десятки тысяч рабочих в обеих столицах и основных промышленных центрах империи, продолжали гореть помещичьи усадьбы.

Это напоминание тем, кто сейчас превозносит до небес единую, неделимую, патриархальную, православную Русь в противовес замордованной сталинскими опричниками, опутанной колючкой лагерей Советской России. Как раз во внутриполитическом плане Советский Союз, советский народ явил собой перед Великой Отечественной войной сплоченный монолит, который не подточили тысячи явных и так называемых «врагов народа», скрытых антисталинистов, националистов и пр., пр. Что бы там не говорили, за двадцать лет советская власть воспитала десятки миллионов преданных стране и идее комсомольцев, подготовила сотни тысяч мальчишек-ремесленников, молодую интеллигенцию, которые и отстояли страну. И когда говорят, что воевали они не за Сталина, не за СССР, а за Родину, почему-то забывают, а точнее умалчивают, что родина была все-таки советской и со Сталиным во главе. Из памяти народной вычеркнуть это невозможно.

К сожалению, о такой сплоченности, мобилизации общества, всего народа Россия 1914 года могла только мечтать. Русский мужик, рабочий люто, гораздо сильнее, чем «колбасника немца» и «австрияка», ненавидел «богатея». А «богатеи» вместе с продвинутой интеллигенцией ненавидели царя-батюшку с его сатрапами. И идея Ленина о превращении империалистической войны в гражданскую основывалась отнюдь не на песке. Всякий здравомыслящий русский политик накануне войны должен был это понимать. Но, увы!

Далее обратимся к экономической составляющей подготовки войны. Долгое время в мировой и отечественной историографии считалась наиболее экономически подготовленной к войне Германия, наименее Россия. Потом появились сомнения в подобной категоричности. Антанта, особенно после вступления в войну США и Японии, без труда доказала свое экономическое превосходство перед Тройственным союзом. Да и Россия оказалась не столь уж отсталой, как доказывали это советские историки. Но и не настолько мощной, как сейчас стараются нас убедить новые толкователи правды о Первой мировой войне. Они, поднимая Россию 1913 года на небывалую высоту, пытаются доказать «проклятым сталинистам», что императорская Россия и в экономическом плане была более могущественна в преддверии войны, чем Советский Союз. Игнорируя давно доказанные не выбиваемые цифры и факты. Не могу их не напомнить.

Германская экономика, особенно военная, даже без Австро-Венгрии и Турции, была к началу войны мощнее и эффективнее экономик Англии, Франции и России, вместе взятых. По некоторым параметрам находилась с ними на одном уровне. К примеру, страны Антанты добывали немного больше каменного угля, но значительно уступали Тройственному союзу в выплавке стали, выпуске машиностроительной продукции. Например, сравним средние темпы роста промышленной продукции Германии и Англии в предвоенные годы. По добыче угля Германия имела среднегодовой процент роста 6,2, а Англия – 2,3; по выплавке чугуна Германия – 9,5, Англия – 1,2; по выплавке стали Германия – 15,4, Англия – 4,3. Широко внедряя новейшие достижения науки, инженерной мысли, немцы создали мощнейшие черную металлургию, машиностроение, энергетику, лучшее в мире станкостроение и химическую промышленность. Судостроение ничем не уступало английскому. Крупнейшие в мире военные заводы Германии производили в большом количестве весь спектр современного вооружения и военной техники. А если к заводам Круппа прибавить в то время австрийские заводы Шкоды, то будет понятна вся экономическая мощь Тройственного союза. Особо необходимо отметить достаточное количество мобилизационных мощностей и квалифицированных кадров, способных значительно увеличить выпуск военной продукции уже в ходе войны. Мы еще не раз вернемся к этому ключевому вопросу.

Английская экономика, основанная на эксплуатации колоний, и французская, основанная на ростовщичестве, развивались хуже германской, но обладали значительным потенциалом. Лучшие военные корабли по-прежнему делались в Англии. Автомобильная промышленность Франции уступала только американской, а заводы «Шнейдер – Крезо» на равных конкурировали с империей Круппа. Существовали в этих странах и достаточные мобилизационные мощности с квалифицированными кадрами. Но все-таки до вступления в войну в 1917 году США, доля которых в мировом промышленном производстве еще до войны составляла около 40 % – самой мощной в мире промышленной державы, странам Антанты трудно было спорить с Тройственным союзом.

А что же Россия? Нашим новоявленным монархистам и антисоветчикам всех мастей ответил еще в прошлом веке так любимый ими белогвардейский историк, на мой взгляд, действительно хороший исследователь А. Керсновский: «Историк очень скептически отнесется к “эпохе небывалого экономического расцвета России”. Этот “небывалый расцвет” был построен на песке и ни на чем реальном не основан. Он исчез бесследно, рассеялся как мираж (каковым и был) при первом выстреле на прусской границе». Да и как не быть скепсису? В «эпоху небывалого экономического расцвета» Россия занимала лишь четвертое место в Европе по объему ВВП. Национальный доход на душу населения был в 5,3 раза ниже, чем в США, в 1,7 раза, чем в Германии, в 1,6 раза, чем в Англии. Производство стали на душу населения было в 8 раз меньше, чем в Германии. Продукция машиностроения в России составляла только 6 % от объема продукции тяжелой промышленности. В России не было развито производство электрооборудования, отсутствовало крупное машиностроение, автомобильная и химическая промышленность. Из-за отсутствия специальных сталей Россия не в состоянии была произвести ни одного мотора. Половина станков, машин, различного оборудования ввозилось из-за границы. Поэтому постоянно голодавшая страна вынуждена была ежегодно вывозить и распродавать на внешнем рынке по демпинговым ценам тысячи тонн зерна и другого продовольствия. Да, да – голодавшая страна. Голодала Россия задолго до 20-х и 30-х проклятых советских годов. Россия находилась в полной финансово-экономической зависимости от иностранного капитала. Главным кредитором была Франция. 20 военных заводов России во главе с Обуховским заводом с трудом справлялись с оборонным заказом. В 1913 году была принята большая военная программа, рассчитанная на выполнение в 1917 году. Но война началась раньше, и мы, как всегда, не успевали перевооружиться. Да кто бы и когда позволил России это сделать? К этому следует добавить почти полное отсутствие мобилизационных мощностей и резерва квалифицированных кадров. Вот что говорил об этом главный генерал-квартирмейстер русской армии Ю. Данилов: «Наша промышленность, несмотря на ее рост, все же оставалась слабой и с трудом поспевала за потребностями мирного времени, кои росли весьма быстро. Но еще хуже было то, что не была продумана мобилизация промышленных сил, то есть приспособление этой промышленности к нуждам военного времени; отсюда и должно было произойти то быстрое оскудение армии материальными средствами, которое составило одну из причин наших неудач 1915 года». Ему вторит генерал А. Брусилов: «В общем, нужно признаться, что по сравнению с нашими врагами мы были технически значительно отсталыми, и, конечно, недостаток технических средств мог восполниться только лишним пролитием крови…» Запомним эти цитаты на будущее.

А Советский Союз перед войной в экономическом плане оказался вполне готовым вооружать армию и флот самыми современными видами вооружения и военной техники. И что очень важно – располагал достаточными мобилизационными мощностями и квалифицированными кадрами для производства этих образцов. И это, несмотря на то что уже через несколько месяцев войны более половины этих мощностей оказались на оккупированной врагом территории. Напомню ярым неофитам, антикоммунистам. Воевать, в отличие от 1914 года, предстояло не только с гитлеровской Германией, военное производство которой возросло с 1934 по 1940 год в 22 раза, но по сути дела со всей Европой, промышленность которой полностью работала на Гитлера. Советский Союз, в отличие от царской России, к началу 1941 года по выпуску продукции машиностроения, добыче нефти и производству тракторов занимал 1-е место в Европе и 2-е в мире; по производству электроэнергии, чугуна и стали – 2-е место в Европе и 3-е место в мире. Начиная с 1939 года и по первую половину 1941 года произведено 3,6 млн винтовок, 40 тыс. артиллерийских систем, 26 900 новых самолетов, 7400 танков. Были построены целые промышленно-индустриальные центры в Поволжье, на Урале, в Сибири, создана система трудовых резервов. Их первый выпуск в мае – июне 1941 года дал народному хозяйству 440 тыс. квалифицированных рабочих. Это они будут ковать оружие победы. СССР не смог догнать Германию по производству автоматического оружия, противотанковых средств, средств связи, инженерной техники, автомобилей. Но ведь мы многое, практически все, начинали с нуля, а на Гитлера работала десятилетиями отлаженная индустрия промышленно развитых стран Европы. Выходит, в экономическом плане Советский Союз, хоть и не полностью, был готов к длительной войне. Без сомнения, все это было сделано в столь короткие сроки благодаря советской власти и лично товарищу Сталину. Все нынешние антисталинисты любят повторять: «Какой ценой?! Какой кровью?!» Но сколько бы крови пролилось, и существовала ли бы вообще Россия, русский народ, если не те жесткие, порой жестокие меры.

Однако не могу не согласиться с толкователями новой правды о Первой мировой войне, утверждающих, что накануне войны русская армия не уступала ни одной армии мира по укомплектованию, боевой подготовке, была вооружена самым современным оружием в достаточном количестве. Но это уже относится к военной составляющей подготовки к войне.

Анализ военной составляющей начнем с планов противоборствующих сторон. Планом войны, если уж быть точным, является программа деятельности всего государства для защиты с оружием своих жизненных интересов, и она включает в себя все политические, экономические, военные аспекты, обеспечивающие эту программу. Такого плана накануне войны не было ни у одного государства. Существовали лишь планы стратегического развертывания, операций и тактика применения вооруженных сил в бою. Уже это говорит о том, что никто из политиков, да и большинство военных не собирался воевать долго, никто не думал о длительной мировой войне, вообще не представлял, что это такое.

Лучше всех была готова к быстротечной войне и потому более всех спешила Германия. Еще в апреле 1871 года герой победоносного похода на Францию фельдмаршал Мольтке-старший (будет еще Мольтке-младший. – С.К.) заявил: «Опаснейшим испытанием для существования молодой Германской империи была бы одновременная война ее с Россией и Францией, и так как возможность такой комбинации не может быть исключена, то следует заблаговременно принимать в расчет средства для обороны в таких условиях». Последующие 44 года до начала войны немецкий Генеральный штаб вел разработку плана войны на два фронта. Любопытно здесь то, что Мольтке-старший делил силы германской армии пополам для удара по России и Франции, предполагая вести длительную семилетнюю войну. Его последователи на посту начальника Генштаба – Шлиффен и Мольтке – являлись сторонниками молниеносной войны. Шлиффен усилия германских войск направлял прежде всего на разгром Франции, нанося по ней главный, сокрушительный удар силами восьми армий. Против России выставлялись ограниченные силы – одна армия и дивизии ландвера (запасники 2-й очереди. – С.К), действующие во взаимодействии с армией Австро-Венгрии. После разгрома Франции все силы перебрасывались для окончательного разгрома России. Надеясь на медлительность русской мобилизации, неготовность России вообще вести активные боевые действия, Шлиффен в течение 6–8 недель «блицкригом» надеялся уничтожить французскую армию и войти в Париж. Профессионалов не могла не восхищать смелость и самого намечаемого удара по Франции – грандиозный обход правым крылом линии французских приграничных укреплений через территорию Люксембурга и Бельгии в направлении западнее Парижа, дабы прижать французскую армию к восточной границе и разгромить ее совместно с развернутыми здесь другими германскими силами. Семь из восьми армий должны были осуществлять этот блестящий охватывающий маневр. Мольтке-младший, пришедший на смену Шлиффену, не меняя общей концепции, усилил левое крыло своих войск за счет правого, изменив соотношение сил между правым и левым крылом с 7: 1 до 3: 1. А зря. На мой взгляд, немцам как раз не хватило этих трех армий на правом крыле, чтобы разбить французов. Целеустремленность и смелость германского плана впечатляет, но и недостатки его проглядывались без труда. Обеспечить победу мог только «блицкриг», а жизнь немедленно доказала, что ставка на кратковременную войну, на решение ее двумя-тремя большими операциями оказалась порочна. Вторая типичная для немецких военных ошибка – переоценка своих сил, возможностей и недооценка противника.

Австро-венгерский стратегический план рассчитывался также на ведение войны на два фронта. Две трети сил выдвигались против России и одна треть против Сербии и Черногории. План был грандиозен, предполагал разгром основными силами русского Юго-Западного фронта с выходом к Киеву и Черному морю. Далее уже с немцами, завершившими разгром Франции, добить Россию. Сербия за серьезного противника вообще не принималась. Планы грандиозные. Но, во-первых, русская разведка узнала их задолго до начала боевых действий. Во-вторых, австрийская армия из-за весьма слабой боеготовности, боевой подготовки войск просто не в силах была их осуществить. Турция вообще на первых порах не хотела воевать, даже пыталась как-то замириться с Россией, но, подстегиваемая Германией, готовилась-таки к удару по русскому Закавказью и Черноморскому побережью.

А что же Антанта? Французам, казалось, сам Бог велел отвоевывать занятые германцами земли. За сорок лет сменилось 17 планов. Последний план составлялся под руководством главного французского стратега генерала Жоффра. Но все они, из-за боязни катастрофы 1871 года, строились на обороне, создавалась на границе с Германией сильная система крепостей. Наступательная тенденция, выразителем которой был полковник Гранмезон, существовала. Французский Генеральный штаб планировал наступление, но стратегическая инициатива с началом войны отдавалась противнику и ставилась в зависимость от действий немцев. По сути, план оставался пассивно-выжидательным. Будучи довольно подробно ознакомлены с планом Шлиффена, французы так и не удосужились усилить левое крыло своей обороны. Большие надежды возлагали французы и на планируемый удар русских армий в Восточной Пруссии. Английский Генеральный штаб не связывал себя конкретными обязательствами с союзниками. Британия вообще сначала не собиралась участвовать в боевых действиях на сухопутных фронтах, переложив, как всегда, это на долю союзников – Францию и Россию. Премьер-министр Ллойд Джордж, не стесняясь, писал: «Мы представляли себе наше участие в войне в согласии с традиционной ролью Англии в континентальных войнах. Наш флот должен был контролировать моря в интересах союзников. Наше богатство должно было помочь финансировать их заказы за границей. Наша же армия должна была играть в войне второстепенную роль». Одна пехотная и одна кавалерийская дивизия отправлялись англичанами в Европу в распоряжение французского командования. Вот и вся стратегия.

И, наконец, Россия. Вооруженные силы России развертывались перед войной на основе разработанного Генеральным штабом мобилизационного расписания № 19 от 1910 года, дополненного и исправленного в мае 1912 года. План стратегического развертывания имел два варианта: «Г» и «А». В случае, если бы Германия направляла свои главные силы вместе с Австро-Венгрией против России, русская армия должна была развертываться по варианту «Г», согласно которому главные силы русских сосредотачивались против Германии. Если Германия направляла свои главные силы против Франции, по варианту «А», главный удар наносился по Австро-Венгрии с конечной целью овладения Будапештом и Веной. Одновременно русская армия еще до окончания мобилизации должна была начать наступление против немецких войск, оставленных в Восточной Пруссии. Это наступление планировалось по настоянию французского Генерального штаба. В принципе задумка если не блестящая, то уж, во всяком случае, хорошая. Более того, на мой взгляд, это были лучшие, чем у других основных фигурантов, стратегические соображения на начальный период войны. Если бы не уточнения, внесенные русским Генштабом по настоянию политиков, связанных договорными условиями франко-русской конвенции. Вместо того чтобы ограничить действия в Восточной Пруссии сковывающими ударами, русских военных вынуждали и вынудили развернуть в Восточной Пруссии полномасштабное наступление. Таким образом, перед русской армией стояла уже не одна, а две цели – одновременное поражение германских войск в Восточной Пруссии и австрийских – в Галиции. Хотя главный удар и планировалось наносить по Австро-Венгрии, на этом направлении сосредотачивалось только 52 % всех войск, против немцев – 33 %. Да еще 15 % оставлялось для прикрытия Петрограда, Балтийского побережья и нейтральной румынской границы. Между тем решительный успех на австро-венгерском фронте (отделение Венгрии от Австрии, захват жизненно важного для Германии района – Силезии – С.К.) ставил Германию в несравнимо тяжелые условия, чем потеря Восточной Пруссии. Да еще и наступать на цитадель прусской военщины предполагалось не полностью отмобилизованными войсками. Очевидный прокол, и от этого еще более досадный, обидный. К сожалению, это чувство все чаще будет и далее возникать при анализе действий русского командования.

Русское военное командование, как и военные других стран, считали, что предстоящая война продлится не более полугода. Как же можно было так быстро забыть уроки недавней Русско-японской войны, затянувшейся на многие месяцы. Французам, англичанам, даже немцам это простительно. Они серьезно не воевали более полувека. А мыто? Между тем у нас, как и в других странах, готовящихся к войне, не предполагалось переводить промышленность на военное положение, к мобилизации ее для нужд войны не готовились. Политики и стратеги считали, что военных запасов, накопленных в мирное время, хватит на всю войну, боевые потери можно будет восполнять за счет текущего производства военных заводов. Не разрабатывалась система подготовки кадров и пополнения личным составом боевых частей, на случай длительной войны. Дорого же будет стоить этот просчет для всех воюющих стран. А для России особенно!

В подготовке любой армии к войне большое значение имеет вообще развитие военной доктрины. Справедливости ради надо сказать, что в России не все забыли уроки Русско-японской войны. Русская военная мысль все-таки оказалась самой передовой, провидческой, в отличие от ошибочных теорий французов Фоша, Гранмезона, немцев Шлиффена и Мольтке-младшего. Военный теоретик начальник главного штаба генерал Н. П. Михневич в своем фундаментальном труде «Стратегия» прямо заявляет, что в современных условиях в войне примут участие целые народы. Ее будут вести громадные, миллионные армии. Если раньше разгром полевой армии противника решал участь войны, то теперь разгром ее свидетельствует о выполнении одной задачи, но за счет резервных войск противник может восстановить свою армию. И так до тех пор, пока страна будет в состоянии нести большое бремя длительной войны. Ему вторил профессор академии Генерального штаба генерал А. Г. Елчанинов. Будучи сторонником наступательной стратегии, он утверждал, что к войне нужно готовиться не только в смысле «чисто военном, но еще и с точки зрения общественной, политической, и, наконец, в широком хозяйственном отношении». В фундаментальных работах генерала В. А. Черемисова «Основы современного военного искусства», полковника Генштаба А. А. Незнамова «Современная война» помимо вопросов стратегии, тактики ведения операции, современного боя полностью поддерживается основной постулат военной доктрины Михневича. Михневич заявлял: «Победа в войне не столько в числе и энергии, сколько в экономическом развитии и превосходстве нравственности, и исход войны зависит не только от действия вооруженных сил, но и от общих причин, обусловливающих жизнедеятельность государственных организмов. При громадных военных средствах больших государств трудно ожидать решительных успехов и быстрого окончания войны».

Возникает резонный вопрос: почему же эти военно-теоретические разработки не нашли практического применения? Ответ прост – политическая целесообразность, общемировая тенденция поставили такой теории непреодолимый заслон. Все признавали только кратковременную, победоносную войну. В этом нет ничего удивительного. Так, видимо, будет всегда. Мир ничему не учится. Вот и сейчас геополитики мировой закулисы определили, что мировых войн больше не будет. Якобы люди наконец-то поняли, что мировая война приведет к уничтожению человечества. Возможны только локальные, быстротечные конфликты, вроде событий в Ираке, Афганистане, Сербии, Грузии и далее по списку. А значит, не нужны мощные, многомиллионные армии. Достаточно свести их к компактным, мобильным, вооруженным и экипированным самыми современными, дорогостоящими средствами силам быстрого реагирования. Российские политики демократы и общечеловеки подхватились первыми и, задрав штаны, с упоением принялись разрушать и уже разрушили самые мощные в мире вооруженные силы Советского Союза. Позволю себе лишь несколько примеров. Ликвидированы не только дивизии, но и полки. Полк – главная ячейка военной организации, проверенная веками во всем мире. Батальоны никогда не смогут в полной мере заменить полки. Полк – это знамя, святыня воина. Полк – это мини-ячейка всех последующих высших воинских формирований и макси-ячейка все предыдущих. Сведены в одно место базы снабжения всеми видами вооружения и довольствия. Видимо для того, чтобы противник мог ликвидировать их сразу и одним ударом. На наших огромных просторах редкими островками остались немногочисленные базы, представляющие из себя конгломерат сил средств, способных разве что повоевать с Грузией. Танков оставили столько, что на наших бескрайних просторах собрать их в мощный кулак практически невозможно. Уволены сотни тысяч офицеров, как у нас всегда бывает, лучших, полностью разрушена система военного образования. Летчиков на все типы самолетов учат в одном училище. Собственно, этого хватает для жалкого парка оставшейся в строю военной авиации. Поставка в войска двух самолетов уже стало для России планетарным событием. Подводную лодку строим без малого двадцать лет и т. д., т. д. Между тем США, тем более Китай, Индия, объединенная Европа не проявляют такого рвения в разоружении. А есть еще исламский мир, Африка, Латинская Америка, которые очень скоро захотят «жить под солнцем». Что тогда? Наши военные реформы еще можно понять, если бы остались значительные экономические и людские мобилизационные резервы, способные в короткий срок превратить армию и флот в силу, способную выстоять в мировой войне. Увы, их нет и не предвидится! Хотелось бы спросить у нынешних российских реформаторов в погонах и без погон: опять будем захлебываться в крови, голыми руками под огнем восстанавливать разрушенное и уничтоженное? Господи, когда же ты вразумишь власть предержащих на Руси?

Вернемся к Первой мировой войне. В профессиональном плане военные готовились и вооружались по-разному. Хотя было и много общего. Численность вооруженных сил росла у всех противоборствующих сторон. Армии и флоты оснащались новыми образцами оружия и боевой техники. Комплектование вооруженных сил России, Франции, Германии и Австро-Венгрии рядовым и унтер-офицерским составом осуществлялось на основе всеобщей воинской повинности, позволявшей обеспечивать армию и флот достаточным контингентом в мирное время и иметь военные резервы в случае войны. Только в Британии армия и флот были наемными и комплектовались путем вербовки добровольцев (в ходе войны английское правительство было вынуждено также ввести всеобщую воинскую повинность). К началу войны страны Антанты могли выставить более 10 млн военнослужащих, 12 308 орудий, из них 1428 тяжелых, 449 самолетов. Страны Тройственного союза могли выставить 6 млн 122 тыс. военнослужащих, 9433 орудия, из них 2582 тяжелых, 297 самолетов. Доля России была самая существенная – 5 млн 238 тыс. солдат, 6848 орудий, из них 240 тяжелых, 263 самолета. Об этом не следует забывать многим исследователям, особенно на Западе. Но не следует забывать и то, что накануне войны запас военнообязанных в России составлял только 32 % по отношению к общему числу военнообязанных, в то время как в Германии он составлял 51 %, а во Франции – 85 %. Поэтому уже при мобилизации в 1914 году этот запас был практически полностью исчерпан. Вот в чем печаль, такая же, как с поставками вооружения и боеприпасов. Ясно одно – страны Антанты превосходили соперника по всем параметрам, за исключением тяжелой артиллерии. Все это еще более подталкивало германских стратегов к «блицкригу». У Германии было мало шансов выиграть длительную войну, что в конце концов и подтвердилось.

Сухопутный театр военных действий, несомненно, должен был стать основным. Флот, и это справедливо, потерял свою способность решать ход и исход войны в морских сражениях и ограничивался действиями на коммуникациях и в десантных операциях. Сухопутные войска обеих коалиций имели сходную организацию и вооружение. Пехота оставалась главным родом войск, и удельный вес ее составлял 70 %, артиллерии – 15 %, кавалерии – 7 %. Высшим объединением во всех армиях была армия, предназначенная для решения стратегических и оперативных задач, включавшая в свой состав от трех до шести армейских корпусов, одну или несколько кавалерийских дивизий, инженерные части. В немецкой армии еще и армейскую артиллерию. Армейский корпус состоял из двух пехотных дивизий, корпусной артиллерии (дивизион, полк), авиаотряда из 3–7 самолетов, кавалерийского полка и подразделений инженерных войск и связи. Пехотная дивизия состояла из двух бригад двухполкового состава (полк – 3 или 4 батальона, батальон – 4 роты), одной артиллерийской бригады, дивизионной кавалерии, саперных и санитарных подразделений. Корпус насчитывал до 50 тыс. человек, дивизия – от 26 до 21 тыс. человек. Батальон насчитывал примерно 1 тыс. человек, роты – 200–250 человек, за исключением английской, насчитывавшей 100 человек. В кавалерийской дивизии, состоявшей из 4–6 полков, насчитывалось не более 4000 человек. Артиллерия делилась на бригады, полки, дивизионы и батареи (4-, 6-, и 8-орудийные, последние сохранились в русской армии).

К началу войны боевая мощь пехотной дивизии определялась следующими показателями. Германская дивизия в 16 600 человек имела на вооружении 54 (77-мм) орудия с дальностью стрельбы 7,8 км, скорострельностью 10 выстр. в минуту, 24 пулемета. Французская дивизия в 16 000 человек имела на вооружении 36 (75-мм) орудия с дальностью стрельбы 6,6 км, скорострельностью 15 выстр. в минуту, 24 пулемета. Русская дивизия в 21 000 человек имела на вооружении 48 (76-мм) орудия с дальностью стрельбы 8,5 км, и скорострельностью 10 выстр. в минуту, 32 пулемета. Пехота главнейших стран имела на вооружении винтовки калибром от 7,62 мм до 8 мм с прицельной дальностью до 2 тыс. м, с магазинным заряжанием, и станковые пулеметы с прицельной дальностью от 1400 до 2400 м и скорострельностью 250 патронов в минуту. Здесь важно отметить – русская армия была организована и оснащена не хуже, а по некоторым параметрам лучше и своих союзников и основного противника – немцев. В русской дивизии было больше личного состава, пулеметов. Русские орудия всех калибров имели лучшие тактико-технические характеристики. Русская винтовка Мосина, пулемет Максима на станке Соколова, даже револьвер системы Нагана также были лучшими. К этому следует добавить, что только в России к началу войны была создана и принята на вооружение зенитная пушка. Только в России в боевом строю находились ударные самолеты, не виданные миру бомбардировщики «Илья Муромец», 4-моторные гиганты, поднимающиеся на высоту 4000 м и летавшие на 500 верст с бомбовой нагрузкой более 8 тонн. Правда, в нашей дивизии, в отличие от немецкой, не было тяжелых гаубиц, минометов, в отличие от французской дивизии, практически не было автомобилей. А вот русская полевая форма одежды защитного цвета, на мой взгляд, была лучшей. Удобный вещмешок, скатка, поясной патронташ, зимнее белье, валенки, просторная и теплая шинель, полушубки – все это удачное сочетание простоты, легкости и надежности. Кстати, государь император Николай Александрович на себе проверил качество амуниции, совершив небольшой марш-бросок по крымским горам в полной выкладке русского солдата. В нашей армии не было стальных шлемов (касок), но скоро появятся. На мой взгляд, каска мало защищает от пуль, осколка снаряда, бомбы, разве что удар придется по касательной, а носить ее, особенно в наступлении, тяжело и неприятно. Всякий опытный фронтовик согласится со мной. Многие из них просто игнорировали лишнюю обузу. Одним словом, представлять русскую армию, как это долгое время делалось в историографии, самой отсталой и плохо вооруженной, право, не стоит.

Необходимо сказать несколько слов и о боевой подготовке армий противостоящих противников. До сих пор многие историки считают самой подготовленной к войне германскую армию. Далее идут французы, англичане. Последнее место отводится русской и австро-венгерской армиям. Но если по отношению к австрийцам с этим еще можно согласиться, то уж русская армия совсем недостойна такой оценки. Стало почему-то общим местом считать русскую армию образца 1914 года слабо подготовленной, плохо обученной. Особенно культивировалась такая точка зрения в советский период. Объективные факты недостаточной подготовки экономики, транспорта, мобилизационных резервов, внутренней нестабильности легко смешивались с боевой подготовкой войск, личного состава, как таковой. Императорская армия для большевиков просто по определению не должна была быть образцовой. Так что критические оценки многих советских военных теоретиков и историков, даже таких, как А. Зайончковский, Ю. Данилов, Б. Шапошников, даже А. Брусилов, не всегда и не во всем были справедливы. Все-таки политическая составляющая довлела и над ними. А вот явная несправедливость многих белогвардейских исследователей, как тот же А. Керсновский, удивляет. Мне кажется, чувство досады, обиды за многие очевидные промахи русского командования, войск в целом, сыграли в такой оценке не последнюю роль. Если же отбросить эмоции, можно доказать, что русская армия, несмотря на все политические, экономические, социальные факторы, была подготовлена к войне не хуже других участников, а по многим параметрам и лучше.

Немцы всегда были сильны своей организацией, командным составом, особенно унтер-офицерским. Хорошо налажено взаимодействие штабов всех уровней, начиная с Генерального штаба, с войсками. Строевой устав германской армии 1909 года в целом отвечал требованиям современной войны, развивал принципы встречного боя, тактической обороны, взаимной выручки. Но вместе с тем его страницы просто дышали самоуверенностью, пренебрежением к противнику. Только этим можно объяснить более плотные построения пехоты в наступлении, атаки в полный рост без применения к местности. Германский устав, пренебрегая маневрированием, требует наступления напролом. «Действия пехоты, – говорится в нем, – должны быть одухотворены единственной мыслью: вперед на противника, чего бы это ни стоило!» Во французской армии обучение войск велось на достаточном уровне. Особенно нужно отметить подготовку штабов, отработку движения больших масс войск. А вот тактическая подготовка, индивидуальная подготовка личного состава желала лучшего. Более подготовленными в морально боевом духе оказались, как ни странно, колониальные войска зуавов и марокканцев. Французские войска не обучались ведению встречного боя. Малочисленная английская армия обучалась на опыте колониальных войн. В ней были хорошо подготовленные отдельные части, современное оружие, но армия оставалась мало приспособленной к ведению большой маневренной войны. Сам премьер-министр Ллойд Джордж заявлял, что ни по численности, ни по снаряжению армия не годилась для широких военных действий против европейских армий. Австро-венгерская армия по боевой подготовке оказалась намного слабее армий остальных участников войны, хотя в оперативном и тактическом отношении она стремилась следовать за германцами. На ее боевых качествах существенно сказывался многонациональный, разрозненный характер.

А. Керсновский делит подготовку русской армии на два периода – великокняжескую эпоху (1905–1908 гг.) и эпоху Сухомлинова (1908–1914 гг.). Первая, когда во главе Совета Государственной обороны стоял великий князь Николай Николаевич, характеризуется хаотическим, многоголовым управлением. Разделение Генштаба и Военного министерства привело к тому, что «начальник Генштаба и военный министр, генералы-инспекторы и командующие войсками округов, игнорируя друг друга, слали противоречивые распоряжения, превращая уже существующий разнобой в какое-то столпотворение». Великого князя сменил генерал Сухомлинов. Тот самый Сухомлинов, на которого, особенно при советской власти, навешают столько, что впору считать его штатным злодеем. Да что там Советы. Еще в войну он попадет под суд и едва не лишится живота, обвиненный в государственной измене. Он, конечно, был далек от военного гения, даже наоборот (не стеснялся говорить в открытую, что за последние пять лет не читал ни одной военной работы, не видел вживую, как стреляет пулемет. – С.К), но сделал для русской армии много. «Следует признать, – пишет Керсновский, – что новый военный министр оказал Русской Армии огромную услугу, выведя ее из той анархии и маразма, в котором она пребывала. До прихода Сухомлинова было дезорганизованное вооруженное бессилие, с приходом Сухомлинова стала организованная вооруженная сила (пусть и далекая от совершенства). Основными предпосылками сухомлиновских преобразований было: упрощение организации, усиление материальной части, проведение территориальной системы, сосредоточение внимания на полевых войсках в предвидении характера будущей войны». Ему вторит Брусилов: «Если принять во внимание и вспомнить, что Сухомлинов стал военным министром лишь весной 1909 года, справедливость требует признать, что за пять лет его управления до начала войны было сделано довольно много».

И действительно. Мы уже отмечали самые передовые взгляды русских военных теоретиков. К этому следует добавить, что лучшим уставом полевой службы был русский, утвержденный в 1912 году, в нем в большей мере учитывался последний опыт современной русско-японской войны. Устав полевой службы представлял каждому начальнику и рядовому бойцу самостоятельность в исполнении данной ему задачи, требовал проявлять собственный почин в действиях сообразно изменения обстановки. Наряду с Уставом полевой службы 28 февраля 1912 года утверждается Наставление для действий полевой артиллерии в бою, а через два года, 27 февраля 1914 года, – Наставление для действия пехоты в бою – самые современные боевые документы того времени, по которым и обучались войска. Русская пехота в совершенстве владела высоким искусством стрельбы, маневра на поле боя, атакой цепями и группами, самоокапыванием и индивидуальной обороной. Русские артиллеристы по своим боевым качествам по праву занимали первое место среди европейских армий. Конница тоже была хорошо обучена к действиям совокупными частями – крупными массами, а казачьей кавалерии не было ни в одной армии мира. И это факт. Войска в тактическом звене, особенно гвардейские части, были подготовлены блестяще. Лучше даже хваленых немцев. Нельзя забывать другой момент – русская армия единственная не так давно участвовала в современной войне в полном объеме. Офицерский состав в большей части обстрелян. Вообще офицерский корпус, хотя и стал более разносословным, оставался абсолютно предан государю. Дворян среди генералов было 87 %, среди штаб-офицеров – 71 %, среди обер-офицеров – 50 %. Уровень образования офицерского корпуса не уступал другим армиям. Высшее военное образование имели более половины генералов, одна треть штаб-офицеров и около десяти процентов обер-офицеров. По современным меркам немного, но по тем временам вполне соответственно мировой статистике. На мой взгляд, боеготовность офицерского корпуса русской армии снижал не столько уровень образования, сколько необоснованные преимущества по службе гвардейских офицеров перед армейскими, и обособленная деятельность и положение офицеров Генерального штаба. Генштаб жил одной жизнью, войска другой. Конечно, хотелось бы иметь высокообразованный, хорошо подготовленный офицерский корпус, хотя бы на 80 %. Особенно генералов, командующих фронтами, армиями, корпусами. Они были, за редким исключением, подготовлены весьма слабо. Брусилов не без горечи писал: «Было много высшего начальства, которое смотрело войска лишь церемониальным маршем и только по более или менее удачной маршировке судило об успехе боевого обучения армии. В общем, состав кадровых офицеров армии был недурен и знал свое дело достаточно хорошо, что и доказал на деле достаточно хорошо, но значительный процент начальствующих лиц всех степеней оказался, как и нужно было ожидать, во многих отношениях слабым, и уже во время войны пришлось их за ошибки спешно сменять и заменять теми, которые на деле высказывали лучшие боевые способности». От себя хочу добавить, что так и бывает всегда во всех армиях мира. Идеальный командный состав подготовить в мирное время невозможно. Он выкристаллизовывается только в боях, только кровавым опытом. Нельзя не согласиться и с известным утверждением генерала А. Зайончковского, что Россия вступила в войну «с плохо подготовленным высшим командным составом, имея у себя в тылу не подготовленную для ведения большой войны страну и ее военное управление и совершенно не подготовленную к переходу для работ на военные нужды промышленность. В общем, русская армия вступила в войну с хорошими полками, с посредственными дивизиями и корпусами и с плохими армиями и фронтами, понимая эту оценку в широком смысле подготовки, но не личных качеств». Я лишь хочу добавить одну существенную деталь, которую почему-то забывают почти все исследователи и которую отметил все тот же Зайончковский, что эти недостатки в большей или меньшей степени были присущи и остальным армиям. Достаточно отметить одинаковую слабость и беспомощность, которую показали высшие военачальники всех противоборствующих стран в первых боях и сражениях мировой войны. Далее мы постараемся доказать, что хваленые Гинденбург, Людендорф, Конрад, Жофр, Гамелен и т. д. недалеко ушли от русских командующих Жилинского, Иванова, Ренненкампфа, Самсонова и далее по списку. Подтверждается давно известная истина – великие полководцы мирного времени, как правило, показывают свою несостоятельность в условиях новой современной войны, да еще мировой.

Сравнивая готовность Русской армии 1914 года и Красной армии 1941 года к битвам мировой войны, следует отметить, что Красная армия находилась накануне войны в значительно худшем состоянии с точки зрения профессиональных критериев и в лучшем состоянии с точки зрения экономических, мобилизационных, социальных резервов для ведения длительной войны. Хорошо подготовленных, обстрелянных кадров, прошедших хотя бы сражения под Халхин-Голом и Финскую войну, явно не хватало. Напомню лишь некоторые факты и цифры. Влияние на армию репрессий 1937 года, потрясших все советское общество, все-таки сильно преувеличено. Сейчас уже стало общим местом говорить, что жертвами репрессий стала чуть ли не половина командирского корпуса. Между тем ныне рассекреченные документы показывают – с учетом восстановления в кадрах в 1937 году репрессировано около 7,7 % командиров, а в 1938-м – около 3,8 % от списочного состава. Самый сильный удар был нанесен по высшему командному составу, но с профессиональной точки зрения способности этих военачальников были ничуть не выше оставшихся в строю командиров. Скорее, наоборот. По мнению многих бесспорных авторитетных профессионалов, как, например, маршал Конев, требованиям современной войны соответствовал только командарм 1-го ранга Уборевич. Находившиеся в строю военачальники, как тот же Конев, Жуков, Мерецков, Василевский и далее по списку, только набирались практического опыта, да и то в локальных конфликтах. Подготовка остального командного состава просто не успевала за стремительным ростом армии. В 1928 году в РККА насчитывалось 548 тыс. человек, в 1938 году – 1,5 млн человек, а в 1941 году – 4,5 млн человек! Достаточно слаженная система командирской подготовки просто не успевала готовить кадры. А ведь еще нужно было время для приобретения практических навыков руководства в полевых, боевых условиях. С 1 января 1939 года по 1 мая 1941 года было сформировано 111 стрелковых и не менее 50 танковых дивизий. К началу войны мы имели 303 дивизии, но что толку! Когда грянула война, 84 из них находились в стадии формирования. А общий недокомплект командиров насчитывал 240 тыс. человек. Командиры же, получившие назначения в созданные после июня 1940 года части, фактически служили на новых должностях менее года. Командный состав с высшим образованием составлял 2,9 %, а запаса – 0,2 % от общего числа. Спецмобилизацией, призывом из запаса увеличивали число сержантов и лейтенантов, которые сразу получали в командование роты, батальоны. А многим из них нельзя было доверить и взвод. Более 1 млн красноармейцев к весне 1941 года служили менее года. Да и служба более половины всех, кто отбывал ее с 1939 года, проходила в обустройстве казарм, военных городков, полигонов и т. д. Поэтому, например, танковые авиационные экипажи не успевали освоить боевую технику. Танкисты стреляли из танка, водили его не более двух раз в год. Летчики имели налет несколько часов. Связь, особенно радио, как всегда и доныне в России, оставалась чем-то недоступным. И этой армии предстояло вынести удар самой мощной в мире, самой боеготовой, с бесценным боевым опытом германской армии образца 1941 года. Это вам не ландроверные, второсортные дивизии германцев и разношерстные соединения лоскутной Австро-Венгрии 1914 года. Что, этого не знают нынешние «правдорубы», постоянно толкующие о несметных силах Красной армии, оказавшихся неспособными противостоять врагу, в отличие от императорской армии 1914 года?

Что касается будущих героев и антигероев революции, Гражданской войны, то они служили в императорской армии, как Брусилов, Деникин, Юденич, Тухачевский, Шапошников или даже не мечтали о военной карьере, как Уборевич, Жуков, Василевский и далее по списку. Кстати, будущий начальник Генерального штаба Красной армии, а накануне войны начальник штаба кавалерийской дивизии Б. М. Шапошников, описывая предвоенные годы, вспоминает многих офицеров, которых судьба, а значит воля Божия, приведет в ряды Красной армии. Например: «Командиром 14-го уланского Ямбургского полка был Хмыров, пожилой полковник из строевых. Хмыров служил потом в Красной армии, командовал 13-й кавалерийской дивизией на Восточном фронте… 21-й конноартиллерийской батареей командовал молодой подполковник Сарадинаки. С ним я встретился уже в Красной армии, в которой он служил с самого ее создания». Конечно, в то время ни о какой революции и Гражданской войне никто из них и не помышлял.

Итак, подведем краткий итог предвоенной обстановке. Мировые державы и многие государства, особенно в Европе, в той или иной степени войну ожидали, готовились к ней по-разному. Впрочем, относилось это в основном к политикам, финансовому, промышленному капиталу и военным. Основная масса обывателей ни сном ни духом не помышляла о войне и не представляла, из-за чего вообще развязалась столь длительная и кровопролитная мировая война. Безусловно, главными инициаторами и разжигателями войны следует считать политические круги Германии и Британии, а не Франции и уж, конечно, не России. Важно отметить несомненный просчет всех будущих противников в характере предстоящей войны. Все ждали и хотели войну быстротечную, с малыми потерями и большими победами. Этакий международный рыцарский турнир. А получили кровавую бойню без правил и запретов. И, наконец, мы с уверенностью можем сказать, что, несмотря на сложное политическое, экономическое положение, Россия все-таки сумела на достаточно высоком уровне подготовить армию и флот к войне. Краткосрочной!!!

С. Куличкин

Первые залпы

1914 год начался и всю первую половину продолжался в атмосфере всеобщего благодушия, мирного спокойствия и безудержного веселья. Лондонские газеты и журналы пестрели сообщениями о традиционных выставках цветов, скачках, парусных регатах и колониальной экзотике. Франция вовсю обсуждала более чем откровенные скульптуры Родена, велогонки, последние программы кафе-шантанов и варьете. Германия открывала новые памятники Фридриху Великому, Бисмарку и тоже веселилась. Самый популярный в то время в России журнал «Нива» сообщал об открытии памятника великому князю Николаю Николаевичу Старшему. Живо обсуждалось творчество Ильи Репина, признанного первым художником России. Над всем миром царила мода и обывательское благополучие. Даже среди политиков. Апрельские выборы во французский парламент «Третьей республики» прошли под знаком протеста против трехлетнего срока службы в армии и наращивания вооружений. Правительство Вивиани открыто не желало ввязываться в войну с Германией. В мае в исключительно торжественной обстановке делегаты всех стран света открыли в самом центре европейской демократии Гааге Дворец мира. «Отныне война бесповоротно изгонялась из обихода культурного человечества, в истории которого начинался золотой век – эпоха мирного сотрудничества народов…» – пишет историк А. Керсновский.

Но обывателя нет-нет да отвлекали от неги и прекраснодушия. Россия в течение нескольких дней чествует прибывшую в Кронштадт британскую эскадру адмирала Битти, и затем весь Петербург, гвардия и войска красносельского лагерного сбора торжественно встречают французские броненосцы, доставившие к берегам Невы президента Франции Пуанкаре. Государь император, поздравляя своих пажей и юнкеров производством в офицеры, недвусмысленно предупреждает их о боевом крещении. В Германии и Австро-Венгрии эти, в сущности, традиционные визиты и церемониалы вызвали небывалую волну возмущений не только у записных политиков, но и среди обывателей. Воинственные марши зазвучали в пивных от Гамбурга до Вены и Будапешта. Германские политики и военные занервничали всерьез. Прошло почти полгода, и каждый мирный месяц усиливал их будущего противника. Они прекрасно были осведомлены о военных программах России, Франции, Англии, которые через год-другой делали их армии несокрушимыми для ныне отлаженной и прекрасно готовой к войне германской военной машины. И именно сейчас, в 1914 году, эта машина имела наибольший, может быть единственный, шанс молниеносно и по частям разбить сначала французов, потом русских, и, в конечном счете, сокрушить Великобританию. Только молниеносная война, только с еще не окрепшим противником сулила Германии успех. Думаю, опасность долгосрочной войны в германском Генеральном штабе понимали уже в 1914 году.

Историки, журналисты, писатели, просто обыватели долго потом будут искать пути, которыми можно было бы уйти от рокового военного столкновения, основываясь порой на фантастических предположениях. На мой взгляд, таких путей не было. Любые попытки политиков России, Франции, Сербии и далее по списку удовлетворить требования, прежде всего Германии, не имели бы успеха. Германия все равно бы нашла повод для развязывания войны. Собственно говоря, так и произошло. Некоторые исследователи упрекают государя императора и русское правительство в политической недальновидности, неспособности любыми путями уйти от конфликта с Австро-Венгрией и Германией, приведшего не только к мировой войне, но и революции, навсегда погубивший императорскую Россию. Думаю, это скорее сердечный порыв, чем трезвый анализ. На все воля Божия.

Судите сами. 28 июня в столице Боснии Сараеве боснийский серб, австрийский подданный гимназист Гаврила Принцип убивает эрцгерцога Франца Фердинанда и его супругу. Даже сейчас трудно сказать, было ли это спонтанное действо узколобого националиста или крупная провокация. Во всяком случае, женатый на чешке австрийский престолонаследник не скрывал своих симпатий к славянам, ненависти к мадьярам и холодности к Германии. Следующий же по порядку престолонаследник Карл-Франц-Иосиф, женатый на бурбонской принцессе, Германию вообще ненавидел и считал отход от нее главным в политике страны. Не вносит ясности и совещание в мае месяце в замке Коношпишты императора Вильгельма и австрийского престолонаследника. До сих пор неизвестно, о чем они там говорили, но убийство эрцгерцога развязывало руки австрийцам против сербов и позволяло немцам провоцировать Россию и Францию. Провоцировать последних можно было и другими способами, но выстрел в Сараево оказался самым эффективным из них.

Поначалу мир, вернее мировые политики, замерли в ожидании. Это не мешало тысячам французов, русских англичан, включая высокопоставленных чиновников, отдыхать на курортах Германии, Австрии, и наоборот, тысячам подданных центральных империй отдыхать на курортах Франции. Сербский воевода Путник лечился в Австрии на водах, а генерал Брусилов с женой пили минеральную воду в германском Киссингене. Но маховик войны уже раскручивался.

25 июля, через месяц после Сараева Франц-Иосиф предъявляет ультиматум Сербии. Ультиматум это уникален уже тем, что включает заведомо неприемлемые для Сербии условия, как, например: разоружение армии, закрытие национальных сербских обществ, исключение из школьных программ всех завоеваний Австро-Венгрии и т. д. Тем не менее Сербия принимает все эти условия, за исключением одного – подчинения сербских судебных властей австрийским, т. е. потери фактической независимости. Уж это ли не пример стремления избежать войны?! Россия тут же предлагает решить конфликт путем мирных переговоров. Сейчас нередки рассуждения, осуждающие наше вступление за Сербию. Но, во-первых, в то время для России это было так же неприемлемо, как невозможно в наше время не заступиться за Южную Осетию. Во-вторых, дело вообще не в Сербии. Дело в Германии. Германский Генеральный штаб еще за четыре дня до ультиматума отозвал из отпусков всех военнослужащих, а за день начались военно-мобилизационные перевозки. При этом Вильгельм, как пишет Керсновский, «слал в Петербург успокоительные телеграммы, заверяя того, кого он еще называл “своим братом”, о своих примирительных шагах в Вене – а в то же время категорическими телеграммами своему послу там повелевал “ни в коем случае не создавать у австрийцев впечатление, что мы противимся их решительным шагам”». В Вене все поняли правильно. Мобилизация против России началась, а Сербии объявлялась война, на Белград обрушились тысячи снарядов. Но Россия все еще пыталась образумить Австро-Венгрию. Государь император все еще надеялся на честное слово брата Вильгельма и только через два дня подписал указ о частичной мобилизации против Австро-Венгрии. Кстати, частичная мобилизация затрудняла нам общую мобилизацию, ибо одни и те же части и соединения направлялись в разные районы развертывания. Вильгельм засуетился, так как частичная русская мобилизация все-таки не касалось Германии. Но не зря со времен Фридриха немцы считались мастерами провокаций. Официальная немецкая газета «Локаль Анцейгер» помещает сообщение о начале мобилизации германской армии. Русское посольство немедленно сообщает в Петербург, и в 7 часов вечера государь объявляет о всеобщей мобилизации. Но и всеобщая мобилизация не угрожала Германии, которая заканчивала свою всеобщую мобилизацию все равно в два раза быстрее. Германия же в ультимативной форме потребовала отмены мобилизации, угрожая войной. Государь император предложил брату Вильгельму передать конфликт на рассмотрение третейского суда в Гааге, а брат в 7 часов вечера 18 июля (1 авг.) объявляет России войну. Ну как еще можно было избежать неизбежное? Через два дня немцы предъявляют ультиматум Франции и Бельгии. У Франции, непонятно с чего, потребовали Туль и Верден, а у Бельгии, чей нейтралитет сами и гарантировали, пропуска немецких войск через свою территорию. Ну не смешно ли это? Впрочем, ждать ответа на свой ультиматум они и не собирались. Заявив, что французские самолеты «бомбардируют Нюрнберг» (полный абсурд, ибо бомбить там было нечего, да и бомбардировщиков у Франции не было. – С.К), Германия объявляет войну Франции и Бельгии и сразу переходит бельгийскую границу пятью армиями. Англичане, сотни лет воевавшие с французскими королями, якобинцами и Наполеоном за независимость Фландрии, потребовали у Германии прекращения боевых действий. Берлин на это даже не отреагировал. Так же спокойно восприняли германские военные и объявление Англией войны Германии. Сухопутные войска Британии они просто презирали и не сомневались, что покончат с ними быстрее, чем британский флот начнет всерьез беспокоить Германию. Гораздо больше Берлин беспокоили колебания Вены по отношению к России. Экая наглость. В Вену срочно полетела грозная депеша, и Австро-Венгрия, не находя никаких предлогов, объявляет войну России. Австрийский посол в кабинете министра иностранных дел России Сазонова начал читать: «Ввиду того, что Россия объявила войну нашей союзнице – Германии…» «Позвольте, – перебил его Сазонов, – не Россия объявила войну Германии, а, наоборот, Германия объявила войну России». «Ах, господин министр! – в отчаянии воскликнул посол. – войдите же в мое положение: мне так приказали!» Какие тут еще нужны комментарии? Какие могут быть сомнения в том, что война началась бы неизбежно, независимо от позиции и России и Франции.

Мир всколыхнулся. Всколыхнулись не только политики и военные, но и обыватели, от мирного благодушия мгновенно впавшие в воинственный патриотизм, доходивший иногда до дикости и абсурда. В Берлине и Вене многотысячные демонстрации, толпы обывателей громят посольства стран Антанты. То же, к сожалению, происходит в Париже и Петербурге. «Уличные горлопаны, которых везде и всегда много, рады были “выдающемуся” случаю, чтобы покричать и продемонстрировать свои чувства на улицах. В столице, мало или плохо сдерживаемые полицией, они с остервенением набросились на мрачное (из финляндского гранита), угрюмое здание немецкого посольства, озлобленно громили его и валили с крылец его огромных металлических коней с их поводырями, исполинскими тевтонами, давно, впрочем, резавших своим безвкусием глаза столичных жителей», – свидетельствует будущий генерал-квартирмейстер русской Ставки Ю. Н. Данилов. Как всегда, отличилась русская образованщина, потребовавшая переименовать Санкт-Петербург в Петроград. Вот уж переименовывать мы любили и любим до сих пор. Никому тогда даже в голову не пришло, что имя это Петр дал городу не на немецкий, а на голландский образец, что символизирует он не самого Петра, в первоапостола Св. Петра, и уж если быть точным до конца, надо было бы переименовать город в Святопетровск, а не в Петроград. Но не это главное.

Больше всего удивлял приступ неподдельной искренней волны патриотизма, охватившей все российское общество, о которой, по известным причинам, умалчивали советские историки. Хотя уже в первом роскошном издании «Истории Гражданской войны в СССР» имеется впечатляющая фотография коленопреклоненной толпы на Дворцовой площади. Очевидец событий мемуарист Михаил Лемке напишет: «Царь с членами своей фамилии прибыл из Нового Петергофа на яхте к Николаевскому мосту, пересел там на катер и подъехал к дворцу. Толпа забывшего все зло народа кричала “Ура!”. При прохождении царя к Иорданскому подъезду густые толпы стали на колени, кричали “Ура!” и пели “Боже, царя храни”… Впереди толпы были видны флаги, плакаты с надписью “Боже, царя храни”, Беспрерывно, то в одном месте, то в другом поют гимн и “Спаси, Господи, люди твоя”. То здесь, то там слышны возгласы: “Долой Германию!”, “Да здравствует Франция!”, “Да здравствует Россия!”… Громадная площадь живет; толпы сменяются – народ считает долгом побыть на ней хоть несколько минут. Крест, которым увенчана Александровская колонна, – этот символ первой Отечественной войны, теперь символизирует настроение столицы… Весь день гудят колокола. У всех церквей толпы молящихся. Настроение праздничное и приподнятое; ни тоски, ни равнодушия. Мало кто может не поддаться общему порыву; так и тянет на улицу. Бахвальства тоже нет, “шапками закидаем” не слышно; каждый понимает, что враг серьезен, но верит в близкий и полный успех». Бахвальства действительно нет. А кто мог подумать, что на призыв явятся 96 процентов всех призванных. Более чем ожидалось по расчетам мирного времени. Да с каким настроением! Командир роты 106-го Уфимского полка капитан А. А. Успенский после напутственного молебна «на брань» записал: «Главное, не опозориться, не осрамиться со своей ротой, а умереть – все равно – суждено только один раз, и ведь так красиво умереть за Родину на поле брани! “Нет больше сея любви, как душу свою положить за други своя”, – ведь именно эта евангельская фраза самого Иисуса Христа была написана на стене в моей 16-й роты, вокруг киота с ротным образом!» Но так думали не только кадровые офицеры-монархисты. В 1917 году в Киеве вышла удивительная книга медсестры Софьи Федорченко «Народ на войне», в которой приводятся многочисленные высказывания простых солдат на протяжении всей войны. В том числе, как народ шел на войну: «А я так очень даже охотно шел. Домашние меня просто слезами исслезили, а я хоть бы что, стою истуканом да со стыда хмыкаю. А в думке одно, кабы поскорее. Я шумное житье люблю, разное. Мне война как раз впору». Или: «Я на войну шел, все обдумал. Спорить не приходится, конечно. Однако я бы и спорить не стал. Один только у нас и случай, что война, от каторжной нашей жизни оторваться. Тут только я на свет вылез, людей вижу, да про себя понять время сыскал».

Казалось, есть все предпосылки для объявления войны второй Отечественной. Но уже тогда без труда замечались тревожные моменты. Далеко не все призывники (на 80 % крестьяне. – С.К.) с восторгом рвались в бой, а главное, понимали, за что воюют. В той же книге Федорченко читаем: «Как громом меня та война сшибла. Только что с домом справился – пол настлал, крышу перекрыл, денег кой-как разжился. Вот, думаю, на ноги стану, не хуже людей. А тут пожалуйста!» Или: «Очень не по нутру война та пришлась. Ну там ранят, али смерть, али калечью заделают, – не в том вся сила. Кабы мне знать, в чем толк-то, из-за чего народы, такие мирные, передрались. Не иначе как за землю. Теснота, что ли? И того не видать». А вот что пишет в своих воспоминаниях генерал АА Брусилов: «Даже после объявления войны прибывшие из внутренних областей России пополнения совершенно не понимали, какая это война стряслась им на голову, – как будто бы ни с того ни с сего. Сколько раз спрашивал я в окопах, из-за чего мы воюем, и всегда неизбежно получал ответ, что какой-то там эрц-герц-перц с женой были кем-то убиты, а потому австрияки хотели обидеть сербов. Но кто такие сербы, не знал почти никто, что такое славяне – было также темно, а почему немцы из-за Сербии вздумали воевать – было совершенно неизвестно. Выходило, что людей вели на убой неизвестно из-за чего, т. е. по капризу царя». Существенным в народном мнении оставалось на протяжении всей войны то, что воевали все-таки на чужой территории. Солдат и не мог рассуждать иначе, чем рассуждал: «Мы вятские, тульские или пермские, до нас немец не дойдет…» Важно отметить и то, что русское общество сразу резко разделилось в законном порядке на тех, кто должен воевать и не должен. Справедливо отмечает историк А. Керсновский: «Обществу надлежало доказать свой патриотизм и жертвенность не на словах, а на деле – возглавить свой народ в окопах и на заводах. Однако жертвенной готовности служить своей Родине в подавляющем большинстве русской интеллигенции не было. Наше законодательство, начиная с милютинского Устава 1874 года, фактически избавляло образованные классы от долга защищать Отечество – чем классы эти и пользовались. В военные училища пошла вначале лишь очень небольшая часть молодежи – подлинная соль земли (как, например, будущий советский полководец А. М. Василевский. – С.К). Пределом жертвенности всей массы русской интеллигенции была посылка в Действующую армию кисетов с табаком, исполнение гимнов в кабинетах загородных ресторанов и патриотические речи на бесчисленных “собраниях” (через два с половиной года ставших именоваться “митингами”). Стране так и не удалось на деле слиться с армией». К тому же армия на 99 % состояла из русских. По закону от воинской службы освобождалось все инородческое население. Со временем сформируют, но на добровольной основе, некоторые части, как знаменитая Туземная дивизия, но все это капля в море. В целом тыл с первых дней войны отгородил себя от фронта. Какая уж тут Отечественная война?

Между тем боевые действия начались. Сразу хочу отметить важнейший признак, характеризующий весь ход Первой мировой войны. С первого и до последнего часа главным вектором борьбы для Германии был Западный фронт. Ход и исход войны должен был решаться на Западном театре военных действий, и прежде всего на полях Франции. Поэтому практически всегда большая, лучшая часть германских войск сосредотачивалась там. Там же в первую очередь применялись и отрабатывались новые тактические схемы, способы и средства вооруженной борьбы, испытывались и вводились в бой новые образцы вооружения и военной техники. Даже в 1915 году, когда Германия сосредоточила основные усилия на разгроме и выводе из войны России, Западный фронт в стратегическом плане оставался главным. Именно поэтому, а не только и не столько из-за революции и выхода России из войны, как сейчас считают некоторые наши исследователи, якобы принижается роль русской армии в общей победе. На Западе как раз помнят и о русской императорской армии, и о наших миллионных жертвах. Один знаменитый военный музей в Париже может сказать об этом больше, чем вся наша российская мемориальная память. Поэтому, делая основной упор в нашей работе на боевых действиях русской армии и флота, мы обязаны, хоть вкратце, затронуть события, происходившие на западноевропейском и других театрах военных действий. Тем более что они очень тесно взаимосвязаны с событиями на Восточном фронте.

Другой существенный момент. Первая мировая война началась с некоторого раскачивания из-за окончания мобилизационных мероприятий, выдвижения войск в основные районы, на рубежи развертывания, на боевые позиции. Уже скоро военная теория и практика навсегда отойдет от так называемых правил объявления и начала войн. Но тогда это связывалось не столько с «рыцарским кодексом вооруженной борьбы», сколько с отсутствием средств мобильного передвижения войск, помимо железных дорог и водных коммуникаций, которые невозможно довести до передовой. Все маневрирование основной массы войск, в том числе артиллерии, проводилось «пешим по конному». Не было танков, ударной авиации, мотопехоты. Именно это, а не какие-то моральные обязательства и принципы отодвигали сроки нанесения главных ударов. Быстрее всех справились с этим германские войска на главном западном направлении.

Для удара привлекались лучшие силы с лучшими командирами и солдатами. А это без малого – 1 млн 600 тыс. человек, 4500 легких и 500 тяжелых орудий. В первом эшелоне наступало 1 млн 100 тыс. бойцов. Верховное командование германскими армиями осуществлял начальник Генерального штаба генерал-полковник Мольтке – младший, хотя номинальным главнокомандующим считался император Вильгельм. Французы, кстати сказать, развертывали против германцев не меньшие силы – 1 млн 325 тыс. человек с такой же артиллерией. Да еще бельгийская армия в 117 тыс. человек с 312 орудиями. Да еще высадившиеся на континент англичане. Пусть пока только два корпуса, но тоже 70 тыс. человек с артиллерией. Так что союзные войска превосходили противника по всем параметрам. Главнокомандующим французской армии стал самый талантливый генерал Жоффр, до которого было далеко и английскому командующему фельдмаршалу Френчу, и бельгийскому главкому королю Альберту. На западноевропейском театре военных действий сосредоточилось более 3 млн человек. Однако союзники растянули свои воска равномерно по всему фронту, а германцы основными силами наступали через Бельгию, в обход французской укрепленной системы, имея на главном направлении многократное превосходство в силах и средствах. Французы знали о планах германского командования, но ровным счетом ничего не предприняли для укрепления своего левого фланга. Вот что важно. Нетрудно представить итог пограничных сражений.

2 августа германская армия оккупировала Люксембург, 4 августа вторглась в Бельгию. Конечно, им пришлось повозиться с бельгийскими крепостями, особенно крепостью Льеж, но при тройном превосходстве в силах, умелом применении тяжелой артиллерии на это ушло чуть более недели. Бельгийская армия оказалась разорванной надвое. Часть ее ушла под защиту фортов Антверпена, другая часть просто рассеяна. Германские войска оккупировали практически всю Бельгию со столицей Брюсселем и 20 августа устремились в северную Францию. Развернулось пограничное сражение – доселе невиданная по своему размаху стратегическая операция, в которой 9 армий – 5 германских, 3 французских и английская – во встречном сражении оспаривали победу. Французы отступили по всему фронту от Верхней Шельды до Лотарингии. Победу одержали немцы. За счет того, что с самого начала обладали преимуществом охватывающего положения и свободой маневра. За счет значительного превосходства в силах на правом фланге, в том числе артиллерии, особенно тяжелой. За счет лучшей подготовки к ведению встречных операций. Если германские войска действовали целеустремленно, то французские, наступая, только парировали удар немцев. Направление главного удара только обозначалось. Французские войска действовали несогласованно, а английские армии, особенно фельдмаршал Френч, вообще не считали нужным подчиняться генералу Жоффру Справедливости ради надо сказать, что немцы так и не решили главную задачу – «раздавить» левое крыло французских войск. Но французы все же отступали по всему фронту, ослабленные и расстроенные.

Французское командование наконец осознало свою ошибку. Левый фланг требовал немедленного усиления, но для перегруппировки войск и сосредоточения ударной группировки нужно выиграть время. А пока приходилось отступать. Отступать организованно всегда трудно, тем более под ударами уверенного в своих силах противника. Немцы же были не только уверены, но и самоуверенны. Они явно переоценивали свои силы и недооценивали противника. Давнишняя черта германских военачальников. Директива верховного германского командования от 27 августа требовала от войск: быстрым движением «не давать неприятелю передышки». Всем армиям указывалось немедленно наступать на Париж. И они устремились туда, даже правофланговая армия генерала Клука, которая должна была по плану Шлиффена обходить французскую столицу. «Германскому командованию мерещилась бегущая неприятельская армия, павшая французская столица и скорый почетный мир, полный выгод и блеска для Германии», – писал военный историк В. Новицкий. Мольтке даже взял два корпуса и одну дивизию из ударного обходящего крыла, направил их на Восток останавливать неожиданное русское наступление. Еще один корпус задержал в районе Меца также для возможной отправки на Восток. Крупнейший стратегический просчет, ошибка, стоившая немцам многого в битве на Марне. Но пока в упоении наступления они не замечали ничего. «На Париж! Вырвалось из груди германских солдат, опьяненных сознанием своего превосходства, – писал француз Ж. Рейнак. – Французская армия левого фланга, выполняя приказ об отступлении, до 4 сентября проходит через покинутую правительством столицу. Армии центра по одной параллели с ней за Марну. Германцы занимают или только проходят 20 городов. Настоящее нашествие со всеми его ужасами и унижениями. Неприятельские отряды надвигаются со всех сторон, останавливаясь только для грабежей и опустошения погребов… Армия генерала Клука, вступив в Шантильи, оказалась в 41 км от Парижа, а ее кавалерийские разъезды в 30 км». Но Клука настолько занесло, что он бросился в открытый вследствие отступления англичан промежуток между Парижем и 5-й французской армией, уходя все больше на восток уже от Парижа на рубеж реки Марны. Справедливости ради надо сказать, что не только немецкая самоуверенность собирала противостоящие стороны на Марне. Воля к сопротивлению французских солдат, офицеров по мере приближения немцев к Парижу возрастала. Правительство убежало из столицы в Бордо, к счастью, оставив военным губернатором и комендантом столицы стойкого и талантливого военачальника генерала Галлиени, с подчинением ему только что сформированной 6-й армии генерала Монури. Армии, которую рвущийся вперед германский генерал Клук беспечно оставил без внимания нависать над своим правым флангом. К счастью, во главе французской армии стоял генерал Жоффр, который другую вновь сформированную 9-ю армию поручил корпусному командиру генералу Фошу. Именно эти две армии сыграют решающую роль в будущей битве на Марне. Итак, к 4 сентября на реке Марна сосредоточились основные силы противоборствующих сторон для сражения, которое началось практически без оперативной паузы с контрудара французских войск по наступающим немцам.

Битва на Марне по праву считается главным сражением 1914 года. Она не только во многом определила характер войны, которая из быстротечной начала переходить в позиционную, но и стала, по сути, предтечей исхода войны – поражения Германии и ее союзников. 5–9 сентября на театре военных действий от Парижа до Вердена по обоим берегам реки Марна и верхнему течению реки Эн, ограниченном Сеной и Маасом, развернулось это знаменитое, грандиозное встречное сражение, в котором с обеих сторон участвовало 6 союзнических и 5 германских армий, около 2 млн человек. Англичане и французы имели 1 млн 82 тыс. бойцов, 2816 легких и 184 тяжелых орудия. Германцы – 900 тыс. бойцов, 2928 легких и 436 тяжелых орудия. Силы примерно равны, если не считать тяжелую артиллерию немцев, которая в этой битве не сыграла существенной роли. А вот превосходство сил на левом фланге союзников, где они наносили главный удар, оказалось решающим. Удивительно, как вообще германцы не были разбиты наголову. Я это отношу только на счет необыкновенной стойкости германского солдата, умелого управления боем младшего и среднего командного состава германских армий до дивизий включительно. Судите сами.

1-я немецкая армия Клука, форсировав Марну, рвалась в обход Парижа теперь уже с юга. Клук будто не замечал нависающей над его правым флангом 6-й французской армии Монури. Это второй серьезнейший просчет Клука (вот они – хваленые немецкие полководцы. – С.К.) По приказу Жоффра армия Монури ударила всеми силами во фланг наступающих немцев. Клуку ничего не оставалось, как приостановить наступление и повернуть свои войска для отражения удара французов. Надо сказать, маневр этот он провел блестяще. Его дивизии не только остановили французов, но и обратили их в бегство. Положение спасли две бригады, посланные генералом Галлиени из Парижа. Одна бригада перебрасывалась по железной дороге, а вторую генерал посадил на 1100 конфискованных у парижан автомобилей, которые за ночь доставили воинственных зуавов на передовую. Поразительный для того времени факт. Удивлены были парижане, удивлены были сами зуавы таким способом передвижения. А уж как удивлены оказались немцы, увидев перед собой невесть откуда взявшегося противника! Блестящий маневр, породивший новый род войск – мотопехоту. Немецкая 1-я армия все больше разворачивалась на север и теснила французов, но и все дальше отрывалась от правого фланга своего соседа – 2-й армии генерала Бюлова. Скоро разрыв достиг 40 км, и Жоффр приказывает ударить в этот разрыв английским войскам и 5-й французской армии. Это наступление в промежуток между немецкими армиями, захват союзниками переправ на Марне, угроза охвата всего правого фланга немецкой группировки вынудили немцев отдать приказ об отступлении.

Не менее драматические и тоже решающие бои прошли на другом фланге. У Фэр-Шампенуаза в районе Сен-Гондских болот немцы прорвали центр французского фронта, угрожая разобщением не только 9-й и 4-й французских армий, но и разрывом всего французского фронта. Положение спас командующий 9-й армией генерал Фош, сумевший в короткий срок перебросить дивизии и всю артиллерию на опасное направление. Фош более чем рискованно оголил свои фланги, но остановил немцев и закрыл опаснейший прорыв. Генералам Жоффру и Фошу в Париже поставлены, вполне заслуженно, прекрасные памятники.

Итак, по-моему, уже на берегах Марны наметился перелом войны в пользу союзников. По стратегическим результатам французы одержали решительную победу, ведя тяжелые бои с противником, подошедшим к их столице и угрожавшим независимости страны. Важно и то, что на полях Марны французы освободились от длившегося без малого сорок лет гипноза германской непобедимости, вновь обрели веру в свои силы, доблесть французского солдата. Хорошо себя зарекомендовали и французские военачальники. Выше всех похвал работала Ставка и Генеральный штаб, чего не хватало немцам, да и русской армии. Подтверждение моих слов можно найти на страницах знаменитой книги «50 лет в строю» знаменитого «красного графа» Игнатьева. На берегах Марны стала очевидной порочность всей германской стратегии молниеносного, сокрушающего удара, путем осуществления грандиозных «Канн» без достаточных сил и средств, хотя их войска показали упорство в достижение цели и хорошую боевую выучку. Ушедшие в самый решающий момент на Восток и оставшиеся на ненужных, второстепенных участках корпуса и дивизии привели немцев к поражению.

Из других участков борьбы в начале войны на Западе отметим Балканский. Там австро-венгерские войска 12 августа перешли в наступление, но на реке Ядар были остановлены сербской армией, разбиты наголову и бежали с поля боя в полном беспорядке. Сербы захватили 50 тыс. пленных и более 50 орудий. Вот вам и маленькая Сербия! Война на море сразу стала приобретать ограниченный характер. Немцы решали задачу ослабления английского флота путем «малой войны» рейдами германских крейсеров, весьма успешными атаками подводных лодок, установкой мин у своего побережья. 5 сентября германская подводная лодка впервые в открытом море потопила английский крейсер «Патфайндер». 22 сентября другая немецкая подводная лодка потопила сразу три английских броненосных крейсера «Абакир». «Хог» и «Кресси». Событие невероятное. Именно с этих дней началась вполне заслуженная слава немецкого подводного флота, закончившаяся только весной 1945 года. Но и английская подводная лодка 13 сентября потопила германский легкий крейсер «Хелла». А еще раньше, 28 августа, у Гельголанда английская крейсерская эскадра адмирала Битти (помните, она перед войной посещала Петербург. – С.К.) нанесла крупное поражение немецкой крейсерской эскадре, потопив три легких крейсера и один эскадренный миноносец, не потеряв ни одного своего корабля. Французский флот пока без проблем обеспечивал морские сообщения на Средиземном море.

В целом начало войны на Западе, первые сражения принесли германцам и австрийцам большие разочарования. Более того, уже тогда начали просматриваться перспективы поражения Германии в целом. А что же на Востоке? Этот театр военных действий нас интересует в первую очередь. В первые два месяца войны там были проведены две крупные стратегические операции – Восточно-Прусская и Галицийская. «Первый период кампании 1914 года на Восточном театре прошел со стороны русских под знаком желания выполнить во что бы то ни стало все обязательства перед французами и оттянуть на себя германские силы, совершенно не соображаясь со степенью готовности своей армии», – пишет А. Зайночковский. До сих пор наши историки, в том числе и военные, спорят о том, так ли это, надо ли было вообще проводить эти операции одновременно, проводить в разное время или проводить одну из них. На мой взгляд, проводить именно обе операции, именно в одно время было просто необходимо, и русское верховное командование здесь упрекнуть не в чем. Конечно, сейчас, особенно с нынешних позиций, наступление на Восточную Пруссию и возможный удар по Берлину кажутся совершенно недопустимыми, тем более не полностью отмобилизованными, укомплектованными и организованными войсками. Напрашивается предложение об ударе основными силами на австрийском фронте по Галиции и обороне на фронте против немцев. Но это сейчас. Тогда, летом 1914 года, Россия просто не могла поступить иначе. Союзнический долг обязывал. К тому же союзники так растерялись от первых немецких ударов, что и наше одновременное наступление в Пруссии и Галиции казалось им недостаточным. Французский военный министр Мессими в истерике требовал еще и наступления на Берлин. Что касается главного удара по Галиции, то с большой долей уверенности можно сказать – германцы не пришли бы на помощь австро-венгерским войскам так быстро и решительно, как это они сделали для Восточной Пруссии. Последующие события доказывают все без труда. К тому же нет стопроцентной уверенности, что даже при крупном успехе русских войск на юге Австро-Венгрия полностью признала бы свое поражение. А вот для успешного проведения задуманных Ставкой операций имелись все основания. Да и так ли уж они оказались провальными? Русские войска, как Северо-Западного, так и Юго-Западного фронтов, имели преимущество над противником в силах и средствах, выгоды двойного охвата, могущего привести к окружению и разгрому противника. Другое дело, как осуществлялся этот замысел.

Прежде чем начать анализ Восточно-Прусской операции, хочу сказать несколько слов о русском верховном командовании, которое, на мой взгляд, много лет незаслуженно смешивают с грязью, и о первых приграничных схватках.

Во главе русской армии стоял дядя государя великий князь Николай Николаевич. Если отбросить политическую составляющую, личную приязнь или неприязнь, то в то время, когда боевая практика еще не выявила настоящие способности и возможности тех или иных военачальников, лучшей кандидатуры просто не существовало. Как тут не согласиться с генералом А. Брусиловым: «Это – человек несомненно всецело преданный военному делу и теоретически и практически знавший и любивший военное ремесло. По натуре своей он был страшно горяч и нетерпелив, но с годами успокоился и уравновесился. Назначение его верховным главнокомандующим вызвало глубокое удовлетворение в армии. Войска верили в него и боялись его. Все знали, что отданные им приказания должны быть исполнены, что отмене они не подлежат и никаких колебаний не будет». Другое дело, в каких условиях приходилось работать великому князю. Ему не удалось даже сформировать штаб по своему усмотрению. По высшему указанию он получил в начальники штаба «человека милого, довольно легкомысленного, плохого стратега» – генерала Н. Янушкевича, а в генерал-квартирмейстеры Ю. Данилова, реальные способности которого, как покажут дальнейшие события, не превышали командования корпусом. Не менее существенное препятствие – система подчинения. Военный министр Сухомлинов оказался совершенно свободен от указаний Николая Николаевича, и войска в тылу подчинялись только ему. Начальник Генерального штаба тоже не подчинялся главкому. Верховный главнокомандующий не мог приказывать и Главному артиллерийскому управлению, следовательно, все боевое снабжение армии находилось вне его компетентности. То же самое можно сказать и об интендантском и санитарном обеспечении. И, наконец, возможность обращаться непосредственно к государю, минуя Николая Николаевича, не только членов кабинета министров, но и командующих фронтами, армиями и даже корпусами. Какое уж тут единоначалие, какая быстрота и эффективность принятия важнейших, порой судьбоносных решений. Так что дело не в личности и способностях Верховного главнокомандующего, а во всей системе управления войной.

Первые выстрелы на Востоке раздались 1 августа при захвате 5-м германским корпусом пограничного городка Калиш. На другой день 6-й корпус занял Ченстохов. В обоих городах германские вояки сразу же отметились такими же бессмысленными зверствами, как и при захвате Бельгии. Это важный момент. До сих пор на Западе муссируется мысль о некоем рыцарском характере Первой мировой войны и рыцарском поведение на ней германских военнослужащих. Только нацисты, Гитлер развратили и превратили в зверя немецкого солдата. Хотя существуют тысячи документальных свидетельств, доказывающих отсутствие какой-либо разницы между солдатами кайзера и головорезами вермахта и СС. Лагеря военнопленных одинаково ужасны. Внимательному читателю могу предложить хотя бы изданный в 1916 году в Петрограде двухтомник «Наши враги». Читая его, невольно думаешь, что читаешь документы Нюрнбергского трибунала 1946 года. Русские войска тоже переходили границу, захватывали городки и местечки, но скорее с разведывательными целями. И уж без каких-нибудь зверств. Это тоже документировано. Такой набег совершила, скажем, 14-я кавдивизия генерала Новикова, где, кстати, начальником штаба служил будущий советский маршал Шапошников. Через пять дней затрещали выстрелы в Галиции. Австрийцы захватили несколько городков, не уступая в поведении своим немецким коллегам, братьям. В целом же проходили постоянные стычки, кавалерийские набеги, разведка. Именно тогда прославился донской казак Козьма Крючков. Это достоверный подвиг, а не пропагандистская акция. Интересен такой пример. 2-я австро-венгерская кавдивизия, тремя полками в развернутом строю атаковавшая удерживаемый Бородинским полком город Владимир-Волынский, была буквально расстреляна ружейно-пулеметным огнем, особенно пулеметным. Потери бородинцев, действовавших как на стрельбище, составили всего 40 человек. А первыми убитыми в русской армии в Первую мировую войну считаются штабс-ротмистр Рамбиди и вахмистр Пристыжнюк из 6-й Таурогенской пограничной бригады. Даже такие любопытные данные есть у военных историков!

А мы вернемся к Восточно-Прусской операции. Операции особой хотя бы потому, что ее на долгое время, по-моему, незаслуженно, позиционировали как катастрофу, определившую судьбу всей кампании на Восточном фронте.

Северо-Западным фронтом командовал генерал от кавалерии Я. Г. Жилинский, назначение которого на эту должность почему-то считается большой ошибкой. Между тем это был достаточно опытный и подготовленный военачальник, окончивший академию Генерального штаба, прошедший все строевые командные ступени, имеющий боевой опыт, несколько лет возглавлявший Генеральный штаб, а перед войной войска Варшавского военного округа. Да и противостояли ему немецкие генералы, у которых опыта вождения войск в боевой обстановке явно не хватало. Русскими армиями командовали отнюдь не малоопытные генералы, на которых историки также «навешали всех собак» и придумали тысячи небылиц. Командующий 1-й армией генерал от кавалерии П. К. Ренненкампф прошел все положенные ступени роста. Он вовсе не являлся карателем, душившим революционных рабочих на железной дороге по возвращении войск из Маньчжурии в 1905 году. Не было у него никаких придуманных журналистами и писателями скандальных конфликтов с соратником генералом Самсоновым, якобы еще со времен Русско-японской войны. Ренненкампф пользовался заслуженным уважением в офицерском корпусе. Его любили солдаты, которым он отдавал всю душу и внимание. Вообще, брал пример с великого Суворова, даже начинал свой день обязательным обливанием ледяной водой. Командующий 2-й армией генерал А. В. Самсонов вообще считался любимцем армии за необычайную храбрость, честность, открытость и порядочность. Правда, в строю закончил службу начальником дивизии. После Сибирской казачьей дивизии два года руководства сразу штабом Варшавского округа. Потом атаман Войска Донского и Туркестанский генерал-губернатор. Согласитесь, не совсем здорово для командующего ударной армией на направлении главного удара. Но противостояли и Ренненкампфу и Самсонову такие же немецкие «полководцы», к тому же много лет не нюхавшие пороху. Просто командование войсками Северо-Западного фронта оказалось не готовым к реалиям современной войны, как это так часто бывает с полководцами мирного времени. Так что не будем все валить на наших военачальников. Они были не хуже и не лучше немецких.

В директиве командующего фронтом от 13 августа поставлена цель разбить войска 8-й армии противника, «отрезать от Кёнигсберга и захватить его пути отступления к Висле». 1-й армии предписывалось начать наступление 17 августа и оттянуть на себя вражеские войска, охватив как можно больше их левый фланг, отрезая противника от Кёнигсберга. 2-я армия, начав наступление 18–19 августа, должна была ударить по неприятельским тылам и окончательно отрезать всю немецкую группировку в Восточной Пруссии от Вислы. Ну и что здесь, скажите, неразумного? Блестящий замысел. Необходимо отметить и такой момент, о котором позже говорил один из талантливейших полководцев войны, а тогда начальник кавдивизии 1-й армии генерал В. И. Гурко: «Вообще наше первое движение в Восточную Пруссию убедило нас, насколько тщательно подготовились немцы к войне; они все продумали, предвидели, сделали большие затраты на подготовку». Густая сеть железных дорог, долговременные опорные пункты, мазурские озера и болота – все было на руку германцам. Пруссия, как всегда, укреплена была более чем достаточно. И тем не менее немцы понимали опасность стратегического мешка. Командующему 8-й немецкой армией генералу М. фон Притвицу в случае неудачи активной обороны разрешалось отойти за реку Вислу, чтобы сохранить войска. Так что успех русских войск не ставился под сомнение в наших штабах и допускался в немецких. К тому были все основания. Соотношение сил к началу операции, даже при том, что русские воска не были полностью отмобилизованы, не наладившими связь и тылы, вполне позволяли Северо-Западному фронту разбить противника. На практике же начались те самые досадные просчеты, показавшие неспособность русских военачальников выше дивизионного звена использовать свои преимущества, недостатки противника, принимать и реализовывать правильные решения, которые вполне возможную победу превратили в досадное поражение. Не будем подробно рассматривать весь ход операции. Он достаточно полно проанализирован, и не раз, буквально по минутам. Остановимся лишь на тех моментах, которые особенно ярко характеризуют всю противоречивость сражений в Восточной Пруссии.

Начнем с того, что русская Ставка изначально переоценила свои силы, уверенная в безусловной победе. Иначе чем можно объяснить распыление сил и средств уже на начальном этапе. Часть соединений оставлялась прикрепленными к совершенно второстепенным крепостям, а силы усиления, в том числе вновь формируемая 9-я армия, нацеливались сразу на Берлин. Первое сражение с немцами под Гумбинненом только подкрепило такую уверенность. При советской власти по известным причинам долгое время умалчивали безусловную, блестящую победу русских войск в Гумбиннен-Гольдапском сражении. В полный голос об этом говорилось лишь в книге Н. Н. Яковлева «1 августа 1914» и, как ни странно, в работе польского историка Барбары Такман «Августовские пушки». Сейчас мы бросились в другую крайность, вознося не совсем заслуженно не только Гумбиннен, но всю Восточно-Прусскую операцию. Операция все же «не заладилась» с первых дней. Это замечают все исследователи, включая так любимого неофитами А. Керсновского. 1-я армия Ренненкампфа перешла границу неравномерно. 3-й корпус бывшего многолетнего директора пажеского корпуса генерала Н. А. Епанчина вырвался далеко вперед. Два корпуса отстали. Все корпуса шли вслепую. Основная масса кавалерии, в том числе гвардейской, под командованием Хан Нахичеванского сосредоточилась бессмысленной массой на правом фланге. На левом наступала одна кавалерийская дивизия Гурко. Кстати, только она вела так необходимый войскам разведывательный поиск. Неудивительно, что неожиданно атакованная всеми силами немецкого 1-го армейского корпуса генерала Г. фон Франсуа 27-я дивизия 3-го корпуса понесла досадные чувствительные потери. Ренненкампф приостановился, но уже к исходу 19 августа все же вышел к Гольдапу, Гумбиннену и направил конницу Хана Нахичеванского в обход немецкого правого фланга. А тут новая досада. У речки Инсер Хан натолкнулся всего-то на ландверную бригаду. Вместо маневренной атаки, способной в несколько минут разметать германских ополченцев, кавалеристы спешились и целый день вели упорный бой, пока немцы не отошли сами. Лучшая в мире кавалерия так ничего и не сделала, да еще и обнажила правый фланг 3-го корпуса. Кстати, единственным достижением боя стало взятие немецкой батареи и захват двух пушек конногвардейцами под командованием тогда еще ротмистра барона Врангеля. Того самого. Гумбинненское сражение началось на следующий день. Встречное сражение, что характерно для всех почти боев и сражений начального периода войны.

Генерал фон Франсуа, окрыленный успехом, убедил командующего армией генерала фон Притвица устроить русским Канны. Своим корпусом он намеревался ударить по правому флангу русских, по левому наносил удар 1-й резервный корпус генерала фон Бюлова. В центре же наступал 17-й корпус генерала Макензена. Классическая схема на бумаге. На поле боя войска Франсуа сумели только потеснить дивизию генерала Лашкевича, да и то из-за отсутствия поддержки со стороны конницы Хана Нахичеванского, о чем мы уже говорили. Одна охватывающая клешня сразу оказалась подрубленной. Вторая на другом фланге у фон Бюлова так и не разжалась. Русские не только стояли здесь насмерть, губительным огнем сметая целые батальоны атакующих немцев, но и успешно контратаковали. А в центре с корпусом Макензена случился настоящий конфуз. Дадим слово Н. Н. Яковлеву: «Под Гумбинненом русские корпуса, имевшие 64 тыс. человек, столкнулись с немецкими силами в 75 тыс. человек, имевшими и тяжелую артиллерию. Подогретые шнапсом и патриотическими воплями, немцы в сомкнутом строю под барабанный бой грудью двинулись в атаку – защищать имущество прусских юнкеров. Топали как на параде, выставив штыки-ножи (вспомните предвоенный немецкий полевой устав. – С.К). Стоило немцам подойти, как на пехоту обрушилась русская артиллерия, а по силе шрапнельного огня восьмиорудийная батарея могла в несколько минут уничтожить неосторожно открывшийся целый батальон в сомкнутом строю. Под Гумбинненом Франсуа и Макензен гнали в атаку в плотных построениях полк за полком. Цели не приходилось искать. 1-й дивизион русской 27-й артиллерийской бригады в этот день с 9 до 16 часов выпустил 10 тысяч снарядов, почти по 400 снарядов на орудие!

Залегшие поредевшие немецкие цепи взывали о поддержке своей артиллерии. Плохо обученные стрельбе с закрытых позиций, кайзеровские батареи галопом выскакивали на открытые места. Стремительно разворачивали орудия, но не успевали сделать несколько выстрелов, как их немедленно подавляли. На участке русской 27-й дивизии германский дивизион появился в каком-нибудь километре от наших цепей. Сосредоточенным ружейным, пулеметным и орудийным огнем немцы были моментально уничтожены, все 12 орудий стали трофеями. Разгром своей артиллерии (в то время как русская, в основном стрелявшая с закрытых позиций, оставалась неуязвимой), когда на глазах гибли дивизионы и батареи, до основания потряс немецкую пехоту, начавшую отход. Макензен, выехавший со штабом для водворения порядка, не смог остановить бегство. За день разгромленный корпус, потерявший свыше 200 офицеров и 8 тысяч солдат, откатился на 20 километров. Отступил и корпус Франсуа. Общие потери немцев превысили 10 тысяч человек».

Ну не блестящая ли победа? Вечером фон Притвиц, узнав о переходе границы 2-й русской армией, дрогнул и отдал приказ об общем отступлении. Немцы начали отход. Многие историки считают Ренненкампфа чуть ли не преступником за отказ от немедленного преследования противника. Я так не считаю. Его решение исходило из того, что войска устали, понесли большие потери, артиллерия расстреляла практически все боеприпасы, пополнить которые из-за неустроенности тыла не представлялось возможным. Другое дело, что Ренненкампфу ни в коем случае нельзя было отпускать противника, кавалерия должна была «висеть у него на плечах». Но кавалерией командовал Хан Нахичеванский, который, судя по предыдущим боям, не способен был даже на это. Вот в чем досадная оплошность. В результате Ренненкампф, да и вся русская Ставка потеряли деморализованного противника. Запаниковали и в Берлине. Кстати, фон Притвиц скоро осознал свою поспешность с приказом об уходе из Пруссии. Но ему на смену уже спешил будущий «великий» Гинденбург с начальником штаба, героем Льежа генералом Людендорфом. Спешили и срочно снятые с французского фронта три корпуса, те самые корпуса, которым не хватило немцам на Марне. «Этим роковым распоряжением кайзер и Мольтке-младший ослабили свою армию в решительную минуту войны и на решающем направлении. Гумбиннен родил Марну – геройские полки 25-й и 27-й дивизий своей блестящей работой на гумбинненском поле решили участь всей Мировой войны!» – пишет А. Керсновский.

Вторая роковая ошибка Ренненкампфа и Жилинского вытекала из первой. Потеряв противника, Ренненкампф направил все свои главные силы на Кёнигсберг Они с командующим фронтом посчитали, что немецкая 8-я армия уходит за Вислу и с ней справится наступавший с юга Самсонов. Все были уверены, что немцы бегут, и они действительно бежали. Генерал-квартирмейстер штаба фронта генерал Ю. Данилов в своих мемуарах отмечает: «Население оставляло свои насиженные места и… запрудило дороги в глубь страны. Получалось впечатление полной эвакуации немцами Восточной Пруссии… Впечатление от победы генерала Ренненкампфа и спешного отступления германцев было столь сильным, что одно время возникла даже мысль о переброске 1-й армии к Варшаве». Ни больше ни меньше! Уже встал вопрос о будущем коменданте Кёнигсберга и, конечно, о походе на Берлин. Как это напоминает немецкое головокружение с походом Клука на Париж. При этом и Ренненкампф и Клук не только забыли о первоначальной цели своих операций, но и о положении своих соседей на флангах.

А между тем «забытый» Самсонов вел свою армию к поражению, конечно, не подозревая об этом. Поражению, не только смазавшему успех Гумбиннена, но подведшему итог всей Восточно-Прусской операции. Вот где досада, так досада! Но и сражение в августовских лесах армии Самсонова, несмотря на всю его очевидность, по-моему, тоже не следует трактовать слишком уж однозначно. На Западе, особенно в Германии, оно до сих пор преподносится, как новые Канны, полный разгром русских, граничащий с настоящей катастрофой. Да и у нас многие исследователи недалеки от таких оценок. Постараемся внести некоторую ясность в, казалось бы, очевидные выводы.

Начнем с того, что у Самсонова сразу не сложились отношения с командующим фронтом Жилинским. С Ренненкампфом Жилинский был солидарен во всех замыслах и действиях. С Самсоновым нет. Это очень важно. Не менее важно и то, что 2-я армия Самсонова, несмотря на кажущуюся мощь, оказалась намного слабее 1-й армии Ренненкампфа по боевому потенциалу, боевой готовности. 23-й армейский корпус не имел обозов и довольствовался за счет 15-го корпуса; 13-й армейский корпус на две трети состоял из запасников («переодетых мужиков»); 6-й корпус имел лишь 24 батальона из 32, некомплект был и в 15-м корпусе. Связь, цельное управление и разведку организовать не удалось, ибо штаб армии формировался буквально на ходу офицерами, прибывшими из различных округов, и сам требовал сплочения в единый коллектив. Наконец, армия наступала через лесистые, болотистые и песчаные районы севернее реки Нарев, фактически по бездорожью.

Самсонов не был согласен с направлением главного удара и требовал перенесения его с северного направления на северо-западное. И добился своего, вопреки мнению Жилинского. Потом ему это поставят в вину почти все историки, указывающие на увеличение и без того большого разрыва между 1-й и 2-й армиями. Но почему-то забывают при этом два важнейших момента. Именно северо-западное направление и обеспечивало выполнение изначальной задачи армии Самсонова – перехват возможного отхода немецких войск за Вислу. К тому же Самсонову жизненно было необходимо базировать хоть часть своей армии, лишенной обозов и транспорта, на железной дороге Новогеоргиевск – Млава. Самсонов очень опасался отрыва от баз снабжения, и жизнь скоро подтвердит такие опасения в полной мере. Самсонов планировал силами 13-го и 15-го корпусов нанести удар по противнику в центре. 6-й корпус обеспечивал этот удар с правого фланга. На левом фланге 1-й и 23-й корпуса должны были сковать противника в районе севернее Зольдау И корпуса двинулись вперед. Разбросанные веером на 120 верст, они наступали безостановочно, по сыпучим пескам, без обозов, не получая хлеба по нескольку дней, подгоняемые командованием фронта и Ставкой. Тылы отстали, узлы связи не успевали развертывать и связаться между корпусами и командованием фронта. Да и не было ее настоящей связи – всегдашней головной боли нашей армии до нынешних времен. Кстати, справедливо осуждая это, надо отметить и такой факт. «В начале войны связь в германской армии как между высшими штабами, так и между войсками и штабами сильно хромала, и правильная обстановка выявлялась далеко не сразу», – пишет военный исследователь А. Зайночковский. Но Самсонову от этого было не легче. Самсонов шел и шел вперед, подгоняемый Жилинским. В течение 23–24 августа 15-й армейский корпус генерала Н. Н. Мартоса с помощью. 13-го армейского корпуса генерал Н. А. Клюева в жесточайшем бою опрокинул противостоящего противника, и корпуса рванули вперед, практически не встречая сопротивления. Да так быстро, что и Самсонов и командиры корпусов почувствовали опасность этого вообще-то безрассудного броска, с безнадежно отставшими тылами. Но Жилинский видел только бегущих немцев и не принимал никаких сомнений. Дело дошло до скандала, который, по-моему, сыграл большую роль в будущей трагедии. Жилинский телеграфирует в штаб армии: «Видеть неприятеля там, где его нет, – трусость, а генералу Самсонову быть трусом я не позволю!» Неслыханное оскорбление для безудержного храбреца Самсонова, получившего еще кадетом солдатского Георгия и заслужившего именно за храбрость 4-ю и 3-ю степень в Маньчжурии.

Между тем «разбитый» в понятии Жилинского и Ренненкампфа, а на самом деле потерянный противник, закончил сосредоточение против армии Самсонова практически всю Восточно-Прусскую группировку (16 полнокровных дивизий против 8 расстроенных русских. – С.К). Двойное превосходство. Ренненкампфа сдерживал лишь небольшой заслон из кавалерии и ландвера. К этому же времени в руки немцев попали планы русского командования, найденные на убитом офицере, и они полностью прослушивали незашифрованное русское радио. Опять связь, опять досадное стечение обстоятельств. Можно, конечно, и здесь процитировать Зайночковского: «На французском театре германцы были принуждены в начале войны также перейти к незашифрованным радиограммам после почти общих случаев путаницы шифров». Но что нам французский фронт? Здесь в Пруссии Гинденбург и Людендорф задумали окружить и уничтожить всю армию Самсонова. Задумка, прямо скажем, нереальная, прежде всего из-за недооценки силы русских. К тому же на направлении главных ударов должны были действовать генералы Франсуа и Макензен, которые после Гумбиннена как раз понимали силу русских и не хотели рисковать. А без риска какие могут быть Канны?

26 августа немцы силами двух корпусов и ландверной бригады атаковали правофланговый 6-й армейский корпус генерала А. А. Благовещенского. Удар был не такой уж и мощный, но командир корпуса после первых же донесений бросил вверенные ему войска и бежал. Корпус последовал за своим командиром и откатился до самой границы, полностью обнажив фланг и тылы все еще наступающего 13-го корпуса. Вот где преступная трусость, в которой порой обвиняют Самсонова. Как тут не согласиться с А. Керсновским: «Генерал Благовещенский заявил, что он “не привык быть с войсками”. Мы видим, что в русской армии могли быть начальники, “не привыкшие быть с войсками”, что подобного рода начальникам вверяли корпуса и что у них не хватало честности сознаться в своей непривычке в мирное время и уступить свое место более достойным». Стыд и срам! Удивительно еще, почему при этом немцы замедлили темп своего наступления.

На следующий день основные события развернулись на другом фланге армии Самсонова в районе Уздау и Зольдау И здесь происходят удивительные истории. Немцы пошли вперед, даже заняли Уздау, но русские контратакуют и не только останавливают противника, но и наголову разбивают его 41-ю пехотную дивизию. Эта дивизия сама попала в окружение. Официальный немецкий источник сообщает: «Войскам пришлось прорываться обратно через двух с половиной километровый широкий прорыв… было потеряно 13 орудий и 2400 человек… В последних боях 41-я дивизия потеряла треть своего состава, после этого последнего несчастного наступления остатки имели небольшое боевое значение». И тем не менее корпус генерала Артамонова начал отходить не только к Зольдау, но и южнее. До сих пор историки не могут этого понять. Обвинить генерала Артамонова в трусости, как Благовещенского, невозможно. Он впал в другую крайность – с винтовкой в руках пошел в передовые цепи, воодушевлял роты, но полностью потерял управление над корпусом и, в конце концов, отдал приказ об отступлении. Самсонов успел отрешить этого сумасброда от должности, но корпус-то откатился.

Как же все это досадно и горько понимать сейчас. Не успокаивает и крах плана Гинденбурга устроить русским настоящие Канны. Ибо два русских корпуса он уже упустил. Но наши 13-й и 15-й корпуса все еще продолжали лезть в петлю, и уж их-то лучший немецкий полководец Первой мировой войны решил полностью окружить и уничтожить. Операция пройдет успешно, но, на мой взгляд, полного окружения и уничтожения, как это будет потом преподноситься, не произошло. Вместо классических Канн шло беспорядочное сражение перемешанных войск, хотя немцы вышли на тылы 2-й армии и окружили 13-й и 15-й корпуса. Жилинский наконец понял масштаб катастрофы, отдал приказ об отступлении, но Самсонов уже отправился лично спасать положение в штаб 15-го корпуса, сняв при этом телеграфный аппарат. Роковая, на мой взгляд, ошибка. Самсонов и никто другой несет личную ответственность за то, что его окруженные корпуса не смогли противостоять отнюдь не безупречному противнику. При наличии четкого управления корпуса имели все шансы вырваться из окружения. Однако в отличие от любимца неофитов А. Керсновского, я все-таки не могу назвать Самсонова «ничтожным». Не мог этот человек прыгнуть выше головы, выше уровня начальника кавалерийской дивизии. Да еще имея в подчинении таких командиров корпусами и подчиняясь такому командующему фронтом. Такая трагедия часто случается с полководцами мирного времени.

Но и в этой беспорядочной, с переменным успехом, борьбе в окружении русские солдаты, офицеры и генералы среднего звена проявили себя выше всяких похвал. Приведу лишь несколько свидетельств очевидцев. Командир 13-го корпуса генерал Клюев писал: «Прикрывавший тыл 143-й пехотный Дорогобужский полк во главе с доблестным командиром полка полковником Кабановым имел славный бой с немецкой бригадой. Целый день сдерживал он атаки немцев, три раза отбрасывал их штыками. Командир полка был убит, а остатки полка присоединились к корпусу лишь к ночи. На месте боя похоронено 600 немцев». Участник боя Каширского пехотного полка рассказывает: «Около 5–6 утра из леса вышла большая немецкая колонна. Колонна шла без охранения. Это была 37-я пехотная дивизия. Когда голова колонны подошла на 600–800 шагов, по ней был открыт ураганный картечный, пулеметный и ружейный огонь, доведенный до стрельбы почти в упор. Немцы не выдержали и обратились в бегство, оставив на поле боя груды убитых и раненых. Через час то же повторилось с колонной дивизии генерала Гольца. Наступление затихло, и только после огневого удара артиллерией 100–150 орудий каширцы были смяты. Издали казалось, что каширцы вместе с землей приподняты в воздух. Спастись удалось немногим». Даже немецкий официальный источник доносил об отступлении немецких войск на ряде участков: «Беспокойство, охватившее штаб 8-й армии, заставило генерала Гинденбурга отправиться на место паники и личным присутствием способствовать восстановлению порядка, но паника в районе Танненберга приняла уже стихийный характер. Навстречу автомобиля генерала Гинденбурга неслись галопом транспорты, тяжелая артиллерия с криком “Русские наступают”. Дороги были сильно запружены. Автомобиль командарма рисковал быть увлеченным потоком бегущих. Гинденбург при виде общей паники должен был свернуть на Остероде. И все-таки немцы быстрее оправились от неразберихи. Русские арьергарды и авангарды все чаще гибли в атаках и контратаках. Штаб 15-го корпуса был расстрелян из пулеметов, и генерал Мартос взят в плен с оружием в руках. Отход остатков армии под руководством штаба 13-го корпуса проходил в невероятно трудных условиях. Правая колонна прорвалась. Левая в штыки пошла на заслоны генерала Макензена, захватила 20 пушек и погибла около этих орудий. Средняя, при которой находился сам командир генерал Клюев, сдалась уже почти выйдя из окружения. Как свидетельствуют очевидцы, у Клюева “не хватило твердости духа на последние минуты!”» Совершенно растерянный, потерявший последние рычаги управления, потерявший, как он считал, армию и честь, Самсонов застрелился. Вот такой конец. Остатки 2-й армии вернулись на Неман, откуда начали свой бесславный поход. До сих пор историки не могут прийти к общему мнению относительно потерь в этой операции. Одни считают, что русских вышло с боем более 20 тыс. человек, погибло примерно столько же и более 30 тыс. попало в плен. Другие только пленными считают 70 тыс. человек. Что, впрочем, маловероятно, ибо оба корпуса к началу боев в окружении насчитывали чуть более 80 тыс. человек. Доподлинно известно, что у нас убито 10 генералов, в том числе самоубийство Самсонова, 13 взято в плен, потеряно 330 орудий. Но врагу не оставлено ни одного знамени! Нет, не получилось у Гинденбурга Канн, о чем справедливо замечает А. Зайночковский: «Германское командование не имело никаких оснований венчать себя лаврами Ганнибала и провозглашать “Танненберг” новыми “Каннами”, но дело не в форме, по которой были разбиты пять русских дивизий, а в том, что сами по себе “Канны” явились последним, случайным и при этом не главным этапом армейской операции 8-й армии. Русские войска в конечном результате потерпели поражение не столько от германских войск, сколько от своих бездарных высших начальников. Своей боевой службой войска восполняли оперативную немощь высших штабов и начальников, расплачиваясь потерями и поражениями».

А что же Ренненкампф? Еще одна досадная страница в этой истории. Ренненкампф наконец получил указание от Жилинского помочь соседу. Он разворачивает свои корпуса, находящиеся в 125 километрах от войск Самсонова, направляет конницу Хан Нахичеванского и Гурко в тылы противника, но кавалерийский набег из-за неверной ориентировки ушел далеко в сторону. Ну не досадно ли? Ренненкампф докладывает о своей готовности выехать «лично вперед» и возглавить наступление на фланги и в тыл неприятеля. Но из штаба фронта приходит распоряжение оставаться с войсками на месте, так как армия Самсонова «отошла на свои первоначальные позиции к границе». А это уже не досада, а стыд и срам. Войска Ренненкампфа к моменту гибели самсоновских корпусов находились от них на расстоянии 50 верст. Так что обвинять его в неоказании помощи соседу в указанный момент просто несправедливо. Сколько же собак навешали на Ренненкампфа историки, хотя ошибку он и командование фронтом совершили раньше. Людендорф в своих воспоминаниях свидетельствует: «Если Ренненкампф сумеет использовать успех, одержанный при Гумбиннене, и будет быстро продвигаться вперед, то задуманное сосредоточение войск против 2-й армии станет невозможным, речь может идти лишь о задержке 2-й армии и об обдумывании пассивной обороны какой-нибудь линии восточнее Вислы. Огромная армия Ренненкампфа висела, как грозная туча на северо-востоке. Ему стоило только двинуться, и мы были бы разбиты». От себя добавим, что двигаться-то надо было сразу после Гумбиннена, а не 27 августа. Немцы превознесли Танненберг до небес. Мы же до сих пор не удосужились поставить и скромных памятников на месте наших побед под Гумбинненом и нашей трагедии в августовских лесах. Вот где стыд и срам!

Совершенно по-другому в первых сражениях складывалась обстановка на южном театре военных действий. Там развернулась Галицийская стратегическая операция, именуемая еще Галицийской битвой. Проходила битва с 18 августа по 21 сентября в течение месяца и совпадала по срокам со сражением на Марне. Марна справедливо воспета, особенно во Франции. Мы же не менее масштабную, кровопролитную победоносную Галицийскую битву ставим как бы во второй ряд. На Марне с обеих сторон сражались около 2 млн человек, в Галиции – более 1,5 млн (в Восточной Пруссии – всего 3000 тыс. – С.К). На Марне немцев отогнали на 50 км, в Галиции – на 200 км. После Марны немцы готовы были продолжать войну с нарастающим боевым потенциалом. После Галицийской битвы Австро-Венгрия вплоть до самого конца войны могла воевать только при прямой поддержке германских армий. Обо всем этом не следует забывать.

Итак, битва развернулась на фронте до 400 км. С обеих сторон принимали участие девять армий: пять русских (4, 5, 3, 8 и 9-я); четыре австро-венгерские (1, 4, 3 и 2-я), армейская группа Кевеса и германский ландверный корпус Войрша. Важно отметить несколько моментов. Прежде всего, то, что сама битва состояла из нескольких взаимосвязанных операций, носивших характер встречных сражений. Наступали и австрийцы и русские. Русские, основываясь на известном им плане Редля, надеялись захватить основную группировку войск противника в пограничной полосе, окружить и разгромить ее, не дав отойти к Карпатам. Но австрийцы развернули войска значительно западнее, что и привело к фронтальному столкновению. Досадная оплошность, но и австрийцы просчитались. Они вообще потеряли целую нашу 8-ю армию, предполагая, что на южном фланге им противостоит одна 3-я армия. И русские и австрийцы наносили главный удар своими левыми флангами. Мы на южном фасе, австрийцы на северном, имея там преимущество в силах и средствах. Создавался так называемый закручивающий эффект. Проанализируем очень кратко ход сражений, двигаясь вдоль линии фронта сверху вниз. Но сначала скажем несколько слов о командном составе русских войск. Он оказался несравнимо выше по своим профессиональным качествам коллег Северо-Западного фронта. Командующий фронтом генерал от артиллерии Н. И. Иванов, хоть и считался некоторыми, например Брусиловым, узким в своих взглядах «артиллерийским каптенармусом», имел приличный опыт командования корпусом, армией, округом не только в мирное, но и военное время. Что бы ни говорили завистники, управлял войсками он довольно умело и не допускал таких роковых просчетов, как его коллега Жилинский. Кстати, это был безупречно честный, храбрый, высоконравственный человек. Единственный из военачальников его ранга, он не предал государя императора, не потребовал его отречения, единственный остался верен присяге, в отличие от господ критиканов. К тому же в начальниках штаба у него состоял лучший начальник штаба мировой войны генерал от инфантерии М. В. Алексеев, «человек очень умный, быстро схватывающий обстановку, отличный стратег». 3-й и 8-й армиями соответственно командовали генерал от инфантерии Н. В. Рузский и генерал от кавалерии А. А. Брусилов, которые на голову были выше тех же Ренненкампфа и Самсонова, что и доказали в первых же боях на направлении главного удара. Командующие 4-й армией генерал Зальц и 5-й армией генерал Плеве не дотягивали до Брусилова, но все-таки превосходили командующих 1-й и 2-й армий.

18 августа пошла в наступление 8-я армия генерала Брусилова, а к 23 августа наступали уже все русские армии.

Итак, идем сверху вниз. 23 августа встречным сражением началась Люблино-Холмская операция. Наша 4-я армия генерала Зальца (109 тыс. чел. и 426 орудий) наступала на 75-км фронте. Навстречу ей наступала абсолютно превосходящими силами 1-я австрийская армия генерала Данкля (228 тыс. чел. и 468 орудий при поддержке группы Кремера и немецкого ландвера Войрша). Выдержать удар превосходящего в три раза по силам противника под Красником наш 14-й корпус не смог и начал отступать. На следующий день не выдержали удара 16-й и Гренадерский корпуса, и вся армия покатилась на позицию к югу от Люблина. Ставка отреагировала мгновенно. Командующий барон Зальц был очень удачно заменен более толковым генералом от инфантерии А. Е. Эвертом, а армия подкреплялась двумя корпусами и несколькими дивизиями. 27 августа армия заняла оборону, и попытки противника сбить ее с позиций, тянувшихся почти на 100 км, не имели успеха. Более того, 2 сентября контрударом русские войска разбили и отбросили 10-й австрийский корпус и группу Кремера. Особенно отличился Двинский полк, взявший в плен одного генерала, тысячу солдат и офицеров, три орудия и десять пулеметов.

Одновременно с 4-й армией начала наступление и 5-я армия генерала Плеве (147 тыс. чел. и 456 орудий). Навстречу ей опять же превосходящими силами ударила 4-я австрийская армия генерала Ауффенберга (265 тыс. чел. и 462 орудия). И русские и австрийцы пытались друг друга окружить охватывающими маневрами. Наши войска сражались отлично. А. Керсновский отмечает: «В боях под Тарнавкой тарутинцы взяли знамя 11-го венгерского полка и 6 орудий. Бородинцы взяли 2 орудия. 27-й пехотный Витебский полк нагрянул на рассвете на 10-ю австро-венгерскую кавалерийскую дивизию и всю ее разгромил совершенно, выведя ее из строя и захватив коновязи. В славном деле у Лащева отличились полочане, томцы, колыванцы: 15-я венгерская пехотная дивизия была разгромлена и нами взято 4 тыс. пленных, 2 знамени и 22 орудия». Однако превосходство австрийских сил чувствовалось. Две наши дивизии 19-го корпуса героя Порт-Артура, соратника Кондратенко генерала Горбатовского отбивались от шести неприятельских. И так по всему фронту. Не вдаваясь в подробности, дадим слово все тому же А. Керсновскому: «Положение нашей 5-й армии под Томашовом стало тяжелым. Оба ее фланга оказались сбиты, и центр был охвачен превосходящими силами врага. Ауффенберг решил устроить “Канны” (какая-то маниакальная идея для всех немецких военачальников. – С.К). Группа эрцгерцога Петра-Фердинанда должна была обойти наш правый фланг, тогда как эрцгерцог Иосиф-Фердинанд навалился на левый. Все это явило разительное сходство с драмой, развернувшейся при Зольдау – но Плеве не был Самсоновым, Горбатовский не был Клюевым, австрийским же эрцгерцогам было далеко до железных прусских командиров. Против 6 с половиной русских дивизий Ауффенберг развернул 13, но все его усилия сломить их в боях оказались тщетными. Генерал Горбатовский, корпус которого у Комарова был уже охвачен с трех сторон, решительным ударом отбросил эрцгерцога – мечты Ауффенберга о “Каннах” разлетелись прахом. Герой Порт-Артура генерал Горбатовский, сняв фуражку, поклялся своими седыми волосами, что скорее умрет, чем уступит врагу! В контратаке блестящую роль сыграли 1-я и 5-я Донские дивизии, ударившие в тыл 2-го австро-венгерского корпуса и взявшие 10 орудий. Эрцгерцог Петр приказал отступать, чем привел в отчаяние Ауффенберга. Этот последний изливает свою горечь в дневнике: “Ужасное разочарование! Беспомощная ярость! Пропали лучшие плоды победы! Не нахожу слов!” А когда генерал Плеве все-таки отводит армию к Владимир-Волынскому, Ауффенберг немедленно возомнил себя полным победителем и посылает в Вену сообщение о полном разгроме русской 5-й армии, взятии 100 пушек. Он настолько очумел, что включил в число разгромленных и наш 13-й корпус, который в это время погибал в далекой Восточной Пруссии. Между тем русские потеряли 50 орудий, 30 тыс. убитыми и ранеными, 10 тыс. пленными, а австрийцы 40 тыс. убитыми и ранеными, 12 тыс. пленными, 39 орудий и 3 знамени. Какая уж тут победа. Дорого она скоро станет австрийцам. Да, они вынудили наши войска отступить к Люблину и Холму, но не смогли развить свой успех. К тому же на юге русские наступали более чем успешно, а, главное, неожиданно.

8-я армия генерала Брусилова первой начала наступление. На следующие сутки вперед пошла 3-я армия генерала Рузского. Австрийцы, не подозревая о двойном превосходстве русских войск (потеряли целую армию Брусилова. – С.К), двинули в наступление свою 3-ю армию генерала Брудермана и отряд генерала Кевеша, авангарда перебрасываемой из Сербии 2-й армии генерала Бем-Еромоли.

В десятую годовщину Ляояна на реке Золотая Липа столкнулись русская и австрийская третьи армии. Австрийцы потерпели жестокое поражение. Приведу лишь короткий пример из записок очевидца: «День 13 (26) августа завершился лихой атакой 165-го пехотного Луцкого полка 9-го армейского корпуса, разгромившего три неприятельских полка и взявшего 2 тыс. пленными и 16 орудий. 14 (28) августа отличился 11-й армейский корпус, взявший 3500 пленных и 32 орудия, тогда как 10-й корпус тоже взял 6 пушек. Всего в Злочевском сражении (на Золотой Липе) нами взято до 10 тыс. пленных и 60 орудий”. Другой пример: “У Дзюоина взято 4 орудия волжцами. В деле у Демни 2-й эскадрон ахтырских гусар внезапной и неистовой атакой обратил в бегство целую бригаду австрийских драгун”».

Здесь любопытно отметить блестящие действия русской кавалерии еще и потому, что это будет первое и последнее за всю войну массовое противостояние конницы. Еще будоражила кровь кавалерийская удаль. Еще казаки, немецкие и австрийские уланы ощетинивались для атаки знаменитыми пиками. Еще венгерские гусары блестели разноцветными доломанами. Никто еще не подозревал, что уже через месяц пики навсегда складируют в обозе, яркие лампасы, доломаны, ментики, уланки сменятся скромным полевым хаки, а массовые лихие кавалерийские атаки сведутся к отдельным разведывательным поискам и рейдам по тылам противника. Идти в конном строю на пулеметы, минометы, скорострельные орудия – верх безумия. А пока в бою у Ярославца сошлись наша 10-я кавдивизия генерала графа Келлера из 3-й армии и 4-я дивизия противника. Вот свидетельство очевидца: «Пока 1-й Оренбургский казачий полк рубил австрийскую пехоту, 7-й эскадрон Новогородских драгун и Одесских улан схватились фронтально с 8-ю австрийскими эскадронами. Участь боя повисла было на волоске, и граф Келлер бросил уже в атаку свой штаб и конвой, но подоспевшие 2 эскадрона Ингерманландских гусар с ротмистром Барбовичем решили дело в нашу пользу ударом во фланг австрийским “белым драгунам” и захватом всей их артиллерии. В преследовании приняло участие еще 6 подоспевших эскадронов и сотен. Собственно, в конном бою наш урон был 5 офицеров и 110 нижних чинов, большей частью легко раненных. У австрийцев убыло до 350 убитыми и тяжело раненными, 400 пленных и 8 орудий». Это тот самый Барбович, который будет в Гражданскую войну у белых командовать конным корпусом, блестяще прикрывавшим отход Белой армии к Новороссийску от превосходящих сил 1-й Коннной армии Буденного. Это тот самый граф Келлер, лучший кавалерийский начальник Первой мировой войны, который в числе немногих из русских генералов останется в 1917 году и до конца жизни будет верен Государю императору и присяге! В 1918 году в Киеве его растерзают петлюровцы.

Разбитая 3-я австрийская армия зацепилась на следующем за Золотой Липой рубеже – долине реки Гнилая Липа, где генерал Брудерман решил с помощью подходившей из Сербии 2-й армии Бем-Еромоли возобновить сражение. Генерал же Брусилов, со своей армией продвигавшийся в эти дни почти не встречая сопротивления, тоже вышел к Гнилой Липе. Австрийцы, несмотря на полученные подкрепления, выдержать удар двух наших армий не смогли и покатились на запад. 2 сентября Брусилов берет Галич, а 3 сентября разъезды стародубовских драгун 12-й кавдивизии генерала Каледина первыми входят в опустевший Львов. Странно, что этого не заметят в Ставке и взятие, а точнее занятие Львова припишут исключительно 3-й армии Рузского, с соответствующими почестями и наградами. Брусилов обидится и на Ставку и на Рузского, но это так часто случается со многими и многими полководцами. А вот действия в будущем печально знаменитого атамана войска Донского генерала Каледина Брусилов высоко оценил: «Должен отметить серьезную услугу, которую в первый день сражения оказал армии генерал Каледин со своей 12-й кавалерийской дивизией. Заняла она разрыв фронта между 12-м и 7-м корпусами по собственной инициативе и борясь с подавляющей силой противника до подхода бригады 12-й пехотной дивизии». Австрийцы отступали по всему фронту и, считая наши 4-ю и 5-ю армию разгромленными, начинают перегруппировку своей 4-й армии от Холма на юг. К западу от Львова с 6 по 11 сентября происходит встречное Гродекское сражение между наступающими армиями австрийцев и 3-й, 8-й и частью сил 5-й русских армий. Сражение шло с переменным успехом. Именно тогда на фронте 3-й армии в районе городка Жолква первый русский ас командир 11-го авиаотряда штабс-капитан П. Н. Нестеров на самолете «Моран» впервые в мире в воздушном бою таранил немецкий самолет «Альбатрос» и геройски погиб. У Нестерова просто не было другого выхода. Личное стрелковое оружие – все, что тогда имели на вооружении летчики всех стран. Пулеметы и пушки появятся на самолетах только к концу года. Именно тогда вновь блестяще проявил себя генерал Каледин и впервые заявила о себе 4-я стрелковая бригада генерала Деникина, ставшая по праву называться «железной». Австрийцы упустили главное – сосредоточение якобы разбитых 4-й и 5-й русских армий. И уж конечно не заметили развертывания правее 4-й вновь сформированной 9-й русской армии. Эти армии ударили во фланг австрийским войскам на Гродекской позиции и окончательно переломили ход сражения в нашу пользу общей атакой 8 и 9 сентября. В тыл 4-й австрийской армии выходили крупные силы «разгромленной» 5-й русской армии. В ночь на 12 сентября началось общее отступление потерпевших поражение австрийских армий. Приведу еще один пример из галицийских боев под местечками Перемышляны, Рогатине, Янчине и Желиборе: «Под Перемышлянами 10-я кавалерийская дивизия захватила 4 орудия и обозы 12-го австрийского корпуса, командир которого генерал Кевеш едва не попал в плен. 10-й армейский корпус захватил 16 орудий. Елецкий полк взял знамя 50-го австрийского полка. Блестящее дело 7-го корпуса у Янчина названо было “боем генералов”, так как впереди атаковавших батальонов 34-й дивизии встали все старшие начальники дивизии. 34-й пехотной дивизией взято 20 орудий. У Рогатина частями 65-й дивизии взято знамя. 8-й корпус днем отразил натиск Карга, а ночью сам перешел в стремительное наступление, причем особенно отличились пражцы. Здесь взято свыше 4 тыс. пленных, знамя и 32 орудия. Всего 8-й армией в этом сражении захвачено свыше 20 тыс. пленных, 3 знамени и 70 орудий. Преследование отступающих австрийцев продолжилось до 21 сентября. Сильная австрийская крепость Перемышль была обложена русскими войсками. Армии противника отходили к Карпатам». И вновь свидетельства очевидцев: «У Камня захвачено 22 орудия, причем особенно отличились царскосельские стрелки, взявшие 16 пушек. Под Тарнавкой был разбит немецкий корпус Войрша и добит 10-й австро-венгерский. Главный удар нанесла бригада генерала Кислевского, поддержанная Дагестанским пехотным полком. Было взято 5 тыс. пленных и 42 орудия. В этот вечер корпус Войрша потерял 8 тыс. человек, не считая 5–6 тыс. австрийцев. Но и потери наших двух гвардейских полков были громадны. В л. – гв. Московском полку, взявшем 42 пушки, убыло 63 офицера и 3200 нижних чинов, в гренадерском – 50 офицеров и 2500 нижних чинов. В Миколаеве взято 40 орудий. Преследуя австрийцев, 14-я пехотная дивизия захватила на следующий день еще 17 орудий. В ночном бою селенгенцами было взято знамя тирольских егерей 2-го полка».

Так закончилась Галицийская битва. Австро-венгерские войска потерпели сокрушительное поражение, потеряв около 400 тыс. человек, из них более 100 тыс. пленными, 6400 орудий, 200 пулеметов и 8 знамен, то есть половину своего боевого состава. Впечатляет, по сравнению с цифрами сражения на Марне. Разгром мог быть еще более впечатляющим, если бы не объективные причины. Стремительное наступление передовых русских частей привели к все более возрастающим трудностям со снабжением боеприпасами, вооружением, продовольствием. Тылы отстали на 100 и более верст, да и сами тыловые обозы растягивались на 50 верст. Но, главное, войска устали, понесли тяжелые потери в среднем на дивизию до 4500 человек. Не следует забывать, что потери наших армий за операцию составили 233 тыс. человек. И все-таки Галицийская битва принесла два важнейших результата. Военная мощь Австро-Венгрии – самого сильного союзника Германии – была подорвана. Ее армии до конца войны потеряли способность вести стратегические операции самостоятельно, без непосредственной поддержки германских войск. Да и стратегические, оперативные возможности германской коалиции сузились. План Германии на быстрое окончание войны и на Восточном фронте тоже рухнул. Германия оказалась перед необходимостью переброски сил на русский фронт.

Необходимо сказать несколько слов о сравнительных характеристиках событий Первой, Второй мировых и Великой Отечественной войн. Некоторые сравнения, некорректные формулировки и выводы вызывают по меньшей мере недоумение. На Западе, особенно во Франции, где Первая мировая война давно покрыта победоносным флером, жестокие поражения от гитлеровских войск в начале Второй мировой войны пытаются объяснить всем чем угодно, только не слабостью, неготовностью западных демократий, армий, да и всего народа, противостоять абсолютно совершенной военной машине гитлеровской Германии. Но даже если отбросить этот, на мой взгляд, главный аргумент, уже сам характер предвоенных событий, подготовительных мероприятий, первых сражений говорит о некорректности таких сравнений. Это были принципиально разные войны по политической, морально-психологической и военной составляющей.

Итак, на Западном фронте. Во-первых. В 1914 году немцы сразу начинали войну основными силами, самыми подготовленными группировками с самыми решительными целями окончательного разгрома Франции, Англии и далее всех их союзников по списку. В 1939 году после разгрома Польши немцы втянулись на Западе в поистине странную войну практически без боевых действий. Кстати, в отличие от 1914 года, первыми объявили войну союзники, а не Германия. Все это время Гитлер искал компромисса на Западе, особенно с Англией, имея все-таки главную цель на Востоке. Россия, Советский Союз являлись главной геополитической задачей, не решив которую Гитлер не мог и мечтать о мировом господстве. Даже после разгрома Франции и подчинения себе всей континентальной Европы, до последних минут нападения на СССР, до речи Черчилля после нападения, он лелеял надежду договориться с Англией.

Во-вторых. Сам ход боевых действий во Франции имел принципиальные различия. На первый взгляд план Шлиффена очень похож на план гитлеровского командования «Гельб». В обоих случаях главный удар наносился в обход главных позиций французских войск, мимо линии Вердена в 1914 году и линии Мажино в 1940 году. В обоих случаях Париж не являлся главной целью операции. Но только на первый взгляд. Отличия начались уже с того, что в 1914 году боевые действия развертывались по классическому сценарию предыдущих войн – мобилизация, развертывание основных группировок, пограничные сражения. Войска противоборствующих сторон находились в одинаковой степени готовности. В 1940 году вермахт, давно отмобилизованный, находящийся в полной боевой готовности, имеющий бесценный боевой опыт, сразу наносит мощный удар, решивший судьбу кампании. Боевая подготовка, фронтовой опыт, слаженность и обстрелянность солдат и офицеров вермахта и люфтваффе на порядок превосходили союзников. Гитлеровские генералы и штабы тоже были на высоте, а у союзников уже не было своих Жоффра, Фоша, Китченера. Поэтому, в отличие от Клука, Мольтке и Гинденбурга, у гитлеровских полководцев не закружилась голова от первых успехов. Они не поперли на Париж, нарушая ранее принятые планы. Они сразу рванули к Ла-Маншу, отсекли и прижали к побережью основные силы союзников. Могли и уничтожить полностью, но это другая тема. А Париж сам потом пал к их ногам.

И в-третьих. У хорошо вымуштрованных, морально и психологически настроенных только на наступление, только на победу армий императора Вильгельма не было ни танков, ни мотопехоты, ни боевой ударной авиации – этих главных военных составляющих мощи гитлеровских армий. Кто знает, чем бы закончились баталии на полях Франции летом 1914 года, если бы германцы имели на вооружении те же танки, бомбардировщики, штурмовики, если бы их орудия тянули не тяжеловесы-битюги, а артиллерийские тягачи. Но не будем вдаваться в фантазии.

Так что объяснять причины побед и поражений начального периода двух войн надо очень и очень осторожно. Особенно это касается Восточного фронта. Расплодившееся несметное количество неофитов от антисоветизма в один голос кричат о победоносной силе наступающей русской армии лета 1914 года, о мощи, несокрушимости всей императорской России. Правда, напирают они больше всего на политическую составляющую. Все-таки трудно не замечать досадные срывы и неудачи первых месяцев войны. Но трескучие фразы: «ни пяди родной земли», «ни одного сдавшегося в плен», «ни одного предателя», не говоря уж о проклятых особистах и энкавэдэшниках, постоянно обрушиваются на обывателя. Не устают они повторять, что Красная армия, имея преимущество перед гитлеровским войсками в количестве танков, самолетов, солдат, оказалась разбитой в пух и прах и с позором отдала врагу огромную территорию с миллионами своих сограждан. А в 1914 году русская армия славно громила германцев с их союзниками. К сожалению, нынешний обыватель, да и большая часть просвещенных жителей России падки на всякого рода сенсации и разоблачения. Некогда шевелить мозгами, коль есть «все знающий интернет». Между тем, даже немного задумавшись, можно без труда понять политическую направленность таких выводов.

Да, летом 1914 года императорская армия начала боевые действия наступлением, и весьма успешно, по всему фронту. Но и противостояли им уступающие по силам, далеко не лучшие части германской армии, в том числе ландвер (ополчение). С Австро-Венгерской армией был некоторый паритет, но по боевым качествам она много уступала и своим союзникам немцам, и русской армии. И именно австрийцы искали главный успех на Восточном фронте, немцы же лучшие силы сосредоточили на Западе. Летом 1941 года Советский Союз принял главный удар лучшей армии мира. Это вам не какой-то ландвер, и уж тем более австро-венгры образца 1914 года. По большому счету это был удар не только Германии, но всей западной Европы, ее военного потенциала, солдат Венгрии, Румынии, Финляндии и далее по списку. Правда, воевали гитлеровские союзники не лучше австро-венгерских войск. Так их Красная армия и била с первых дней войны. Чего не скажешь о немцах. Нельзя забывать, что летом 1914 года мы уступали немцам только по количеству орудий тяжелой артиллерии, но имели более подготовленную, с боевым опытом армию. Имели лучшую в мире кавалерию, артиллерию, да и пехоту. Русские солдаты, офицеры, генералы до дивизионного и корпусного звена были подготовлены лучше германских. Да и высший командный состав мало в чем уступал немецким полководцам. И как же с такой армией не наступать, не бить врага? Тем более противостоящего нам не лучшими силами. Сам Бог велел. А мы и при этом умудрились провалить целый ряд операций и сражений.

Да, в 1941 году у Красной армии имелось больше, чем у гитлеровцев, танков, самолетов, артиллерийских орудий, стрелкового вооружения. Мы уступали только в системах ПВО, связи, инженерной и автомобильной технике. Но большая часть советского вооружения состояла из устаревших образцов. А самое главное, обслуживали эту технику, воевали этим оружием солдаты, офицеры и генералы практически по всем параметрам боевой подготовки, боевой слаженности, управляемости уступающие гитлеровским воякам. Русские, а не германские войска в 1914 году обладали боевым опытом. В 1941 году все было наоборот.

Наконец, в 1914 году первые выстрелы прозвучали спустя нескольких недель после объявления войны. Войска втягивались в бои и сражения постепенно, без паники и потрясений. Поэтому мы и знаем поименно первых погибших в войне. В 1941 году первые выстрелы слились с мощной канонадой, бомбежкой без всякого объявления войны по всей западной границе СССР и в глубину территории на тысячи километров. Потери сразу пошли на сотни, тысячи, десятки тысяч, а потрясения и паника неизбежны в таких случаях. Как неизбежны были тяжелейшие поражения лета 1941 года, оставление огромной территории оккупантам. Но и здесь нельзя не отметить существенный, очень важный момент – наличие в армиях танков, ударных самолетов, мотопехоты и т. д. Без всего этого, даже с недостаточно подготовленной армией, мы ни за что бы не потерпели летом 1941 года такого поражения, не оставили бы такую территорию.

В отличие от России 1914 года, у Советского Союза летом 1941 года не было хорошо подготовленной армии, но зато советское руководство практически сразу перестроило страну, весь без исключения народ, подчеркиваю это, на долгую кровопролитную войну. С первых дней на всю мощь заработала оборонка, наращивая свои мощности, в том числе и за счет эвакуируемых предприятий. В стране, по сути, прекратилась всякая деятельность, не связанная даже косвенно с обороной. Бронь получали только люди, работающие на оборону. На оккупированных территориях немедленно развернулась партизанская борьба. Ничего подобного в России 1914 года не было и не предполагалось. Советские люди, в отличие от россиян императорской России, сразу поняли, с кем они воюют и за что. Поняли, что в этой войне отсидеться невозможно, да и просто не дадут. Поняли, что вопрос стоит не о победе и поражении, а о жизни и смерти всего народа, всего государства. Вот почему не по приказу, а по духу война сразу превратилась в Отечественную, чего так и не произошло в Первую мировую войну.

Нельзя не отметить и такой существенный момент. В Советском Союзе вся верховная военная власть, все руководство вооруженной борьбой, войной в целом сразу было сосредоточено в одном центре и подчинялось по сути и по праву одному человеку – Иосифу Сталину, гениальному политику, руководителю, быстро освоившему полководческое искусство военачальнику. В императорской России такого человека не нашлось. Действующая армия, Генеральный штаб, Министерство обороны, все военные и оборонные структуры работали в унисон по воле единого руководства, и управляемость повышалась день за днем на протяжении всей войны. В императорской России о таком уровне управления можно было только мечтать.

В заключение кратко отметим, как сложилась в первые месяцы войны судьба будущих «героев» и «антигероев» Гражданской войны, поставленных революцией по разные стороны баррикад. Организатор Белой Добровольческой армии генерал М. В. Алексеев вступил в войну начальником штаба Юго-Западного фронта, достойно и умело управлял войсками во всех операциях. Первый командующий Добровольческой армией для многих легендарный генерал Л. Г. Корнилов начал войну командиром бригады 49-й пехотной дивизии на Юго-Западном фронте и сразу проявил себя как безудержно храбрый, инициативный командир тактического звена. Солдаты уважали его за отвагу, любили за отческую заботу. Трагически покончивший жизнь самоубийством атаман Войска Донского генерал А. М. Каледин вступил в войну начальником 12-й кавалерийской дивизии, и о его подвигах мы уже говорили. Как говорили и о подвиге ротмистра Лейб-гвардии Конного полка П. Н. Врангеле. Знаковая фигура всего Белого движения генерал А. И. Деникин начал войну генерал-квартирмейстером штаба 8-й армии, которой командовал еще более знаменитый и служивший потом в Красной армии генерал А. А. Брусилов. В годы Гражданской войны они окажутся по разные стороны баррикад, будут до конца дней своих непримиримыми противниками. А тогда под одним знаменем вели войска в сражения. И воевали оба отменно. Правда, Деникин сразу отпросился из штаба в строй, вступил в командование 4-й стрелковой бригадой, прославившейся на весь фронт и получивший наименование «Железная». Не менее знаменитый адмирал А. В. Колчак начал войну начальником оперативного отдела штаба балтийского флота и занимался постановкой минных заграждений на коммуникациях. Не менее высокое положение в императорской армии и не менее толково начали воевать и оказавшиеся потом в Красной армии крупные военачальники Первой мировой войны. О Брусилове мы уже говорили. Генерал М. Д. Бонч-Бруевич – генерал-квартирмейстер штаба 3-й армии, а с сентября 1914 года штаба Северо-Западного фронта. 9-й армией Западного фронта командовал, и весьма успешно, сын священника генерал ПА. Лечицкий, будущий инспектор пехоты и кавалерии в Красной армии. Корпусными командирами начали войну знаменитые военные теоретики РККА генералы А. М. Зайночковский и В. Н. Клембовский. С первых дней войны блестяще себя зарекомендовали начальники армейских штабов генералы Н. Н. Сиверс и А. Е. Гутор, лучший в то время военный инженер императорской армии генерал К. И. Величко. Все они закончат карьеру в Красной армии. Начальник Генерального штаба РККА Маршал Советского Союза Б. М. Шапошников начал войну начальником штаба 14-й кавалерийской дивизии. Интересен такой момент. В оперативном отделении штаба Северо-Западного фронта Шапошников знал и был в хороших отношениях со всеми офицерами. Командовал отделением подполковник С. Г. Лукирский, вскоре получивший в командование полк и дослужившийся в императорской армии до генерал-квартирмейстера Северного фронта. В Красной армии он дослужится до помощника руководителя высшего Военного Совета. А в 1914 году у него в помощниках служил также хорошо знакомый Шапошникову будущая легенда Белого движения тогда еще капитан М. Г. Дроздовский. Ну и кого из вышеназванных полководцев, военачальников, героев первых боев Первой мировой войны можно подвергать обструкции только за то, что они оказались в Гражданскую войну в Белой или Красной армиях? Никого! В Первую мировую войну они воевали достойно, умело, некоторые просто героически. А в Гражданскую войну всегда воюют за свою, прямо противоположную правду, которую трудно понять и принять самим современникам, не говоря уж о потомках.

Разочарование

Именно глубокое разочарование, хотя и в разной степени, испытали к концу первого года Первой мировой войны практически все ее участники по обе стороны фронтов. Прежде всего разочаровались политики и военные, не решившие ни одну из поставленных перед собой задач. Они с удивлением наблюдали, как рушатся планы молниеносной войны, как в считаные дни, недели уничтожались целые полки, дивизии, тысячи и тысячи солдат, офицеров – цвет регулярных армий. Как молох сражений пожирает в одно мгновение копившиеся годами орудия, пулеметы, винтовки, тысячи тонн боеприпасов, обмундирования, продовольствия и прочих атрибутов войны, превращающейся из небольшой «войнушки» в кровавую, долголетнюю трагедию с малопредсказуемым финалом. Разочаровались и простые участники грозных событий. Прежде всего солдаты и офицеры действующих армий, оставшиеся в живых после первых боев и сражений. На их глазах погибла большая часть однополчан, однокашников – тех, с кем они готовились к «войнушке», кто смело шел на пулеметы, под картечь и фугасы артиллерии, в сущности, так и не понимая, за что гибнет. Разочаровался тыл от наплыва миллионов раненых, искалеченных, от тут же возникшей разрухи, нехватки всего и безрадостных перспектив. Но остановить войну было уже невозможно.

Смена настроений сначала почувствовалась на главном, Западном фронте. Битва на Марне, как я уже говорил, должна была по всем законам вооруженной борьбы закончиться полным поражением германских войск. Однако победители-союзники не воспользовались ни одним из имеющихся у них шансов полного разгрома врага. Так, они совершенно проигнорировали возможность полного охвата правого фланга армии Клука, когда тот вел тяжелейшие бои на Марне. Примерно в то же время 7 сентября союзники умудрились потерять находившуюся в глубоком германском тылу крепость Мобеж. Гарнизон крепости из 45 тысяч человек при 460 орудиях сдался, не исчерпав и сотой доли своих возможностей к сопротивлению и не оттянув с Марны ни одного немецкого полка. Наконец, союзники так и не воспользовались в полной мере разрывом между 1-й и 2-й германскими армиями за все время немецкого отступления, вплоть до остановки и некоторой стабилизации фронта. А остановились германцы очень скоро на рубеже рек Эн и Вель, легко оторвавшись от беспечного противника. «Общего стратегического преследования со стороны французов не было; каждая армия действовала отдельно. Левофланговые армии, которые своим энергичным и умелым преследованием могли бы дать многое, в действительности только следовали за германцами, причем генерал Монури, несмотря на приказание Жоффра, не распространил даже преследования к западу от реки Уазы. Центральные армии, в особенности Фоша (9-я), вели параллельное преследование с полной энергией, но оно вследствие стойкости и маневренности германских войск приводило только к упорным арьергардным боям, не изменяя стратегической обстановки в целом. Германцы отошли за линию рек Эн и Вель, почти выровняв свой фронт между Рибекур на правом берегу реки Уазы и до северного района Верденских укреплений и передав между прочим в руки французов весьма важный участок железной дороги, но разрыв между 1-й и 2-й германскими армиями оставался незаполненным», – справедливо отмечает А. Зайончковский. Это колоссальное упущение лишний раз доказывает примерно одинаковый, довольно слабый уровень полководческого мастерства всех военачальников начального периода войны, а не только русских, которых уже много лет не перестают критиковать историки всех стран и народов. Все были «хороши».

Позиция, на которой остановились немцы, представляла собой возвышенность, доминирующую на юг над долиной реки Марна, а на северо-восток над долиной реки Мааса. Им важно было удерживать эту позицию хотя бы для того, чтобы сохранить угрозу Парижу. Но и французам для закрепления своего успеха хотелось прочно укрепиться именно на Лаонском массиве. Немцы срочно подтягивали туда переформированную в Лотарингии 7-ю армию генерала Херингена. На правый фланг перебрасывалась 6-я армия принца Рупрехта Баварского. Сменилось и верховное командование. Место Мольтке занял военный министр генерал фон Фалькенгайн. Кстати, Мольтке ушел в отставку по болезни, а не за промахи первого этапа войны. Германия еще верила в гений своих полководцев. Как бы то ни было, но с 13 по 15 сентября на реке Эн развернулось сражение, имевшее, несмотря на ограниченный характер, далеко идущие последствия. Англофранцузские войска ударили в так и не закрытый стык между 1-й и 2-й германскими армиями, но наступали так вяло, нерешительно, что немцы без труда отбивали все их атаки. Они, в свою очередь, пытались контратаковать, но эти контратаки по мощи мало чем отличались от атак союзников. В итоге все свелось к взаимному, бессмысленному перемалыванию живой силы. Столкнувшись с отчаянным сопротивлением, и немцы, и союзники начали искать возможные пути маневра. Свободным оставался лишь правый фланг у немцев и левый у французов – огромное пространство между рекой Уазой и Северным морем, тянувшееся на более чем 200 километров. Начались операции с обеих сторон за открытые фланги, длившиеся целый месяц, с 16 сентября по 15 октября, на берегах рек Уаза и Сомма, реки Скарп у Арраса и реки Лис у Лилля. Операции, получившие вскоре меткое название «Бег к морю». Немцы рассчитывали захватить на морском побережье порты Дюнкерк, Кале, Булонь, дабы разорвать связь Англии с Западным фронтом. Союзники, естественно, противились этому, старались удержать крепость Антверпен, в которой еще держались остатки бельгийской армии, упереться своим флангом в голландскую границу. Но и немцы не забывали об остававшемся у них в тылу Антверпене. Надо заметить, что бельгийская армия периодически совершала из крепости боевые вылазки. Первую 25–26 августа, вторую с 9 по 13 сентября – как раз во время сражений на Марне и Эн. Вылазки эти даже позволили оттянуть на себя направленный к Марне 9-й германский корпус. Третью вылазку они предприняли 25 сентября, но к этому времени германцы подтянули тяжелые орудия, и после мощнейшей бомбардировки крепость сразу пала. А могла бы еще держаться. Как бы то ни было, а бельгийцы отошли на крайний левый фланг войск союзников – линию Остенде, Ипр и скоро включились в так называемый «Бег к морю». Вся эта серия непрерывных фланговых сражений носила встречный характер с непременным закреплением своих позиций полевыми оборонительными сооружениями. Едва германцы начинали фланговый маневр, как тут же наталкивались на начинающий такой же маневр союзников. И наоборот. Встречный бой, как правило, заканчивался топтанием на месте, и войска тут же зарывались в землю. Зарывшись, противники опять пытались осуществить фланговый прорыв, и опять все заканчивалось тем же. Продвигаясь все ближе к морю, они оставляли за собой теперь уже непрерывную цепь траншей, огневых точек, ходов сообщений, минных сап, блиндажей, землянок. Линия фронта немедленно опутывалась сплошными рядами колючей проволоки.

«Бег к морю» закончился к концу октября, когда фронт достиг морского побережья. Но противники еще лелеяли надежду если не сокрушить врага, то нанести ему тяжелое поражение в одной из частных операций. И германцам и союзникам казалось, что еще чуть-чуть – и фронт будет прорван. На чем основывалась такая уверенность? Во-первых, каждый знал о значительном ослаблении войск противника из-за огромных потерь кадрового состава, орудий боеприпасов к ним, стрелкового вооружения и патронов. Во-вторых, каждый все-таки надеялся собрать последние резервы для решающего удара. Союзники к середине октября сосредоточили в приморском районе почти всю английскую, бельгийскую армии, подтянули несколько французских пехотных и кавалерийских дивизий. Немцы, в свою очередь, помимо перебрасываемых на север частей 6-й армии, направляли в западную Бельгию новую, только что сформированную 4-ю армию. Новые ее корпуса, составленные главным образом из добровольцев, студентов и гимназистов, буквально рвались в бой, даже не имея должного боевого опыта. Прибывший к началу боев в Гент император Вильгельм лично поздравил 4-ю армию с возложенной на нее миссией захвата побережья Па-де-Кале. С 20 октября по 15 ноября во Фландрии развернулось последнее сражение первого года войны на Западном фронте. Главные события происходили на двух направлениях – на реке Изер и южнее города Ипр.

На реке Изер германские войска численностью до 100 тысяч человек 20 октября начали атаку на 80-тысячную бельгийскую армию, усиленную несколькими французскими дивизиями. Силы, как видите, примерно равные. Но уже 23 октября в центре Изерского фронта гренадерская германская дивизия прорвала позиции союзников, и немцы устремились в прорыв. Через сутки весь левый берег реки Изер оказался в руках атакующих германских корпусов. Союзники, сами имевшие намерение атаковать, вынуждены были уйти в глухую оборону и с большим трудом зацепились за последний клочок бельгийской территории. Дело попахивало разгромом. И тогда бельгийское командование принимает единственно верное решение – приказывает открыть шлюзы у Ньюпора и затопить всю местность от железной дороги, отведя свои войска у Ньюпора с правого берега. К 31 октября наводнение распространилось вплоть до северных окрестностей Диксмюде. Образовалась сплошная область затопления на протяжении 12 километров и до 5 километров ширины и более метра глубины. Вода хлынула на германские войска, затопила свежевырытые траншеи, и немцы спешно ретировались на левый берег Изера, в досаде взрывая за собой все мосты. Явная победа утекла между пальцами вместе с водами разлившихся каналов. К 2 ноября боевые действия прекратились. Но крайне разочарованные немцы не унимались. Оставив на берегу разлива мелкие отряды, они начали перебрасывать основные силы частью на фланги к Ньюпору и Диксмюде, частью на другие участки Фландрского фронта. Через несколько дней они вновь атаковали бельгийцев и 10 ноября взяли-таки Диксмюде. Но к этому времени участок реки Изер потерял оперативное значение для обеих сторон, ибо основные события разворачивались южнее. Здесь же немцы, несмотря на тактические успехи, потерпели стратегическое поражение. «Кратчайшие пути к Дюнкерку были закрыты для германцев, и их стремлению обойти левый фланг союзников был положен предел», – пишет А. Зайончковский. А как хорошо все начиналось.

Основные события сместились на юг к Ипру Сражение у Ипра 2-й и 6-й германских армий против английской и 8-й французской армий также началось атакой германцев. Но такого тактического успеха, как на Изере, немцы не достигли. Лишь на правом фланге у леса Хутульст они продвинулись вперед на несколько десятков километров. На остальных участках не только не продвинулись, но и отошли под контрударами союзников. В результате двухдневных боев к 23 октября положение союзников приняло форму дугообразного выступа, охватившего город Ипр с севера, востока и юга по более чем 20-километровой дуге. Немцев раздражало и упорное сопротивление противника, и особенно этот выступ. Любой ценой они решили его ликвидировать в самом подходящем месте на стыке союзных армий. Они оперативно и грамотно сформировали ударную группу под командованием генерала Фабека из вновь прибывших с севера и юга корпусов и дивизий и части войск, находившихся на ближайших участках. Для исключения возможности противодействия противника этой ударной группы, путем переброски частей с других участков фронта части 4-й и 6-й армий должны были продолжать атаки. Атака войск группы Фабека развивалась более чем успешно. К 30 октября он глубоко вклинился в расположение союзных войск. Противостоящий ему генерал Фош неимоверными усилиями сдерживал противника, умело маневрируя резервами и редкими, но мощными контрударами. Вообще эта битву у Ипра можно охарактеризовать одной фразой – нашла коса на камень. По-моему, короче и лучше А. Зайнчковского не скажешь: «В течение 4 суток группа генерала Фабека вела атаку за атакой на неприятельские позиции, расположенные между шоссейной дорогой из Ипра в Мэнен и реки Дув; в течение 4 суток германцы теснили противника и с каждым днем подходили все ближе и ближе к Ипру, угрожая захватом этого города, удержание которого в своих руках имело для союзников большое стратегическое и моральное значение. Ипр уже находился под сильным обстрелом германской артиллерии, направленным с нескольких сторон, и теперь был покинут стоявшими в нем штабами и тыловыми учреждениями англо-французских войск. Со 2 ноября наступательная энергия германских войск заметно ослабела; все указывало на истощение живой силы, на необходимость свежих подкреплений, на неизбежность перерыва в боевых действиях. 3 ноября германское главное командование пришло к убеждению, что группа генерала Фабека недостаточно сильна для того, чтобы нанести противнику решительное поражение. Ввиду этого было решено усилить ее новыми частями, которые должны были прибыть из других армий». Но жизнь вносила свои коррективы, неподвластные никаким императорам и военачальникам. Во Фландрии начались затяжные дожди, встали густые туманы, местность превратилась в сплошное болото, по которому и передвигаться-то было невозможно, не то что воевать. В дополнение к просто огромным потерям резко возросло количество больных в войсках обоих противостоящих сторон. А потери ужасали даже привыкших ко всему лихих полководцев. Все эти восторженные немецкие студенты и гимназисты, прямо с колес рванувшие в атаку, за считанные сутки пали на полях осенней Фландрии. Сражение у Ипра из-за гибели этих юношей-добровольцев даже в Германии назвали «избиением детей»! Ну как тут не вспомнить знаменитый роман Ремарка «На Западном фронте без перемен». С 12 ноября к союзникам и германцам стали прибывать последние подкрепления, но им уже не пришлось участвовать в великой битве за Фландрию. К тому же с 20 ноября немцы начали переброску войск на русский фронт, где разворачивались опасные события на левом берегу Вислы (Лодзинская операция. – С.К). Ну, об этом позже. Во Фландрии войска встали, и линия фронта начала приобретать все более непреодолимый рубеж обороны. С обеих сторон несколько линий позиций, развернутых по фронту и в глубину на значительные расстояния. Также как и по всей остальной линии фронта вплоть до швейцарских Альп. Все! С этого момента и до конца войны на Западном фронте противники смогут продвинуться в глубину обороны врага не более чем на 6,5 километра. Вдумайтесь в эту цифру 6,5 километра и гектакомбы трупов, искалеченных людей!

Западный фронт встал. Разве это не разочарование? Германцы после блестящих побед в пограничных сражениях, после захвата Бельгии, стремительного рывка к Парижу под Марной оказались на грани поражения. Попытались захватить французское побережье Ла-Манша, но не сумели окончательно занять и бельгийского побережья. Наконец, и главное, полностью рухнул так долго вынашиваемый и подготавливаемый план молниеносной войны – «Блицкриг». Все это, не говоря уж о поражениях на других театрах военных действий, совсем не прибавляло оптимизма императорскому двору в Берлине, германскому главнокомандованию и Генеральному штабу, войскам, да и простому немецкому обывателю. Дело шло к затяжной войне на два фронта, путей победы в которой Германия пока не знала. Но разочарование еще не было глубоким, а скорее поверхностным. Оптимизм еще не оставил все слои германского общества. Немцы еще верили в близкую возможную победу. Да и как не верить. Все-таки под ударами германской армии пали такие могучие крепости, как Льеж, Мабеж, Антверпен, захвачена практически вся Бельгия, одна треть Франции, на морях потоплены десятки вражеских кораблей. Все-таки немецкий солдат проявил себя храбрым, дисциплинированным, умелым бойцом. Немецкие военачальники, командиры в целом умело управляли войсками. Немецкая научная, военно-техническая мысль оставалась лучшей в мире, и военная машина лишь слегка затормозила.

Союзники тоже оказались не в восторге от крушения собственных планов, затягивания войны, огромных непредвиденных потерь. Но разочарование было не таким глубоким, как в Германии. Во-первых, они остановили и разбили, пусть и в одном сражении, непобедимых до той поры германцев. А значит, их солдаты, офицеры, полководцы способны и дальше уверенно бороться со смертельным врагом. Во-вторых, военные неудачи и удачи, как никогда, может, с наполеоновских времен, сплотили французское общество. В-третьих, союзники практически на всех остальных театрах военных действий одержали значительные победы. 23 августа на стороне Антанты вступила в войну Япония и появился Дальневосточный театр военных действий. Уже в ноябре после ожесточенных боев японцы заняли важнейшую, единственную военно-морскую базу Циндао на южном побережье Шандунского полуострова, полностью ликвидировав немецкое присутствие в Китае. Именно в сентябре – ноябре японцы овладели принадлежавшими Германии островами в Тихом океане: Каролинскими, Марианскими и Маршалловыми, а английский экспедиционный корпус занял германские базы на Соломоновых островах, островах Самоа, Новая Гвинея и Новая Британия. Германия полностью лишилась своих колониальных владений на Тихом океане, а участие Японии в Первой мировой войне на этом и закончилось. В Африке, где Германия имела обширные колонии Того, Камерун, германская Юго-Западная Африка и германская Восточная Африка, англичане окончательно выбили их из Того. На Балканском театре военных действий после ряда поражений австрийцы попытались перейти в наступление на сербские позиции и даже вновь захватили Белград. Но отступавшие сербские войска, получив от союзников орудия и боеприпасы, 3 декабря нанесли австрийской армии такой контрудар, после которого австрийцы не просто отступили, а побежали, полностью очистив территорию Сербии и Белград. Несколько утешили немцев турки, вступившие-таки в ноябре в войну на стороне Германии. Образовался Азиатско-Турецкий театр военных действий с фронтами Кавказским, Дарданелльским, Сирийским, палестинским, Суэцким, Аравийским, Месопотамским фронтами. На всех фронтах, за исключением Кавказского, турки выглядели более чем достойно. Особенно проявили себя турецкие артиллеристы и летчики. Кстати, турецкая авиация, вооруженная немецкими аэропланами, в первый год войны по праву считалась лучшей. Турецкие летчики единственные имели значительный боевой опыт применения авиации после Балканских войн 1912 года. Поэтому далеко не случайно наличие в древнем Дамаске около гробницы самого Салах ад-Дина трех надгробий турецких летчиков юзбаши (капитана) Фажти-бея, юзбаши Нури-бея и лейтенанта Садик-бея. Высокая честь покоиться рядом с великим полководцем. Но, учитывая полное поражение турок на Кавказе, о котором мы еще скажем, союзники к конце первого года войны имели больше повода для оптимизма.

Обоюдное разочарование обеих сторон вызвали непредвиденные огромные людские потери, по сути дела полностью ликвидировавшие лучший кадровый состав армий, непредвиденная катастрофическая нехватка орудий, пулеметов, винтовок, боеприпасов, патронов, да практически всех средств ведения и обеспечения боевых действий. Война бесцеремонно вторгалась во все сферы жизнедеятельности государства, и прежде всего в военную промышленность, военное производство. А фронт стоял, остервенело зарывался в землю. Собственно говоря, после сражения на Марне все операции Западного фронта носили локальный, ограниченный характер с постепенным замораживанием активных действий с обеих сторон. Другое дело Восточный фронт. Там активные боевые действия, маневренная война не прекращалась ни на один день и развивалась по нарастающей. Некоторые исследователи считают это поворотом в основных целях и направлениях всей германской стратегии на войну. Поворотом на Восток. Это неверно. Сухие цифры статистики говорят о том, что немцы по-прежнему и до конца войны будут держать на Западе лучшие дивизии, корпуса, лучших солдат, лучшее вооружение. Другое дело, что русские войска продолжали оставаться несокрушимыми для германских дивизий, а уж союзников австрийцев и турок просто добивали.

Разберем, что же происходило на Восточном театре военных действий осенью и зимой 1914 года. Русские в ходе первой Галицийской битвы действительно добивали Австро-венгерские войска. В Берлине наконец осознали это, но, как мне кажется, все еще не в полной мере. По логике событий после разгрома 2-й армии Самсонова немцы должны были немедленно прийти на помощь гибнущему союзнику. Начальник австрийского Генштаба генерал Конрад умолял Гинденбурга направить те самые прибывшие из Франции корпуса в Галицию. Австрийское командование забрасывало германский Генштаб, Мольтке телеграммами с просьбой использовать освободившуюся 8-ю германскую армию для удара в тыл Юго-Западного фронта русских. С глубокой обидой верховный главнокомандующий войсками Австро-Венгрии эрцгерцог Фридрих Вильгельм 3 сентября телеграфирует в Берлин: «Исполняя верно наши союзные условия, мы пожертвовали Восточной Галицией во имя успеха наших операций между Бугом и Вислой с целью притянуть на себя главные силы России. Нас беспокоит, что немцы отмахиваются от общего наступления на Седлец. Для поставленной цели низвержения России наступление на Седлец (в тыл русского Юго-Западного фронта. – С.К.) имеет решающее значение и является неотложным». Все напрасно. Немцам было глубоко наплевать на проблемы союзника. Их более беспокоила все еще остававшаяся в Восточной Пруссии 1-я русская армия генерала Ренненкампфа. «Великие» стратеги Гинденбург и Людендорф вместо совершенно очевидного необходимого удара по русским войскам в Галиции затеяли очередные «Канны» теперь уже против армии Ренненкампфа. Какое-то маниакальное стремление. Имея над русскими полуторное превосходство в личном составе и двойное в артиллерии, Людендорф с пафосом назвал предстоящее сражение «операцией неслыханной смелости». Да уж!

Целых десять дивизий сосредоточил Гинденбург в центре позиции и с левого фланга. Шесть дивизий с основной массой артиллерии – 90 батарей готовились для удара по левому флангу русских. Этот удар считался основным. 9 сентября шесть дивизий, поддерживаемые мощнейшим артиллерийским огнем, обрушились на три русские дивизии, которыми командовал генерал Слюсаренко. Так 169-й Ново-Трокский полк принял на себя удар всего 1-го германского корпуса. Ренненкампф, которого критикуют все, кто только может, в этом сражении руководил войсками достаточно уверенно и умело. Он сразу усилил Слюсаренко 72-й пехотной дивизией и одновременно правым флангом атаковал 11-й германский корпус. Это, конечно, не помогло остановить германской лавины, но позволило Ренненкампфу избежать окружения, умело вывести основную часть войск из-под немецкого удара, оторваться от противника и начать плановый отход с нанесением чувствительных контрударов. Особенно тяжело приходилось русскому левому флангу, который в основном и обеспечивал плановый отход, сдерживая противника на направлении его главного удара. 11 сентября мы оставили Гольдап и Лык, но отступление отступлению рознь. А. Кресновский пишет: «29 августа (старый стиль. – С.К.) остатки геройских полков генерала Слюсаренко сами перешли в контратаки – и генерал Бек-Алиев поддержал их коротким ударом своего 4-го корпуса, нагнавшим панику на 11-й и 20-й германские корпуса. Наш 20-й корпус снова захватил Гольдап. 30 августа бились все те же полки – и армия отходила благополучно под их прикрытием. 31 августа генерал Ренненкампф получил приказание Жилинского отойти за Неман (2-я армия отходила за Нарев). Авангард фон Моргена захватил Сувалки. 2-й и 20-й корпуса отбили неприятельский охват, и 1 сентября вся 1-я армия отошла назад за линию границы, которую ровно за месяц до того перешла с победой». Вот так. Канны у Гинденбурга опять не получились. Разочарование. Как и в русской Ставке. Все-таки пришлось вернуться туда, откуда начинали. Но русские армии, вскоре пополненные личным составом и вооружением, снова были готовы атаковать логово прусской военщины. И это уже неплохо – после тяжелейшего поражения армии Самсонова.

В Галиции же русские войска продолжали владеть инициативой. Подтянув резервы, они готовились к прорыву в Карпаты и Силезию. Помимо этих планов Ставка решилась и на удар с Варшавского выступа по центральной Германии в общем направлении на Берлин. Хотя между командующим Юго-Западным фронтом генералом Ивановым и командующим Северо-Западным фронтом генералом Рузским существовали разногласия о месте и направлении главного удара, было ясно, что удар русских войск в любом направлении одинаково опасен для противника. Рузский сменил-таки показавшего полную неспособность командовать фронтом Жилинского. Конечно, Рузский был более способный военачальник, но настоящим полководцем так и не стал до конца войны. Пожалуй, можно согласиться с характеристикой, данной ему Брусиловым: «Генерал Рузский, человек умный, знающий, решительный, очень самолюбивый, ловкий и старавшийся выставлять свои деяния в возможно лучшем свете, иногда в ущерб своим соседям, пользуясь их успехами, которые ему предвзято приписывались. В качестве яркого примера этого могу привести тот странный и печальный факт, что он никогда не опроверг резкой неточности, появившейся в русской печати в первых же телеграммах о наших армиях и о взятии Львова». Как в народе говорят, умел держать нос по ветру. Что и подтвердило его предательское поведение во время отречения государя императора в 1917 году. Жилинский же отправится в Париж представителем Ставки русского верховного командования, где не принесет ни большой пользы, ни большого вреда, оставаясь именно «представителем», а не активным деятелем. Об этом хорошо напишет в своих мемуарах знаменитый «красный граф» А. Игнатьев. Несколько совещаний в Ставке Верховного Главнокомандования в Холме наконец решили все противоречия, и русские войска изготовились к наступлению.

В Берлине к этому времени сообразили, что дожидаться русских ударов смертельно опасно. Тем более что в Вене в открытую заговорили о заключении сепаратного мира с Россией. «Великий» Гинденбург срочно отзывается из Восточной Пруссии со всей 8-й армией и назначается командующим на Восточном фронте. В районе Кракова и Ченстохова в кратчайших срок, и в этом надо отдать немцам должное, из переброшенных войск 8-й армии и нескольких новых корпусов формируется новая 9-я армия. Переброска войск из районов Кёнигсберга и Летцена продолжалась с 17 по 28 сентября, хотя тылы подтягивались еще и 20 октября. Возникает вопрос, почему германский Генштаб и Гинденбург не спланировали наступление своих войск прямо из Восточной Пруссии с Наревского рубежа в тыл всем русским войскам, сосредоточенным в Варшавском выступе. Это, несомненно, остановило бы удар русских армий и по Берлину и по Силезии, да и по Карпатам, спасало бы Австро-Венгрию. В Германии до сих пор обходят этот вопрос стороной. Ларчик открывается просто. Немцы вводили австрийцев в заблуждение, уверяя генерала Конрада, что идут спасать Австро-Венгрию. На самом деле их больше всего беспокоил возможный удар русских по Германии с Варшавского выступа, и они умело втягивали австрийцев именно в сражение за Берлин, а не за Галицию. Гинденбург видел в этом главную задачу, хотя четких планов и у этого «великого» стратега не было. Его правая рука начальник штаба генерал Людендорф писал: «В каком масштабе разовьется германское наступление, главным образом зависело от того, осведомлены или нет русские о новой перегруппировке германских сил».

К большому удивлению германских стратегов, ни в грош не ставивших русскую разведку, русские оказались осведомлены, и в полном объеме, о всех передвижениях немецких и австрийских армий, предполагаемых направлениях их главных ударов. Это позволило русской Ставке организовать и провести беспрецедентную для того времени перегруппировку сил и средств, не снимая с фронтов главной активной задачи наступления вглубь Австро-Венгрии и Германии. В соответствии с этой задачей и срывом готовящегося наступления противника Юго-Западный фронт начинает переброску 5, 4 и 9-й армий с реки Сан на север к Ивангороду и Варшаве, с ходу разворачивая их на реке Висле. Северо-Западный фронт также к Варшаве перебрасывал 2-ю армию с реки Нарев. Эта поистине грандиозная перегруппировка, проходившая в основном походным «пешим по конному» порядком в тяжелейших условиях осенней распутицы, бездорожья, началась в конце сентября и закончилась в поразительно короткий срок – через две недели. Поразительная быстрота и точность маневра, о которой могли только мечтать записные германские «великие» полководцы Первой мировой войны. Да и союзники ничего подобного так и не смогли совершить. Оставшиеся в Галиции войска 3-й и 8-й армий быстро и организованно отошли за реку Сан. Русское командование сознательно меняет свой стратегический план и переносит направление главного удара с юга на запад против Германии. Сознательно оставляет против австро-венгерских армий вдвое меньше сил с задачей задержать их на реке Вислока. Но такое маневрирование силами и средствами позволило в конечном итоге и на севере и на юге в решающий момент ликвидировать имевшееся к началу операции австро-германское превосходство и в силах и в средствах.

Варшаво-Ивангородская операция на фронте в 300 километров втянула в свою орбиту четыре русские и две германскую и австрийскую армии. Ожесточенные бои без перерыва длились более месяца с 28 сентября по 8 ноября. Войска противника – 9-я германская армия (12,5 пехотных и 1 кавалерийская дивизия) и 1-я австрийская армия (11,5 пехотных и 5 кавалерийских дивизий), насчитывали 290 тысяч штыков, 20 тысяч сабель и 1600 орудий. Четыре русские армии, 2,4, 5, 9-я, вместе с Варшавским укрепленным районом насчитывали 470 тысяч штыков, 50 тысяч сабель и 2400 орудий. Причем 2-я армия Северо-Западного фронта передавалась в подчинение командующему Юго-Западным фронтом генералу Иванову. Мощная группировка, почти вдвое превышающая по силам противника. Но необходимо помнить, что сформировалась она окончательно и приобрела решающую мощь уже в ходе операции. А в начале Гинденбург имел неоспоримое преимущество. В Галиции же австрийцы вообще имели подавляющее преимущество.

28 сентября Гинденбург начал наступление, и шло оно более чем успешно. Странно, если бы было по другому, ибо на левом берегу Вислы, на фронте в 250 километров, ему противостояли всего 5 малочисленных кавалерийских дивизий конного корпуса генерала Новикова, две стрелковые бригады, гвардейская кавалерийская бригада и 80-я пехотная дивизия. Важно отметить, Гинденбург, хоть и продвигался быстро, но нес потери и от этих малочисленных русских сил прикрытия. 4 октября на широком фронте перешли в наступление австрийцы. 1-я армия Данкля атаковала по обоим берегам Вислы. 4-я армия эрцгерцога Иосифа-Фердинанда, заменившего впавшего в немилость Ауффенберга, 3-я армия генерала Бороевича и 2-я армия генерала Бем-Ермоли наступали на правом берегу. Но и они встречали только силы русской завесы. Основные войска успешно отошли за реку Сан и к крепости Перемышль. К 8 октября Гинденбург вышел к Висле в районе Варшавы и устью реки Сан. Скоро сюда же к Ивангороду подтянулись и австрийцы. Но ни те, ни другие с ходу переправиться через реки не сумели и втянулись в затяжные огневые бои. 9 октября можно считать концом наступательной операции Гинденбурга на атакованном участке. «Великий» стратег решил-таки прорваться к Варшаве. Для этого он в срочном порядке собирает в один кулак 17-й, 20-й корпуса, сводный корпус Фроммеля и поручает командование группой своему любимцу генералу Макензену. Но и генерал Иванов с подачи своего начальника штаба генерала Алексеева тоже решает перейти в наступление силами подошедших в район боев 2-й, 4-й и 5-й армий. Боевые действия возобновились 10 октября решительным наступлением Макензена на Варшаву и переправой русских армий на левый берег Вислы в районе Ивангорода. Начались ожесточенные встречные бои под Варшавой и Ивангородом. Немцы рвались к Варшаве, вышли на линию ранее расформированных фортов, но везде встречали ожесточенное сопротивление. Скажем, полки 1-го Сибирского стрелкового корпуса, высадившиеся у Пясечна, бросились в бой прямо с поездов без артиллерии. Бомбардировавшие Ивангород победители Намюра здесь спасовали. Вот как характеризует положение дел тогдашний командир 30-го корпуса и будущий военный теоретик Красной армии генерал А. Зайончковский: «Быстрый успех германцев под Варшавой заглох после 12 октября, вследствие прибытия туда русских армий; 15 октября германцы уже с трудом отбивались, а 17-го выяснилась для них полная необходимость начать отход. Тем временем на фронте австрийских войск дела принимали для них дурной оборот. Они не только не могли продвинуться севернее р. Сана и восточнее Перемышля, но в ночь с 17 на 18 октября русские сами перешли непроходимый для австрийцев Сан». В этих боях хотелось бы отметить блестящие действия нашей 9-й армии и ее командующего генерала Лечицкого, будущего военачальника Красной армии. Входившие в состав его армии Гвардия, 14-й и 15-й армейские корпуса в этих упорных боях взяли в плен 60 офицеров, около 4000 солдат, 13 орудий, два знамени. При форсировании реки Равки 94-й пехотный Енисейский полк взял 12 орудий и 3 пулемета. А вот как описывает эти же события немецкий военачальник и будущий теоретик Людендорф: «В дни боев под Варшавой и Ивангородом приходилось целые ночи не смыкать глаз, а уцелевшие солдаты вспоминают о них с ужасом».

Немедленно возникли разногласия между австрийским и германским командованием, приведшие к полному разрыву отношений между Конрадом и Гинденбургом. Гинденбург сетовал на нежелание австрийцев передать в его распоряжение 1-ю австрийскую армию для взятия Варшавы. Конрад же вообще обвинял германское командование в преследовании исключительно германских целей, требовал перенести весь центр тяжести войны с Западного фронта на Восточный. Только личные переговоры императорских дворов наладили хрупкое согласие, но войска остановить не удавалось. Людендорф пишет: «27 октября был отдан приказ об отступлении, которое, можно сказать, висело уже в воздухе. Положение было исключительно критическое… Теперь, казалось, должно произойти то, чему помешало наше развертывание в Верхней Силезии и последовавшее за ним наступление: вторжение превосходных сил в Познань, Силезию и Моравию». Немцы и австрийцы отступали по всему фронту. Отступали варварски, разрушая железные дороги и мосты. Кстати, Людендорф лично наблюдал, как взрывами рушилось полотно дорог. Так что гитлеровская тактика выжженной земли образца 1943 года применялась еще кайзеровскими войсками. Русские наступали, несмотря на осеннюю распутицу и вражеские диверсии. Пала Лодзь. На реке Опатовке 9-я армия генерала Лечицкого встретила упорное сопротивление, но прорвала фронт с ходу и решила исход сражения под Кельцами. В этом сражении особенно отличились 18-я и 75-я пехотные дивизии 14-го корпуса армии Лечицкого, взявшие в плен 200 офицеров, 15 000 солдат и 28 орудий. Так закончилась Варшавско-Ивангородская операция. С обеих сторон сражалось почти миллион человек. Потери были огромные. Только немцы потеряли около 30 тыс. человек, в плен попало 23 тыс. человек и 63 орудия. Жестокому избиению подверглась, например, 1-я австрийская армия, потерявшая 80 тысяч человек из 150 тысяч, начавших операцию.

Удивляет то, что вообще Варшавско-Ивангородская операция в историографии войны как-то блекнет на фоне битвы на Марне, Восточно-Прусской операции, Галицийской битвы. Между тем эту операцию можно без преувеличения назвать выдающейся. Ничего подобного больше не произойдет до конца войны ни на одном из театров военных действий. Столь блестящий маневр фронтовой группировкой, когда несколько армий в осеннюю распутицу, не имея подвижных средств, кроме железной дороги и конной тяги, в столь короткий срок переместились на несколько сот верст, даже сейчас трудно представить. Эта операция, проведенная силами двух фронтов, на мой взгляд, явила собой высшее достижение русской военной стратегии в Первую мировую войну. Невероятно смелая, рискованная и тем не менее хорошо организованная переброска комбинированным способом крупных сил и Юго-Западного (Галицийского) фронта на Вислу к Ивангороду и Варшаве в ходе начавшегося наступления противника, его остановка на этом рубеже и затем встречное наступление сразу силами четырех армий – вот главные черты этой необычной по всему операции. Хваленым немецким войскам, руководимым опытными военачальниками, нанесено поражение, навсегда развеявшее легенду о высочайшем качестве германской армии.

Разочарование немцев и австрийцев понятно. Справедливости ради нельзя не сказать и о наших просчетах, без которых победа была бы более впечатляюща. А. Керсновский вообще исходит желчью, рассказывая о неурядицах в Ставке, ненавистных ему генералах Рузском, Бонч-Бруевиче, Сиверсе и т. д. – тех, кто замарает себя, по его мнению, в революцию. Керсновский, конечно, перебарщивает, но серьезные недостатки в организации управления в звене Ставка – фронт, отсутствие должного взаимодействия между фронтами, слабое материально-техническое обеспечение войск не позволили им добиться более внушительных результатов и на плечах противника ворваться в Германию и Силезию. А. Зайончковский пишет: «Преследование, которое в конце октября во время отхода австро-германских войск после Иваногородско-Варшавской операции было организовано русскими, выдохлось в течение нескольких дней, так как, во-первых, не был организован тыл и, главным образом, подвоз хлеба войскам, и, во-вторых, отход германцев из левобережной Польши в октябре сопровождался широким применением заграждений, выражавшихся в сильной порче всех железнодорожных путей, важнейших дорог и всех мостов и переправ. Поэтому русские войска, двигаясь на запад и преодолевая препятствия, оторвались на 150–200 км от своих баз, а подвоз снабжения при таком удалении организовать было невозможно».

Так или иначе, войскам пришлось приостановить наступление. Противники остановились на какой-то момент, как бы собираясь с мыслями и силами для подготовки новой операции. Интересы русского фронта требовали налаживания работы тыла, восстановления железнодорожного сообщения, снабжения боеприпасами, продовольствием. По большому счету для русской Ставки вырисовывалась необходимость перехода к обороне с выравниванием линии фронта. Но в Ставке вновь воцарилась победоносная атмосфера, прямо-таки требующая немедленного разгрома немцев, отмщения за трагедию в Восточной Пруссии. Немцы, хваленые немцы бежали, и это переоценивало успех Варшавско-Ивангородской операции. 2 ноября Ставка отдает директиву, предписывающую ни много ни мало глубокое вторжение в Германию силами четырех армий, сосредоточенных к тому времени на левом берегу Вислы: 2-й и 5-й армиям, входившим теперь в Северо-Западный фронт, 4-й и 9-й армиям Юго-Западного фронта. Для начала 2-я и 5-я армии приостанавливали преследование противника и приступали к выполнению ближайшей задачи – совместно с 10-й и 1-й армиями сломить сопротивление немцев в Восточной Пруссии и отбросить их за линию Мазурских болот. 4-я и 9-я армии Юго-Западного фронта должны были продолжать преследование противника до установленного рубежа развертывания к основному броску на Германию. 3-я и 8-я армии Юго-Западного фронта, под общим командованием генерала Брусилова наступлением на Карпаты обеспечивали прикрытие всего левого фланга русского фронта. 11-я армия продолжала блокаду Перемышля. Эту идею немедленно с восторгом поддержали союзники. Да и как иначе. Как раз в это время они вели тяжелейшие бои во Фландрии, у Ипра и на Изере. Бои, не влияющие уже на общую стратегическую обстановку и ход войны, но как же не воспользоваться такой услугой русских простачков. Русской-то крови они не жалели всю войну. Жоффр и английский военный министр Китченер забросали русскую Ставку телеграммами с требованием немедленного продолжения наступления на Германию. «Франко-английский фронт еле держится; русское наступление свяжет противника, не позволит ему перебросить дополнительные силы против англо-французов и прорвать фронт», – передавал через своего агента Китченер.

Немцы и не дремали, срочно начав переброску нескольких корпусов с Запада на Восток. К 1 ноября германское командование образует настоящий Восточный фронт в составе 8-й армии – командующий генерал Белов и 9-й армии – командующий генерал Макензен. Командующим фронтом назначается «главный специалист по русским» Гинденбург с его неизменным начальником штаба Людендорфом. Ему поставлена задача противодействовать наступлению русских войск на левом берегу Вислы и не допустить их к границам Германии. Гинденбург со свойственной ему самоуверенностью принимает решение нанести контрудар силами 9-й армии по правому флангу наступающих русских армий между реками Висла и Варта. Австрийцам он оставляет роль сдерживать русских с фронта. Конрад, к тому времени ненавидевший Гинденбурга, с трудом соглашается. Гинденбург по-прежнему грезил Каннами. Для осуществления глубокого удара во фланг и тыл русских войск с далеко идущими целями он перебрасывает всю 9-ю армию из района Ченстохов, Калиш на север в район Торна, оставив в районе Ченстохова небольшую группу из четырех дивизий под командованием генерала Войрша. Но правый фланг обеспечивала и мощнейшая австрийская группировка.

Возможно, русский план наступления и имел бы какой-то, пусть не полный успех. Возможно, наши войска и ворвались бы на территорию Германии, если бы не два досадных промаха. Как они часто меняют характер казалось бы продуманного до мелочей сражения. Во-первых, перетасовка армий с фронта на фронт привела к тому, что не удалось создать ударного кулака, действующего на решающем направлении. Силы наступавших армий распылялись на огромном 250-километровом фронте в одну линию. Во-вторых, уже 1 ноября из перехваченной русской радиограммы Гинденбург узнал о намерениях русского командования. Начальник немецкого Генштаба генерал Филькенгайн писал: «Русские радиограммы давали нам возможность с начала войны на Востоке до половины 1915 года точно следить за движением неприятеля с недели на неделю и даже зачастую со дня на день и принимать соответствующие противомеры. Это главным образом и придавало войне здесь совсем иной характер и делало ее для нас совершенно иной, гораздо более простой, чем на Западе». Ну не горько ли читать эти строки? Где вы, записные ревнители непобедимой русской армии, ее командования образца 1914 года. Связь у нас хромала и при проклятых сталинистах, но все-таки не до такой же степени.

Так готовилась Лодзинская операция, в которой участвовало более полумиллиона человек. Германские войска в составе ударной 9-й армии имели 155 тыс. штыков и сабель, 460 пулеметов и 960 орудий; в составе четырех вспомогательных корпусов «Грауденц», «Познань», «Бреславль» и «Торн» – 124 тыс. штыков и сабель, 250 пулеметов и 480 орудий. Это без учета группы Войрша и 2-й австрийской армии. Русские армии в начале операции насчитывали: 1-я – 123 500 штыков и сабель, 200 пулеметов и 400 орудий, 2-я – 158 500 штыков и сабель, 350 пулеметов и 540 орудий и 5-я – 85 тыс. штыков и сабель, 190 пулеметов и 320 орудий. Силы примерно равные.

Русское наступление намечалось на 14 ноября. Но немцы, проведя скрытную перегруппировку войск, обеспечили внезапность удара и за три дня до начала русского наступления 11 ноября ударили внезапно. Внезапность всегда приносит положительный результат. Однако на этот раз и Гинденбург и Макензен просчитались. Русские, еще не начавшие движения вперед, быстро сориентировались и перенаправили часть сил навстречу немецким атакующим дивизиям. Эти войска не могли сразу парировать немецкий удар, и сначала Макензен уверенно шел вперед главным ударом в стык между 1-й и 2-й русскими армиями на Кутно в обход Лодзи с востока. 12 ноября удар четырех германских корпусов принял на себя левофланговый 5-й Сибирский корпус 1-й армии у Влоцлавска. Макензен, самоуверенно мечтавший «сбить в кучу» русскую армию и для начала окружить и уничтожить 5-й корпус генерала Сидорина, натолкнулся на непреодолимую преграду. Сибиряки стояли насмерть, а русское бездорожье не позволяло германцам быстро наращивать свои силы. Командующий 1-й русской армией Ренненкампф посылает на подмогу сибирякам 6-й корпус, и сибиряки, хоть с большими потерями, не только избежали окружения, но оторвались от противника на полтора перехода. Разозленный Макензен бросился к реке Бзура, прорываясь на тылы 2-й армии. Вставший на его пути 2-й русский корпус, переданный во время боев из 1-й армии во 2-ю, двое суток 14 и 15 ноября сдерживал немецкие дивизии, не устоял. Удивительно. К примеру, Лейб-гвардии Волынский полк сдерживал у Константинова атаку 11-го и 17-го германских корпусов. «Командир полка генерал Геруа собрал после дела всего 500 человек, но “по-львиному настроенных”», – пишет А. Кресновский. Удивляет командующий Северо-Западным фронтом Рузский, начавший-таки 15 ноября запланированное наступление своим левым флангом, все еще не понимающий опасности немецкого прорыва. Хорошо хоть успел переориентировать 2-й корпус против наступающих немцев, который и ослабил их удар. Но Макензен все-таки прорвался, связь между 1-й и 2-й русскими армиями разорвалась, и 17 ноября он докладывает Гинденбургу о начале окружения 2-й русской армии. В обход Лодзи с востока и юга он бросает ударную группу генерала Шеффера из 3 пехотных и 2 кавалерийских дивизий. Лучшие свои войска. Группа выходит в тыл 2-й армии на дороге Лодзь – Петраков и прорывается к окраинам города. Тут только Рузский осознал всю серьезность положения и бросает в прорыв все, что было под рукой: дивизии, бригады, полки, отдельные батальоны. Так на северном фасе немецкого прорыва образуется так называемый «Ловечский отряд». С юга к Лодзи на выручку двинулись войска 5-й армии. Драматический и решающий момент всей Лодзинской операции. Дадим слово историку А. Керсновскому: «Выйдя от Рзгова на южную окраину Лодзи, немцы Шеффера могли видеть тыл русских войск, отбивавшихся в других направлениях. Наш 1-й армейский корпус, простреливаемый насквозь, все-таки удержался. Геройским усилием подошедшей из 5-й армии 1-й Сибирской дивизии Лодзь была спасена. Непосредственно спас Лодзь и штабы 2-й и 5-й армий от захвата Генерального штаба капитан Караулов, собравший около 1200 человек приблудившихся команд и управлений, воодушевивший их и отбивший германцев. Дело полковника Букретова при защите Сарыкамыша имеет много общего с этим подвигом. Было взято 1000 пленных и 8 орудий». О Сарыкамыше мы еще поговорим, но о героях боев под Лодзью, в том числе о капитане Караулове, неплохо бы подробно рассказать нынешнему поколению русских людей. Герои несомненные и забытые!

Лодзь отстояли. В этот же день были отбиты попытки Познаньского и Бреславльского германских корпусов обойти Лодзь и соединиться с группой Шеффера. «Ловичевская группа» из двух корпусов вошла в соприкосновение с правым флангом 2-й армии восточнее Лодзи у Березены. Обстановка сразу и резко переменилась в нашу пользу. Оторвавшаяся от своей армии группа Шеффера сама оказалась в мешке. И опять удивляют действия командующего фронтом Рузского. Он приказывает начать общее отступление 1-й, 2-й и 5-й армиям, несмотря на возмущение ее командующих и их требование немедленно уничтожить окруженную германскую группировку. Возмутилась и Ставка великого князя Николая Николаевича, особенно после того, как раньше фронтового командования узнала о блестящей победной атаке нижегородских драгун, в которой они захватили более 1000 пленных и 8 тяжелых орудий. Государь император назвал своих нижегородских драгун «бесподобными», и Рузский немедленно отменил распоряжение. Казалось бы, все карты в руки русским генералам, но ратовавшие за уничтожение окруженных германцев, они так и не смогли толком решить эту задачу. 23–24 ноября группа Шеффера с ожесточенными боями прорывалась через позиции всего-то одной 6-й Сибирской дивизии. Главные силы – два корпуса «Ловичевской группы» – Ренненкампф почему-то отправил на другой участок. Конечно, пять германских дивизий справились с одной русской и прорвались в северо-западном направлении, уводя с собой не только артиллерию, обозы, но и пленных! Ну не обидно ли? Еще обиднее, что огромная масса нашей кавалерии корпуса генералов Шарпантье и Новикова беспрепятственно пропустили и не преследовали изрядно потрепанного противника. Реванш за поражение корпусов Самсонова в Восточной Пруссии не состоялся. Вот вам еще одно разочарование уже в русской Ставке. А уж какое разочарование царило в штабе Гинденбурга! Даже официальная немецкая хроника сообщает: «Командующий Восточным фронтом не имел никаких сил, чтобы помочь находившейся под Лодзью в тяжелом положении 9-й армии, он был вынужден быть простым свидетелем готовящейся там драмы. Вряд ли можно было надеяться на освобождение отрезанных войск генерала Шеффера». Утром 24 ноября Людендорф в ужасе прочитал перехваченную русскую радиограмму, в которой русское командование приказывало подавать эшелоны для германских военнопленных. «Не могу выразить, что я при этом почувствовал, – писал он позднее, – все повисло на волоске». Но наши «победоносные» генералы образца 1914 года сами спасли немцев от неминуемого разгрома и позора. Об этом тоже нельзя забывать, раскрывая забытые страницы Первой мировой войны.

Лодзинская операция закончилась, по-моему, общим разочарованием и германцев и русских. Гинденбургу не удалось повторить «Танненберг» – окружить в районе Лодзи 2-ю и 5-ю русские армии. Более того, вклинение части сил 9-й германской армии между 1-й и 2-й русскими армиями никак нельзя назвать «оперативной смелостью» или «обоснованным риском». Осуществляя свой маневр, немцы сами лезли в кольцо русских армий. По сути дела их глубокий прорыв являлся настоящей авантюрой в расчете на слабость русского командования и русских войск. Две недели ожесточенной борьбы – от начала боев у Влоцлавска до выхода из окружения остатков германской группы Шеффера – разрушили все планы германского командования. «Крупная оперативная цель – уничтожить русских в излучине Вислы не была достигнута», – записал в досаде Людендорф. Но и русский замысел глубокого вторжения в Германию не осуществился, Да и как ему было осуществиться, если некомплект готовящихся к наступлению частей достигал 50 % штатного состава, недоставало орудий и боеприпасов. Приходившие пополнения не обеспечивались даже винтовками. Да и просчеты русского командования, особенно командующего фронтом генерала Рузского, командующего 1-й армией генерала Ренненкампфа, генералов Шейдемана, Новикова, Шарпантье не позволили русским армиям добиться успеха в очевидных для этого положениях. И все-таки, на мой взгляд, русские, в отличие от германцев, выиграли больше, чем проиграли, в Лодзинской операции. Я бы хотел отметить и то, что Лодзинская операция стала одной из наиболее сложных операций Первой мировой войны. Больше таких глубоких обходов и окружений до конца войны не будет.

Боями под Лодзью дело не кончилось. Обозленный Гинденбург уже 1 декабря начал новое наступление, и опять по флангам ослабленных боями 2-й и 5-й армий. Ох уж эти не дающие немецким стратегам покоя клещи. Но бои сразу приобрели фронтальный характер, русские дивизии стояли насмерть, успешно контратаковали, и раздраженные немецкие генералы обрушили на русские позиции тысячи снарядов тяжелой артиллерии. И это мало помогало. Тогда они стали бросать войска в лоб на русские позиции, да еще в сомкнутом строю. Началось взаимное истребление живой силы. Немцам досталось больше. Вновь и вновь в открытом поле вставали сомкнутые колонны, нередко пьяных германских гренадер, безрассудно рвавшихся вперед. Участник этих боев русский офицер Литвинов писал: «Эту колонну косят пулеметы, ужасающие пулеметы, вырывающие буквально целый строй – первая шеренга падает, выступает вторая и, отбивая такт кованным альпийскими гвоздями сапогом по лицам, по телам павших, наступает, как первая и погибает. За ней идет третья, четвертая, а пулеметы трещат, особый, с характерным сухим звуком немецкий барабан рокочет в опьянении, и рожки, коротенькие медные германские рожки, пронзительно завывают – и люди падают горой трупов. Из тел образуется вал – настоящий вал в рост человека, – но и это не останавливает упорного наступления; пьяные немецкие солдаты карабкаются по трупам, пулемет русских поднимает свой смертоносный хобот, и влезшие на трупы павших раньше венчают их своими трупами». Жуткая картина.

В конце ноября, в начале декабря германские войска пополнились переброшенными с Западного фронта пятью корпусами. Но уверенная активность русских войск, особенно их огневое противодействие, не позволяли Гинденбургу организовать должным образом поступающие резервы. Он так и вводил их в бой по частям на различных угрожаемых участках фронта. А они были везде. В конце концов, силы противников истощились. К 19 декабря русские армии заняли оборону на рубеже рек Бзура, Равка и Нида. С этим рубежом связывают начало позиционной войны на Восточном фронте. Спорить не будем.

Если борьба на северо-западе и в центре проходила с переменным успехом, то на юго-западе и на юге русские войска били австрийцев как во время планового отхода, так и в решительном наступлении на Карпаты. Штаб Юго-Западного фронта, отправив большую часть своих войск, 4, 5 и 9-ю армии, под Варшаву и Ивангород, поставил перед оставшимися 3-й и 8-й армиями оборонительную задачу. 3-я армия генерала Радко-Дмитриева, усиленная 18-м армейским корпусом генерала Крузенштерна из 9-й армии, растянулась по левому берегу Сана. У нее в тылу 11-я Осадная армия заканчивала создание блокадного кольца вокруг Перемышля. Еще больше растянулась 8-я армия генерала Брусилова, расположившаяся в карпатских предгорьях от верхнего Сана до верхнего Днестра. Между тем австрийцы сосредоточили здесь громадные силы. Достаточно сказать, что если за всю Варшаво-Ивангородскую операцию против 17 вражеских дивизий мы держали 28 наших, то в Галиции против 38 австрийских дивизий (вместе с гарнизоном Перемышля. – С.К.) действовало 24 наших. Почувствуйте разницу! Австрийцы стремились не просто к реваншу за поражение в первой Галицийской битве, но к полному разгрому русских войск и возвращению потерянной Галиции. Четыре их армии готовились ударить по двум нашим: 1-я армия генерала Данкля в направлении на южный Сан; 4-я армия эрцгерцога Иосифа-Фердинанда на Ярославль; 3-я армия генерала Боровича имела задачу разблокирования Перемышля, а 2-я армия генерала Бем-Еромоли наваливалась всеми силами на левый фланг брусиловской армии у города Самбор. К счастью, даже эти превосходящие силы австрийцев по боевым качествам значительно уступали немецким и австрийским войскам, воевавшим под Варшавой и Ивангородом. К тому же во главе всей русской группировки в Галиции был поставлен генерал Брусилов, и если бы в его распоряжения не вмешивалась Ставка, результат второй Галицийской битвы наверняка оказался бы более впечатляющим.

Об осенних сражениях в Галиции написано немного. Они как бы меркнут на фоне Варшаво-Ивангородской и Лодзинской операций. Но по своему ожесточению, победительному итогу мало чем уступают битвам под Варшавой и в западной Польше. Брусилов, неустанно руководствующийся в своей работе наступательной, опережающей тактикой, на этот раз вступил в чисто оборонительное сражение. Ему крайне не хватало мощных фронтовых и армейских резервов. Можно было уповать только на Осадную армию генерала Щербачева, ибо к тому времени и Брусилову и самому Щербачеву стало ясно – взять Перемышль наскоком до начала австрийского наступления невозможно. «Я сознавал, что в сущности время для взятия Перемышля нахрапом прошло, – писал Брусилов, – и что теперь дело гораздо труднее и не сулит, как недели три тому назад, верной удачи; но выгоды взятия Перемышля были настолько велики, что стоило рискнуть… Затруднительность атаки Перемышля состояла главным образом в том, что неприятельская армия, отошедшая на запад и находившаяся в трех-четырех переходах от Перемышля, успела уже оправиться и пополниться. Следовательно, она должна будет немедленно перейти в наступление, дабы помочь перемышльскому гарнизону и не допустить падения этой крепости». Но Ставка и слышать не хотела о снятии блокады. Брусилов подчинился. Щербачев на рассвете штурмовал крепость, надеясь овладеть ей до начала австрийского наступления, но безрезультатно. В тот же день Брусилов снимает блокаду Перемышля, и Осадная армия временно расформировывается для формирования стратегического резерва. И вовремя.

Австрийцы перешли в мощное наступление. Первыми ощутили его мощь войска 3-й армии генерала Радко-Дмитриева. В упорном бою у Пржеворска 4-я австрийская армия главными силами обрушилась на наш единственный 11-й армейский корпус. Брусилов бросил туда две дивизии из своего резерва, но положение оставалось критическим. К тому же на его 8-ю армию повели наступление сразу две австрийские армии – 3-я и 2-я. По всей линии фронта от Хырова до Стрыя завязались ожесточенные бои с атаками, контратаками – 25-дневное Хыровское сражение. Австрийцы атаковали Брусилова превосходящими силами с фронта и обходя его левый фланг. В центре одна из второочередных дивизий, слабо обученная, с большим некомплектом офицеров, даже покинула свои позиции. Брусилов едва успел перебросить туда резерв из Осадной армии, который и восстановил равновесие. Левофланговый же корпус генерала Цурикова сам перешел в контратаку и с подошедшими резервами парировал удар австрийцев на Львов через Миколаев. К концу октября стало ясно – русские не только выстояли, но и сохранили силы для дальнейших активных действий. Но что это были за силы?! «Это сражение под Перемышлем, – писал Брусилов, – беспрерывно длившееся в течение месяца, было последнее, о котором я мог сказать, что в нем участвовала регулярная обученная армия, подготовленная в мирное время. За три с лишним месяца с начала кампании большинство кадровых офицеров и солдат выбыло из строя, и оставались лишь небольшие кадры, которые приходилось спешно пополнять отвратительно обученными людьми, прибывшими из запасных полков и батальонов. Офицерский же состав приходилось пополнять вновь произведенными прапорщиками, тоже недостаточно обученными». Справедливости ради надо сказать, что очень скоро система подготовки личного состава в запасных полках и на ускоренных курсах военных училищ наберет нужную силу, и на фронт станут поступать достаточно подготовленные резервы. Кстати, из таких резервистов унтер-офицерского и офицерского состава выйдут будущие полководцы Жуков, Рокоссовский, Василевский, Говоров и др. Но будет и множество никуда не годных кадров. Все-таки кадровая армия мирного времени есть настоящая кадровая армия.

Итак, 8-я армия устояла южнее Перемышля. 3-я армия даже перешла на левый берег Сана, хотя и не без труда. «Переход севцев (полк в составе 3-й армии. – С.К.) в ночь на 7 октября под убийственным огнем и по канату смело может занять место наравне с переходом Чертова моста и Сагрытлинской переправой. Все сражение на Сане стоило 3-й армии до 50 000 человек и очень ослабило ее. Трофеев взято немного: около 6000 пленных», – пишет А. Керсновский. В конце же октября летчики-наблюдатели заметили во вражеском тылу огромные обозы, потянувшиеся на запад от фронта. 23 октября Брусилов отдает приказ о наступлении, и начинается весьма успешное, знаменитое преследование отходивших австрийцев. Именно преследование, ибо противник, не принимая бой, ограничиваясь аръергардными заслонами, спешил укрепиться на Карпатских перевалах. В этих боях особенно отличилась Железная бригада генерала А. И. Деникина. Девять дней она успешно отражала атаки превосходящих сил противника на город Самбор. 24 октября Деникин, знавший все о противнике, находившемся всего в 500 шагах от его траншей, заметил ослабление атак, и немедленно, без артиллерийской подготовки, подняв всю бригаду в штыки, прорывает австрийский фронт. Австрийцы, ошеломленные такой наглостью, просто неспособные организовать какого-то сопротивления, бегут. В деревне Горный Лужок стоял со штабом сам эрцгерцог Иосиф-Фердинанд. Бежать ему пришлось прямо из-за стола. Солдаты Деникина застали еще дымящийся завтрак, а их командир получил за эту операция орден Св. Георгия 4-й степени. В этих же боях сотник Шкуро, командуя взводом в 17 шашек, встретил в разъезде эскадрон гвардейских австрийских гусар, атаковал и взял в плен 48 человек, 2-х офицеров и 2 пулемета. За что и получил орден Св. Анны 4-й степени с красным темляком – «Клюкву». В начале ноября, командуя сотней под Радомом, он берет в плен 250 человек, 3 орудия, пулеметы и удостаивается ранения и золотого Георгиевского оружия. Таких примеров можно привести сотни. Я лишь упоминаю известные фамилии.

Брусилов стремительно продвигался к Карпатам, а 3-я армия Радко-Дмитриева шла на Краков. Честноховско-Краковская операция, как основная, привлекла к себе основные силы Юго-Западного фронта и сначала развивалась по намеченному плану, но к началу ноября стало ясно – 3-я армия не справляется со своей задачей. Брусилов же к этому времени уже начинал Бескидскую операцию по захвату перевалов на Карпатах. 8 ноября он получает приказ штаба фронта оставить в Карпатах заслоны и основные силы перебросить к Кракову на помощь Радко-Дмитриеву – для прикрытия его левого фланга. Приказ есть приказ, но в условиях незаконченной Бескидской операции его выполнение ставило под удар уже тылы 8-й армии, да и всего фронта. Брусилов телеграфирует в штаб фронта: «Немедленное выполнение указанной директивы с выводом частей из боя, не закончив начатой успешной атаки, и считаю опасным для нас, так как противник, оправившись и перейдя в наступление, может еще больше задержать предстоящий марш». Командующий фронтом Иванов соглашается с доводами Брусилова, и 11 ноября 8-я армия продолжила Бескидскую операцию в Карпатах. Операция развивалась настолько успешно, что это отметил даже ярый антипод Брусилова историк А. Керсновский: «6 ноября (старый стиль. – С.К.) 12-й корпус взял Дуклу. В следующие дни сражение развивалось благоприятно, несмотря на упорное сопротивление, плохую погоду и трудную горную местность. Охватывая неприятеля с флангов 12-м и 24-м корпусами, нажимая с фронта 8-м, Брусилов вытеснил армию Бороевича с Бескид. 10 ноября 24-й корпус овладел Лупковским перевалом. 8-я армия стала спускаться в Венгерскую равнину. 8-й корпус занял Мезо Лаборч, 24-й – Гуменное… Трофеями Бескидского сражения было до 12 000 пленных и 10 орудий. Наиболее яркий эпизод – лихое дело 189-го пехотного Измаильского полка при Такошанаху Лупковского перевала, когда горсть смельчаков охотников во главе с начальником 48-й пехотной дивизии генералом Корниловым в ночь на 10 ноября опрокинула 2 полка и взяла 1200 пленных с генералом. Этот последний, увидев малочисленность русского отряда и пораженный яростью атаки, заплакал в отчаянии и воскликнул: “Корнилов – не человек, а стихия!” Дивизия Корнилова спустилась в Венгрию по собственной инициативе и захватила Гуменное (что не было предусмотрено генералом Брусиловым), но, не поддержанная, должна была отойти от Гуменного в Карпаты с потерей 6 орудий и 2000 человек».

Прямо-таки благостная картина, а уж какой герой Корнилов и какой глупец Брусилов. Между тем операция проходила очень сложно. 8-й армии остро не хватало боеприпасов и продовольствия. В горах выпало много снега, ударили преждевременные морозы. Одетые в летнюю форму войска жестоко страдали от холода, а на все запросы Брусилова интендантство отвечало, что зимнее обмундирование в первую очередь идет северным фронтам. Интендантство как будто не знало, что в южных горах зима наступает так же быстро, как на севере. Брусилов приказывает закупать теплые вещи у обывателей и ведет тяжелейшие бои. Австрийцы укрепили каждую вершину, выбивать их приходилось метр за метром. Брусилов писал: «Нужно помнить, что эти войска в горах зимой, по горло в снегу, при сильных морозах ожесточенно дрались беспрерывно день за днем, да еще при условии, что приходилось беречь всемерно и ружейные патроны, и в особенности артиллерийские снаряды. Отбиваться приходилось штыками, контратаки производились почти исключительно по ночам без артиллерийской подготовки и с наименьшею затратою ружейных патронов, дабы возможно более беречь наши огнестрельные припасы». Особенно упорно сражались венгерские части по сути на границах своей страны. Но русских было не остановить, и за десять дней боев они оттеснили противника за перевалы. Не могу в этой связи не привести приказ Брусилова по армии: «Ежедневным упорным и настойчивым движением вперед, ежедневной боевой работой, по лесным кручам Карпат, без полушубков, в изодранных по камням сапогах, вы, русские чудо-богатыри, не знающие устали, последовательно сбивали противника. Я счастлив, что на мою долю выпала честь и счастье стоять во главе вас, несравненные молодцы». Спускаться же на Венгерскую равнину Брусилов не мог, так как его истощенная армия без настоящего, регулярного тылового обеспечения, без пополнения личным составом и вооружением была бы немедленно уничтожена. Так что авантюра Корнилова, именно авантюра, да еще с прямым неповиновением, дорогого стоила. Вопреки приказанию командира 24-го корпуса генерала Цурикова, Корнилов с дивизией спустился-таки на Венгерскую равнину, где и был сразу же отрезан венгерской гонведской дивизией. Пришлось пробиваться назад по горным тропам, потеряв тысячи людей, бросить батарею горных орудий, зарядные ящики, обоз и несколько сот пленных. Это же воинское преступление. Брусилов хотел отдать Корнилова под суд, и только ходатайство Цурикова, умолявшего не губить храбреца генерала, позволило ограничиться выговором в приказе по армии и Корнилову и самому Цурикову. «Странное дело, – писал впоследствии Брусилов, – генерал Корнилов свою дивизию никогда не жалел: во всех боях, в которых она участвовала под его начальством, она несла ужасающие потери, а между тем офицеры и солдаты его любили и ему верили. Правда, он и себя не жалел, лично был храбр и лез вперед очертя голову». Через несколько месяцев Корнилов таки получит сполна за свои авантюрные поступки, но об этом потом.

Как бы то ни было, но Карпаты оставались за русскими войсками, и Брусилов приступает к исполнению директивы штаба фронта от 8 ноября, выдвигая войска на прикрытие левого фланга 3-й армии. Но бои уже переходят в стадию затяжных, бесперспективных с обеих сторон схваток. К середине декабря 1914 года на Юго-Западном фронте наступило сравнительное затишье, связанное прежде всего с крушением планов молниеносной войны у воюющих сторон. Тяжелейшие потери в личном составе, вооружении, военной технике, боеприпасах, практически всех видов фронтового снабжения и обеспечения волей-неволей остановили войска. Война начинает приобретать новый характер.

Для России конец года характеризовался еще одним важным событием. Она открыла боевые действия на новом театре военных действий – на Кавказе и Черном море против Турции. Вступление Турции в войну на стороне центральных держав, в сущности, было предрешено еще до начала мировой бойни. Это предусматривалось германо-турецким военным договором от 22 июля. Однако султан Махмуд всячески оттягивал этот момент. Он не прочь был воевать на Балканах, в Месопотамии, в Египте, но уж никак против России. «Воевать с Россией! – повторял он неоднократно. – Но одного ее трупа достаточно, чтобы нас сокрушить!» Немцам скоро надоели эти бесконечные сетования из Стамбула. Не зря же уже через неделю после заключения договора в бухту Золотой Рог вошли немецкие крейсера «Гебен» и «Бреслау». Не зря же они тянули знаменитую Багдадскую железную дорогу. Не зря же много лет турецкая армия была в руках германских инструкторов во главе с генералом Лиманом фон Сандерсом, а турецкий Генеральный штаб возглавлял полковник Бронсар фон Шеллендорф. Турецкая армия всегда была и доныне остается главной политической силой в стране. Начиная с 1908 года она оказалась под полным влиянием младотурецкой партии во главе с ярым германофилом, чрезвычайно честолюбивым и энергичным Энвер-пашой. Так что султан и его немногочисленные сторонники мало что значили в турецкой верхушке к началу войны. Только как повелитель правоверных, он еще как-то сдерживал рвущихся в бой реформаторов младотурок. Но к середине октября и султан оказался бессилен. Младотурки, как русские буржуазные политики, мечтали на волне войны сокрушить ненавистные империи. Что и совершили, погрузив свои страны в хаос революций и бедствий. Но это потом. А поздней осенью 1914 года Энвер-паша отдал приказ германо-турецкой эскадре атаковать русские черноморские порты. Экзальтированный турецкий политик, получив из Берлина обещанные 2 миллиона фунтов золотом, вознамерился вернуть Турции все, утерянное ею с Кючук-Кайнарджийкого мира. В ночь на 29 октября два турецких миноносца ворвались в одесскую гавань и потопили канонерскую лодку «Донец». Утром того же дня немецкий крейсер «Гебен» на виду всего стоявшего на рейде Черноморского флота бомбардировал Севастополь, потопил минный заградитель и спокойно ушел восвояси. Утром 30 октября немецкий крейсер «Бреслау» и турецкий «Гамиде» обстреляли Новороссийск и Феодосию, заминировали Керченский пролив и потопили несколько судов. От такой наглости Петербург даже без согласования с союзниками объявляет Турции войну. Англичане и французы, все еще надеявшиеся на турецкий нейтралитет, вынуждены были как-то поддержать Россию. 3 ноября англичане проводят первую «демонстративную», как они говорили, бомбардировку фортов Дарданелльских проливов. 12 ноября Турция провозглашает газават и объявляет войну Англии, Франции и России.

Прежде всего, довольно вялые боевые действия развернулись на Черном море. «Гебен» и «Бреслау» избегали решительного боя, не искал его и русский Черноморский флот. Флот готовился содействовать частям Кавказской армии, действовавшим против Турции. Турецкий флот предпринимал поиски по Черному морю, иногда бомбардируя некоторые русские объекты на побережье. Русский Черноморский флот тоже включился в такую же боевую работу, и турецкое побережье все чаще подвергалось бомбардировкам. 18 ноября эскадра Черноморского флота в составе 5 линейных кораблей и 3 крейсеров, возвращаясь с бомбардировки турецкой крепости Трапезунд, прямо у Севастополя у Херсонесского маяка наткнулась на немецкие крейсера «Гебен» и «Бреслау». В скоротечном неожиданном бою «Гебен» получил очень серьезные повреждения, досталось и «Бреслау». Но немцы не только сумели выйти из боя с превосходящими силами противника, но и уйти к турецким берегам. Черноморские флотоводцы даже не организовали преследования и спокойно ушли в Севастополь. Где ты, адмирал Нахимов? Ау! Ну разве не разочарование? Это был первый и последний морской бой на Черном море за всю войну!

Другое дело кавказский сухопутный театр военных действий. Турция развернула здесь 3-ю армию генерала Гассан-Изета-паши, начальником штаба у которого подвизался немецкий майор Гюзе. Армия состояла из трех корпусов и одной кавалерийской дивизии – 100 батальонов, 35 эскадронов и 244 орудия. Количество сотен курдской иррегулярной кавалерии никто никогда не подсчитывал. Основные войска сосредоточились в районе Эрзерума, хотя готовилась и десантная операция в Новороссию, и удар по Батуму. Две трети русских войск с Кавказа еще в августе были направлены на Запад. На Кавказе оставался 1-й Кавказский корпус генерала Берхмана всего из двух кадровых пехотных дивизий – 20-й и 39-й и 66-й внеочередной дивизии округа. В Персии находилась только 2-я Кавказская стрелковая бригада. В резерве были две бригады пластунов, три кавалерийские дивизии, пограничные части. В сентябре на Кавказ вернули с Юго-Западного фронта малочисленный 2-й Туркестанский корпус в составе двух пехотных бригад. И тем не менее Русская Кавказская армия имела преимущество над турецкими войсками – 153 батальона, 175 сотен кавалерии и 350 орудий. К началу боевых действий эти войска распределились по 660-верстному фронту от Черного моря до Персии на пять группировок. Приморский отряд генерала Ельшина сборного состава прикрывал Батум. Ольтинский отряд генерала Истомина в составе одной стрелковой бригады оседлал окружные пути от Карса к Эрзеруму. Главные силы Кавказского корпуса, или Сарыкамышский отряд генерала Берхмана, стоял на прямом направлении от Сарыкамыша к Эрзеруму. Эриванский отряд генерала Огановского из одной стрелковой бригады прикрывал баязетское направление. Азербайджанский отряд генерала Чернозубова поддерживал порядок в северной Персии. В армейском резерве находился 2-й туркестанский корпус и гарнизон крепости Карс. Главнокомандующим числился престарелый кавказский наместник граф Воронцов-Дашков. Фактически войсками командовал его военный помощник генерал Мышлаевский. Начальником штаба у него служил генерал Юденич. И это, как потом выяснится, очень важный момент.

Русское командование принимает решение первыми открыть боевые действия на суше и 31 октября отдает приказ о переходе государственной границы. Главные силы из Сарыкамышского отряда – 39-я пехотная дивизия двинулась в Пассинскую долину в эрзерумском направлении, через неделю овладела Кеприкейской позицией и остановилась, натолкнувшись на шесть турецких дивизий. Эриванский отряд, перейдя Чингильские высоты, взял Баязет Каракилисс и, заняв всю Алашкертскую долину, обеспечил левый фланг главных сил. Азербайджанский отряд, взяв Тевриз и Урмию, обеспечил контроль над всей северной Персией. Но к этому времени турки получили значительные подкрепления и обеспечили себе преимущество в силах и средствах практически на всех направлениях. На главном направлении те самые шесть дивизий обрушились на нашу 39-ю дивизию. Четыре дня отлично поставленным ружейно-пулеметным огнем русские пехотинцы сдерживали непрерывные атаки турецких аскеров при селении Кепри-Кее и, только когда кончились боеприпасы, отошли в долину Аракса. Турки наседали, но вовремя подошедшие резервы из 2-го Туркестанского корпуса остановили врага. Положение спасла 2-я пластунская бригада, казаки которой в ночь на 19 ноября, перейдя по грудь в воде ледяную реку, ударили во фланг зарвавшимся туркам. Прямо скажем, славное дело! Тяжело пришлось и нашему малочисленному Приморскому отряду. 264-й Георгиевский пехотный полк, несколько сотен пограничников и батальон пластунов сдерживали переброшенную из Константинополя 3-ю турецкую дивизию и несметное количество иррегулярной конницы и к концу ноября остановили-таки врага. Также с небольшими потерями Эриванский отряд остановил турок в Алашкертской долине у перевала Клыч Гядук. В Стамбуле главное турецкое командование возмутилось от такой нерасторопности своей кавказской армии. В Эрзерум срочно прибывает сам Энвер-паша с начальником Генштаба Броснаром фон Шеллендорфом. Недолго думая, он предложил командующему 3-й турецкой армии генералу Гассан-Изет-паше свой грандиозный план. Новый турецкий вождь задумал, как и положено германскому выученнику, настоящие Канны для того, чтобы разбить русскую Кавказскую армию и далее поднять на Россию всех мусульман Кавказа, Поволжья и Средней Азии. Этот фантазер вознамерился создать «Великое туранское царство» от Казани до Суэца, от Самарканда до Андрианополя и стать во главе его. Гассан-Изет-паша наотрез отказался участвовать в этой авантюре и подал в отставку. Энвер-паша сам стал во главе 3-й армии и первым же приказом обязал сильный 11-й корпус фронтальным ударом на Караурган сковать русских, а главными силами – 9-м и 10-м корпусами ударить во фланг главных русских сил у Сарыкамыша. Любопытна дальнейшая судьба этого яростного русофоба. После крушения Османской империи в 1918 году он обосновался, понятное дело, в Берлине. Но уже в 1922 году пробрался в советский Туркестан, охваченный смутой басмачества, встал во главе одного из басмаческих отрядов и был заколот штыком в рукопашном бою. А пока, зимой 1914 года, подражая своим немецким учителям, попытался учинить проклятым русским настоящие Канны. Ох уж эти Канны! Под Сарыкамышем они закончились для турок так печально, что до конца войны на русском фронте они будут терпеть одни поражения. Однако началось все по-германски уверенно, даже самоуверенно.

За десять дней до начала турецкого наступления Кавказскую армию посетил государь император. Историки потом долго будут иронизировать по поводу пребывания его на передовых позициях. Не вижу в этом ничего смешного. Конечно, царь не ходил в штыковую атаку, даже не пострелял из орудия, но почти всегда он обходил передовую на глазах турецких аскеров, и этого, на мой взгляд, достаточно для укрепления духа войск. Дух укрепился, что и докажут в полной мере последующие события.

22 декабря 10-й турецкий корпус всей силой обрушился на Ольтинский отряд. Как мы помним, всего-то стрелковую бригаду с бригадной артиллерией. Трое суток бойцы генерала Истомина держали позицию, но, в конце концов, не устояли, потеряв около 500 человек и 2 орудия. Разъяренная неожиданным сопротивлением турецкая пехота рванула прямо на Сарыкамыш. С другого фланга успешно продвигался вперед 9-й турецкий корпус. 25 декабря на фронт прибывает генерал Мышлаевский с начальником штаба Юденичем. Мышлаевский принимает на себя командование всей Кавказской армией, Юденич принимает 2-й Туркестанский корпус. И вовремя! Именно Юденич со своими бригадами встал на пути рвущихся в Сарыкамыш турецких аскеров. 2 бригады да горстка разрозненных бойцов в самом Сарыкамыше против 6 турецких дивизий. Какие тут могут быть шансы у обороняющихся? Никаких. Отчаянные, переходящие в рукопашную схватку, бои шли вокруг Сарыкамыша и в самом городе. Его падение и успех турецких Канн казались неизбежными. Вот что пишет А. Керсновский: «12 декабря (старый стиль. – С.К) в Сарыкамыше случайно оказалось несколько взводов, выделенных для сформирования 23-го Туркестанского пехотного полка, 2 горные пушки, 100 только что прибывших из Тифлиского училища молодых подпоручиков и несколько случайных команд. В командование этим сборным отрядом вступил случайно проезжавший полковник Букретов (впоследствии кубанский атаман) и спас Сарыкамыш. 13 декабря подоспели кабардинцы и начали подходить отдельные батальоны пластунов и туркестанских стрелков, вступивших в жаркий бой со всем 10-м турецким корпусом. 14 декабря к нам подошли елисаветпольцы и дербентцы, а к туркам – 9-й корпус. Энвер заявил: “Если русские отступят, они погибли!” У нас сражались 15 батальонов против 51 турецких». Поразительно! Николай Андрианович Букретов, приписной казак Кубанского казачьего войска, в мировую войну дослужится до генерал-майора, начальника 2-й Кубанской пластунской бригады. За Сарыкамыш получит Георгиевский крест, а в революцию не найдет общего языка ни с белыми, ни с красными. В 1918 году он, командующий кубанскими войсками, откажется принять участие в Ледяном походе. По приходе Деникина будет арестован генералом Покровским и, связав в конце концов свою судьбу с Кубанской радой, станет Войсковым атаманом Кубанских войск. С кубанскими казаками он откажется уходить в Крым к Врангелю. С ними же эмигрирует сначала в Грузию, потом в Константинополь. Где и когда он умер, до сих пор неизвестно!!!

Другим несомненным героем Сарыкамыша является генерал Юденич. В самый критический для крепости момент его начальник генерал Мышлаевский пал духом. Считая 2-й Туркестанский корпус Юденича все равно погибшим, он отдает приказ об общем отступлении, причем не только от Сарыкамыша, но и войскам в Алашкерской долине и Азербайджанскому корпусу в Персии, войскам вообще даже не атакованным. Сам Мышлаевский, бросив войска Кавказской армии на произвол судьбы, умчался в Тифлис. Совсем по-другому оценивал обстановку Юденич. Он понимал, что взятие или удержание Сарыкамыша и для турок, и для нас стало вопросом жизни и смерти. Отступление той или иной стороны по диким заснеженным горам равносильно гибели. Но понимал и то, что его войска способны не только выстоять, но и контратаковать, а значит, уничтожить противника. А такое предвидение сродни гениальности. «Нам мало отбросить турок от Сарыкамыша, – передает он по радио 31 декабря генералу Берхману, ведущему упорный бой с 11-м турецким корпусом под Караурганом. – Мы можем и должны их совершенно уничтожить. Настоящим случаем должно воспользоваться, другой раз он не повторится». К этому времени ворвавшиеся в город турки были оттуда выбиты, и войска Юденича стремительно контратаковали. Уже 1 января восстановилась связь с Тифлисом, а 2 января перехвачены пути отступления 9-го турецкого корпуса. Дадим слово участнику боев генералу Масловскому: «К 19 декабря (старый стиль. – С.К.) в наших руках уже было 40 офицеров, 5000 аскеров пленными и 6 орудий. В сокрушительных контратаках 20–23 декабря нами взято 11 орудий. Турки оказывали упорное сопротивление. Полузамерзшие, с черными отмороженными ногами, они тем не менее принимали наш удар в штыки и выпускали последнюю пулю, когда наши части врывались в окопы». 3 января, бросив на произвол судьбы гибнущие 9-й и 10-й корпуса, Энвер-паша примчался под Караурган, где 11-й корпус пытался сломить сопротивление войск генерала Берхмана, лично водил аскеров в атаку, но все безрезультатно. Практически весь 11-й турецкий корпус был расстрелян ружейно-пулеметным огнем или переколот штыками. Кстати, именно в этих боях наша 39-я пехотная дивизия получила название «железной». На Юго-Западном фронте железная дивизия Деникина, в Кавказской армии своя «железная» дивизия. Историк А. Керсновский пишет: «Атакуя в снегу по брюхо коней, 1-й Уманский полк Кубанского войска взял 21 декабря (старый стиль. – С.К.) 8 пушек. Преследуя бежавших турок, 14-я рота 154-го пехотного Дербентского полка капитана Вашакидзе захватила блестящей атакой в штыки 8 стрелявших орудий, взяв в плен командира 9-го турецкого корпуса Исхана-пашу с его штабом, начальников 17-й, 28-й и 29-й дивизий с их штабами, 107 офицеров и 2000 аскеров. Окруженный неприятелем, капитан Вашакидзе, имевший при себе едва 40 солдат, не растерялся. Он выдал себя за парламентера и так сумел запутать турок (сказав, что за лесом у нас три полка), что те после короткого колебания положили оружие. Храбрый и любимый войсками Исхан-паша – турецкий Корнилов – бежал из русского плена в 1916 году через Афганистан и Персию и с отличием сражался вторую половину войны против англичан». Подвиг же Вашакидзе живо напоминает подвиг героя первой севастопольской обороны генерала Хрулева, который в молодости в 1848 году также пленил венгерские войска Гергия. Между тем события развивались более чем стремительно.

4 января войска Юденича перешли в контратаку против растерянных частей 9-го и 10-го турецких корпусов, и уже через сутки 9-й корпус практически прекратил существование. Остатки же 10-го корпуса не просто отступили, а бежали в горы, где попали под удар Ольгинского отряда и 6 января были разгромлены под Ардаганом. А. Керсновский пишет: «Бой под Ардаганом был крещением только что сформированной 3-й Кавказской стрелковой дивизии, полки которой поддержали старую славу кавказских гренадер. Князь Цулукидзе с 10-м Кавказским стрелковым полком захватил начальника 30-й турецкой дивизии со штабом, было взято 4 орудия. Только что подошедшая из семиреченских степей Сибирская казачья бригада генерала Калитина стремительно атаковала в конном строю по оледенелым кручам и захватила 2 пушки, а 1-й Сибирский казака Ермака Тимофеевича полк взял знамя 8-го турецкого Константинопольского». 7 января генерал Юденич высочайшим повелением становится во главе Кавказской армии и отдает приказ добить зажатый под Караурганом на Зевинской позиции 11-й турецкий корпус. Для этого нашим войскам пришлось около недели пробиваться в обход турецких позиций по снегам выше человеческого роста. «Этот подвиг совершен стрелками 18-го Туркестанского полка полковника Довгирта. За пять суток они прошли 15 верст в снегу выше человеческого роста в 20-градусную стужу и не получая горячего. Под Караурганом захвачен начальник 34-й турецкой дивизии со штабом», – отмечает летописец кавказских сражений. К 20 января Юденич продвинулся на 40 верст вглубь турецкой территории и остановил преследование. По большому счету преследовать было некого. От турецкой армии мало чего осталось. Историк А. Керсновский назвал Сарыкамышское сражение самым упорным делом, «что за два с половиной столетия и одиннадцать войн русские имели с турками». Наверно, можно с ним согласиться. Турки потеряли из 90 тысяч бойцов до 70 тысяч, в том числе 15 тысяч пленными и всю артиллерию, русские – 20 тысяч. Очень много оказалось обмороженных. Только у нас их насчитывалось 6 тысяч человек. Турок не считали. В результате Сарыкамышской победы Турция оказалась в тяжелейшем положении и вынуждена была начать переброску новых и новых сил на Кавказский фронт, который стал и останется до конца войны самым угрожающим для Османской империи.

Так закончился 1914 год для русской армии. Закончился, несмотря на чувствительное поражение в Восточной Пруссии, вообще-то с положительным результатом. На северозападном и западном направлениях мы, как говорится, «остались при своих». На юге же заняли всю Галицию, вышли на Карпатские перевалы и окончательно подорвали боевую мощь австрийской армии, как и турецкой на Кавказском фронте. Россия, как и остальные страны Антанты, заканчивала год с положительным балансом и теми же проблемами, что и у союзников и у противника – огромная убыль личного состава кадровых войск, огромная нехватка вооружений, боеприпасов, других видов обеспечения боевых действий и довольствия. Мы тоже встали перед необходимостью сосредотачивать все резервы всей страны. В отличие от Западного фронта на Восточном фронте все-таки не полностью закончился период маневренной войны. Линия фронта на Востоке еще не приняла вид непреодолимого рубежа траншей, укреплений, основных и запасных позиций, как это сформировалось во Франции. Хотя войска все более и более зарывались в землю. Так же, как и на Западе, начало меняться отношение к самой войне солдат, офицеров, генералов. Романтизм первых месяцев улетучился вместе с едким дымом сгоревшего пороха непрерывных артобстрелов, чудовищными, зачастую непонятными потерями. Война стала тяжелой, нудной работой, на которой убивают. Дадим слово уже упоминаемой нами Софье Федорченко, точнее бойцам, чьи высказывания она записывала: «Что здесь плохо – много из нашего брата, нижнего чина, сон теряют. Только глаза заведешь, ровно лавку из-под тебя выдернут, летишь куда-то. Так в ночь-то раз десять кричишь да прокидываешься. Разве ж такой сон в отдых? – мука одна. Это от войны поделалось, с испугов разных…» «Он в глаза не глядит, а так неспешно идет. Вижу – сейчас будет меня насмерть убивать. И что делать-то? Коли не он меня, так и у меня ружье на взводе. Тут уж кто кого. Я и выстрелил. Он еще шагов сколь-то на меня – ив землю». «А тут сразу нас под ихние пулеметы угораздило. Совсем не похоже, как я-то боялся… Страху нет, отчаянности столько, просто до греха… Как вышел, так бы сквозь землю провалился… И туды голову, и сюды голову, хоть в жопу засунь голову, а не уйти… Как лежишь до атаки, так все думаешь, как бы убегти… А вышел – орать до того нужно, кишки сорвешь… Ну уж тут пусть немец не подвертывается… Семь смертей ему наделаю, а взять не позволю… Вот тебе и убег… Все другое». Начались и первые трения с офицерским составом: «У нас офицер – ни тебе учен, ни тебе умен, а словно индюк выхаживает. Зато до дела – ни пальчиком. Ждем, как его бой испытает. А думать надо – не быть клушке соколом». Поразительные откровения!

Итак, подведем краткие итоги осенне-зимней кампании и всего первого года войны. Прежде всего, окончательно выяснилась несостоятельность предвоенных планов на размах предстоящей борьбы, разочарование и растерянность, прежде всего военных. Любопытно в этой связи замечание английского премьер-министра Ллойд Джорджа: «Великие бои 1914 года рассеяли все мечты, разбили все надежды военщины обеих воюющих сторон. В результате военные руководители утратили всякое представление о путях к достижению конечной победы… Никто не имел ясного представления о том, что нужно предпринять сейчас».

Ясно было одно – вместо молниеносной войны предстояла длительная война, которая требовала огромных многомиллионных людских резервов, огромного количества материальных средств, оружия, боеприпасов. Накопленных в предвоенные годы запасов как раз хватило до конца 1914 года. Предстояло решать в короткий срок эту сложнейшую задачу.

В стратегическом плане стратегия ведения и выигрыша войны генеральным сражением тоже потерпела крах. На Западном фронте истощенные армии обеих сторон перешли к обороне, фронт стабилизировался, образовав сплошную боевую линию. Противники зарылись в землю, непрерывно совершенствуя свои укрепленные позиции. К этому же постепенно переходили войска и на Восточном фронте.

Размах военных операций характеризовался участием в них огромных масс войск, сил и средств – сотни тысяч человек, тысячи орудий, например в Марнской и Галицийской операциях. Ширина полосы наступления доходила до 400 километров, глубина до 200 километров. Продолжительность операций составляла от 5 до 33 суток. Темп наступления – 6 —10 километров в сутки.

На тактическую составляющую существенно повлияла возросшая роль огня, особенно пулеметного. Пехота не могла наступать густыми цепями и начала прибегать к самоокапыванию. Кстати, только в русской армии это было закреплено еще в довоенном уставе. В наступлении огромную роль стала играть артиллерия, призванная прокладывать путь пехоте. К сожалению, сопровождение наступающей пехоты артиллерийским огнем еще не применялось. Зато в полную силу заявила о себе тяжелая артиллерия, роль которой до войны во всех армиях, кроме германской, недооценивалась. Немцы же первыми создали и применили под Льежем и Мобежем орудия ближнего боя – минометы. Хотя, как мы знаем, в русской армии миномет был создан еще в 1904 году в Порт-Артуре. Другое дело, что в 1914 году о них забыли.

Авиация так и не приобрела ударный характер и использовалась в основном в разведывательных целях. Бомбометание было редким явлением, а для войны в воздухе требовалась хотя бы установка пулеметов на аэропланы. Дирижабли легко сбивались артиллерией.

Получил путевку в жизнь новый вид переброски войск автомобильным транспортом, хотя участники войны еще долго будут изучать опыт французской армии.

С переходом к позиционной войне с необходимостью устройства сплошной линии траншей, убежищ, других многополосных, до трех-четырех, укреплений резко возросла роль инженерно-саперных войск. А вот крепости себя не оправдали и показали способность к обороне только при поддержке полевых армий.

Одним словом, война разворачивалась не на шутку, другая, непонятная и кровавая война.

Касаясь сравнительного анализа событий Первой мировой войны и Великой Отечественной войны, не могу не разочаровать неомонархистов и неодемократов, с пеной у рта утверждающих о силе русской армии, России образца 1914 года и слабости Красной армии советского строя к достойному сопротивлению врагу. Все их утверждения имеют ярко выраженный политический и идеологический подтекст. Ненависть к советской власти и особенно к Сталину не дают этим «правдорубам» видеть и понимать очевидное. Я уже говорил в предыдущем очерке о колоссальном превосходстве по силе, мощи, возможностям, боевой подготовке и боевому опыту гитлеровской армии над кайзеровской. Небо и земля. И, конечно, столкновение в 1914 году русских с немцами и австрийцами несопоставимо с ударом гитлеровцев в 1941 году.

Бесспорно, в 1914 году мы не испытали и десятой доли того, чего вынесли в 1941 году. Действительно, не отдали и пяди своей земли, воевали на чужой территории в Восточной Пруссии, Галиции. Польшу за российскую территорию и тогда мало кто всерьез принимал. Более того, несмотря на досадные поражения, Россия к концу 1914 года на Западе осталась на собственной границе, а на Юге прочно удерживала чужие земли Галиции, Карпатские перевалы. На Кавказе фронт тоже стабилизировался на турецкой территории. Правда, на волне этой эйфории нет-нет да вспомнишь об 1 млн наших убитых, раненых, покалеченных и 135 тыс. попавших в плен.

Конечно, после такого очень краткого, весьма поверхностного анализа события 1941 года нетрудно представить как настоящую катастрофу. К концу 1941 года Советский Союз потерял всю Прибалтику, Украину, Белоруссию, западные области России. Немцы стояли под Мурманском, блокировали Ленинград, взяли Ростов, наконец, атаковали столицу Москву. Красная армия отступила на 800—1500 километров. Потери составили 3 млн 987 тыс. человек, в том числе 2 млн 841 тыс. безвозвратные. Было потеряно более 20 тысяч танков, свыше 17 тысяч боевых самолетов, 60 тысяч орудий и минометов. Из-за утраты боеспособности расформировано 125 дивизий. Но при этом нельзя забывать, что и хваленые, непобедимые немцы потеряли более 750 тысяч человек, 2400 танков, из них 1400 только под Москвой. Да, на оккупированной территории остались десятки миллионов советских граждан. До войны там добывалось 63 % угля, выплавлялось 68 % чугуна, 58 % стали, 60 % алюминия, производилось 38 % зерна, 84 % сахара. Цифры действительно потрясающие. Не выдерживают сравнения и цифры наших пленных. В 1914 году – 135 тысяч, в 1941 году – 2 млн 335 тысяч человек пропали без вести или попали в плен. В 1914 году мы не потеряли ни одного оборонного завода, в 1941 году десятки, причем выпускающих основные образцы техники и вооружения, как, например, Харьковский тракторный завод, выпускающий танки. В 1914 году бомбардировке с моря подверглись лишь несколько российских портов на Черном море. В 1941 году тысячи городов и сел были разрушены ударами авиации, артиллерии врага. Ленинград попал в такую блокаду, какую еще не знала история войн человечества. А Минск, Киев, Одесса и далее по списку!.. А невероятная по напряжению битва за столицу родины Москву, когда ее потеря казалась неизбежной? Выходит, правы мои оппоненты в своих сравнениях 1914 и 1941 годов? Нет, и еще раз нет. Разберемся в том, почему же удары по России в 1914 году и по Советскому Союзу в 1941 году просто некорректно сравнивать.

Я уже говорил о несопоставимой мощи гитлеровских и кайзеровских войск. Да и события на фронтах развивались по разным сценариям. Осенью и зимой 1914 года немцы и их союзники продолжали искать победный выход из войны на Западе. «Бег к морю», бои во Фландрии, на Балканах и Ближнем Востоке все-таки проходили с участием их основных и лучших сил. Да, германцы и австрийцы обратили-таки серьезное внимание на Восток, перебросили туда несколько германских корпусов и целую австрийскую армию для отвоевания Галиции, Восточной Пруссии и части Польши. Но основная, наиболее мощная и боеспособная группировка германцев все-таки оставалась на Западном фронте. Осенью же и зимой 1941 года фактически вся германская армия с ее лучшими силами воевала на Восточном фронте. Собственно, никакого Западного фронта и не было. Нельзя же всерьез принимать бои немецких войск с югославскими партизанами и на севере Африки. Да что там немецкая армия? Советский Союз воевал фактически со всей Европой. И, несмотря на это, на все поражения, ужасающие потери, не просто выстоял, но и нанес в конце года гитлеровцам чувствительные поражения под Тихвиным, Ростовом, в Крыму, разгромил непобедимые вермахт и люфтваффе под Москвой.

Так что новый, 1942 год в СССР встречали с не меньшими надеждами, чем в императорской России 1915 год. При этом советское правительство провело в жизнь такое количество важнейших мероприятий, которое и не снилось царскому правительству в 1914 году. Как известно, к концу 1914 и 1941 годов русская армия и Красная армия ощущали катастрофическую нехватку вооружения, боеприпасов, военной техники, стратегического сырья. Но царское правительство, все русское общество в тылу только беспомощно разводило руками. И это при победоносных операциях на чужих территориях, без потери оборонных мощностей. Сталин в битве под Москвой тоже лично распределял каждый автомат, орудие, самолет, вагон с боеприпасами. Но на Волге, Урале, в Сибири прямо в чистом поле начали работать эвакуируемые с Запада военные заводы, а те, что работали там до войны, удесятерили производство. 400 тысяч ремесленников, вставших к станку накануне войны, квалифицированные рабочие уже к концу 1941 года подняли из ничего и раскрутили невиданное военное производство.

Тыл царской России продолжал интеллигентные дискуссии, щипал корпию, организовывал элитные санитарные поезда. В городах десятки тысяч буржуа, студентов, обывателей и духом не думали о каком-то там германском фронте. Тыл советской страны к концу года превратился в тот же фронт, только без бомбежек и боев. Иной тыл, как в Ленинграде, был страшнее фронта. В 1914 году никто не думал о партизанах, да и какие могут быть партизаны на чужой территории. В 1941 году земля уже горела под ногами оккупантов. Ставка ВГК, Генеральный штаб, наркоматы обороны к концу года работали как один четко слаженный механизм. Россия 1914 года о таком механизме могла только мечтать!

Советский народ в основной, главной своей массе к концу года понял – война идет народная, священная война. Она не только по зову вождей, партии, а по зову сердца превратилась в Великую Отечественную войну. А в 1914 году российский народ в основной своей массе так и не понимал, что это за войну он ведет, с кем и за что гибнут тысячи и тысячи его сынов. Мы уже цитировали высказывания и солдат, и генералов, и обывателей. Даже весьма приблизительный анализ состояния русской армии, всего русского общества 1914 года позволяет сделать однозначный вывод. Удар, подобный которому выдержал Советский Союз в 1941 году, императорская Россия не выдержала бы. Я уж не говорю о нынешней либерально-демократической России. К стыду и горькому сожалению, можно с уверенностью сказать – нынешняя Россия не выдержала бы удара не только гитлеровских дивизий фон Бока, Манштейна, Гудериана, но и дивизий Гинденбурга, Макензена, Конрада, Иосифа-Фердинанда, Энвер-паши и прочих фельдмаршалов, принцев и эрцгерцогов образца 1914 года. Проклятые монархистами и либералами коммунисты за 20 лет нищую, разрушенную страну подняли на ноги, воспитали миллионы фанатичных молодых патриотов, отдавших все свои силы и жизнь за Родину-мать. Именно мать! Нынешние же правители за те же 20 лет опустили страну до уровня военного противника Грузии и воспитали миллионы молодых людей с единственной мечтой – «Бабло, бабло – любой ценой!» Сделайте для народа, страны, ее величия хоть сотую часть того, что сделали «проклятые коммуняки», чтобы иметь моральное право обсуждать, обвинять и осуждать тех, кто руководил страной в годы Великой войны, кто командовал фронтами, армиями и ротами, «кто замерзал на снегу».

То же самое можно сказать и о политической подоплеке оценки героев и антигероев Первой мировой войны. Осень и зима 1914 года ранжировала их по делам реальным, а не будущим революционным. Генерал Рузский, сменивший-таки на посту командующего Северо-Западным фронтом Жилинского, прибыл на фронт с генерал-квартирмейстером М. Д. Бонч-Бруевичем. Сам Рузский допустил не менее обидные просчеты, чем его предшественник, и все-таки подвергся меньшей критике со стороны, скажем, историка-монархиста А. Керсновского, чем Бонч-Бруевич, только потому, что последний пойдет добровольно служить в Красную армию. С Керсновским полностью солидарны и нынешние монархисты. Коммунисты, наоборот, превозносили до небес Бонч-Бруевича, как одного из первых генералов, вставших на сторону революции. Будучи командующим Северным фронтом еще в сентябре 1917 года, он приложил руку к ликвидации корниловского мятежа.

Так вот, генерал М. Д. Бонч-Бруевич, один из образованнейших генералов императорской армии, окончивший Академию Генерального штаба и преподававшего в ней, осенью и зимой 1914 года блестяще проявил себя и в боях за Восточную Пруссию и особенно в Лодзинской операции. В императорской армии он дослужился до генерал-лейтенанта, командующего фронтом. В звании, но уже советского генерал-лейтенанта мирно уйдет из жизни в 1956 году, после занятия ряда важнейших должностей в Красной и Советской армиях. Ни разу не репрессированный. Его же противник по сентябрю 1917 года и Гражданской войне знаменитый генерал Лавр Корнилов осенью и зимой 1914 года, наряду с безудержной храбростью, заслуженным уважением и любовью фронтовиков, дважды едва не погубил собственную дивизию. Его непосредственный командир командующий 8-й армией Брусилов даже хотел отдать героя под суд за невыполнение приказа, о чем мы уже говорили. Сам же будущий красный военачальник Брусилов именно в осенне-зимних боях показал себя полностью сформировавшимся полководцем, способным умело водить войска стратегического уровня. Он уже тогда, безусловно, был лучшим командармом русской армии. Его антипод и противник в Гражданскую войну генерал Деникин действовал в этих боях тоже выше всяких похвал. Примеры тому мы уже приводили. Как и пример безусловного героизма другого белогвардейского героя генерала Шкуро. Кто тогда осенью 1914 года мог предположить, что через несколько лет этот несомненный герой мировой войны превратится в самого отчаянного кавалерийского генерала Белой армии, фигуру одиозную уже по тому, с какой жестокостью его «волчьи сотни» будут расправляться не только с большевиками, но и простыми обывателями, теми же русскими мужиками. Кто бы мог предположить, что закончит он жизнь на виселице, как несомненный предатель, служивший не за страх, а за совесть Гитлеру. Но тогда, в 1914 году – несомненный герой. Зимой 1914 года взошла звезда другого героя Белой армии – генерала Николая Николаевича Юденича. О его роли в блестящих победах русской армии на Кавказе мы уже говорили. Без всякого сомнения, это талантливый военачальник, один из лучших полководцев Первой мировой войны. Репутацию Юденича, как талантливого полководца, на мой взгляд, не испортила и неудача похода его Северной армии в 1919 году на большевистский Петроград. У Гражданской войны свои законы. Как мог рассчитывать на удачу даже такой талантливый генерал, имея в несколько раз меньше сил и средств, чем у противника, и находясь практически во враждебном окружении среди, казалось бы, своих. Подчиненные ему генералы Родзянко, Пален, Арсеньев, Булак-Балахович в основном соперничали между собой, зачастую не выполняя прямых указаний Юденича. Союзники же, эстонский корпус генерала Лайдонера и финский корпус, только изображали участие в боях. Ни Финляндии, ни Эстонии Юденич с его единой и неделимой Россией был не нужен. Под стать этому будущему белогвардейскому вождю осенью 1914 года славно воевал и будущий военачальник Красной армии, а тогда командующий 9-й армией генерал от инфантерии Платон Алексеевич Лечицкий. Именно он и его армия во многом определили успех Варшаво-Ивангородской операции. Этот сын священника, дослужившийся в императорской армии до полного генерала, успеет послужить и в новой Красной армии инспектором пехоты и кавалерии. Правда, в отличие от Бонч-Бруевича, будет-таки арестован по наговору и умрет в советской тюрьме в 1923 году. Пока остановимся на этих примерах, по-моему, позволяющих снять политическую подоплеку с героев Первой мировой войны.

Трудный выбор

Первую военную зиму, первый военный Новый год в мире встретили по-разному. Воевавшая Европа, часть Азии и Африки – в тревожном ожидании неизбежных страданий, потерь, лишений, горя тысяч, миллионов людей, в той или иной мере участвовавших в мировой бойне. Америка пока веселилась, наблюдая со стороны за Старым Светом, как всегда наживаясь и богатея за счет чужих страданий, но уже чувствуя неизбежность скорого участия в мировой войне. В столицах воюющих стран воцарился строгий ограничительный режим экономии, аскетизма, деловой активности, патриотического подъема. Обилие военной формы на улицах, в учреждениях, общественных местах уже не смущало обывателей, как и марширующие по мостовой маршевые роты и батальоны. Газеты, журналы, плакаты и прочая печатная продукция сплошь заполнились военными материалами. В театрах, кинематографах и даже фривольных увеселительных заведениях цвет «милитари» преобладал и на сцене и в публике. В целом мир осознал, в какую вляпался историю, но не находил быстрого выхода из сложившейся ситуации. Война не просто затягивалась, но и затягивала все новых и новых фигурантов. На фронтах, как по какой-то договоренности, наступило некоторое затишье. Хотя дежурные перестрелки, разведывательные поиски и провокации не прекращались ни на минуту. Дадим слово безымянному собственному корреспонденту российской газеты:

«В католический сочельник 25 декабря 1914 года немцы решили форсировать реку Бзуру и улучшить свои позиции. Дабы усыпить бдительность русских, немецкие самолеты забросали русские окопы листовками с сообщением, что стрельбы на следующий день не будет. Сидевшие в укреплениях на правом берегу православные сначала так и порешили:

– Оно известно: тоже, как полагается, праздник свой имеют. Чего ж им мешать – каждому своя вера дорога!..

Но другой православный, умудренный политикой этой войны, этот другой православный, с обер-офицерскими и штаб-офицерскими погонами на плечах, озабоченно хмурился и простуженным, охрипшим от командного крика голосом ворчал:

– Конечно, само собой разумеется – праздник. А все-таки кто его знает, народ лукавый, примеров тому не искать стать! Как бы чего не вышло, на всякий случай… Эй, Воронков! Распорядись-ка, любезный, чтобы на флангах окопа пулеметы были в порядке, людям раздать патроны полным комплектом… Но без приказания ни одного выстрела!!! Слышишь?

За ночь немецкие пантонеры подготовили у берега плоты, которые с рассветом двинулись через студеную реку. “Ах, нехристи! – изумлялся засевший на правом берегу православный, осматривая затвор винтовки и вдавливая в магазин новую обойму. – Вот нехристи-то… Сами же заявление кидали, а гляди, что делают! Ладно же!” Плоты заняли соответствующее положение, и… два полка двинулись встречать Рождество. Им дали дойти до половины реки. Они шли уверенные в своей безопасности, потому что они сделали заявление, чтобы не стрелять. К тому же эти дикари русские, называющие какие-то бумажонки международными договорами, эти сибирские медведи ведь совершенно не знают великого дела войны, не могут разгадать простой военной хитрости! Потом случилось то, что должно было случиться. Ударила русская артиллерия, включились пулеметы и винтовки. Темные воды Бзуры закружили трупы – даже легкораненые моментально захлебывались в ледяной декабрьской реке. Более трех тысяч немцев погибли, немногие чудом выплыли на русский берег и, дрожа, поползли к русским окопам. Их взяли в плен».

Война оставалась войной. В императорских, королевских дворах, парламентах, правительственных кабинетах, в генеральных штабах предстояло сделать непростой выбор – как воевать дальше, где и когда нарушить установившееся стратегическое затишье, в каком месте искать наиболее эффективный путь к победе, как ухватить капризную птицу военной удачи. Война предстояла долгая, и затишье позволяло самым внимательным образом разобраться с тем, что же имеется в наличии для продолжения победоносной войны. О поражении пока никто не думал. А в наличии имелись большие проблемы.

Кадровые армии всех воюющих сторон понесли огромные потери, достигавшие 75–80 % от их первоначальной численности. Погибли лучшие, наиболее здоровые, молодые, прекрасно подготовленные в боевом отношении солдаты и офицеры. На повестку дня встала острейшая проблема подготовки кадров в запасных полках, учебных командах, военных училищах и академиях ускоренным темпом. Именно ускоренным. Фронт не мог долго ждать. Вторая важнейшая проблема, также требующая ускоренного решения – перестройка экономики на военный лад, создание стратегических резервов, накопление запасов боевых и материальных средств ведения войны. Всего того, что ежедневно пожирал молох войны. Всем воюющим армиям остро не хватало вооружения, оружия, боеприпасов, средств материально-технического обеспечения. Например, во Франции мобилизационных запасов снарядов к 75-мм пушкам хватило только на один месяц войны, а запаса винтовок до ноября 1914 года. В английской армии на одно орудие в начале 1915 года в день приходилось всего от 4 до 10 снарядов. Австрийские и германские войска испытывали острую недостачу в винтовках и винтовочных патронах, многие маршевые роты шли на фронт безоружными. Русской армии к началу 1915 года требовалось в месяц 200 тысяч винтовок, 2 тысячи пулеметов, 400 орудий, 200 миллионов патронов и 1,5 миллиона снарядов. Получала же армия ежемесячно 30–32 тысячи винтовок, 216 пулеметов, 115–120 орудий, 50 миллионов патронов и 403 тысячи снарядов, то есть 15–30 % от требуемого количества.

Сразу следует отметить, быстрее всех и лучше всех решила эти проблемы Германия. Еще до войны прекрасно выстроенная и четко работающая система подготовки новобранцев, командных кадров, особенно унтер-офицерских, позволила немцам уже в конце 1914 года направлять в войска хорошо подготовленное пополнение. Хотя были и досадные промахи. Вспомните «избиение младенцев» во Фландрии, о котором мы уже говорили. Также быстро и эффективно перестроилась на военный лад и промышленность Германии. Наличие достаточного количества мобилизационных мощностей, лучшего в мире инженерно-технического состава и высококвалифицированных рабочих быстро перевело немецкую промышленность на военные рельсы. В январе 1915 года она на 80 %, а к маю на 100 % закрывала все возрастающие потребности германской армии в вооружениях и боеприпасах всех видов и образцов.

Западные страны Антанты, несколько отставая от Германии, тоже довольно успешно, а главное настойчиво, переводили свою промышленность на военный лад. Правительства Франции и Англии поняли, что время работает на них и нужно его использовать прежде всего для накопления сил и средств. Остро не хватало живой силы. Франции приходилось призывать боеспособных людей до последнего человека и привлекать немощных мужчин и здоровых женщин на оборонительные работы. Выкачивались людские ресурсы и из колоний. Англии, помимо людских ресурсов из доминионов и колоний, пришлось обратиться к обязательной военной службе для всех британских граждан. Мощная западноевропейская промышленность успешно перестраивалась на военный лад. Особенно возрастал выпуск тяжелых артиллерийских систем и боеприпасов к ним, авиации, автомобильного транспорта. К весне 1915 года Франция и Англия полностью наладили снабжение своих армий средствами вооруженной борьбы.

Наиболее острое положение сложилось в России. Слабая металлургическая, металлообрабатывающая промышленность, в которой преобладали фабрики и заводы с изношенным оборудованием, не могла обеспечивать потребности русского фронта в боевом снабжении не только крайне необходимой полевой, тяжелой артиллерии, артиллерийских боеприпасов, но и стрелкового вооружения. Винтовки, имевшиеся в тыловых частях, во флоте и в запасных батальонах, передавались пополнениям, отправляющимся на фронт. Обучение велось в ротах поочередно или с ружьями старых образцов. Некоторые дивизии вооружались австрийскими винтовками, а инженерные части – германскими. Прибывавшие на фронт пополнения без оружия оставались при обозах в ожидании высвободившихся винтовок. В пехотных полках на фронте устанавливалось денежное вознаграждение за каждую вынесенную с поля боя лишнюю винтовку. Лазареты принимали в первую очередь раненых, вышедших из боя с винтовкой! Нехватка снарядов стала просто катастрофической. Вместе с тем нельзя согласиться с огульной критикой русского военно-промышленного комплекса и переводом русской промышленности на военные рельсы. Делалось многое, в сущности все, что могла позволить себе страна. На военный лад были перестроены все отрасли промышленности. Металлургические заводы превратились в смешанные механико-металлургические. Химическая, текстильная, кожевенная, деревообрабатывающая и другие отрасли полностью или частично переключились на производство продукции военного назначения. В ходе мобилизации гражданские предприятия стали выпускать не только снаряжение, но и тяжелые орудия, снаряды, ручные гранаты. С фронта срочно отзывались высококвалифицированные рабочие и инженеры. В порядке государственного регулирования вопреки желанию нефтедобытчиков был прекращен экспорт нефти за границу, установлены твердые цены. Такие же твердые цены установили на продовольствие. Показатели военного производства росли. Так, с января 1915 года по август 1916 года выпуск трехдюймовых орудий вырос в 8 раз, 48-линейных гаубиц – в 4 раза, винтовок – в 4 раза, снарядов разных калибров – в 5—17 раз, удушающих средств – в 69 раз! К нашему сожалению, выйти на нормальный уровень поставок средств вооруженной борьбы Россия могла только к осени 1915 года. А фронт требовал немедленных поставок. Пришлось обращаться к заклятым друзьям на Западе. А они исправно, вперед и полностью получили золотые рубли в счет будущих поставок, с которыми, как всегда, не спешили. Как это делала Франция, прекрасно описано в мемуарах «красного графа» Игнатьева. Американская реклама обещала чудеса производства. Было заказано 300 тысяч винтовок фирме «Винчестер», 1,5 миллиона – «Ремингтон» и 1,8 миллиона – «Вестингауз». Только первая выполнила заказ, да и то к марту 1917 года. А денежки получили сполна. «За три года войны, – говорится в официальном отчете Государственной думы, – Россия выдала заказов одной только Америке на 1 млрд 287 млн долларов». Сумма по тем временам колоссальная. Именно за счет русского золота выросла в Америке военная промышленность громадного потенциала, находившаяся до войны в зачаточном состоянии. Американцы и не скрывали этого.

Разобравшись с тем, что у них имеется и что еще нужно сделать для будущей окончательной победы, воюющие стороны и выстроили планы кампаний на перспективу всего 1915 года.

Труднее всего складывалось планирование для германской стороны. Силы и средства для продолжения войны имелись. Доукомплектовывались старые и формировались новые соединения и части. Четко работала система пополнения и снабжения действующей армии. Но сама борьба на два фронта осложняла выбор главного направления. В Берлине всерьез задумались, где же нанести главный удар – на Западе или на Востоке? Немцы ни на минуту не сомневались, что победить Антанту можно только ее полным разгромом, прежде всего на Западе. Уже то, что германские войска стояли от Парижа на расстоянии чуть более 200 миль, говорило о многом. Но последние бои в Нормандии, Шампани и Фландрии показали чрезвычайную трудность ведения наступательных действий в условиях сложившейся сплошной позиционной обороны. Начальник германского Генерального штаба генерал Фалькенгайн, сменивший Мольтке-младшего, не обладал харизмой и авторитетом предшественника, но, на мой взгляд, был наиболее трезво мыслящим военачальником кайзеровской армии. Он тоже видел пути окончательной победы на Западе. Но на него оказывала давление сильнейшая военно-политическая группировка, настаивающая на нанесение главного удара кампании 1915 года на Востоке.

Командование Восточного фронта в лице уже «забронзовевших» Гинденбурга и Людендорфа настаивало на перенесение главных усилий на Восток. Гинденбург, как всегда самоуверенно, предлагал «поставить Россию на колени» и тем самым заставить Запад пойти на мировую или на значительные уступки. Прежде всего, герой Таненберга уповал на слабость русских войск, особенно их командования и, конечно, на недостаточное материально-техническое обеспечение русских армий. Подкреплял свой главный аргумент Гинденбург угрозой вторжения русских армий в Германию и Австро-Венгрию, резким ослаблением австро-венгерских войск, разбитых как в Галиции, так и в Сербии, невозможности их сопротивления без перемешивания с германскими войсками, выходом Австро-Венгрии вообще из войны. Аргумент действительно весомый, но для Гинденбурга не главный. Он грезил разгромом слабых «русских дикарей», рисовал радужные планы в случае победы снятия с русского фронта и направления во Францию более 100 дивизий, обеспечения за счет России промышленности сырьем, а населения продовольствием.

Фалькенгайн вполне справедливо считал эти наполеоновские планы утопией. Он сомневался в том, что «война должна быть выиграна на Востоке» и что после победы там Запад пойдет на уступки. «Никакой исход на Востоке, – писал он, – как бы он ни был решителен, не мог снять с нас необходимости борьбою достигать решения на Западе… На безбрежных пространствах России были бы уложены те силы, без которых нельзя было обойтись во Франции. И можно ли достигнуть желанной цели против восточного колосса? Этот вопрос остается совершенно туманным. Опыт Наполеона не вызывает на подражание его примеру». Вильгельм доверял Фалькенгайну, но на него давил канцлер Бетман-Гольвиг, ярый сторонник командования Восточным фронтом. Военная целесообразность смешивалась с политической, и Фалькенгайн, как разумный человек, не мог этого не понимать. Он не хуже Гинденбурга видел и знал, что главный союзник Германии – Австро-Венгрия – стоит на грани поражения и развала, что русские войска стоят в Карпатах и в любой момент готовы спуститься на Венгерскую равнину или ударить на Краков в подбрюшье Германии. Да и от Варшавы, от границ Восточной Пруссии до Берлина было рукой подать. А была еще Сербия, только что наголову разбившая австрийские войска. Была еще Италия, уже готовая ударить по австрийским Альпам. Были сомневающиеся Румыния и Болгария. Одним словом, спасение Австро-Венгрии стало жизненно необходимым условием продолжения борьбы. В окончательный разгром России Фалькенгайн не верил, но существовала вероятность нанесения ей чувствительного поражения и возможного сепаратного мира. Не учитывать этого он не мог, хотя события 1918 года подтвердят сомнения Фалькенгайна. Выход России из войны отнюдь не помог германцам победить Запад. Так или иначе, Фалькенгайн, а с ним и Вильгельм, вынуждены были согласиться со своими оппонентами.

Разведывательные данные подтверждали уверенность германского Генерального штаба в том, что англо-французское командование отказалось от решительных стратегических действий. Собственно, никто этого и не скрывал. «Мы предоставили Россию ее судьбе», – признается Ллойд Джордж. «Спокойствие, воцарившееся на Западе, – замечает Н. Н. Головин, – наводило немцев на мысль, что французское и британское главнокомандование окажутся более эгоистичными, чем русское, что армии наших союзников не проявят такого же жертвенного порыва для того, чтобы оттянуть на себя германские силы, как это сделала русская армия в кампанию 1914 года, что помощь союзников ограничится формулой “постольку поскольку”, а при таких условиях немцы смогут спокойно навалиться всеми силами на Россию». Я не вижу особого злого умысла со стороны Запада. Нельзя забывать о том, что, несмотря на де-факто существующий союз Антанты, даже формальной договоренности о координации действий, совместных планах между союзниками так и не появилось к концу 1914 года. Каждый воевал в одиночку в силу своих возможностей и способностей. Англичане и французы имели право выбрать для себя путь позиционной борьбы, накопления сил и средств для будущих решительных сражений. В Берлине же всерьез решили, что смогут в 1915 году вывести Россию из войны. Готовился гигантский охват всего русского фронта от Балтики до Карпат, конечно, с деблокадой Перемышля. Немецкая военная машина заработала на полную мощь. В Восточную Пруссию ушел тот единственный резерв, о котором писал Фалькенгайн – четыре новых «молодых» корпуса. С Запада потянулись снимаемые с позиций дивизии и корпуса. Военный агент во Франции «красный граф» А. А. Игнатьев доносил, что «идет переброска сил на Восточный фронт. По многим признакам немцы сняли с фронта большую часть тяжелой артиллерии». День и ночь в Германии и к востоку от Вены стучали на железных дорогах колеса тысяч эшелонов, перевозивших на восток, на русский фронт войска, оружие, боевую технику и боеприпасы.

Надежд у России на союзников оставалось все меньше и меньше. Тем более удивительно решение русского командования по планированию кампании 1915 года. Зная о намерениях противника, о колоссальных проблемах в комплектовании и снабжении своих войск, из всех вариантов оно выбрало худший. Судите сами. Главное, в чем надо было определиться, это наступать или обороняться в начале кампании 1915 года. Запад, как мы видели, принял оборонительную стратегию. Мы же, как и год назад, решили наступать. Даже поверхностный взгляд на соотношение сил на фронте не мог не вызывать сомнений в правильности такого решения. Хотя формальных причин для беспокойства не было. От Балтики до Пилицы нашим 53 дивизиям Северо-Западного фронта противостояло только 33 германские дивизии. На Юго-Западном фронте против наших 47 дивизий противостояло 48 дивизий противника, в основном австрийских. На всем восточном театре военных действий нашим 99 пехотным дивизиям противостояло 83 австро-германских. В резерве у Ставки имелось 5 пехотных дивизий, Гвардейский корпус и 4-й сибирский корпус. В пехоте силы были практически равны, в кавалерии мы в два раза превосходили противника, а вот в артиллерии он превосходил нас в два раза. Но катастрофическое положение со снабжением войск всеми видами и образцами вооружения и военной техники, от тяжелой гаубицы до винтовочного патрона, недостаточная боевая подготовка прибывающего на фронт пополнения сводили на нет кажущийся паритет в силах и средствах.

И тем не менее фактически на всех уровнях, от Ставки до армейского командования включительно, предлагаются самые активные, наступательные действия на всех направлениях без исключения. Справедливости ради надо отметить, что некоторые русские военачальники понимали пагубность такой стратегии и говорили об этом открыто. Более того, сам Верховный главнокомандующий великий князь Николай Николаевич в директиве фронтам писал: «К сожалению, мы в настоящее время ни по средствам, ни по состоянию наших армий не можем предпринять решительного общего контрманевра, которым мы могли бы вырвать инициативу из рук противника и нанести ему поражение в одном из наиболее выгодных для нас направлений. Изначально надо было обороняться». С ним соглашались и командармы Брусилов, Радко-Дмитриев, Лечицкий, Сиверс. Но здесь-то и сказалась совершенная раздробленность русского верховного командования. Командующие фронтами мало считались с Верховным командованием и выходили прямо на государя со своими предложениями, а Верховное командование и само не имело четкой позиции, пытаясь подстроить свои планы не только под военную, но и политическую, придворную целесообразность. Неудивительно, что разработанный генерал-квартирмейстером Ставки генералом Даниловым план операций на 1915 год носил весьма агрессивный характер. Какая уж тут стратегическая оборона. Планом предусматривалось нанесение главного удара на Берлин через Восточную Пруссию. План почти полностью совпадал с предложениями командующего Северо-Западным фронтом генерала Рузского. Тот еще предлагал для нанесения главного удара на Остельбург-Сольдау сформировать новую 12-ю армию. Осуществить такой прорыв, учитывая печальные итоги кампании 1914 года, было весьма проблематично, хотя Данилов в своем докладе 15 января не сомневался в «решительном успехе». Как всегда не в меру эмоциональный историк А. Керсновский не сдержался: «Русский исследователь войны не может читать этой записки (Данилова. – С.К.) без скорби и негодования». Но это еще полбеды. Командующий Юго-Западным фронтом генерал Иванов выступил с собственным планом ведения кампании, вернее планом, разработанным его начальником штаба генералом Алексеевым. План предусматривал выход с Карпат на Венгерскую равнину, разгром австро-венгерских армий и вывод Австро-Венгрии из войны вообще. На северо-западе Алексеев предлагал уйти из Польши, с немецких границ и спрямить фронт. План прежде всего был доложен государю и потом представлен в Ставку. Как это ни удивительно, но Ставка легко уступила настояниям Иванова, и, наряду с планом наступления в Восточной Пруссии, принимался параллельный план вторжения в Венгрию.

Да уж! Может, и стоит согласиться с эмоциональным Керсновским. И уж тем более с четкой оценкой другого военного историка, А. Зайончковского: «Ставка трезво учла силы и средства, которыми она располагала. Предпринимать на 1915 год операции для осуществления широкого наступательного плана с численно ослабленной и материально необеспеченной армией было бы переходящим в преступление легкомыслием. Подобного рода авантюра, конечно, заранее была обречена на неудачу, и вполне понятно стремление по возможности выиграть время для накопления необходимых сил и средств. Но, правильно оценив обстановку, Ставка не нашла в себе ни мужества, ни авторитета провести соответствующее ей решение в жизнь: она не отменила наступления ни в Восточной Пруссии, ни в Карпатах. Она попросту расписалась черным по белому в своей несостоятельности и переложила ответственность на фронты. Таким образом, она уже в феврале 1915 года подготовила катастрофу, которая, разразившись спустя 2 месяца, в конечном итоге погубила к осени 1915 года все дело войны для старой России». К этому прибавить нечего!!!

С такими планами начали кампанию 1915 года противоборствующие стороны. Кампания 1915 года фактически целиком охватила всю территорию Европы, за исключением нейтральных государств, территорию Ближнего Востока, колонии Африки и Мировой океан. Война уже не только по названию стала мировой войной. Кампания характеризовалась тремя ярко выраженными периодами. Зимне-весенний период – ожесточенные встречные сражения на русском театре военных действий, ограниченные операции во Франции и начало Дарданелльской операции. Летний период – глубокий прорыв австро-германских войск на территорию Российской империи; опять же ограниченные операции во Франции и на появившемся итальянском фронте, и развитие Дарданелльской операции. Осенне-зимний период – позиционная война в России, операции на Балканах и Среднем Востоке, на морских акваториях.

Хотя основные события 1915 года и развивались на русском фронте, мы по ранее предложенной схеме все-таки начнем их рассмотрение с операций на Западном театре военных действий. До сих пор существует устойчивое мнение, что союзники сознательно бросили истекающую кровью Россию на растерзание немецких и австрийских армий. Спору нет, боевые действия на Восточном и Западном фронтах в 1915 году несопоставимы по масштабам, ожесточенности, результативности. Мировая пресса открыто писала о том, что Русский фронт героически сражается, а Запад «сознательно и постыдно наблюдает за этой борьбой». Это не совсем верно. Безусловно, Запад поступал сознательно, но не постыдно. Нельзя забывать, что операции армий Антанты не имели тесной увязки между собой из-за отсутствия единого верховного командования, о котором и заговорят-то только в середине 1915 года. Поэтому операции развивались на обоих театрах войны независимо. Не только практического, но и идейного единства действий сил Антанты не существовало. Конечно, мне могут возразить, что для спасения гибнущего союзника можно и должно пойти на значительные жертвы, как это сделали русские в 1914 году. Но, во-первых, летом 1914 года немцы стояли под Парижем, и решалась судьба не только кампании, но и Франции, всей войны. Недаром же У. Черчилль через четверть века, в апреле 1939 года напоминал: «Идеалом Германии является, и всегда была война, быстро доводимая до конца. В 1914 году планы были составлены точно с такой же целью, и она чуть-чуть не была достигнута, если бы не Россия. Если бы не было жертв со стороны России в 1914 году, то немецкие войска не только захватили бы Париж, но их гарнизоны по сие время находились бы и в Бельгии и Франции». «Мудрые слова», – поддержал своего коллегу другой английский премьер Ллойд Джордж через десять лет. Во время же всей кампании 1915 года, а особенно в начале ее, несмотря на чувствительные поражения, вопрос о существовании русской армии России просто не стоял. Ну и конечно Запад не был бы Западом, если бы пошел на значительные жертвы ради кого бы то ни было, тем более России. Нельзя забывать, что для западных демократий Россия была вынужденным союзником и оставалась, по сути, дикой сатрапией, «полуцивилизованным» государством, империей, которая в конечном счете не имела права на существование. Укрепление царизма отнюдь не входило в планы западных политиков.

Об этом мы поговорим позже, а пока можно констатировать очевидный факт – кампанию 1915 года западные политики и военные свели к ограниченным боевым действиям и накоплению сил и средств. Английский фельдмаршал лорд Китченер прямо заявил о невозможности успешного продолжения активных действий против германцев на Западном фронте «до значительного увеличения артиллерийских средств борьбы». Англия намеревалась сосредоточить усилия на Ближнем Востоке и в Дарданеллах. Справедливости ради надо сказать, что французы, и прежде всего их главнокомандующий Жоффр, не разделяли точку зрения Китченера. Жоффр еще 8 декабря 1914 года утвердил план прорыва германского фронта сразу на двух участках – в Артуа у Арраса и в Шампани у Реймса. Он намеревался если не окружить немецкие войска в выдвинутом к Парижу «Нуайонском мешке», то хотя бы отодвинуть их на восток и выровнять фронт.

Боевые действия начались в середине февраля. Как раз тогда русские армии вели ожесточенные встречные бои в Восточной Пруссии и на карпатских перевалах. Французы атаковали позиции 3-й германской армии в Шампани и 6-й германской армии севернее Арраса. Атаковали после многочасовой артиллерийской подготовки, с применением всех имеющихся сил и средств, но многополосная немецкая оборона выстояла. Бой за высоту Лоретто превратился в бессмысленное взаимное истребление живой силы. Высота несколько раз в сутки переходила из рук в руки, тела тысяч убитых не успевали убирать, и все это для получения незначительного тактического преимущества. Так же без видимого успеха развивалась операция и на правом берегу Мааса у Вердена. Англичане были вынуждены поддержать французов, но их атаки оказались также бесплодными. Весьма примечательную и характерную черту этих боев и сражений подметил А. Зайончковский: «При этом во всех военных действиях ярко обозначилось качественное превосходство германских войск, особенно сравнительно с английскими. У Нев-Шапель командующий английской 1-й армией генерал Хейг двинул 48 батальонов британского индийского корпуса (лучшего в английской армии. – С.К.) для прорыва расположения 3-х германских батальонов. Пропорция обеих сторон определялась как 16: 1; подготовка атаки англичанами солидная: действовало 343 орудия, сзади была сосредоточена масса английской конницы для использования прорыва. Однако прорыв ограничился лишь овладением англичанами деревни Нав-Шапель с потерей 12 тысяч человек». Эта операция, кстати, еще более утвердила лорда Китченера в бесспорном значении наличия мощной артиллерии, особенно крупного калибра, на участках прорыва именно немецкой обороны. Английское военное ведомство с этого момента и стало напрягать все усилия по развитию своей военной промышленности. Так что союзники все-таки воевали зимой и весной 1915 года во Франции. Другое дело, что боевая подготовка войск, уровень и возможности насыщения их тяжелой артиллерией, боеприпасами, другим вооружением и материальными средствами не позволил им нанести немецкой обороне сколько-нибудь значительный урон. Немцам вполне хватило сил, оставшихся от переброски на Восток, для ликвидации наступательных порывов союзников. Ни о какой обратной передислокации войск с Востока на Запад не могло быть и речи. Русский фронт вполне объективно не мог получить помощи с Запада.

Что касается других театров военных действий, то и там операции проводились без привлечения значительных сил и средств, без решительных сражений для достижения конечной цели. В Месопотамии англичане, двигаясь вверх по Шат-эль-Арабу, заняли находящийся у слияния рек Тигра и Евфрата город Корна, окончательно укрепившись в Персидском заливе и нижней Месопотамии. На Синайском полуострове турки предприняли попытку овладеть Суэцким каналом для вторжения в Египет. 20-тысячная армия Джемаль-паши шла к каналу через безводную пустыню. Обессилившие турецкие аскеры только ко 2 февраля подошли к каналу и, несмотря на сильную песчаную бурю, попытались его форсировать. 2 английские пехотные дивизии при поддержке трех военных кораблей без труда отбили эту атаку. Турки потеряли 500 человек убитыми и ранеными, а остатки армии покатились назад по той же безводной пустыне, преследуемые английскими войсками. Арьергардный турецкий отряд, около тысячи человек, с небольшой артиллерией, пулеметами все-таки удержался на полуострове, превратив местечко Эль-Ариш в сильно укрепленный пункт.

Особо необходимо выделить задуманную союзниками по инициативе англичан Дарданелльскую операцию. Она как раз была своевременна, крайне необходима для решения важнейших военно-политических, стратегических задач в интересах Антанты именно в начале 1915 года. Дарданеллы нужны были союзникам для изоляции Германии от Ближнего Востока, установления прямого сообщения с Россией и воздействия на Турцию угрозой Константинополю. Предполагалось участие в операции войск и сил флота Англии, Франции и России. Но только предполагалось. Планировалась и осуществлялась операция весьма странно. Прежде всего, важно отметить полную несогласованность действий союзников. Англичане почему-то решили, что справятся с турками своими силами, причем силами одного флота без осуществления десантной операции. Французы особенно не возражали. Русские вроде бы включились в активную подготовку десанта на Босфор одним-двумя корпусами, даже перевезли в Одессу 5-й Кавказский корпус, но вскоре корпус был использован для закрытия брешей на угрожаемых участках австро-германского фронта. Впоследствии историк А. Керсновский скажет: «России надлежало форсировать почти беззащитный Босфор и овладеть Константинополем. Для осуществления двухвековой мечты, ставшей в Мировую войну и государственной необходимостью, надо было только посадить войска на корабли. Превосходство наше на Черном море к весне 1915 года стало подавляющим». Понять скепсис и разочарование историка можно, но вряд ли можно согласиться с его полной уверенностью в успехе русского десанта на Босфоре. Все-таки десантная операция столь крупного масштаба дело чрезвычайно сложное, совершенно новое, незнакомое для русской армии и флота того времени. Да и не до десанта нам было во время тяжелейших боев в Карпатах и Восточной Пруссии. Действия же в Дарданеллах союзников, намного более опытных в десантных операциях, показали невозможность решения такого вопроса нахрапом, без должной кропотливой подготовки.

Как я уже говорил, сначала англичане вообще думали решить вопрос силами одного флота. По плану английского адмирала Кардена предусматривалось: разрушение фортов, защищающих вход в проливы; траление мин; прорыв сквозь самую узкую часть пролива и переход в Константинополь. Лихо, не правда ли? Прежде всего, поражает факт вопиющей недооценки противника. Англичане вообще воспринимали турецкую армию, а уж тем более флот, чем-то вроде собственных колониальных формирований индусов, африканцев, малайцев. Одним словом, дикари. Спору нет, османская Турция не располагала внушительным военно-промышленным потенциалом, самыми современными средствами вооруженной борьбы. Не было у турок и выдающихся полководцев, флотоводцев. Но и у англичан таковых не имелось. Что же касается боевой подготовки среднего командного звена и нижних чинов турецкой армии и флота, то она была на порядок выше французской, и тем более английской. Немецкие инструкторы плодотворно поработали с турецкими офицерами, а турецкий аскер по уровню свой подготовки, самоотверженности, неприхотливости был равен только немецкому или русскому солдату. К тому же турки знали о планах союзников и в значительной степени усилили не только группировку своих войск на Галлиполийском полуострове, на азиатском берегу и в окрестностях Босфора и Константинополя до 2 армий, т. е. 20 пехотных дивизий, но и укрепили защиту собственно самих проливов. «Средства обороны были сосредоточены в центральной части проливов, вне обзора и досягаемости огня неприятельской судовой артиллерии со стороны Эгейского моря. Оборона была усилена минными заграждениями; для борьбы с тральщиками были назначены особые легкие полевые батареи, тяжелые батареи получили задачи бороться только с флотом. В окончательном виде оборона собственно проливов была усилена на 78 орудий и 400 подводных мин, и для нее была исчерпана вся материальная часть, которой обладали турки», – напишет А. Зайончковский. Одним словом, англичане считали достаточным появление англо-французского флота перед Константинополем, чтобы турецкая столица выбросила белый флаг, Турция капитулировала, Германия изолирована, и связь с Россией восстановлена. Ну не авантюра ли это? Тем не менее операция началась. Коротко и очень точно сказал о ней все тот же А. Зайончковский: «19 февраля началась операция по приведенному плану. Первый день бомбардировки был безрезультатным. Почти ежедневное, вплоть до 8 марта, повторение этих бомбардировок тоже не привело к решительным успехам. После этого решено было форсировать проливы открытой силой. Эта попытка была предпринята по тщательно выработанному плану 18 марта; но при совершении ее флот понес столь тяжкие потери, что должен был отказаться от продолжения этой операции. Все корабли получили крупные повреждения, и три корабля были потоплены. У турок остались целыми минные заграждения. Повреждения фортов были невелики».

Война на море продолжалась в традициях прошедшего 1914 года, хотя нельзя не отметить бой между английскими и германскими крейсерами в Северном море у Доггер-Банки. В начале года английский флот под командованием адмирала Джеллико базировался на рейде Скапа Флоу у северных берегов Шотландии. Германский флот под командованием адмирала Ингеноля расположился аж в 500 милях от английского. Оба флота откровенно скучали, зализывая немногочисленные раны. Первыми не выдержали безделья немцы. Ингеноль выслал в Северное море эскадру из 4-х крейсеров. К 23 января эти крейсера должны были выйти к Доггер-Банке и очистить этот район от английских разведчиков. Что это давало, до сих пор не может толком объяснить ни один военно-морской историк. Англичане перехватили этот приказ, отданный по радио, и немедленно Джеллико направил навстречу немцам свою эскадру из 5 крейсеров по командованием уже знакомого нам адмирала Битти. Эскадры и сошлись в районе Доггер-Банки. Все дело решило техническое превосходство английских кораблей, у которых была большая маневренность, бронезащита и крупнее калибр артиллерии. Четырехчасовой артиллерийский бой закончился потоплением германского крейсера «Блюхер». Недовольны результатами боя остались обе стороны, участвовавшие в битве крейсера-дредноуты в очередной раз доказали собственную уязвимость, как и всех надводных средств вооруженной борьбы при достижении весьма скромных результатов. Неудивительно, что Германия еще больше усилила подводную войну. Англия ответила на это объявлением германской собственности вне закона и организацией плавания под нейтральным флагом.

События 1915 года часто сравнивают с событиями 1942 года. Действительно, есть много общего, в том числе в несопоставимости напряженности, масштаба сражений в России (СССР) со сражениями на других военных театрах. Без России вообще картина близка. Зимой 1915 года Западный фронт стоял. В 1942 году его вообще не было. Вступившая в войну с Японией Америка воевала все-таки на другом краю планеты. Правда, англичанам доставалось в Сингапуре и Бирме, как ив 1915 году в Дарданеллах, но основные события определялись в борьбе с Гитлером. В этой борьбе сухопутный фронт существовал только в Северной Африке. 8-я британская армия в начале января нанесла поражение немецко-итальянским войскам, вынудила их покинуть Киренаику. Но уже 21 января немцы, водимые легендарным «лисом пустыни» генералом Роммелем, перешли в контрнаступление и к 7 февраля вернули все утраченное. Пожалуй, важным отличием двух кампаний 1915 и 1942 года явилось создание в январе 1942 года объединенного комитета начальников штабов США и Великобритании, в задачу которого входили координация военных усилий двух государств и установление военного сотрудничества с другими союзными державами. В 1915 году такой координации не было.

Подвести итоги кампании начала 1915 года на западном театре военных действий, на мой взгляд, можно лаконичной фразой германского военного историка Х. Риттера: «Войска, не освоившиеся с новыми условиями боя в позиционной войне, “повоевывали” без особых высоких целей, более из чувства долга, усвоенного в мирное время, чтобы не давать противнику покоя. Разыгравшиеся бои с ограниченными задачами входили в существо крепостной войны, им не присваивалось никакой стратегической цели».

Другое дело события на Восточном фронте. О планах сторон мы уже говорили. И эти планы, как ни странно, были хорошо известны и немецкому и русскому командованию. Заслугу эту могут между собой поделить военная разведка и огромное число так называемых агентов влияния при обоих императорских дворах и в кулуарах парламентов. Итак, русская 10-я армия генерала Сиверса, предназначенная для флангового обеспечения главного удара вновь сформированной 12-й армии генерала Плеве, первой начала активные боевые действия в 1915 году. Двинувшись вперед, она в январе месяце подошла к линии Мазурских болот. Перед русскими войсками встали занесенные снегом, опутанные колючей проволокой высоты – заблаговременно подготовленный многополосный рубеж обороны. Атаковать сплошную укрепленную полосу русским войскам еще не приходилось, и первые же атаки закончились быстрым огневым поражением. Началась медленная подготовка к постепенной атаке этой укрепленной позиции. Поскольку артиллерия 10-й армии испытывала острую нехватку боеприпасов, болотистый грунт препятствовал проведению сапных и минных работ, подготовительный процесс затянулся, и армия встала, засела в окопах, теряя веру в собственные силы. Вообще говоря, против наших 11 дивизий в 170 тысяч человек у немцев имелось 8 дивизий в 100 тысяч человек. Но, во-первых, русские войска растянулись в одну линию на 180 километров фронта, немцы же находились на укрепленных позициях с флангами, прикрытыми лесами и болотами. Во-вторых, сильно развитая сеть железных дорог хорошо обеспечивала тыл противника и позволяла ему в кратчайшее время сосредоточить в случае необходимости на узком участке фронта значительные, многократно превышающие русские войска, силы. В-третьих, успех наступления во многом зависел от одновременности удара 10-й армии и главной 12-й ударной армии, которая все еще готовилась к решительному наступлению. Наконец, нельзя не отметить моральное состояние войск. Немецкие солдаты и офицеры, сытые, отдохнувшие, стояли на рубеже родной земли и не имели и тени сомнения в своей обязательной победе над русскими варварами. Русские же варвары, особенно нижние чины, воочию увидев прекрасные селения, дороги, ухоженные леса и поля Восточной Пруссии уже зимой 1915 года, никак не могли понять, зачем немцу нужна наша нищая дикость. «Немцу незачем идти к нам – нищим, – рассуждали в русских окопах, – когда у него и своего добра много, а нам, в свою очередь, совсем не нужно проливать крови, чтобы отнять у них добро, нажитое трудом». О каком уж тут эффективном наступлении можно было говорить?

Между тем Гинденбург, не получивший поддержки своего плана окружения всего Северо-Западного фронта, задумал устроить-таки малые Канны – окружить и уничтожить русскую 10-ю армию. Операция так и называлась – «Канны». Ни в русской Ставке, ни в штабе Северо-Западного фронта, ни в штабе армии не знали, что «единственный к тому времени» подготовленный общий стратегический резерв из 4-х армейских корпусов германский Генштаб в середине января передал генерал-фельдмаршалу Гинденбургу Эти корпуса составили новую 10-ю германскую армию, которая и должна была вместе с 8-й армией окружить и уничтожить русскую 10-ю армию. Вслед за переброской 10-й армии Гинденбург начал перебрасывать сюда и корпуса с левого берега Вислы для усиления своей Наревской группы. До 20 февраля было переброшено еще 3 корпуса и 1 кавдивизия, и еще, как говорил Людендорф, «много дивизий». А это уже более чем двойной перевес в силах и средствах. После разгрома русских в Восточной Пруссии Гинденбург предполагал наступать аж на Гродно. Не знали в русских штабах, вернее знали, но не обратили на это внимания, что во вновь сформированные немецкие дивизии вливались части из старых дивизий. Дивизии сократились до трехполкового состава, но значительно насытились артиллерией, пулеметами, другими техническими средствами, что намного повысило их боеспособность и боевую мощь. Я подробно останавливаюсь на этом, чтобы было понятно, какой силы предстояло выдержать удар изготовившимся и плохо подготовленным к наступлению русским войскам. Гинденбург знал о сравнительной слабости русской 10-й армии, предугадал позднюю готовность 12-й русской армии и начал операцию немедленно по прибытию к нему первых четырех корпусов подкрепления.

«28 января (8 февраля), – пишет А. Керсновский, – в метель и вьюгу разразилось наступление 10-й германской армии – во фланг и тыл нашей 10-й. Удар трех германских корпусов пришелся по правофланговому 3-му армейскому корпусу генерала Епанчина (54-й и 56-й пехотным дивизиям), уже лишенному своих превосходных полевых дивизий. Невысокого качества, эти войска пришли в совершенное расстройство. Корпус потерял артиллерию, командир корпуса потерял голову – и все бежало в Ковно. Дорога в тыл армии немцам была открыта, и фланг соседнего 20-го корпуса генерала Булгакова обнажен». Нелицеприятный историк обрушил весь гнев на 3-й корпус и его командира Епанчина. Между тем 3-й корпус просто не мог выдержать удар такой силы столь превосходящего противника. Отступал, но не потерял управления, не бежал панически. Командир корпуса генерал Епанчин, бывший многолетний начальник элитного Пажеского корпуса, едва не попавший под суд за отступление, в своих мемуарах довольно убедительно доказывает свою невиновность. Другое дело, что в штабе 10-й армии, штабе фронта почти четверо суток не понимали всей тяжести происходящего. «Генерал Сиверс писал приказы о резке порций, устройстве нар, утилизации хозяйственных отбросов, устройстве сапожных мастерских», – говорит Керсновский.

Случилось то, что должно было случиться. Немцы еще никогда не наступали зимой. Но огромный растянутый фронт, перевес немецких сил и средств, лесистая и болотистая местность, нарушение линий связи и потеря управления штабами как бы разорвали 10-ю русскую армию на части. 3-й корпус отступил и, по сути, выбыл из строя. 26-й армейский корпус генерала Гернгросса также не выдержал удара превосходящих сил противника и отходил, обнажая уже левый фланг 20-го корпуса Булгакова. 20-й корпус, не получая никаких указаний, оставался на прусской земле и в тыл ему выходила вся немецкая 10-я армия. И только на самом левом фланге 3-й Сибирский корпус генерала Радкевича сдержал все атаки частей 10-й и 8-й немецких армий. «Стойкость полков 7-й Порт-Артурской и 8-й дивизий сибирских стрелков спасла 10-ю армию от участи самсоновской 2-й… Сопротивление 3-го Сибирского корпуса трем германским Людендорф назвал “восхитительным”», – замечает Керсновский. Только на пятый день 20-й корпус получает приказ командарма на отступление. К этому времени его 40 тысяч бойцов при 170 орудиях уже находились в полном окружении тройных сил противника. О трагедии корпуса рассказано достаточно подробно. Я позволю себе привести лишь цитату из труда А. Керсновского, на мой взгляд, наиболее точно, кратко и эмоционально сказавшего об этом:

«Командир корпуса генерал Булгаков взялся командовать своим корпусом, как ротой, поведя его на прорыв одной громадной колонной. Вековым литовским чащам, свидетелям гибели меченосцев и великой армии императора французов, довелось увидеть и скрыть от мира в своих недрах агонию гумбинненских победителей. Восемь дней шел смертельный бой. 21-й германский корпус был растерзан, его орудия и знамена лотарингских полков перешли в наши руки, увы, на короткое время (106-й пехотный Уфимский полк взял командира и знамя 173-го германского пехотного полка, 16 офицеров и 1000 нижних чинов пленными, 12 орудий и 4 пулемета в лесах у Срезского Ляса 3 и 4 февраля. 116-й пехотный Малоярославский полк захватил 5 февраля у Махарце 500 пленных и 5 орудий. Аналогичные трофеи были в остальных полках 27-й и 29-й дивизий, взявших в общем 4000 пленных при генерале, орудия и знамена). У немецкого генерала Эйхгорна были еще 38-й и 39-й корпуса. Дивизия за дивизией бросались на изможденные войска Лашкевича, Джонсона и Розеншильда, отчаянно отбивавшиеся на все стороны. Из 14 полков лишь двум удалось пробиться в Гродно. Это был генерал-майор Российский с 113-м Старорусским и 114-м Новоторжским полками. Остальные в количестве 8000 человек 8 февраля положили оружие у Липска и фольварка Млынек, где в последней бешеной атаке погибла вся 27-я дивизия (герои Гумбиннена. – С.К). От Малоярославского полка осталось лишь 40 человек с командиром полка Вицудой. Окруженные со всех сторон, они отказались сдаться и все до последнего переколоты. Как передавали затем немцы, раненые этого полка, оставшиеся лежать в количестве нескольких сот человек на позиции, где полк пожертвовал собой, видя, что никого больше не осталось, открыли в упор огонь по подходившим немцам и все были перебиты».

Ну что тут еще можно добавить? Разве что обращение одного руководившего боем германского генерала к небольшой группе взятых контуженных и израненных русских офицеров: «Все возможное в человеческих руках вы, господа, сделали: ведь, несмотря на то что вы были окружены (руками он показал полный охват), вы все-таки ринулись в атаку, навстречу смерти. Преклоняюсь, господа русские, перед вашим мужеством». При этом генерал отдал пленным честь. Другой немец, журналист Р. Брандт, в «Шлезише фолькцайтунг» от 2 марта 1915 года с восторгом писал: «Честь 20-го корпуса была спасена, и цена этого спасения – 7000 убитых, которые пали в атаке в один день битвы на пространстве 2 километров, найдя здесь геройскую смерть! Попытка прорваться была полнейшее безумие, но святое безумие – геройство, которое показало русского воина в полном его свете, которого мы знаем со времен Скобелева, времен штурма Плевны, битв на Кавказе и штурма Варшавы! Русский солдат умеет сражаться очень хорошо, он переносит всякие лишения и способен быть стойким, даже если неминуема при этом и верная смерть!» Такое признание со стороны врага дорогого стоит!

Этим и ограничился успех Гинденбурга в Восточной Пруссии. Полноценные Канны опять не получились, 10-я русская армия избежала-таки окружения. Более того, пока шли тяжелейшие бои под Гродно на нашем левом фланге, на Наревском фронте началось трехнедельное Праснышское сражение, уже второе по счету, между войсками нашей 12-й армии генерала Плеве и 8-й немецкой армии генерала фон Бюлова. Фон Бюлов наносил главные удары оперативной группой Гальвица на Осовец и группой Моргена на Прасныш. Наша 12-я ударная армия все еще не успевала полностью сосредоточиться. Нарев удерживала только гвардия и 4-й Сибирский корпус.

6 февраля немцы вышли к Осовцу. Осовец, который в классическом понимании трудно было назвать крепостью, в течение шести с половиной месяцев прикрывал 50-километровый промежуток между двумя русскими армиями. В отличие от классической крепости на подступах к Осовцу были устроены три оборонительные линии – Зареченская, Сосненская и Бялашевская. Это и предопределило характер обороны не только непосредственно по линии фортов, но и на подступах к ним. Важно отметить тот факт, что в военную историю оборона Осовца вошла как первый образец глубокой обороны. Участник обороны С. Хмельков совершенно справедливо отмечает, что если бы Осовецкая крепость была свернута в кольцо, изолирована, представлена собственным сравнительно слабым силам (несколько частей из состава 26-й и 57-й пехотных дивизий. – С.К), то она пала бы через несколько дней, вступив в борьбу с таким мощным противником, каким был блокадный германский корпус. Небольшая Осовецкая крепость с ее долговременными и полевыми укреплениями явилась прообразом будущих укрепленных районов. Общая глубина обороны здесь доходила до 25 километров! Немцы остервенело рвались к фортам крепости, выпустив по ним полмиллиона снарядов, включая 305-мм и 420-мм калибры, несли огромные потери, но крепость выстояла. Любопытный факт привел А. Керсновский, как всегда излишне эмоционально оценив поступок коменданта крепости полковника Бржовского: «Бесчестный враг отправил коменданту неслыханное предложение “продать” крепость. Полковник Бржовский тут же приказал повесить парламентера (Гинденбург и фон Бюлов были, к сожалению, вне досягаемости его веревки)». Да уж!

Еще трагичнее получилась оборона Прасныша, который защищал небольшой сводный отряд полковника Барыбина (4 батальона и 16 орудий 63-й пехотной дивизии. – С.К.) и на который 12 февраля обрушился весь 1-й резервный германский корпус. «Так началась 11-дневная геройская оборона Прасныша – бой одного сводного полка против целого корпуса, его окружившего. Батальоны дунайцев и балтийцев, громимые артиллерией, одиннадцать суток отражали восточнопрусские и померанские полки. Остатки их, расстреляв патроны, были уничтожены в рукопашном бою, – пишет А. Керсновский. – Защита Прасныша делает честь как молодым 249-му Дунайскому и 250-му Балтийскому полкам, так и старым Волынскому и Минскому, сообщившим им дух Драгомировской 14-й дивизии. Когда немцы ворвались в Прасныш, полковник Барыбин и офицеры его штаба атаковали их в штыки и все были перебиты или ранены. Полковник Барыбин оказал высокую честь германской армии, согласившись принять от генерала Моргана свою шашку».

Жертвы отчаянных, кровопролитных боев под Осовцом и Праснышем оказались не напрасными. Наступление 8-й немецкой армии, как 10-й под Гродно, было сорвано. Наша 12-я армия за это время полностью сосредоточилась и пополнилась дополнительными резервами, в том числе и перебрасываемыми с левого берега Вислы. Подошли резервные корпуса и в 10-ю армию. К середине февраля в Ставке и штабе фронта окончательно похоронили идею похода на Берлин. Немецкие же атаки на варшавском направлении носили чисто демонстрационный характер. Здесь важно отметить только одну существенную деталь, о которой почему-то всегда забывают историки, в том числе военные, и в том числе отечественные. Химическое оружие, как это принято считать, впервые немцы применили не под общепризнанным Ипром, а именно в боях под Варшавой зимой 1915 года. 31 января артиллерия 9-й германской армии обстреляла наши позиции снарядами с удушливыми газами. Эффект, конечно, оказался несопоставим с газобаллонной атакой под Ипром, но все же, все же! Однако вернемся на границу Восточной Пруссии. Пополненные свежими корпусами русские войска перешли в контрнаступление. Уже 23 февраля подошедший к Праснышу 1-й Сибирский корпус генерала Плешкова во встречном бою сразился с 1-м германским резервным корпусом генерала фон Моргена. Через двое суток немецкий корпус был разбит наголову, и русские войска опять заняли Прасныш. «В этом деле 3-й сибирский стрелковый полк взял знамя 34-го Померанского фузилерного и остатки этого полка в количестве 17 офицеров и 1000 нижних чинов. 1-й Сибирский полк взял 4 орудия, а Украинские гусары в конном строю захватили батарею. Всего сибиряками взято 3700 пленных и 7 орудий», – отмечает А. Керсновский. На правом фланге 12-й армии активно наступала гвардия. В этих боях немцы только пленными потеряли более 10 тысяч солдат. А в начале марта перешли в решительное контрнаступление все три русские армии – 10-я, 12-я и 1-я. 10-я армия очистила от немцев Августовские леса, отбросив германские войска на линию Августов, Сейны, Калвария, взяв в плен более 2000 человек и 5 орудий. 18 марта, опять же в районе Прасныша, германские войска были опрокинуты двойным ударом во фланг со стороны Еднорожца. Там только одна 62-я пехотная дивизия генерала Евреинова взяла более 500 пленных, 17 орудий и 12 пулеметов. А всего в этом втором Праснышском сражении взято в плен 15 000 человек, 42 орудия и 96 пулеметов. А. Керсновский назвал это рекордом, предыдущий рекорд принадлежал французам, которые на Марне одновременно захватили 10 000 человек и 38 орудий. Спортивная терминология здесь, по-моему, неуместна. Но свершилось главное – германские войска выдохлись, отступили, перешли к обороне.

«Немецкие силы дошли до пределов боеспособности, – заявил Фалькенгайн. – При своем состоянии они не могли уже сломить сопротивление скоро и искусно брошенных им навстречу подкреплений». Фалькенгайн доказал свою правоту и не без удовлетворения приказал Гинденбургу отправить все его резервы для поддержки австрийцев, а в Восточной Пруссии перейти на всем фронте к обороне. Гинденбург опять опростоволосился. Ему не удалось окружить и уничтожить всю 10-ю русскую армию. Окружил только 20-й корпус, и в итоге опять отступил, откатился на прусскую границу. Тем не менее германская публика продолжала боготворить своего кумира за сокрушительный разгром русских варваров. Людендорф оценивает наши потери в 110 тысяч человек, в том числе 70 тысяч пленных и 280 орудий. Свои же потери как бы не замечают. Например, за время праснышских боев германцы признали потерю 13 тысяч человек и знамени, не заметив почти полного уничтожения двух своих корпусов. Реальная картина итогов зимних боев на северо-западном фланге Восточного фронта несколько иная. Русские потеряли в августовской операции 56 тысяч человек и около 40 тысяч на других участках фронта. Общие потери немцев в Августовской и Праснышской операциях составили для 8-й армии до 50 тысяч человек, для 10-й – до 30 тысяч человек. Казалось, русская армия опять стабилизировала положение. К тому же заболел командующий фронтом генерал Рузский и его сменил, несомненно, более талантливый и умелый военачальник генерал Алексеев. Но потенциальные возможности для дальнейшей наступательной стратегии у германцев были намного выше русских. К весне – лету 1915 года немцы могли перегруппировать и, главное, оснастить полностью оружием и боеприпасами значительные силы. Мы же могли только перераспределить оставшиеся скудные запасы сил и средств. Так что Алексееву предстояло решать нелегкую задачу. Но об этом позже, а пока разберемся с тем, что происходило на южном фланге Восточного фронта, где австро-германские стратеги начали активные боевые действия одновременно с Гинденбургом.

Прежде всего, им не давал покоя блокированный русскими Перемышль. К тому же в Берлине, а особенно в Вене, не сомневались в скором броске русских полков с Карпат на Венгерскую равнину. Как и на северо-западе, планы сторон в общем-то не являлись большим секретом. Как и там, австро-германское командование решило нанести упреждающий удар. Как и на севере, существовал примерный паритет сил. Против 100 наших дивизий действовали 41 германская и 42 австрийские, также превосходящие нас по боевой мощи, особенно в артиллерии.

В середине января австро-германские войска в Карпатах перешли в наступление, предупреждая маневр русских. Это привело к встречному сражению с наступающей русской 8-й армией генерала Брусилова. Взаимные лобовые атаки на горных перевалах в зимнюю стужу выматывали противников без видимых результатов. Наконец, 24 января Южная германская армия генерала Линзингена и 7-я австрийская армия Бем-Еромоли окончательно увязли в карпатских снегах, и гренадеры Брусилова переломили обстановку в свою пользу и начали вытеснять-таки противника с карпатских перевалов. В помощь Брусилову командование фронтом могло выделить только что прибывший из-под Варшавы 17-й корпус – будущую основу вновь формируемой 9-й армии. Понятное дело, шли тяжелейшие бои под Гродно и Праснышем. Как всегда точен и пристрастен А. Керсновский: «В боях 15 и 16 января 48-я дивизия генерала Корнилова овладела перевалом Черемша, взяв 3000 пленных и 6 пулеметов. 23 и 24 января у Мезо-Лаборча 8-й корпус захватил 108 офицеров, 6000 нижних чинов, 2 орудия и 16 пулеметов. 26 января 12-й корпус вновь овладел Лупковским перевалом, взяв 69 офицеров, 5200 нижних чинов и 18 пулеметов. Трофеями Первого Карпатского сражения с 7 января по 7 февраля были 691 офицер. 47 640 нижних чинов, 17 орудий и 119 пулеметов». Цифры, надо сказать, впечатляющие.

Наконец, обстановка на северо-западе перешла критическую фазу, и Ставка перебрасывает на юг управление 9-й армии, чтобы на основе того же 17-го корпуса сформировать на Буковинском театре новую 9-ю армию. Всех чрезвычайно беспокоила позиция все еще нейтральной Румынии. А в Карпатах продолжались бои. Австрийский главнокомандующий Конрад наконец вспомнил о Перемышле и блокированной там армии генерала Кусманека. Он довел численность своих войск до 56 дивизий, против наших 33, и атаковал ударной группировкой войска Брусилова на его правом фланге. Дадим слово А. Керсновскому, ибо его выводы не требуют комментариев: «20 февраля 9 австро-венгерских дивизий обрушились на наш 8-й корпус генерала Драгомирова. 5 других яростно атаковали 7-й корпус и еще 5 набросились на 22-й корпус. Так началось сражение у Балигрода – Лиски, или Вторая Карпатская битва 2-й австро-венгерской армии генерала Бем-Еромоли и Южной германской генерала Линзингена с 8-й армией генерала Брусилова. Тяжелые и славные дни, где 8 русских дивизий, брошенные на произвол судьбы штабом фронта (“Брусилов выкрутится!”), отразили и поразили 19 отборных австро-германских, нанеся им громадный урон и прикрыв своей грудью Перемышль и Галицию. Наступление Конрада было сорвано, и армия Кусманека представлена собственной судьбе. Потери австро-германцев превысили 100 тысяч убитыми и ранеными. 4-й австро-венгерский корпус лег буквально до последнего человека. Трофеями 8-й армии, кроме того, было 450 офицеров, 30 тысяч нижних чинов пленными, 10 орудий и 100 пулеметов. Наш урон – свыше 50 тысяч человек». Керсновский не любил Брусилова за его вступление в Красную армию, но не мог не отметить явное.

Удивительно и то, что русские войска, отразив удар превосходящих сил противника, без какой-либо паузы перешли в контрнаступление и вновь начали теснить врага на Карпатских перевалах. В конце марта был взят главный хребет – Бескиды. Комендант Перемышля генерал Кусманек понял – помощи ему не дождаться. 17 марта он предпринял отчаянную и совершенно безрассудную вылазку, которая была мгновенно подавлена сосредоточенным артиллерийским и пулеметным огнем. Оставшиеся в живых части отсекли от крепости и пленили. В плен попало 107 офицеров, 4 тысячи нижних чинов, 26 пулеметов. Через трое суток генерал Кусманек взорвал крепостные верки, уничтожил боеприпасы и капитулировал со своей армией. При капитуляции сдалось 9 генералов, 2300 офицеров, 122 800 нижних чинов при 1050 исправных орудиях. «Это был последний русский успех в 1915 году», – заметит А. Зайончковский. Но какой успех! Именно в это время немецкие газеты трубили о «победах» в Восточной Пруссии. Именно в это время войска союзников на Западном фронте остановились после бесплодных, кровопролитных атак в боях местного значения. Впрочем, союзники сразу же откликнулись на русские победы. Французский главнокомандующий «великий Жоффр» приказал выдать по этому случаю всем чинам от солдата до генерала по стакану красного вина. Искренний порыв, достойный настоящего француза. Но также искренне он отказал русскому военному агенту в просьбе усилить натиск для помощи русским: «Мы их скоблим понемногу и тем препятствуем переброскам германских сил на ваш фронт. Поверьте, я чувствую, сколь дорого обходится русскому народу эта война, но я опасаюсь, что вы не в состоянии оценить значение тех потерь, которые мы сами несем. Мы теряем в этих боях цвет нации, и я вижу, как после войны мы очутимся в отношении национальной культуры перед огромной пропастью. И не знаю, чем эта пропасть будет восполнена. Что будет представлять собой новое поколение?» Жоффр окажется и на этот раз прав, но пока-то русские солдаты гибли в одиночку в снежных Карпатах.

В это же время на крайнем левом фланге фронта вновь сформированная 9-я армия генерала Лечицкого приняла на себя в Буковине мощнейший удар вдвое превосходящей по силе группировки генерала Пфланцера. Этот австрийский Гинденбург тоже задумал ударом на Хотин охватить левый фланг 9-й армии и всего Юго-Западного фронта. Две самые боеспособные, беспощадные дивизии венгерского гонведа наступали в авангарде. Венгерские части были лучшими в австрийской армии. Но наступали не в карпатских теснинах, а на просторе. Это их и сгубило. В распоряжении генерала Лечицкого имелось два лучших русских кавалерийских корпуса, водимых лучшими кавалерийскими командирами – 2-й генерала Каледина и 3-й генерала графа Келлера. Эти корпуса выдвинулись скрытым маршем и ударили во фланг уже наступающим гонведам Пфланцера. В пешем, а главное, конном строю стремительной атакой враг был разбит наголову. «Под Хотином особенно блестяще действовала 10-я кавдивизия, в частности ингерманландские гусары. Было взято 33 офицера и 2100 нижних чинов. Наголову разбита 42-я венгерская пехотная дивизия. Неприятель отброшен в Буковину. В деле 18 марта 12-я кавдивизия 2-го конного корпуса взяла 21 офицера, 1000 нижних чинов и 8 пулеметов», – отмечает А. Керсновский. Мне же хочется напомнить и о блестящей победной атаке так называемой Кавказской, или «Дикой», дивизии, входящей в этот же корпус. Дивизия была примечательна не только тем, что формировалась исключительно из добровольцев горских племен, но и воевала под командованием родного брата государя императора великого князя Михаила Александровича. Бывший синий кирасир, блестящий гвардеец показал себя не менее блестящим кавалерийским командиром, а его звание брата «Белого падишаха» льстило самолюбию подчиненных горцев, которые его боготворили. О «Дикой» дивизии написан целый роман подзабытого писателя Н. Брешко-Брешковского, но мы лишь отметим несомненный вклад ее и ее командира в победе у Хотина.

Однако вернемся в Карпаты. Освободившиеся корпуса Осадной армии быстро распределили между 8-й и 3-й армией, которые, опять же без оперативной паузы, продолжили теснить уходящего на Венгерскую равнину противника. Как всегда, эмоционален А. Керсновский: «30 марта (ст. ст. – С.К.) Карпаты были форсированы. Их постигла участь Альп, Кавказа и Балкан. Блистательный подвиг совершен – и наши георгиевские рожки победно перекликались с горными орлами в снежных облаках. Пройдя за четырнадцать дней двадцать верст беспрерывным штурмом, геройские корпуса 3-й и 8-й армий спускались победно с Карпат. Они стояли уже на территории Венгрии, но на искони русской земле – на земле Карпатской Руси. Здесь их застал приказ остановиться и перейти к обороне».

Так-то оно так. Но только даже в штабе Юго-Западного фронта и в Ставке уже не все мечтали о прорыве к Вене и Берлину. На первый взгляд успехи наших войск впечатляли. Действительно, план австро-германского командования сорван бесповоротно, Перемышль пал, мы фактически на Венгерской равнине. Потери противника ужасающи. Цифры их, как это всегда и бывает, рознятся в зависимости от противоборствующих сторон. Но в нашем случае ненамного… По нашим данным, за период Карпатских сражений австро-германцы потеряли до 800 тысяч человек, в том числе 150 тысяч пленными. Только с 20 февраля по 19 марта потери австро-германских войск составляли около 59 тысяч человек, 21 орудие, до 200 пулеметов. А капитуляция целой армии в Перемышле?! Австрийские источники оценивают свои потери без учета Перемышля в 600–800 тысяч человек. Английские официальные источники времен войны отмечают, что австрийцы в Карпатах ежедневно теряли от 1000 до 3000 человек, и только мартовские потери превысили 100 тысяч человек. Впечатляет! Но не будем забывать и то, что наши потери оказались ненамного меньшими, примерно 600 тысяч человек, и вышедшие к Венгерской равнине части и соединения представляли из себя жалкие остатки прежних полнокровных дивизий. Передовые части оторвались от тылов на сотни верст, да и пусты были тыловые артиллерийские и снарядные парки, склады и обозы. Глубокий тыл России не мог в ближайшие месяцы пополнить необходимые запасы даже на одну треть! А разве не впечатляет то, что потери и наши и противника превышают потери на севере более чем в 6 раз! Вот что такое бои в Карпатах. Армейское нижестоящее командование понимало всю шаткость своего положения. Герой Карпатских сражений генерал А. Брусилов писал: «Неизменно уменьшавшееся количество отпускаемых огнестрельных припасов меня очень беспокоило. У меня оставалось на орудие не свыше 200 выстрелов. Я старался добиться сведений, когда же можно будет рассчитывать на более обильное снабжение снарядами и патронами, и, к моему отчаянию, был извещен из штаба фронта, что ожидать улучшения в этой области едва ли можно ранее поздней осени того же 1915 года, да и то это были обещания, в которых не было никакой уверенности. С тем же ничтожным количеством огнестрельных припасов, которые имелись у меня в распоряжении, при безнадежности получения их в достаточном количестве было совершенно бесполезно вести активные действия для выхода на Венгерскую равнину. В сущности, огнестрельных припасов у меня могло хватить лишь на одно сражение, а затем армия оказалась бы в совершенно беспомощном положении при невозможности дальнейшего продвижения и крайней затруднительности обратного перехода через Карпатский горный хребет, при наличии одного лишь холодного оружия. Поэтому я не стал добиваться дальнейших успехов на моем фронте, наблюдая лишь за тем, чтобы держаться на своих местах с возможно меньшими потерями. Я об этом своем решении не доносил и войскам не объявлял, но выполнял этот план действий, как наиболее целесообразный при данной обстановке». Одним словом, на юге Восточного фронта сложилась такая же обстановка, как и на севере. Вроде бы противники остались при своих, даже с преимуществом русских войск, но на дальнейшие активные действия Россия была неспособна. Более того, на повестку дня вставал вопрос, как нейтрализовать возможные новые атаки австро-германцев с окончанием весенней распутицы. А те, в отличие от нас, быстро восстанавливали и наращивали свой наступательный потенциал.

На Кавказе русская армия заканчивала Сарыкамышскую операцию, о которой мы уже говорили. Вступив в командование Кавказской армией, Юденич прежде всего дал войскам заслуженную передышку, не забывая о «зачистке» проблемных районов. Начальник Азербайджанского отряда генерал Чернозубов получил приказ восстановить утраченные позиции. Ведя небольшие бои с мятежниками и аръергардом отступающего 13-го турецкого корпуса, отряд уже 17 (29) января занял ранее оставленный Тавриз, захватив при этом 21 орудие. За февраль – март Юденич Приморским отрядом полностью очистил от турок и мятежных аджарцев Чорохский район. Отрядом, взамен переведенного на Западный фронт генерала Ельшина, командовал генерал Ляхов. «В февральских боях, – пишет А. Керсновский, – 19-м Туркестанским полком полковника Литвинова было взято знамя и 2 орудия, другими частями – еще 3 пушки. Вообще, с объявления войны по половину февраля было взято в плен 4 паши (многие дивизии у турок велись полковниками), 337 офицеров и 17 675 нижних чинов. Следует подчеркнуть, что турки вообще предпочитали смерть плену. Сдавались очень немногие. Это следует иметь в виду, дабы не судить о размерах операций Кавказской армии по количеству трофеев и пленных, обычно очень небольшому». Кавказский наместник Воронцов не мешал Юденичу, возложив на него всю военную составляющую и оставив за собой лишь административные вопросы. Юденич все силы прилагал к восстановлению боевой готовности войск, пополнению их личным составом и материальными средствами. Был сформирован новый 5-й Кавказский корпус генерала Истомина, 4-я Кавказская стрелковая, 4-я и 5-я кавказские казачьи дивизии. Из предместий Варшавы прибыла Кавказская кавалерийская дивизия. На боевую готовность кавказской армии мало повлияло даже передислокация 5-го корпуса с 20-й пехотной дивизией в Одессу и Крым для планируемого десанта на Босфор. Десант, как мы уже говорили, не состоялся, и, скорее всего, к лучшему.

Балтийский флот участвовал в редких для зимнего времени каботажных операциях и активно устанавливал мины. На Черном море во время проведения союзниками Дарданелльской операции русские корабли обстреливали Босфор и готовились-таки к возможной высадке на турецкое побережье.

Таким образом, к апрелю 1915 года грандиозные замыслы центральных держав нанести решительное поражение русским войскам обходом их с двух флангов в Восточной Пруссии и на Карпатах потерпели крах. Но зато, как метко заметил А. Зайончковский, «перепутали карты и русского командования, сведя на нет его план овладения Восточной Пруссией и авантюристического зимнего похода через Карпаты в Венгерскую равнину».

Историки, особенно в последнее время, часто сравнивают события на Восточном фронте 1915 года с 1942 годом. Есть много общего. Но есть и различия, о которых в порыве неофитства и лютого антисоветизма зачастую умалчивают. Действительно, в начале 1915 года и 1942 года обе армии находились на победном подъеме после тяжелейших, особенно для Красной армии, летней и осенней кампаний прошлого года. Обе армии жаждали наступать. В январе 1915 года русские армии стояли в Карпатах, на границе Восточной Пруссии, в Польше, в несколько сот верст от Берлина. В январе 1942 года Красная армия довершала разгром гитлеровцев под Москвой, взяла Волхов, Ростов-на-Дону, высадилась на Керченский полуостров в Крыму. Обе армии испытывали одинаковые проблемы с комплектованием. Дивизии насчитывали ив 1915, и в 1942 годах не более 8 тысяч человек. Боевая подготовка и качество поступающего пополнения оставались крайне низкими. Не хватало боеприпасов всех видов, особенно артиллерийских снарядов. Одинаково не хватало даже стрелкового оружия. Как известно, Сталин лично распределял поставки автоматов не только по фронтам, но и по армиям, дивизиям. А готовились наступать, и наступали. При всем этом переход русской армии 1915 года к стратегической обороне на всех фронтах представляется более логичным, ибо, несомненно, позволили бы сохранить больше сил и средств для отражения основных ударов противника на протяжении всего 1915 года. Трудно сказать, как бы сложились события, но летний отход из Польши и Галиции прошел бы наверняка более организованно с несравнимо меньшими потерями. Зимой и ранней весной 1942 года Красная армия объективно не могла отказываться от активных действий на некоторых участках фронта. Но только на некоторых, а не вести одновременное наступление от Мурманска до Крыма. Нельзя было оставлять в блокаде гибнущих от голода и обстрелов ленинградцев. Нельзя было приостанавливать прорыв к блокированному Севастополю уже высадившейся в Крыму армии. А вот наступление по всему фронту, особенно подготовка Харьковской наступательной операции, явилось серьезным стратегическим просчетом. Так что наступательные операции начала 1915 и 1942 годов начались по совершенно разным причинам.

Немаловажно отметить и различие в боевом потенциале войск противостоящих зимой 1915 года кайзеровской армии и зимой 1942 года гитлеровским войскам. В первом случае потенциал русской армии нисколько не уступал немцам, и даже превосходил его. Например, в кавалерии, подготовке артиллеристов и саперов. Зимой 1942 года Красная армия в боевом отношении все еще уступала войскам гитлеровской Германии. Поэтому мы не сумели развить победное наступление конца 1941 года, завязли в затяжных, кровопролитных боях, приведших к досадным поражениям под Вязьмой, Ржевом, на Невском пятачке, в Крыму. Кстати, следует отметить и то, что гитлеровский вермахт, люфтваффе по боевой мощи во много превосходили войска кайзеровской Германии, тем более Австро-Венгрии.

Нельзя забывать и того, что зимой 1915 года мы вели бои фактически на чужой территории, за сотни, а то и за тысячи верст от собственно русской земли. Зимой же 1942 года – в самом сердце России, в сотне километров от Москвы, в блокированном Ленинграде, на границе Северного Кавказа. А это так важно для понимания настроения, состояния бойца, командира, войск в целом. И это нельзя отнести к преимуществам Красной армии над армией императорской.

Но у Советского Союза в начале 1942 года все-таки имелись преимущества перед Россией образца 1915 года, несмотря на потерю огромной территории. Уровень промышленного производства России позволял ей наладить выпуск необходимого армии и флоту вооружения и материальных средств не раньше поздней осени 1915 года. Советский Союз уже к весне 1942 года фактически наладил полноценное производство и снабжение войск вооружением, техникой и боеприпасами. Достаточно сказать, что к весне мы сформировали первую танковую армию, вооруженную самыми современными отечественными танками, практически полностью перевооружили авиационные полки новейшими советскими самолетами. Поставки боеприпасов соответствовали запросам Ставки и фронтового командования. В тылу формировались и вооружались новые части и соединения, создавались стратегические запасы. К тому же Россия просто не могла обойтись без зарубежных образцов оружия и боеприпасов, оплачивая их чистым золотом со 100 % предоплатой! Это, кстати сказать, отнюдь не ускоряло процесс поставок. Скорее наоборот. Куда спешить, если денежки в кармане, цинично рассуждали заклятые друзья во Франции, Британии, Японии, США. Советский Союз, добиваясь помощи от Запада, все-таки в основном и довольно успешно рассчитывал на себя. Да и поставлялась западная помощь по ленд-лизу в долг. Разница существенная.

Главное же преимущество, на мой взгляд, состояло в морально-политическом состоянии советских людей на фронте и в тылу. Российский солдат в начале 1915 года так и не понял, где и зачем он воюет, проливает кровь, несет неизмеримые страдания. Не понимал толком своих лишений, потерю родных, близких и обыватель в тылу, особенно трудовой народ. Я уже говорил о настроении солдатских масс перед боями за Восточную Пруссию. Справедливости ради надо отметить, что зимой 1915 года в солдатской массе патриотизм и готовность к самопожертвованию еще не изжили себя. В книге все той же С. Федорченко читаем: «Я ненавижу врага до того, что по ночам снится. Снится мне, что лежу будто я на немце, здоровый черт, и убить не дается. Я до штыка – он за руку. Я до глотки – он за другую. Не одужить, да и только! Я ему в глаза пальцами лезу, глаз продавил да дырку к мозгам ищу… Нашел да давить… А сам всей кровью рад, аж зубу стучат…» Но уже начали преобладать другие высказывания: «Война, война! Пришла ты для кого и по чаянию, а для кого и нечаянно. Неготовыми застала. Ни души, ни тела не пристроили, а просто на посмех всем странам, погнали силу сермяжную, а разъяснить – не разъяснили. Жили, мол, плохо, не баловались, так и помереть могут не за-для ча…» Советский солдат, почитайте хотя бы не раз опубликованные письма с фронта, особенно после победы под Москвой, твердо и осознанно видел перед собой цель – разгром ненавистного врага-оккупанта. Ярость благородная спаяла накрепко тыл и фронт. Этого в 1915 году не было.

Что касается будущих «героев» революции и Гражданской войны, то они в своем большинстве служили и воевали честно, добросовестно, умело. Многие проявляли себя настоящими героями. В Карпатах опять прославился безудержной храбростью харизматичный генерал Корнилов. Продолжали доказывать блестящие способности командиры кавалерийских корпусов генералы Каледин и граф Келлер. Награжден Георгиевским оружием, чином подполковника и назначен помощником командира полка барон Врангель. Не менее достойно выглядели и будущие красные военачальники. Прежде всего командующий 8-й армией генерал Брусилов, благодаря которому навсегда прославятся русские полки, сражавшиеся в заснеженных Карпатах. Ему под стать коллега по Русской и Красной армиям, командующий 9-й армией генерал Лечицкий, блестяще проявивший себя как на Северо-Западном фронте, так и с фактически новой армией остановивший врага на Днестре и в Буковине. Будущий краском Гражданской и великий полководец Великой Отечественной маршал Василевский только начинал военное поприще. «Война, – пишет он в своих мемуарах, – опрокинула все мои прежние планы и направила мою жизнь совсем не по тому пути, который намечался ранее. Я мечтал, окончив семинарию, поработать года три учителем в какой-нибудь сельской школе и, скопив небольшую сумму денег, поступить затем либо в агрономическое учебное заведение, либо в Московский межевой институт. Но теперь, после объявления войны, меня обуревали патриотические чувства. Лозунги о защите отечества захватили меня. Поэтому я, неожиданно для себя и для родных, стал военным. Вернувшись в Кострому, мы с несколькими одноклассниками попросили разрешения держать выпускные экзамены экстерном, чтобы затем отправиться в армию. Наша просьба была удовлетворена, и в январе 1915 года нас направили в распоряжение костромского воинского начальника, а в феврале мы были уже в Москве, в Алексеевском военном училище». Кто тогда делил бойцов Первой мировой на своих и чужих?

Грозное лето

Летняя кампания 1915 года, на мой взгляд, имела решающее значение не только для итогов годового противостояния воюющих сторон, но и всего хода мировой войны. Операции летнего периода в полной мере обозначили основные провалы и ошибки руководства обеих коалиций как в военном, так и политическом плане. Ошибки, которые уже невозможно было исправить, которые направили ход войны в определенное русло и привели к определенным, ныне хорошо известным результатам. Шел всего второй год пятилетней мировой войны, но внимательный анализ главных в кампании кровопролитных сражений на Восточном фронте, сравнительно второстепенных операций на западном и других театрах военных действий, показывает это со всей очевидностью.

Накануне летней кампании четко определилась разница стратегического положения сторон, исходящая из главного постулата – война предстоит длительная. Антанта и Центральная коалиции, прежде всего Германия, все еще надеялись закончить войну стратегическим ударом. Для этого важно было вывести из войны хотя бы одного из стратегических союзников, вплоть до заключения сепаратного мира. Не менее важным являлось и привлечение на свою сторону все еще колеблющиеся страны – Италию, Румынию, Болгарию, Грецию. Выбрав Восточный театр основным, Германия продолжала наращивать там усилия и готовить главный удар, по-прежнему ограничившись стратегической обороной на Западе. Англо-французское руководство окончательно отвергло идею решительного удара и предполагало вести войну на измор, для чего и продолжало наращивание своей материальной мощи. При этом намечалось несколько частных операций во Франции, в Дарданеллах, в Месопотамии. Эти операции должны были оказать помощь русским армиям и привлечь на свою сторону колеблющиеся страны. Англичане и французы вполне искренне считали положение России с ее неисчислимыми людскими ресурсами, непреодолимыми просторами стабильным, не вызывающим особой тревоги. Тем более что русское командование после зимней кампании само особенно не тревожилось. Русская Ставка терзалась между соблазном проникнуть на Венгерскую равнину и озабоченностью растянутости своего фронта.

Летом, как и зимой, основные события развернулись на Восточном фронте, но мы по установленному ранее алгоритму все-таки начнем анализ с западного ТВД. Начальник немецкого Генштаба Фалькенгайн, перебрасывая все новые и новые силы с запада на восток, вполне справедливо не сомневался, что оставшиеся войска, посаженные на прекрасно оборудованные многополосные оборонительные сооружения, выдержат возможный удар англо-французских армий. Более того. Отчасти для проверки устойчивости войск противника в позиционной войне к новым способам и формам ее ведения, отчасти для дезинформации русского командования Фалькенгайн решил сам активизировать Западный фронт. 22 апреля 4-я германская армия предупредила атаки противника контрударом по 2-й английской армии под Ипром. Изюминка контрудара заключалась в газобаллонной атаке. Немцы развернули газовые баллоны только на 6-километровом участке, выход газа продолжался не более 5 минут, но газовое облако глубиной до 800 метров и высотой до 3 метров сразу отравило хлором 15 тысяч человек, из которых 5 тысяч умерло. «Огромное облако зеленовато-желтого газа, – пишет оставшийся в живых очевидец, – поднимается из-под земли и медленно двигается по ветру по направлению к нам, газ стелится по земле, заполняя каждую ямку, каждое углубление, и затопляет траншеи, воронки. Сначала удивление, потом ужас, и, наконец, паника охватила войска, когда первые облака дыма окутали всю местность и заставили людей, задыхаясь, биться в агонии. Те, кто мог двигаться, бежали, пытаясь, большей частью напрасно, обогнать облако хлора, которое неумолимо преследовало нас».

Так человечество впервые столкнулось с оружием массового поражения. Германия, нарушив конвенцию, запрещающую применение ОВ, отрыла новую кровавую войну, в которую немедленно втянулись все противоборствующие стороны. Я уже говорил, что впервые немцы применили ОВ еще в январе месяце на русском фронте, но тогда их эффективность не была столь ужасна, как под Ипром. После Ипра производство отравляющих веществ, как по мановению волшебной палочки, возросло невиданными темпами. Даже в России буквально из ничего возникло более 200 заводов. Как же на удивление быстро и умело, с легендарных времен и до нашего времени люди учатся производить оружие собственного уничтожения. Политики же и генералы уверенно и цинично объяснят необходимость их применения. Тот же Фалькенгайн, не смущаясь, заявит: «Там, где, благодаря переходу к позиционной войне, какая-либо из сражающихся сторон имела время для применения в полном объеме средств обороны, зачастую оружие атакующего оказывалось также не на высоте. В результате приходилось стремиться к созданию такого оружия, которое могло бы успешно с ним состязаться, но изготовление которого было бы осуществимо и при учете ограниченных возможностей германской военной промышленности. Таким оружием являлись удушливые газы». Русская Ставка тоже немедленно обратилась к военному министру: «Верховный главнокомандующий признает, что ввиду полной неразборчивости нашего противника в средствах борьбы единственной мерой воздействия на него является применение и нашей стороной всех средств, употребляемых противником». Кстати, самый эффективный первый угольный противогаз создаст русский академик Н. Д. Зелинский. Но вернемся на поля сражений во Франции.

Германцы под Ипром достигли безусловного тактического успеха, но развить его не смогли же по заявлению того же Фалькенгайна, из-за отсутствия наготове необходимых резервов. По большому счету немцы и не хотели развивать этот успех. Все свои усилия они сосредоточили на операции по прорыву русской обороны в Галиции, которая началась ровно через десять суток после Ипра. И все-таки отдадим должное нашим западным союзникам. Они сразу же после ипрской трагедии приступили-таки к подготовке наступательной операции – прорыву германских позиций все на тех же холмах Артуа севернее Арраса, где потерпели неудачу в февральских боях. Операция поручалась лучшему, на мой взгляд, французскому полководцу командующему 10-й армией генералу Фошу. Поддерживать его с севера должна была 2-я английская, а с юга 5-я французская армии. Фош учел недостатки зимних боев и опыт только что закончившегося удачного прорыва немцев русского фронта. Пехота готовилась к решающему броску только после массированной артиллерийской подготовки. Он стянул на участок прорыва шириной всего в 10 километров сотни орудий, в том числе 350 крупного калибра. Но германские оборонительные позиции под Артуа отличались от русских оборонительных позиций под Горлицей, как небо и земля. После ураганной артподготовки французская пехота бросилась на штурм, мгновенно преодолела 2 километра первой линии германских позиций, но сразу же наткнулась на нетронутую вторую линию, снабженную, как и первая, теми же проволочными заграждениями, бетонированными пулеметными и артиллерийскими гнездами, траншеями полного профиля. Атака также мгновенно захлебнулась. Целую неделю потом французы будут подтягивать артиллерию, буквально прогрызать немецкую оборону, атакуя густыми цепями и неся большие потери от пристрелянного пулеметного огня. Смертный счет пошел на десятки тысяч, и Фош прекратил бесплодные атаки.

Именно в этот момент русский Верховный главнокомандующий великий князь Николай Николаевич «бомбардировал» своего французского коллегу генерала Жоффра телеграммами с просьбой предпринять новое наступление для облегчения положения русского фронта. Существует устойчивое мнение, что союзники бросили Россию на произвол судьбы в самый разгар боев в Галиции и Польше. Отчасти это верно. Тем более это признал, пусть и задним числом, тогдашний английский премьер Ллойд Джордж: «Мы предоставили Россию ее собственной судьбе». Но ведь были же все-таки наступления в Артуа со значительными для союзников жертвами, которые, во всяком случае, держали немецкий штаб в напряжении и не позволили перебросить на восток дополнительные силы. Вполне справедливо замечание А. Керсновского: «9 мая ген. Жоффр предписал командовавшему Северным французским фронтом ген. Фошу перейти в энергичное наступление для облегчения русского фронта. Начавшееся Лореттское сражение стоило французам до 200 000 чел. убитыми и ранеными, но не дало никаких результатов: на Западе техника еще не успела подняться до уровня требований новой тактики. Видя безуспешность атак в Артуа и Пикардии, ген. Жоффр приостановил дальнейшие наступательные попытки. Кровавые жертвы французской армии остались неизвестными – ив России общественное мнение негодовало на “бездействие союзников”, которых мы в прошлом году выручили в Восточной Пруссии и которые сейчас “не желали нам помочь”». Для большей помощи надо было идти на такие жертвы, на которые западные демократии никогда бы не пошли и не пойдут. Тем более по отношению к России. В сущности, наши западные союзники сделали все, что могли.

Следует помнить и то, что именно в эти критические для России дни на Западе открылся новый театр военных действий. На стороне Антанты вступила в войну Италия.

Жоффр учитывал это и имел все основания полагать, что новый фронт существенно повлияет на общую обстановку в войне и особенно на русском фронте. С первых дней войны и Антанта, и Центральный союз всеми силами пытались вовлечь Италию в войну на своей стороне. Фалькенгайн в своей работе «Верховное командование» со всей откровенностью пишет, как немцы настойчиво уговаривали австрийцев пойти на территориальные уступки Италии с их компенсацией за счет будущих приобретений, чтобы заполучить итальянцев в союзники. Антанта тоже не скупилась на обещания, в том числе и немедленную финансовую помощь. Итальянцы беззастенчиво торговались, и к весне 1915 года победили посулы Антанты. В Риме к этому времени осознали провал германского «блицкрига» и перспективы будущей затяжной войны, в которой все преимущества были на стороне Антанты. Да и финансовый вопрос имел не последнее значение. 26 апреля в Лондоне подписывается соглашение, обеспечивающее приобретения Италии за счет стран Тройственного союза по окончании войны. При этом Англия немедленно выделяла Италии заем в 50 миллионов фунтов стерлингов, с условием вступления в войну не позже, чем через месяц. Неудивительно, что Италия 23 мая объявляет войну Австро-Венгрии. Любопытно другое. С Германией Италия прервет дипломатические отношения только через полтора года – 27 августа 1916 года, несмотря на то что немецкие войска будут воевать на итальянском фронте с самого начала конфликта. Ну, это дело итальянцев. Немцы же поступили так, как считали нужным. Они помогали союзником, понимая, что без их помощи Австро-Венгрия не в состоянии выдержать еще один фронт борьбы. А вот наши союзники просчитались, отказавшись на первых порах принять активное участие в боевых операциях итальянцев, понадеявшись на мощь итальянской армии и слабость австрийцев. Это одна из роковых ошибок, совершенных англо-французами в 1915 году, повлиявшая на исход кампании этого года и всей войны.

На первый взгляд мощь итальянских вооруженных сил не вызывала сомнения. Численность их достигала 2 млн человек, из которых под ружье сразу встало 1,5 млн 12 корпусов сводились в 4 армии. В составе мощного флота только линейных кораблей было 14. Австро-венгерский флот адмирала Хорти не насчитывал и половины итальянских сил. Армию возглавлял начальник Генерального штаба генерал Кодорна. Король Виктор Эммануил в деятельность военных не вмешивался. Но были две основные причины, которые так и не смогли слить эту огромную массу войск, техники и вооружения в боевую победоносную силу. Во-первых, итальянское командование весьма слабо разбиралось в вопросах стратегии и тактики современной войны. Во-вторых, итальянцы не имели долгое время никакого боевого опыта, а боевая, моральная и психологическая подготовка итальянского солдата была на самом низком уровне и уступала даже солдатам лоскутной австрийской империи, своего непосредственного противника. Англичане и французы знали об этом, но и пальцем не пошевельнули, чтобы направить на итальянский фронт не только свои дивизии, артиллерию, но и советников в штабы нового союзника. Неудивительно, что итальянцы выбрали худший из всех возможных вариантов начала боевых действий. Итальянский фронт протянулся по альпийским отрогам до берегов Адриатики, вдаваясь в районе Трентино в Альпах на юг и создавая угрозу вторжения австрийцев в Ломбардию. Но австрийцы летом 1915 года, полностью занятые сражением с русскими в Галиции, не могли и подумать о наступлении в Ломбардию. В этих условиях итальянцы должны были, организовав прочную оборону на альпийских перевалах, главными силами ударить там, где сосредоточились основные военно-политические интересы Италии – в долине реки Изонцо и у Триеста. Вместо столь понятного даже не гениальному полководцу решения, они 24 мая начали наступать сразу на четырех главных направлениях. Бои на альпийских перевалах в Третино, в Кадоре и в Карнинских Альпах сразу же заглохли без видимых успехов для наступающей стороны. В долине же реки Изонцо на всем фронте от Монте-Неро до Манфальконе, где итальянцы сосредоточили лучшие войска, развернулось настоящее сражение. Итальянцам удалось переправиться через реку, создать укрепленный плацдарм у Плавы, но на развитие наступления не хватило сил. Они истощались в бессмысленных боях на альпийских перевалах. Уже через месяц хорошо подготовленной атакой австро-германские войска остановили наступление итальянцев. Немцы, в отличие от англо-французов, не постеснялись существенно разбавить австрийские войска своими частями и соединениями. В кратчайший срок австрийцы с помощью германцев сумели значительно усилить свои войска. На итальянский театр военных действий дополнительно были переброшены пять дивизий из Сербии, две из Галиции, альпийский германский корпус и германская тяжелая артиллерия. Этих сил хватило, чтобы перевести войну и здесь в позиционный характер. Фронт, как и во Франции, встал на долгие месяцы. Любопытно, что в самой Франции до сих пор пытаются объяснить причину итальянских неудач не своим бездействием, а якобы снятием с русского фронта и переправкой в Италию в течение 2 недель целых 12 корпусов. Чем не помощь истекающей кровью России? Всякий здравомыслящий человек поймет – перебросить за 14 дней 12 корпусов невозможно просто физически. Реально австрийцы перебросили 2, а за всю кампанию 1915 года 8 австрийских дивизий. Дивизий, а не корпусов. Я же хочу сказать, что и 8 дивизий все-таки были единственной, реальной помощью западных союзников нашим войскам. Кстати, маршал Жоффр так это и оценивал. Он в середине июня повторил свои атаки под Артуа, которые тоже приковали к себе несколько германских дивизий, но стратегического результата не имели. Важно отметить и то, что неудачи итальянцев существенно повысили уверенность австрийских войск и повлияли на оставшиеся нейтральными страны, особенно Болгарию.

Еще больший просчет совершили союзники, пустив на самотек, без должной подготовки продолжение Дарданелльской операции. Победа в Дарданеллах именно в 1915 году существенно бы повлияла как на ход кампании, так и всей войны. И при тщательной подготовке операции, привлечения должного количества имеющихся сил и средств победа была весьма реальна. Что же вышло на самом деле? Зимняя, авантюрная попытка прорыва в Босфор силами одного английского флота, как мы уже говорили, окончилась провалом. Весной британский генерал Гамильтон начинает-таки собирать десантный корпус. В корпус вошли 29-я английская пехотная дивизия, Австралийско-Новозеландский корпус, бригада морской пехоты и французская дивизия генерала дАмада – всего 81 тыс. человек при 178 орудиях. Турки знали об этих приготовлениях все, и Лиман фон Сандерс посадил на хорошо оборудованные позиции четыре дивизии, по две на европейской и азиатской стороне. Одну дивизию оставил в резерве. К тому же турецкая артиллерия превосходила противника численностью и прекрасно пристрелялась к районам возможной высадки десанта. В тактическом плане уровень подготовки английских и французских войск был весьма низок. Турки тоже не блистали тактикой, но их аскер в индивидуальном плане значительно превосходил английского или французского солдата. На что рассчитывали союзники, атакуя десантом превосходящего по силе противника, непонятно до сих пор. Гамильтон объяснял цели своей операции желанием лишь овладеть батареями Галлиполийского полуострова с суши, что дало бы флоту возможность пройти через проливы.

Операция сразу не задалась. Погрузившись на корабли у острова Лемнос, десантный корпус, не дойдя до Галлиполийского полуострова, повернул назад. Уже по ходу выяснилось, что при имеющемся распределении войск по транспортам высадка смертельно рискованна и попросту невозможна. Боевой караван судов вернулся на Лемнос для перезагрузки. «Поистине, – пишет А. Зайончковский, – со стороны англичан было сделано все, чтобы обречь операцию на неудачу и дать как можно больше времени туркам на организацию обороны. На рассвете 25 апреля одновременно с демонстрацией у Кум-Кале на азиатском берегу, десантный корпус с большими потерями высадился на Галлиполийском полуострове и овладел только на незначительную глубину прибрежной полоской у Садд-эль-Бара и у мыса Габа-Тепе, несмотря на мощную поддержку флота». Дальнейшие попытки продвинуться вглубь полуострова успехом не увенчались. Турки перебросили сюда еще три дивизии, и целый месяц шло бесперспективное взаимное истребление живой силы противника. За это время германо-турецкие подводные лодки отогнали флот союзников от Дарданелл, и ни о каком прорыве через проливы нельзя было и мечтать. Да что там прорыв? Экспедиционный Дарданелльский корпус, собственно и предназначенный для поддержки флота, остался один на злополучной полоске берега, лишившись даже поддержки судовой артиллерии. Правда, англичане успели высадить более десятка тяжелых орудий, но они находились под постоянным огнем турецких батарей. По большому счету судьба десанта висела на волоске, и просто удивительно, как турки не сумели сбросить его в море. Более того, 4 июня в 11 часов 20 мин. на участке всего в 5 км в атаку поднялось сразу 24 тысячи десантников. Казалось, атака удалась, дальше всех продвинулись французы, но к исходу дня турки контратаковали силами подошедших резервов и отбросили десант на исходные позиции. В этот день союзники бросили в бой 50 тысяч человек и только убитыми потеряли 7 тысяч. «К концу этой операции, – пишет Зайончковский, – число потерь, понесенных англо-французами с начала высадки, достигло 50 тысяч человек. Наступило жаркое время года. Местами окопы первой линии были устроены из трупов, прикрытых снаружи мешками с землей, фашинами и песком. К счастью, всеиссушающее солнце при полном отсутствии дождей высушило и трупы». 29 июня уже турки под командованием лично Энвера-паши поднялись в атаку, чтобы сбросить десант в море. Главный удар пришелся по позициям Австралийско-Новозеландского корпуса, но корпус выстоял, буквально выкосив пулеметным огнем наступающих в плотном строю турецких пехотинцев. Тяжелейшие потери с обеих сторон приостановили бесплодные атаки. Противники перешли к позиционной войне. Так закончилась летняя кампания войны за проливы. Только сейчас союзники поняли, как важно было хорошо подготовиться к столь необходимой, судьбоносной операции.

Русский фронт лишь косвенно ощутил последствия этих неудач союзников. Русские войска, готовящиеся к десанту на Босфор, спешно перебрасывались на Западный фронт. И это была опять же лишь косвенная, но помощь союзников. Вообще летом 1915 года, через год после начала войны, лидеры Антанты наконец-то поняли жизненную необходимость практической координации боевых действий, согласования сроков и порядка ведения операций по времени и характеру действий, их взаимоувязки и взаимопомощи. 7 июля во французском местечке Шантильи собрался-таки первый союзнический военный совет представителей Франции, Англии, России, Бельгии, Сербии и Италии. О подробностях работы этого совета можно узнать из мемуаров нашего военного агента во Франции графа Игнатьева. Нам важно отметить обсуждение двух главных вопросов – просьбе России об оказании ей немедленной помощи наступлением на Западном фронте и принятии решения о практическом взаимодействии Ставок Главнокомандования и генеральных штабов при разработке и проведении дальнейших операций на всех театрах военных действий. Надо сказать, что эти решения начали действительно претворяться в жизнь. Другое дело, с какой степенью эффективности. К примеру, Жоффр пообещал нашей делегации подготовить и провести наступательную операцию «как можно скорее». В реальности на это понадобилось два с лишним месяца. По объективным причинам, как считали французы.

Как эти «объективные причины» напоминают проволочки и затягивание открытия настоящего второго фронта против немцев летом 1942 года. Советский Союз истекал кровью, находился в более критическом положении, чем Россия в 1915 году, а Черчилль в Москве убеждал Сталина в адекватности и эффективности действий союзников в Северной Африке и Юго-Восточной Азии, в невозможности увеличения и ускорения поставки в Советский Союз жизненно необходимых вооружений и стратегических материалов. На мой взгляд, летом 1915 года Запад все-таки намного активнее и эффективнее помогал России. Хотя бы потому, что воевал на полях Франции, помимо сражений на других театрах военных действий. К тому же ни в какое сравнение не идут кровопролитные многомесячные сражения в Италии и Галлиполи лета 1915 года с операциями союзников в Северной Африке и Азии в 1942 году. Кстати, отнюдь не победоносные для союзников и в том, и в другом случае.

В целом можно отметить главный существенный момент летней кампании 1915 года на Западе – локальность и ограниченность решаемых союзниками России задач. И решение их с большими стратегическими просчетами. Главные же события продолжали развиваться на Восточном фронте.

Летняя кампания на Восточном фронте, закончившаяся так трагично для русской армии, поражает прежде всего своей предсказуемостью и совершенно непонятным игнорированием этой предсказуемости русским верховным командованием. О том, что австро-германские войска будут наступать, не догадывался только ленивый. Не являлось секретом и место нанесения главного удара против русского Юго-Западного фронта в районе Горлице, несмотря на принимаемые противником все возможные меры сохранения тайны. Не вызывали сомнения и возможные удары германских войск по правому флангу русских армий, все еще сосредоточенных в Варшавском выступе, для их окружения и уничтожения. Собственно, события и развивались по этому предполагаемому сценарию. Но подходили к ним противоборствующие стороны совершенно по-разному.

После зимних и весенних боев австрийские и германские войска на Восточном фронте, хотя и не добившись своих целей, очень быстро не только восстановились, но и преумножили свою боевую мощь. Полевые армии не испытывали проблем с комплектованием живой силой, вооружением, боеприпасами и военной техникой. Холода и бездорожье закончились. На Западе англичане и французы продолжали копить силы и решительных боевых действий не планировали. Сейчас или никогда – решили в германском Генеральном штабе. «Пришел момент, когда дальше нельзя было уже откладывать решительного наступления на Востоке», – запишет начальник германского Генштаба и фактический главнокомандующий германскими войсками генерал Фалькенгайн. Причем немцам прежде всего нужен был успех на австрийском фронте. Без него австрийская армия после зимнего поражения в Карпатах и начала боевых действий против Италии полностью потеряла бы свою боеспособность. Русских надо было не просто выдавить с Карпат, но по возможности окружить и уничтожить. Это спасало Австрию и давало надежду на сепаратный мир с Россией. При подготовке операции Фалькенгайну пришлось решить две непростые задачи. Во-первых, он отказался от предложения австрийского главнокомандующего Конрада, который стремился выпросить под свое командование как можно больше германских корпусов, и, разбавив ими австрийские войска, под собственным командованием нанести главный удар по русским. Императорские дворы в Вене и Берлине были не против этого. Но Фалькенгайн настоял на своем. Он решил «прорывать русский фронт тараном исключительно германских войск, под командованием германского командующего». Во-вторых, он сделал выбор, из двух возможных, района наступления. Первый район между Пилицей и Верхней Вислой был все-таки удален от карпатских перевалов и имел значительные естественные преграды, например, полноводную Вислу. А вот район между Верхней Вислой и подножием Карпат допускал сосредоточение ударной группировки, лучше обеспечивал фланги от возможных контрударов и обеспечивал прорыв в глубину русской обороны с отсечением русских армий в Карпатах.

Германское командование развернуло поистине кипучую деятельность, основанную на немецкой организованности и дисциплине. Фалькенгайн в своей книге впоследствии писал: «Для прорыва были назначены особенно испытанные части. Они были обильно снабжены, насколько это было тогда возможно, артиллерией, даже самой тяжелой, которая до того момента едва ли применялась в полевом бою, снарядами и минометными частями. В части были назначены многочисленные офицеры, точно усвоившие на Западном фронте наиболее яркие из новых приемов войны». В кратчайший срок формировалась группировка из самых закаленных в боях войск, составивших костяк новой 11-й армии под командованием лучшего боевого генерала Макензена, и начальнике штаба полковнике Секте. Кстати, будущий командующий рейхсвера Германии в 20—30-е годы. Основу армии составили снятые с Западного фронта лучшие германские корпуса – 41-й, 10-й, Сводный и Гвардейский. В 11-ю армию вошел и один австрийский корпус – 6-й, точнее венгерский, так как состоял он из 12-й и 39-й гонведских пехотных и 11-й венгерской кавалерийской дивизий. Я уже говорил, что венгерские части наголову превосходили австрийские по боевой мощи и стойкости. В оперативное подчинение Макензену переходила и 4-я австрийская армия эрцгерцога Иосифа-Фердинанда, для обеспечения левого фланга войск Макензена. Справа от него 2-я и Южная армии должны были сковать русские войска в Карпатах, и при их отходе тоже начать наступление. Но прорывать фронт предстояло все-таки ударной 11-й армии на участке всего в 35 километров. Макензен выдвинул на первую линию сразу четыре корпуса, нарезав каждому по 7—10 километров и оставив 10-й корпус в резерве, что было вообще весьма опрометчиво, но он верил в пробивную силу своих многоопытных вояк и огромную мощь приданной им артиллерии. В составе ударной армии имелось 143 батареи с 624 орудиями; из них 40 тяжелых батарей с 168 орудиями, в том числе 106 гаубиц калибром 15 см, 16 гаубиц – 21 см, 12 гаубиц —30,5 см. Главным же сюрпризом для русских должны были стать ранее не виданные в деле 70 мощных минометов. Эта новинка, разрушающая окопы, немногим уступала по боевому и психическому воздействию удушающим газам. Применялись строжайшие меры секретности перевозки корпусов. Перевозка их началась 17 апреля только за две недели до начала операции и кружным путем. Никто не знал о своей задаче до подхода к станции высадки. Приказ на занятие исходных позиций был дан только 25 апреля. Смена австрийских частей закончилась 28 апреля и уже на следующий день отдан приказ о наступлении. Наконец, предпринимался ряд демонстративных операций для отвлечения внимания от направления главного удара – германская газовая атака у Ипра, о которой мы уже говорили, и наступление Гинденбурга на Севере, о котором мы еще скажем.

А что же русские? Скрыть от русского командования подготовку и характер предстоящего летнего наступления германцам не удалось. Хорошо работала разведки, да и невозможно было в то время скрытно передислоцировать такую массу войск и боевой техники. Тем более удивительны решения русской Ставки и командующих фронтами. Ограничив, слава Богу, свою активность на северо-западе обороной, русское командование продолжало вынашивать планы выхода на Венгерскую равнину. Зная о развертывании германских войск между Вислой и Бескидами, оно так и не выяснило смысл этого развертывания и по-прежнему собиралось воевать в Карпатах. «Анализ приведенного расположения Юго-Западного фронта, – пишет А. Зайончковский, – в связи с директивами Иванова, указывает, что накануне Горлицкого прорыва русское главное командование потеряло уже уверенность в скором завершении Карпатской операции, но не хотело отказываться от нее для перегруппировки своих сил ввиду готовящегося удара германцев. От Ставки не могла, конечно, укрыться его опасность для растянутого на 600 км русского фронта в Галиции, но все меры противодействия ограничивались переброской в резерв фронта к Хырову одного 3-го кавалерийского корпуса, причем выбор места его расположения диктовался желанием продолжать Карпатскую операцию, которую Иванов, как он доносил в Ставку, собирался «возобновить в конце апреля». В сущности, ни Верховный главнокомандующий, ни главнокомандующий Юго-Западным фронтом не реагировали на поступавшие к ним из разных источников сведения о назревании германского наступления в Галиции». А. Керсновский более категоричен: «Недалекий Иванов и еще более недалекая Ставка… Генерал Иванов собирался отбиваться в Карпатах. Великий князь требовал наступления в Буковине. Ни то, ни другой не замечали собиравшейся на Дунайце грозы». Любопытно, что в своих мемуарах, рассуждая на многие, в том числе второстепенные, темы, главный квартирмейстер Ставки генерал Данилов даже не упомянул о работе, планах Ставки перед летним наступлением германцев. Поразительно!

И это при том, что противостоящий Макензену командующий 3-й русской армией генерал Радко-Дмитриев, другие военачальники «бомбардировали» Ставку и штаб фронта тревожными телеграммами. В своих мемуарах А. Брусилов пишет: «Была еще одна темная туча на нашем горизонте. Это известия, которые продолжали получаться из 3-й армии о непрерывном подвозе тяжелой артиллерии и войск у неприятеля. Эти угрожающие известия, насколько я помню, начали получаться со второй половины февраля, и генерал Радко-Дмитриев на основании донесений своих агентов и наблюдений самолетов тревожно доносил главнокомандующему о том, что на его фронте сосредотачивается германская ударная группа… Радко-Дмитриева очень беспокоило положение дел на его фронте, и он своевременно и многократно доносил Иванову о необходимости сильного резерва для парирования угрожающей ему опасности. К сожалению, по-видимому, ген. Иванов не доверял донесениям Радко-Дмитриева и держался предвзятой идеи, что нам грозит наибольшая опасность не на Дунайце, а на нашем левом фланге у Черновиц…» Как тут не согласиться с не всегда бесстрастным, но всегда эмоциональным А. Керсновским: «Генерал Радко-Дмитриев чувствовал катастрофу, нависшую над его войсками. Он предлагал единственно спасательный выход: заблаговременный отход и перегруппировку сил. Неприятельский удар пришелся бы впустую, и мы бы имели время, место и силы для организации решительного контрудара. Временно, конечно, пришлось бы пожертвовать Бескидами и Западной Галицией, но силы были бы сохранены. Ставка не желала этого понять. Ее лозунгом в эти дни было “Ни шагу назад!”. Она предпочитала скорее истребить все свои армии, чем уступить неприятелю хоть одну гуцульскую деревушку… Донесения ген. Радко-Дмитриева подтверждали полученную ранее в Ставке телеграмму лорда Китченера о готовящемся германском ударе у Горлица – Тарнова, но Ставка этими предостережениями пренебрегла. Великий князь упорно желал быть слепым. И при таких обстоятельствах ген. Иванов считал, что сам не смеет быть зрячим». Любопытно здесь то, что телеграмма Китченера была получена 12 марта, то есть англичане за полтора месяца до начала операции знали, где будет прорван русский фронт. Английская разведка знала то, о чем не ведали даже австрийцы – ближайшие союзники немцев.

И это при том, что на направлении главного удара соотношение сил не могло не вызывать тревоги. Германская 11-я армия насчитывала 126 тыс. штыков и сабель, 457 легких и средних орудий, 159 тяжелых, 260 пулеметов и 96 минометов. Противостоящие корпуса 3-й русской армии имели 60 тыс. штыков и сабель, 140 легких и 4 тяжелых орудий и 100 пулеметов. Минометов у нас не было. Превосходство германо-австрийских войск в живой силе было более чем двойное, в тяжелой артиллерии в 40 раз, в пулеметах в 2,5 раза. Соотношение в артиллерийских боеприпасах вообще поражает. Германцы могли вести непрерывный огонь, выпуская в течение нескольких часов артподготовки до 700 выстрелов из каждого легкого и до 250 выстрелов из каждого тяжелого орудия. У русских же дневной расход гаубичной батареи был установлен в 10 выстрелов, то есть по 1,5 выстрела на гаубицу!!!

И это при том, что русские оборонительные позиции, мягко говоря, желали быть лучшими. Они состояли из главной оборонительной линии, расположенной на склонах высот в сторону германцев, и двух линий на глубину 2–5 км одна от другой. Эти две линии имели только окопы полного профиля с небольшим количеством блиндированных укрытий. Бетонированных сооружений не было вообще. Проволочные заграждения в полной мере опутывали только передовую линию. Главным же недостатком русской позиции было отсутствие самостоятельных подготовленных тыловых позиций. Очевидна была необходимость иметь тыловые укрепления на рубеже рек Вислоки и Вислока, но только в районе Биеча в 10 км от основных позиций началось рытье окопов силами местных жителей.

И это при том, что русские войска были недовооружены, укомплектованы только наполовину, да и то необстрелянным личным составом. Кадровых офицеров на полк приходилось по 5–6 человек. Безусые прапорщики и подпоручики командовали ротами, а то и батальонами. В ротах числилось не более десятка солдат и унтер-офицеров старого состава.

Катастрофа не вызывала сомнения, и все же масштабы ее были бы не так велики, если бы понимавшие это командиры сами, в рамках своих полномочий, предприняли все возможные меры для ее ослабления. Тот же Радко-Дмитриев мог и должен был за время оперативной паузы значительно укрепить свои позиции в инженерном отношении, особенно вторую линию обороны. Как тут не вспомнить оборонительные рубежи на полях Франции. Их вряд ли преодолели бы даже ударные дивизии Макензена. Не озаботился командующий 3-й армией и подготовкой тыловых позиций на реке Сан. А ведь знал, что отступать ему придется именно туда. Конечно, доля вины Радко-Дмитриева несравнима с просчетами главного командования, но настоящий полководец всегда, невзирая на мнение вышестоящего начальства, готовит свои войска ко всяким неожиданностям. Примером тому стал его сосед слева командующий 8-й армией генерал Брусилов, который, кстати, заметил: «Вина прорыва 3-й армии ни в коей мере не может лечь на Радко-Дмитриева, а должна быть всецело возложена на Иванова. Однако в крайне беспорядочном и разрозненном отступлении армии нельзя не считать виновником Радко-Дмитриева. Он прекрасно знал, что подготовляется удар, и знал место, в котором он должен произойти. Знал он также, что подкреплений к нему никаких не подошло и, следовательно, ему не будет возможности успешно противостоять этой атаке. Поэтому, казалось бы, он должен был своевременно распорядиться о сборе всех возможных резервов своей армии к угрожающему пункту и, вместе с тем, отдать точные приказания всем своим войскам, в каком порядке и на каком направлении, в случае необходимости, отходить, на каких линиях останавливаться и вновь задерживаться, дабы по возможности уменьшить быстроту наступления противника и провести отступление своих войск планомерно и в полном порядке. Для этого необходимо было заблаговременно, без суеты убрать все армейские тыловые учреждения и также заблаговременно распорядиться устройством укреплений на намеченных рубежах. При таких условиях 3-я армия не была бы полностью разбита и не потеряла бы многочисленных пленных, части артиллерии, части обозов и различных армейских складов со всяким имуществом». Сам Брусилов на участке 8-й армии все эти мероприятия провел в должной мере, чем и помог своим войскам отступать планомерно и достойно.

Вот так подготовились противники к началу решающих сражений.

Летняя кампания на Восточном фронте открылась боями в Курляндии. Гинденбург этой демонстрацией якобы большого наступления должен был отвлечь внимание русских от событий в Галиции. Оперативная группа генерала фон Лауэнштейна начала наступление на шавельском направлении. В начале мая немцы захватили город Шавли и немецкая кавалерия начала растекаться по всей Курляндии. Командующий русским Северо-Западным фронтом генерал Алексеев, только что перебравшийся с Юга и прекрасно знавший об истинном положении дел в Галиции, сразу понял демонстративный характер действий Гинденбурга. Без паники он начал перебрасывать в Прибалтику ровно столько частей и соединений, сколько было нужно для сдерживания немецкого наступления. Проще говоря, мы оставляли Курляндию без всякого сожаления. Лишний раз удивляешься такой непоследовательности русского командования. В считаные дни, без серьезных сражений оно отдавало земли, давно входившие в состав Российской империи, приближали линию фронта к столице Петрограду и требовали не отдавать ни пяди земли в далекой, давно уже не русской Галиции и на Карпатских перевалах, за тысячи верст от глубинной России. Алексеев так бы и ограничился встречными в основном кавалерийскими боями, больше опасаясь за войска, все еще остающиеся в варшавском выступе, если бы не аппетиты Гинденбурга. Тот, не желая ограничиться одной демонстрацией, начал вводить в операцию и части Неманской армии. Герой Танненберга не оставил идеи глубокого охвата русских войск ударом на Вильно и Гродно. Фалькенгайну не раз приходилось осаживать рьяного соперника, но Алексееву все-таки пришлось перебросить в Риго-Шавельский район до 7 пехотных дивизий для прикрытия путей на правом берегу Немана к Вильно, Двинску и Риге, растягивая их расположение до Балтийского побережья. К тому времени 7 мая германские войска при содействии флота овладели Либавой. Все эти 7 дивизий подчинялись штабу 10-й армии генерала Радкевича, который находился за сотни верст, в Гродно. Конечно, толково управлять войсками на таком расстоянии было невозможно, а германцы продолжали стремительное продвижение к Митаве и Вильно. Алексеев переводит с Немана в Курляндию управление 5-й армии во главе с одним из самых талантливых полководцев генералом Плеве, подчиняет ему все войска Риго-Шавельского района, образовав тем самым новую 5-ю армию. На 5-ю армию он возложил задачу прикрытия огромной территории от реки Неман до Балтийского побережья с опорой на Ригу и Двинск. Балтийский флот должен был удерживать Моонзунд, обеспечивая сообщение с Рижским заливом.

И это происходит на фоне разворачивающейся в Галиции трагедии. Плеве в кратчайший срок удалось наладить управление, организовать, сплотить войска и остановить немцев, втянув их в так называемые бои местного значения. Бои, которые отличались блестящими успехами наших передовых частей, особенно кавалерии. Лучшую характеристику им дал, на мой взгляд, А. Керсновский: «На широком фронте действовали небольшие отряды смешанного состава с большим количеством кавалерии. Германская конница действовала карабином, наша шла в шашки. Александрийские гусары взяли батарею, павлоградцы захватили штаб 76-й германской дивизии. Количество конных дел против пехоты и конницы измеряется десятками. Ядро 5-й армии составлял 19-й корпус генерала Горбатовского (героя Порт-Артура. – С.К). В делах под Шавлями 28 апреля нами захвачено 600 пленных и 5 орудий, 29 апреля еще 1000 пленных, а 2 и 3 мая – 1500 пленных и 8 орудий. Берега Дубиссы и Венты были свидетелями геройских дел нашей конницы. Особенно искусно действовала Уссурийская бригада генерала Крымова, а в этой последней – Приморский драгунский полк. 1 июня под Попелянами приморцы, форсировав Венту, атаковали 8 верст полевым галопом, последовательно изрубив пять германских кавалерийских полков. Затем они перемахнули через проволочные заграждения и уничтожили прятавшиеся за ними шесть батарей. Потери приморцев – 5 офицеров, 116 драгун и 117 коней. Немцев изрубили без счета». Так воевали летом 1915 года в Прибалтике.

Иное дело в Галиции. Наступление немцы начали строго в соответствии с разработанным планом, с немецкой точностью и педантичностью. Ровно в 21 час 1 мая сотни орудий открыли огонь по русским позициям и долбили их с небольшими паузами до 10 часов утра 2 мая. Огонь на уничтожение перед непосредственной атакой длился с 6 до 10 часов утра. Артиллерия замолкла в 9 часов утра, но сразу же на русские окопы полетели мины. Жуткий грохот и вой, развороченные окопы и разбитые проволочные заграждения – вот что увидели атакующие с 800 метрового удаления передовые цепи германской пехоты. Но из этих жутких завалов вдруг ударили русские пулеметы, в считаные минуты уложившие на землю наступавшие цепи. За огнем поднялись в контратаку выросшие из-под земли русские пехотинцы. Немцам пришлось остановиться, подтягивать артиллерию и снова вести артподготовку. Вместо безостановочного развития атаки войска делали паузы, вновь бросались вперед в густых построениях, вновь несли большие потери. Вот что пишет А. Керсновский: «На рассвете 19 апреля (старый стиль. – С.К.) 4-я австро-венгерская и 11-я германская армии обрушились на 9-й и 10-й корпуса на Дунайце и у Горлицы. Тысяча орудий – до 12-дм калибра включительно – затопили огневым морем неглубокие наши окопы на фронте 35 верст, после чего пехотные массы Макензена и эрцгерцога Иосифа-Фердинанда ринулись на штурм. Против каждого нашего корпуса было по армии, против каждой нашей бригады по корпусу, против каждого нашего полка по дивизии. Ободренный молчанием нашей артиллерии враг считал все наши силы стертыми с лица земли. Но из разгромленных окопов поднялись кучки полузасыпанных землей людей – остатки обескровленных, но не сокрушенных полков 42, 31, 61 и 9-й дивизий. Казалось, встали из своих могил цорндорфские фузилеры. Своей железной грудью они спружинили удар и предотвратили катастрофу всей российской вооруженной силы. 4-я а.-в. армия была вообще отражена 9-м армейским корпусом генерала А. Драгомирова. 11-я германская армия продвигалась лишь шаг за шагом».

Макензену пришлось вводить в сражение 10-й корпус – свой единственный резерв, и только тогда к вечеру 5 мая он прорвал все три линии русской обороны и достиг реки Вислока. А если бы эти позиции были укреплены, как на Западном фронте? Тем не менее немцы все-таки выходили на тылы 3-й армии, и Радко-Дмитриев отдал приказ об отступлении с Карпат 12 и 14-му корпусам. Крайний 24-й корпус несколько придержал, дабы не потерять связь с 8-й армией Брусилова. Этому корпусу, принявшему на себя удар всей немецкой махины, досталось более всего. Если его 49-я дивизия успела-таки оторваться от противника, то 48-я попала в полное окружение пяти германских дивизий. После двухсуточного боя из окружения прорвались жалкие остатки, но со всеми своими знаменами. Дивизия лишилась 5000 человек из 7000 и 32 орудий. Тяжело раненный начальник дивизии попал в плен, и это был генерал Лавр Корнилов. И в этих условиях русское верховное командование, командование фронтом требовало «ни в коем случае не отступать за Сан». Но одних пожеланий мало. Истерзанная 3-я армия отходила, и вполне естественно за ней начали отход и обеспечивающие ее фланги корпуса 4-й и 8-й армий. Правда, здесь отход проходил более организованно, особенно у Брусилова, который впоследствии писал: «Мною было приказано войскам на фронте не показывать вида, что предполагается отход, и, оставив в окопах разведывательные команды с несколькими пулеметами, всем остальным войскам с наступлением темноты возможно быстрей, но в строгом порядке отходить на новые позиции, точно определив пути, по которым будут двигаться колонны. Аръергардным же частям было приказано вести до рассвета обычную ночную перестрелку и разведку. Все корпуса без боя благополучно отошли».

Только 11 мая Юго-Западный фронт получил оборонительную задачу. На войска возлагалась задача обороны уже Восточной Галиции по линии рек Сан и Днестр. Опять же на необорудованных позициях, в спешке. А ведь эти позиции можно и нужно было оборудовать, посадить на них резервные корпуса, а не бросать их в бой поодиночке, затыкая дыры в обороне. Да и 3-я армия имела возможность, оторвавшись от противника, сесть на те же оборонительные рубежи. В реальности такие рубежи оказались только на бумаге, и Радко-Дмитриев отвел за Сан, как писал Керсновский, свою «перебитую, но не разбитую» армию, заняв фронт на участке Развадов – Перемышль. Но удерживать Восточную Галицию он уже не мог. На повестке дня стоял вопрос спасения оставшихся войск не только 3-й, но и 8-й армий. И это надо было делать стремительно. Тем более германцы из-за огромных непредвиденных потерь и вступления в войну Италии приостановили наступление. «Остановившись на Сане, – замечает Керсновский, – Макензен подарил нам целых две недели – срок, достаточный для отрыва от врага, организации планомерного отхода и сохранения живой силы. Но о сохранении живой силы Ставка как раз помышляла меньше всего».

Ставка упорно предписывала армиям фронта сохранить Галицию и поставила командовать 3-й армией вместо снятого Радко-Дмитриева командира 12-го армейского корпуса генерала Лаша, военачальника средних способностей. Судьба Радко-Дмитриева по-своему трагична. Этот вообще-то неплохой военачальник предвидел немецкий удар и его возможные последствия, но в силу ряда причин так и не смог доказать вышестоящему руководству необходимость принятия должных мер противодействия. Не удалось ему противостоять требованиям руководства и в ходе самой операции. К примеру, Верховный главнокомандующий великий князь Николай Николаевич посылает к Радко-Дмитриеву двух свитских генералов для поддержки своих требований и шлет ему личные телеграммы, взывает к мужеству лозенградского героя. (В 1912 году под Лозенградом болгарские армии под командованием Радко-Дмитриева наголову разбили турок. – С.К.) Вспомните, как Жилинский обвинял Самсонова чуть ли не в трусости во время трагедии 2-й армии осенью 1914 года. Личный мотив для болгарина на русской службе Радко-Дмитриева значил много!

Итак, русские войска должны были стоять на прежних рубежах, 3-я армия контратаковать, а 8-я еще и удерживать Перемышль и Львов. Макензен, только что получивший за свои победы чин фельдмаршала, принял в свое подчинение еще и 2-ю австро-венгерскую армию. Этими силами он решил уничтожить-таки русские армии в Галиции, ударив 11-й немецкой и 4-й австрийской армиями в стык русских 3-й и 8-й армий. 2-й австрийской армией ударить по позициям 8-й армии у Перемышля, где он сосредоточил 17 дивизий против 8 наших. 17 мая части германского гвардейского корпуса, переправившись через Сан, закрепились на правом берегу. Уже через сутки, переправив остальные войска, Макензен вклинивается между 3-м Кавказским и 24-м корпусами, расширяет прорыв. 24 мая германо-австрийские войска, несмотря на контрудары русских, прочно заняли правый берег реки между Ярославом и Перемышлем. 3 июня пал Перемышль, и русские войска покатились к своим границам. 22 июня был оставлен Львов, и в конце июня Юго-Западный фронт русских очутился на своей территории. Скажем сразу, задачу свою Макензен выполнил только наполовину, разгромив, но не уничтожив русские армии. Более того, в этих боях русские, отступая, наносили ему весьма чувствительные поражения. Приведу лишь один пример – разгром при Сеняве русским 3-м Кавказским корпусом 14-го австро-венгерского корпуса, только 14-й Тирольский полк которого, беспечно праздновавший предстоящую отправку на Итальянский фронт, полностью попал в плен вместе с 15 орудиями.

Не следует забывать и несколько блестящих операций, проведенных русскими войсками на крайне левом фланге фронта, которые также существенно снизили эффективность германского наступления в Галиции. Во всяком случае, и 7-й австрийской и Южной германской армиям пришлось вести тяжелейшие бои с русскими 9-й и 11-й армиями. 10 мая в разгар боев у Горлице начала победоносное наступление 9-я армия генерала Лечицкого вдоль Днестра на Буковине. «Честь этого Заднестровского сражения в первую очередь принадлежит 3-му конному корпусу графа Келлера, разметавшему венгерский гонвед и легионы Пилсудского на полях Баламутовки, Онута и Ржавенцев. Были взяты Залещики и Надворна и 7-я австро-венгерская армия генерала Пфланцер-Балтина отброшена за Прут. В знаменитой атаке 3-го конного корпуса у Баламутовки и Ржевенцев участвовало 90 эскадронов и сотен в конном строю. Трофеями этого славного дела было 4 тысячи пленных и 10 орудий. Всего же 9-й армией в Заднестровском сражении взято 20 тысяч пленных и 20 орудий». Несладко пришлось и южной германской армии генерала Линзингена, попытавшейся с ходу атаковать 11-ю русскую армию. «В боях на Днестре финляндскими стрелками нашего 22-го корпуса были захвачены 3 тысячи пленных. Трофеи 11-й армии составили 238 офицеров и 10 422 нижних чинов».

И все же общий итог для русской армии оказался неутешительным. За два месяца русские войска оставили Галицию, потеряв до 500 тысяч убитыми, ранеными и пленными, сведя на нет все предшествующие жертвенные усилия русского оружия в течение целого года войны. О колоссальном уроне мужественно сражавшихся в Горлицкой операции русских войск свидетельствует хотя бы такой документ от 5 мая 1915 года: «Осталось примерно в Седлецком полку 5 офицеров и 150 нижних чинов, в Луковском полку – 6 офицеров и 160 нижних чинов, в Холмском полку – 5 офицеров и 200 нижних чинов, в Красноставском полку – 6 офицеров и 120 нижних чинов… Свидетельствую о безусловной доблести войск, три дня дравшихся под огнем многочисленной тяжелой артиллерии противника, наносящей громадные потери и тяжелые раны. 61-я дивизия свято исполнила приказ командующего армией: от нее имеются ныне лишь жалкие остатки, она умерла на позиции».

Но и противнику этот успех дался очень дорогой ценой. По данным немецкого исследователя Л. фон Роткирху использовавшему сведения германской главной квартиры, только армия Макензена за время этих боев потеряла 115 тысяч человек. Еще 25 тысяч потеряла Южная германская армия. Участник сражений В. Бекман писал: «Летнее преследование 1915 года было для германских частей временем наиболее тяжелых потерь за всю войну. 91-й пехотный полк 19-й пехотной дивизии 10-го армейского корпуса с мая по сентябрь потерял в Галиции свыше 100 процентов своего состава, и это не исключение. К этому можно добавить, что потери австрийцев превышали германские почти в 2 раза! Немцы не скрывали своего разочарования. “Фронтальное оттеснение русских в Галиции, – отмечал Людендорф, – как оно бы ни было для них чувствительно, не имело решающего значения для войны. К тому же при этих фронтальных боях наши потери являлись немаловажными”».

Как бы там ни было, но после поражения в Галиции на повестку дня остро встал вопрос, что делать дальше. «Для русского главного командования ясно обозначилась очередная задача данного момента – сохранить таявшие армии до осенней распутицы, которая должна была положить предел активным операциям германцев и позволить приняться за восстановление сил. На совещании 24 июня в Холме решено было вывести постепенно русские армии на линию Рига – Средний Неман с крепостями Ковно и Гродно – р. Свислочь – Верхний Нарев – Брест-Литовск – верхнее течение Буга – река Днестр и до румынской границы. Главная опасность в данный момент заключалась в том, что основная масса армий находилась к западу от указанной линии в пределах “польского мешка”», – пишет А. Зайончковский.

После захвата Львова 22 июня германо-австрийское командование ненадолго растерялось, решая, что делать дальше. Преследовать ли русских на Волыни, или круто повернуть на север и устроить-таки русским «Канны» между Вислой и Бугом. Новоиспеченный за бои в Галиции фельдмаршал Фалькенгайн спешил с принятием решения по двум причинам. Во-первых, дальнейшее вытеснение русских «могло затянуться до бесконечности». Во-вторых, он получил достоверные сведения о готовящемся большом наступлении французов на Западном фронте. Он решает повернуть южную группировку на север и срезать польский мешок, уничтожив там русские армии до начала активных действий во Франции. Без привлечения к операции «спасителя Пруссии» и своего оппонента Гинденбурга, который должен ударить навстречу с севера, не обойтись. А. Керсновский пишет: «План верховного германского командования был уничтожить русскую вооруженную силу двусторонним – по Шлиффену – охватом Царства Польского. Макензен с 4-й австро-венгерской и 11-й германской армиями должен был нанести сокрушительный удар между Вислой и Бугом с юга на север, а Гальвиц со своей 12-й не менее мощный удар на Нарев с севера на юг. Двигаясь навстречу друг другу в районе Седлеца, они должны были окружить наши 2-ю и 4-ю армии (а также остатки 1-й и 3-й), захватить их в мешок и этим громовым ударом вывести Россию из строя воюющих. Соглашаясь с основной этой идеей двустороннего охвата – “Канн”, – Гинденбург и Людендорф настаивали, однако, на выполнении его не 12-й армией Гльвица, а 10-й Эйхгорна – в обход Ковно на Вильно и Минск. Танненбергские победители мечтали захватить в свои сети еще и 10-ю и 12-ю наши армии, явно теряя чувство меры. На наше счастье, у Фалькенгайна не хватило авторитета заставить Гинденбурга принять свой план. Кайзер колебался, щадя самолюбие как своего начальника штаба, так и спасителя Восточной Пруссии. Решено было вести на север одновременно “два главных удара” – 10-й армией на Ковно – Вильно – Минск и 12-й армией на Пултуск – Седлец навстречу Макензену. Таким образом, неприятель разбросал свои усилия – мы получили два сильных удара, но это было лучше, чем получить один смертельный». Нам повезло и в том, что руководство войсками удара южной группировки возлагалось на австро-венгерское командование, а фельдмаршал Конрад по-прежнему считал главной задачей вытеснение русских из императорско-королевских земель и выделил Макензену из 69 подчиненных ему дивизий только половину.

Нам повезло и в том, что русское командование разгадало планы противника. Отходившая на Люблин 3-я армия переподчинялась Северо-Западному фронту. В стыке между фронтами встала вновь образованная 13-я армия генерала Горбатовского. Алексеев срочно создавал мощный армейской резерв, выведя из 12-й армии Гвардию, из 2-й армии – 2-й и 4-й сибирские корпуса, из 4-й армии – 31-й корпус. И даже из вновь полученной, обескровленной 3-й армии он вывел в резерв 21-й корпус. Самое главное, 5 июля Алексеев получит право в случае надобности начать отвод войск от Средней Вислы, не останавливаясь перед уступкой неприятелю Польши. По большому счету Алексеев и готовился отступать с боями на заранее подготовленные позиции, считая главной задачей сохранение боеспособными русские армии. Историки назовут это большим отступлением 1915 года. Для подробного описания тех трагических и героических событий нужно написать большую книгу. Мы же ограничимся лишь краткими, центральными эпизодами этой борьбы.

26 июня на юге перешли в наступление перегруппировавшиеся войска Макензена и развернулось четырехдневное Томашевское сражение. Наши войска отходили с упорнейшими боями. Удар Макензена «с особой силой пришелся по 29-му армейскому корпусу (левофланговому 3-й армии), – пишет Керсновский, – четыре дня сдерживавшему главные силы 11-й германской армии. Памятной осталась атака “корниловской” 48-й дивизии через реку Танев по горло в воде. В 10 наших атакованных дивизий не было и 40 тысяч человек, в 8 атаковавших германских было 60 тысяч, с совершенно подавляющей артиллерией». Досталось и атаковавшей 4-й австро-венгерской армии: «В боях под Уржендове с нашей стороны особенно отличился 25-й армейский корпус генерала Рагозы, а в составе последнего 3-я гренадерская дивизия генерала Кислевского. Нами взято в плен 297 офицеров, 22 463 нижних чинов, знамя и 60 пулеметов». Алексеев подтянул подкрепления – 2-й, 6-й Сибирский и Гвардейский корпуса к 13-й армии Горбатовского. Макензен выделил против этих войск особую группу прибывшего из Южной армии генерала Линзингена и 1-ю австрийскую армию генерала Пухалло. 1 июля начинается восьмидневное Красниковское сражение, в котором русские батареи большей частью молчали из-за отсутствия снарядов. Немцы выводили легкие батареи на открытые позиции на дистанцию 2 тысяч метров, но русские тут же отгоняли их огнем выдвинутых вперед специальных групп пулеметов. Под Красноставом прусская гвардия разбилась о русскую, и Макензен остановил наступление до 15 июля.

В это же время 13 июля с севера, навстречу Макензену на наревском направлении у Присныша началось наступление немецкой 12-й армии генерала Гальвица. Несмотря на то что, например, только по окопам 2-й и 11-й Сибирских дивизий было выпущено более 2 млн снарядов, при наших 50 тыс. выстрелах, наступление застопорилось на второй позиции русских. Русские войска отходили, но с непременными контратаками, которые просто не позволяли немцам осуществить глубокий прорыв. К примеру, отчаянный удар в конном строю митавских гусар и казаков 14-го донского полка. Митавцы потеряли здесь 400 человек, своего командира Вестфалена, но спасли армию и заслужили Георгиевский штандарт. «Соверши такие дела не русские войска, а иностранные, о них бы твердил весь мир», – писал А. Керсновский. За время этих боев «нами потеряно 12 орудий и 48 пулеметов, около 40 тыс. человек, что маловато, когда имеют претензию взять в плен сразу шесть армий, да еще по рецепту самого Шлиффена. Германская кавалерия 3 июля, по примеру митавских гусар, тоже хотела было атаковать в конном строю, но была принята в штыки, опрокинута и переколота 21-м Туркестанским стрелковым полком, повторившим подвиг бутырцев и ширванцев под Краоном». Возобновивший наступление на юге Макензен тоже встретил ожесточенное сопротивление отступающего противника. Только 19-й пехотный Костромской полк отбил у обнаглевших немецких артиллеристов 17 орудий, а 14-й Сибирский полк – 9 гаубиц. Отступая, мы еще брали пленных. Разве не любопытно, что войска Макензена взяли в плен 21 тысячу наших солдат и ни одного орудия, мы же взяли 36 пушек и 5 тысяч пленных. 5 июля, получив разрешение, Алексеев начал отводить войска из польского мешка и отходить из Польши. Это медленное отступление продолжалось без малого три месяца, сопровождалось ожесточенными боями.

В конце июля – начале августа северная немецкая группировка Гальвица, заняв-таки переправы через Нарев, встала. Для разгрома русских восточнее Вислы, как писал Фалькенгайн, «было необходимо всеми средствами толкать вперед Наревскую группу на правом берегу Буга». Но Гинденбург с Людендорфом и не думали усиливать Гальвица. Они бредили своими «Каннами», усиливая войска виленского направления. Алексеев видел это и мог только облегченно вздохнуть. Распыление немецких сил давало ему шанс спасти армии фронта. При этом он одновременно решал две задачи.

Первая – собственно организованное отступление. Отступать под ударами превосходящего по всем компонентам противника всегда не просто. А тут еще Ставка распорядилась об эвакуации местных жителей. Кому пришло в голову гнать в Россию отнюдь не симпатизирующих русским жителей со скотом и всем домашним скарбом, до сих пор выяснить трудно, но не трудно представить, сколько горя вынесли войска, мирные обыватели от такого совместного отступления. «Ставка надеялась этим мероприятием “создать атмосферу 1812 года”, но добилась как раз противоположных результатов. По дорогам Литвы и Полесья тянулись бесконечными вереницами таборы сорванных с насиженных мест, доведенных до отчаяния людей. Они загромождали и забивали редкие здесь дороги, смешивались с войсками, деморализуя их и внося беспорядок. Ставка не отдавала себе отчета в том, что, подняв всю эту четырехмиллионную массу женщин, детей и стариков, ей надлежит побеспокоиться об их пропитании». Об этой трагедии хорошо рассказал в своей книге «По следам войны» непосредственный участник событий А. Войтоловский. Пришлось оставлять и бесполезные теперь, но такие важные крепости Варшаву, Ивангород, Новогеоргиевск, Брест. В первых числах августа при звуках гимна «Еще Польска не сгинела» полки 9-й германской армии Леопольда Баварского вступили в покинутую русскими Варшаву. Сутками раньше был оставлен Ивангород, и на левом берегу Вислы не осталось ни одного русского солдата. И совершенно не понятно, зачем Алексеев оставил войска в крепости Новогеоргиевской. Не мог он не понимать их обреченности, хотя бы и потому, что заменил ранее находившиеся там отличные части только что сформированными дивизиями ополченцев, полки которых не имели даже наименований, вооружены берданками, и потрепанными дивизиями, пришедшими с Юго-Западного фронта. «Заперев всю эту огромную толпу в обреченную крепость, штаб фронта дарил Гинденбургу целую армию и преподносил немцам ключи крепости на золотом блюде», – пишет А. Керсновский. Немцы атаковали силами всего 4-х, да еще и ландверных дивизий при 400 орудиях. Всего через несколько дней «потерявший голову комендант крепости – презренный генерал Бобырь – перебежал к неприятелю и, уже сидя в германском плену, приказал сдаться державшейся еще крепости… Численность гарнизона Новогеоргиевска равнялась 86 тыс. человек. Около 3 тыс. было убито, а 83 тыс. (из них 7 тыс. раненых) сдалось, в том числе 23 генерала и 2100 офицеров. Знамена гарнизона благополучно доставлены в Действующую армию летчиками. В крепости потеряны 1096 крепостных и 108 полевых орудий. Торопясь капитулировать, забыли привести в негодность большую часть орудий. Германцы экипировали этими пушками свой Эльзас-Лотарингский фронт, а французы, выиграв войну, выставили эти русские орудия в Париже, на Эспланаде Инвалидов, на поругание своих бывших братьев по оружию». Горько читать эти строки, но еще горше оценивать ту роковую ошибку генерала Алексеева, стоившую нам стольких напрасных жертв. Тем более обидно, что вторую часть своей задачи, да и в целом отступление войск из Польши он провел удачно.

Вторая решаемая Алексеевым задача состояла в нейтрализации ударов Гинденбурга в Курляндии и на виленском направлении. Германская Неманская армия генерала фон Бюлова ударила в стык наших 5-й и 10-й армий и, заняв Паневеж, могла идти на Вильно в тыл 10-й армии и всему Северо-Западному фронту, но мощным контрударом генерал Плеве заставил немцев повернуть на митавское направление. Вместо того чтобы выходить на наши тылы, фон Бюлов предпочел менее рискованные действия – очищение от русских Курляндии, чем привел в ярость Гинденбурга. Тот бросает в сражение 10-ю армию генерала Эйхгорна, со все той же задачей – прорыва русского фронта и выхода на его тылы. Наши неудачи в Курляндии Алексеева мало волновали, талантливый, волевой Плеве справлялся там все-таки вполне уверенно. Против же Эйхгорна Алексеев отправляет в виленский район три дивизии и начинает переброску туда всей 2-й армии, формируя у Ковно – Вильно мощнейший кулак для встречного удара по наступающим германским частям. Блестящий контрманевр, к огромному сожалению, был сорван предательской сдачей крепости Ковно 22 августа. Сдал крепость, как и Новогеогриевск, ее комендант генерал Григорьев. «Атакой Ковны руководил генерал фон Лицманн. Она напоминает атаку Льежа – прорыв линии фортов и захват города и цитадели в тылу. Мы потеряли 20 тыс. пленными и 450 орудий на верках крепости. Генерал Григорьев бежал (как он сам пытался оправдаться, “за подкреплениями”). Он был судим и по преступному мягкосердечию суда приговорен только к 15 годам крепости». Войска противника утвердились на правом берегу Немана, и Алексеев вынужден был отвести свои армии на линию Гродно, Свислочь, Пружаны, верховье реки Ясельда. Все Царство Польское Алексеев отдал, начал терять Литву, но армии от уничтожения спас и, не теряя самообладания, видел будущую перспективу борьбы.

Чего не скажешь о командующем Юго-Западным фронтом и главном командовании в Ставке. Под ударами Бугской армии наша истерзанная еще в Галиции 3-я армия была отброшена в Полесье. Австрийцы теснили наши 8-ю, 9-ю и 11-ю армии. Уже потеряны Ковель, Владимир-Волынский, Луцк. Фронт отошел на линию Луцк – река Стрыпа. «Все это вселило панику в сердце главнокомандующего фронтом генерала Иванова, который решил эвакуировать Киев и готовиться к отходу за Днепр», – пишет А. Зайончковский. Ставка тоже запаниковала, принимает просто нелепые решения. Об эвакуации населения западных областей в глубь России мы уже говорили. Великий князь не надеялся больше остановить врага западнее Днепра. Ставка приказывала сооружать позиции за Тулой и Курском!!! Войска действительно устали, потеряли моральную устойчивость, порой не просто отступали, но бежали. Истощенные физически и морально бойцы, видевшие нередко прямое предательство высшего начальства, как в крепостях Новогеогргиевск и Ковно, утратили веру в свои силы и начали массово сдаваться в плен. Если июль месяц отмечался самыми кровавыми потерями, то август именно массовой сдачей в плен. Одним словом, зашатались и верхи и низы. Между тем наиболее трезвые головы и в высшем руководстве, и в Действующей армии понимали, что критический рубеж кампании пройден. Германо-австрийское наступление выдыхается, и, в сущности, тяжелейшие поражения на фронтах так и не привели к разгрому русской армии. Это очень важно!

Государь император, на мой взгляд, принимает единственно правильное в создавшейся критической обстановке решение – стать во главе армии. Смещенный великий князь Николай Николаевич отправляется наместником на Кавказ и увозит с собой «великого стратега» Ставки Янушкевича. На его место начальника штаба верховного главнокомандующего назначается действительно лучший стратег русской армии генерал Алексеев. Другой «великий стратег» Данилов получает в командование 25-й армейский корпус, командир которого генерал Рогоза уходит командовать 4-й армией. На место Данилова назначается с Юго-Западного фронта генерал-квартирмейстер Пустовойтенко, военачальник весьма средних возможностей. Северо-Западный фронт разбивается на два фронта – Северный во главе с генералом Рузским и Западный – во главе с генералом Эвертом. Историки до сих пор полемизируют по этому поводу, в основном склоняясь к тому, что государь император совершил роковую ошибку, ибо: во-первых, не имел никаких военных способностей; во-вторых, находясь большую часть времени в Ставке, устранился от управления государством и тем самым не сдержал стихийной революционной волны, погубившей империю. На мой взгляд, такая оценка по меньшей мере некорректна. Революцию 1917 года государь император не смог предотвратить совершено по другим причинам, и прежде всего из-за предательства практически всех ветвей власти, всех высших руководителей страны, в том числе и военных. Да, государь не обладал выдающимися военными способностями, но в военных вопросах разбирался уверенно и, имея такого начальника штаба, как генерал Алексеев, мог и смог достаточно эффективно руководить как Действующей армией, так и тыловыми учреждениями. К тому же ликвидировалась так мешающая принятию решения несогласованность между Ставкой и императорским двором. Само собой прекратились частные доклады командующих фронтами, армиями, корпусами напрямую государю, минуя Ставку, ибо государь теперь сам был Ставкой.

События на других военных театрах русского фронта, конечно, несопоставимы по масштабам и итогам с боями в Галиции, Польше и Литве. Остановимся на них фрагментарно. На Кавказе турки очень быстро оправились от поражений под Сарыкамышем и наращивали силы. В то же время Кавказская армия, по-прежнему состоявшая из трех корпусов, теряла наиболее боеспособные части. Из армии последовательно были изъяты почти половина дивизий, замененных второочередными формированиями. Правда, в армии оставалась многочисленная казачья конница, и это позволяло командующему армией генералу Юденичу сохранять достаточный боевой потенциал войск для оборонительной цели, которая стояла перед Кавказским фронтом. Турки, исполняя грандиозный план германского командования, получили задачу вовлечь в открытое выступление против России Персию и начали готовить наступление против нашего левого фланга – 4-го корпуса и Азербайджанского отряда. Эти русские войска собственно и удерживали персидский нейтралитет. Новый командующий 3-й турецкой армией, опытный, обстрелянный, энергичный военачальник Махмуд-Киамиль-паша, собрав мощную группировку в 60 тысяч штыков и сабель, готовился ударить по 4-му Кавказскому корпусу, разгромить его и выйти на тылы всей армии. Юденич узнал о намерениях турок и предписал 4-му корпусу самому перейти в наступление мощным кавалерийским кулаком и, подтянув пехоту с артиллерией, разгромить врага. Вместо этого командир корпуса генерал Огановский, посоветовавшись с наместником графом Воронцовым, повел наступление по трем расходящимся направлениям, распылив всю массу конницы по фронту. Турецкая передовая группировка Абдул-Керима-паши без труда сбила наши распыленные части и через несколько дней отогнала их за границу. Турки заняли Каракилис и начали уже взбираться на гребни Агридага, поставив весь левый фланг Кавказского фронта в критическое положение. Но у нас был Юденич, который реагировал немедленно и энергично. Он, давая туркам втянуться как можно глубже в горы, быстро и скрытно сосредоточил у них на фланге ударную группу генерала Баратова в составе 4-й кавказской стрелковой и 1-й кавказской кавалерийской дивизий. Причем скрыл их сосредоточение не только от турок, но и от Огановского и Воронцова. Абдул-Керим вскоре почувствовал, что зарвался, и приостановил наступление, подготовился даже к отходу. Но было уже поздно. Юденич опередил его. В ночь на 5 августа группа генерала Баратова молниеносным ударом вышла во фланг и тыл зарвавшимся туркам. Одновременно ударили по их фронту и части 4-го корпуса. Разбитая, расстроенная турецкая группировка покатилась вниз по Евфрату. Положение нашего левого фланга не только восстановилось, но и улучшилось, ибо теперь он приблизился к озеру Ван. Начавшая было волноваться Персия на время успокоилась. В этих боях наши войска взяли в плен 1 пашу, 81 офицера, более 5 тысяч аскеров при 12 орудиях и 10 пулеметах. По ходу дела были захвачены 300 только что произведенных лейтенантов, прибывших в турецкую армию из Константинополя и не успевших присоединиться к своим частям. Кавказский фронт продолжал свою победную эпопею, несмотря ни на какие катаклизмы на Западе.

Летом активизировались и действия русского флота. На Балтийском море наш флот, пополнившийся новыми линейными кораблями, продолжал выполнять главную задачу – недопущения прорыва германского флота в Финский залив, усиления обороны Рижского и Ботанического заливов. Поскольку обе армии уперлись в море, усилилось и их взаимодействие с флотом. Попытки германцев большими силами оказать содействие приморскому флангу своих войск в Рижском заливе успеха не имели. Балтийских флот их пресек на корню. Особо можно отметить Готландский бой между русской эскадрой контр-адмирала Бахирева и германской эскадрой коммодора Карфа 2 июля 1915 года. Эскадры встретились случайно, бой случайный, не Бог весть какой. Русские крейсера и уничтожили-то всего один минный заградитель «Альбатрос», но сами вышли из боя без потерь, а главное – впервые было применено радио для наведения своих сил на корабли противника и отслеживания их передвижения. Черноморский флот тоже пополнился двумя линкорами – «Императрица Мария» и «Екатерина», но появление в Черном море германских подводных лодок резко усилило роль эсминцев, на которые легла основная тяжесть противолодочной обороны. Эсминцы же в основном участвовали и в набегах к вражеским берегам. Так, в первый же выход 20 июля 1915 года 8 эсминцев (четыре группы) сразу уничтожили 450 мелких и средних судов противника.

События лета 1915 года и лета 1942 года на Восточном фронте часто сравнивают, отмечая их схожесть. Действительно, и там и там тяжелейшие для России, СССР поражения, огромные потери убитыми, ранеными, пленными, оставление обширной территории, слабая помощь союзников. Но отличий, на мой взгляд, все-таки больше. Начнем с того, что летом 1915 года, оставив врагу значительную территорию, мы оказались, по сути, на границе русской земли. Польшу, Прибалтику, да и Галицию никто всерьез не считал исконно русскими землями. В 1942 году мы допустили врага до Волги и предгорий Кавказа. Как ни были тяжелы поражения лета 1915 года, но русские армии отступили довольно организованно, избежали, казавшимися неизбежными, окружения и уничтожения, нанеся противнику весьма чувствительные контрудары. Летние поражения 1942 года намного трагичнее. Чего только стоит потеря Крыма. Сначала фактическая гибель целой Приморской армии с оставлением Керчинского полуострова, с десятками тысяч погибших, попавших в плен. Отчаянное, героическое сражение остатков армии в Аджимушкайских каменоломнях только углубляет трагедию. Потом гибель легендарного Севастополя, 250-дневная оборона которого закончилась 3 июля последними боями на мысе Херсонес оставшимися для прикрытия морпехами – фактическими смертниками. Безрассудная Харьковская наступательная операция, закончившаяся попаданием в котел нескольких армий Юго-Западного фронта, гибелью и пленением десятков тысяч бойцов и командиров и открывшая немцам дорогу на Волгу и на Кавказ. Неудачный прорыв ленинградской блокады и трагедия 2-й ударной армии Волховского фронта, попавшей в окружение и большей частью там погибшей. Наконец, сам прорыв немцев к Сталинграду и Эльбрусу.

Отдавая должное русским солдатам и военачальникам 1915 года, не будем забывать, что летом 1942 года мы имели перед собой несравнимо более сильного противника, прежде всего в военной составляющей. Немецкие войска все еще превосходили наши практически по всем боевым компонентам – комплектовании, вооружении, организации и ведении боя. Красноармейцы, командный состав пока уступали немецким солдатам и командирам. Чего не было в 1915 году, и это очень важно. Красная армия еще училась воевать, чтобы побеждать лучшую армию того времени, и время окончания учения приближалось ежечасно. Вот почему летом 1942 года лозунг «Ни шагу назад!» был так актуален, жизненно важен для судеб армии и страны. Выстоять день, неделю, месяц, и сжатая до предела, закаленная в боях, хорошо настроенная пружина наконец разожмется и ударит со всей мощью по зарвавшемуся врагу. Уверенность такая имела под собой все основания. Да и отступать уже было некуда. Летом 1915 года такой лозунг приводил только к ненужным потерям, досадным просчетам командования всех уровней.

Помощь западных союзников тоже существенно различалась. Все-таки летом 1915 года наши союзники предпринимали попытки наступать, да еще на полях Франции, в Галлиполи, на Итальянском фронте, а не только в Африке и далекой Азии. Была, конечно, задержка с поставками вооружения. Летом же 1942 года Черчилль в Москве прямо заявлял Сталину о невозможности не только открытия второго фронта, но увеличения объемов поставок так необходимых Советскому Союзу материальных средств. В 1942 году мы, по сути дела, продолжали в одиночку сражаться с все еще самым сильным противником.

Что касается моральной составляющей сопоставления тех трагических для Русской и Красной армии событий, я бы отдал предпочтение все-таки моральному духу бойцов и тружеников тыла образца 1942 года. Часто приходится слышать: «Какое предпочтение? А сотни тысяч сдавшихся в плен, а генерал Власов и с десяток других предателей в лампасах? А массовое предательство крымских татар, калмыков, кавказцев, русские казачьи эскадроны в вермахте?» В плен, вообще-то говоря, во все времена чаще всего попадают, а не сдаются, и если говорить о пленных, то летом, особенно осенью 1915 года, в плен попадали также массово, как и в 1942 году. Что касается предательства Власова, то разве оно несопоставимо с предательством коменданта крепости Новогеоргиевск «презренного генерала Бобыря», который в отличие от Власова не просто попал в плен, а перебежал к германцам? В плен раненными попали в 1942 году генерал-лейтенант Костенко, а в 1914 году генерал-лейтенант Корнилов. Трагические просчеты маршала Тимошенко летом 1942 года под Харьковом вполне сравнимы с просчетами генерала Алексеева под Новогеоргиевским. А вот крепости, будь то Севастополь или Сталинград, советские генералы без сопротивления врагу не сдавали, как это случилось в 1915 году, хотя бы под Ковно.

Но важнее всего было совершенно разное отношение к поражению на фронте, войне вообще, воевавших в Действующей армии и работавших в тылу людей в 1915 ив 1942 годах. Летнее отступление 1915 года действовало на войска, командование самым удручающим образом. Вот что докладывает военному министру командир 29-го корпуса генерал Зуев: «Немцы вспахивают поля сражений градом металла и ровняют с землей окопы и сооружения, заваливая их защитников землей. Они тратят металл, мы – человеческую жизнь! Они идут вперед, окрыленные успехом, и потому дерзают, мы ценою тяжких потерь и пролитой крови лишь отбиваемся и отходим. Это крайне неблагоприятно действует на состояние духа у всех». А вот что напишет позднее в своих мемуарах несомненный герой Первой мировой войны генерал Деникин: «Помню сражение под Перемышлем в середине мая. Одиннадцать дней жестокого боя 4-й стрелковой дивизии… одиннадцать дней страшного гула немецкой тяжелой артиллерии, буквально срывающей целые ряды окопов вместе с защитниками их. Мы почти не отвечали – нечем. Полки, истощенные до последней степени, отбивали одну атаку за другой – штыками или стрельбой в упор, лилась кровь, ряды редели, росли могильные холмы». Солдаты, да и многие офицеры не понимали приказов и действий отцов-командиров, как они считали, гнавших их на убой. Нижние чины именно летом 1915 года начали терять уважение к своим командирам, офицерам вообще. Во-первых, это были уже ненастоящие господа. Так, какие-то штатские финтифлюшки из студентов, чиновников и пр. Во-вторых, и сами господа офицеры оказывались далеко не на высоте. У той же Софьи Федорченко читаем: «К нам прислали одного, из писарей будто. Задал он форсу. Просто запиявил, все с бранью, все с боем. А как в сражение – так на него с… напала. Так за палатками и просидел. С вестовым – так Суворов, а при деле – так только что с… здоров». «Здесь опять эти зауряды самые… обида и мне, и всему воинству. Свинаря замест царя». Будущий советский маршал А. Василевский с горечью вспоминает, как в запасном полку летом 1915 года не могли набрать офицеров, готовых добровольно отправиться на фронт. На фронте, в запасных полках начали поговаривать о предательстве и измене.

И уж совсем нездоровая обстановка начала складываться в тылу летом 1915 года. Именно в разгар боев в Галиции в Москве, всегда бывшей центром народных переживаний, вспыхнули беспорядки. Уже известный нам генерал Данилов запишет: «28 мая уличная толпа стала громить магазины, принадлежавшие лицам немецкого происхождения. Полиция в начале действовала вяло и дала толпе разойтись. Погромщики начали врываться в квартиры, причем подвергались разгрому не только лица немецкого происхождения, но и иностранцы вообще. Наряду с поношениями иностранцев тут и там бросались оскорбительные слова по адресу царской фамилии. Различных членов этой семьи связывали со слухами об измене… Беспорядки разрослись столь широко, что в конце концов войска вынуждены были пустить в ход оружие». 11 июня французский посол в телеграмме в Париж отметит: «На знаменитой Красной площади, видевшей столько исторических сцен, толпа бранила царских особ, требуя пострижения императрицы в монахини, отречения императора, повешения Распутина и пр.». Тот же Данилов отметит очень важный момент внутриполитической обстановки России лета 1915 года: «Слово “измена” стало с особой охотою подхватываться с началом наших военных неудач 1915 года. Изменников и предателей искали повсюду весьма усердно… Кто-то очень удачно сказал: “Ворчащий тыл, что ворчащий вулкан…”» Помимо толпы начались нападки на правительство, государя и со стороны Государственной думы. Что такое русская Дума, мы без труда можем представить, глядя на наш нынешний, отнюдь не оппозиционный парламент. Пустобрехи. И это во время войны!

Летом 1942 года моральный дух бойцов Красной армии тоже оказался не на высоте. Но уже один знаменитый приказ № 227 «Ни шагу назад!» остудил почти все паникерские, горячие головы. Не существовало и следа непонимания, тем более противостояния между красноармейцами и командирами. Все-таки армия была вся, от маршала до рядового, рабоче-крестьянская. Цели и задачи, миропонимание не отличались. Ну а представить какие-либо беспорядки в тылу просто невозможно. И не потому, что советский народ оказался окончательно замордован и оболванен сталинским режимом. А потому, что фронт и тыл оставались единым организмом. Бойцы на фронте и обыватели в тылу верили в свое руководство, верили Сталину, верили в свою окончательную победу. Потому что война для страны стала действительно Отечественной.

Так что два трагических лета для нашей военной истории, помимо несомненного сходства, имели и несомненные различия, как в положительном, так и в отрицательном плане.

Отследить участие будущих «героев» и «антигероев» Гражданской войны в событиях лета 1915 года не представляет труда. Мы уже говорили о славных делах 48-й пехотной дивизии генерала Корнилова. Сам Лавр Георгиевич, раненный, попал в плен, но в июне 1916 года, переодевшись в форму австрийского солдата, благополучно бежал в Румынию. За те героические бои в Карпатах, уже вернувшись в Россию, он получит орден Св. Георгия 3-й степени. Генерал Деникин со своей «Железной дивизией» отступал весьма умело, успешно контратаковал и за бои у Лутовиско тоже награжден орденом Св. Георгия 3-й степени. Кстати, начальником штаба в его дивизии был еще один герой Белого движения генерал Сергей Леонидович Марков. Тот, который погибнет в Ледяном походе и даст имя одному из «цветных» полков Добровольческой армии – «марковцы». Летом 1915 года он уйдет из штаба дивизии в строй командиром 13-го полка и станет георгиевским кавалером. Генерал Алексеев довольно уверенно командовал Северо-Западным фронтом. Во многом благодаря ему русские армии успешно вырвались из варшавского мешка. О ложке дегтя, я имею в виду крепость Новогеоргиевск, мы уже говорили. Прекрасный кавалерийский командир генерал Каледин после тяжелого ранения в ногу в боях за Станислав принял в командование армейский корпус, который, как нередко бывает, оказался ему не по плечу. У каждого военачальника есть свой потолок.

Не сплоховали и будущие командиры Красной армии. Генерал Брусилов не хуже Алексеева отступал из Галиции, выводя свою армию, нанося противнику существенные потери. Кстати, именно тогда он был назначен генерал-адъютантом к Его Императорскому Величеству, с оставлением в занимаемой должности. Другой будущий красный военачальник, а тогда командующий 9-й армией генерал Платон Алексеевич Лечицкий провел блестящую наступательную операцию в Буковине, о которой мы тоже говорили. А генералы Сиверс, Бонч-Бруевич, Гутор? Разве не они управляли штабами армий в тяжелейших боях лета 1915 года? Будущие же красные командармы Гражданской войны Тухачевский, Уборевич, Егоров только начинали офицерскую карьеру. И начинали достойно. Так же, как будущие советские маршалы, победители Василевский и Говоров. Воевали нижними чинами, но как славно будущие маршалы Жуков, Рокоссовский, Буденный, Тимошенко. Все они уже тогда стали георгиевскими кавалерами.

Война была одна для всех, и герои были одни для всех.

Предчувствие

Заключительные сражения 1915 года так и не выявили явного фаворита в смертельной игре-трагедии под названием мировая война. Но все участники войны в полной мере предчувствовали будущие итоги. Несмотря на очевидность результатов тех или иных сражений, победители или побежденные понимали их зыбкость, отсутствие твердой основы, перспективы для будущего победоносного завершения войны. И тем не менее именно в конце 1915 года страны Антанты, так и не решившие поставленных на год задач, более того, потерпевшие ряд тяжких поражений, особенно в России, все-таки предчувствовали будущую победу. А страны Тройственного союза, несмотря на очевидные успехи практически на всех фронтах, почувствовали неизбежность будущего поражения. Воевать предстояло еще более трех лет, но предчувствие, как элемент Божьего промысла, редко обманывает людей.

Почему же у Германии с союзниками появились причины такого предчувствия в конце 1915 года? Они более чем успешно завершили операцию на Восточном фронте. Да, Россия устояла, не вышла, как хотелось, из войны, но потеряла огромную территорию, населенную миллионами жителей. Всю Галицию, Польшу, Прибалтику, часть Белоруссии. Русская армия, оставив на полях сражений и в плену миллионы солдат, отошла на рубеж истинно русской земли. Рубеж, о котором не могли и мечтать в начале года германские и австро-венгерские стратеги. Это ли не победа? Обратившись на Запад, можно без труда увидеть в сущности безрезультатное для Антанты вступление в войну на ее стороне Италии, удручающие результаты сражений в Галлиполи, неудачные попытки прорыва германской обороны на полях Франции. Но верховное командование стран Тройственного союза не оставляла какая-то неявная тревога, «глупое предчувствие». Беспокоился не только прагматик, фактический главнокомандующий фельдмаршал Фалькенгайн, но и его вечный оппонент, «победитель всех и вся», бронзовеющий на глазах нетерпеливый Гинденбург Хотя он все еще надеялся «добить проклятых русских еще в этом году».

Трезвомыслящий Фалькенгайн уже в августе месяце счел русскую операцию законченной, исходя из того, что поставленная им весной военная цель была достигнута даже в большем, чем он предполагал, размере. Политических целей он не достиг. Россия не только не признала поражения, но и не пошла на неоднократно предлагаемые из Берлина сепаратные переговоры. Правда, наметились явные перспективы получить в союзники Болгарию. А это многое значило. Поскольку Фалькенгайн был прежде всего военным, в августе месяце его больше всего беспокоило начавшееся во Франции очередное, третье по счету в этом году наступление союзников. Это совсем не означало, что он полностью игнорировал политическую составляющую всей кампании 1915 года. Скорее наоборот. Германское верховное командование, не получив ожидаемых политических дивидендов от сражений на Востоке, решило сосредоточить свои усилия на южном направлении. Тому как раз и способствовала позиция Болгарии, склонявшейся после неудач итальянцев стать на сторону Тройственного союза даже против, казалось бы, близких славянских государств. В Берлине быстро оценили очевидные выгоды создания сплошного фронта от Северного моря до Багдада. Для этого требовалось только разбить маленькую, но все еще опасную и воинственную Сербию. Сделать это без посылки против нее германских войск было просто невозможно. А войскам этим предстояло прежде решить возникшие проблемы во Франции, да и завершить кое-какие дела в России.

Итак, западный театр военных действий. Жоффр готовился к очередному, обещанному русским в Шантильи наступлению более чем основательно. Наступать решил все там же в Шампани и Артуа. Уж очень беспокоил и раздражал союзников стратегический выступ германских войск, который и можно было ликвидировать лишь фланговыми ударами навстречу. Готовясь к наступлению в Шампани и Артуа, опираясь на опыт предыдущих операций, французский Генеральный штаб в августе издает инструкции, которые устанавливают, что прорыв должен осуществляться не на узких, а на широких участках фронта и непрерывно. В приказе Жоффра от 14 сентября говорится: «Наступление должно быть общим. Оно будет состоять из нескольких больших и одновременных наступлений, которые должны производиться на очень широких фронтах… Задача всех частей, принимающих участие в наступлении, сводится не к тому только, чтобы отнять передовые неприятельские окопы, но чтобы без остановки день и ночь пробиваться вперед через вторую и третью линию на открытое поле». Поэтому разработали новую форму построения боевого порядка. Атакующая пехота для поддержания непрерывности атаки строилась в виде последующих через каждые 50 метров волновых цепей. Фронт наступающей дивизии сужался до 1,5 километра. Боевой порядок оставался все-таки недостаточно эффективен, так как наступавшая пехота не могла в полной мере использовать свои огневые средства, пулеметы, минометы, огнеметы. Для них просто не было места в атакующих волнах. Считалось, что артиллерия проложит путь пехоте. Вводилось такое новшество, как инженерные штурмовые плацдармы, подводившие траншеи атакующих войск на расстояние одного броска к траншеям противника. Они же предохраняли атакующие волны от излишних потерь. Англо-французские войска готовились встречным ударом из Шампани восточнее Реймса и Артуа разбить немцев в Нуайоненском выступе, обращенном к Парижу, и, развивая успех, очистить от противника всю территорию Франции. Ни много ни мало! Впрочем, к операции привлекались огромные силы с крупными материальными ресурсами. Не зря же союзники так долго и тщательно готовились, что даже «забыли» об истекающих кровью русских армиях. В приказе Жоффра уже от 21 сентября говорилось, что в операции примут участие три четверти всех французских боевых сил, которые будут поддержаны 2000 тяжелых и 3000 полевых орудий, обеспеченных огромным количеством снарядов. Конкретно же прорыв в Шампани шириной в 25 километров намечался между Моронвиллер и рекой Эн. Жоффр привлекал к этому 4-ю и 2-ю французские армии под общим командованием генерала Петэна. 3-я французская армия генерала Кастельно должна была поддержать наступление Петэна атакой по правому береги реки Эн. 53 лучшие французские дивизии выходили на исходные позиции под звуки начавшейся артиллерийской подготовки. У Артуа готовились к наступлению английская и 10-я французская армии и тоже под звуки артиллерийской канонады. В общей сложности стреляло 5000 орудий, для подвоза к которым боеприпасов проложили две специальные дороги на каждом фланге. Предшествовавшая атаке артподготовка продолжалась семь суток и поглотила более 3 млн снарядов, большую часть накопленных боеприпасов.

25 сентября одновременно французские войска в Шампани и англо-французские в Артуа атаковали противника. В первые же два дня германский фронт в Шампани был прорван на установленном протяжении в 25 километров и на глубину до 10 километров. В буквально разметенной артогнем первой германской позиции разом было взято в плен 25 тысяч германцев и 150 оставшихся целыми орудий. Англичане в первый день наступления использовали газы и дымовую завесу, что вообще-то не принесло им большой пользы. Ветер часто менял направление, и часть газовой волны накрыла даже английские окопы. Но войска уже поднялись в атаку на разрушенные германские позиции. 10-я армия Фоша с ходу захватила Суше, а английская армия – Лоос и Юлюш. Но затем союзники натолкнулись на вторые германские позиции, которые встретили их сосредоточенным и хорошо пристрелянным артиллерийским и пулеметным огнем. Новая атака готовилась уже под огнем немецкой артиллерии. Продвинуть вперед свои орудия, насытить их боеприпасами в должной мере союзникам мешала полностью разрушенная их же огнем инфраструктура. 6 октября началась-таки повторная атака, но волны цепей просто сметались шрапнелью, пулеметными очередями и зажигательной смесью. Французские и английские войска несли огромные невосполнимые потери, продолжая медленно продвигаться вперед. Наконец, 13 октября они встали в Артуа, а 20 октября в Шампани. На Западном фронте вновь воцарилось позиционное сидение.

Я позволю себе привести лишь небольшую выдержку из разосланного в войска 27 декабря документа «Опыт сентябрьских боев 1915 года с точки зрения общей атаки»: «После захвата первой позиции атака второй позиции, находившейся за пределами досягаемости полевой артиллерии, невозможна без длительной подготовки. Во время ее противник устраивает новую укрепленную позицию, для овладения которой необходимо применять тот же метод. Атаку не следует производить, если силы атакующих и атакуемых не относятся друг к другу, как 3:1. Необходим ряд последовательных атак. Артиллерия, продвинувшись вперед, должна снова подготовить атаку, сменить пехоту, произведя подготовительную работу». Любопытно, что в это же время во французской армии распространяется работа капитана Андре Лафарга «Пехотная атака в настоящем периоде войны. Впечатления и выводы ротного командира», которая полностью опровергает принцип постепенного овладения позициями противника. Лафарг пишет: «Современная атака – это безграничный штурм, начатый мгновенно на всем фронте наступления, ведомый с бешеной настойчивостью прямо перед собой, могущий остановиться лишь тогда, когда последняя неприятельская линия будет сокрушена. Атака не должна быть методичной, она состоит из одного неудержимого порыва и должна быть закончена в один день. Иначе неприятель своей обороной не даст наступлению восторжествовать над своим губительным всепожирающим огнем. Нельзя понемногу грызть одну за другой устрашающие оборонительные линии – надо решиться и поглотить их сразу». Из всего вышесказанного становится понятно, что союзное командование так и не нашло выхода из позиционного тупика. Прорыв глубокоэшелонированной обороны требовал не только новых стратегических, тактических схем и приемов, но и новых средств вооруженной борьбы. Жоффр не без сожаления обобщил это в своей рассылаемой войскам инструкции: «Последние наступательные операции показали, что, хотя моральные и материальные силы армии непрерывно увеличиваются с самого начала войны, мы не обладаем еще достаточно ясными методами действий, примененными к современному наступательному бою». Все, больше на французском фронте в 1915 году активных боевых действий не происходило.

Галлипольская экспедиция тоже начала пробуксовывать. И это несмотря на то, что Лондон направлял своему командующему генералу Гамильтону все новые и новые подкрепления. Судите сами. Кроме имевшихся в его распоряжении войск, он в кратчайший срок получил 5 свежих дивизий. Все имевшиеся в его распоряжении дивизии, в том числе французские, Австралийско-новозеландский корпус, их материальная часть доведены до штатной численности. Всего у Гамильтона было 157 тысяч человек, включая 30 тысяч французов и англо-французский флот стоящий в полной готовности на рейдах островов Имброса и Лемноса. Огромная сила, дававшая без сомнения надежды на долгожданный успех английскому оружию. Но вместо успеха англичане потерпели в сражении у Сувлы жесточайшее поражение. Сражение это английская военная история зарегистрировала как самое кровопролитное до сих пор. Почему же поражение только англичан? Да потому, что Гамильтон по-прежнему действовал самостоятельно, не сообщив французам даже своего плана. Он намеревался охватить весь правый фланг турецкой группировки около бухты Сувла, после чего захватить в тылу у турок порт Акбаш на Мраморном море. Австралийско-новозеландский корпус должен был атаковать турок в четырех километрах южнее бухты Сувла, а вновь прибывший 9-й армейский корпус Стопфорда высадиться прямо в бухте Сувла. Гамильтон по-прежнему не принимал всерьез турецкие войска. А между тем турецкая главная квартира, сменив пострадавшие в предыдущих боях дивизии, довела силы Лимана фон Сандерса до 15 дивизий, а стоящие во Фракии 1-я и 2-я турецкие армии в любой момент могли направить на полуостров новые подкрепления.

6 августа операция началась атакой англичан на южном участке и высадкой десанта в бухте. Атака англичан неожиданно натолкнулась на турецкую атаку. Встречное столкновение выиграли более боеспособные турецкие войска. Англичане, бросив в бой подкрепления – 13-ю пехотную дивизию и 29-ю индусскую бригаду, – полностью истощили себя в четырехдневных бесплодных атаках и остались-таки в исходном положении. Стопфорд высадился в ночь на 6 августа весьма успешно, но потерял двое суток из-за дезорганизации тыла, недостатка воды. К тому же Стопфорд вместо помощи истекающим кровью новозеландцам направил свои войска в другом направлении. Турки за эти двое суток подтянули резервы и короткой атакой остановили наступление англичан. К 9 августа 9-й корпус Стопфорда уже потерял 8 тысяч человек, а австралийцы 20 тысяч. Стопфорда сменил более опытный, обстрелянный командир 29-й пехотной дивизии генерал Лиль. Но пока он принимал дела, готовил новый план атаки, время ушло безвозвратно. Турки подтянули целых 8 дивизий, и начавшееся наконец наступление Лиля, ничего, кроме потерь 5 тысяч человек, не дало. В общем, эта операция стоила англичанам 45 тысяч человек и, в конце концов, решила судьбу борьбы за проливы. В конце года союзники уйдут с полуострова навсегда.

На Итальянском фронте после неудач с первыми наступлениями итальянцы будут дважды еще атаковать в районе Изонцо, но обе атаки провалятся с тяжелыми для атакующих потерями. К концу года как в Альпах, так и на равнине все важные в стратегическом отношении пункты Роверето, Триент, Тоблах, Тарвиз, Гороица и Триест остались в руках австрийцев. Не понес значительных потерь и австрийский флот.

Понятное дело, Фалькенгайн вздохнул свободно уже в начале октября и приступил к главной операции последних месяцев 1915 года – разгрому Сербии и соединению в единое целое стран Центральной коалиции. Благо подоспел и долгожданный союзник в лице Болгарии. Англия, Франция, даже близкая по духу и вере православная Россия не могли всевозможными дипломатическими приемами, от уговоров до угроз и прямого ультиматума, перетянуть Болгарию на свою сторону. Столь существенный дипломатический провал привел даже к отставке французского кабинета министров.

Вообще-то, если внимательно присмотреться к истории Болгарии, можно без труда отметить очень важную особенность. Православная, славянская Болгария чуть ли не с зарождения собственной государственности более тянулась к западноевропейскому центру и все время упорно, постоянно воевала именно с православными, славянскими в том числе, народами, государствами, будь то Византия, Древняя Русь, дунайские славяне, Сербия, Греция и далее по списку. Сербия вообще считалась и считается в Болгарии врагом номер один. Даже не мусульманская Турция, которая порабощала страну пятьсот лет! Не помогло единению болгар со славянским миром и освобождение их от многовекового турецкого ига, опять же силой русского оружия в 70-е годы XIX века. В последующих мировых войнах Болгария неизменно выступала в союзе с Германией.

Ну, это к слову, а осенью 1915 года Болгария не замедлила принять участие в походе на Сербию. 21 сентября болгары приступили к мобилизации. У Антанты оставался последний шанс ударом с двух сторон из Сербии и России с привлечением англофранцузского экспедиционного корпуса блокировать мобилизацию болгарской армии и не допустить вступления Болгарии в войну. Однако под давлением Англии Антанта отказалась от такой операции. Англичане никак не могли прийти в себя после жутких потерь в Галлиполи и на полях Франции в Артуа. Не особенно сопротивлялась английскому диктату потрясенная Франция и обескровленная Россия. Правда, Антанта предъявила Болгарии ультиматум, но болгары его проигнорировали, и 5 октября царь Фердинанд объявил войну Сербии. Болгарские вооруженные силы общей численностью в 500 тысяч человек, состоявшие из 12 дивизий по 20 тысяч каждая, разделились на три армии и разворачивались на сербской границе. Только одна дивизия оставалась в Варне – против возможного русского или румынского десанта.

Германия радостно приняла в свои объятия нового союзника, и Фалькенгайн немедленно начал операцию против Сербии. Сербская армия, к осени 1915 года насчитывавшая не более 200 тысяч человек и имевшая угрозу сразу с трех сторон, развернулась тонкой цепочкой в одну линию по Дрине, Саве, Дунаю, Тимоку и болгарской Мораве. На крайнем левом фланге они имели небольшую дивизию порядка 20 тысяч черногорских войск. Для атаки на сербов Фалькенгайн создает мощную группировку под командованием любимца армии, «черного гусара», носителя неукротимого духа Блюхера, лучшего на тот период германского полководца фельдмаршала Макензена. На правом фланге против черногорцев разворачивается целый австрийский корпус. На Саве до Дуная включительно – 3-я австрийская армия генерала Кавеса в составе 5 австрийских пехотных дивизий и германского корпуса. По Дунаю – главная ударная сила – 11-я германская армия генерала Гальвица. И по рекам Тимоку и Морава – те самые 3 болгарские армии. В общей сложности более 500 тысяч человек против 200 тысяч сербов. Превосходство в артиллерии более чем десятикратное, в тяжелой – абсолютное. Таким образом, судьба сербской армии, да и самой Сербии была предрешена. С этим как бы негласно согласились все. В день вступления Болгарии в войну англичане и французы, по соглашению с греческим правительством Венизелоса, начали высадку двух дивизий в Салониках. Дивизии эти срочно выдвигались якобы для прикрытия правого фланга сербской армии, а в реальности готовили плацдарм, на котором могли бы укрыться остатки разбитых сербских войск. Вот такая братская союзническая помощь в духе западных демократий. Сербию фактически сдали заранее. Но сербы-то не хотели сдаваться просто так.

8 октября после мощнейшей бомбардировки Белграда тяжелыми орудиями Макензен форсировал Саву и Дунай на широком фронте, но до 15 октября далеко вперед не продвинулся, сдерживаемый отчаянными контратаками сербских войск. Австрийцы и болгары, наступавшие на флангах, вообще до 20 октября с трудом пробивались вперед, неся большие потери. К тому же болгары столкнулись уже не с двумя, а четырьмя англо-французскими дивизиями. Но силы наступающих войск непрерывно нарастали, а сербской армии таяли. 25 октября Макензен предпринял мощнейшую атаку по всему фронту. Сербам ничего не оставалось делать, как начать отступление в юго-западном направлении на Черногорию и Албанию. Германские и австрийские дивизии, не отпускавшие сербов на расстояние больше одного перехода, 10 ноября у Тиша соединились с болгарской армией и к 15 ноября догнали-таки сербскую армию – и состоялся последний для нее бой. «Дальнейшее отступление Сербской армии и народа, – пишет А. Зайончковский, – шло при самых ужасных климатических условиях и лишениях через Ипек, Призрен, Дибра и Эльбасен к Дураццо и Сан-Жан-де Медуа, где остатки армии в числе около 120 тысяч были посажены на союзные суда и перевезены для устройства на остров Корфу. Одновременно отошли к Салоникам и англо-французские дивизии». Россия сумела помочь братьям по крови и вере только небольшим отрядом капитана Миклашевского в составе 7 батарей морских 75-мм орудий, две из которых геройски погибли при обороне Белграда 7 и 8 октября. «Голгофу войск короля Петра разделила лишь горсть русских моряков и артиллеристов».

Между тем союзникам предстояло решать, где же сосредоточить оставшиеся в восточном средиземноморье силы – в Галлиполи или в Салониках. Новый французский кабинет склонялся к Салоникам. Англичане очень не хотели уходить из Галлиполи, от Черноморских проливов, хотя они были обещаны русским. Все-таки захват проливов британскими силами переводил эти обещания совсем в другую плоскость. В Дарданеллы отправился лично военный министр Британии лорд Китченер, но он только подтвердил полную неспособность войск союзников удержаться на полуострове. Английское правительство приняло решение об эвакуации Галлиполийского корпуса, которая началась немедленно и закончилась только 9 января 1916 года. Без потерь вывезли 193 тысячи человек и 544 орудия. Но оставили туркам 500 орудий, тысячи лошадей, мулов с полным обозом, огромное количество боеприпасов и материальных средств. Вообще Дарданелльская операция дорого обошлась союзникам. Англичане потеряли здесь 119 тысяч человек, а французы 29 тысяч. Турки потеряли примерно столько же, но они остались на своих рубежах.

Так, постепенно затухая, закончились операции на западном театре военных действий и вся кампания 1915 года в целом. К этому можно добавить весьма неудачные действия союзников на Месопотамском фронте и у Суэца. В Месопотамии английский экспедиционный корпус генерала Тауншенда вроде бы успешно продвигался вдоль Тигра и Евфрата, но, не доходя 35 километров до Багдада, 22 ноября был атакован и наголову разбит небольшим турецким отрядом полковника Нур-эд-дина. Остатки корпуса к 3 декабря откатились к Кут-эль-Амре, где их и блокировали основные турецкие силы генерала фон дер Гольца. Турки не оставляли надежд на форсирование Суэцкого канала, усиливали свой гарнизон в Медине, получали из Германии через Константинополь самолеты и австрийские гаубицы. Турки, на мой взгляд, вообще в кампании 1915 года на Западе проявили себя самым лучшим образом, нанося англо-французам поражения на всех фронтах. И если бы не губительные противоречия внутри страны между монархистами и демократами младотурками, Османская империя могла бы еще долго демонстрировать свою мощь. Ложкой дегтя в этой бочке с медом можно считать лишь постоянные неудачи на Кавказе и уж совсем выходящая из рамок человеческой морали устроенная турками резня армян, в которой, кстати, активно участвовали и монархисты и демократы. В кратчайший срок было уничтожено в общей сложности около 1,5 млн человек, более 600 тысяч депортировано в пустыни Месопотамии, где большая часть и погибла. Немногим армянам удалось спастись, сбежав на Ближний Восток, в Европу и Америку. Свыше 300 тысяч армян нашли убежище в Российской империи, в Восточной Армении и центральной России. До сих пор геноцид армян, его признание или отрицание, будоражит многие страны мира, как, например, совсем недавно Францию.

В целом же, повторяю, турки имели все основания оставаться довольными итогами 1915 года. Что уж тут говорить о Германии и Австро-Венгрии. А. Зайончковский пишет: «По внешности военные достижения Германии в 1915 году огромны: Восточный фронт – русская армия окончательно оттеснена от своих границ в болота Полесья и парализована по крайней мере до поздней весны будущего года; Галиция освобождена; Польша и часть Литвы очищены от русских; Австро-Венгрия спасена от конечного разгрома; Сербия уничтожена; Болгария вошла в Центральный союз; Румыния отказалась от присоединения к Антанте; полная неудача Дарданелльской экспедиции и рискованное положение англо-французских войск у Салоник. Все эти лавры германского оружия в 1915 году могли обнадеживать конечной победой центральные державы. Даже военное вступление Италии дает возможность союзнику – Австрии – дешевыми успехами восстановить военный престиж». И все же в Берлине и Вене понимали, что главные задачи не выполнены. Россию из войны не вывели, на Западном фронте все оставалось без перемен, и впереди маячила перспектива долгой, затяжной позиционной войны с довольно призрачными надеждами на победу. Германия начала ощущать недостаток во многих жизненных ресурсах ведения войны, но упаднического настроения в стране не было. Все-таки военные победы оказались значительными и неоспоримыми. Немецкий и австрийский обыватель оставался настроенным воинственно, верил в своих полководцев, свои войска, немецкую организованность и дисциплину, способные решить самые трудные задачи. Надеялись в Берлине и Вене и на раскол союзников по Антанте, внутреннюю межусобицу, зарождавшуюся в России. В Берлине, Вене, Стамбуле и Софии ждали 1916 год не без надежд, но с трудом скрываемой тревогой.

А вот Лондон и Париж, несмотря на очевидные провалы во Франции, Италии, на Балканах, в Месопотамии и Галлиполи, такой тревоги не ощущали. Как раз наоборот. Именно в конце 1915 года Англия и Франция начали обретать настоящую уверенность в своей окончательной победе. Военная промышленность Запада работала на полную мощность. Мы уже отмечали огромное количество артиллерии и боеприпасов к ней в осеннем наступлении в Шампани и Артуа. Во Франции производство винтовок возросло до 33 тыс. в день. Производство снарядов возросло в 30 раз. Заводы производили тысячи самолетов и автомобилей. В Англии Ллойд Джордж законом о снабжении, запрещавшим забастовки, перевел промышленность на военный лад, и она полностью обеспечивала войска всем необходимым для войны. Да и сами войска менялись разительно. Под руководством лорда Китченера армия к 1 июлю выросла до 2 млн, а к концу года до 4 млн человек. Не смущали наших союзников и итоги кампании в России. Более того, именно в конце года в Париже, а особенно в Лондоне начали поговаривать о возможности победы над Тройственным союзом и без помощи России. Выход ее из войны уже не представлялся такой уж трагедией, так как ясно прорисовывались перспективы вступления США в войну на стороне Антанты. Замена более чем равнозначная. Все-таки это близкая по духу демократия, а не царская сатрапия. Императорская Россия в качестве победителя в мировой войне никак не устраивала союзников еще и потому, что в свое время они подписали по необходимости секретный договор о передаче русским в случае победы контроля над Черноморскими проливами и Константинополем. Так что начавшуюся в России антимонархистскую кампанию, как это на первый взгляд ни странно, в Лондоне и Париже восприняли с таким же удовлетворением, как в Берлине. Россия после ужасающих потерь личного состава англо-французов в неудачных сражениях 1915 года нужна была более как сила, отвлекающая на себя германские дивизии, чем полноценный союзник. Да еще как поставщик дармовой людской силы для пополнения английских и французских дивизий. Одним словом, пушечного мяса. Поэтому они всячески игнорировали, затягивали запросы царского правительства о поставках вооружения, военной техники, боеприпасов. Большинство заказов было исполнено на 5—10 процентов. Английский премьер Дэвид Ллойд Джордж с циничной откровенностью отметит в своих военных мемуарах по поводу боев в Шампани и Артуа: «Если бы мы отправили в Россию половину тех снарядов, которые затем были попусту затрачены в этих плохо задуманных боях, и одну пятую пушек, выпустивших эти снаряды, то не только удалось бы предотвратить русское поражение, но немцы испытали бы отпор, по сравнению с которым захват нескольких обагренных кровью километров французской почвы казался насмешкой». Зато не забывали требовать от проклятого царизма пушечного мяса. Именно в конце 1915 года союзники стали настаивать на том, чтобы из истекающей кровью России на Западный фронт направлялось не менее 300 тысяч солдат, причем они должны были распределяться по 10–15 человек на роту в полках союзников. В декабре в Петроград добрался председатель военной комиссии французского сената П. Думер. Этот светоч демократии уже не просил, а требовал от лица французской демократии отправлять на Западный фронт 400 тысяч русских солдат, по 40 тысяч ежемесячно. Каковы союзники?! А каково было возмущение среди русского офицерства?

Что касается сравнения событий конца 1915 года и конца 1942 года на западном театре военных действий, то они различались значительно, хотя бы потому, что в 1942 году в Европе боевых действий фактически не было. Разве можно сравнить неудачную попытку высадки в разведывательных целях англо-канадского десанта в Северной Франции в районе Дьепа с боями 1915 года в Шампани и Артуа. Английская авиация осуществила свой первый массированный налет на германские города осенью 1942 года, но в 1915 году бомбардировочной авиации вообще не было как таковой. Зато на других театрах военных действий в конце 1942 года наши западные союзники проявили себя намного успешнее, чем в конце 1915 года. В Африке англоамериканские войска высадились на северном побережье. В рамках операции «Торч» уже 10 ноября американцы вступили в Оран и Касабланку. 4 ноября войска фельдмаршала Монтгомери переломили-таки обстановку в районе Эль-Аламейна в свою пользу и начался разгром всей германо-итальянской группировки доселе непобедимого Роммеля, изгнание его из Ливии, Туниса и Алжира. На Западе до сих пор ставят сражение под Эль-Аламейном в один ряд и даже выше Сталинградской битвы. Хотя по масштабам, продолжительности, кровопролитности, влиянию на общий ход мировой войны они, конечно, не сопоставимы. В целом же, как в 1942 году, так и в 1915-м, Запад накапливал силы. Кровь в основном проливала Россия.

Хватило этой кровушки и в последних операциях 1915 года на Восточном фронте. Фалькенгайн, сосредоточив усилия на боях во Франции и разгроме Сербии, оставил Гинденбургу возможность осуществить-таки далеко идущие планы «победителя русских», хотя по-прежнему относился к ним скептически. А возможности у Гинденбурга имелись – боевой потенциал полнокровных 10-й и Неманской германских армий. Этими силами он наделся осуществить давно лелеемый охват всего правого фланга русского фронта. 10-я армия генерала Эйхгорна готовилась к наступлению с севера на Вильно, а Неманская армия генерала фон Бюлова готовилась поддержать ее ударом на Двинск. Русские войска, еще не отошедшие полностью от долгого отступления, все-таки готовились к парированию этого удара. Ставка, а точнее, генерал Алексеев из различных армий направил в район Вильно шесть корпусов, из которых формировалась новая 2-я армия генерала Смирнова. Части прежней 2-й армии распределялись между 1-й и 4-й армиями. 10-ю армию он усиливал Гвардейским и 23-м армейским корпусами. На это, конечно, требовалось время, которого Гинденбург не давал.

12 сентября началось Виленское сражение.10-я германская армия ударом в стык между нашими 5-й и 10-й армиями прорвала фронт у Новосвинцян. 5-я армия вынуждена была начать отход на Двину, а правое крыло нашей 10-й армии шаг за шагом оттеснялось за реку Вилию и глубоко охватывалось. Естественно, пришлось оставить Вильно. Но это еще полбеды. Гинденбург собрал на ударном фланге конную группу из 5 кавалерийских дивизий, поставил во главе нее лучшего кавалерийского командира германской армии генерала фон Гарнье, того самого, кто год назад опрокинул со своей дивизией на реке Урке весь французский конный корпус генерала Сардье, и бросил эту группу от Свенцян в прорыв на наши тылы. И группа-то малочисленна – не более 7 тысяч сабель. Полки в немецких дивизиях состояли из двух эскадронов по 50–80 сабель в каждом. И усиливалась группа всего одной батареей 8-дюймовых мортир. Но на наши тыловые части и обозы они подействовали так устрашающе, подняли такую панику, что 8-й конно-егерский Вестфальский полк проскочил линию Минск – Смоленск и дошел до Борисова, то есть почти на 200 верст. Но немцы конечно зарвались. Охватившие 10-ю армию немецкие части натолкнулись за Вилией на наши сильные резервы – те самые корпуса не успевшей еще сформироваться 2-й армии. С удивительной точностью повторилась ситуация, сложившаяся год назад под Лодзью. Так же, как там, немецкая 10-я армия начала отходить и выравнивать фронт, а счастливчик генерал фон Гранье успешно вывел свою группу к основным войскам. Не успела проскочить лишь одна кавалерийская дивизия, которую под Свенцянами сильно потрепала наша пехота и артиллерия. Неманская армия генерала фон Бюлова тоже поначалу продвигалась вперед уверенно. Вступивший в командование Северо-Западным фронтом вместо Алексеева знакомый нам генерал Рузский запаниковал, потребовал срочной помощи, и Ставка направила ему два корпуса из более опасного Виленского района. К счастью 5-й армией командовал один из лучших генералов той войны Василий Иосифович Гурко, сын знаменитого фельдмаршала, который не только отразил все атаки фон Бюлова на Двинском плацдарме, но и вынудил его отступить по всему фронту. Так и не оценивший правильно обстановку генерал Рузский запретил Гурко преследовать деморализованного противника. Таким образом, вместо блестящих «Канн» Гинденбург в очередной раз опростоволосился. На Вилейке и Нарочи германские армии, отраженные по всему фронту, начали отход, местами беспорядочный. И только усталость русских войск, ошибки командующих фронтами не позволили нам развить успех. Приведу лишь один пример: «В ночь на 18 сентября (старый стиль. – С.К.) в 5-м армейском корпусе блестящее дело имел 26-й пехотный Могилевский полк подполковника Петрова. Перейдя вброд р. Нарочь, полк этот в составе всего 8 офицеров и 359 штыков пробрался германцам в тыл и внезапной атакой захватил 16 орудий. Всего в Виленском сражении наши трофеи составили 2000 пленных, 39 орудий и 45 пулеметов». Этими боями закончился маневренный период на северном фланге и в центре Русского фронта. Стороны зарывались в землю, но до конца года продолжались бои местного значения, особенно ожесточенные – у озера Свентен и южнее в Полесье у Миничей. Удача в них сопутствовала нашим войскам. У озера Свентен мы взяли в плен свыше 1000 человек, а у Миничей и Нагорни в ночь на 15 октября захватили 85 офицеров, 3552 нижних чинов, 1 орудие и 10 пулеметов. Примечательно и то, что эти бои дали немцам наименьшее количество пленных в 1915 году при очень больших собственных потерях в 80 тысяч человек. По данным Рейхсархива, в результате боев только на виленском направлении потери германских пехотных рот доходили до 100 человек на каждую. Октябрьские бои стоили Неманской армии 15 тысяч человек. Мы потеряли вдвое меньше людей, как бы скомпенсировав наши потери во время большого отступления.

На Юге после оставления русскими войсками Галиции затишье продолжалось тоже недолго. Австро-венгерское командование решило сковать действия нашего Юго-Западного фронта новым наступлением. Уже в конце августа 1-я австрийская армия генерала Бем-Еромоли ударила от Луцка в обход правого фланга 8-й армии Брусилова. 2-я австрийская армия генерала Пухалло наступала в центре. И противостоял ей всего один 8-й армейский корпус. Под ударами превосходящих сил наши войска начали отходить, но с контрударами и очень организованно. У Брусилова в резерве имелся еще формирующийся 39-й корпус генерала Стельницкого. Станислав Феликсович Стельницкий по праву считался одним из лучших командиров в действующей армии. Его очень высоко оценивал сам Брусилов. В аттестации на Стельницкого он пишет: «Умный, спокойный, твердый, изучил военное дело на практике в течение 3 кампаний, и свое дело знает хорошо. Лично очень храбрый и распорядительный. Вообще надежный генерал, умеющий владеть своими подчиненными, которые верят в него. Отличный командир корпуса». Стельницкий буквально батальонами принимал из эшелонов вверенные ему 100-ю и 150-ю пехотные дивизии. Брусилов срочно подчинил ему и созданную на основе знаменитой «Железной бригады» 4-ю дивизию генерала Деникина. В 20 верстах от Ровно Стельницкий сумел не просто организовать свои части, но и развернуть их в отличный боевой порядок. Стельницкий немедленно контратакует и по сути дела спасает положение. Бем-Еромоли остановился, а Пухалло вообще начал отходить. Любопытно отметить, что в Гражданскую войну Стельницкий очутится в армии гетмана Скоропадского и поздней осенью в Киеве будет изгнан из нее за проденикинские взгляды. Где, как и когда погиб этот несомненный герой мировой войны, неизвестно до сих пор. Прямо по известному роману М. Булгакова.

Но австрийцы быстро пришли в себя. Фельдмаршал Конрад наращивал силы, и скоро против 12 дивизий Брусилова уже стояло 22 австрийские дивизии. Опять Брусилову пришлось отходить с боями теперь уже за реку Горынь. И опять выручил другой резервный 30-й армейский корпус генерала Зайончковского. Будущий историограф мировой войны и советский краском ни в чем не уступал по таланту Стельницкому и тоже блестяще выполнил поставленную перед ним задачу. Брусилов чувствительно потрепал Пухалло у Дубно и Бем-Ермолли при Вишневце. А. Керсновский пишет: «При Вишневце войсками 8-го корпуса (14-я дивизия) взято 160 оф., 9200 нч., 7 орд. и 26 пул. В Дубенских садах 17-й корпус захватил 57 оф., 2593 нч., 1 орд. и 7 пул. У Деражо подошедшая из 30-го корпуса 71-я дивизия взяла 5200 плен., причем 282-й пехотный Александрийский полк в бою взял знамя 8-го пехотного австрийского полка». В это же время на крайнем левом фланге фронта контратаковали наступающую Южную армию наши 11-я и 9-я армии. И тоже весьма успешно. Приведу лишь скупые цифры итога этих боев: «Войсками 11-й армии было взято в плен 609 офицеров, 35 435 солдат, 34 орудия и 126 пулеметов. Особенно успешно действовал 22-й армейский корпус (1-я и 3-я Финляндские стрелковые дивизии), где 3-й Финляндский стрелковый полк блестящей атакой захватил 30 орудий (в том числе батарею 12-дм гаубиц), из которых 12 вывез, а остальные привел в негодность. В 18-м армейском корпусе 147-й пехотный Самарский полк перешел Стрыпу по горло в воде под ураганным огнем неприятеля и захватил батарею». В конечном счете положение на всем 400-верстном фронте было восстановлено. Мы только в плен взяли 71 000 человек и 43 орудия. Австрийцы в очередной раз потерпели фиаско. И это после столь победоносного освобождения Галиции.

Но и на этом дело не кончилось. Брусилов решил самостоятельно развить успех и атаковал Луцк ударами корпусов Стельницкого во фронт и Зайончковского в обход. Приведу полностью цитату из мемуаров Брусилова об этой операции только потому, что она показывает, как сражались будущие герои Белой гвардии и Красной армии и что делает с людьми революция: «Наступление Зайончковского было проведено умело и настойчиво, причем было рассчитано так, что части 30-го корпуса и 7-я кавалерийская дивизия все время охватывали левый фланг противника, заставляя его быстро отходить, 39-й же корпус генерала Стельницкого вел бой с фронта, задерживая австро-германцев, дабы дать возможность 30-му корпусу производить охваты возможно глубже. В результате Луцк был взят, и мы заняли по Стыри ту линию, которую я наметил, тут произошел некоторый инцидент, характеризующий генералов, принимавших участие в этом наступлении. При подходе к Луцку Стельницкий доносил, что начальник 4-й стрелковой дивизии Деникин затрудняется штурмовать этот город, сильно укрепленный и защищаемый большим количеством войск. Я послал тогда телеграмму Зайончковскому с приказанием атаковать Луцк с севера, чтобы помочь Деникину. Зайончковский тотчас же сделал соответствующие распоряжения, но вместе с тем в приказе объявил, что 4-я стрелковая дивизия взять Луцк не может и что эта почетная задача возложена на его доблестные войска. Этот приказ, в свою очередь, уколол Деникина, и он, уже не отговариваясь никакими трудностями, бросился на Луцк, одним махом взял его, во время боя въехал на автомобиле в город и оттуда прислал мне телеграмму, что 4-я стрелковая дивизия взяла Луцк. В свою очередь, Зайончковский доносил, что без движения с севера Деникин Луцка взять бы не мог и что часть этого дела принадлежит 30-му корпусу, в чем он, в сущности, был прав. Впоследствии оба эти генерала смотрели друг на друга враждебно и так примириться и не смогли». А уж революция только усугубила эту неприязнь. Кстати, в Луцке мы только в плен взяли 128 офицеров, более 6 тысяч солдат, 3 орудия и 30 пулеметов. Австрийцев опять спасли германские дивизии. Фельдмаршал Линзинген с севера из Полесья двумя корпусами ударил по выдвинутому вперед правому флангу армии Брусилова. Командующий фронтом генерал Иванов вообще-то без особой причины запаниковал и, не предупредив Брусилова, напрямую приказал отвести сразу на 50 верст корпус Стельницкого. Брусилов возмущался, но Луцк пришлось оставить во второй раз. Хочу привести здесь лишь один пример. Во время отхода 13-й стрелковый полк «Железной дивизии», отрезанный от основных частей, двое суток сражался в окружении и вырвался из него, приведя с собой 2000 пленных и два немецких орудия. Командовал полком уже упоминаемый нами будущий герой Белого движения генерал Марков.

Всю осень в Полесье, на Волыни и в Галиции шли бои местного значения, причем наши войска, хоть и не продвигались далеко вперед, но наносили германцам и австрийцам серьезные поражения. Так, например, спешенная конница 4-го конного корпуса 8-й армии наголову разбила германские части у Железницы. Дивизия другого будущего героя Белого движения генерала Краснова полностью уничтожила германский полк, захватив все его пулеметы и орудия. В плен попало только 2 человека. В деле на реке Харупани наша 14-я пехотная дивизия взяла в плен 62 офицера, 3000 солдат и 9 пулеметов. Чуть позже железные стрелки Деникина взяли в плен восточнопрусский 1-й гренадерский Кронпринца полк – 138 офицеров, 6 тысяч солдат, 9 орудий и 40 пулеметов. Не менее успешно воевала и 11-я армия, пленившая сотни офицеров, десятки тысяч солдат, захватившая десятки орудий и минометов, сотни пулеметов. 9-я армия генерала Лечицкого не отставала от соседей. Только после боев у Гайворонки 12-я кавалерийская дивизия 9-го корпуса взяла в плен 60 офицеров, 2 тысячи солдат, 4 орудия и 48 пулеметов. «Белгородские уланы полковника Чекотовского в ночной атаке изрубили “майкеферов” – прусских гвардейских фузилеров». Нам важно отметить, что в этих боях войска Юго-Западного фронта обрели в полной степени твердую уверенность в своих силах после обидных летних поражений.

Поздняя осень на русском фронте характеризовалась еще и началом партизанской, а точнее диверсионной войны. По-моему, настоящая партизанская война, которая полыхала в горах Испании и на полях России в начале XIX века, характерна прежде всего тем, что она велась на оккупированных территориях силами не только диверсионных армейских отрядов, но и всего гражданского населения. В Первую мировую войну мы все-таки воевали на границе исконно русских земель, и не всегда мирное население принимало наши диверсионные отряды за ту ячейку, вокруг которой можно было сплотиться для борьбы с ненавистными оккупантами. А нередко относилось к нам враждебно. И это неудивительно. Точно так же в Великую Отечественную войну знаменитые соединения, например, Ковпака или Федорова, превращались из партизанских в диверсионные на территории Западной Украины, Польши. Любопытно в этой связи высказывание Брусилова: «В эту зиму пришлось мне много повозиться с партизанскими отрядами. Иванов (командующий фронтом. – С.К), в подражание войне 1812 года, распорядился сформировать от каждой кавалерийской и казачьей дивизии всех армий фронта по партизанскому отряду, причем непосредственное над ними начальство он оставил за собой. Направил он их всех ко мне в армию с приказанием снабдить их всем нужным и направить затем на северо-запад в Полесье, дав им там полный простор для действий. Это было исполнено. Хозяйственной части армии от всей этой истории пришлось тяжко ввиду непомерного увеличения работы для снабжения партизанских отрядов вещами и деньгами. С самого начала возникли в тылу фронта крупные недоразумения с этими партизанами. Выходили бесконечные недоразумения с нашими русскими жителями, причем, признавая только лично главнокомандующего, партизаны производили массу буйств, грабежей и имели очень малую склонность вторгаться в область неприятельского расположения». Впрочем, нельзя все мазать черными красками. Польза, и значительная, от таких партизанских, точнее диверсионных, отрядов все-таки имелась, и организовывались они совсем не спонтанно. В октябре 1915 года при Ставке создается штаб походного атамана казачьих войск, который координирует партизанскую войну, пишет инструкции по боевому применению отрядов. Партизаны воюют и довольно умело. Тот же Брусилов пишет: «Три команды партизанов, соединившись вместе и оставив своих лошадей дома, пешком пробрались сквозь болота ночью и перед рассветом напали на штаб германской пехотной дивизии, причем захватили и увели с собой в плен начальника дивизии с несколькими офицерами. Этот злостный начальник дивизии, находясь в плену, сделал вид, что хотел бриться, и бритвой перерезал себе горло». Если уж быть точными, это был генерал Фабариус, который не перерезал себе горло, а застрелился. А вот что пишет о партизанах другой военный авторитет А. Керсновский: «Особую славу стяжал здесь (в партизанской войне. – С.К.) капитан Леонтьев – офицер той же 14-й артиллерийской бригады, что и Фигнер (знаменитый партизан 1812 года. – С.К), – воскресивший в волынских лесах подвиги 12-го года. К сожалению, за свой самый блестящий успех при Невеле он заплатил жизнью. 31 октября капитан Леонтьев с тремя отрядами Оренбургской казачьей и 11-й кавалерийской дивизий общей силой в 450 человек нагрянул на деревню Чухоцкую Волю, где стояли на ночлеге 271-й резервный пехотный и 8-й резервный драгунский полки. Не успевший встать в ружье неприятель был вырезан без всякой пощады – в плен никого не брали. Нами взято и испорчено 2 орудия. Немцы похоронили до 2000 своих трупов – тогда как у нас было только 10 раненых. В ночь на 15 ноября летучим отрядом в 800 шашек Леонтьев нагрянул на Невель, где расположился штаб 82-й германской дивизии. Один германский генерал был зарублен, два, в том числе начальник дивизии, взяты в плен. Взято и испорчено 4 орудия, изрублено (по немецким же источникам) 600 немцев. У нас – убито 2 казака, ранено 4 человека и смертельно – капитан Леонтьев, получивший от государя посмертно орден Св. Георгия 3-й степени». Именно в конце 1915 года начал формировать свой первый партизанский отряд ставший впоследствии знаменитым тогда еще есаул Шкуро.

Осенью на Кавказ прибыл назначенный туда наместником великий князь Николай Николаевич, который сразу же взял в свои руки и военную составляющую. Все распоряжения командующего Кавказской армией генерала Юденича проходили строгий контроль со стороны штаба наместника, во главе которого стоял уже известный нам «великий стратег» Янушкевич. Юденич сначала заволновался, но вскоре стало понятно – штаб наместника оставляет практически без изменений все распоряжения и предложения командующего армией, а великий князь полностью доверяет герою Сарыкамыша. Между тем, окрыленные своим успехом на Балканах и в Месопотамии, турки вновь усилили давление на Персию. Руководил всем германский консул в Исфагане Каниц. Этот дипломат, разведчик и авантюрист занялся формированием летучих отрядов из персидской жандармерии, турецких добровольцев, курдов, которые под руководством германских и шведских инструкторов начали превращаться из обычных разбойных шаек в некоторое подобие боевой единицы. Все-таки около 12 тысяч человек с 22 орудиями. Для Кавказского фронта они не представляли никакой опасности. Но заволновались только что битые турками англичане, потребовавшие ввода русских войск в Персию для защиты своих интересов. Петроград как всегда живо откликнулся на просьбу Лондона и приказал готовить операцию. Юденич противился, так как не хотел расширения фронта армии почти на 1000 верст без какого-либо усиления новыми войсками. Великий князь с ним согласился, но политика оказалась превыше военной целесообразности. Тогда Юденич решил, не открывая фронта, одним молниеносным ударом разбить так напугавшую англичан военную силу и закрыть вопрос раз и навсегда. В кратчайший срок из частей Кавказской кавалерийской и 1-й Кавказской казачьей дивизии он формирует отряд в 14 тысяч бойцов при 38 орудиях под командованием уже проявившего себя в Персии генерала Баратова. В конце октября Баратов высадился на северном побережье Персии и, действуя по трем направлениям, меньше чем за месяц разгромил и рассеял так называемую группу Каница. Пушки забраны все до одной, а сам Каниц убит. Еще через неделю Баратов взял, а точнее, занял без боя Тегеран и продвинулся до Хамадана. Лондон удовлетворился, Петроград ликовал, а Юденич обеспокоился нарастанием мощи турецкой группировки на Кавказе. Понимая, что после неудачной кампании на Западном фронте ждать ему усиления собственных войск не приходится, Юденич начал готовить упреждающую операцию против основных сил 3-й турецкой армии, дабы разгромить ее еще до подхода к ней подкреплений. Наступать предстояло зимой, на рождественские праздники, но тем и был силен замысел Эрзерумской операции, прославивший потом ее инициатора и исполнителя. Великий князь поначалу сомневался, но его сомнения развеял, как ни странно, Янушкевич, поддержавший Юденича.

Итак, в целом русский фронт на всех театрах военных действий стабилизировался, и, несмотря на довольно неутешительные итоги, не было причин для впадения в полное уныние, потери веры в окончательную победу. Между тем именно пораженческие настроения охватили все круги русского общества, особенно в тылу. Об этом нам придется сказать подробнее, проводя сравнительный анализ событий конца 1915 и 1942 годов на Восточном фронте.

Но начнем с боевых действий. В конце 1915 года после чувствительных поражений активные боевые действия на Восточном фронте постепенно затухли. Действующая армия, как раненый зверь, зализывала раны и с трудом восстанавливала былую мощь. В конце же 1942 года после не менее тяжелых поражений, беспримерных по масштабу и ожесточенности сражений в Сталинграде и на Кавказе Красная армия нанесла врагу такой сокрушительный удар, от которого гитлеровская Германия не оправится больше никогда. После Сталинграда немцы не смогут провести ни одной успешной стратегической операции до конца войны. У них еще будут успехи, как, например, под Харьковом зимой 1943 года, Житомиром в конце этого же года, в Венгрии под Балатоном зимой 1945 года. Но это скорее тактические победы, ни в коей мере не повлиявшие на стратегическую инициативу, которую Красная армия захватила в конце 1942 года.

Именно в это время в полную меру заработал отлаженный механизм, объединивший фронт и тыл советской державы в несокрушимую военную машину победы. То, о чем в конце 1915 года императорская Россия не могла и мечтать. Накануне нового, 1943 года практически всех советских людей на фронте и в тылу охватило предчувствие пусть не скорой, но обязательной победы. Накануне 1916 года в России царило всеобщее уныние. Зараза разочарования, начавшаяся еще летом, охватила всю страну, все сословия, и что самое главное – действующую армию. Предчувствие не только поражения, но и чего-то страшного, неопределенного все больше овладевало русскими умами. И все это разжигалось, подогревалось искусственно так называемыми борцами с самодержавием, ряды которых пополнялись день ото дня. У нас в России всегда ищут виноватого, всегда находят, и уж тогда вешают на него все мыслимые и немыслимые прегрешения, которые с лихвой перекрывают действительные недостатки власти и прикрывают собственную неспособность, расхлябанность, лень и глупость. А уж в борьбе за власть все средства хороши. Именно в конце 1915 года изнутри, не без помощи открытых врагов России из Берлина и Вены и скрытых противников русского царизма в Лондоне и Париже, Вашингтоне начался разгром русской государственности. Невиданная доселе мировая война, конечно, этому способствовала. На мой взгляд, об этом наиболее подробно и убедительно рассказал в своем «Красном колесе» А. Солженицын. Я же позволю себе привести лишь несколько фактов, характеризующих зарождавшуюся в тылу и на фронте смуту.

Невероятную активность развили деятели Государственной думы, буржуазии, интеллигенции, всех так называемых мыслящих сословий России. Действовали они по всем направлениям – политическим, экономическим, идеологическим. Политики немедленно сформировали на думской площадке оппозиционный правительству «Прогрессивный блок», ставивший задачу взятия власти якобы мирным путем. Какая это будет мирная революция, они скоро почувствуют на собственной шкуре. В воюющей стране втягивали в политические авантюры высших чинов армии и флота. А это уже страшно. Вот, например, что заявляет с трибуны Государственной думы новый военный министр генерал АА. Поливанов, сменивший пусть недалекого, но преданного России и престолу Сухомлинова: «На театре войны беспросветно. Отступление не прекращается. Ставка, по-видимому, окончательно растерялась, и ее распоряжения принимают какой-то истерический характер». Поливанов, как известно, был близким другом одного из главных разрушителей царизма А. И. Гучкова. Очень скоро этот же Гучков, якобы как представитель вновь созданного Военно-промышленного комитета, зачастит в Ставку, где близко сойдется с фактическим главнокомандующим генералом Алексеевым. В Киеве другой деятель ВПК миллионер Терещенко очарует генерала Брусилова. Что, генералы не ведали, не понимали, с кем они имеют дело? Ведали. Военный корреспондент при Ставке М. К. Лемке запишет в своем дневнике в ноябре 1915 года: «Меня ужасно занимает вопрос о зреющем заговоре». Так что стоит ли удивляться тому, с какой легкостью все они предали государя императора в 1917 году. Государя императора и его семью не поливал грязью только ленивый, а у него в 1915 году хватило-таки воли разогнать эту говорильню. Приведу любопытную выписку из протокола заседания Государственной думы от 3 сентября 1915 года: «Заседание открывается в 2 часа 51 минуту по полудни под председательством М. В. Родзянко. Родзянко предлагает выслушать высочайший указ о роспуске Думы. (Все встают.) Зачитывается указ. Председатель: Государю императору “Ура!” (Долгие несмолкаемые крики “ура”.) Объявляю заседание Государственной думы закрытым. Заседание закрывается в 2 часа 53 минуты пополудни». Вот так «слабый, нерешительный» царь в 2 минуты разогнал под аплодисменты политиканов. Но это был конец 1915 года, и фронда только набирала силу.

Фронда после разгона Думы сосредоточилась как раз в ВПК, «Союзе земств и городов» (Земгоре), «Особом совещании». Государь император надеялся, утверждая эти структуры на то, что они поднимут общественность, завалят действующую армию всеми видами боевого и материального снабжения. Но цели у господ Гучковых, Терещенко, Рябушинских и далее по списку были совершенно другие. Тот же Рябушинский в августе на заседании промышленников в Москве заявил: «Необходимо вступить на путь полного захвата в руки исполнительной и законодательной власти». На съезде Земгора в сентябре месяце Гучков определил необходимость этой организации «не только для борьбы с врагом внешним, но еще более с внутренним, той анархией, которая вызвана деятельностью настоящего правительства».

Что касается бескорыстности, деловитости и эффективности работы русской буржуазии, о которой так любят особенно сейчас рассуждать неофиты от демократии, то это все очередные мифы. Гора родила мышь. Стоимость любого заказа на предприятиях ВПК превышало стоимость на казенных заводах в десятки, а то сотни раз. Доля их участия в общем оборонном заказе на самом деле оказалась ничтожной. Начальник Главного артиллерийского управления генерал Маниковский в ноябре в открытом письме в газете «Новое время» писал: «От военно-промышленного комитета не получил ни одного снаряда. Эти комитеты “мобилизовали” около 1300 предприятий средней и мелкой промышленности, которые выполнили за войну примерно половину полученных заказов, что составило 2–3 процента от общей стоимости заказов военного времени». На благороднейшие цели обороны Земгор собрал 12 млн рублей, а проклятый царизм ассигновал 560 млн. Еще плачевнее его практическая деятельность: «Даже очень скромные заказы Земгору на 74 млн рублей они сумели выполнить только на 60 %. А им поручались вещи самые простые – изготовить 31 тыс. кирок (получено 8 тыс.), вместо 4,7 тыс. кухонь сделано 1,1 тыс., проволоки требовалось 610 пудов – выработано 70 тысяч пудов. Земцы добились только одного достижения – 100 % заказанной рогожи».

Но это еще полбеды. Эти так называемые общественные структуры, захватившие в свои руки в 1915 году все непосредственное снабжение действующей армии, просто не поставляли туда вовремя, или совсем не поставляли, нужных боевых и материальных средств. Тот же Маниковский утверждает, что в 1915 году промышленность поставила 1,3 млн снарядов среднего калибра, еще несколько сот тысяч осталось с 1914 года, а в войска в первой половине года поступило только 4 млн. Выходит, в деле артиллерийского снабжения хозяйничали какие-то невидимые руки. Кто-то был явно заинтересован в том, чтобы действующая армия терпела поражения из-за нехватки снарядов, в то время как тыловые склады забивались ими под завязку.

На разрушающую деятельность так называемых «спасителей отечества» налагалась безалаберность и безответственность, порой преступная, имевшая место и в боевых частях. Я уже говорил о том, как безответственно солдаты и офицеры распоряжались вверенным им оружием, теряли и оставляли винтовки, орудия, боеприпасы, патроны. Такой вопиющей безалаберности не было ни в одной из воюющих армий. Особенно наглядно это стало видно именно с 1915 года. Что следует признать со всей откровенностью. Я приведу в этой связи лишь два свидетельства, которые, на мой взгляд, достаточно убедительны. Уже упоминаемый нами генерал Маниковский пишет: «Следует отметить совершенно недопустимую, перешедшую всякие границы и явно преступную расточительность в расходовании, вернее в расшвыривании ружейных патронов на фронте. Иного выражения, как расшвыривание, и подобрать нельзя для охарактеризования того безумного обращения с ружейными патронами, которое после первых же неудач на германском фронте стало наблюдаться в войсках. Из свидетельства участников, из донесения начальствующих лиц и из отчетов заведующих артиллерийским снабжением ярко обрисовывается картина позорного распутства, допущенного в этом отношении командным составом, к тому времени, правда, очень ослабленным в своей кадровой части убылью убитыми и ранеными и сильно разбавленным разного рода скороспелыми пополнениями. Под впечатлением сокрушительного “завесного” огня, неизменно направляемого немцами в тыл наших позиций при каждой атаке, у наших войск сложилось убеждение, что на своевременное пополнение патронов сквозь такие завесы, даже в ночное время по ходам сообщения рассчитывать нельзя, а поэтом-де, мол, это надо делать заблаговременно и притом с возможным избытком. Поэтому загодя забивались патронами не только назначенные для этого ниши и погребки, но самые окопы, блиндажи, ходы сообщения, патроны кучами сваливались за окопами, наконец, из ящиков с патронами сооружались траверсы и даже бруствера. Нечего и говорить, что о какой-либо экономии (хотя бы только разумной и целесообразной) при самой стрельбе уже не могло быть и речи, а чего стоила при таких условиях эта стрельба – больно говорить. При таком положении дел, естественно, всякое передвижение вызывало потерю всех этих патронных запасов, которые в случае отступления легко попадали в руки противника, в случаях же (редких) наступления оставлялись как были, на тех же местах и или терялись здесь, или попадали в руки разных темных спекулянтов. Так, полевой генерал-инспектор артиллерии во время одной из своих поездок на фронт нашел на небольшом участке недавно оставленной позиции около 8 миллионов вполне исправных патронов. Такой разврат, естественно, передался с передовых позиций в тыловые части фронта, и повсюду началось безумное мотовство ружейных патронов». Какие тут могут быть комментарии?

Другой пример из мемуаров Брусилова, о том, как наше воинство распоряжалось сапогами, которых поставлено был в войска 65 миллионов пар. Таким количеством сапог можно было обуть все армии мира и не один раз. А на позициях сапог не хватало. Брусилов отмечает: «Сапог было слишком мало, вследствие непорядков в тылу чуть ли не все население России ходило в солдатских сапогах, и большая часть прибывших на фронт людей продавала свои сапоги по дороге обывателям за бесценок, а на фронте получала новые. Такую денежную операцию некоторые искусники умудрялись делать два-три раза. То же самое происходило и с одеждой, которую, не стесняясь, продавали, и зачастую солдаты, отправленные из тыла вполне снаряженными и отлично одетыми и обутыми, на фронт приходили голыми».

Ну как, скажите, с таким тылом можно было вести успешные боевые действия? Вот в чем главное отличие 1915 и 1942 годов. И, конечно, не случайно высказался простой русский солдат в одном из госпиталей поздней осенью 1915 года: «Устал я воевать. Сперва по дому тосковал. Потом привык, новому радовался… Страх пережил – к бою сердце горело. А теперь перегорело, ничего нету… Ни домой не хочу, ни новости не жду, ни смерти не боюсь, ни бою не радуюсь… Устал…»

И все же герои были. Русский человек в любых обстоятельства может и умеет воевать умело, геройски. Набирались опыта, пусть не всегда положительного, командиры всех степеней. Запасные полки и особенно унтер-офицерские школы начали поставлять в войска обученное пополнение. Действующая армия закалялась в боях, и если бы не разрушительные политические вихри, засквозившие по стране, должна была она стать армией победительницей. Продолжает доказывать свой полководческий талант Брусилов. Его успешный вывод армии из Карпат и Галиции, блестящий контрудар под Луцком доказывают это. Кстати, именно осенью 1915 года, в сентябре, ему присвоено звание почетного старика Кубанского казачьего войска с правом ношения формы, в октябре пожаловано Георгиевское оружие. Ему под стать командующий 9-й армией генерал Лечицкий. Георгиевскими крестами награждены драгуны Буденный, Тимошенко и Рокоссовский. Осенью призвался в армию будущий первый полководец Г. К. Жуков. Не уступали красным командирам и будущие герои Белого движения. Отменно командует теперь уже Железной дивизией генерал Деникин, особенно в боях за Луцк. Как и его подчиненный по мировой и Гражданской войнам генерал Марков. В сводках военного командования отмечаются генералы Бонч-Бруевич, Зайончковский, Каледин, Краснов, капитан Дроздовский и сотник Шкуро. Но мне хочется привести удивительный пример героизма простого солдата, да еще мальчишки, сына полка. В военной истории это вообще случай уникальный. В одном из стрелковых полков служил мальчик Шурка Червятник. И не просто служил, а считался одним из лучших разведчиков. Однажды в разведке он наткнулся в оставленных нами ранее окопах на тело подпрапорщика-знаменосца, около которого лежало знамя полка. Святыня! Шурка обмотал это знамя вокруг своего тела и пошел к своим. Но наткнулся на германский конный разъезд. Мальчик был в крестьянской одежде, но немцы заподозрили в нем разведчика и отвели его на заставу в расположение кирасирского полка. Ночью Шурка начал пробираться мимо уснувшего часового и увидел рядом с ним полковое знамя уже немецкого полка. Недолго думая, юный разведчик вытаскивает у спящего часового нож, срезает немецкое знамя с древка и пускается наутек. Немцы его заметили, когда он был уже далеко. Конечно, открыли огонь, но Бог спас мальчика. Оба знамени он доставил своему командиру полка. К сожалению, о дальнейшей судьбе юного героя нет никаких сведений.

Итак, подведем краткий итог всей кампании 1915 года. Прежде всего, следует отметить, что стратегия Германии, направленная на нанесение сокрушительного удара по России и вывода ее из войны, оказалась несостоятельной. Перенос главных усилий на русский фронт и отказ от решительных действий на Западе не принес успеха. Восточный фронт отодвинулся на восток, но устоял, и захваченные обширные территории ни на шаг не приблизили Тройственный союз к победе. Война продолжалась на два фронта.

Очевидные победы Германии на Восточном фронте, Австрии на итальянском фронте, Турции в Галлиполи и всей коалиции на Балканах не принесли желаемого результата и даже ослабили в какой-то степени Германию – главного игрока Тройственного союза. К концу 1915 года, ощущая недостаток крайне необходимых для войны жизненных ресурсов, Германия должна была делиться ими с Австрией, Турцией и теперь с Болгарией. В Германии население в этом году впервые было переведено по сути дела на голодные пайки. Германский флот к концу года накрепко заперли в «морском треугольнике» и эффективно проявлял он себя только действием подводных сил. В снабжении техническими средствами борьбы, вооружением и боеприпасами Германия с союзниками уже не превосходили страны Антанты. Неслучайно в течение казалось бы победоносного 1915 года Фалькенгайн дважды возбуждал вопрос перед имперским канцлером о возможном сепаратном мире с Россией. Имперское правительство Бетмана-Гольвега предприняло некоторые дипломатические шаги, но безуспешно.

Страны Антанты, особенно Россия, получили в 1915 году чувствительные поражения практически на всех театрах военных действий, потеряли огромные территории, допустили разгром очень важного в стратегическом плане союзника – Сербии. Но тем не менее Англия и Франция приобрели гораздо больше уверенности в своей окончательной победе, так как их военно-стратегический потенциал неизменно возрастал, а германский падал. Россия после поражений и начавшегося внутреннего брожения уже не принималась всерьез западными союзниками. Они готовились заменить ее США и впредь будут использовать более как поставщика людских резервов.

А потери ужасали обе стороны. Достаточно сказать, что, по оценке французских исследователей, Германия потеряла на Русском фронте в 1915 году 1 млн человек и 721 тыс. во Франции. Австро-Венгрия потеряла на русском фронте 1 млн 250 тыс. человек, на Итальянском фронте – 181 тыс. человек, в Сербии – 29 тыс. человек. Турки потеряли около 200 тыс. человек. Потери русской армии различными исследователями определялись по-разному. На мой взгляд, наиболее близка к истине цифра примерно 2,5 млн человек. Французы, практически не воевавшие, потеряли более 400 тысяч человек. Для Франции это были огромные потери. Англичане берегли людей, но и они потеряли 268 тысяч человек.

Окончательно закончилась, теперь уже и на Восточном фронте, маневренная война. Оборонительные позиции с обеих сторон приняли непробиваемые формы. Многополосные линии обороны, сплошные ряды колючей проволоки, бетонированные блиндажи, многоярусные казематы, траншеи, отсечные и запасные позиции и т. д. Мир не видел ничего подобного, а полководцы не могли найти способов преодоления такой обороны. Сосредоточение огромной массы артиллерии и пехоты на участке не давало должного эффекта. Противник успевал за время прогрызания этой многокилометровой оборонительной линии подтянуть резервы и останавливал наступающего из последних сил врага. Именно поэтому так стали необходимы новые средства вооруженной борьбы, новое оружие. И оно не замедлило появиться.

В 1915 году авиация начинает брать на себя ударные функции бомбометания и штурмовки. Любопытно, что русские воздушные силы, закупая практически все самолеты за рубежом, имели единственные в мире полноценные бомбардировщики «Илья Муромец» собственного производства. Об уникальности этой машины мы уже говорили, но не могу не напомнить, что только этот бомбардировщик мог нести на себе 8 тонн бомб, менять прямо в полете в случае необходимости поврежденный мотор. А их на самолете Сикорского было четыре. Самолеты такой мощности на Западе начнут строить только через десять лет. С применением ударной авиации началась борьба за господство в воздухе и появилась настоящая истребительная авиация. Самолеты спешно оснащаются пулеметами. Разворачиваются настоящие воздушные бои как асов одиночек, так и целых групп самолетов. Однако технические возможности авиационной техники были еще далеки от того, чтобы существенно влиять на прорыв многополосной обороны.

На земле появилось первое оружие массового поражения – химическое. О нем мы уже говорили, и оно из-за несовершенства тоже не привело к резкому повышению возможности войск в прорыве многополосной обороны. Напомню, что русский академик Н. Д. Зелинский сразу создал очень надежный первый угольный противогаз. Появились забытые на некоторое время, но оказавшиеся очень эффективными минометы и бомбометы ближнего и дальнего действия различных калибров. Вспомнили и о давно позабытых ручных гранатах и огнеметах. Наступающая пехота остро нуждалась в огневом сопровождении, и ее снабдили легкими ручными пулеметами – немецким Шварцлозе, французским Шош, английскими Гочкис и Льюис. Пехота надела на себя каски. До этого каски имелись только в германской армии, но, сделанные из кожи с остроконечными шишаками, они носили чисто бутафорский характер. Теперь на снабжение приняли настоящие стальные шлемы. От прямого попадания пули или осколка они не спасали, но спасали от многочисленных, ранее смертельных ударов, ожогов. Примечательно то, что немецкие каски оказались самыми удачными. Неслучайно они дожили до конца уже Второй мировой войны.

Главным же итогом кампании 1915 года стала абсолютная уверенность всех участников войны в продолжительной, изнурительной борьбе до победного конца. Все еще верили в окончательную победу, но предчувствия у всех оказались разные.

Развеянные предчувствия

Кампания 1916 года, по-моему, прежде всего характеризовалась именно разрешением всяких сомнений на предмет будущего победителя в войне. К концу года мало кто будет сомневаться в будущей победе Антанты над Тройственным союзом. Неясными оставалась только сроки окончания войны и число принесенных для этого жертв. Однако в начале года все было не так очевидно.

Противоборствующие стороны окончательно втянули действующие армии и обывателей в тылу в длинную, затяжную войну с непредсказуемыми результатами. Армии закопались друг против друга по всем правилам позиционной войны. Военная промышленность работала отлажено, на полную мощность, снабжая войска всем необходимым в должной мере. Это касается и России, которая наконец-то ликвидировала снарядный и патронный голод, недостачу артиллерийских систем крупного калибра. Хотя и не в полной мере. Четко заработали тыловые и прифронтовые учебно-запасные команды. Фронт в позиционной войне передохнул, обмылся, наелся и накапливал силы. От больших потерь предыдущей кампании настроение, конечно, не поднималось, плохое не забывается быстро. Тыл тоже не мог не ощущать увеличения калек на улицах городов, сел, уменьшения рабочих рук и цехах и на полях. Но обыватель уже свыкся с войной.

Любопытен обзор прессы начала 1916 года. Что же помимо сводок с фронта интересовало и волновало обывателя? Англию захлестнула волна экономии. Газета «Дэйли Мэйл» писала: «Все охвачены азартом бережливости. Экономия стала общей религией. Каждый покупающий в настоящее время серьги, драгоценные камни, меха объявлен врагом государства. Каждый, кто заботится теперь о комфорте, считается пособником кайзера. Министр финансов Мак-Кеннан, обращаясь к рабочим, сказал: “Нужно ли доказывать вам, что ваша расточительность во время войны опасна для всего государства?”» Французы озаботились тем же, да еще поисками так необходимой рабочей силы не только в своих колониях, но и в России, Сербии, Румынии. А уж немецкий обыватель всегда был помешан на сверхбережливости. 3 января будущий советский детский писатель и критик К. Чуковский в статье «Не помогайте Вильгельму» издевается над этим: «Даже обгорелые спички не пропадают в Германии даром. Немец, закурив папиросу, не выбросит потухшей спички, а спрячет ее бережно в коробочку, чтобы на спичечной фабрике снова приделали к ней головку и пустили бы вторично в оборот». Германии же было не до шуток. По данным официального бюро корова там стоила 1500 марок, курица – 10 марок, поросенок – 30 марок; хлеба очень мало, картофеля тоже, то и другое выдается всем и везде по специальным карточкам, а крайне ограниченно, но для всех в одинаковом количестве». Впрочем, немцев беспокоила и роль русского императора в управлении войсками. Об этом в течение нескольких дней писала «Берлинер Тагелблат». Российский обыватель горячо обсуждал дело бывшего военного министра Сухомлинова, полковника Мясоедова, а также запущенную кем-то новость о том, что умирает глава ВПК и светоч демократии А. И. Гучков, якобы отравленный Распутиным и компанией. Гучков проживет еще долго, осуществит-таки свою мечту о ликвидации российской монархии, даже на какое-то время ворвется во власть. Но революционные вихри быстро выметут его из числа героев, и он мирно скончается аж в 1937 году в эмиграции в Париже. Цены же в России тоже стали кусаться. Шутка ли сказать, хлеб ржаной до войны стоил 2 коп., а теперь – 4; гусь – 5 руб., а теперь – 11; икра кетовая – 40 коп., а теперь – 1 руб., и так далее. Читая эти цифры, трудно поверить, что ровно через год ниспровергатели империи организуют в стране, точнее в обеих столицах, настоящий голод. Мы же пока можем констатировать, что до разрешения сомнений было еще далеко. Во дворцах, парламентах, министерствах и военных штабах элита рассуждала о перспективах года.

Волновались в штабах Берлина, Вены, Стамбула. С чего бы это? Казалось, вся обстановка благоприятствует Центральным державам. Действительно, все их фронты держались прочно. Во Франции англичане и французы за весь предыдущий год не продвинулись ни на шаг. Немцы продолжали оккупировать Бельгию с ее угольными богатствами, пограничные промышленные центры Франции, а ведь промышленность этих территорий давала до 94 % всего французского производства железа, чугуна, стали и сахара, до 55 % угля и до 45 % электроэнергии. Была полностью разбита Сербия и остановлена в своих устремлениях Италия. Наконец, Центральные державы усилились Болгарией и создали единый, сплошной фронт от Северного моря до Африки и Ближнего Востока. На Востоке русская армия была далеко отодвинута от своих позиций 1914 года, понесла значительные потери в личном составе и территориях. Но если вдуматься внимательно, волноваться в главных штабах Центральных держав было отчего. Там прекрасно понимали, что, несмотря на победы кампании 1915 года, преимущество в вооруженной борьбе склонялось на сторону Антанты.

Во-первых, в 1915 году не была достигнута главная цель – вывод из войны России, а значит, по-прежнему воевать предстояло на два фронта. Во-вторых, союзники Германии нуждались в постоянной помощи как в вооружении, материальных средствах, так и непосредственно в германских дивизиях. А Германия сама начала испытывать острый недостаток во всем этом. Страна напрягала последние силы, перешла на карточную систему, призывала второочередных запасников. К тому же союзники подвергались серьезным дипломатическим атакам. В Берлине было хорошо известно, что Антанта готова немедленно заключить мир если не с Турцией, то уж с Австрией и Болгарией наверняка. И в-третьих, Антанта начала превосходить Тройственный союз в личном составе примерно на полумиллиона человек как на Западном, так и Восточном европейских театрах военных действий. При этом англо-французская армия уравнялась с германской и начала превосходить германскую по технике и тяжелой артиллерии. Для немцев стало полной неожиданностью увеличение английских дивизий до 37. Русские тоже успешно преодолели свой кризис.

Германский главком генерал-фельдмаршал Фалькенгайн имел у себя в резерве 25 дивизий. Немало, но и немного, чтобы разбрасываться ими по театрам военных действий. В конце декабря 1915 года он представляет кайзеру план ведения кампании 1916 года. В преамбуле характеризует каждого противника.

Прежде всего отмечет возросшую мощь Англии. Нанести ей решительное поражение на суше и на островах для германских войск недостижимо без ликвидации английского флота. То же самое касается и сражений на других ТВД в Индии или Египте. Удар по ней, даже удачный во Фландрии, тоже не решает проблемы. Англия не выйдет из войны в случае частного поражения. Поэтому Англии надо вредить политическими мерами и беспощадной подводной войной.

Исключает он как объект наступления и Россию, ибо, «несмотря на внутренние затруднения этого исполинского государства, можно говорить о наступлении только в богатые области Украины, но пути туда во всех отношениях недостаточны. Удар на миллионный город Петроград, который при более счастливом ходе операции мы должны были бы осуществлять из наших слабых ресурсов, не сулит решительного результата. Движение на Москву ведет нас в область безбрежного. Ни для одного из этих предприятий мы не располагаем достаточными силами». Все правильно. Здесь обращает на себя внимание лишь один момент. В германские расчеты все более уверенно входят предположения о возможной революции в России и разложении русской армии.

«Франция же, – писал Фалькенгайн, – в военном и хозяйственном отношении ослаблена до пределов возможного. Если удастся ясно доказать ее народу, что ему в военном отношении не на что более рассчитывать, тогда предел будет перейден, лучший меч будет выбит из рук Англии. Объектом для удара на французском фронте должен быть избран такой, для защиты которого французское командование будет вынуждено пожертвовать последним человеком. Но если оно это сделает, то Франция истечет кровью, так как иного исхода нет, и притом одинаково, достигнем мы цели или нет». Фалькенгайн выбрал в качестве такого объекта Верденский укрепленный район, обеспечивающий всю систему обороны на правом крыле французского фронта. К тому же успех операции под Верденом опять открывал немцам путь на Париж. Немецкий Генеральный штаб вовсе не хотел втягиваться под Верденом в изнурительную борьбу на уничтожение. Наоборот, операция готовилась как быстротечная, решительная с далеко идущими последствиями к возможно быстрому решению войны. В крайнем случае, перемолоть в верденской мельнице последнее напряжение французов. Фалькенгайн считал, что имевшимися у него силами он способен вывести Францию из войны. И в этом крылась его роковая ошибка. Я уже говорил, что Фалькенгайн, на мой взгляд, был самым дальновидным полководцем в германской армии, намного превосходящим так восхваляемого в Германии Гинденбурга. Но и он недооценил силы противника и переоценил свои. Типичная ошибка германских полководцев всех времен.

Австро-венгерский Генеральный штаб об операции против России более и не мечтал и потому предполагал провести решительное охватывающее наступление из Тироля в тыл Итальянского фронта на Изонцо. Турки готовились добивать англичан в Месопотамии и на Суэце. Но ни те, ни другие не могли рассчитывать на успех без привлечения германских войск и вооружений. Так, только австрийцам требовалось не менее 9 германских дивизий, в которых на сей раз им было отказано. Не говоря уж о том, что все свои планы они согласовывали с главным координатором войск Тройственного союза фельдмаршалом Фалькенгайном.

У Антанты нашелся свой Фалькенгайн – генерал Жоффр, получивший к началу 1916 года верховное командование всеми французскими армиями. В свой ставке в Шантильи 6, 7 и 8 декабря 1915 года он проводит вторую конференцию главнокомандующих и представителей союзных армий, на которой предлагает свой план единых стратегических действий кампании 1916 года. Суть его сводилась к четырем положениям. Решение войны может быть достигнуто только на главных театрах военных действий – русском, англо-французском и итальянском. Остальные ТВД остаются периферийными. Решение следует искать в обязательно согласованных наступлениях на главных фронтах, дабы не позволить противнику перебрасывать свои резервы с одного фронта на другой. На каждом из главных фронтов до перехода в общее наступление необходимо вести ограниченные операции по истощению живой силы противника. И, наконец, каждая из союзных держав должна быть готова остановить собственными силами возможное наступление противника и оказать поддержку в пределах возможного атакованной державе. Участники конференции согласились с предложениями Жоффра, и это действительно стало новым шагом в новой согласованной, единой стратегии ведения войны. К сожалению, конференция так и не определила конкретные задачи каждому члену коалиции, сроки и место будущего наступления. Они определились в меморандуме от 15 февраля 1916 года, составленном опять же французским Генеральным штабом, и должны были быть утверждены на совещании 12 марта все в том же Шантильи. Русская Ставка предложила нанести совместный главный удар на Балканах. Предлагалось направить не менее 10 англо-французских корпусов от Салоник на Дунай и далее к Будапешту, куда с русского фронта должны были подойти и русские армии. План этот западные союзники отвергли, и, думаю, это было правильное решение. Перебросить такую массу войск с главных операционных направлений во Франции на периферию союзники просто не имели права, а русские не имели возможности. Румыния все еще оставалась нейтральной страной и совсем не собиралась пропускать через свою территорию русские войска. Решено было наступать одновременно во Франции на реке Сомма и в России на Западном фронте не позднее 1 июля. Антанта, оттягивая решительное наступление, сама отдавала инициативу противнику. И, как полагается, планы, замыслы, сомнения, надежды нарушила сама жизнь. Германцы начали наступление как раз во время дебатов в Шантильи.

Как всегда, начнем анализ с событий на западном театре военных действий, тем более, что они и были главными в начале года. Союзный фронт во Франции делился на два сектора. Северный, или англо-бельгийский, протяженностью около 200 км, занятый 6 бельгийскими и 39 английскими и 18 французскими дивизиями. Германцы держали против них вполовину меньше, то есть 30 дивизий. Совершенно невозможно было ожидать здесь немецкой атаки. Другое дело южный, или французский, сектор, 500 км от Соммы до швейцарской границы, где против 58 французских дивизий первой линии и 29 резервных германцы сосредоточили 70 дивизий в первом эшелоне и 17 в резерве. Здесь можно было ждать активности германских войск. К тому же французская разведка весьма успешно, непрерывно добывала сведения, подтверждающие это. Отмечались активные железнодорожные перевозки германских эшелонов вдоль реки Маас к Вердену. Наконец, практически все захваченные пленные говорили о скором наступлении 5-й армии кронпринца именно под Верденом. Удивляет в этой связи реакция французского Генерального штаба и высшего командования. Уж как им хотелось, чтобы немцы не беспокоили их до начала собственного наступления. В крайнем случае, пусть опять ударят по «русскому медведю». Петэн прямо заявлял: «Высшее командование стояло перед вопросом, не разовьется ли германская деятельность скорее на востоке, чем на западе». И действительно, рассуждая по поводу совместных действий с англичанами в предстоящем наступлении на реке Сомме, генерал Жоффр писал 10 февраля генералу Хейгу: «Либо союзники сохранят до будущего лета инициативу действий, либо противник произведет весной могучую атаку на русских». 14 февраля на очередной конференции в Шантильи окончательно устанавливаются сроки наступления союзников на англофранцузском фронте по обе стороны реки Сомма 1 июля, на русском Западном фронте 15 июня. 18 февраля за три дня до немецкой атаки Жоффр продолжает убеждать Хейга: «Если германцы нас предупредят в наступлении на русских, мы им окажем помощь наступлением, которое французы и англичане произведут на Сомме». Дорого обойдется союзникам эта неверная оценка французского верховного командования.

Немцы прекрасно знали о планах Антанты, и упреждающий удар по Франции, а не по России полностью отвечал их стратегическому замыслу. Фалькенгайн начал готовить Верденскую операцию еще в конце 1915 года. Думал ли он тогда, что эта скоротечная по его замыслу операция затянется аж на 9 месяцев (с 21 февраля по 18 декабря. – С.К.) и навсегда войдет в военную историю с названиями «Верденское побоище», «Верденская мясорубка», «Верденская мельница». В истории войн не было и не будет после такого сражения, которое на очень ограниченном пространстве, с привлечением колоссальных сил и средств, стоящее огромных жертв, так и не привело к значительному результату. Это была по сути дела настоящая бойня, какое-то маниакальное взаимное истребление живой силы на бесконечно малом в масштабе войн участке фронта. Историки, публицисты, деятели культуры, просто обыватели до сих пор не могут понять логики тех страшных боев. Но у войны свои законы, которые нередко не подвластны никакой логике. Это скорее Божий промысел.

Итак, Фалькенгайн готовился атаковать Верден. С чем же ему предстояло столкнуться? Верденская крепость, расположенная в 300 км от Парижа, до войны позиционировалась как первоклассная. Основой ее, вообще-то говоря, служила цепь фортов, наружный пояс которых отстоял от центра крепости на 8 км. В ходе кампаний 1914 и 1915 годов стало совершенно ясно, что для тяжелой артиллерии это не расстояние. Линию обвода начали расширять, и постепенно в ходе боев Верденский выступ превратился в укрепленный район Вердена, сочетавший долговременные фортификационные сооружения крепости с полевыми укреплениями. Другое дело, что до начала германского наступления форты Вердена не включались в систему полевой обороны. Форты правого берега Мааса вообще готовились к взрыву. В самом большом форте крепости Дуомоне 300 на 400 метров оставили команду в 60 человек для обслуживания двух броневых башен 75– и 155-мм орудий. Позже, уже в ходе боев, придется восстанавливать боевую мощь фортов, вокруг которых и развернется настоящая бойня. Укрепленный район Вердена к моменту немецкого наступления не был завершен. В полной готовности была лишь первая позиция полевой обороны. Однако было бы неверным считать оборону Верденского района слабой. Все-таки французы воевали здесь не один месяц. Весь укрепрайон тянулся на 112 км и делился рекой Маас на сектор правого или восточного берега и левого или западного берега. Глубина обороны состояла из четырех позиций. Первая, на расстоянии 8 км от линии фортов, состояла из центров сопротивления, бетонных сооружений и проволочных заграждений шириной от 15 до 40 метров. За первой позицией, на расстоянии 2–4 км, проходили вторая и третья позиции. Четвертая проходила по линии фортов и сами форты. Французы за месяцы боев и вынужденного окопного сидения хорошо использовали пересеченную, лесистую местность, горы, овраги. Все населенные пункты превратили в опорные очаги сопротивления. Начальник укрепрайона генерал Эрр перед немецким наступлением располагал значительными силами. На правом берегу пятью пехотными дивизиями и одной в резерве. На левом берегу двумя пехотными дивизиями, но зато тремя в резерве. Войска правого берега поддерживались 338 орудиями, из которых 152 тяжелых. Войска левого берега – 294 орудиями, из них 92 тяжелых. Согласитесь, силы немалые. К тому же в начале февраля генерал Жоффр все-таки принял меры для усиления районов Шампани и Вердена, выведя в резерв и сосредоточив в районе Бар-ле-Дюки С.-Менеульд 1-й, 13-й и 20-й корпуса.

И все-таки у германцев было больше шансов на успех. Они готовились к наступлению более основательно, чем французы к обороне. Для атаки предназначалась 5-я германская армия кронпринца Прусского, которую переформировали и дополнили лучшими немецкими дивизиями. Составляющие ударную группу три армейских корпуса еще с конца 1915 года были сняты с различных участков фронта, выведены в тыл и прошли доукомплектование и особую штурмовую подготовку в специальных лагерях. Перевозка в район Вердена этих войск, а также огромного количества артиллерии большой мощности, инженерных частей и боеприпасов закончилась уже к началу февраля 1916 года и была проведена с исключительными мерами маскировки и скрытности. Немцы отказались от уже обязательных для траншейной войны исходных плацдармов (траншей), отрытых для атаки в непосредственной близости (100 метров) от противника. Для затруднения авиационной разведки организовали постоянное воздушное прикрытие. По свидетельству генерала Петэна, «ничего не выдавало лихорадочную деятельность германцев, которая царила в секторе будущей атаки». А ведь на направлении главного удара сосредотачивались огромные силы. По числу дивизий немцы превосходили французов в три раза. 1225 орудий, из которых 666 тяжелых и 27 сверхтяжелых, 152 миномета, из них 22 тяжелых готовились ударить по французским позициям. К примеру, 42-см орудие стреляло на 38 километров; ее снаряд весом 930 кг создавал воронку 13 метров в диаметре и 8 в глубину. Вся артиллерия непосредственной поддержки ударных корпусов сводилась в три группы А, В, С по корпусам. В них насчитывалось 946 орудий, из которых 542 тяжелых. Плотность их поражала воображение. На 1 километр фронта приходилось 110 орудий, в том числе 36 тяжелых и 20 сверхтяжелых, с запасом боеприпасов по 3000 снарядов на батарею полевых орудий и 1200 на тяжелую гаубичную батарею. Впервые немцы готовились применить в массовом порядке огнеметы. Корректировать всю эту огневую мощь каждого из корпусов изготовились три воздухоплавательных отряда и один отряд самолетов. Сила несметная. Удар такой многочисленной и мощной артиллерии применялся вообще впервые, и неслучайно в приказе командующего 5-й германской армией еще 4 января было сказано: «Решение овладеть крепостью Верден ускоренным способом основывается на испытанном могуществе тяжелой и большой мощности артиллерии». Помимо артиллерийских систем каждая атакующая дивизия усиливалась пионерным полком, большим количеством подрывных средств и ручных гранат.

12 февраля 5-я армия полностью изготовилась к атаке, но Фалькенгайн отложил ее еще на десять дней для улаживания последних шероховатостей. Дорого будет стоить германцам эта невынужденная задержка. Во-первых, французы обнаружили подготовку к удару на Верден и начали подтягивать туда резервы. Во-вторых, германские корпуса прорыва все более сужали фронт своей атаки, оттягивая силы с флангов.

Наконец, в 7 часов 15 минут 21 февраля ударили немецкие орудия всех калибров на 40-км фронте. Французский историк Гаскуэн, анализируя развитие артиллерии в ходе мировой войны, отметит чудовищную мощь первого артиллерийского удара под Верденом таким количеством крупных калибров по фронту и в глубину одновременно. Обстрел шел по площадям, очень эффективно работали минометы. 9 часов длился этот ад, полностью разрушивший траншеи первой и второй линий. Сверхтяжелые орудия громили убежища, командные и наблюдательные пункты, позиции батарей, резервов, сами форты Вердена. Самолеты бомбили, пусть и не очень эффективно, железнодорожные станции в ближнем тылу.

В 16 часов 15 минут по левому берегу Мааса в направлении форта Дуомон поднялась в атаку волнами цепей германская пехота и с ходу заняла первую линию обороны. Тут немцы допустили первую ошибку, остановив наступление для разведки второй линии. Терялся темп наступления, его непрерывность. С большим трудом командир 18-го корпуса добился у кронпринца разрешения на продолжение атаки, но было упущено главное – эффект внезапности. Французы начали быстро приходить в себя и усиливать свой атакованный 30-й корпус частями 37-й и 14-й дивизий. Справедливости ради надо отметить мгновенную на это реакцию немецкого командования. Уже на второй день 22 февраля оно передает часть артиллерии непосредственно в дивизии и вводит ее в боевые порядки. Отдельные орудия двигаются в пехотных цепях, расстреливая пулеметные точки. Минометы и огнеметы буквально сметают все на своем пути. Особенно эффективно действует новая новинка германцев – штурмовые группы из 2–3 отделений пехоты с пулеметами, легкими минометами и огнеметами. Они наступают безостановочно днем и ночью. 24 февраля в 20.00 командующий группой центральных французских армий генерал Ланг-де-Кари отдает приказ об отводе своих частей с высот у Вевра на линию фортов, оставляя первую и вторую линии позиций. Приказ был выполнен уже 25 февраля, и казалось, участь французского фронта решена. Но только казалось, ибо из глубины выдвигались все новые и новые французские резервы. Подходит 20-й корпус и разворачивается у форта Дуомон. По железной дороге прибывают дивизии 1-го и 13-го корпусов. К тому же 10-ю армию на позициях у Арраса сменяют англичане и четыре ее корпуса тоже по железной дороге выдвигаются под Верден. Вот как аукнулась для германцев та самая десятидневная задержка с началом наступления. Французы «поднимаются с колен». Жоффр отдает категорический приказ о дальнейшей обороне Вердена, запрещающий отвод войск с правого берега Мааса. Его представитель генерал Кастельно прибывает в Верден и в 5 часов утра приказывает: «Защита Мааса должна происходить на правом берегу!»

Наконец, французы срочно формируют из подходящих резервов 2-ю армию с задачей обороны именно Верденского укрепрайона и его фортов. В тот же день 25 февраля в Верден прибывает со своим штабом командующий этой армией генерал Петэн, и в тот же день немцы достигают своего последнего крупного успеха – сбивают французов с линии Кот-де-Талу, высот Мормона, Лувемона и овладевают-таки фортом и селением Дуомон. Вообще говоря, французы здесь опростоволосились весьма неожиданно. Вокруг форта довольно уверенно сражался тот самый только что подошедший из резерва 20-й корпус. Отбиваясь от наседавших по глубокому снегу прусских гренадер и плохо ориентируясь в незнакомой местности, французы отошли за массив, на котором стоял форт, полагая, что его гарнизон в этой снежной круговерти без труда отобьет маловероятные атаки немцев. Но германский 24-й Бранденбургский полк вопреки всем законам войны по заснеженным склонам атаковал форт, его 7-я рота, быстро перерезав проволочные заграждения, перешла ров и ворвалась во внутренний двор форта. Немцы продвинулись еще немного вперед, даже начали подготовку к атаке форта Во, но силы их уже таяли быстрее, чем росли силы французов. А все потому, что германское командование допустило и вторую досадную ошибку. Атакуя Верден по центру, немцы совсем забыли о флангах. Еще в начале наступления фланкирующий огонь французской артиллерии с левого берега реки Маас наносил огромный урон наступающим немецким частям и обеспечивал уверенное развертывание под Верденом 2-й армии Петэна.

Итак, Петэн успешно разворачивал армию и наращивал силу французской обороны. Здесь следует отметить и блестяще организованное для этого автомобильное движение по шоссе Бар-ле-Дюк – Верден, вскоре названному «священным путем» и «дорогой в рай». Удивляешься точности и распорядительности французов. 65 километров шоссе разбили на 6 участков, а автомобили на 200 отделений по 20 машин в каждом. 300 офицеров и 8,5 тыс. солдат обеспечивали эту «дорогу в рай», и обеспечили. Пропускная способность шоссе доходила до 6 тыс. машин в сутки, 4 машины в минуту. Только с 27 февраля по 6 марта по дороге доставлено 196 тыс. солдат, 23 тыс. тонн боеприпасов, 5 тыс. тонн других грузов. Ни одна армия в мире, в том числе и германская, не могла похвастаться такой мобильностью. Все это привело к тому, что немецкая попытка овладеть Верденом ускоренной атакой провалилась. Они продвинулись вперед только на 5–6 километров.

Для большинства военных исследователей, историков до сих пор непонятно, почему февральские атаки немцев на очень узком участке сопровождались полным бездействием на флангах, особенно на левом берегу Мааса. Роковая ошибка хваленых германских стратегов. Что ж, и на старуху бывает проруха. Только в начале марта германцы начали атаки на обоих флангах. 6 марта они атакуют позиции французов на левом берегу Мааса, пытаясь овладеть высотами Морт-Омм и 304. Это те самые высоты, с которых французская артиллерия безнаказанно расстреливала их атакующие части на правом берегу. Но к тому времени французские силы здесь уже превосходили германские. Тяжелейшие взаимно истребительные бои длились две недели до 20 марта и окончились на подступах к высотам. С 8 по 11 марта германцы с таким же успехом атаковали на другом фланге, на участке Гардомон – форт Во. Всего несколько дней назад во время наступления на Верден эти атаки могли бы привести германцев к общему успеху. Теперь, кроме огромных потерь с обеих сторон, они ничего не стоили. К 20 марта выдохлись и те и другие. К тому же именно в это время русские по просьбе Жоффра начали наступление у озера Нарочь, и германцы просто не могли не остановиться до полного снятия возникшей на Востоке угрозы.

По большому счету немцам вообще надо было прекращать операцию под Верденом, но они подтянули туда 4 новые, свежие дивизии и с маниакальным упорством продолжили попытки прорыва французской обороны. Но и к французам уже подошли те самые корпуса смененной англичанами 10-й армии. С 30 марта по 8 апреля ценой многочисленных жертв германцы захватили все оставшиеся подступы к высотам 304 и Морт, но и только. На правом берегу реки Маас они заняли селение Во, но в тот же день были оттуда выбиты. 9—10 апреля германцы предприняли еще одну отчаянную попытку, теперь уже на обоих берегах реки Маас, но итог оказался прежним. С той лишь разницей, что теперь на левом берегу они захватили селение Мортон, из которого были выбиты не сразу, а через десять дней.

Итоги сражения под Верденом мы подведем позже по его окончанию. Пока же можно констатировать неуспех германцев в зимнем наступлении. Причинами его стали: перенос дня наступления на 12 дней, что дало французам дополнительное время на усиление обороны; задержка после прорыва первой полосы обороны; сравнительно малая плотность огня и отсутствие одновременной атаки на флангах прорыва, что дало французам возможность успешно поражать германские наступающие войска фланкирующим обстрелом и позволило создать превосходство своих сил на этих направлениях. В целом, повторяю, операцию под Верденом надо было прекращать. И, конечно, прав А. Зайончковский: «Дальнейшие операции у Вердена уже потеряли всякий стратегический смысл и велись германцами с более узкой целью: истощения французских резервов и материальных ресурсов. Операция под Верденом начала принимать характер борьбы на истощение. К Вердену в течение 131 дня текли все новые силы двух одинаково мощных технически противников, уничтожались в этой бойне на небольшом пространстве, уводились до укомплектования, вновь вводились, и так до конца, пока германцы, под влиянием первоначального русского наступления, а потом и англо-французского на р. Сомме, не прекратили свои атаки. Таким образом, за этот первый период борьбы за Верден германцы продвинулись к нему не более чем на 7 км, заняв вторую и часть третьей линии передовых позиций и только один совершенно разрушенный форт Дуомон, имевший, правда, весьма большое тактическое значение. Борьба за Верден пока обошлась обеим сторонам не менее полумиллиона бойцов».

Так закончились, точнее затихли на короткое время, зимне-весенние бои во Франции. На Итальянском фронте по просьбе Жоффра итальянцы в марте месяце в пятый раз безрезультатно атаковали австрийские позиции у Изонцо. Немцы не сняли с Французского фронта ни одной дивизии для помощи союзникам. Да в этом и не было нужды. Австрийцы обошлись своими силами.

На Востоке турки продолжали теснить англичан. В Месопотамии они окружили у Кут-Эль-Амара экспедиционный корпус генерала Тоуншеда и постепенно добивали его. После разгрома сербов и ухода союзников из Галлиполи турки по Багдадской железной дороге начали перебрасывать часть освободившихся войск в Аравию, Палестину и Месопотамию. Кстати, русская, а не английская разведка первой в начале февраля обнаружила передвижение 9 турецких дивизий на Адану и Алеппо. Нас, конечно, более беспокоило передвижение турецких резервов на Кавказ, но союзников мы предупредили. Более того, русская Ставка посоветовала британскому командованию захватить эти железнодорожные узлы высадкой десанта у Александретты. При абсолютном господстве флота Антанты в Средиземном море это не составляло большого труда. Мы даже подсчитали, что здесь потребуется не более 8 дивизий с артиллерией. Появилась возможность отрезать всю Сирию от противника для соединения с русскими частями в Персии и Ираке. Но англичане категорически отказались, и все взаимодействие союзников на Ближнем Востоке ограничилось установлением между ними постоянной радиосвязи.

Если сравнивать кампании на Западном ТВД 1916 и 1943 годов, то, без всякого сомнения, видна приоритетность первой. Немцы в ту войну продолжали искать ключ к победе в войне на Западе, а не на Востоке. В 1916 году на Западе шла настоящая борьба с огромным напряжением сил и средств, с огромными потерями. В 1943 году основная борьба продолжалась на Востоке, на бескрайних просторах Советской России. Союзники Советского Союза все еще не высадились на Европейский континент. С 14 по 24 января проходила конференция президента США и премьера Великобритании в Касабланке, по результатам которой Черчилль 9 февраля уведомил Сталина о перенесении сроков открытия второго фронта на август – сентябрь 1943 года. Через неделю Сталин обратился к союзникам с просьбой хотя бы повысить активность англоамериканских войск в Северной Африке. Американцы тут же назначили командовать там войсками генерала Эйзенхауэра и информировали Москву о «величайшей» победе и изгнании японцев с острова Гуадоканал в центре Тихого океана. В наше время эту победу сравнивают с разгромом немцев под Сталинградом. Ну и, наконец, 2 марта союзники совершили первый массированный налет авиации на Берлин, а 6 марта на Эссен. В каждом налете участвовало до 400 бомбардировщиков, и с этого времени города Германии будут бомбить постоянно днем и ночью. Уничтожались не только военные, но и мирные цели, тысячи и тысячи обывателей. Вот и вся война.

В России зимняя кампания 1915 года плавно перетекла в зимнюю кампанию 1916 года. Так что особо затяжной паузы, как на Западе, не было. Конечно, прошлогоднего напряжения не наблюдалось. Войска засели на позициях, отдыхали, укомплектовывались личным составом, оружием, боеприпасами, материальными средствами. И только Юго-Западный фронт все еще продолжал операции по оказании помощи уже разбитой Сербии. Две его армии, 7-я генерала Щербачева и 9-я генерала Лечицкого, усиленные переброшенной с Севера гвардией, а это 1-й и 2-й пехотные гвардейский и Гвардейский кавалерийский корпуса, готовились к очередной атаке противника. Готовились как-то вяло. Все-таки войска устали, накопление оружия и боеприпасов шло медленно. И сама операция началась как-то по инерции. Больше недели 428 орудий, из которых только 30 тяжелых, долбили австрийские позиции. Именно долбили, ибо серьезных разрушений произвести не могли. Неудивительно, ведь на всю артиллерийскую подготовку было отпущено только 34 тыс. снарядов. На 100 метров вражеской обороны у нас приходился 1 тяжелый снаряд, а у противника, который отвечал постоянно, – 130 тяжелых снарядов. Почувствуйте разницу. Первыми на Пруте атаковали корпуса 9-й армии. Пехота пошла на практически целые позиции, и удивительно уже то, что в некоторых местах прорвалась. Так, к примеру, 73-й Крымский, 76-й Кубанский и 126-й Рыльский полки преодолели по 20–25 рядов колючей проволоки, взяли 1850 пленных и 3 пулемета. Но это был лишь частный успех. В целом наступление захлебнулось. На другой день уже в районе Стрыпу перешла в наступление 7-я армия с такими же, как у соседей, итогами. Здесь 3-я Туркестанская бригада также захватила 1500 пленных и 8 орудий, но и только. Вообще войска обеих армий потеряли в этих бесплодных атаках до 50 тыс. человек. И это в то время, когда остатки спасаемой сербской армии были по сути дела сброшены в море (вывозились союзниками на острова – С.К).

После таких потерь Ставка наконец-то прекратила бессмысленные атаки. Гвардия вновь ушла на север. Туда же перебрасывались 24-й корпус из 8-й армии и 5-й Кавказский из 7-й армии. Неудивительно, ведь по согласованию с союзниками наступать русским предстояло именно на Западном и Северо-Западном фронтах. Правда, не скоро, летом, а пока и там сражения затухали, давая место оперативной паузе. Впрочем, нет-нет да фронт взрывался какими-нибудь боями местного значения. Вернувшийся в действующую армию командиром Гренадерского корпуса печально знаменитый по Русско-японской войне генерал Куропаткин организовал один из таких боев. А. Керсновский по этому поводу пишет: «Заботливый деликатный Куропаткин был полной противоположностью грубому и черствому Мрозовскому (бывший командир корпуса. – С.К). Со всем этим следует признать, что и в Мировую войну, как и в Японскую, он руководствовался тактическими масштабами туркестанских походов. Он задумал прорвать фронт противника без артиллерийской подготовки – ослепив немцев сильными прожекторами. В ночь на 10 января генерал Куропаткин приказал Киевскому и Таврическому гренадерским полкам, одетым в белые балахоны, ползти к проволочным заграждениям, а прожекторам «ослепить» сидевших в окопах напротив немцев. Кокандцы и бухарцы, пожалуй, были бы поражены такими «чудесами техники», но немцам прожекторы были не в диковинку, и у них имелась артиллерия – что Куропаткин совершенно упустил из виду. Несколькими очередями немцы погасили наши прожектора (осветивших заодно и наших гренадер на проволоке) и затем сильным огнем заставили нас отойти в исходное положение. Нелепая затея привела к бессмысленным потерям. В другой раз, наметив прорыв неприятельского фронта на участке 1-й гренадерской дивизии, он назначил для всей операции один батальон Несвижского полка». Видимо, за такие заслуги вскоре Куропаткин и примет в командование Северный фронт. Впрочем, были и довольно удачные бои местного значения. Об одном из них писали в феврале месяце все российские газеты. Уж очень это дело оказалось необычным, я бы сказал, даже авантюрным. Дадим слово не газетным репортерам, а военному авторитету А. Керсновскому: «Ввиду начавшейся оттепели поставленные немцами на льду поперек озера Нарочь проволочные заграждения упали. Поверх льда проступила вода. Капитан Щепетильников взял с собой все команды 40-го пехотного Колыванского полка, коими он заведовал: 600 штыков при 16 пулеметах Кольта и 8 других. Выступили в темноте и, нагрянув на немцев врасплох, захватили четыре их батареи, приведя в полную негодность 14 орудий и взяв в плен 9 штаб– и обер-офицеров и 163 нижних чина. Назад отошли под огнем, переходя по доскам через трещины во льду. Результаты могли быть еще значительнее, но начальник штаба 10-й пехотной дивизии сплоховал и не поддержал вовремя капитана Щепетильникова, как то было условлено. Наши потери составили около четверти отряда. Это дело надо поставить наравне с ледяным походом Багратиона на Аланд и с атакой Шелефте 3 мая 1809 года по вскрывшемуся льду Ботанического залива. Переход Нарочского озера в оба конца – туда в темноте, назад под огнем – велся по колено в воде, с постоянным риском провалиться в полыньи и трещины». Об этой истории можно было бы написать целую повесть, снять кинофильм.

В целом же на русско-германском фронте воцарилось относительное затишье. Чего не скажешь о штабах и тыловых службах, которые усиленно занимались накапливанием сил и средств для предстоящих крупных операций. В частности, увеличивалось число станковых пулеметов до 16 на полк. Для этого использовались и трофейные австрийские Шварцлозе и германские Максимы, переделанные под русский патрон. В каждом полку помимо штатной пулеметной команды создавалась одна-две нештатные, так что во многих полках стало 30 пулеметов. В два раза возросли поставки в войска 6-дюймовых орудий и снарядов к ним. Пехоту Северо-Западного фронта начали полностью перевооружать японскими винтовками. Увеличились поставки продовольствия, особенно консервированных продуктов. Ручными гранатами вооружались не только гренадерские, но все пехотные полки. Русский солдат примерил на себя и стальную каску. Боевые и запасные полки исправно получали новое пополнение из «неисчислимых», как считали союзники, людских резервов России.

Эта байка о «неисчислимых» резервах в начале 1916 года начала обсуждаться на самом высоком уровне в штабах союзников. Союзники требовали все новых и новых пополнений, в том числе и отправки русских солдат на Западный фронт. Требования даже стали принимать угрожающей характер. Россию предупреждали, что поставки вооружения могут быть приостановлены. И это при 100 % их предоплате! Между тем Россия начала уже призывать призывников 1918 года, а, например, Франция ограничивалась призывниками 1916 года. Но миссия сенатора Думенка, о которой мы уже говорили, приносила свои плоды. Русские войска готовились к отправке во Францию, но единой, боевой единицей со своим командованием и вооружением. Слава Богу, удалось избежать хотя бы участи сенегальцев, алжирцев и прочих французских колониальных частей. За два первых зимних месяца были сформированы и отправлены на Запад 3 особые бригады. До конца года намечалось сформировать еще 6 бригад. 1-я бригада генерала Лохвицкого через Сибирь, Дальний Восток, Индийский океан, Суэц только к весне доберется до Марселя. 2-я бригада генерала Дитерихса через Архангельск, Ледовитый и Атлантический океаны высадится в Шербурне и через всю Францию отправится на Солоникский фронт. 3-я бригада генерала Марушевского, высадившаяся также в Шербурне, соединится с бригадой Лохвицкого в 1-ю русскую дивизию под командованием последнего. Эта дивизия очень скоро покроет себя заслуженной славой. Французский обыватель с первых минут, как только сапог русского солдата вступил на марсельскую землю, влюбится в невиданных доселе бодрых, веселых, прекрасно вооруженных и экипированных чудо-богатырей. О том, как они воевали, можно прочитать хотя бы в мемуарах «красного графа» А. Игнатьева или будущего министра обороны СССР маршала Р. Малиновского. Тот воевал простым солдатом именно в этих войсках. До сих пор историки спорят о том, стоило ли Алексееву формировать эти бригады, набирая лучших солдат из различных частей, к тому же внешне привлекательных. Не лучше и проще бы было брать уже готовые, обстрелянные формирования? Мне кажется, Алексеев прав. На Запад он отправил не просто опытных фронтовиков, но визитную карточку всей русской армии.

Между тем, как мы помним, 21 февраля завертелась Верденская мясорубка. Тут же представитель Франции в русской Ставке передал просьбу Жоффра соблюдать договоренности Шантильи, обязывающие в данном случае Россию прийти на помощь атакованному союзнику. Жоффр просил: «Произвести на противника сильное давление с целью не дать ему возможности увезти с фронта какие-либо части и лишить его свободы маневрирования». 24 февраля на экстренном совещании главнокомандующих русскими фронтами в Ставке принимается решение о проведении наступательной операции левым флангом Северо-Западного и правым флангом Западного фронтов. На Северо-Западном фронте 5-я армия должна была наступать от Якобштадта на Паневеж, а 1-я армия содействовать Западному фронту. На Западном фронте ударной назначалась правофланговая 2-я армия для удара на Свенцяны – Вильно. Наступление готовилось более чем спешно, конечно, не хватало сил и средств для создания необходимого перевеса сил над обороняющимся противником. Русская Ставка могла подготовить к атаке порядка 8 корпусов, которым противостояли 6 германских корпусов, к которым, по признанию Людендорфа, в течение всей операции спешно подвозились подкрепления. К тому же у нас не было обязательного для такой операции превосходства в артиллерии. Более того, в тяжелой артиллерии германцы имели громадное преимущество. К тому же предстояло наступать в озерно-болотистом районе в весеннюю распутицу пехоте зачастую по колено в воде. Артиллерия при стрельбе просто тонула. К тому же атаковать предстояло глубоко эшелонированную оборону примерно такой же степени защиты, как и Западном фронте, то есть – многополосная, колючая проволока, железобетонные огневые точки, укрытия и т. д. Мы с вами знаем, как тяжело было прорывать такую оборону на Западе даже при огромном артиллерийском превосходстве, например под тем же Верденом. Ну и какие могли быть надежды у наших армий на успех? Скажем прямо, никаких. Если говорить уж совсем откровенно, решалась одна задача – втянуть немцев в кровопролитное сражение с целью недопущения оттока их сил под Верден. Что и произошло.

«5 марта, – пишет А. Керсновский, – началось десятидневное побоище, известное под именем “Нарочского наступления”. Корпус за корпусом шел на германскую проволоку и повисал на ней, сгорая в адском огне германской артиллерии. Наша слишком малочисленная и слабая калибром артиллерия, вдобавок чрезвычайно неудачно сгруппированная, оказалась беспомощной против бетонных сооружений, войска увязали в бездонной топи. Полки Плешкова и Сирелиуса (командиры атакующих группировок. – С.К.) были расстреляны у проволоки и на проволоке. 1-й Сибирский корпус прорвал было железной грудью мощные позиции 21-го германского корпуса, но, не поддержанный, захлебнулся в своей крови. Небольшой успех был только в группе генерала Балуева, где 8 марта 5-й корпус выбил немцев из Постав. Беспросветная бойня шла во 2-й армии до 15 марта, пока, наконец, Ставка не приказала прекратить ее… На Северно-Западном фронте генерал Куропаткин произвел 8 марта ряд безрезультатных наступлений». Приведу отрывок из воспоминаний участника тех событий Е. З. Барсукова: «Кто же виноват в кровавой мартовской неудаче? Повторяем: все, и чем выше, тем больше… Меньше всех виноваты войска. По телеграфу передается войскам категорический приказ: “Укрепиться, окопаться на захваченных участках и удержаться во что бы то ни стало”. А войска стоят под огнем по колено в воде и, чтобы хоть немного передохнуть, складывают трупы немцев и на них садятся, так как окопы полны воды. К вечеру войска начинают промерзать; вдобавок ко всему к ним заползают раненые, изуродованные, неперевязанные, страдающие, стонущие – эвакуация раненых была плохо организована, о них мало заботились. И все это не один-два дня, а в течение 10 дней операции! Нужны были поистине исключительные качества русского солдата, чтобы, несмотря на такие тяжелые усилия, продолжать бой». Мы потеряли по разным данным от 70 до 80 тысяч человек, но это не значит, что шло одностороннее избиение наших войск. Немцам досталось крепко, если уж сам Людендорф сознался, что вся их оборона висела на волоске, несмотря на прибывающие из Германии резервы: «Всеми овладело напряженное беспокойство о дальнейшем. Русские одержали в озерной теснине успех, который для нас был очень болезненным». Русский солдат не посрамил земли русской. Чего не скажешь и военачальниках. Оба командующих фронтами Эверт и Куропаткин настолько пали духом, что говорить с ними о наступательных операциях, по крайней мере в ближайшее время, стало невозможно.

И все-таки, несмотря на бесспорную неудачу, следует помнить – ни одна немецкая дивизия не была снята с русского фронта и отправлена под Верден в самый критический для немцев момент наступления. Более того, именно в это время немцы и прекратили атаки под Верденом. Так что свои обязательства перед союзниками Россия выполнила в полной мере. Удивляет другое. Если наша помощь летом 1914 года на Западе оценена по достоинству, то спасительную для них жертвенность Нарочского наступления французы и англичане не заметили и не замечают до сих пор. Как тут не согласиться с А. Керсновским: «Ни один германский батальон не был перевезен из России под Верден. Русским армиям это обошлось в полтораста тысяч человек (явное преувеличение. – С.К.) – больше, чем к тому времени пало под Верденом французов… В своем обстоятельном труде “Верден”, вышедшем 13 лет спустя, маршал Франции Петэн не нашел ни одного слова памяти этих солдат и офицеров. Более того, поместив в 1929 году в известном еженедельнике “Иллюстрация” очерк Верденского сражения, маршал Петэн и здесь игнорировал кровавую русскую жертву и подчеркнул, что французская армия первую помощь получила только три месяца спустя начала Верденского сражения, в мае, и что эта помощь пришла… “от доблестного сопротивления итальянских войск австрийским атакам в Тироле”. Почему именно от итальянских войск в Тироле, а не от японских пожарных или португальских бойскаутов – маршал не указывает». Нет слов, обидно Керсновскому, обидно нам, но сколько уж таких обид от наших заклятых друзей, союзников, партнеров мы переносили и еще перенесем, ведает один Господь!

Как мы уже говорили, Юго-Западный фронт затих и наращивал силы, а вот на Кавказе прошла одна из самых блестящих для русской армии Эрзерумская операция. К концу 1915 года после персидских экспедиций генерала Баратова обстановка на русско-турецком фронте стабилизировалась, но оставалась тревожной. Турки, победно закончившие кампанию 1915 года, для начала готовились разбить англичан на Ближнем Востоке и после, не раньше весны, обрушиться всеми силами 3-й армии и освободившимися в Месопотамии войсками на русскую Кавказскую армию с задачей непременного ее разгрома. Основания для таких планов они имели. Турки прекрасно знали, что русская Кавказская армия ослаблена передачей двух пехотных дивизий и двух бригад на европейский фронт для заделывания брешей после недавних поражений. А значит, не сомневались, что до весны способны имеющимися силами 3-й армии, хоть и не раз битой, но полностью восстановившей боеспособность, сдержать любую активность русских. Армия сидела на хорошо укрепленных позициях, и наступать в этих местах зимой по непроходимым, занесенным снегом горным дорогам могли решиться только безумцы. Настолько не сомневались, что командующий 3-й турецкой армией генерал Махмуд Камиль и его начальник штаба полковник Гюзе в один день уехали в Стамбул в отпуск.

Действительно, на первый взгляд турецкие позиции казались несокрушимыми. На этом ТВД стратегическими опорными районами являлись Приморский Трапезонд, Эрзерум и Битлис. Трапезонд с его береговыми укреплениями – как главная опорная база для действий на Черном море и узел транзитных путей. Битлис – как исходный пункт и база для наступательных операций турок на эриванском направлении. Главнейшим же пунктом без сомнения был Эрзерум – как основной узел всех путей из пределов Кавказа со стороны Ольты, Сарыкамыша, Башкей и Алашкерта, как обширный плацдарм и главная турецкая база для операций в Закавказье. Ведение боевых действий по всем трем направлениям затрудняли труднодоступные горные массивы, дороги, в большинстве своем представляющие тропы или караванные пути, что даже исключало возможность связи между движущимися колоннами до входа в эрзерумскую долину. Следовало выбирать одно из направлений. Сравнительно удобными были дороги на эрзерумском направлении, но здесь турки развернули сильную Кеприкейскую оборонительную позицию. Впрочем, русская Ставка и не планировала наступать на Кавказе. Европейский фронт, по понятным причинам, беспокоил ее больше всего, и новый кавказский наместник великий князь Николай Николаевич был полностью солидарен с верховным русским командованием. И только командующий Кавказской армией генерал Юденич имел на этот счет другое мнение. Юденич, конечно, лучше турок знал о силах и слабости своей армии. В отличие от них, знал и то, что ни в ближней, ни в дальней перспективе не имеет шансов для пополнения ее новыми значительными силами и средствами. Но более всего его беспокоило обязательное усиление 3-й турецкой армии за счет уже начинающих прибывать на Кавказ победоносных частей из Галлиполи и Месопотамии. Через несколько месяцев турецкая армия могла превратиться в несокрушимую силу. Юденич видел единственный выход из сложившейся ситуации – уничтожить большую часть живой силы 3-й турецкой армии прямо сейчас коротким мощным ударом, несмотря на начавшиеся холода, снегопады, непроходимые перевалы, занесенные дороги. Заметьте, он не думал пока о Эрзеруме, Трапезонде или Битлисе, но и эта задумка ставит его в ряд выдающихся военачальников. Поскольку оба фланга турецкой армии надежно защищались слева хребтами Понтийского Тавра, а справа массивом Драм-Дога, атаковать можно было только в центре, в направлении на Эрзерум. Для операции он предполагал привлечь 2-й Туркестанский корпус генерала Пржевальского и 1-й Кавказский корпус генерала Калитина. На острие атаки ставилась лучшая в армии 4-я кавказская стрелковая дивизия генерала Воробьева, пополненная, усиленная вооружением и отдохнувшая в резерве. Зная нравы наших штабов всех уровней, Юденич готовил операцию с максимальной степенью скрытности. Не только войска, но и старшие начальники были извещены о перемещениях своих войск в самую последнюю минуту. Командиры направлений получили секретные указания, что именно их направление будет главным. Кроме того, были совершены ложные маневры, особенно на левом фланге у Джульфы. Турки, кстати, обратили на это внимание и на всякий случай начали готовиться к атаке там нашего 4-го Кавказского корпуса. А вот на направлении главного удара в районе Ольты – Карс – Кагызман царило, казалось, полное затишье.

Таким образом, Юденич готовился к прорыву сильнейшей Кеприкейской, или Азап-Кейской, позиции. Оставалось убедить в этом великого князя, который никак не мог представить успешным наступление практически равными с турками силами в таких неблагоприятных климатических и географических условиях. Но Юденича неожиданно поддержал начальник штаба наместника «великий стратег Янушкевич», и операция была одобрена.

Наступление русских войск началось в рождественские праздники накануне Нового года (по старому стилю. – С.К), что еще больше дезориентировало турок. Первыми 29 декабря поднялись в атаку войска 2-го Туркестанского корпуса. На следующий день пошел в наступление 1-й Кавказский корпус. Наступали тяжело, но уверенно, ибо для турок этот удар стал полной неожиданностью. Вся операция вылилась в ряд тактических сражений на горных перевалах, в обход противника по горным хребтам, доходившим в высоту до 3000 метров при 30-градусном морозе, вьюгах, заметавших только что протоптанные тропы. Русская матушка пехота несла пушки на руках, как суворовские чудо-богатыри в Альпах. Ударная 4-я Кавказская дивизия пробивалась через хребет под огнем противника, устраивая траншеи прямо в снегу. И именно эта дивизия в ночь под Новый год прорвала неприятельский фронт, Азап-Кейскую позицию. Уже 3-го числа кавказские стрелки спустились в Пассинскую долину и 4 января взяли Кепри-Кей. Армия вырвалась на оперативный простор. Турецкие аскеры 9-го и 11-го корпусов дрогнули и побежали. В течение суток наступавшие войска взяли Гассан-Калу и подошли к массиву Деве-Бойну. «Наш урон в этом восьмидневном сражении составил 20 тыс. человек. 39-я пехотная дивизия потеряла до половины своего состава. 154-й Дербентский пехотный полк, потерявший своих штаб-офицеров, на штурм Азап-Кея повел полковой священник протоиерей Смирнов, лишившийся на штурме ноги. За всю операцию перебито 25 тыс. турок, а 7 тыс. взято в плен с 11 орудиями». Разгром 3-й турецкой армии был полным, поставленную ей задачу Кавказская армия выполнила, живая сила турок разбита и центр их расположения прорван.

Сразу же по занятии Гассан-Кале Юденич получил от фронтовой разведки сведения о том, что турки в Эрзеруме охвачены паникой и никаких мер к укреплению крепости не предпринимают. Отступающие войска, гарнизон и командование турецкой группировкой деморализованы. Но зато, уже по данным агентурной разведки, началась переброска турецких войск под Эрзерум из Константинополя и Месопотамии. Юденич сразу понял – именно сейчас, и только сейчас представляется шанс атаковать и взять Эрзерум – ключевой пункт всего турецкого фронта на Кавказе. Он немедленно по телеграфу запрашивает у Николая Николаевича разрешение на штурм Эрзерума, но главнокомандующий не согласен. В ответной телеграмме он опять ссылается на стужу, глубокий снег, наличие у турок 300 крепостных орудий. Но более всего великого князя беспокоила политическая составляющая возможной неудачи на фоне всех последних поражений русской армии на Западе. Он приказывает отвести армию от Эрзерума на зимние квартиры, а сам убывает в Тифлис. Юденич настаивает, шлет еще одну телеграмму. Возмущенный главком в категорической форме приказывает отвести войска. Сколько же пережил в эти сутки Николай Николаевич Юденич, можно только представить. Скрепя сердце он отдает пока не приказ, а распоряжение двум офицерам своего штаба, полковнику Масловскому и подполковнику Штейфону, еще раз оценить состояние своих войск, их готовность к отходу на зимовку. Прибывшие через сутки с передовой Генштабисты доложили, что войска по-прежнему находятся в самом боевом настроении, накормлены, экипированы и вооружены в полной мере. Турки же начали шевелиться, очищать идущие к крепости дороги от снега, по которым уже возвращаются бежавшие из крепости части. Брать Эрзерум можно было или сейчас, или никогда. И Юденич не выдержал. Он связывается-таки по телефону с главнокомандующим и самым решительным образом требует разрешения на начало операции под свою личную ответственность перед Богом и государем. Николай Николаевич сдался.

Юденич немедленно отдает приказ о подготовке к штурму. Из Сарыкамыша подвозится тяжелая артиллерия – 16 орудий, на флангах активизируются войска. Штурм Юденич назначает на 20 часов 29 января 1916 года. Главнокомандующий очень удивился таким срокам, но еще больше удивился штаб самого Юденича, командиры его корпусов и дивизий, предназначенных к атаке. Все они в один голос попросили отсрочки хотя бы на неделю. Очевидцы позднее вспоминали, что Юденич, выслушав их самым внимательным образом, спокойно сказал: «Вы просите отсрочки – отлично! Согласен с вашими доводами и даю вам отсрочку: вместо 8 часов штурм начнется в 8 часов 5 минут». Об этом сражении тоже можно написать целый роман или снять кинофильм. Мы же ограничимся краткой, как всегда эмоциональной, и довольно полной, на мой взгляд, оценкой военного историка А. Керсновского:

«Вечером 29 января начался изумительный приступ турецкого оплота, славнейшее дело русского оружия в Мировую войну – дело, подобного которому не имеет, и не будет иметь ни одна армия в мире. Неистовые атаки кавказских и туркестанских полков встречали яростное сопротивление. 30-го и 31-го отбивались бешеные контратаки, но взятое не упускалось. 1 февраля 10-й неприятельский корпус повел наступление на 2-й Туркестанский, но 4-я Кавказская дивизия преодолела Карагабазарское плато, прорвала весь турецкий фронт и открыла армии Эрзерумскую долину. Первым спустился в Эрзерумскую долину 15-й Кавказский стрелковый полк полковника Запольского. Падение Карагабазарского плато, зимой недоступного даже для коз, ошеломило командование и войска 3-й турецкой армии и знаменовало выигрыш Эрзерумского сражения. В этот день скобелевский 14-й Туркестанский стрелковый полк полковника Андриевского взял форт Карагюбек и 8 орудий, а 17-й полк полковника Кирилова форт Тафта и 10 орудий. 2 февраля на фронте геройского 1-го Кавказского корпуса пали считавшиеся неприступными форты Палнтекена и Чобан Деде. 39-я дивизия превзошла саму себя, и духом ее прониклись дружины Казанского ополчения. В ночь на 3-е началось преследование турок по всему фронту, и 3 февраля части Железной 39-й дивизии вступили в потрясенный Эрзерум.

Всех подвигов на штурме Эрзерума невозможно перечислить. 153-й пехотный Бакинский полк взял форт Далангез, единственный форт Эрзерума, взятый нами на штурме 1877 года – и как раз тоже бакинцами (и в 1877 г., и в 1916 г. Далангез брала 10-я рота – и тогда и теперь командир этой роты – в 1877 г. штабс-капитан Тамаев, а в 1916 г. прапорщик Навлянский – отдали за победу жизнь). С подполковником Пирумовым 6 рот бакинцев повторили на Далангезе подвиг горталовского батальона (но с большим счастьем). Расстреляв патроны, они штыками и гранатами отбили 8 бешеных атак. Вспомним елисаветпольцев полковника Феенко, истекавших кровью в жестокую стужу у подножия Чобан Деде на восьми бесплодных штурмах. Полк отказался быть смененным, чтобы иметь честь овладеть сильнейшим этим фортом – что ему и удалось на девятой атаке. Взяв Чобан Деде, елисаветпольцы с львиной отвагой ринулись на оба Палантекенских форта, захватив и их. Дербентцы завершили это дело, взяв в штыки у Чобан Деде 28 орудий, бивших картечью в упор, а 155-й пехотный Кубинский полк взял форт Гяз. Форт Узи Ахмет взял достойный сын Самурского полка – 263-й пехотный Гунибский. Только что сформированная 5-я Кавказская стрелковая дивизия получила свое крещение на штурме и взятии фортов Кобургу и обеих Ортаюков. Ополченцы (будущая 6-я Кавказская стрелковая дивизия) взяли форт Каракол. Кизляро-гребенские казаки конной атакой взяли 6 орудий. Первым ворвался в Эрзерум есаул Медведев с конвойной сотней 1-го Кавказского корпуса, бросившийся в шашки на плечах бежавшего врага. На штурме крепости нами взято 235 офицеров, 12 735 аскеров пленных, 12 знамен и 323 орудия.

Не задерживаясь, Юденич погнал дальше, в глубь Анатолии, расстроенного и ошеломленного неприятеля. Преследование – в метель, стужу и без дорог – длилось пять дней и было приостановлено только 9 февраля. В наших руках осталось 20 000 пленных и до 450 орудий. Общий урон 3-й турецкой армии при обороне Эрзерума составил 60 000 человек. Наши потери на штурме – 8500 убитыми и ранеными, 6000 обмороженными. Помимо захваченных на штурме пленных и трофеев, при преследовании взято еще 80 офицеров, 7500 аскеров и 130 орудий. Из этого числа 39-я пехотная дивизия взяла 2600 человек и 59 орудий. 4 февраля у Илиджи Сибирская казачья бригада конной атакой захватила остатки 34-й турецкой дивизии со штабом и 20 орудиями. “Господь Бог оказал сверхдоблестным войскам Кавказской армии столь великую помощь, что Эрзерум после пятидневного беспримерного штурма взят”, – доносил государю великий князь главнокомандующий. За Эрзерум генералу Юденичу была пожалована Георгиевская звезда».

Георгиевская звезда – это значит орден Св. Георгия Победоносца 2-й степени, высочайшая награда для русского военачальника, полководца, и Юденич, без сомнения, был ее достоин, хотя и получил с обычными для русской бюрократии проволочками. Находившийся в то время в Ставке М. Лемке запишет: «Наконец, только сегодня царь пожаловал Юденичу Георгия 2-й степени, – которым по просьбе Николая Николаевича его следовало увенчать в день взятия Эрзерума. Генерал ответил на это телеграммой: “Повергаю к стопам чувство глубочайшей благодарности за высокомилостивую оценку моей работы и великого труда Кавказской армии. Да поможет Бог и впредь радовать боевыми успехами своего обожаемого Верховного Вождя и великую родину – Россию”». Начальник штаба (Алексеев. – С.К.) послал ему телеграмму: «Вместе со штабом сердечно поздравляю вас с высокой наградою, заслуженною доблестью и трудом». Ответ Юденича: «Искренне тронут любезным вниманием вашим и чинов штаба. Сердечно благодарю». Любопытна характеристика, которую дал новоиспеченному герою Юденичу скрытый демократ при Ставке Лемке: «Работоспособность этого человека не уступает алексеевской, простота и скромность роднят их еще больше. При дворе его не особенно долюбливают, зная его совершенно независимый характер и органическое неумение кланяться. Жаль только, что, судя по многим бумагам о гражданском управлении Кавказом, и Юденичу не дано понимать азбуку государственной жизни, и слышанные мною некоторые его выражения показывают, что он во многом совершенно хаотичен, примыкал кое в чем к Пуришкевичу…» Этому светочу демократии и будущему революционному шелкоперу просто не верилось, что настоящий монархист может быть и великим полководцем и порядочным человеком. Кстати, в это же время государь император получил из рук английской делегации жезл фельдмаршала британской армии. В Ставке, конечно, понимали символичность такого звания, но злые языки тут же пустили по этому поводу издевательские шутки, которые до сих пор смакуют записные русофобы.

Таким образом, операция Кавказской армии окончилась полной победой, взятием Эрзерума, разгромом 3-й турецкой армии и захватом всех ее стратегических запасов. Важно отметить, что Юденич не ограничился Эрзерумом. В то же время на левом фланге начал наступать двумя колоннами 4-й Кавказский корпус. В середине января, разбив турок у Мелязгерта, северная колонна заняла район северного берега озера Ван. Другая колонна, продвинувшись вдоль южного берега озера, заняла Востан. «Эрзерумский штурм изумил Россию и союзные страны. Он потряс Турцию и заставил ее бросить недобитых англичан и все внимание обратить на Россию!» – ликовал А. Керсновский. Более строг оказался другой военный историк, А. Зайончковский: «Взятие Эрзерума и вообще вся наступательная операция русских зимой произвела во всем мире сильное впечатление и вызвала со стороны Турции посылку против Кавказской армии подкреплений со всех фронтов. Благодаря этому была остановлена турецкая операция в сторону Суэцкого канала и Египта, а английская экспедиционная армия в Месопотамии получила большую свободу действий. После Эрзерумской операции 4 марта 1916 г. было заключено англо-франко-русское соглашение о “целях войны России в Малой Азии”: 1) Россия получала район Константинополя и проливов и северную часть турецкой Армении, исключая Сивас; 2) Россия признавала право Англии занять нейтральную зону Персии; 3) державы Антанты отнимали у Турции “Святые места” (Палестину)». Как же не хотелось союзникам подписывать это соглашение, и как же оно было бы важно для России, если бы не революция 1917 года!

Так закончилась зимняя кампания на русском сухопутном фронте. На морях продолжалась вялотекущая борьба на коммуникациях. На Балтике в основном осуществлялись минно-заградительные мероприятия. На минах, поставленных нашими моряками к зиме 1916 года, погибли или получили повреждения 15 германских кораблей (в том числе 3 крейсера) и 14 транспортов. Сами немцы признали наши минно-заградительные операции образцовыми, заставившими их отказаться от активных боевых действий на Балтийском море. Черноморский флот воевал более активно, совершая налеты на вражеские берега. Так, в самом крупном налете на Зонгульдакский порт 24 января 1916 года помимо подводных лодок в бомбардировке участвовало 14 гидросамолетов, доставленных в район действий на двух авиатранспортах под охраной эсминцев и одной из маневренных групп. Гидросамолеты потопили транспорт водоизмещением свыше 7 тыс. т. и благополучно вернулись к своим транспортам. До середины 1916 года Черноморский флот потопил несколько боевых кораблей, причинил серьезные повреждения 3-м крейсерам, потопил свыше 60 транспортов и более 3 тыс. различных парусных судов противника.

Что касается сопоставления событий, происходивших на фронтах Первой и Второй мировых войн на Восточном фронте, то, начиная с зимы 1916 года, они трудно сопоставимы. Судите сами. Зимой 1943 года Красная армия победоносно наступала практически на всех фронтах, успешно проводила такие стратегические операции, о которых зимой 1916 года не приходилось и мечтать, кроме, может быть, наступления на Кавказе. Не вдаваясь в подробности, даже их простое перечисление говорит о несомненной, победоносной мощи Красной армии и все еще слабости армии императорский. 1 января – 4 февраля 1943 года – победоносная Северо-Кавказская наступательная операция войск Южного и Закавказского фронтов против 1-й танковой и 17-й полевой немецких армий. 12–18 января – наступательная операция войск Ленинградского и Волховского фронтов с прорывом блокады Ленинграда. 24 января – 2 февраля – победоносная Воронежско-Касторненская наступательная операция войск Воронежского и Брянского фронтов. 29 января 18 февраля – победоносное наступление войск Юго-Западного и Южного фронтов в Донбассе. Наконец, 2 февраля капитулировала окруженная самая большая и мощная немецкая группировка в Сталинграде во главе с генерал-фельдмаршалом Паулюсом.

К этому не могу не добавить Указ Президиума Верховного Совета СССР от 6 января о введении новых знаков различия – погон для личного состава армии, и от 15 февраля для флота. Армия и флот надели те самые золотые погоны, которые с честью носили их отцы и деды зимой 1916 года. Слово «офицер» окончательно из имени нарицательного превратилось в гордое, высокочтимое понятие. Появились первые боевые награды с именами великих русских полководцев и флотоводцев Суворова, Кутузова, Ушакова, Нахимова, Святого благоверного князя Александра Невского. Своими победами советские полководцы Жуков, Василевский, Рокоссовский, Ватутин, Говоров, Мерецков и другие затмили, наконец, доныне непобедимых гитлеровских фельдмаршалов. Мир восхищался подвигами тысяч и тысяч советских солдат и офицеров. Напомню лишь, что 23 февраля 1943 года совершил свой бессмертный подвиг гвардии рядовой А. М. Матросов. Теперь мы знаем, что он был не одинок и не первым, но именно его Божье провидение определило стать символом подвига самопожертвования, и, по-моему, справедливо. Именно зимой 1943 года военная промышленность Советского Союза, тыл страны заработали в полную силу, обрели необходимую стабильность и мощь. Слов нет, страна напрягала все свои силы, люди героически переносили тяжелейшие лишения, страдания, но народ воспрянул духом и мало кто уже сомневался в окончательной победе над ненавистным врагом. Пораженческие настроения, которые еще полгода назад отмечались и на фронте и в тылу, развеялись, как дым. Страна воевала и трудилась с облегченной душой, с великими песнями и стихами, кинофильмами и спектаклями, с великим единением. Достаточно вспомнить одного Василия Теркина, чтобы понять, чем и как жил народ на фронте и в тылу. Об этом в 1916 году можно было только мечтать.

Многие нынешние вздыхатели по царской России 1916 год считают самым победоносным для русской армии в ходе мировой войны, а Россию достаточно окрепшей, сплоченной, готовой к победоносному завершению войны. С чем-то здесь можно согласиться. Действительно, впечатляют наши победы на Кавказском фронте, заработала на полную мощность военная промышленность и привлеченные к военному производству многочисленные предприятия невоенной направленности, в том числе и частные. Фронт перестал испытывать острую нехватку в вооружении, боеприпасах, материальных средствах. Пополнение стало прибывать в действующую армию более подготовленным в профессиональном отношении. Но вот морально-политическое состояние людей на фронте и в тылу желало быть лучшим и уж, конечно, уступало по всем статьям моральному состоянию советских людей.

Справедливости ради надо отметить, что к зиме 1916 года в действующей армии сформировалось стойкое, профессионально успешное ядро патриотов-фронтовиков, готовых к войне до победного конца. Приведу отрывок из письма такого патриота, прапорщика 2-й батареи 19-й артиллерийской бригады В. В. Орлова, добровольцем из Политехнического института ушедшего в Михайловское артиллерийское училище, а оттуда на фронт: «Милая мамочка, мне невыразимо больно, что я должен тебе писать все то, что ты найдешь ниже. Ты, конечно, поймешь, что, идя на войну охотником, я, само собой разумеется, шел в дело при первой возможности. Многое я уже видал, многое увижу впереди и, может быть, заплачу за это жизнью. Это – недорогая цена за все пережитое; ведь только рискуя головой ежесекундно, начинаешь испытывать чувство жизни во всей его остроте. Без этого жизнь – пустое прозябание; я не хотел прозябать и, может быть, погибну. Но найди утешение в том, что сын твой хотел быть гражданином своей родины на деле и погиб не прячась за чужие спины, а прикрывая собою других… Наша родина выдержала страшный натиск тевтонов. Не долг ли каждого гражданина защищать свою землю и всех на ней находящихся…»

Но преобладали, к сожалению, письма другого плана. Вот один из образчиков такого письма пока еще затаившегося демократа М. Лемке: «Россия – страна, в которой можно открыто проситься в тыл, где официально можно хлопотать о зачислении на фабрику или завод, вместо отправки в армию, где можно подавать рапорты и докладные записки о перечислении из строя в рабочие роты и обозы, где эти просьбы получают официальное, законное удовлетворение, – такая страна не увидит светлого в близком будущем. Страна, где солдаты и офицеры не понимают “последней капли крови” и при сближении с врагом на длину ружья сдаются в плен с поднятыми руками, исходя из расчета бесполезной гибели, – такая страна обречена на глубокое падение… Вот к чему привели Россию Романовы!» А вот пишет в газету «Вечернее время» в январе 1916 года пехотный офицер Юго-Западного фронта: «Да, дух в армии пал, это – факт неоспоримый. Об этом можно лучше всего судить здесь, в окопах. Жажда мира разлагает дух армии. Необходимо принять теперь же всевозможные меры, чтобы нашей дорогой родине не пришлось переживать новых тяжелых испытаний! Вера в помощь младшего офицерского состава не может оправдаться. Ведь мы, сидящие в окопах, – “обреченные”. Офицеры это чувствуют так же, а может быть, и сильнее нижних чинов. Как могут люди, глядевшие неоднократно в лицо смерти, потерявшие веру в победу, находящиеся постоянно и теперь под угрозой смерти и мечтающие о мире, внушить бодрость духа, веру в победу и сознания ее необходимости? При всем желании они этого сделать не могут».

Что бы там ни говорили нынешние защитники православной империи, но армия продолжала разлагаться и в сравнительно благополучном 1916 году. Нам часто сейчас рассказывают истории, показывают на различных экранах о моральном уродстве, зверствах большевиков, особенно чекистов и матросов – красной гвардии революции. А вот-де при царе-батюшке в армии и на флоте служили в основном богобоязненные мужички. Между тем все эти мерзости Гражданской войны зародились задолго до революции. Приведу лишь один пример, взятый из сводки главного жандарма России генерала В. Джунковского о боевой деятельности хотя бы все тех же матросов Отдельного морского батальона императорского флота на суше: «По окончательном сформировании в Петрограде батальон был отправлен в Либаву. Во время молебствия, происходившего во дворе 2-го балтийского флотского экипажа, на котором присутствовал и начальник главного морского штаба адмирал Русин, командующий отрядом капитан 1-го ранга Пекарский был в нетрезвом виде и даже нетвердо держался на ногах. Штаб-офицер этот, постоянно неумеренно потребляющий спиртные напитки, продолжал пить все время передвижения отряда в Либаву по железной дороге. Повальное пьянство было и среди матросов отряда, причем при выезде из города Петрограда матросы затащили в вагон двух провожающих женщин, которых насиловали в течение пути, а затем, когда они впали в бессознательное состояние, то выбросили их из вагонов на полотно и дальнейшая их судьба неизвестна… Когда Мемель был взят, то солдаты и матросы рассыпались по городу и стали грабить. Почти в каждой квартире находили оставленные вино и коньяк, коими мародеры опивались. Утром во многих домах были найдены трупы зарезанных солдат и матросов, что было сделано жителями Мемеля».

Вся эта моральная мерзость зрела в тылу и вливалась в действующую армию и флот постоянно и упорно. Травля государя императора и его семьи, близких родственников приобретает невиданный размах. По стране миллионами экземпляров распространяются листовки, гнусные карикатуры, над которыми посмеиваются даже в Ставке. «Офицер А – недавно среди офицеров и чиновников комиссии по квартирному довольствию войск показывал всем иностранную карикатуру, изображающую: слева Вильгельма, меряющего метром длину германского снаряда, а справа Николая, меряющего, стоя на коленях, аршином……Распутина. И все хохотали, никто не считает нужным стесняться…» Вот о каком единстве тыла и фронта можно было говорить. По-прежнему Дума, ВПК, Земсоюзы и прочие общественные организации бойкотировали и саботировали практически все предложения и действия правительства, втягивая все больше и больше в свою орбиту не только обывателя, но и офицерство, генералитет. Нижних же чинов ставили в такие условия, в которых и без того тяжелая служба, особенно на передовой, становилась невыносимой. Вот в чем коренное отличие морально-политической обстановки в стране и на фронте зимы 1916 и 1943 годов.

Что касается героев, то они были и продолжали прославлять русскую армию, в каких бы условиях она ни воевала. Мы уже говорили о славных подвигах наших воинов на льду озера Нарочь. Зимой 1916 года начал успешно действовать в тылу германских войск кубанский конный отряд особого назначения есаула Шкуро. Говорили мы о кавказских героях и полководческой славе генерала Николая Николаевича Юденича, вклад которого в успех Эрзерумской операции неоценим. Орден Св. Георгия 2-й степени он получил раньше своего коллеги и соперника генерала Брусилова. Правда, очень скоро один из них станет символом Белой, а другой Красной армий. 28 января принял штаб 12-й пехотной дивизии генерал Андрей Евгеньевич Снесарев, до этого блестяще откомандовавший 133-м пехотным Симферопольским полком, за что и получил Георгиевский крест. Снесарев – сын священника, дослужившийся в императорской армии до звания генерал-лейтенанта, имевший заслуженный авторитет военного ученого, востоковеда и топографа. В отличие от Юденича и Шкуро Снесарев, как и Брусилов, связал свою судьбу с Красной армией. Это он, исходя из профессиональной оценки событий, организовал и руководил знаменитой обороной Царицына в 1918 году, смело вступал в полемику со Сталиным и Ворошиловым. Любопытно и то, что Сталин, понимая чуждость царского генерала идеям революции, борясь с ним, как ставленником Троцкого, признавал-таки профессиональную компетентность и знания своего оппонента и после Гражданской войны. В 1930 году по инициативе Тухачевского Снесарева вместе с некоторыми бывшими генералами-военспецами арестуют, приговорят к расстрелу, заменят расстрел 10-летним заключением и освободят уже по инициативе Сталина в 1934 году за недостаточностью обвинений. Умрет он от тяжелой болезни в 1937 году, когда его гонитель маршал Тухачевский сам пойдет под пулю палача. В 1916 году генерал Снесарев просто честно и героически исполнял свой долг перед Россией, как тысячи и тысячи героев той войны.

Брусиловский прорыв

Летом 1916 года на театрах боевых действий мировой войны происходило множество сражений, но главной, на мой взгляд, несомненно, была победоносная, наступательная операция войск Юго-Западного фронта под командованием генерала от кавалерии георгиевского кавалера А. А. Брусилова. И это несмотря на то что продолжались кровопролитные бои под Верденом, втянувшие в свою орбиту сотни тысяч солдат противоборствующих сторон. Несмотря на полномасштабное наступление англо-французских войск на реке Сомме. Операция русского Юго-Западного фронта оказалась настолько неожиданно успешной, что по праву заслужила название главной операции лета 1916 года. Это признавалось и Россией и ее союзниками по блоку Антанта. И все же анализ летних кампаний мы по традиции начнем с западного ТВД. Тем более что именно эти события и подтолкнули русское командование к началу прославленного наступления, во многом определили сам характер и ход операции.

Как мы уже отмечали, союзники по Антанте тщательно готовились к проведению совместных наступательных операций, согласно плану, принятому на совещании в Шантильи. Основную надежду англо-французское командование возлагало на операцию в долине реки Соммы, подготовка к которой шла беспрецедентно долго – фактически полгода. Это не исключало ведения боевых действий на других участках фронта и театрах военных действий. Продолжалась, в частности, бойня под Верденом. Небольшой перерыв в боях на Западе, связанный с неудачным русским наступлением, противоборствующие стороны использовали для подвоза к Вердену новых подкреплений. Французы подтянули остатки смененной англичанами 10-й армии, а немцы 4 свежие только что сформированные дивизии из центральной Германии. Генерал Петэн, успешно остановивший врага под Верденом, назначается главнокомандующим всей центральной группы французских армий. Сменивший его генерал Нивель, как и Петэн, главной задачей считал активную оборону с удержанием Верденского укрепрайона. А немцы возобновили атаки с применением все больших сил пехоты и артиллерии.

Бои летнего периода под Верденом прежде всего характерны применением огромной массы артиллерии при атаках даже незначительных опорных пунктов противника. В истории военного искусства это новшество поражает скорее своей бессмысленностью, чем боевой эффективностью. Судите сами. С 4 по 7 мая свежие германские дивизии атаковали по левому берегу Мааса все те же высоты Морт-Омм и № 304 при поддержке 100 тяжелых батарей. Что-то невероятное! Но лавина все сметающего огня позволила немцам овладеть лишь северной частью высот. Только к концу мая высоты Морт-Омм, № 304 и Кюльер были взяты, но стоило ли это десятков тысяч убитых с обеих сторон? На правом берегу Мааса немцы продолжили борьбу за форт Во, ставший центральным пунктом французской обороны, и только после трех месяцев кровопролитнейшего взаимоистребления 7 июня форт Во пал. И здесь гектакомбы убитых, раненых, искалеченных солдат. Германцы в последнюю неделю штурма выпускали по противнику на ничтожно малом участке 150 тыс. снарядов в день. Ужас! Такое даже представить себе трудно. Но так было. К чести французов, они не отсиживались тупо в обороне, а непрерывно контратаковали, и тоже с использованием огромной массы артиллерии. 22 мая при поддержке 51-й тяжелой батареи они отбили давно разрушенный форт Дуомон. 51-я французская батарея все-таки не 100 германских. Наверно поэтому уже 24 мая германцы вернули себе многострадальные остатки форта и начали атаковать линию Тиомон, Флери, Суоваль. Борьба разгорается с новой силой. Германские атаки следуют одна за другой. Их сменяют французские контратаки. 200 тыс. химических снарядов нещадно душили и тех и других. 24 июня форты Тиомон и Флери пали, а вот у форта Флери германцы не смогли сломить французскую оборону ни в июле, ни в августе. К сентябрю бои постепенно затухли. «Верденская мясорубка» с ее сотнями тысяч жертв истощила на какое-то время свои силы.

На этом фоне всего в двухстах километрах от Вердена удивительно спокойно и настойчиво готовилось новое кровопролитие у реки Сомма. Спокойно действовали и французы и германцы. Спокойными оставались их ближние и глубокие тылы, уже приученные к войне. Обывателей интересовали исключительно военные новости. Они не заметили представленную на их суд 11 мая Эйнштейном теорию относительности, с которой начнется новый научный прорыв, суливший миру невиданные блага и невиданные страдания. Но зато на все лады обсуждали нелепую гибель в море первого полководца Британии лорда Китченера. Одним словом, война продолжалась. Фалькенгайн с тоской наблюдал, как рушится его план сокрушения Франции у стен Вердена, как неизбежно приближается час общего наступления армий Антанты. И тут, пожалуй, единственный раз за войну его порадовали австрийцы, начав наступление в Альпах. А это предвещало возможный срыв одновременного наступления Антанты на всех фронтах. Так и случилось.

Как мы помним, итальянцы с начала года непрерывно и безуспешно атаковали австрийские позиции в районе Изонцо. Их главнокомандующий генерал Кодорна после мартовской неудачи готовился атаковать в шестой раз. Но и австрийцам надоела эта возня в долине реки Изонцо. Австрийский фельдмаршал Конрад решил сам ударить по итальянцам, но в другом месте, там, где австрийские войска быстрее всего могли прорваться к жизненно важным центрам севера Италии. А именно в горном районе Трентино. Австрийцы впервые с начала войны предполагали главные боевые действия не на русском фронте. Там они надеялись на прочную оборону и слабость русских армий после поражений прошлого года и зимних неудач. О том, к чему приведет такая самоуверенность, мы еще поговорим. А пока кратко остановимся на этой весьма неожиданной операции в Альпах. Неожиданной прежде всего для итальянцев, которые пребывали в полной уверенности, что стратегическая инициатива находится в их руках, и сами готовились к очередному наступлению. Не ожидали такой прыти от союзников и в Берлине. Еще в начале года австрийцам было ясно сказано, что материальная помощь их войскам на итальянском фронте будет весьма ограниченной, а переброска туда германских войск, артиллерии и авиации исключена полностью. К весне, когда германцы увязли под Верденом и ожидали мощного наступления противника во Франции, никто в Берлине даже не помышлял о помощи союзникам, да еще в Италии. И тем не менее Конрад уговорил-таки императора и главную квартиру нанести по итальянцам решающий удар. Справедливости ради надо отметить, что план Конрада был реалистичен и осуществим. Австрийский главнокомандующий вполне справедливо считал свои войска более опытными и боеспособными по сравнению с итальянскими. К тому же Конрад подготовил к наступлению большую австрийскую армию в 18 дивизий, а это без малого 400 тыс. человек. Сюда же подтягивалась вся тяжелая артиллерия с Сербского фронта, часть тяжелой артиллерии и лучшие гонведские венгерские полки из России. По плану Конрад хотел прорвать левый фланг итальянского фронта.

Короче и ясней А. Зайончковского об этой операции не скажешь: «15 мая австрийские колонны быстро начали наступать между Адижеем и Брентой, имея ближайшей целью занять возвышенность Семи Коммун, которая господствовала над долиной реки Брента. Итальянская армия под сильным натиском принуждена была начать поспешный отход на фронте в 60 км, и генерал Кодорна, озабоченный сохранением сообщений своих остальных армий, действующих в районе Изонцо, просил Жоффра настоять на немедленном переходе русских армий в наступление. Развивавшееся энергичное наступление австрийцев скоро могло поставить итальянскую армию в критическое положение, и ее командование начало повторно взывать о немедленной русской помощи, требуя скорейшего выступления русской армии чуть ли не в 24 часа. Это требование, на которое русское командование поспешно откликнулось, и повело, как увидим ниже, к преждевременному началу Брусиловского наступления».

Наконец, главная, как считают западные историографы, операция 1916 года на западном ТВД – наступление на Сомме. Прежде всего, хочу отметить, что время подготовки операции, а это более четырех месяцев, не сократилось ни на час, несмотря на трудности борьбы под Верденом, разгрома итальянцев в Альпах и преждевременного наступления русского Юго-Западного фронта. Наступать союзники начали только через 26 суток после русских. О каком тут согласовании общих действий можно говорить? Одновременный переход в наступление войск союзников на Западном и Восточном фронтах, без всякого сомнения, поставил бы германцев в более сложное положение, и неизвестно, чем бы тогда закончилась вся летняя кампания 1916 года. Для чего была нужна французам эта месячная задержка, мне до сих пор непонятно. Может, для того, чтобы германцы поняли всю бесплодность своей наступательной стратегии? Но зачем было давать им время на организацию глубоко эшелонированной стратегической обороны?

Впрочем, в Берлине знали о всех планах противника, в том числе о предстоящем наступлении, месте и времени его начала. Разведка работала блестяще. Но и без нее они понимали главное. Бросив под Верден свои 46 дивизий и притянув туда 70 французских, они резко сократили наступательный потенциал французской армии. Но оставалась неимоверно разросшаяся английская армия. Именно там, на Сомме, где сосредотачивались англичане и куда французы могли подтянуть свои подкрепления, и можно было ожидать атаки. Именно там они и строили с немецкой педантичностью и обстоятельностью непреодолимую оборону. А. Зайончковский пишет: «Германские позиции оборудовались здесь в течение 2 лет и представляли собой высокий образец использования техники и военно-инженерного искусства. Колючая проволока, бетон, безопасные помещения для гарнизонов. Скрытая фланговая оборона пулеметами, деревни и леса, обращенные в своего рода маленькие крепости, – таков в общем характер укрепленных позиций германцев, которых они имели 2 полосы в 2–3 км одна от другой и начали строить 3-ю. К концу июня германцы имели на секторе будущей атаки по обе стороны Соммы 8 дивизий, из которых 5 к северу от нее против англичан и 3 к югу против французов. Кроме того, они имели 12–13 дивизий в резерве».

А что же союзники? Как мы знаем, план наступления был готов еще до начала немецких атак на Верден и сводился к удару англо-французскими армиями на фронте в 70 км по обоим берегам реки Сомма. Главный удар должны были наносить французы. Однако к лету Верденское побоище изрядно сократило боевой потенциал французской армии и союзникам пришлось вносить в план некоторые коррективы. Прежде всего, пришлось сузить фронт наступления с 70 до 40 км. И теперь нанесение главного удара возлагалось на 3-ю и 4-ю английские армии (английскую группу) генерала Хейга на фронте 25 км в направлении Бапом. Южнее на участке в 16 км по обоим берегам реки Сомма готовилась к атаке 6-я французская армия генерала Файоля в направлении на Камбрэ. Еще южнее на случай развития успешного наступления сосредотачивалась 10-я французская армия. Основной удар наносили англичане, вспомогательный – французы, но общее руководство все-таки было возложено на лучшего в то время полководца француза генерала Фоша. Боевой порядок английских и французских войск состоял из одного эшелона и резерва. Но что это был за эшелон? Англичане построили в нем все 5 армейских корпусов (16 дивизий) 4-й армии, имея в резерве 2 пехотные и 3 кавалерийские дивизии. На крайнем левом фланге к атаке привлекался 7-й корпус 3-й английской армии. 6-я французская армия развернула в первом эшелоне 14 дивизий. Всю эту огромную массу войск поддерживали воистину колоссальные артиллерийские силы. Артиллерия английской армии состояла из 444 75-мм пушек, 528 орудий тяжелой артиллерии, 111 орудий особо большой мощности, 360 траншейных орудий. На 28 метров фронта приходилось 1 тяжелое орудие и 1 75-мм пушка. На 120 метров фронта – 1 орудие особо большой мощности. Французов поддерживали 216 орудий калибром до 100-мм, 516 орудий от 120 до 280-мм и 122 орудия особо большой мощности. Да еще 1100 траншейных мортир. То есть 75 батарей на 1 км фронта. Снарядов они накопили неимоверное количество – до 6 млн. К тому же пехота стала иметь 4–8 ручных пулеметов и 12 гранатометов на роту, большое количество 37-мм пушек и мортир. В каждом батальоне теперь была пулеметная рота с 8 станковыми пулеметами.

Этой силище в 32 дивизии на фронте в 40 км германцы могли противопоставить только 8 дивизий. Правда, сидели они на непреодолимых позициях и с внушительной артиллерией 400 средних и 158 тяжелых орудий. В среднем на 1 км фронта по 20 орудий, из которых 7 тяжелых. Тоже впечатляет.

Англичане с особой тщательностью готовили операцию. В ближних и дальних тылах сосредоточили огромные запасы материальных средств и продовольствия. К складам провели железнодорожные ветки, узкоколейки, шоссейные дороги и даже трамваи. Все это опутывалось системой безопасных убежищ, ходов сообщения. Французы ни в чем не отставали. Следует отметить и долгую, упорную подготовку войск к ведению боя против укрепленного противника, отрабатывались «движение огня» впереди наступающей пехоты, методика «огневого вала». К сожалению, делались все приготовления без соблюдения строгой маскировки, какую проводили немцы перед началом атаки на Верден. Дорого за это придется заплатить. Как и за то, что метод прорыва немецкой обороны при столь явном преимуществе над противником, на мой взгляд, союзники выбрали неверный. Внимательному читателю нетрудно заметить – наступательная операция союзников очень напоминает наступление германцев под Верденом. Похожий ТВД по обоим берегам реки: там Маас, здесь Сомма. Такое же подавляющее преимущество наступающих в живой силе и артиллерии на направлении главного удара. Но есть различие, и весьма существенное. Германцы предполагали прорвать фронт одним мощнейшим, коротким ударом. Союзники решили прорвать немецкую оборону методически рядом последовательных ударов в одном направлении от рубежа к рубежу в длительное время. Автором идеи был не кто иной, как командующий здесь союзническими силами генерал Фош. В его записке прямо сказано: «Операция будет длительной. Она должна вестись методически и продолжаться до тех пор, пока обороноспособность противника не будет сломлена в результате моральной, материальной и физической дезорганизации без истощения нашей наступательной способности». Маневр не предусматривался «из-за занятости местности». В данном случае лучший французский полководец сильно ошибался, но его поддержал сам Жоффр, который прямо указал, что «атака должна быть ведена методично, чтобы сохранить связь… Порядок важнее быстроты». К чему приводят такие атаки, союзные военачальники могли бы оценить на примере затяжных боев под Верденом. Но не оценили. Подготовка наступления настолько затянулась, что его начала устали ждать и наступающие и обороняющиеся.

Наконец 24 июня началась беспрецедентная по длительности и мощи артиллерийская подготовка, не прекращавшаяся ни на час. Артиллерия стреляла и химическими снарядами. Союзническая авиация, сразу захватившая господство в воздухе, забрасывала немецкие траншеи бомбами, поливала пулеметным огнем. Целая неделя кромешного ада. Даже инициатор похожего огневого воздействия под Верденом фельдмаршал Фалькенгайн запишет: «Все препятствия впереди исчезли совершенно, окопы в большинстве случаев были сровнены с землей. Лишь отдельные, особенно прочные постройки выдержали бешеный град снарядов. Еще тяжелее было то, что нервы людей должны были сильно страдать под семидневным огнем». Однако этот огневой беспредел не помешал немцам усилить оборону, подтянуть резервы и боевую технику.

1 июля под прикрытием огневого вала поднялась пехота, и сразу были достигнуты «обычные начальные успехи». К сожалению, успехи не равнозначные. Французы овладели первой германской позицией, местами ворвались во вторую. А вот англичане не смогли прорвать и первой позиции. Успешно наступающие французы могли бы продвинуться глубже в немецкую оборону, но, достигнув указанного методикой рубежа, остановились. Немцы не могли и представить такого подарка, они отводили войска уже со второй позиции. С ее занятием к французам переходило бы все южное побережье Соммы, что позволило бы им вести губительный огонь по всей немецкой группировке, противостоящей англичанам на северном берегу Соммы и ее тылам. Верный путь к победе. Но образованные на пути наступления бреши не заполнялись. Как это ни печально констатировать, но на первом плане у союзного командования была не реально сложившаяся обстановка, а шаблон. Достигнутый французами тактический успех уперся в пресловутую методику и в последующих кровопролитных боях не развился в успех оперативный. Стратегическая операция на Сомме замкнулась, как и под Верденом, в тактическом кругу, и, несмотря на все последующие попытки, прорвать укрепленную оборону немцев не удалось. Раз за разом под прикрытием огневого вала волнами шла вперед пехота, но продвигалась не более чем на сотню-другую шагов. Союзники атаковали волнами цепей. Германцы отражали атаки групповой тактикой. Небольшие группы солдат с пулеметами занимали воронки от снарядов, оставшиеся целыми укрепления и губительным пулеметным огнем буквально сметали атакующие цепи. После первых бурных дней наступательный порыв и наступательные возможности иссякли. Далее с обеих сторон шло наращивание сил за счет свежих войск, которые продолжали бессмысленную бойню.

Итог летних сражений на Сомме, по-моему, лучше всего подвел А. Зайончковский: «Что же представляют собой два первых месяца сражений на Сомме? Неудачу, принимая во внимание собранные здесь силы, а в особенности могущественные технические средства и длительность подготовки. Углубление при таких условиях в неприятельский фронт на 3–8 км иначе как неудачей не назовешь. Сомма стала жертвой двуединого управления, жертвой уравнивания фронта по рубежам, вследствие чего французы упустили возможность использовать свой успех первого дня к югу от реки и так и замерзли здесь на этих первых достижениях». Одним словом, сражение на Сомме превратилось во второй Верден, только с обратным знаком. Безудержно атаковали союзники и успешно оборонялись германцы. Теперь уже на двух стратегических направлениях Западного фронта шло непрерывное и бессмысленное взаимоистребление живой силы. Подробно, убедительно и, главное, высокохудожественно описали все это в своих забытых сейчас романах Роллан, Барбюс, Ремарк.

Продолжалась борьба и на других театрах войны. Несмотря на начавшееся наступление русского Юго-Западного фронта, австрийцы не сразу остановили свое наступление в Альпах и всю первую половину июля продолжали теснить деморализованного противника. Только 21 июня они прекратили атаки и организованно отошли по всему фронту на заранее подготовленные, хорошо укрепленные позиции у горы Пазубио. При этом удивляет полнейшее безволие итальянцев, спокойно наблюдавших за этим отходом. Они даже не помешали маршу австрийской тяжелой артиллерии, которая у них на глазах черепашьим шагом преодолевала горными тропами перевалы. Только после того как австрийцы успешно заняли свои оборонительные позиции, итальянцы предприняли какую-то робкую атаку, закончившуюся, понятное дело, безрезультатно. Справедливости ради надо отметить и успехи итальянцев. Перейдя в Альпах к позиционной обороне, они вновь сосредоточили все внимание на долине реки Изонцо. В боях с 4 по 10 августа они не только полностью укрепились на левом берегу реки, но взяли два важнейших опорных пункта австрийской обороны на пути в Триест, Горицу и Добердо.

Балканский театр военных действий все лето пребывал в относительном затишье. Здесь более настойчиво говорили не пушки, а дипломаты. Союзники постепенно склоняли на свою сторону Румынию, а вот Греция более тяготела к Тройственному союзу. Дипломатия дипломатией, а война войной. Тем более что союзники сосредоточили на Балканах большие силы. Под командованием генерала Саррайля на Салоникском фронте развернулись французские, английские, сербские и даже русские войска общей численностью более 300 тыс. штыков и сабель. Сил более чем достаточно для начала активных боевых действий, но фронт молчал. Позже западные историки будут оправдывать это наличием в тылу отмобилизованной греческой армии, способной якобы в любой момент перейти на сторону противника, свирепствовавшими эпидемиями и разногласиями между Саррайлем и Жоффром. Но за серьезный аргумент можно принять только греческую проблему. Да и та решилась очень быстро военно-политическими мерами и экономической блокадой. Греческий король немедленно отдал приказ о демобилизации армии. Также пассивно вел себя и противник. Правда, в августе месяце болгары без согласования с Берлином и Веной атаковали позиции союзников. Но лучше бы они этого не делали. Захватив кавалерийским наскоком город Кавал, они тут же оказались накрыты огнем союзного флота, который за полчаса практически полностью истребил атакующих. Атака на сербскую дивизию на левом фланге у Флорины тоже провалилась с большими потерями. Людендорф с горечью и досадой заметит, что в этих ненужных боях было «сломлено невеликое болгарское мужество».

В Месопотамии после последних неудач союзники несколько активизировали свои действия у Суэца, в Сирии и немедленно отразили это на бумаге – в англо-французском соглашении от 16 мая 1916 года о разделе сфер влияния в Азиатской Турции. Англия претендовала на Ирак, Франция на Сирию. Создавалось новое государство Трансиордания. Константинополь должен был быть «интернационализирован». Делили шкуру не убитого еще медведя, ибо осажденный в Кут-эль-Амире экспедиционный корпус генерала Тоуншеда капитулировал. В плен попало более 10 тыс. человек, и англичане начали подготовку новой экспедиции под командованием генерала Мода. Эта подготовка продлится до конца года. В Аравии меккский шериф поднял восстание против турок и 5 июня захватил Мекку. Медину ему взять не удалось. Турецкий генерал Джемаль-паша вторично пошел на Суэцкий канал, но 8 английских дивизий его остановили. Мир впервые услышал о ставшем впоследствии легендарным английском разведчике, политике и авантюристе Лоуренсе Аравийском.

Лето 1916 года отметилось и самым значительным в Первую мировую войну морским сражением, получившим название Ютландский, или Скагерракский, бой. Сражение это, на мой взгляд, было каким-то вымученным, чтобы хоть как-то оправдать бездействие огромных броненосных надводных флотов Германии и Британии, с начала войны продолжавших кучковаться у своих берегов. К лету 1916 года стало совершенно ясно, что флоты могут приносить и приносят весомую пользу только в борьбе на коммуникациях, организации и поддержки десантов, а также атаках на береговые объекты противника, да и то не столько артиллерией, сколько морской авиацией. Эффективней всего действовали подводные силы германского флота. Ультиматум США о подводной войне, о котором мы уже упоминали, несколько охладил горячие головы в Берлине, и германские флотоводцы решили-таки разбить более мощный английский надводный флот в одном сражении. Акция эта, повторяю, на мой взгляд, предусматривала скорее политический, устрашающий, психологический эффект, чем практический военный, влияющий на ход и исход войны. О Ютландском сражении исписана гора бумаг, сняты кинофильмы, познакомиться с которыми не трудно. Поэтому мы ограничимся лишь кратким обзором Германцы решили вывести свой флот из базы двумя эшелонами. Первый, более слабый, крейсерский отряд служил приманкой, которая завяжет сражение с частью английских сил. Буквально по пятам шла основная германская эскадра «Флот открытого моря», чтобы навалиться на англичан и разбить эту часть английского флота, а потом всеми объединенными силами уничтожить остальной флот. Вообще-то неплохой план, как часто бывает, нарушили непредвиденные обстоятельства, сама жизнь. 31 мая в 4 часа утра к Скагерраку вышел крейсерский отряд германского адмирала Хиппера в составе 5 линейных крейсеров с легкими крейсерами и миноносцами. Через полчаса за крейсерской эскадрой вышел «Флот открытого моря». Вел его германский флагман адмирал Шеер. Но англичане перехватили германскую радиограмму, раскрывающую весь план противника. Навстречу двум германским эскадрам практически одновременно вышли и две английские эскадры. Первая, передовая уже знакомого нам адмирал Битти (6 линейных крейсеров, с легкими крейсерами, миноносцами и 4 дредноута из 5-й эскадры адмирала Томаса) из Фирт-о-Форта пошла наперерез Хипперу Остальная часть Большого флота Британии под командованием флагмана адмирала Джеллико стартовала из Скопа-Флоу В результате произошло то, что и должно было произойти – сначала бой передовых отрядов, а потом и схватка основных сил. Около 15 часов эскадры Хиппера и Битти завязали бой к западу от Ютландии на дистанции 12 км. Несмотря на численное преимущество англичан, искусство стрельбы и разрушительная сила снарядов оказались сильнее у германцев, которые и потопили 2 английских легких крейсера. Подошли главные силы противников, и около 20 часов началось основное сражение, в котором у германского флота не было шансов на успех. Однако быстро наступившие сумерки позволили адмиралу Шееру выйти из боя и скрыться от англичан. Те бросились на юг, чтобы отрезать немцев от своих берегов, но Шеер сам пристроился к ним в кильватерную колонну и, по сути, под прикрытием противника прорвался к своей гавани. Лучше всех моряков, на мой взгляд, прокомментировал это пехотный генерал и историк А. Зайончковский: «Ютландское сражение по силе участвующих в нем флотов было самым большим из морских сражений в мировой истории; со стороны англичан в нем участвовали 28 дредноутов, 9 линейных крейсеров, 30 легких крейсеров и 72 миноносца, а со стороны германцев 16 дредноутов, 5 линейных кораблей (дредноутов), 5 линейных крейсеров, 11 легких крейсеров и 72 миноносца. Превышая германский флот численностью кораблей, англичане превосходили его в скорости и в артиллерии; так, самые быстроходные английские корабли имели скорость 24–25 узлов, а самые тихоходные 20 узлов, а у германцев самые быстроходные корабли имели скорость 21 узел, а тихоходные уменьшали скорость эскадры до 16 узлов. Еще более значительно было преимущество англичан в артиллерии: так, дредноуты и линейные крейсеры Большого флота имели 344 крупных орудия против 244 германских, превосходя их и калибром. В бою англичане потеряли 3 линейных и 3 броненосных крейсера, а германцы 1 линейный корабль, 1 линейный и 4 легких крейсера. Кроме того, обе стороны потеряли по нескольку миноносцев; в общем же потери англичан были больше, чем потери германцев (по тоннажу вдвое). Сражение, как мы видим, не имело решительного результата, и обе стороны приписали себе победу, но германский флот после этого сражения совершенно прекратил выходы в море».

Сравнивать сражения лета 1916 года и 1943 года на западном ТВД, скорее всего, сложно. Все-таки битвы по Верденом, на Сомме, Ютландское сражение, да те же бои на Итальянском фронте не идут ни в какое сравнение с операциями союзников летом 1943 года. Даже их простое перечисление позволяет сделать такой вывод. Судите сами. 7 мая – англо-американские войска заняли города Тунис и Бизерту. 13 мая капитулировали итало-немецкие войска в Тунисе и завершились военные действия в северной Африке. Но войск этих было почти в сто раз меньше, чем, например, под Верденом. Далее до середины июля – только высадки американских войск на некоторые из Алеутских и Соломоновых островов. Даже высадку союзных войск в Италии 10 июля и их продвижение на север, приведшее к падению режима Муссолини, трудно сравнивать со сражением на Сомме в военном аспекте. В политическом же крах Муссолини и выход из войны Италии превосходит все политические итоги летней кампании 1916 года. И все равно летом 1943 года союзники воевали все еще не по-настоящему.

Анализ событий на русском фронте хочу начать со сражений на Кавказе. Весной после неудачных операций русских фронтов на западе там наступило относительное затишье, а на Кавказе продолжали воевать без всяких пауз. Сразу же после победы под Эрзерумом началась не менее победоносная Трапезондская операция. Собственно, вопрос о взятии Трапезонда поднимался еще во время Эрзерумского сражения. Десант Черноморского флота в тылу Эрзерума был более всего возможен и необходим именно у Трапезонда, так как от него шла единственная приличная дорога через Понтийский Тавр. После же взятия Эрзерума наши войска углубились более чем на 140 верст в пустынные края. Некогда в библейские времена цветущая Каппадокия превратилась, да остается и поныне самой неустроенной провинцией Турции. Поэтому Трапезонд с его единственной дорогой надо было брать обязательно и как можно скорее. Во-первых, отсюда было проще всего по морю снабжать всем необходимым войска Кавказской армии. Во-вторых, именно туда турки спешно направляли свои подкрепления.

Зимой Черноморский флот потребовал для десанта на Трапезонд войск не менее корпуса. Свободных корпусов у Ставки в то время просто не было, и вопрос с десантом отпал сам собой. Флот неспешно занялся свой основной задачей – борьбой на коммуникациях и «лишения Турции угольного подвоза». Удивляет вообще постановка таких задач при полном преимуществе наших сил на Черном море. У турок в строю находился всего один броненосный крейсер «Явуз-Султан-Селим» (бывший германский «Гебен». – С.К). Такие ужу нас были флотоводцы, так и не сумевшие воспрепятствовать туркам подвоз подкрепления морским путем. Справедливости ради отметим имевшее место какое-никакое взаимодействие между армией и флотом. Для этого выделялся так называемый «Батумский отряд кораблей», который оказал существенную поддержку войскам Приморского отряда генерала Ляхова обстрелом турецких позиций с моря, подвозом снабжения и переброской десантов. Именно десантом Приморский отряд 7 марта взял первый на пути к Трапезонду порт Ризе, захватив 4 орудия и знамя. К этому времени Эрзерум пал, на западных фронтах бои затихли, и Ставка спешно перебросила на Кавказ 2 пластунские бригады. Юденич начал планировать операцию по овладению Трапезондом. Его план предполагал по мере прибытия войск с Запада Приморскому отряду атаковать турок фронтально по долине реки Кара Дере, а в тылу турецких войск у Сюрмене высадить десант для удара навстречу Приморскому отряду.

7 и 8 апреля в Ризе и Хамуркане высадились пришедшие из Новороссийска те самые пластунские бригады, и уже 14 апреля началась операция. Увеличенный до 20 батальонов Приморский отряд вдвое превосходил турок, окопавшихся на другом берегу. При поддержке огня двух кораблей 14 апреля у Сюрмене высадился десант и одним ударом захватил его. Любопытно то, что десантом руководил лично Юденич. Он как будто предвидел возможные трения с моряками. А. Керсновский пишет: «Высадка у Сирмене привела к конфликту между штабами Кавказской армии и Черноморского флота. Адмирал Эбергард считал ее слишком рискованной. Моряки бросили транспорты с войсками и штабом генерала Юденича на произвол судьбы, а сами удалились в безопасные районы. Подойди “Гебен” – и погибли бы 2-я Кубанская пластунская бригада, погиб бы и генерал Юденич». Юденича афронт и маневр моряков не смутил. Он поблагодарил их за отличную работу корабельных камендоров и отдал приказ к высадке. Турки сдались практически без сопротивления. На следующий день атаковал Приморский отряд генерала Ляхова. Как всегда, эмоционален А. Кресновский: «Честь перехода Кара Дере и покорение Трапезонда принадлежит полковнику Литвинову с его 19-м Туркестанским стрелковым полком, разбившим турок у Офа. По геройскому почину своих офицеров стрелки бросились в бурную Кара Дере и форсировали ее под ураганным огнем врага. Каменный мост был взорван в тот момент, когда по нему перебегала 6-я рота. Уцелевшие стрелки, оглушенные взрывом и попадавшие в воду, кое-как выбрались на неприятельский берег, бросились на пораженных турок и выбили их из окопов. Наши трофеи в Трапезондских боях составили 2000 пленных. Генерал-губернатором Трапезонда был назначен защитник Ивангорода генерал Шварц». Впрочем, переправой и закончились боевые действия наших пластунов. Они не дошли до Трапезонда всего 15 километров. Ляхов остановил войска, чтобы подтянуть резервы и артиллерию. Штурм он назначал на 19 апреля. Но турки по-своему воспользовались такой паузой. В ночь на 16 апреля они очистили город и отступили на юг. 18 апреля православное греческое население Трапезонда встречало русских воинов с иконами и хоругвями. Славное дело! Трапезонд быстро превращался в основную базу снабжения русских войск. Встала острая необходимость создания вокруг него мощного оборонительного обвода. Сил Приморского отряда для этого явно не хватало. Юденич уже пользовался таким авторитетом в русской армии, что потребовал от Ставки немедленного направления сюда не менее двух пехотных дивизий и одной кавалерийской бригады. Ставка отреагировала быстро, передав герою Кавказа пусть и третьесортные дивизии. В конце мая они прибыли из Мариуполя прямо в Трапезонд и вместе с Приморским отрядом развернулись в 5-й кавказский корпус под командованием генерала Яблочкина. Корпус обеспечивал все правое, приморские крыло Кавказской армии.

А бои, пусть и частные, продолжались по всему Кавказскому фронту. В апреле турки безуспешно пытались атаковать наши войска в направлении Байбурт – Эрзерум. Мы же в районе Уйралского озера[1] наступали успешно, вошли в переделы Турции и к середине мая заняли город Ревандуз – важный узловой пункт на пути в южную Персию. В самой Персии продолжал активно действовать корпус генерала Баратова. Англичане, потеряв блокированный в Кут Эль-Амаре экспедиционный корпус генерала Таунсенда, собрали на Титре более четырех дивизий, но требовали помощи от Баратова. И этот скорее по названию корпус, имевший всего 7000 штыков и сабель с 22 орудиями, должен был отмахать 800 верст и решить задачу, неподдающуюся четырем английским полнокровным дивизиям. И корпус пошел вперед. В апреле занимает Керинд, в мае – Касриширин и на Багдадском направлении выходит к иракской границе. Англичане все молчат. Баратов посылает в английскую ставку сотню казаков, призывает к совместным действиям, но тщетно. И турки бросают против Баратова полнокровный корпус генерала Халил-паши – 25 тысяч аскеров с 80 орудиями. Баратов очень медленно, с боями начинает отводить свой измученный походом и лихорадкой отряд в район Козвина. Любопытно, что за все время операции в Персии Баратов потерял в боях только 460 человек, а от болезней – более 2 тысяч.

В мае германо-турецкое командование задумало вернуть Эрзерум и Трапезонд, взять реванш у Кавказской армии. Для этого назначались сразу две армии. 3-я под командованием генерала Вахиб-паши, усиленная переброшенными морем 5-м и 12-м корпусами (всего 15 дивизий), должна была в середине июня наступать на широком фронте Трапезонд – Эрзерум. В то же время на правом фланге в долину Евфрата перевозилась по Багдадской железной дороге 2-я армия Дарданелльского победителя генерала Ахмет-Изета-паши. А это четыре корпуса лучших турецких войск, окрыленных недавними победами. Именно они должны были нанести главный рассекающий удар в стык между 1-ми 4-м Кавказскими корпусами на Гасан-Калу, выйти в тыл Эрзеруму и уничтожить главные силы Кавказской армии. Силы турок доходили до 200 батальонов. У нас было 180, но больше и лучше артиллерия. Знал ли о турецких планах Юденич? Скорее догадывался, после того как в конце мая Вахиб-паша попытался ликвидировать Мамахатунский выступ. 9-й и 11-й турецкие корпуса обрушились на 4-ю Кавказскую стрелковую дивизию, заняли Мамахатун и двинулись дальше к Эрзеруму. Юденич бросил против турок 39-ю пехотную дивизию, которая отразила пять турецких атак и выстояла. В реляции на бой читаем: «В деле под Мамахатуном нами потеряно 2 орудия. В боях 21–23 мая 153-й пехотный Бакинский полк полковника Масловского опрокинул 17-ю и 28-ю пехотные турецкие дивизии и отразил две конные дивизии неприятеля, стреляя стоя и с колена, как на учении. Неприятеля было положено без счета, но и бакинцы лишились 21 офицера и 900 нижних чинов». В это время в расположение 4-го Кавказского корпуса перебежал майор турецкого Генерального штаба. Черкеса по национальности глубоко оскорбило презрительное отношение к нему германских и турецких Генштабистов. Представленные им документы и показания полностью раскрыли планы турок, группировку их войск и тылов армий.

25 июня 3-я турецкая армия перешла в решительное наступление, ударив свежими только что прибывшими из Стамбула и Месопотамии не знавшими поражений 5-ми 12-м корпусами в направлении на Оф, в стык наших 5-го Кавказского и 4-го Туркестанского корпусов. Юденич был готов к этой атаке. Его приказ стоять насмерть выполнялся буквально. Особенно это касалось 19-го Туркестанского полка, который двое суток сдерживал натиск двух прославившихся в Галлиполи лучших турецких дивизий. И выстоял. Двое суток хватило Юденичу, чтобы подтянуть на фланги наступающих турок с одной стороны 123-ю пехотную дивизию, с другой – 3-ю Пластунскую бригаду, которые ударили навстречу друг другу, остановили, а потом и рассеяли рвущихся вперед «героев Галлиполи». В реляции читаем: «Из 60 офицеров и 3200 нижних чинов полковник Литвинов недосчитался 43 офицеров и 2069 нижних чинов. 19-й Туркестанский стрелковый полк своей кровью спас положение всего Кавказского фронта, положив на месте 6000 турок. В рукопашном бою стрелками был поднят на штыки начальник 10-й турецкой дивизии – сын султана Абдул-Гамида. В дальнейших боях 490-й Ржевский пехотный полк захватил знамя сводно-гвардейского турецкого полка».

Сдержав 5-й и 12-й турецкие корпуса на трапезондском направлении, Юденич через сутки сам атакует 3-ю турецкую армию 1-м Кавказским корпусом все у того же Мама-хатуна. 39-я пехотная дивизия опять схватилась с пятью турецкими дивизиями и вновь победила. Только один Бакинский полк взял в плен 63 офицера, 1500 аскеров и 2 орудия. Всего здесь было захвачено 4000 пленных. Не снижая темпа наступления, Юденич атакует Эрзидинжан – важнейший узел сообщения турок. 1-й Кавказский корпус наступает фронтально, 2-й Туркестанский обходит турецкие позиции с левого фланга. 5-й Кавказский корпус обеспечивал всю операцию на крайнем правом фланге, преследовал разбитый 5-й турецкий корпус и уже перевалил Понтийский Тавр. Согласованный удар наших корпусов хваленые турецкие герои не выдержали. 15 июля туркестанцы и пластуны взяли Байбурт, охватив весь левый фланг 3-й турецкой армии. В этих боях взяли в плен 138 офицеров, в том числе 4 командира полка, 2100 аскеров, 6 орудий, 8 пулеметов и знамя одного из полков. В этот же день войска 1-го Кавказского корпуса, наступая фронтально, форсировали бурную реку Кара-су, и через неделю знакомая нам 39-я пехотная дивизия ворвалась в Эрзинджан. А. Керсновский уточняет: «В Эрзинджан первыми ворвались дербентцы, форсировавшие Мурад-Чай по грудь в воде».

И все-таки, какими бы впечатляющими ни были наши победы на Кавказском фронте, судьба войны решалась на западе. Главный успех летней кампании, да и всего 1916 года, конечно, принес Брусиловский прорыв. Сразу отмечу, это признавалось как в России, так и на Западе. Сражение, буквально встряхнувшее своей энергетикой нудную позиционную войну, проанализировано и разобрано по полочкам самым тщательным и подробным образом. В целом реакция положительная, но споров и разногласий по отдельным вопросам масса. Если же внимательно присмотреться к разногласиям, то нетрудно заметить – все оппоненты чувствуют какую-то незавершенность, несовершенность столь блестяще подготовленной и блестяще начатой операции. Вот и я позволю себе высказать свою точку зрения на перипетии главного сражения летней кампании, не вдаваясь в уже известные подробности.

Начнем с того, что операция изначально входила составной частью в общий стратегический план летнего наступления союзников на Западном и Восточном фронтах. План, как мы уже говорили, предусматривал почти одновременное наступление англо-французских войск на реке Сомма и русских войск в Белоруссии, Литве и Галиции. Подготовка реализации плана началась еще зимой и продолжалась несколько месяцев. Как чаще всего бывает, за это время жизнь внесла в первоначальные планы существенные изменения. Тут и битва за Верден, и наступление австрийцев в Альпах. Были и тысячи других, на первый взгляд незаметных моментов, изменивших всю картину летней кампании. Я хочу обратить внимание на один из них, вроде бы малозначительный, но, на мой взгляд, важнейший – смена командования русским Юго-Западным фронтом. Именно назначение Брусилова главнокомандующим явилось той отправной точкой, у которой начался Брусиловский прорыв. Что мы до этого имели? Бывший главком ЮЗФ генерал от артиллерии Н. И. Иванов полностью вписывался в концепцию, подготовленную Ставкой для Юго-Западного фронта, в которой фронту отводилась второстепенная роль поддержки главного удара Западного и Северного фронтов. Иванов, как мы помним, еще год назад был готов отступать аж до самого Киева, неудачные операции фронта зимой 1916 года окончательно подорвали его веру в собственные войска. Даже планируемые вспомогательные удары своего фронта он считал ненужными и неосуществимыми. Другое дело Брусилов. Этот знал силу и слабость прежде всего своей 8-й армии и с удовлетворением отмечал – к весне войска полностью оправились от предыдущих неудач, хорошо доукомплектовались, вооружились, получили полный комплект артиллерии, в том числе тяжелой, и боеприпасов к ней. Люди хорошо отдохнули и имели высокий морально-боевой дух. После назначения главнокомандующим он лично проинспектировал некоторые части 7-й, 9-й и 11-й армий и убедился в их достаточной боеготовности, высоком моральном духе, и принял решение добиваться для своего фронта более решительных задач. Историки, мемуаристы, в том числе и сам Брусилов, чаще всего обсуждают передачу дел от одного главкома к другому на фоне дворцовой интриги, хотя важнее было бы обратить внимание именно на персоналии, от которых будет во многом зависеть ход и исход Брусиловского прорыва. Во главе 8-й армии, осуществлявшей главный Луцкий прорыв, вопреки воле Брусилова поставлен генерал Каледин, в сущности, не готовый командовать армией, да еще в такой ответственной операции. Если бы во главе 8-й армии стоял человек уровня Брусилова или командующего 9-й армией генерала Лечицкого, без всякого сомнения, Брусиловский прорыв получил бы другую окраску. Казалось бы мелочь, но сколько в ней смысла.

Итак, Брусилов, получив в командование фронт, сразу начинает готовить его к решительным сражениям, предпринимает энергичные меры по оснащению войск всем необходимым, продумывает и разрабатывает свой, новый план наступления Юго-Западного фронта. Новизна состояла в том, что, по его мнению, фронт должен, способен и будет наступать всеми силами и с самыми решительными целями.

14 апреля в 10 часов утра в Ставке началось совещание, которое должно было обсудить и принять окончательный план операций русской армии в летний кампании 1916 года. На совещании присутствовали: государь император; главнокомандующий Северным фронтом А. Н. Куропаткин и его начальник штаба Ф. В. Сиверс; главнокомандующий Западным фронтом А. Е. Эверт и его начальник штаба М. Ф. Квицинский; главнокомандующий Юго-Западным фронтом А. А. Брусилов и его начальник штаба В. Н. Клембовский; бывший главнокомандующий Юго-Западным фронтом Н. И. Иванов; военный министр Д. С. Шуваев; полевой генерал-инспектор артиллерии великий князь Сергей Михайлович; начальник штаба верховного главнокомандующего М. В. Алексеев; начальник морского штаба верховного главнокомандующего адмирал А. И. Русин; генерал-квартирмейстер М. С. Пустовойтенко. Запись вели дежурные офицеры управления генерал-квартирмейстера Н. Е. Щепетов и Д. Н. Тихобразов. Открыл совещание государь, но прениями не руководил, все время молчал. Фактически совещание вел практический главнокомандующий генерал от инфантерии Алекссев. Поскольку его доклад был хорошо известен присутствующим, он лишь вкратце охарактеризовал план и доложил о принятии им решения передать всю тяжелую артиллерию, имеющуюся в резерве, в распоряжение Западного фронта, который и будет наносить главный удар в направлении на Вильно. Часть тяжелой артиллерии и войск резерва отдавалось Северному фронту, который должен наступать тоже на Вильно, но с северо-запада. Юго-Западному фронту предлагалось придерживаться обороны и активизировать действия только после успеха соседей. Далее начались удивительные прения.

Обсуждался все-таки план наступления, но первый же выступавший Куропаткин прямо сказал, что на успех своего фронта не рассчитывает, предсказал огромные и безрезультатные потери, исходя из неудачного опыта зимних операций. К нему тут же присоединился Эверт, заявивший, что в успех наступления верить не приходится и лучше бы продолжать оборону, причем до тех пор пока войска не будут снабжены тяжелой артиллерией и снарядами к ней в изобилии. Высказывания военачальников, поставленных возглавить и решить главную наступательную задачу кампании, можно оценить по меньшей мере как странные. Они не хотели и по большому счету не собирались наступать, а значит, и не готовили к этому войска. Алексеев всячески пытался урезонить сверхосторожных полководцев, и создавшуюся тяжелую атмосферу нарушил Брусилов. В мемуарах он напишет: «Я заявил, что, несомненно, желательно иметь большее количество тяжелой артиллерии и тяжелых снарядов, необходимо также увеличить количество воздушных аппаратов, выключив устаревшие, износившиеся. Но и при настоящем положении дел в нашей армии я твердо убежден, что мы можем наступать. Не берусь говорить о других фронтах, ибо их не знаю, но Юго-Западный фронт, по моему убеждению, не только может, но и должен наступать, и полагаю, что у него есть все шансы для успеха, в котором я лично убежден. На этом основании я не вижу причин стоять мне на месте и смотреть, как мои товарищи будут драться. Я считаю, что недостаток, которым мы страдали до сих пор, заключается в том, что мы не наваливаемся на врага сразу всеми фронтами, дабы прекратить противнику возможность пользоваться выгодами действий по внутренним операционным линиям, и потому, будучи значительно слабее нас количеством войск, он, пользуясь своей развитой сетью железных дорог, перебрасывает свои войска в то или иное место по желанию. В результате всегда оказывается, что на участке, который атакуется, он в назначенное время всегда сильнее нас и в техническом и в количественном отношениях. Поэтому я настоятельно прошу разрешения и моим фронтам наступательно действовать одновременно с моими соседями; если бы, паче чаяния, я даже и не имел бы никакого успеха, то по меньшей мере не только задержал бы войска противника, но привлек бы часть его резервов на себя и этим могущественным образом облегчил бы задачу Эверта и Куропаткина».

Алексеев вздохнул свободно, заулыбался и государь император. С Брусиловым согласились. Правда, не обещая ему никакой дополнительной помощи. Он ее и не просил. Я же хочу обратить ваше внимание на то, что Брусилов не требует переноса главного удара в полосу своего фронта. Он просто готовиться оказать действенную помощь своим соседям. Главное здесь – уверенная готовность наступать и победить. Тогда еще он не предполагал, что ему предстоит вскоре «партия первой скрипки».

На мой взгляд, русская Ставка (Алексеев. – С.К.) изначально неправильно определила направление главного удара. Конечно, очень заманчиво было нанести поражение германской группировке и вновь выйти на границы Германии. Но объективно такую задачу выполнить не представлялось возможным. Судите сами. Все сражения зимней кампании 1916 года, включая побоище под Верденом, ни на йоту не ослабили оборонительный потенциал германской группировки на Восточном фронте. Ни одно соединение, ни одна часть оттуда не ушли. Против армий Куропаткина и Эверта по-прежнему стояли закаленные в боях дивизии 8-й армии Отто фон Белова, армейской группы Шольца, 10-й армии Эйхгорна и 12-й армии Гельвица, объединенные в «группу войск Гинденбурга». Да еще у Барановичей сосредоточилась группа войск принца Леопольда Баварского и армейская группа Войриша. Против Брусилова – группа немецких войск Линзингена, Южная германская группа Ботмера. Австро-венгерские армии – 4-я эрцгерцога Иосифа Фердинанда, 1-я – Пухалло, 11-я – Бем-Еромолли, 7-я – Пфланцер-Балтина. Всего 87 пехотных и 21 кавалерийская дивизия, из которых две трети находились к северу от Полесья. Вся эта силища сумела зимой отбить все наши атаки и к лету увеличила свой оборонительный потенциал вдвое за счет огромного количества тяжелой артиллерии многополосной, бетонированной линии обороны. Мы собрали для наступления почти 140 пехотных и 36 кавалерийских дивизий, но это был лишь перевес в живой силе. Как тут не согласиться с А. Зайончковским: «Численное превосходство было безусловно на стороне русских, но далеко не в такой степени, как это рисуется русскими источниками. И более объективный германский генерал Мозер говорит только, что «на стороне русских все еще было превосходство в силах». Фалькенгайн же определяет численность германского фронта к северу от Припяти в 600 000 человек. Если прибавить к этому большой недостаток у русских тяжелой артиллерии и отлично устроенные бетонированные позиции армий центральных держав, то следует откинуть то мнение, что русское наступление было произведено чуть ли не в пустое пространство».

Другое дело, если бы подготовили главный удар южнее Полесья. Во-первых, противостоящих там австрийских и германских войск было меньше. Во-вторых, и на мой взгляд – самое главное, противостояли там в основном не германцы, а войска лоскутной Австро-Венгрии, боевой потенциал которых не шел ни в какое сравнение с германскими войсками. Планирование главного удара Юго-Западным фронтом и вспомогательных ударов Западным и Северным фронтами принесли бы нам несравнимо больший эффект как в тактическом, так и в стратегическом плане. Конечно, отвоеванная назад Галиция не идет ни в какое сравнение с Восточной Пруссией или выходом на Одер. Но в результате мы не получили ни германской границы, ни Галиции. А какой бы мог быть Брусиловский прорыв?!

Но вернемся от гипотетических размышлений к реальным событиям. Вернувшись с совещания, Брусилов немедленно начал непосредственную подготовку операции. Дадим ему еще раз слово: «Я приказал не в одной, а во всех армиях вверенного мне фронта подготовить по одному ударному участку, а кроме того, в некоторых корпусах выбрать каждому свой ударный участок и на всех этих участках немедленно начать земляные работы в 20–30 местах, и даже перебежчики не будут в состоянии сообщить противнику ничего иного, как то, что на данном участке подготавливается атака. Таким образом, противник лишен возможности стягивать к этому месту все свои силы и не может знать, где будет ему наноситься главный удар. У меня было решено нанести главный удар в 8-й армии, направлением на Луцк, куда я и направлял мои главные резервы и артиллерию, но и остальные армии должны были наносить каждая хотя и второстепенные, но сильные удары, и, наконец, каждый корпус на какой-либо части своего боевого участка сосредотачивал возможно большую часть своей артиллерии и резервов, дабы сильнейшим образом притягивать на себя внимание противостоящих ему войск и прикрепить их к своему участку фронта». Всего у Брусилова было в распоряжении 512 тыс. человек, 1815 орудий, в том числе 145 тяжелых и 2176 пулеметов. У противника было 441 тыс. солдат, 1600 орудий, в том числе 300 тяжелых и 2000 пулеметов. Силы примерно равные, если не учитывать, на каких позициях сидели австрийцы. «Позиции австрийцев состояли из 2, а местами из 3 линий укрепленных полос. Первая укрепленная полоса обычно состояла из 3 линий окопов, перед которыми имелось до 16 рядов проволочных заграждений. Последние обеспечивались продольным пулеметным огнем из фланкирующих бетонированных и блиндированных блиндажей. Вторая укрепленная полоса отстояла от первой в 5–7 км, а третья – в 8—11 км. Группировка австрийских войск была равномерной по всему фронту». Было от чего почесать затылок. Да и не все командующие армий приняли план Брусилова с восторгом. Особенно Каледин. А ведь ему отводилась главная роль. Долго потом Брусилов будет вспоминать его недобрым словом, порой изменяя объективности. Но то, что Каледин окажется не на высоте – факт. Я уже говорил о том, что объективно предел возможностей Каледина не превышал уровня начальника кавалерийской дивизии. А ему последовательно доверяли корпус и армию. К сожалению, в военной практике это не редкость.

Но были у Брусилова хороший командарм Щербачев и прекрасный Лечицкий. Да и готовил он войска упорно, уверенно и необычно, о чем сам рассказывал подробно: «Уже заранее с помощью войсковой агентуры и воздушной разведки мы ознакомились с расположением противника и сооруженными им укрепленными позициями. Войсковая разведка и непрерывный захват пленных по всему фронту дали возможность точно установить, какие неприятельские части находятся перед нами в боевой линии… Мною было приказано во всех армиях иметь планы в 250 саженей в дюйме с точным нанесением на них всех неприятельских позиций. Все офицеры и начальствующие лица из нижних чинов снабжались подробными планами своего участка… Я говорил об одном из главных условий успеха атаки – об элементе внезапности, и для сего мною было приказано подготовлять плацдармы для атаки не на одном каком-нибудь участке, а по всему фронту всех вверенных мне армий, дабы противник не мог догадаться, где он будет атакован, и не смог собрать сильную войсковую группу для противодействия. Войска располагались в тылу за боевой линией, но их начальники разных степеней, имея у себя планы с подробным расположением противника, все время находились впереди и тщательно изучали районы, где им предстояло действовать. Лишь за несколько дней до начала наступления незаметно ночью выведены были в боевую линию войска, предназначенные для первоначальной атаки. И поставлена артиллерия, хорошо замаскированная на избранных позициях, с которых она и произвела пристрелку по намеченным целям. Было обращено большое внимание на тесную и непрерывную связь пехоты с артиллерией». Как оказалось, Брусилов нашел-таки выход из заколдованного круга позиционной войны. Наступление ему пришлось начинать, как это чаще всего и случалось в той войне, неожиданно и преждевременно. Итальянцы, потерпевшие поражение в Альпах, запросили срочной помощи. Их главнокомандующий генерал Кодорна обратился у Алексееву, король Виктор Эммануил телеграфно умолял императора всероссийского. Ему вторил из Шантильи маршал Жоффр. Ну как мы могли отказать горячо любимым союзникам! И машина закрутилась!

Всю операцию можно разделить на три периода – прорыв австрийского фронта; развитие прорыва и отражение контратак; бои на Стоходе. Дадим буквально фрагментарные отрывки этих героических, победоносных и трагических для русской армии событий.

Прорыв был произведен успешно в 7-й, 8-й и 9-й армиях и менее удачно в 11-й армии на львовском направлении. 4 июня между 4 и 5 часами во всех армиях началась артиллерийская подготовка, которая продолжалась в 8-й армии 29 часов, в 11-й – 6 часов, в 7-й – 46 часов, в 9-й армии – 8 часов. Удивительный разброс, и удивительные в связи с этим результаты последовавшей за артподготовкой атаки.

На главном направлении 8-й армии артиллерия разрушила всю первую линию и часть второй линии обороны. Поднявшаяся в атаку пехота буквально сметала со своего пути ошеломленного противника. В течение трех дней соединения 8-й армии прорвали австрийские позиции на фронте 70–80 км и вклинились в расположение противника на 25–35 км. 7 июня был занят Луцк. Находившаяся перед фронтом армии 4-я австрийская армия эрцгерцога Иосифа Фердинанда, потерпев поражение, беспорядочно отступала. Дадим слово эмоциональному А. Керсновскому, который упоминает многие известные фамилии: «В 39-м корпусе особенно отличился 407-й пехотный Саранский полк, взявший 3000 пленных, в том числе 1000 германцев и 8 пулеметов… Во 2-й стрелковой дивизии генерала Белозора особенный успех имели 5-й и 6-й полки, открывшие 40-му корпусу путь на Олыку и Луцк. В 4-й дивизии генерала Деникина первым прорвал все шесть линий неприятельских позиций 3-й батальон 13-го стрелкового полка капитана Тимановского – будущего полковника Марковской дивизии. 8-го стрелкового полка прапорщик Егоров с десятью разведчиками, скрытно пробравшись в тыл противнику, заставил положить оружие упорно дравшийся венгерский батальон и взял в плен 23 офицера, 804 нижних чинов и 4 пулемета, отразив еще при этом конную атаку неприятельского эскадрона. На левом фланге армии дружным ударом 2-й Финляндской и 101-й пехотных дивизий был истреблен 18-й австро-венгерский корпус и взят Дубно. При взятии Дубно отличился 401-й пехотный Корневский полк». Всего 8-я армия взяла в плен 992 офицера и 43 625 солдат, было захвачено 66 орудий, 150 пулеметов, 50 бомбометов, 21 миномет.

Не могу не нарушить эту победоносную картину весьма существенными и досадными промахами со стороны Ставки и других ответственных лиц. Ставка разрешила командующему Западным фронтом Эверту отложить так необходимое именно сейчас наступление – главный удар кампании до 17 июня. Брусилов, ориентируясь прежде всего на помощь Эверту, продолжал смотреть на правый фланг на Ковель, бессмысленно пытаясь охватить его силами двух кавалерийских корпусов. Корпуса попросту застряли в Пинских болотах. А имевший такой колоссальный успех Каледин «не чувствовал пульса боя, придерживал рвавшиеся вперед, чуявшие скорую и полную победу войска, подравнивал их, не смел преследовать, все время оглядываясь на штаб фронта, и неумело расходовал резервы. Держал 12-ю кавдивизию за 8-м армейским корпусом, когда как главный успех и возможность конного наскока представлялись в 39-м корпусе. Начальник 12-й кавдивизии барон Маннергейм просил разрешения преследовать разгромленного и бежавшего неприятеля, потерял время и получил отказ. Будь на его месте граф Келлер, он без всякого спросу давно бы был во Владимире-Волынском, а эрцгерцог Иосиф Фердинанд в штабе Каледина».

Действия 11-й армии генерала Сахарова южнее 8-й армии оказались менее успешными и свелись к прорыву у Соколова 5 июня. Но и здесь русские войска проявили чудеса героизма. «Особенно отличились полки 10-й Новоингерманландский и 12-й Великолуцкий. Трофеями 22 и 23 мая (старый стиль. – С.К.) были 190 офицеров, 7600 нижних чинов, 5 орудий, 58 минометов и бомбометов и 38 пулеметов. В тяжелом бою наш 9-й пехотный Ингерманландский полк полковника Сапфирского схватился с пятью австро-венгерскими полками и отразил их. Неприятельская артиллерия – 80 орудий – взяла на передки и бежала врассыпную, преследуемая надрывным криком победителей: “Кавалерию сюда! Кавалерия вперед!” Сахаров, как и Каледин, тоже не отдавал отчета в размерах одержанной его войсками победы, нервничал и жаловался Брусилову на “слишком быстрое продвижение 8-й армии”».

Прорыв 7-й армии генерала Щербачева, или Яловецкая операция, является образцом решительных действий армии, наносящей вспомогательный удар. После, как мы помним, самой длительной артиллерийской подготовки Щербачев бьет по Южной германской армии и прорывает позиции 2-го германского армейского корпуса генерала Флуга, считавшиеся неприступными. Их модель, как образец неприступности, выставлялась в Берлине и Вене. Стрелки 3-й Туркестанской дивизии, финляндские стрелки и пехотинцы 26-й и 43-й дивизий разделались с корпусом Гофмана. 7-я армия всеми своими тремя корпусами форсировала Стрыпу. В преследование пошел 2-й конный корпус и его 9-я кавдивизия прославилась атакой у Порхова. «Эта атака – на мощную позицию и 15 рядов колючей проволоки – довершила разгром 13-го корпуса. 2-я австро-венгерская кавалерийская дивизия, дравшаяся в пешем строю, была изрублена не изменившей коню русской кавалерией. Киевские гусары захватили 2 орудия. За Порховское дело командир 9-го уланского Бугского полка полковник Савельев награжден орденом Св. Георгия 3-й степени, а командир 9-го драгунского Казанского полка полковник Лосьев помимо ордена Св. Георгия 4-й степени получил еще небывалую для штаб-офицера награду – французскую военную медаль, которой по статуту награждаются только командующие армиями».

Черновицкая операция 9-й армии генерала Лечицкого, на мой взгляд, по мощи, организации и конечным результатам мало в чем уступает Луцкому прорыву. В Доброноуцком сражении Лечицкий просто растерзал одного из лучших австрийцев Пфланцер-Балтина, разорвав его армию пополам. Несколько примеров из летописи этих сражений: «Главный удар на высоту 458 повела 32-я пехотная дивизия генерала Лукомского. Самую высоту и Доброноуц взял 126-й пехотный Рыльский полк полковника Рафальского. Краткие реляции на статутные награды рисуют нам картины боев в тот славный день – 28 мая. Раненые офицеры 9-го и 10-го Заамурских пехотных полков приказали нести себя впереди атаковавших цепей и испускали дух на неприятельских орудиях. В 11-й пехотной дивизии полковник Батранец с Охотским полком кинулся на два венгерских полка, разметал их и взял одним ударом 100 офицеров и 3800 нижних чинов в плен. Впереди Камчатского полка шел начальник 11-й пехотной дивизии генерал Бачинский. В 12-й пехотной дивизии раненые офицеры Днепровского полка отказались от перевязок “до победы” – иные, получив по три и четыре раны, продолжали идти вперед. Командир Одесского пехотного полка полковник Корольков повел свой полк на проволоку на коне. Одессцы захватили 26-й австро-венгерский полк. Огнем 500 орудий, подготовивших решительную атаку, руководил полковник Кирей». Другой пример: «Холмы Буковины стали свидетелями бессмертного подвига капитана Насонова, с горстью конноартиллеристов атаковавших и захвативших батарею врага при Заставне. Видя уходившую батарею неприятеля, командир 2-й батареи 1-го конногорного дивизиона полковник Ширинкин посадил всю прислугу и ездовых своей батареи на коней и кинулся преследовать неприятеля. Сам он и 60 конноартиллеристов изрубили остатки неприятельского батальона, пытавшегося спасти свою батарею, а его старший офицер капитан Насонов с 20 остальными взял наперерез, догнал неприятеля, изрубил и перестрелял сопротивлявшихся и взял всех остальных – 3 офицера, 83 нижних чина, 4 орудия». За десять дней операции с 4 по 13 июня войска 9-й армии продвинулись на 50 км в центре и на 15 – на правом фланге. В плен взяли 1 генерала 758 офицеров и 37 832 солдата, 49 орудий, 21 бомбомет, 11 минометов и 120 пулеметов.

Так закончился первый этап операции – прорыв. Я хочу лишь заострить внимание на двух, на мой взгляд, важных моментах. Первый – неожиданность такого крупного успеха, которая привела к некоторой растерянности и в Ставке, и в штабах фронта, армий и корпусов. Брусилов справедливо сетовал на отсрочку главного наступления Эверта и не знал, куда ему дальше двигаться – на юго-запад на Львов или на северо-запад на Ковель. Ставка уже начала подбрасывать Брусилову резервы с Западного фронта, а это удручало и без того падшего духом Эверта. Одним словом, Эверт, пусть и незначительно, но ослаблялся перед началом главной операции, а Брусилов толком не усиливался. Второй момент связан с тем, что за блестящими итогами Луцкого прорыва как-то померк практически равный успех 9-й армии генерала Лечицкого. Как покажут дальнейшие события, именно Лечицкий в конечном итоге добьется самых больших побед по итогам всего Брусиловского прорыва.

Перед началом второго этапа операции Юго-Западный фронт, как выразился А. Зайончковский, «оказался в оригинальном положении». Резервы оказались израсходованы, войска понесли потери. Командование не знало, куда дальше двигаться. Ставка, наконец, разразилась директивой, предписывающей Брусилову наступать от Луцка на Рава-Русскую, чем и определила Ковельское направление второстепенным, и потому резервы для 8-й армии направлялись на ее левый, а не на правый фланг. Какие могут быть претензии, если с продолжением наступления Брусилова переходил-таки в атаку фронт Эверта. Вся печаль заключалась в том, что к этому времени противник очухался от наглости русских и потянул на Русский фронт резервы. С Французского фронта сняли 24 дивизии, австрийцы спешно начали переброску войск из Италии. Очень быстро было собрано 5 германских дивизий с лучшими австрийскими войсками, объединенных в группу Линзингена. С необычной быстротой на Волыне появился 10-й германский корпус генерала Лютвица и группа фон дер Марвица. Особую группу возглавил брат германского главнокомандующего генерал Фалькенгайн-2-й. Так что, прежде чем начать наступление, Брусилову пришлось отражать тяжелейший контрудар германо-австрийских войск, и до 30 июня фронт держал контрудары. «Самый напряженный характер бои приняли на стыке 8-й и 11-й армий, где 8-й левофланговый корпус армии Каледина и 45-й правофланговый корпус армии Сахарова с трудом сдерживали бешено рвущуюся вперед группу генерала Фалькенгайна. Генерал Каледин пал духом. Ему мерещилась катастрофа, он видел себя опрокинутым, отрезанным от тыла. Генералу Брусилову все время приходилось его подбадривать».

В то время как войска правого фланга фронта отражали контрудар противника, на левом фланге продолжалось движение вперед. 11-я армия генерала Сахарова ударила в стык между армиями Пухалло и Бем-Ермолли, овладела Почаевым, Почаевской Лаврой и победой под Берестечком оттеснила австрийцев за линию границы. «Удар наносила 101-я пехотная дивизия генерала Гильчевского. 401-й пехотный Камышенский полк под ураганным огнем бросился в Пляшевку и перешел ее по горло в воде. 6-я его рота, попав на глубокое место, вся утонула. Командир полка ветеран Шипки полковник Татаров был сражен пулей в сердце, успев крикнуть: “Умираю! Камышинцы, вперед!” Бешеным ударом Камышинский полк опрокинул три полка неприятеля, взял на штыках Берестечко и захватил в плен 75 офицеров, 3164 нижних чина, 3 орудия и 8 пулеметов. 17-й корпус в Почаевских боях захватил 6000 пленных и 4 орудия. Всего в сражении под Берестечком нами захвачено до 12 000 пленных и 11 орудий». И, наконец, 9-я армия, развивая блестящий успех у Дуброноуца, добивая войска Пфланцера, заняла Черновицы и вышла на реку Прут.

Вот о чем нельзя забывать, но Ставка более обрадовалась остановке германо-австрийского контрнаступления. Началось-таки совместное наступление Брусилова и Эверта. Брусилов, несмотря на скудные, растерянные в боях средства и резервы, силами 8-й и 3-й армий все-таки шел вперед на Ковель, поддерживая Эверта. Он вывел войска правого фланга фронта на реку Стоход от Любешева до железной дороги Ковель – Луцк, но овладеть Стоходом на плечах отступающего противника не смог, хотя местами некоторые части форсировали реку и зацепились за ее левый берег. По словам Людендорфа, это был «один из самых серьезных кризисов на Восточном фронте». А по нашим реляциям героизм войск необыкновенный: «При Волчецке 16-й уланский Новоархангельский полк взял 13 орудий. Всего в сражении 22–26 июня на Стоходе войсками 3-й и 8-й армий захвачены 671 офицер, 21 145 нижних чинов, 55 орудий, 16 минометов и 93 пулемета. Из этого числа до 12 000 пленных и 8 орудий захватил 1-й Туркестанский корпус, где 7-й и 8-й Туркестанские стрелковые полки вброд под убийственным огнем по грудь в воде форсировали семь болотистых рукавов Стохода. В 30-м корпусе геройский подвиг совершил полковник Канцеров, первый во главе своего 283-го пехотного Павлоградского полка перебежавший на левый берег Стохода по пылавшему мосту. Это дело было отмечено Ставкой. Урон австро-германцев превысил 40 000 человек. Корпус Фата, особенно пострадавший, лишился 18 400 человек из 34 400. Помимо новоархангельских улан, взявших 13 орудий (и уступивших из них 7 397-му Запорожскому полку), черниговские гусары взяли 3 тяжелых орудия. Одновременно Забайкальская казачья дивизия лихо атаковала вечером 23 июня Маневичи. Ее трофеями были командир полка, 26 офицеров, 1399 нижних чинов, 2 орудия (взяты 1-м Верхнеудинским полком), 2 бомбомета, 9 пулеметов».

Долгожданное наступление Западного фронта принесло одни разочарования и острую критику со стороны участников событий, комментаторов, историков. Наступление фронта началось ранним утром 3 июля, на сутки раньше Юго-Западного фронта атакой 4-й армии на барановичском направлении. Остальные армии фронта предпринимали демонстративные действия. В первый день войска 4-й армии овладели первой и второй линиями окопов. Однако уже к вечеру немцы пулеметным огнем остановили атакующих и восстановили положение. Бои шли еще 10 суток, и мы не продвинулись ни на шаг, а ведь Эверт уже в ходе наступления проводил три артиллерийские подготовки. Вторая – 4 июля, третья – 7 июля. Фактически получилось три наступательных удара, и все безрезультатно. Вам это ничего не напоминает? Конечно, ситуация один в один напоминает как раз идущую операцию союзников на Сомме. Эверт во многом справедливо подвергся критики, но он наступал на не менее сильную, чем во Франции, германскую оборону, с силами и возможностями просто несопоставимыми с англо-французскими. Так что его наступление изначально было обречено на провал. Правда, воевали под его началом русские богатыри, а они при должном руководстве могли сотворить чудо. Вот пример тому: «Самый трудный участок неприятельской позиции выпал на долю 42-й пехотной дивизии, потерявшей всех четырех командиров полков. Командир 166-го пехотного Ровненского полка полковник Сыртланов, со знаменем в руке, впереди всех первым вскочил на бруствер неприятельского окопа, где пал смертью героя. Чтобы видеть, в каких условиях велся скробовский штурм, достаточно указать, что 3-му батальону Миргородского полка полковника Савищева пришлось преодолеть 50 рядов наэлектризованной проволоки».

Такое же разочарование почему-то испытывают многие комментаторы Брусиловского прорыва, оценивая третий, заключительный период операции. Он прежде всего характеризуется переносом с середины июля по указанию Ставки главных усилий на Юго-Западный фронт. Директивой Ставки от 9 июля Западный фронт получил задачу удерживать перед собой силы противника. Переходил в наступление с Рижского плацдарма Северный фронт, благо, что его нерешительного главкома Куропаткина отправили-таки в любимый Туркестан. Но пришедший ему на смену Рузский тоже очень-то рвался вперед, и задача небольшого отвлекающего удара его вполне устраивала. На Юго-Западный фронт направлялась Гвардия – стратегический резерв Ставки, два армейских и один кавалерийский корпус с Западного фронта. В середине июля из этих войск и двух корпусов 8-й армии была образована Особая армия под командованием генерала Безобразова, которая расположилась между 3-й и 8-й армиями. Фронт должен был концентрическими ударами 3-й и Особой армий прорваться-таки к Ковелю. 8-я армия должна была овладеть Владимир-Волынским, 11-я наступать на Броды, Львов, 7-я и 9-я выходить к Карпатам.

Наступление началось 28 июля по всему фронту. Больше всего внимания привлекла серия сражений на все том же Стоходе. Сражений неудачных. Как их только не называли – «Трагедия на Стоходе», «Избиение Гвардии», «Ковельская бойня». Каких только «собак не навешивали» на командира Гвардейского корпуса генерала от кавалерии В. М. Безобразова, обвиняя его в безволии, полной профессиональной непригодности. Он, конечно, не был Брусиловым или Лечицким, но полностью соответствовал основной массе русских фронтовых военачальников. Гвардия у него уступала своим предшественникам 1914 года, но это по-прежнему были лучшие войска императорской армии. Дело не в Безобразове, не в лощеных гвардейских офицерах, не в качестве подготовки войск. Приведу лишь один пример: «Почин в этом славном деле принадлежит лейб-гвардии Кексгольскому полку барона Штакельберга, первым прорвавшему фронт врага и взявшим 12 орудий. Развившие этот успех литовцы захватили 13 орудий и штаб 19-й германской дивизии. Лейб-гвардии 2-й стрелковый Царскосельский полк взял 12 орудий, 4-й Императорской Фамилии – 13, а 3-й взял пушку, двух германских генералов и одного поднял на штыки. Всего группой Безобразова в этот день взято 2 генерала, 400 офицеров, 20 000 нижних чинов, 56 орудий и огромная добыча». Успешно наступать по болотистому дефиле стоходских позиций было просто невозможно теми силами, которые остались у русского командования после почти двухмесячных затяжных боев летней кампании. Вынужден повторяться, но еще раз напомню. Мы имели перед собой супер укрепленные германские позиции, насыщенные войсками, которые командующий всей германской группировкой Восточного фронта Гинденбург снимал откуда только мог. Мы не имели достаточного количества тяжелой артиллерии и боеприпасов к ней. Мы не имели должных путей маневра войсками и подвоза боевых средств. Мы просто устали. Это наступление далеко не равнозначно битве на Сомме. Как тут не согласиться с участником тех сражений военным теоретиком и историком генералом императорской армии и красным командиром А. Зайончковским: «И если мы сравним то, что одновременно происходило на западе Европы и на востоке, где русские корпуса пускались у Риги, Барановичей и на Стоходе без помощи тяжелой артиллерии и при недостатке снарядов на вооруженных с ног до головы германцев, то неудачи русской армии примут иной колорит, который выделит качества русского бойца на высшую ступень по сравнению с западными союзниками».

И опять за «Трагедией на Стоходе» как-то забывают блестящие действия южного крыла Юго-Западного фронта, особенно 9-й армии генерала Лечицкого. Лечицкий успешно наступал на Галич – Станислав. В четырехдневном бою на фронте в 50 км четыре его корпуса овладели городом Коломыя и завершили разгром 7-й австро-венгерской армии между Днестром и Прутом. За 36 дней операции Лечицкий вышел на линию Долина – Ворохта у Днестра на 15 км, по обеим берега Прута – на 70 км. 9-я армия стала серьезно угрожать Венгрии и нефтяным скважинам Галиции, взяла в плен более 84 000 австро-германцев, 84 орудия, 272 пулемета, массу разнообразного имущества, отвлекла на себя от главного русского удара 6 неприятельских дивизий и побудила Румынию «благосклоннее относиться к России». 11 августа Лечицкий взял Станислав и 13 августа закрепился на фронте аж в 240 км. Против него находились теперь превосходящие силы. Это ли не блестящий успех? Приведу опять только один пример из летописи этих боев: «1-я Заамурская пехотная дивизия атаковала 1-ю резервную германскую пехотную дивизию. Командир 3-го полка полковник Циглер повел свой полк на германскую проволоку верхом, по-скобелевски, под ураганным огнем. Участники атаки навсегда запомнили своего командира, старика, с развевавшимися бакенбардами, ехавшего впереди цепей и кричавшего: “Помните, заамурцы, что георгиевские кресты висят на германских пушках, а не на пулеметах!” Увлеченные солдаты дорвались до бившей в упор батареи, и конный полк стремительно атаковал по лесной чаще тяжелую батарею и захватил 3 пушки». Весьма строго оценивающий наших полководцев историк А. Керсновский с восторгом отметил: «И превосходен был железный Лечицкий, давший нам Буковину, истребивший австрийцев и заставивший германского противника пожалеть о верденском пекле».

Общие атаки, предпринятые 31 августа 8, 11, 7, и 9-й армиями, свидетельствовали о безрезультатности усилий, и Брусиловский прорыв закончился. Позволю себе подвести краткий итог лучшей и, к сожалению, последней, победоносной стратегической операции русской императорской армии.

Военно-политическое значение победы огромное. Во многом благодаря ей Антанта окончательно вырвала инициативу у противника и заставила его перейти к обороне. Боеспособность австро-венгерских войск была окончательно подорвана и до конца войны снята угроза их наступления. Гинденбург с сожалением записал: «Дунайская монархия не выдержит больше военных и политических неудач. Слишком велико было разочарование. Отступление после многообещающего наступления на Италию, быстрое крушение сопротивляемости возбудили в массе австро-венгерского народа большой пессимизм и недоверие». Потери противника, составившие до 1,5 млн человек, более чем впечатляют. Только пленными было взято 8924 офицера и 408 тыс. нижних чинов, захвачено 581 орудие, 1795 пулеметов, 484 бомбометов и минометов. К сожалению, и наши потери внушительны – 497 тыс. убитых, раненых, пропавших без вести. И все-таки это не огромные потери побежденного врага.

Наступление Юго-Западного фронта спасло от поражения Италию и значительно усилило силы союзников для дальнейшей борьбы под Верденом и на Сомме.

Войсками Юго-Западного фронта проведена первая успешная наступательная фронтовая операция в условиях позиционной войны. Нанесение нескольких раздельных и одновременных ударов на широком фронте определили новую оперативную форму маневра, позволяющую взломать сильную оборону противника. Все это в последующем успешно применят союзники на Западном фронте.

Впервые в ведении операции осуществлялось теснейшее взаимодействие между артиллерией и пехотой. Была разработана и применена «артиллерийская атака», предусматривающая применение артиллерии сопровождения. Атакующая пехота сопровождалась не только огнем, но и движением вместе с ней артиллерийских групп, батарей.

60-тысячная масса кавалерии не сыграла особой роли в операции для превращения тактического успеха в оперативный, а вот авиация проявила себя самым лучшим образом. Она вела разведку, корректировку артиллерийского огня, бомбардировку противника.

Историки еще долго будут анализировать, обсуждать и оценивать ход, нереализованные возможности и итог этого славного сражения. На мой взгляд, Брусилов со своими армиями сделал именно то, что мог сделать. Ни больше и ни меньше. Другим Брусиловский прорыв мог стать, если бы изначально главный удар русских войск в летней кампании 1916 года готовился в полосе действий Юго-Западного фронта.

Флот в летней кампании 1916 года продолжал играть вспомогательную роль. На Балтийском море военные действия носили ограниченный характер, ни одна из сторон решительных действий не предпринимала. Русский флот продолжал укреплять минно-артиллерийские позиции в Моонзундзском, Або-Аландском районах и в Рижском заливе. Активизировалась морская авиация. Все 40 самолетов вели разведку, наносили удары по кораблям и береговым объектам. В июне отряд кораблей Балтийского флота напал на германский конвой и потопил вспомогательный крейсер, 2 сторожевых корабля и 5 транспортов. О том, как действовал Черноморский флот при обеспечении успешного наступления русской Кавказской армии, мы уже говорили. К этому следует добавить успешную блокаду Босфора русскими подводными лодками и постановку там минных заграждений.

События лета 1916 года и лета 1943 года, действий Русской армии и Красной армии вроде бы характерны своими победными итогами. Но даже перечисление победных операций лета 1943 года говорит о явном превосходстве Красной армии. Здесь и операции советской авиации по завоеванию господства в воздухе. С 5 июля по 23 августа знаменитая битва на Курской дуге, включившая в себя серию оборонительных операций и наступательных по освобождению Орла, Белгорода, Харькова. Освобождение Донбасса. Все-таки сражение на Курской дуге по военно-политическим итогам более значимо, чем Брусиловский прорыв. Тот, по сути дела, мало чем изменил стратегическую обстановку на русском фронте. Победа же под Курском позволила Красной армии окончательно перехватить стратегическую инициативу. С этого времени гитлеровские войска будут только отступать и терпеть поражения до самой капитуляции в мае 1945 года. А ведь было еще освобождение Донбасса, и выход наших армий на Днепр. Летние победы 1943-го значительно сильнее повлияли на ход и исход мировой войны, нежели наши победы на Кавказе и в Галиции летом 1916 года. Наши союзники по антигитлеровской коалиции вдруг поняли, что Советский Союз способен и без их активного участия добить гитлеровскую Германию, и поспешили начать боевые действия на европейском ТВД, в Италии. На повестку встал вопрос о скорейшей встрече глав СССР, США и Великобритании для выработки не только единого плана дальнейшего ведения войны, но и наметок по будущему послевоенному миру. Союзники уже не сомневались в своей победе. Сроки окончания войны – вот единственное оставшееся у них сомнение. Ничего подобного летом 1916 года даже не мыслилось в Петрограде, Париже или Лондоне.

Но главное отличие лета 1916 и 1943 годов лежало не в чисто военной, профессиональной сфере, а в морально-психологическом состоянии Российской империи и Советского Союза, народа, правительства, вооруженных сил.

Советский Союз, бойцы фронта и тыла, обыватели начали ликовать от наших побед. Неслучайны так вдохновлявшие это ликование появившиеся праздничные салюты по случаю взятия и освобождения городов. Страна, ее народ, все как один уверенно, без всякого сомнения, шли к победе.

В 1916 году даже блестящие победы на Кавказе, даже Брусиловский прорыв не смогли вдохнуть в действующую армию и тыл, в солдата и обывателя неистребимую веру в победу над врагом. А о единении народа с правительством, армии с народом не приходилось и мечтать. Более того, продолжались направляемые какой-то невидимой силой искусственно создаваемые трудности во всех сферах жизнедеятельности воюющей страны. Как можно без негодования в душе и сердце читать выдержки из официального доклада военного министра Поливанова: «Чувствуется недостаток во всем. Топливо вздорожало в Петрограде на 300 %, в некоторых городах не было соли, сахара; мяса до сих пор мало в Петрограде; во многих местах мука и зерно продаются по чрезвычайно высоким ценам. В Сибири зерно так дешево, зато в Петрограде по ценам, возможным только во время голода… С одной стороны, поезда с артиллерийскими парками на фронтах подолгу стоят незагруженными, а с другой – в Москве около полугода стоит в тупике 1000 вагонов, нагруженных артиллерийскими фабричными станками и пр., что как раз нужно для промышленности».

Продолжалась разрушительная деятельность так называемых демократических политиков в Думе, ВПК, всевозможных организациях и движениях. Государь император, его окружение, правительство, вся государственная власть обличались на каждом шагу, каждую минуту, час, день. Шельмуется и действующая, только что одержавшая победу армия. Вот один из таких деятелей, Родзянко, во всеуслышание заявляет: «Русское высшее командование либо не имеет заранее подготовленных планов операций, либо если их имеет, то их не выполняет. Высшее командование не умеет или не может организовать крупную операцию… не умеет подготавливать наступление… не считается с потерями живой силы… В армии проявляется вялое настроение, отсутствие инициативы, паралич храбрости и доблести. Если сейчас как можно скорее будут приняты меры, во-первых, к улучшению высшего командного состава, к принятию какого-либо определенного плана, к изменению взглядов командного состава на солдата и к подъему духа армии справедливым возмездием тем, кто неумелым командованием губят плоды лучших подвигов, то время, пожалуй, не упущено». Этот думский болтун, протирающий штаны в мягком кресле за тысячу верст от фронта, рассуждал о бойцах, их командирах, недвусмысленно предлагая себя в будущие спасители. И обыватель верил. Ладно бы обыватель. Этому верили и в Ставке, и в окопах, и в запасных полках. Кстати, наши заклятые друзья в лице главы британской миссии генерал Нокс оценивали русскую армию и русский тыл совсем по-другому: «Русская пехота устала, но меньше чем год назад (1915 г. – С.К.) … почти всех видов вооружения, боеприпасов и снаряжения было больше чем когда-либо. Качество командования улучшалось с каждым днем… Нет никакого сомнения в том, что, если бы тыл не раздирался противоречиями, русская армия увенчала бы себя новыми лаврами… и, вне сомнений, нанесла бы такой удар, который бы сделал возможным победу союзников к исходу этого года». Печальнее всего, что болтовня Родзянки и ему подобных ниспровергателей начала проникать в душу простого солдата. Нижние чины, «окопные крысы» не могли не заметить этого, и их все больше охватывали равнодушие и апатия. Воевать незнамо за что, проливать кровь, гибнуть тысячами становилось невмоготу. Это летом 1916 года герои Брусиловского прорыва запели:

Ду-ду-ду-ду-ду-ду-ду;

Как попал я в ту беду,

Во слезу горючую,

Войну неминучую.

Ты скажи, порастолкуй,

Чего война сладилась.

До русских наладилась.

Как наш русский-то народ

Все копал бы огород,

Да садил бы редьку крепку,

Да садил бы сладку репку,

По полям бы спела рожь,

А война нам невтерпеж…

Справедливости ради надо сказать, что после Брусиловского прорыва в действующей армии сформировалось стойкое ядро генералов, офицеров и нижних чинов, воодушевленных нашей победой, готовых воевать упорно и успешно до победного конца, веривших в победу. Жаль только, таких активных победителей становилось все меньше и меньше.

О героях Трапезонда и Брусиловского прорыва мы уже упоминали пофамильно. Тут и военачальники Юденич, Брусилов, Лечицкий, Деникин, Зайончковский. Тут и герои прорыва офицеры, рядовые. Я хочу добавить, что в Брусиловском прорыве получил боевое крещение наш будущий маршал победы А. М. Василевский, командовавший ротой в 409-м Новохоперском полку. Любопытно, что уже в 1956 году ему в письме напомнил о тех боях бывший его подчиненный, а теперь учитель из финского горда Турку А. Эйхвальд: «Осенью текущего года исполниться 40 лет со времени боев на высотах под Кирли-Бабой. Помните ли Вы еще Вашего финляндского младшего офицера первой роты славного 409 Новохоперского полка, участвовавшего в них». Маршал помнил. А мы не будем забывать, что все это были герои, которых очень скоро революция, русская смута невольно сделает злейшими, смертельными врагами. Вот, где печаль и трагедия. А против «германца», «австрияка» и «турка» все они воевали достойно и со славой.

Новый союзник

Осенний период и конец всей кампании 1916 года прежде всего характерен продолжением не только по времени, но и по развитию начатых весной и летом боевых операций. Во Франции, Италии, России, на других театрах военных действий. Бои под Верденом, на Сомме, в долине Изонцо, под Ригой и в Буковине, на Кавказе и Ближнем Востоке то разгорались, то затухали, чередуясь друг с другом, но не изменяли стратегической обстановки, а только истощали силы противников. И лишь одно событие серьезно повлияло на стратегическую обстановку, особенно Русского фронта – вступление в войну Румынии. Поэтому все события, разворачивающиеся в Румынии и вокруг нее, связанные с ней, встают в центре анализа заключительных операций осени и зимы 1916 года. На нового противника и нового союзника Центральные державы и Антанта смотрели по-разному.

В Берлине после неутешительных итогов летней кампании появление нового врага, да еще на очень слабом левом фланге австро-германского фронта, открывающем дорогу прямо на Венгерскую равнину, Будапешт и Вену, встретили с большой тревогой. Германцам ничего не оставалось, как в самый кратчайший срок подготовить и провести операцию, в ходе которой нанести быстрый, сокрушающий удар, уничтожающий румынскую армию и выводящий Румынию из войны. Проводить эту операцию предстояло на фоне вяло текущих, не утихающих кровопролитных боев на Сомме, под Верденом и в России. Для этого требовалась хоть какая-то «свежая кровь», «свежая голова». И она нашлась. В Германии практическое верховное командование вручалось новому начальнику Генерального штаба, любимцу прусской элиты и обывателей фельдмаршалу Гинденбургу, при неизменном генерал-квартирмейстере Людендорфе. Затянувший германскую армию в объятия позиционной войны фельдмаршал Фалькенгайн получил отставку, но не полную. Ему предстояло реабилитироваться как раз в кампании против Румынии. Фалькенгайна, на мой взгляд, ни в чем не уступающего Гинденбургу, откровенно жаль, но должен же был кто-то ответить за Верден, Сомму, Луцк, Стоход. Кроме того, назначение Гинденбурга усиливало и без того практически сформировавшееся единоначалие над германскими и австрийскими войсками. Австрийцам после Брусиловского прорыва позволялось самостоятельно руководить армиями только на Итальянском и Сербском фронтах.

Такого единоначалия, единомыслия пока очень не хватало военному руководству Антанты, не говоря уж о политиках. Англия и Франция давно заманивали Румынию в свой союз. А та два года колебалась и торговалась, как капризная и богатая невеста. Стремление Румынии к захвату Трансильвании и Буковины, исторически сильные франкофильские симпатии одной части румынского истеблишмента тянули Румынию в Антанту. Династические интересы и германофильство другой части элиты склоняли к Берлину. Как всегда, все решили деньги и явно наметившийся перевес в войне на стороне Антанты. Впрочем, прежде чем объявить войну Тройственному союзу, румыны «запродали Центральным державам все запасы хлеба и нефти в стране по весьма дорогой цене, рассчитывая все получить затем даром от России». Свершилось. Запад, особенно Франция, ликовал. Только что назначенный главнокомандующим на всех театрах военных действий генерал Жоффр с нетерпением ожидал неизбежного оттока германских дивизий с Западного фронта. Россия отнеслась к румынскому вмешательству более сдержанно и предложила два, на мой взгляд, неплохих варианта общих действий. В первом проекте предлагалось совместным ударом навстречу англо-французов из Салоник и русско-румынских войск из Добруджи вывести из строя Болгарию, «после чего Трансильванский театр, угрожаемый с севера русским, а с юга салоникской группировке и румынским войскам, падет сам собой. Другой вариант предусматривал возможность удара русско-румынских войск из Молдавии на северо-восток на тылы 7-й и 3-й австрийских армий, взятие их в мешок и выход на фланги всей неприятельской группировки южнее Припяти. Но как это чаще всего и случалось в той войне, англо-французы отказались от наших предложений и остановились на третьем, самом бесперспективном варианте – самостоятельном наступлении Румынии в Трансильвании. Нам же предлагалось усилить румынскую армию на юге у Добруджи хотя бы одним корпусом. Русская Ставка, опять же по обыкновению, безропотно согласилась. Мне до сих пор непонятно, чем руководствовались, принимая такое решение, «великие стратеги» Антанты. Они же прекрасно знали, что давно не воевавшая, плохо подготовленная (особенно командный состав), слабо вооруженная румынская армия неспособна не только успешно наступать, но и успешно обороняться. Одна из многих загадок Первой мировой войны. Поскольку война в Румынии особенно тесно связана с русским Юго-Западным фронтом, мы рассмотрим ее в ходе анализа последней кампании 1916 года на Востоке. А пока обратимся к Западному театру военных действий.

29 августа Гинденбург принимает на себя верховное командование и находит положение дел на Французском фонте очень тяжелым. Прежде всего беспокоил Верден, ибо одновременно сражаться там и на Сомме с должным напряжением сил германские войска уже не могли. Он принимает единственно правильное решение. Прекращает атаки на Верден и, даже предполагая возможный переход здесь французов в контрнаступление, начинает отправлять на Сомму часть артиллерии и авиации. А что оставалось делать? Увеличить свои войска на Сомме он мог только до 39 дивизий и не мог ни в коем случае отступить, так как в тылу не на что было опереться. Подготовленную тыловую позицию, позднее названную «Линией Гинденбурга», немцы только начали строить. Прорыв союзников на Сомме означал бы крах всего германского фронта во Франции. Для полного сосредоточения свежих дивизий, артиллерии, боеприпасов к ней Гинденбургу нужны были как минимум две недели, которых союзники ему не дали.

3 сентября после мощнейшей артподготовки, в которой только тяжелых орудий насчитывалось более 1900, 26 французских и 36 английских дивизий, полностью прикрытые с воздуха авиацией, перешли в наступление. Гинденбург успел собрать только 40 дивизий. Группа германских армий была расширена включением в нее 6-й армии и теперь состояла из 6-й, 1-й и 2-й армий под общим командованием кронпринца Рупрехта. Главную атаку проводили англичане силами своей 4-й армии на господствующие высоты между Соммой и Анкром. Слева их поддерживали три корпуса 6-й армии и армии генерала Гафа. 6-я французская армия атаковала правее, еще правее 10-я французская армия. Германцы, несмотря на урон от артподготовки, стояли стеной. Сразу отметим небывалое до тех пор в ходе войны сосредоточение войск и техники и ожесточение! Опорные пункты и рубежи переходили из рук в руки не единожды. И все же успех праздновали англо-французы. Но что это был за успех?! За шесть дней боев 4-я английская армия овладела Гюйеменом, 6-я французская армия – Клери, а 10-я французская армия взяла Шейи. 150–200 метров – вот их темп продвижения в сутки. Так что, прорвав две линии германской обороны, они углубились только на 2–4 километра. Наконец, 12 сентября французские зуавы 6-й армии прорвали 3-ю позицию и заняли Бушавен. Все, в германской обороне образовалась брешь. Казалось, с вводом свежих сил тактический прорыв будет-таки осуществлен. Но этого не произошло. Французская пехота выдохлась, резервы и артиллерия безнадежно отстали. Продолжал действовать так называемый план Фоша. А немцы к утру 13 сентября брешь закрыли. Опять французы не использовали возможность вырваться на оперативный простор.

Еще больший шанс на успех имели англичане, начавшие 15 сентября атаку, впервые применив в бою танки. Но и здесь все ограничилось только небольшим тактическим успехом. Англичане, взяв несколько важнейших пунктов, борьба за которые велась несколько месяцев, продвинулись только на 4 километра. Почему же? В полосе 3-го, 14-го и 15-го корпусов они предусматривали ввести в бой 50 танков, как «вспомогательное средство пехотной атаки». Но что это были за танки? Танк М-1 – монстр с хвостом длиной 10,9 м (хвост состоял из двух колес, которые при преодолении препятствий поднимались специальными домкратами); ширина – 4,1 м; высота – 2,5 м; средняя скорость – 3,7 км в час; запас хода – 19 км; запас горючего – 6 часов. Танки эти имели очень плохой обзор, температура внутри танка достигала 70 градусов. Экипаж из 8 человек обслуживал ходовую часть, две 6-фунтовые пушки и пять пулеметов «Виккерс». Печаль началась с того, что экипажи так и не освоили материальную часть, не были натренированы в вождении и стрельбе. Дальше – больше, марш к фронту танки совершали ночью, и из выступивших 49 машин на исходное положение вышли только 32, остальные застряли в грязи или поломались. А в непосредственной атаке приняли участие только 18 танков. 9 двигались впереди пехоты, 9 отдельно от нее разрушали и очищали от противника опорные пункты. И все же эффект от применения этого нового оружия несомненно был. За пять часов английская пехота продвинулась на фронте в 10 км на 4–5 км, заняла деревни Флер, Мартенпюиш, Курселет Ранее для этого требовались тысячи тонн снарядов и десятки тысяч человеческих жизней. Танки произвели на германские войска ошеломляющее впечатление. Невиданные чудовища, лязгая гусеницами, утюжили окопы, рвали колючую проволоку, давили пулеметные гнезда, огнем пулеметов и пушек расстреливая паниковавшего противника. Один из танков заставил сдаться в плен более 300 германских солдат, другой позволил без выстрела взять деревню Флер. Берлинская вечерняя газета в тот же день привела рассказ немецкого солдата: «Все стояли пораженные, как будто потеряв возможность двигаться. Огромные чудовища медленно приближались к нам, гремя, прихрамывая и качаясь, но все время продвигаясь вперед. Ничто их не задерживало. Кто-то в первой линии окопов сказал, что явился дьявол, – и это слово разнеслось по окопам с огромной быстротой». Но отдадим должное и германцам. Танки они били. Так, у деревни Гедекур танк раздавил одно орудие, а другим был подбит и загорелся. Из восьми членов экипажа сумели спастись только двое. Всего в бою германцы повредили 10 танков. Сразу отметим – танки еще будут применяться в сражении на Сомме в атаках 26 сентября и 14 ноября, и с тем же незначительным успехом. Тысячу раз прав А. Зайончковский: «Моральное впечатление было небольшое и реальная польза малая».

20 сентября германцы, получив в подкрепление не менее пяти дивизий, двумя предприняли сильную контратаку на французские позиции, но были отбиты заградительным огнем. 25–27 сентября мощно атакуют англо-французы на фронте 18 км и берут несколько важных германских опорных пунктов. И только. Это была последняя полномасштабная атака. В октябре и ноябре все ограничится отдельными боями местного значения. Битва на Сомме закончилась. Германский историк Х. Риттер в работе «Критика мировой войны» отметит: «В течение целых недель на фронте протяжением в 40 км день и ночь, подобно молниям, пылали сверкающие ряды огней тысяч самых тяжелых орудий. День и ночь дрожал воздух от равномерного грохота выстрелов. День и ночь бушевала орудийная гроза над истерзанной землей, превращая ее лик в однообразное изборожденное воронками поле, по которому вяло перекатывались зеленоватые, ядовитые волны газов и носился град стальных и железных осколков, душивших и рвавших все живое… Сильное численное превосходство неприятеля в отношении артиллерии, расход снарядов, насчитывающий миллионы выстрелов, рои неприятельских аэропланов, бесспорно владычествовавших в воздухе, выступление казавшихся неуязвимыми боевых слонов нового времени – танков – все это глубочайшим образом потрясло германскую пехоту как ядро германской армии, ее доверие к руководству, вера в победу оказалась поколебленной».

Позволим себе подвести краткие итоги этой самой впечатляющей битвы Первой мировой войны.

За 4 месяца она втянула в свою орбиту 150 дивизий, до 10 тысяч орудий, 1 тысячу самолетов, танки и множество другой техники. Операция не принесла победы англо-французам. Позиционный фронт не был преодолен. Произошло лишь вдавливание войск в германскую оборону на фронте в 35 км и в глубину до 10 км. При этом французы потеряли 341 тыс., англичане – 453 тыс., германцы 538 тыс. человек, из них 105 тыс. пленными.

Сомма показала полное военное и экономическое превосходство Антанты. Вместе с Брусиловским прорывом она окончательно вырвала стратегическую инициативу из рук Германии.

Сомма вскрыла несостоятельность теории Фоша прорыва позиционного фронта методическими атаками. Еще выше подняла роль артиллерии, как могучего средства преодоления обороны. Однако в борьбе за позиционную оборону ее роль переоценивалась. Артиллерийская подготовка, проводившаяся несколько дней, выводила из строя даже не все укрепления противника. Настоятельно встал вопрос об усилении всех родов войск и видов оружия, но решающая роль по-прежнему отводилась пехоте, которая начинает искать новые формы и методы атаки и обороны. Германцы разработали и начинают применять очень эффективно штурмовые группы.

Появилось новое оружие – танки. Несмотря на их техническое несовершенство, перспектива их успешного применения не вызывала сомнения. Англия, Франция, позднее Германия приступили к их серийному производству и разработке более совершенных конструкций. Русское правительство отказалось от собственного производства и заказало танки в Англии.

В ходе операции на Сомме огромное развитие получила военная авиация. Самолетный парк обогатился более современными самолетами (французский «Ньюпор» и германский «Фоккер»). Авиация впервые стала использоваться массированно. Англофранцузская истребительная авиация завоевала господство в воздухе. Обстреливала пулеметным огнем пехоту противника, производила бомбардировку в тылу и на поле боя. В воздухе разворачивались настоящие воздушные сражения. Германия полностью отказалась от производства и использования военных дирижаблей.

Как всегда точен и лаконичен в своей оценке Соммы А. Зайончковский: «Вся эта операция, повлекшая потерю более миллиона бойцов с обеих сторон и сосредоточившая внимание воюющих почти на полгода, не изменила стратегического положения сторон и только достигла удачных для Антанты тактических результатов. Германцы были вытеснены с хорошо укрепленной своей позиции на Сомме, и это было предвестником их будущего отступления на тыловую позицию, к подготовке которой (линия Гинденбурга) они и приступили».

А что же Верден? Как и предполагал Гинденбург, французы обратили на него внимание практически с началом операции на Сомме и сразу захватили инициативу в свои руки. В августовских боях они перешли в наступление и довольно скоро возвратили многострадальные укрепления Тиомон, Флери и высоту 304,0. К октябрю месяцу сосредоточив значительные силы, особенно артиллерии, они наносят на правом берегу Мааса два коротких, но мощных последовательных удара. Четыре полнокровных обстрелянных дивизии генерала Манжена при поддержке 400 батарей, да еще с новыми 400-мм гаубицами, последовательными ударами с 24 октября по 2 ноября и с 13 по 16 декабря развеяли последнюю мечту германского командования на сохранение хотя бы паритета в стратегической обстановке. 2 ноября он вернули еще более многострадальные форты Дуомон и Во, а 18 декабря вышли на свою линию обороны перед началом германского наступления и прекратили атаки. Да и как не прекратить. Бессмысленная бойня, длившаяся 10 месяцев, истощила силы и французов, и особенно германцев. Германский исследователь Рольф Батэ отмечает: «Так, 21-я гессенская пехотная дивизия потеряла 279 офицеров и 9523 солдата, 5-я бранденбургская дивизия —218 офицеров и 10 099 солдат, 6-я бранденбургская дивизия – 321 офицера и 9282 солдата. Численность дивизий со вспомогательными частями и подразделениями составляла 9–9,5 тыс. человек. Общие потери дивизий (пополнявшихся) достигали 70—100 % и даже 150 % своего нормального состава. Германские дивизии не только целыми неделями, но часто целыми месяцами оставались в верденском пекле, вплоть до их уничтожения. Французы действовали иначе. Самое большое время пребывания в бою на французском фронте продолжалось 10 дней. В большинстве случаев французские дивизии сменялись после 4–5 дней, прежде чем они истощались, и только после известного отдыха вновь направлялись в бой… Над всем этим стояла написанная огненными буквами надпись: “Верден”.Здесь германская западная армия была подвергнута ужасному процессу “кровопускания”, в котором сама душа германского солдата потерпела непоправимый вред. Внутренний надлом был налицо». Но и французам досталось по полной чаше, под Верденом они потеряли около 400 тыс. человек. Представить реально все эти цифры, право слово, ужасно!

Так закончилась Верденская операция – одна из крупнейших и самая продолжительная в Первой мировой войне, с потерей около миллиона бойцов с обеих сторон. Через верденскую бойню прошли или, как выразился ее вдохновитель фельдмаршал Фалькенгайн, «перемолоты на мельнице Маасского района» более 100 дивизий. А какие материальные затраты? К примеру, только французы и только с 25 февраля по 15 июня израсходовали 14,5 млн снарядов, из них до 2 млн тяжелой и сверхтяжелой артиллерии. Ужасные цифры! С боевой точки зрения все выводы, относящиеся к операции на Сомме, справедливы и для итогов Верденской операции. С той лишь разницей, что на первом этапе германцы пытались прорвать оборону противника и выйти на оперативный простор не последовательными методическими ударами, а одним мощным ударом на очень узком фронте – всего-то 15 км, а прорыв осуществлялся вообще на фронте 8,5 км. И во французском, и в германском варианте прорыва противник успевал подводить к участку прорыва свои резервы и закрывать брешь. Оперативный прорыв так и не получался. Верден, как Сомма, явился своеобразным испытательным полигоном новых средств и способов ведения войны. Германия применила новое средство ближнего боя – огнеметы, отравляющие вещества, артиллерию большой мощности, штурмовые группы, подвижный заградительный огонь. Франция испытала легкий пулемет, сверхтяжелые 400-мм орудия, широко использовала автомобильный транспорт.

Сомма и Верден до сих пор остаются во Франции символом силы духа французского солдата, несгибаемой воли, упорства, фанатичного презрения к смерти. Со времен Наполеона ничего подобного не отмечалось во французской армии. Не будет отмечаться и потом на полях сражений Второй мировой войны, не говоря уж о многочисленных колониальных войнах второй половины XX века и нынешних так называемых миротворческих операциях. В Парижском военном музее Сомма и Верден отмечены самыми полными и впечатляющими экспозициями.

Итальянский фронт продолжал позиционную борьбу, периодически взрываясь ожесточенными боями местного значения. Августовское шестое сражение на Изонцо не только улучшило расположение итальянских позиций, но и подняло моральный дух итальянских солдат. Успехи союзников на Французском и Русском фронтах не давали покоя итальянскому командующему Кодорне. Он вознамерился опять повести наступление по всем фронтам. Однако вследствие истощения сил и недостатка материальных средств вынужден был ограничиться частной операцией на ограниченном участке восточнее и южнее Горицы все в той же долине Изонцо. Три раза – 14–16 сентября, 10–12 октября и 1–4 ноября – Кодорна атаковал австрийские позиции (седьмое, восьмое и девятое наступление на Изонцо). В осенние туманы и дожди эти атаки привели лишь к незначительным тактическим победам, которые просто не стоили потерь, понесенных итальянцами. Они потеряли 70 тыс. человек, а австрийцы 9 тыс. убитыми и 23 тыс. ранеными. Кодорна попытался до конца года активизировать свои силы и на Альпийском фронте, но и там тирольские стрелки без особого труда сдержали все атаки итальянцев и не сдвинулись ни на шаг. В целом военные действия на Итальянском фронте в 1916 году не принесли решительных результатов ни одной из сторон, лишь истощив их силы. Итальянцы потеряли за год 483 тыс. человек, австрийцы – 260 тыс., противники оказались достойными друг друга и вызывали в Берлине и Париже одинаковую досаду. Фалькенгайн, например, считал состояние австрийского фронта в Италии «больным местом» в общем военном положении Тройственного союза, а Жоффр мечтал только о том, чтобы итальянцы хотя бы оставались на своих местах.

К осени наконец зашевелился фронт на Балканах. Но именно зашевелился, а не загремел, как того требовала обстановка и соотношение сил противников. Огромная 400-тысячная группировка войск союзников так и не смогла справиться с далеко не первоклассными дивизиями армий Тройственного союза. Накануне вступления в войну Румынии союзники задумали-таки совместное с румынами наступление с целью нейтрализации Болгарии. Но болгары опередили их и сами 17 августа перешли в наступление. Успехов особых они не достигли, да и трудно было их ожидать, наступая на превосходящие силы противника, но готовящееся наступление союзников сорвали. Только через полтора месяца союзный командующий генерал Саррайль поднял свои армии в атаку и продвинулся вперед на несколько километров, нисколько не повлияв на положение дел румынского фронта. В ноябре союзники продолжили наступление на Балканах в направлении на Монастир. И добились-таки успеха. 19 ноября 1-я сербская армия при поддержке русской экспедиционной бригады овладела Монастиром, важнейшим узлом сообщений горной Македонии. Но начавшаяся зима, неизбежные потери, в том числе и от болезней, замедлили темп наступления, и 11 декабря верховный главнокомандующий союзными силами генерал Жоффр, вследствие незначительных успехов и значительных потерь, остановил наступление Салоникского фронта. Войска фронта, растянувшиеся на 350 км, потеряли к этому времени убитыми и ранеными 47 000 человек, в том числе 13 786 французов, 27 337 сербов, 4580 англичан и несколько сотен итальянцев. Удивительно, но русские, постоянно перебрасываемые на самые опасные участки, воевавшие лучше всех, потеряли только 1116 человек ранеными. К концу года фронт и здесь остановился. Антанта не добилась главной цели – вывода Болгарии из войны. Утешением может служить победа дипломатическая. В Греции сформировалось правительство, фактически подчиненное Антанте.

В Месопотамии после падения Кут-эль-Амара англичане не вели никаких боевых действий. До самой зимы 1916 года они занимались реорганизацией своих сил и их обеспечением. Только 10 декабря они предприняли попытку наступать, но без труда были остановлены главными силами 6-й турецкой армии, которые к тому времени успели оттеснить к Хамадану корпус, а точнее небольшой русский отряд генерала Баратова. Помните, как в конце лета Баратов безуспешно уговаривал англичан на совместные действия? В конце года турки предприняли очередную экспедицию на Суэцкий канал. Для этого был сформирован особый экспедиционный корпус в составе 3-й и 14-й турецких дивизий и австро-германского техническо-артиллерийского отряда. Командование корпусом поручалось опытному вояке германскому полковнику Крессу. Но его опыта оказалось недостаточно. Продвигаясь по Синайской пустыне, по старой караванной дороге вдоль побережья, особый корпус растянулся на десятки километров, слабел от жары, жажды, нехватки продовольствия, болезней. К началу атаки английских позиций, а их защищали 3 пехотных, 1 кавалерийская дивизия и 9 военных кораблей, особый корпус не представлял из себя по-настоящему боеготовой силы. Но Кресс все-таки атаковал, понятное дело, безуспешно и отошел, потеряв до 5 тыс. человек, или одну треть своего боевого состава. Англичане, отбив наступление турок, сами перешли в наступление, но, сдерживаемые лишь турецким арьергардом, продвигались вперед на удивление медленно. Лишь 28 декабря они заняли в 140 км от канала турецкий опорный пункт Эль-Ариш, да и то только после того, как турки его сами оставили. И такие моменты были в этой мировой войне.

Надводный флот в Северном море после Ютландского сражения опять успокоился. И занимался ремонтом поврежденных кораблей. Последний свой выход в 1916 году германский флот предпринял 19 декабря в среднюю часть Северного моря. Англичане опять узнали об этом заранее, но для начала ограничились высылкой навстречу немцам отряда подводных лодок. Этого оказалось достаточно. Английская подводная лодка с первой же атаки потопила немецкий легкий крейсер «Мюнхен», и германская эскадра возвратилась в свою Гельголандскую бухту. Впрочем, подводная война шла весь год так сказать полным ходом и не прекращалась ни на минуту. Англичане повредили еще германский линейный корабль «Вестфален». Германский же подводный флот мог похвастаться большими и более впечатляющими победами. Чего только стоит, например, торпедирование английских крейсеров «Нотингэм» и «Фалмот». Большие потери несли противники от минного оружия. Немцы выставили в Северном море в 1916 году 3700 мин, а англичане 13 970. Хочу напомнить, что именно на мине 5 июня подорвался и затонул броненосный крейсер «Хемпшир», на котором направлялся в Россию для переговоров военный министр Англии лорд Китченер. Погибли все. Потери флотов, несмотря на относительное бездействие, тоже впечатляют. Английский флот в Северном море в 1916 году потерял 1 линкор, 3 линейных, 4 броненосных и 3 легких крейсера, 12 миноносцев и 2 подводные лодки. Германский флот лишился 1 линкора, 1 линейного и 4 легких крейсеров, 9 миноносцев и 14 подводных лодок. Потери германцев значительно меньше, если не считать подводных лодок, но и их подводные лодки потопили уйму кораблей союзников. Только в Средиземном море в кампанию 1916 года немецкие и австрийские лодки потопили 300 торговых судов и 20 боевых кораблей, среди которых 4 линейных (английские «Рассел» и «Корнуолис», французские «Сюффрен» и «Голуа»). В целом же флоты обоих противников продолжали в кампании 1916 года выполнять вспомогательные функции.

Сражения осенне-зимних кампаний на Западе в 1916 и 1943 годах по своему накалу, конечно, уступают летним боям. Но в конце 1916 года союзники воевали лучше, решительнее и увереннее, чем осенью 1943 года. Да масштаб, пусть затухающих, но все еще кровопролитных сражений на Сомме, у Вердена намного превосходит все операции 1943 года. Позволю себе, как и раньше, только перечислить основные события конца 1943 года. Этого уже будет достаточно для подтверждения наших выводов. 3 сентября – заключение перемирия США, Англии с Италией и начало высадки союзных войск на юге Апеннинского полуострова. 13 октября – объявление Италией войны Германии и бои местного значения. 23 ноября – высадка американских войск на острова Гилберта. 15 декабря – высадка американских войск на остров Новая Британия. Ну разве это сравнимо хотя бы с одной Соммой? Зато военно-политический итог осени 1943 года не идет ни в какое сравнение с осенью 1916 года. Там мы имеем вообще-то бесполезное вступление в войну на стороне Антанты Румынии и бескровное усмирение Греции. В 1943 году с 28 ноября по 1 декабря проходит долгожданная Тегеранская конференция глав правительств СССР, США и Англии. Антигитлеровская коалиция не только окончательно утвердилась политически, юридически, публично, но и практически, планово приступила к делу победного завершения Второй мировой войны. Правда, в конце 1916 года Берлин попытался прозондировать почву о возможном перемирии, но этого кроме высокопоставленных кругов никто не заметил.

Анализируя события конца 1916 года на Восточном фронте, вернемся, как и предполагали, к боевым действиям в Румынии, ибо они непосредственно связаны с операциями русского Юго-Западного фронта.

Для удара по Румынии германская Ставка создала две группировки во главе с двумя лучшими своими полководцами – фельдмаршалами Фалькенгайном и Макензеном. Первый рвался в бой, чтобы реабилитировать свои промахи на посту главнокомандующего и возвратить утраченный авторитет в армии и при дворе Вильгельма. Второй, уже давно служащий палочкой-выручалочкой в германской армии, как всегда рвался в бой без всяких особых причин. План германского командования предусматривал разгром вооруженных сил Румынии и захват ее территории. Дунайская армия Макензена в составе 9 пехотных и 2 кавалерийских дивизий германо-болгаро-турецких войск, развернутых в Болгарии по Дунаю, должна была нанести удар в Добрудже, оттеснить румын к северу и, прорвавшись навстречу наступающим в Трансильвании войскам, завершить разгром румынской армии. 9-я германская армия Фалькенгайна и 1-я австрийская армия генерала фон Арца в составе 26 пехотных и 8 кавалерийских дивизий под общим командованием Фалькенгайна должны были форсировать проходы в Трансильванских Альпах и, вторгнувшись в Валахию с севера, совместно с Дунайской армией нанести поражение румынским войскам.

Как мы помним, по планам Антанты, Румыния сама должна была наступать в Трансильвании. Это и произошло ранним утром 28 августа. Многократно превосходящими силами румыны атаковали противостоящих им на крайнем левом фланге австрийцев. Вместе с действующими правее соединениями русской 9-й армии генерала Лечицкого через месяц боев они продвинулись вперед весьма незначительно. Ничего удивительного в этом не было. Наступали румыны по разрушенной австрийцами горной местности, без необходимых инженерно-технических средств, не имея опыта не только боевых действий, но и передвижения большой массы войск. Австрийцы, собственно говоря, отходили без потерь, уверенно ведя арьергардные бои. Румыны же, имея более чем двойное превосходство, просто двигались вслед за ними до тех пор, пока к противнику не подошли подкрепления 5 германских и 2 австрийских дивизий. Силы сравнялись, и германцы одним коротким контрударом не только остановили румын, но и внесли в их ряды настоящую панику. Румыны уже тогда были готовы к бегству. Остановила их пауза, взятая германским командованием, и успешные бои армии Лечицкого. А. Керсновский запишет: «9 армия вела в Лесистых Карпатах бои, которые иначе чем геройскими история не назовет. С 4 сентября войскам пришлось драться в глубоком снегу. Армии Лечицкого бились на фронте в 240 верст, в горах и облаках. Наш 12-й армейский корпус держал крепкой хваткой 3-ю австрийскую армию на Быстрице, тогда как поредевшие цепи 11-го, 18-го и образованного затем 23-го корпусов отчаянно бились с 7-й армией, тесня ее на Дорна-Ватру 4 сентября 23-й корпус сбил Карпатский – центральный корпус армии Пфланцера, 5-го 11-й корпус ударом по 25-му германскому корпусу заставил отступить и левый фланг 7-й армии врага. Историки восточнопрусских полков только что прибывшей сюда из-под Вердена 1-й германской пехотной дивизии свидетельствуют об этих боях у Дорна-Ватры, Якобен и Кирлибабы как о самых тяжелых за всю войну. Последняя неделя у Кирлибабы обошлась этой дивизии дороже, чем два месяца у Мортомма и на высоте № 304. О верденских боях знает весь мир – о буковинских не знает никто. Русская Армия презирала рекламу».

В это же время Дунайская армия фельдмаршала Макензена перешла румыно-болгарскую границу в Добрудже. Против нее стояла 3-я румынская армия, уступающая противнику вдвое по силам и бесконечно по боевому опыту, умению воевать. Болгары в два дня смяли 19-ю румынскую дивизию и заняли Базарджик, а Макензен главными силами 7 сентября одним коротким ударом разбил 3-ю румынскую армию при Туртукае. Как пишет А. Керсновский: «Яростным штурмом он взял этот “румынский Верден”, сбросив его защитников в Дунай. Командовавший 3-й румынской армией генерал Аслан на банкете союзным военным агентам заявил: “Туртукай – наш Верден. Кто его тронет – уколется!” Сутки спустя Туртукай пал. Из 39 000 защитников 7000 спаслось на лодках и вплавь, 3570 было убито и ранено, а 28 500 сдалось со 162 орудиями и 40 пулеметами, бывшими на вооружении крепости. Все старшие начальники бежали первыми. Гарнизон оказал посильное сопротивление». Вот что представляла из себя румынская армия. От полной катастрофы румын, как это будет и в дальнейшем, спасли русские.

Помните, по плану Антанты мы должны были направить под Добруджу хотя бы один корпус. И такой корпус был сформирован из 61-й пехотной дивизии генерала Симанского, Югославянской дивизии полковника Хаджича и 3-й кавалерийской дивизии. Корпус, прямо скажем, слабоватый, да еще подчинялся напрямую главкому Алексееву. Формировал корпус Брусилов. Он понимал, что для мало-мальски успешных действий здесь нужен опытный, боевой, умелый командир. Позднее он запишет: «Мной избран был генерал Зайончковский, который, как мне казалось, отвечал всем выше перечисленным требованиям. Это назначение очень расстроило этого генерала, и он начал усиленно от него отказываться, ссылаясь на то, что с таким составом и качеством русских войск, которые ему назначены, он не будет в состоянии высоко держать знамя русской армии, что ему нужно не менее 3–4 дивизий пехоты высокого качества, иначе он рискует осрамиться и по совести взять на себя такой ответственности не может». Не осрамился! Корпус, вобрав в себя остатки 3-й румынской армии, встречным ударом 13 сентября у Кокарджи остановил продвижение 3-й болгарской армии и через три дня все контратаки германо-болгарских войск. «У Кокарджи полки 3-й кавалерийской дивизии лихо атаковали в конном строю. Югославянская дивизия взяла 8 орудий. Дивизия эта была сформирована из военнопленных, управление и часть кадров прибыли из Сербской армии». Группа Зайончковского вскоре усилится 30-й дивизией, составившей с 3-й дивизией 6-й конный корпус генерала Леонтовича, и 115-й пехотной дивизией. Совместно с румынскими войсками он образует так называемую Добруджанскую армию под командованием нашего старого знакомого генерала А. Зайончковского.

Но все это были полумеры, в основном прикрывающие начинающий постепенно растягиваться левый фланг русского фронта. А русские продолжали воевать в Галиции, да еще как. Дадим слово А. Керсновскому: «Для наступления он (командующий 7-й армией генерал Щербачев. – С.К.) назначил только часть 16-го армейского корпуса и подошедший 3-й Кавказский. Удар пришелся по галлиполийскому 15-му турецкому корпусу, стоявшему на левом фланге Ботмера. В неистовом побоище 17 сентября под Диким Ланом кавказские полки 21-й и 52-й дивизий поддержали славу Суходола, а турки – славу Дарданелл… Весь бой под Диким Ланом велся на штыках – пощады не просили и не принимали. Турки оказали бешеное сопротивление. Поле сражения осталось поделенным перпендикулярно исходному положению – как некогда при Цорндорфе. Наши трофеи составили 112 офицеров и 2268 – почти сплошь австро-германцев, так как турки не сдавались».

В русской Ставке предполагали возможный разгром Румынии, готовились растянуть свой фронт, но не предполагали, что это произойдет так быстро. Между тем германцы закончили полное сосредоточение войск Фалькенгайна и усиление группировки Макензена. 23 ноября Дунайская армия Макензена форсировала Дунай в районе Систово, Зимница и рванулась на север. Навстречу ему, нанеся главный удар в районе Кронштадта, Фалькенгайн через перевалы Вулкан и Ротертурм вырвался на Валахскую равнину и соединился с войсками Макензена. Румыны бежали по всем фронтам на восток под защиту русских армий. 4 декабря они без боя сдают Бухарест. Фалькенгайн входит в румынскую столицу. За четыре месяца боев румынская армия оказалась разбитой и почти вся территория Румынии занята германскими войсками. В руки германцев попал значительный источник продовольствия, сырья и нефти, так необходимый им для дальнейшего продолжения войны.

Английский премьер Ллойд Джордж заявит: «Падение Бухареста представляет собой не просто переход в руки неприятеля одного города, а нечто гораздо большее; оно означает, что в данный момент блокада прорвана, поскольку работа флота обесценена, и мы стоим лицом к лицу с перспективой самой тяжелой и опасной борьбы, в какой когда-либо участвовала Англия».

Во Франции румынская катастрофа привела к падению кабинета Бриана и приходом к власти Рибо. Но это еще полбеды. Вместе с уходом Бриана французские политиканы снимают своего лучшего главнокомандующего генерала Жоффра. Вот это уже, на мой взгляд, глупость несусветная. Его место занимает генерал Нивель, не обладавший сотой доли военного таланта Жоффра и его популярности в войсках, причем не только французских. Наш военный агент в Париже граф Игнатьев в ответ на вопрос французского политикана Мажино (его именем назовут потом несокрушимую линию обороны. – С.К), что бы русские сказали по поводу снятия Жоффра, ответил: «Единственный человек из ваших генералов, про которого слышали русские солдаты на фронте, это “папа” Жоффр. Его популярность на всех союзнических фронтах громадна. А что касается вашей собственной армии, то, помяните мое слово, если, “прогоняя”, как вы выражаетесь, Жоффра, вы разрушите тем самым его рабочий аппарат, столь вам нелюбезный Гран Кю Же, то не пройдет и шести месяцев, как вы окажетесь в самом тяжелом положении». Генерала Жоффра сняли 2 декабря 1916 года, а через полгода Франция пожнет плоды решения своих политиков. Ну, об этом позже, а память о генерале Жоффре останется у французов навсегда – и не только прекрасным памятником в Париже.

Впрочем, в Берлине особенно не ликовали. Людендорф писал: «Мы разбили румынскую армию, но нам не удалось уничтожить ее. Мы достигли всего, к чему представлялась малейшая возможность, но были все-таки вынуждены оставить в Добрудже и в Валахии силы, которыми до вступления в войну Румынии мы могли бы располагать на Восточном и Западном фронтах, а также в Македонии. Несмотря на нашу победу над румынской армией, мы стали в общем слабее».

Еще больше сетовали в русской Ставке в Могилеве. Ставка вынуждена была направить на румынский фронт 35 пехотных и 11 кавалерийских дивизий и удлинить линию своего фронта на 500 километров. Взятие Бухареста совпало с кончиной престарелого австрийского императора Франца-Иосифа. Престол перешел к наследнику Карлу. Свою группу войск в составе 1-й и 7-й армий он передал вызванному с Итальянского фронта эрцгерцогу Иосифу. 9-я германская, 3-я болгарская и Дунайская армии образовали группу войск фельдмаршала Макензена. 9-ю армию принял генерал фон Эбен, Дунайскую от Макензена принял генерал Кош, фельдмаршал Фалькенгайн, несмотря на все подвиги в Румынии, так и не вернул пошатнувший авторитет ни в армии, ни у Вильгельма. Назначение командовать турецкими армиями в Палестине говорит само за себя. Жалко Фалькенгайна, способный военачальник. А русские армии продолжали прикрывать отход на восток румынских войск. Особенно в этом отличились конная группа нашего лучшего кавалерийского генерала войны графа Келлера из 3-го и 4-го конного корпусов и 4-й армейский корпус генерала Хана Алиева. В районе Аруджа спешно сосредотачивалась наша 4-я армия, а пока весь район держал 8-й армейский корпус генерала Деникина с задачей «собрать и привести в порядок все, что осталось от румынской армии». А в Молдавских Карпатах продолжала сражаться 9-я армия генерала Лечицкого, облегчая, как только возможно, положение румын и неся, в общем, ненужные потери. «В боях 5–8 декабря особенно пострадала 14-я пехотная дивизия, потерявшая половину своего состава. Пользуясь замечательными качествами войск славного 60-го корпуса, все время отбивавшего атаки Моргена, генерал Лечицкий растянул его в ниточку, введя в маневренный резерв два полка 2-й стрелковой дивизии, которые бросил в стремительную контратаку долиной реки Чобанаш. Стрелками было захвачено 2 орудия, и немцы были отброшены в исходное положение». В начале декабря образуется новый Южный фронт на крайне левом фланге русских войск, вскоре переименованный в Румынский. Номинально его главнокомандующим считался румынский король Фердинанд, фактически же фронтом стал командовать русский генерал от кавалерии В. В. Сахаров. К концу года фронт застыл в снегах жестокой зимы, и в его состав вошла 9-я армия. Остатки румынских войск сняли с боевых позиций и отвели в тыл в Молдавию, где их реорганизацией занялся прибывший из Франции со специальной миссией генерал Бертело. Этим и закончилась осенне-зимняя кампания на Юго-Западном фронте.

На остальных участках русского фронта в последнюю кампанию тоже шли бои, отмеченные серией русских атак под Ригой в октябре, на Стоходе в сентябре и октябре. Атак, в сущности, совершенно бесполезных и безрезультатных, если не учитывать того, что они отвлекали внимание и некоторые германские силы из Румынии и Франции. Здесь можно лишь отметить новые подвиги вернувшегося из плена и теперь командующего корпусом генерала Корнилова. Впрочем, какие это подвиги? «Последняя сентябрьская неделя и первые октябрьские дни были, пожалуй, самым тяжелым временем ковельской страды. От войск, чередовавших тяжелые инженерные работы с кровопролитными и малоуспешными штурмами, требовалось страшное напряжение. 25 сентября вел упорнейший бой 25-й армейский корпус генерала Корнилова, поддержанный 39-м корпусом. 1 и 2 октября гвардейские стрелки истекли кровью в Квадратном Лесу. 3-го были расстреляны на проволоке стрелки 1-го Туркестанского корпуса и снова 25-го корпуса Корнилова». Все, Русский фронт на западе остановился.

На Кавказе турки в последний раз рискнули перехватить инициативу в свои руки, начав наступление на огнотском направлении силами галлиполийской 2-й армии. Ее командующий Ахмед Изед перешел в решительное наступление, направив свой 2-й левофланговый корпус на наш 1-й Кавказский корпус, чтобы сковать его, и главными силами трех остальных корпусов обрушился на наш 4-й Кавказский корпус. Лучшие турецкие аскеры, герои Галлиполи, атаковали яростно, уверенно, превосходящими силами, и наши не менее прославленные кавказцы начали отходить. Мы потеряли Битлис, Муш и отошли на государственную границу. Отходили тоже уверенно, огрызаясь и не давая противнику «сесть себе на плечи». И все-таки со времен Сарыкамыша это был самый серьезный кризис. К тому же Ставка совершенно перестала обращать внимание на Кавказский фронт, и Юденичу предстояло решать задачу собственными силами. И он с ней справился.

Юденич решил парировать обход своих главных сил ударом в левый фланг 2-й турецкой армии, то есть собственным обходом обходящего противника. В кратчайший срок создается боевая группа из резервных частей фронта 4-й, 5-й кавказских стрелковых дивизий и 2-й Пластунской бригады под командованием генерала Воробьева. Группа за трое суток выходит не только во фланг, но и на тылы ничего не подозревающего, рвущегося вперед противника. С ходу, не дожидаясь тылов, Воробьев начинает атаку и останавливает прорвавшиеся от Огнота 3-й и 4-й корпуса 2-й турецкой армии. Также неожиданно перешел в контратаку и вроде бы отступающий наш 4-й Кавказский корпус. Его командир генерал де Вит собрал в один кулак на узком фронте лучших пластунов и опрокинул наступавшего на него победителя англичан генерала Кемаля. В конце августа был возвращен Муш, а в сентябре группа Воробьева уже стояла на Евфрате. Ахмед Изет и представить себе не мог, что его не только обвели вокруг пальца, но и украли уже светившую победу. Он бросил своих непобедимых аскеров в бешеные контратаки, и завязались ожесточенные встречные бои, которые шли всю осень, пока с началом в октябре снегопада фронт не встал. Юденич в кампанию 1916 года свою задачу перевыполнил.

А. Керсновский, как всегда излишне эмоционален, но по существу прав: «В долине Евфрата кипели ожесточенные бои – Огнотское сражение. Против наших 4,5 дивизий неприятель развернул 11. Турки дрались с той же отвагой, что на Галлиполи, но противник у них здесь был не тот – и шаг за шагом дарданелльские победители оттеснялись в исходное свое положение эрзерумскими победителями. У нас из 50 000 бойцов за всю операцию убило 20 000. У турок из 120 000—56 000. Пленных и трофеев в этих ожесточенных боях взято мало. 20 августа захвачено 8 офицеров и 205 аскеров, 22 августа еще 10 офицеров и 538 аскеров, а 27 августа – 4 офицера, 240 аскеров, 3 орудия и 1 пулемет. Вообще же за всю операцию по отражению 2-й турецкой армии нами взято 5000 пленных и 10 орудий. Все остальные турецкие потери кровавые… Живая сила неприятеля была сокрушена окончательно. Из 150 000 бойцов своей 3-й армии Вехиб-паша едва собрал 36 000, а во 2-й армии Ахмеда Изета из 120 000 аскеров осталось 64 000. Дарданелльские корпуса были сведены в кавказские дивизии. Возместить эти жестокие потери обескровленная Турция уже не могла. Огнотским сражением закончилась героическая борьба нашей Кавказской армии. С ничтожными силами она совершила великие дела и сделала значительно больше, чем от нее требовал общий ход войны».

Действительно, итоги кампании 1916 года на Кавказском фронте превзошли все ожидания русской Ставки. Имея первоначальную цель в ослаблении 3-й турецкой армии, войска Юденича в ходе последовательных операций трижды ее разгромили. Было нанесено поражение и свежей 2-й турецкой армии. Русские войска продвинулись на 250 километров на территорию Турции, завладели стратегически важными крупнейшими городами и портами Эрзерумом, Трапезондом, Эрзинджаном. Кавказская армия выполнила свою основную задачу – обеспечение Закавказья от вторжения турок на огромном, протяженностью в 1000 км фронте. Честь и слава кавказским героям!

Русский флот заканчивал кампанию все теми же ставшими привычными вспомогательными действиями. На Балтике можно отметить лишь такой, на мой взгляд, любопытный момент. Летний успешный прорыв немецких подводных лодок в Финский залив для постановки мин воодушевил германских адмиралов, и они самоуверенно решили произвести набег 10-й минной флотилией на западную часть залива для уничтожения базировавшихся там русских кораблей и обстрела Балтийского порта. 10 ноября германская флотилия в составе 11 новейших эсминцев в сопровождении легкого крейсера «Страсбург» вышла из Либавы доказывать, что германский флот еще способен вести активные боевые действия в открытом море. Флотилия прорвалась к Балтийскому порту, даже выпустила по нему 162 снаряда, повредила несколько зданий и ранила 8 человек. Но на пути прорыва к порту потеряла на минах 2 эсминца, а на обратном пути еще 5 эсминцев. Так волюнтаристская по сути операция лишила германский флот 7 новейших эсминцев. Другого такого случая не было ни на одном флоте за все Первую мировую войну!

Черноморский флот с вступлением в войну Румынии наконец-то активизировал свою деятельность в соответствии с имеющимися силами. Для действия на Дунае посылается отряд канонерских лодок «Донец», «Кубанец», «Терец» и минно-артиллерийский отряд, имевший на вооружении восемь 288-мм мортир и восемь 152-мм орудий. Для обороны Черноморского побережья Румынии формируется специальный отряд кораблей особого назначения из линкора «Ростислав», 10 эсминцев, 2 подводных лодок, 8 тральщиков и авиаотряда. Эта флотилия, базировавшаяся в Констанце, успешно помогала огнем нашему 47-му корпусу Заончковского, полностью контролировала румынские территориальные воды, гидросамолеты бомбили Варну, Мангалию, Генеджик. Блокада Босфора обрела законченный вид установкой последних минных заграждений. Мины ставили эсминцы и подводные лодки под прикрытием только что прибывших на флот новейших линкоров «Императрица Мария» и «Императрица Екатерина II». Флот доминировал над противником во всем, и как же тяжко было воспринято сообщение о таинственной гибели на севастопольском рейде 20 октября новейшего линкора «Императрица Мария». От чего взорвался и мгновенно затонул линкор, до сих пор остается тайной. Тут винят и германских шпионов, и наше русское головотяпство, и даже инопланетян. Видимо, мы никогда эту тайну не раскроем.

Сравнивать масштаб, эффективность и значимость сражений Русской армии и Красной армии конца 1916 и 1943 годов занятие одновременно и простое и сложное. Бои в Румынии, на Кавказе и последние стычки по всему фронту несопоставимы ни по одному параметру с окончательным освобождением Кавказа, форсированием Днепра и битвы за Днепр, взятием Смоленска, Киева и далее по списку операций конца 1943 года. Приведу его. 9 сентября – 9 октября – Новороссийско-Таманская операция войск Северо-Кавказского фронта и Черноморского флота. 22–30 сентября – форсирование войсками Центрального, Воронежского, Степного, Юго-Западного фронтов Днепра и захват плацдармов на его правом берегу. 23 сентября – войска Степного фронта освободили город Полтаву. 25 сентября – войска Западного фронта освободили Смоленск и Рославль. 29 сентября – войска Степного фронта освободили город Кременчуг. 9 сентября – полное освобождение Таманского полуострова, завершение битвы за Кавказ. 20 октября – переименование Воронежского, Степного, Юго-Западного и Южного фронтов соответственно в 1, 2, 3, 4-й Украинские фронты, Центральный, Калининский и Прибалтийский фронты переименованы в Белорусский, 1-й и 2-й Прибалтийские фронты. 23 октября – войска 4-го Украинского фронта освободили город Мелитополь. 25 октября – войска 3-го Украинского фронта освободили города Днепропетровск и Днепродзержинск. 31 октября – 11 декабря – Керченско-Эльтингенская десантная операция. 6 ноября – войска 1-го Украинского фронта освободили столицу Украины – Киев. 26 ноября – войска Белорусского фронта освободили город Гомель. С 28 ноября по 1 декабря проходила Тегеранская конференция глав правительств СССР, США и Англии, о значении которой мы уже говорили.

Разница, как видите, существенная. Единственно, что, на мой взгляд, сближает обе армии, это их возросший боевой профессиональный потенциал. Да и то, у Красной армии он был значительно выше. Повторяю, профессиональный потенциал. Что же касается морально-психологического состояния войск, то здесь нечего и сравнивать. Красная армия победоносно освобождает родную землю. Все, от солдата до маршала, осознают это умом и сердцем. Тыл, как единый с фронтом организм, работает четко, слаженно, без системных сбоев и с хорошим победным настроем. Трудностей хватало и в конце 1943 года. Чего только стоит неожиданный контрудар немцев под Киевом, едва не приведший к потере столицы Украины. Но войска не потеряли устойчивости, восприняли это как досадное недоразумение, и скоро положение дел было восстановлено. Хватало трудностей в снабжении предметами первой необходимости, продовольствием, медикаментами. Не хватало многого, но народ не роптал. Все осознавали необходимость и жертвенность сложившегося положения. К тому же, в отличие от 1916 года, в 1943 году все тому же обывателю приходилось и восстанавливать разрушенные войной, порой подчистую, освобожденные города и села. Но это, если говорить высоким стилем, только воодушевляло массы! Именно так!

Императорскую же Россию в конце 1916 года уже понесло вразнос. Повторюсь, но, на мой взгляд, все это очень подробно, с документальной точностью описал в своем романе «Красное колесо» А. Солженицын. Интересующиеся подробностями могут, прочитав роман, с ними познакомиться. Нам же важно отметить полный дисбаланс между фронтом и тылом, командным составом и солдатской массой, государем императором и правительством с так называемой публичной политикой и общественностью, богатыми и бедными, «верхами и низами». Верхи, конечно, понимали, что Центральные державы войну проигрывают, и спешили занять лучшее место в стане победителей. Русская буржуазия, политиканы всех мастей, демократическая общественность никак не желали отдать вожделенную победу с вожделенной прибылью и вожделенной властью «прогнившему царизму». Это было уже выше всяких сил. И, говоря языком нынешних президентов, началось самое беспардонное, безжалостное, безнравственное «мочилово»! Убийство Распутина – лишь один из эпизодов этой беспримерной кампании, хотя говорили о нем и говорят до сих пор во всем мире. В бесчисленных мемуарах, воспоминаниях, серьезных работах и вульгарных писаниях Распутин и его убийство преподносятся как апофеоз «гниения», «агонии» проклятого царского самодержавия. Жалкий голос отдельных серьезных, не ангажированных аналитиков едва слышен до сих пор. Как ни пытаются они доказать, что даже «вселенский блуд» и «роковое влияние на государя императора рокового проходимца» всего лишь преувеличение или открытая ложь, никто им не верит. К примеру, главная распутинская блудница и фаворитка, влияющая на все и вся фрейлина Вырубова, оказалась девственницей и не имела ни на кого никакого влияния. Но не будем углубляться в эту насквозь лживую кампанию. Важнее отметить не распутинскую историю, а подрывную, предательскую, иначе в условиях войны не назовешь, деятельность все тех же Родязнко, Гучковых, Милюковых, Терещенко, Коноваловых и далее по масонскому и не масонскому списку.

Вот уже упоминавшийся нами А. И. Гучков. В конце 1916 года по доступным каналам разнеслось на всю страну в тысячах экземпляров его письмо в Ставку Алексееву. Приведу выдержку из этого письма: «Ведь в тылу идет полный развал, ведь власть гибнет на корню. Ведь как ни хорошо теперь на фронте, но гниющий тыл грозит еще раз, как было год тому назад, затянуть и Ваш доблестный фронт и Вашу талантливую стратегию, да и всю страну, в то невылазное болото, из которого мы когда-то выкарабкались со смертельной опасностью… Мы в тылу бессильны или почти бессильны бороться с этим злом. Наши способы борьбы обоюдоостры и при повышенном настроении народных масс, особенно рабочих масс, могут послужить первой искрой пожара, размеры которого никто не может ни предвидеть, ни локализовать. Я уж не говорю, что нас ждет после войны – надвигается потоп, – и жалкая, дрянная, слякотная власть готовится встретить этот катаклизм мерами, которыми ограждают себя от проливного дождя, надевают галоши и открывают зонтик». А вот другой светоч демократии историк и политик П. Н. Милюков вещает 1 ноября с думской трибуны: «Общественный подъем не прошел даром. Наша армия получила то, что ей было нужно. Теперь мы перед новыми трудностями, и трудности эти не менее сложны и серьезны, не менее глубоки, чем те, перед которыми мы стояли весной прошлого, 1915 года. Но теперь разница в положении. Мы потеряли веру в то, что власть может привести к победе…» Речь Милюкова тут же разнеслась по стране. В Петрограде за ее прочтение платили 3 рубля, а за размножение платили по рублю. Печально то, что этим краснобаям верили не только обыватели, но верхи фронтового, армейского начальства. Уж эти-то господа могли понять, что в условиях войны расшатывать власть просто недопустимо, что это, по сути дела, скрытое предательство. Ну где там!..

Это «верхи». А «низам» было наплевать на всю подковерную борьбу. Они продолжали тысячами, миллионами гибнуть, гнить в окопах, так и не понимая ради чего. И на фронтах, в действующих армиях начала распространяться зараза пораженчества. Говорить об этом можно много и долго. Я приведу только одну цитату из записок уже знакомого нам генерала от инфантерии Ю. Н. Данилова, осенью 1916 года занимавшего пост начальника штаба Северного фронта. Цитата длинная, но она очень удачно сфокусировала настроения «низов» в конце 1916 года:

«Участок русского фронта… Противники сближены на несколько десятков шагов. Их разделяют две невысокие насыпи окопов с проделанными в них бойницами да впереди окопов несколько рядов перепутанной проволоки. Посредине описываемой полосы как бы нейтральный промежуток, немедленно, однако, при попытке к наступлению одной из сторон превращаемый в поле смерти и страданий…

Но это лишь в относительно редких случаях боевых действий. В обыкновенное время пространство между проволокою – своею и чужою – пусто и безмолвно. Изредка щелкают пули, неизвестно кем и куда выпускаемые. Скучно, хотя бы какое-нибудь развлечение!..

И вдруг из немецкого окопа высовывается на штыке или палке белый платок или полотенце.

– Гляди-ка! – перешептываются между собой очередные наблюдатели. – Что-то он хочет нам сказать?! Поглядим, что будет дальше…

За одним белым флагом появляется другой, третий, затем из неприятельского окопа выскакивают отдельные смельчаки; они усиленно дымят своими папиросами, жестами подчеркивают, что вышли без оружия и приглашают наших приблизиться.

Офицер в своей землянке: настроение от долгого сидения в окопах вялое, воевать прискучило… Берет любопытство, а если тут же окажется уже тронутый пропагандой, то дело братания налаживается быстро.

– Стреляем друг в друга уже третий год, пора бы и прикончить.

На нейтральной полосе между окопами завязывается оригинальное знакомство.

Сблизившиеся люди пожимают друг другу руки, обмениваются непонятными словами, газетами, папиросами, а иногда и бутылкою спирта или другого напитка. С нашей стороны наиболее смелые, влекомые все тем же любопытством, заглядывают в чужие окопы и рассказывают потом чудеса о житье-бытье немецких солдат.

– Не то что у нас… – говорят они.

– Назад, прикажу стрелять… – с волнением кричит запыхавшийся офицер из окопа.

Будто ничего и не было. Только нарастает накипь раздражения против офицера, прервавшего занимательную встречу…

Так что дело братания повелось у нас на фронте уже с Пасхи 1916 года. Потом шло все усиливаясь. Сначала разбегались от окрика офицера. Затем приходилось пускать в направлении братающихся один-два выстрела с соседней батареи, а под конец стало уже так, что хозяином положения оказалась солдатская пехотная масса; сохранившая же дисциплину артиллерия должна была во избежание нападения отгораживаться даже проволокою от своей пехоты. Но это было уже позднее, в 1917 году. «Долой войну, – соблазнительно шептали “пораженцы” в ухо солдату, истомленному долгим безнадежным сидением в окопах. – Довольно слушать генералов, довольно вам служить империалистам, капиталистам и помещикам! Идите домой брать землю, иначе расхватают ее без вас!..» Это магическое слово «земля» и грозное предупреждение «расхватают без вас» могли смутить хоть кого из солдат нашей почти крестьянской армии. «Земля» и «мир» – вот две затаенные мечты, прожигавшие подобно каленому железу, все существо солдата-крестьянина… Мир, и притом мир немедленный. «На что мне земля, если меня убьют?» – эгоистически рассуждали между собой. И эта шкурная философия, несомненно, заставляла солдатскую массу избегать всего того, что было сопряжено с боевой опасностью. Развелось дезертирство с фронта и по пути на фронт, из рот пополнения.

Эти дезертиры являлись в деревне лучшими проводниками идей пораженчества, так как надо же было дома прикрыть свое преступление какими-то идейными мотивами. С другой стороны, их лукавым словам никто не противодействовал… Таким образом, с двух сторон – со стороны фронта и тыла – на русского солдата надвигалась волна разложения».

Чувствуете разницу между солдатом, офицером и генералом 1916 и 1943 годов? Конечно, чувствуете. И никакие силы, никакие аргументы уже не смогут вдохнуть в русского солдата дух победителя, веру и стремление к реально возможной победе. Это главное!

Настало время подвести краткий итог всей кампании 1916 года.

Операции 1916 года не привели ни одну из воюющих сторон к выполнению намеченных стратегических планов. Германия не добилась вывода из войны Франции, Австро-Венгрия поражения Италии. Антанта не смогла разгромить блок Центральных держав согласованным ударом своих армий на разных фронтах.

Другой важнейший военно-политический итог состоит в том, что уже в кампанию 1916 года стратегическая инициатива перешла на сторону Антанты. Определилось превосходство ее в численности войск, вооружении и военной технике. Все это привело к тому, что кроме Румынии Центральные державы потерпели поражение у Вердена, на Сомме, в Трентино, в Галиции и на Кавказе. Германия призывает в армию 19-летних юношей, Австро-Венгрия увеличивает призывной возраст до 55 лет, Турция – до 50 лет.

Впервые в странах оси встал в открытую вопрос о поражении во всей войне. Это видели не только солдаты, офицеры, обыватели, но и высшие чины в кабинетах Берлина, Вены, Стамбула, Софии. В своих воспоминаниях бывший кайзеровский дипломат В. Петлиц пишет: «Уже в 1916 году во всей имперской канцелярии не было даже самого мелкого служащего, который бы точно не знал, что война окончательно проиграна. Каждый день затяжки войны означал бесполезное убийство тысячи немецких солдат». Неудивительно, что в этих условиях германское правительство начало искать пути к миру. Осенью они предприняли тайные попытки провести сепаратные переговоры с Россией, но царское правительство от них отказалось, узнав о намерении Германии объявить независимость Польского государства. В декабре 1916 года правительство Бетмана – Гольвега обратилось ко всем странам Антанты с мирными предложениями, но было уже поздно. Будущие победители не хотели упускать плоды будущих побед.

В чисто военном плане необходимо отметить некоторый прогресс в организации стратегического взаимодействия армий Антанты на различных театрах военных действий. В наступательных операциях задача прорыва решалась с помощью различных форм фронтального удара на узком фронте под Верденом и широком фронте на Сомме и на нескольких участках широкого фронта в Брусиловском прорыве. Эффективным оказался только Брусиловский прорыв.

В кампанию 1916 года становится более прочной и более глубокой оборона, основой которой служат 2–3 полосы укреплений. Глубоко эшелонированную оборону можно было разрушить только массированным артиллерийским огнем, и артиллерия, в том числе и большой мощности, стала применяться с невиданно огромных количествах на узких участках фронта. Это вынуждало оборонявшихся держать свои главные силы в тылу. А чтобы усилить огневой отпор оставшихся пехотинцев, на помощь «королю поля боя Первой мировой» – станковому пулемету – пришел ручной пулемет самых различных марок, позволивший одиночным бойцам, прячущимся в воронках от снарядов, вести сильнейший, губительный огонь против атакующего противника.

В германской армии главной наступательной силой в пехоте стали штурмовые группы, о которых мы уже говорили. Теперь их дополнили штурмовые батальоны при корпусах и штурмовые роты при дивизиях. Пехота все больше применяет различные типы ручных гранат и дымовых шашек. Вся она воюет в касках и с противогазами. Пехоте непосредственно придается артиллерия. В русской армии ее стали переподчинять командирам пехотных полков.

Впервые получили боевое применение танки. Тихоходные, с незначительным радиусом действий, они не повлияли на тактику действий войск, но доказали свое большое будущее.

Авиация ведет борьбу за господство в воздухе. Она делится на разведывательную, бомбардировочную и истребительную. Авиация в 1916 году привлекается для штурмовки позиций и атакующей пехоты противника. Истребительная авиация становится грозой для других родов авиации и для истребителей противника. «Отыскивайте неприятельские самолеты и атакуйте их повсюду, где вы их встретите» – указывается в приказе французским летчикам под Верденом. Начались воздушные бои в составе звена, группы, эскадрильи. Появились первые воздушные асы. Скоро их имена узнает весь мир.

Особо хочу отметить возросшую, по-моему, до предела способность инженерных войск создавать непреодолимую оборону. Эти навыки будут применяться и во Вторую мировую, и в наше вроде бы мирное время. Впервые нашел боевое применение автомобильный транспорт, получив путевку в долгую и благородную боевую жизнь. В военно-морском флоте все большее внимание отдается развитию подводных сил и морской авиации.

Как всегда, лаконичен один из героев сражений 1916 года А. Зайончковский: «В общем 1916 год был годом перелома, подорвавшим в корне военную мощь Центральных держав и, наоборот, доведший силы Антанты до кульминационного развития. Это был год, определивший победу Антанты в будущем. Год, окончательно выявивший, что войны ведут народы, а не армии».

Касаясь роли личности в войне, в этой главе позволю себе обратить ваше внимание не на боевых генералов, офицеров, солдат, а на некоторых представителей творческой интеллигенции, роль которых в воздействии на воюющую армию, в известной степени, порой сопоставима с самыми судьбоносными приказами командиров и начальников. В Великую Отечественную войну 1941–1945 годов это проявилось наиболее отчетливо и ярко. Поэма Твардовского «Василий Теркин», стихи Симонова, Суркова, Лебедева-Кумача, Исаковского; очерки, рассказы, повести Шолохова, Толстого, Платонова, Некрасова; песни Александрова, Дунаевского; пение Руслановой, Шульженко, Козловского; пьесы, кинофильмы, фронтовые бригады – все работало на победу. Я мог бы напомнить еще много фамилий наших великих, без преувеличения, деятелей литературы и искусства, но это тема для отдельной, большой работы. Здесь же хочу обратить внимание на два момента. Первый – отсутствие в Первую мировую войну даже минимального подобия той мощной культурной поддержки, фронта, тыла, фронтовика и обывателя, какая существовала в годы Великой Отечественной войны. Второе – личное участие творцов в непосредственной борьбе на фронтах, в действующей армии. Без труда можно заметить, что и здесь советские творцы оказались на высоте. В той или иной степени в действующей армии служили Твардовский, Симонов, Сурков, Платонов, Некрасов, Шолохов… Список этот можно продолжить. В Первую мировую войну он очень ограничен. Я позволю себе остановиться очень кратко только на четырех персонажах, известных каждому культурному человеку, и их совершенно разному отношению к войне, своему месту на войне.

Очень большой поэт Николай Гумилев просто не мыслил себя вне рядов защитников Отечества. Уходит добровольцем рядовым вольноопределяющимся в кавалерийский Лейб-гвардии Уланский Ее Величества полк. Воюет в разведке просто геройски. Уже через полгода, 13 января 1915 года, приказом № 300 по Гвардейскому корпусу удостаивается Георгиевского креста 4-й степени, а 15 января производится в унтер-офицеры. И продолжает воевать, вызывая восхищение командиров и боевых товарищей. 25 декабря получает второй Георгиевский крест 3-й степени. В 1916 году произведен в прапорщики, переводится в Александрийский гусарский полк, держит экзамен на корнета в Николаевском кавалерийском училище. Затем Солоникский фронт в составе русского экспедиционного корпуса. «И Святой Георгий тронул дважды пулею нетронутую грудь…» Это его гениальные стихи. Вернувшись в 1918 году в большевистскую Россию, монархист по убеждению, православный человек уже этим подготовил себе мученическую смерть. Так и случилось, через четыре года его расстреляют.

Другой еще более известный и большой поэт Александр Блок тоже не усидел дома, хотя в отличие от путешественника, рискового по натуре Гумилева, был бесконечно далек от всего военного. 7 июня 1916 года его призывают в армию. Блок вообще-то стремился в артиллерию, но попал в 13-ю инженерно-строительную дружину и строил укрепления в Пинских болотах. Конечно, это не подвиги Гумилева, но все-таки попытка найти свое место в строю защитников Отечества. Любопытно и то, что Блок вполне мог «откосить» от армии, но не сделал этого. Своего друга Княжнина освободил от службы и пристроил на военный завод, а сам пишет матери: «Буду на офицерском положении и вблизи фронта, то и другое мне приятно… Через день во всякую погоду выезжаю верхом на работы в окопы, в поле и на рубку кольев». Не Бог весть какая война, но война.

А вот два примера из другого лагеря – будущих трибунов революции, большевизма, советской власти. В 1945 году на развалинах Берлина отметился капитан 1-го ранга Всеволод Вишневский, автор знаменитого тогда фильма «Мы из Кронштадта» и пьесы «Оптимистическая трагедия». Наряду с советскими орденами его грудь украшали Георгиевский крест и две Георгиевские медали. В декабре 1914 года ученик 1-й Петроградской гимназии 14-летний Сева, на удивление с разрешения родителей, поступает добровольцем в Лейб-гвардии Егерский полк, уже воюющий в Восточной Пруссии. Как и Гумилев, воюет в разведке. Любопытно, что за время войны он дважды приезжает в Петроград, чтобы сдать гимназические экзамены, и дважды возвращается на фронт. А воевал так, что уже в октябре 1915 года получил Георгиевский крест за личное взятие в плен трех германских кирасир. По сути дела, мальчишка справился с тремя великанами-кирасирами.

А вот другой всемирно известный трибун, «трубный глас революции и большевизма» Владимир Маяковский. Его, как и Блока, призывают в 1915 году в армию. Страна воюет, выбивается из сил, а здоровенный детина предпочитает спрятаться от фронта в Петроградской военно-автомобильной школе, в батальоне обслуживания, пристроившись там чертежником. «Забрили. Идти на фронт не хочу. Притворился чертежником. Ночью учусь у какого-то инженера чертить авто», – запишет он, нисколько не смущаясь, в своем дневнике. Так же не смущаясь и даже бравируя, будет прятаться в батальоне до конца боевых действий, оправдываясь политической целесообразностью. Худенький, болезненный Гумилев и мальчик Вишневский могли воевать, а гроза буржуев здоровяк Маяковский не мог. Вот так!

Не хочу сказать, что все советские творцы рвались на фронт. Были и среди них открытые и скрытые шкурники. Фамилий приводить не буду. Любопытные могут о них прочитать в воспоминаниях Симонова, Первенцева, кстати, того же Вишневского. Удивительные, поразительные у него воспоминания. На мой взгляд, лучшие из писательских заметок времен войны. Были шкурники, трусы, просто слабые духом люди, но по сравнению с антигероями Первой мировой войны их оказалось несравнимо меньше. Да и не прославился из них никто так, как, несомненно, большой поэт, властитель дум советской молодежи Маяковский. Участие русской творческой интеллигенции в Первой мировой войне требует отдельного, капитального труда. Сразу приходят на ум фамилии Есенина, Горького, Бунина, Шаляпина, Рахманинова, Васнецова, Плевицкой и далее по списку. Рассказать есть о чем. Об этом говорят хотя бы приведенные мной примеры. И это еще одна нераскрытая тайна забытой войны.

Последние бои империи

Для русского человека анализировать военные кампании 1917 года, по-моему, чрезвычайно трудно и тяжело. Невольно события Февральской и Октябрьской революций выдвигаются на первый план, затмевая и без того маловыразительные бои и операции, проводимые русской армией в этот трагический для истории России год. Да и откуда взяться выразительности операциям на Восточном фронте, если их необходимость, подготовка и эффективность напрямую зависели от предреволюционной и революционной ситуации, сложившейся в стране. Но мы все-таки постараемся сосредоточить свое внимание на сугубо военной, профессиональной, боевой составляющей действий русской армии в период крушения ее императорского статуса и превращения в так называемую армию свободной России.

Как всегда, начнем анализ с зимне-весенней кампании, которая характеризуется существенными отличиями от подобных кампаний предыдущих годов. Это прежде всего взрыв общественно-политической обстановки в России – одного из главного союзника в блоке Антанта. Следующим по значимости моментом, несомненно, стало вступление в войну Соединенных Штатов Америки. И, наконец, впервые проявившаяся в открытую усталость от войны не только широких народных масс – бойцов на фронте и обывателей в тылу, но и политических элит во всех странах, участвовавших в мировой бойне. Неудивительно хотя бы потому, что армии воюющих государств понесли огромные, невосполнимые потери. К началу 1917 года потери Франции составили более 3 млн человек, в том числе 1 млн убитыми. Никогда прежде и никогда в будущем Франция не имела и не будет иметь таких потерь. Не сразу вступившая в войну Италия уже потеряла 661 тыс. убитыми и ранеными. 3,6 млн человек потеряла Германия, в том числе свыше 1 млн убитыми. Австро-Венгрия потеряла 3,4 млн человек. Потери же России только убитыми составили 2,5 млн человек!

Мы уже говорили, что по материальным признакам 1917 год обещал широкие, неоспоримые, победные перспективы странам Антанты. Они действительно могли всерьез рассчитывать на победу в этом году, ибо соотношение военно-экономического могущества полностью перешло на сторону Антанты. Но это не означало, что положение дел в странах Антанты было безупречным. Обе стороны, и Тройственный союз, и Антанта испытывали острый недостаток стратегического сырья и продовольствия. Не последнюю роль здесь играли для Германии английская блокада, а для союзников усиливающиеся атаки германских подводных лодок. Нормальная хозяйственная жизнь давно нарушилась. До 80 % промышленности воюющих стран было занято производством средств ведения войны. Рабочих рук не хватало в промышленности и особенно в сельском хозяйстве. Падение урожайности, поголовья скота резко снизило потребление основных продуктов питания, и большинство населения воюющих государств просто голодало.

В Англии из-за подводной войны резко сократился тоннаж торгового флота, а с ним и доставка необходимого сырья и продовольствия. Например, доставка из США железа и стали в начале 1917 года была на 60 % ниже, чем год назад. Не хватало зерна, овощей. Премьер-министр Ллойд Джордж в палате общин трагически взывал: «Я хотел бы, чтобы теперь вся страна знала, что наши продовольственные запасы весьма незначительны, угрожающе незначительны, что они меньше, чем когда бы то ни было». Начальник британского Генерального штаба сэр Вильям Робертсон на запрос Ллойда Джорджа о длительности войны прямо заявил: «С нашей стороны было бы благоразумно не ждать конца войны во всяком случае раньше лета 1918 года». Ресурсы можно было черпать только из колоний, а как их доставить? К тому же Англия уже вывезла из колоний только людей более 4 млн человек для пополнения производственных и фронтовых нужд. Франция, уступив германцам самые промышленные и сырьевые районы, страдала еще больше. В своих колониях она мобилизовала около 2 млн коренных жителей, которые составили лучшие на фронте туземные полки и трудились во всех сферах французской жизни. Премьер-министр и министр иностранных дел Бриан потребовал любыми путями заканчивать войну, так как «народное терпение не может подвергаться такому бесконечному испытанию». Россия располагала большими людскими и продовольственными ресурсами, но уровень развития промышленности затруднял эффективную добычу сырья и его переработку. А главное, на ее просторах перестал должным образом работать транспорт, не успевающий перевозить даже жизненно необходимые грузы.

Но еще большие трудности испытывали страны Центральной коалиции. И это несмотря на то что они захватили всю Бельгию, большую часть Франции, Прибалтику, Белоруссию, Галицию, Сербию и Румынию, практически весь Ближний Восток. В Германии военное производство неуклонно снижалось. Не хватало рабочих рук. Морская блокада до минимума сократила подвоз стратегического сырья и продовольствия. К тому же в 1916 году страну постиг неурожай. Немцы голодали. В начале 1917 года хлебный паек был снижен до полутора килограмм печеного хлеба в неделю. Потребление мяса и жиров составляло только пятую часть довоенного. Не хватало рабочей силы. В декабре 1916 года специальным законом была введена обязательная трудовая повинность для мужчин в возрасте от 17 до 60 лет, по которому они могли принудительно направляться на работу в промышленности, сельском хозяйстве. Известный нам военачальник Людендорф напишет: «Виды на будущее были чрезвычайно серьезны, а наше положение – чрезвычайно затруднительным и почти безвыходным. Экономическое состояние не отвечало требованиям войны на истощение. Силы были подорваны. О наступлении думать не приходилось. В случае если война затянется, поражение Германии неизбежно. В борьбе с голодной блокадой теперь кое-что было сделано – мы прорвали ее в Румынии. Найдутся ли для этого еще возможности и как мы их используем – этого никто не знал».

Ближайший союзник Германии Австро-Венгрия фактически находилась в состоянии полного развала. Министр иностранных дел империи граф О. Чернин в докладе новому императору Карлу прямо обращал внимание на «сокращение сырья, необходимого для производства военного снаряжения, на то, что запас живой силы совершенно исчерпан, а главное – на тупое отчаяние, овладевшее всеми слоями населения и отнимающее всякую возможность дальнейшего продолжения войны». В конце доклада он истерично восклицал: «Если монархи Центральных держав не в состоянии заключить мир в ближайшие месяцы, то народы сделают это сами через их головы, и революционные волны затопят тогда все». В армию были призваны лица в возрасте 55 лет. В начале 1917 года австрийский Генштаб и правительство заявили императору, что Австро-Венгрия сможет сражаться только до начала осени. Другие союзники Германии – Турция и Болгария, полностью зависящие от Берлина, испытывали такие же трудности. Болгария вообще истощила все свои скудные запасы. В Турции помимо общих для союзников проблем еще и назревала настоящая революция. Младотурки практически полностью контролировали армейскую верхушку, правительство, и гибель тысячелетней империи османов было делом недалекого времени.

Неудивительно, что еще в 1916 году начались чаще всего тайные контакты и переговоры представителей воюющих сторон о возможностях хотя бы сепаратного мира. Первыми проявили инициативу германцы. Удивительно другое. До сих пор исследователи старательно умалчивают факты стремления к миру царского правительства России и лично государя императора. А между тем уже в июле в 1916 года в Стокгольме эмиссар германского правительства Варбург встретился с товарищем председателя Государственной думы Александром Дмитриевичем Протопоповым. Бывший поручик лейб-гвардии Конно-гренадерского полка октябрист по партийной принадлежности и монархист по убеждениям получил от германского представителя полный перечень условий, на которых Германия соглашалась заключить мир. Условия вполне приемлемые. Вернувшись в Петроград, Протопопов немедленно доложил государю императору о предложениях Варбурга и возможности мирного соглашения. «Я чувствовал, что он остался очень доволен моим докладом», – запишет позже Протопопов. В сентябре государь ставит его во главе Министерства внутренних дел, и Александр Дмитриевич весьма энергично начал готовить заключение сепаратного мира с Германией. Один из видных германских политиков того времени Эрцбергер писал: «В сентябре 1916 года разительно возросли слухи о возможном мире с Россией. Одно значительное лицо сообщило мне свое впечатление 20 сентября 1916 года: «Обозревая мировое положение, как оно нынче представляется его озабоченному взору, он должен прийти к заключению, что Россия является единственной страной Антанты, с которой можно вступить в переговоры о мире, и что Россия ранее всего захочет мира». Так что Россия могла выйти из войны без всяких революционных потрясений. Другое дело, что государю императору не дали это сделать. Гучков и компания не могли дать «проклятому царизму» не только победить в войне, но и сохраниться путем сепаратного мира. Да и в Берлине начали выдвигать заведомо неприемлемые для России условия. 5 ноября 1916 года Германия и Австро-Венгрия обнародовали декларацию о создании «независимой Польши под германским протекторатом», наверняка понимая, что срывают тем самым дальнейшие разговоры о мире.

Австро-Венгрия тайно от Германии давно вела переговоры с Францией и Англией о сепаратном мире, добиваясь лишь сохранения своих довоенных границ. Союзники благосклонно восприняли австрийские предложения, но все дело испортила Италия, которая не хотела ни в коем случае оставлять Австрии Триест, Далмацию и Трентино. Конечно, Парижу и Лондону ничего не стоило надавить на итальянцев, но западные демократии совсем не стремились спасать габсбургскую монархию. В официальных кругах Антанты постоянно ходили разговоры о переговорах с Тройственным союзом. В ноябре 1916 года один из лидеров консервативной партии лорд Ленсдаун подготовил и представил на обсуждение английского парламента специальную записку, в которой доказывал необходимость скорейшего соглашения с немцами о сепаратном мире.

Наконец, 12 декабря 1916 года Германия через нейтральные страны обратилась к державам Антанты с мирными предложениями и опубликовала официальный документ о заключении мира. В этом документе берлинские «миротворцы» выдавали себя за миролюбивую державу, желающую «прекратить кровопролитие и положить конец ужасам войны». Однако условия мира выглядели издевательски для всякого здравомыслящего человека. Германия не желала отказываться от оккупированной ею европейских территорий на Западе и на Востоке, от претензий на колонии и даже требовала уплаты контрибуции за понесенные военные расходы. Понятное дело, 31 декабря правительства Антанты отвергли «мирные» предложения Германии и заявили о неприемлемости заключения мира до тех пор, пока Германия не уйдет с захваченных ею территорий в Европе, и до получения гарантий, что германская агрессия больше не повторится. В январе 1917 года германское правительство послало президенту США Вудро Вильсону ноту с мирными предложениями. Вильсон выступил, было, в роли посредника в заключение мира «во имя человеколюбия и интересов нейтральных стран», но новые предложения немцев ничем не отличались от декабрьских, и союзники ответили отказом.

Во всей этой возне с мирными, в том числе сепаратными, переговорами ясно просматривается со стороны Германии попытка затянуть перерыв в боевых действиях, внести раскол в ряды Антанты и выйти по возможности из войны «с честью». Страны же Антанты, зная о положение дел в коалиции Центральных держав, надеялись-таки одержать в 1917 году полную победу над Германией. По большому счету им было нужно именно военное поражение Германии, чтобы устранить не только политического, но и экономического противника на долгие годы, а может и навсегда. Что оставалось делать? Воевать в соответствии с новыми планами на кампанию 1917 года.

Германия и не отказывалась от войны и напрягла, казалось, последние силы. После потерь в кампании 1916 года германский Генеральный штаб уже не мог рассчитывать на достижение быстрой победы на сухопутном театре боевых действий. Германцы и их союзники больше не могли наступать ни на западе, ни на востоке, ни на юге и перешли к стратегической обороне на всех фронтах, готовясь отразить наступление армий Антанты. Верховное командование в Берлине еще надеялось на некую палочку-выручалочку и видело эти надежды в «неограниченной подводной войне». Хотя совершенно понятно, что неограниченная подводная война средство могучее, но не решающее. Можно нанести чувствительный удар по экономике Англии, но невозможно выиграть войну. Тем не менее берлинские стратеги уверили себя в том, что «неограниченная подводная война является последним средством закончить войну победоносно, не затягивая ее до бесконечности». Коронный совет Германской империи принял решение об объявлении «беспощадной» подводной войны, и 9 января 1917 года вышел указ Вильгельма о начале такой войны с 1 февраля. Об этом, кстати, немцы известили американцев в своей ноте, о которой мы уже говорили. Но это трудно ощущаемая подводная война, а что делать на сухопутье?

Для отражения неизбежного наступления Антанты прежде всего нужно напрячь ресурсы, увеличить производство вооружения, боеприпасов, средств снабжения армии. Мы уже говорили о драконовском законе по обязательной трудовой повинности. К нему в добавление пришлось из армии вернуть на производство 125 тысяч квалифицированных рабочих, и план расширенного производства вооружения, под названием «программа Гинденбурга», заработал. Сам фельдмаршал в этом ничего не смыслил, но уж очень он был популярен в германских массах, которые видели в нем, и совершенно напрасно, спасителя Германии. Производство снарядов в Германии увеличилось по сравнению с 1914 годом в 15 раз, тяжелых орудий – в 20 раз, легких орудий – в 200 раз, пулеметов – в 250 раз. Гораздо сложнее обстояло дело с личным составом действующей армии. Людские резервы Германии и ее союзников были исчерпаны полностью, несмотря на полное снижение требований к физическому состоянию призывников. Не призывали разве что только калек. К весне Германии с большим трудом удалось добавить к резерву всего 13 полнокровных дивизий. Очень мало! Попытка немецкого Генштаба сформировать польскую армию из 15 дивизий провалилась. Удалось набрать так называемый польский легион всего– то из 1500 человек под командованием хорошо нам известного Юзефа Пилсудского. Легион этот на русских фронтах постоянно терпел поражения. Во многом из-за нехватки сил и резервов германскому командованию приходилось сокращать, где только можно, линию фронта. Главным предполагался отвод германских войск на линию Зигфрида, о которой мы уже упоминали. «Эти новые позиции представляли собой в действительности отлично укрепленный район, занимавший в глубину 8—10 км, захватывающий отличные наблюдательные пункты с обзором на 20 км и намного сокращавший фронт обороны», – отмечает А. Зайончковский.

Державы Антанты еще меньше переживали из-за срыва мирных инициатив. Их военно-политическое руководство с удовольствием развернуло подготовку к победоносной кампании 1917 года. Оснований для столь оптимистического подхода было более чем достаточно. 331-й дивизии германской коалиции противостояло 425 дивизий Антанты. Общая численность армий Антанты составляла 21 млн человек, а коалиции Центральных держав – 10 млн человек. Только на западном театре военных действий у Антанты было 24 тыс. орудий против 18 тыс. германских. Антанта превосходила Германию по числу самолетов многократно, а по танкам абсолютно. Антанта имела: 35 320 станковых пулеметов, Центральные страны – 18 542; ручных пулеметов – 40 956 и 1500 соответственно; полевых орудий – 19 465 и 12 380 соответственно; тяжелых орудий – 6806 и 3610 соответственно; самолетов – 3163 и 1200 соответственно. И только по тяжелым гаубицам Германия имела преимущество – 7100 против 4670 у Антанты. Цифры более чем впечатляющие! Таким образом, план Антанты был построен на решительном использовании своего превосходства в силах и средствах для победоносного завершения войны в 1917 году.

Что же предполагали стратеги Антанты? Основные положения плана кампании 1917 года впервые были сформулированы генералом Жоффром и направлены на обсуждение союзникам. Обсуждения как такового не случилось. По старой «доброй» традиции предложение русского командования о развертывании операций на Балканах было отвергнуто без всяких разговоров. План Жоффра, утвержденный опять же, как всегда, на совещании в Шантильи 15–16 ноября, предусматривал переход в наступление на всех фронтах наибольшим количеством сил в самом начале года, дабы не упустить, как в прошлом году, инициативы и не дать немцам возможности полностью сформировать те самые 13 резервных дивизий. Жоффр предлагал в зимний период вести активные действия местного характера на всех фронтах, чтобы не дать германцам возможности для нанесения частного удара на любом театре военных действий и сохранения германских резервов для летних операций. А уже летом начать широкое наступление на главных фронтах Запада и Востока. На второстепенных фронтах намечались лишь сковывающие действия. Представители русского командования не поддержали идею коротких зимних ударов, но кто их слушал. Любопытна телеграмма, направленная в этой связи в Петроград: «Все возражения и поправки принимались Жоффром крайне неохотно, и он тотчас переходил к следующим вопросам… Мое впечатление такое, что англичане и французы ведут свою отдельную линию, направленную на оборону своих государств с наименьшей потерей войск и с наибольшим комфортом, стараясь все остальное свалить на наши плечи и считая, что наши войска могут драться даже без всего необходимого. Они для нас не жертвуют ничем, а для себя требуют наших жертв и притом считают себя хозяевами положения». Совершенно справедливая оценка действий западных союзников. План приняли, но его осуществлению помешали совершенно непредвиденные события.

Во Франции в связи с катастрофой в Румынии пал кабинет непредсказуемого политика Бриана. На смену ему пришел такой же непредсказуемый деятель Рибо. Как и полагается в развитых демократиях, начались интриги, бесчисленные перестановки в правительстве и воюющей армии. Жоффру французские политиканы не могли простить самостоятельности и популярности в массах. Как и в Германии Фалькенгайна, его обвинили в чудовищных потерях Вердена, Соммы и торопливо отправили в отставку. Место его занял довольно послушный генерал Нивель, которому, конечно, было далеко по популярности и военному таланту до «папаши Жоффра». Заодно роль нового главнокомандующего ограничили только руководством войсками, действующими во Франции. У Нивеля были собственные планы. Жоффр предполагал начать атаку англичанам между Аррасом и Болоном. Затем атакует северная группа французских армий между Соммой и Уазой. И только через две недели атакует 5-я резервная армия между Реймсом и Суассоном для развития окончательного успеха. Нивель предлагал одновременную атаку всеми наличными силами для прорыва немецкой обороны на реке Эн и развития наступления на всех участках фронта. Новый план был обсужден и утвержден на впервые проведенной не в Шантильи, а в первый и последний раз в Петрограде в конце января 1917 года. Все бы хорошо, но тут вмешалась революция в России, спутала и без того постоянно корректируемые планы на ведение кампании. Конечно, в этих условиях нельзя было требовать от русских немедленного вступления в сражение, и общее наступление перенесли на апрель – май.

Внесли свою долю путаницы в планы Антанты и германцы, которые ждали обязательного наступления Антанты в самое ближайшее время. 4 февраля кайзер Вильгельм отдает приказ об отводе германских армий на давно подготовленную линию Гинденбурга или позицию Зигфрида. Операция называлась «Альберих» по имени хитрого гнома из «Саги о Нибелунгах». Современные нибелунги начали отход 9 февраля с характерной немецкой обстоятельностью: вывозили произведения искусства, сокровища, изгоняли работоспособное население, опустошали местность, сжигали города, деревни, мосты, сады, портили железные дороги. Людендорф потом цинично заметит: «Нам пришлось примириться с тем, что Антанта опять стала называть нас “гуннами” за произведенные нами разрушения». А. Зайончковский как всегда точен и краток: «В то время, когда во французской главной квартире шли работы по выработке плана операции, германцы спутали все планы французов, неожиданно отойдя 17 марта на заблаговременно подготовленную позицию по всему фронту от Араса до Вайи, что на реке Эн. Этот отход был произведен, как следствие решения германцев перейти к обороне с целью вывести занимавшие у Нуайона войска из опасного положения и, сократив фронт, получить возможность выделить резервы. Французы прозевали отход противника, и начатое 3-й армией преследование германцев ничего не дало и было остановлено перед их новой позицией».

Анализ боевых действий как всегда начнем с западного театра военных действий. Итак, отвод немецких войск на новые позиции вызвал естественную перегруппировку англо-французских армий и очередное изменение плана операции. Теперь главный удар наносила группа французских резервных армий для прорыва германского фронта между Реймсом и Энским каналом. 5-я и 6-я армии собственно и должны были прорвать фронт, а 10-я и переброшенная с севера 1-я армии вводились в прорыв для развития наступления. Справа между Реймсом и рекой Сюии атаковала 4-я армия. Вспомогательный удар для сковывания германских резервов наносили 3-я и 1-я английские армии, прорывая фронт севернее в направлении на Валансьен и Камбре. Прорыв начинают англичане, за ними через трое суток группа французских резервных армий и еще через сутки – 4-я армия. Трудно понять, на что рассчитывал Нивель? Вместо захвата германских войск в клещи в районе Нуайонского выступа он должен был прорвать центр германской обороны, с применением вспомогательных ударов на флангах. Все это так напоминает прошлогоднюю операцию на Сомме. Да, по сравнению с прошлым годом сил у Нивеля было больше, и германец слабее, но сидел германец на позиции Зигфрида несравнимо более мощной, чем все предыдущие германские позиции. Да еще и правительство Рибо сковывало его своим указанием прекратить наступление, если прорыв фронта не будет осуществлен в течение 48 часов. Ох уж эти демократы!

Нивель решил рискнуть, все-таки имея значительные силы и средства. В наступающих в первом эшелоне на направлении главного удара 5-й и 6-й армиях насчитывалось свыше 30 пехотных дивизий, 1 кавалерийская дивизия и 2 русские бригады, поддерживаемые 3464 артиллерийскими орудиями разных калибров. С учетом ввода второго эшелона войск 1-й и 10-й французских армий, силы Нивеля на этом направлении составили 59 пехотных, 7 кавалерийских дивизий, свыше 5000 орудий всех типов, 1000 самолетов и 200 танков. Англичане для своего удара развернули 30 пехотных, 3 кавалерийские дивизии, 60 танков, 3000 орудий и 300 самолетов. Силы немерные, если учесть, что на направлении главного удара германцы имели только 27 пехотных дивизий, 2431 орудие и 640 самолетов. Против англичан сил было еще меньше. И все-таки Нивель рисковал. Во-первых, немцы сидели на позиции Зигфрида. «Она располагалась на удобной местности, изобилующей многочисленными высотами. На высотах были оборудованы хорошие наблюдательные пункты, прикрытые небольшими речками. Долины речек были удобны для организации перекрестного огня. Германцы создали оборону глубиной до 15 км. Впереди главной полосы обороны находилась позиция охранения, прикрытая прочной сеткой проволочного заграждения. Между ней и главной полосой на пространстве глубиной около 1 км были устроены многочисленные гнезда сопротивления – пулеметные точки, обнесенные колючей проволокой. Главная полоса обороны состояла из двух-трех линий траншей, отстоящих друг от друга на расстоянии 200–300 метров. На траншеях были оборудованы долговременные огневые точки и бетонированные блиндажи для укрытия живой силы. Многочисленные крытые ходы сообщения гарантировали безопасность движения из одной траншеи в другую. Перед каждой линией траншей во всю длину были установлены проволочные заграждения шириной до 30 метров. За главной полосой находилась промежуточная (вторая) полоса, состоящая из таких же двух-трех линий траншей, местами усиленных проволочными заграждениями. Позади не располагалась третья полоса». Во-вторых, Нивель очень рассчитывал на внезапность наступления, но 4 апреля германцы захватили в плен французского унтер-офицера, у которого был приказ, раскрывающий весь план операции. Значит, вспомогательный удар не мог отвлечь их внимания от главного удара. И, в-третьих, 48 часов, способные сковать действия любого военачальника. Но у Нивеля не было пути назад.

Операцию по плану Нивеля начали англичане своей ударной группой из 1-й и 3-й армий южнее Живанши на фронте в 44 км. 9 апреля в 5 часов 30 минут ударили более 1000 орудий разных калибров и началась, как мы помним, вспомогательная операция. Артиллерийская подготовка длилась 48 часов. В это время в воздухе развернулось настоящее воздушное сражение, в ходе которого было сбито 28 английских и 56 германских самолетов. Это было первое полномасштабное сражение больших авиационных групп за господство в воздухе. Атака английской пехоты поддерживалась огневым валом, и она пошла, пошла, пошла вперед. Танки не оправдали возложенных на них надежд, застряли у хребтов Вимми в вязком грунте, но пехота атаковала и так успешно. Германцы пытались контратаковать, но не успевали подвозить резервы, хоть и использовали для этого автомобили. В первый день англичане заняли первую оборонительную позицию германцев, вклинились в немецкую оборону на 20-километровом фронте, заняли господствующие артиллерийские позиции и высоты. Особенно успешно наступали канадские дивизии, которые к 12 апреля захватили район Вимми. Кстати, 11 апреля три английских танка без всякой предварительной артиллерийской подготовки заняли позицию у деревни Монши, впервые применив маневр прорыва обороны одними танками. Вспомогательная операция могла превратиться в основную, но, как это часто случалось в этой войне, англичане встали. Германцы же, зная о вспомогательном характере операции, удержали фронт последним, отчаянным сопротивлением. Через два дня англичане активизировали свои действия, но непогода – начавшиеся дожди, метели, похолодание – окончательно снизили темп их наступления. Группа армий кронпринца Баварского свою задачу выполнила. К 28 апреля англичане продвинулись только до линии Лоос, западнее предместья Лана, Ре, Ванкур, Круазиль.

Дурная погода отложила и наступление главных сил французской армии на направлении главного удара. С 7 по 12 апреля французы проводили артиллерийскую подготовку, надеясь разрушить германскую оборону на всю ее глубину. Но непогода не позволяла авиации корректировать огонь батарей, а с наземных наблюдательных пунктов видимость была нулевая. К тому же большое сосредоточение на узком участке разнокалиберных орудий привело к путанице с подвозом боеприпасов. В германских траншеях читали приказ, в котором говорилось: «Роковой момент приближается. Развитие неприятелем артиллерийского огня возвещает будущую атаку наших траншей. Храбрые рейнцы, ганноверцы и полки гвардии будут защищать свои позиции до конца». Одним словом, артподготовка не удалась, но 16 апреля французская пехота 5-й армии поднялась в атаку и в сопровождении огневого вала двинулась вперед. Но что это было за продвижение? Дотошные Генштабисты определили его скорость 30 метров в минуту. Германцы ждали здесь противника. Во время длительной, бессмысленной артподготовки они отошли в зону недосягаемости артиллерийского огня, оставив в боевых порядках пулеметные огневые точки в железобетонных колпаках. Наступающая густыми волнами французская пехота попала под убийственный заградительный огонь пристрелянных и не подавленных огнем немецких пулеметов и пушек. 6-я армия оказалась в такой же ситуации. Особенно досталось главной ударной силе французской пехоты – сенегальским стрелкам. Сенегальская дивизия, попав под губительный пулеметный огонь, еще и продувалась насквозь ледяным ветром со снегом. Непривычные к холоду зуавы полностью растеряли свою эталонную боеспособность и обмороженные побежали назад, ища спасения от пуль, осколков и непогоды. Не помогли французам и хваленые танки новейшей модели «Шнейдер». Вообще-то они предназначались для атаки тыловой (третьей) полосы германской обороны. Их свели в два отряда из 80 и 48 танков. Для увеличения запаса хода на танки навесили дополнительные баки с бензином. Решение это оказалось роковым. Первый отряд попал под огонь германской артиллерии. Бидоны с бензином моментально взрывались и превращали танки в горящие факелы. Второй отряд атаковала германская авиация с таким же результатом. Из 128 машин уцелели всего 10. К концу апреля французы добрались только до склонов гребня Шмен-де-Дам. Генерал Нивель отказался от надежды развить стратегический успех и ближайшей задачей ставил достижение тактических преимуществ.

Париж «взорвался» от возмущения. Какие тут 48 часов, если прошло больше недели, а фронт не прорван? А какие жертвы! Наступление немедленно назвали «бойня Нивеля», и над генералом сгустились тучи. Действительно, французы потеряли только убитыми и ранеными 180 тыс. человек, англичане – 160 тыс. Немцы потеряли 163 тыс. человек. Тут попахивало вторым Верденом. Ничего нового не появилось ни в стратегии, ни в тактике противоборствующих сторон. Может быть, только массированное применение авиации в завоевании господства в воздухе, да удачная попытка прорыва обороны одними танками у деревни Монши. Да и то пока это было весьма сомнительное предприятие. Танкисты видели причины своих неудач именно в отсутствии пехоты прикрытия и несовершенстве техники. Командиры танковых групп капитан Шануан и майор Шабес писали в своих донесениях: «Пехота сопровождения, которая должна была проложить путь по изрытым снарядами участкам, не выполнила своей задачи; она не исполнила своей работы так, чтобы позволить танкам быстро совершить переход». «Окоп непереходим, и переправочные средства отсутствуют; пехота сопровождения, попавшая под артиллерийский огонь, разбрелась по ходам сообщений и присоединиться к ней не представляется возможным». Германцы тоже не отличились особыми новшествами. Разве что отельные пехотные части получили панцири, сделанные из пластинок закаленной стали. Они предохраняли от шрапнели и пуль на расстоянии 500 метров. Но весили эти доспехи более 8 кг, и солдаты просто не могли в них быстро передвигаться, вести огонь, окапываться.

Так долго готовившаяся операция не удалась. А. Зайончковский, как всегда, краток: «По количеству собранных здесь войск, артиллерии, снарядов, авиационных средств и танков атака французов между Суассоном и Реймсом представляла собой наиболее грандиозное предприятие за всю войну. Естественно, что французы могли ожидать полного успеха от прорыва и быть уверенными в развитии его в большую стратегическую победу. Но надежды французов не оправдались. Длительные приготовления и политические обсуждения, вызванные этим наступлением, совместно с десятидневной артиллерийской подготовкой, отняли у них все выгоды неожиданности, а дурная погода лишила французские войска участия сильной авиации. Французское наступление, веденное густыми массами, захлебнулось, причем удалось захватить только первую и отчасти вторую линию укреплений, а третья и четвертая оказались не разрушенными. При атаке французы были встречены массой пулеметов, быстро выставленных местами в открытом поле. Танки не смогли достигнуть третьей линии германских укреплений».

На Итальянском фронте в первые месяцы 1917 года из-за непогоды царило затишье. Итальянское командование занялось укреплением армии. Было сформировано 8 новых дивизий, 55 батальонов тылового обслуживания, 262 батареи легкой и средней артиллерии, количество которой возросло до 2100 единиц. Союзники, за исключением доставки 64 английских и 35 французских орудий, никакой помощи не оказывали. Салоникский фронт тоже стоял. И лишь на Ближнем Востоке замечалась некоторая активизация боевых действий. Начав наступление еще в декабре прошлого года, англичане 17 января 1917 года атаковали турецкие позиции в районе Кут-эль-Амара. 45 суток шли ожесточенные бои. 24 февраля турки дрогнули, были сброшены с позиций и покатились к Багдаду. У них оставалось не более 60 тыс. штыков, 80 пулеметов и 50 орудий при полном отсутствии боеприпасов. 11 марта англичане взяли Багдад и остановились.

Назападных морских театрах военных действий после Ютландского сражения вновь возобновились активные операции. 9 января 1917 года на имя начальника Морского Генерального штаба адмирала Гольцендорфа поступила телеграмма от кайзера Вильгельма: «Приказываю начать с 1 февраля со всей энергией неограниченную подводную войну. Вам надлежит немедленно сделать все необходимые приготовления, однако так, чтобы это намерение не стало раньше времени известно неприятелю и нейтральным странам». Однако вскоре кайзер приказал оповестить всех, и началась неограниченная подводная война. Тактика действий подводных лодок оставалась прежней, как и в период ограниченной войны: в открытом море – одиночное и групповое крейсерство, у портов и баз позиционные засады. Но теперь германские лодки беспощадно расправлялись со всеми судами, какой бы флаг они ни несли. «На море остались только враги. Ничто плавающее в море не должно ускользнуть от потопления», – отмечал адмирал А. В. Шталь в своем исследовании. И германцы топили. С февраля по апрель в Атлантическом океане и Средиземном море они пустили на дно 844 английских, союзных и нейтральных судов, общим водоизмещением более 1 млн 450 тыс. тонн.

Все происходящее на сухопутном и морском западном театрах военных действий, а главное, геополитическая целесообразность, вынудили-таки американцев ввязаться в войну. Осенью 1914 года они заявили о своем нейтралитете, не участии в войне вооруженных сил и занялись привычным безопасным бизнесом – наживались на войне, оказывая материальную помощь всем воюющим странам. Миллионы долларов потекли из этих стран в сейфы американских корпораций. Только за один 1916 год несколько десятков крупнейших компаний получили 965 млн долларов, и доллары эти были другие, не нынешние. Американцы без зазрения совести давали и Антанте и Центральным державам. Правда, первые к 1917 году получили помощь примерно в 2 млрд долларов, а вторые только 20 млн. Но это объяснялось только тем, что Германия была самым опасным конкурентом и соперником для Америки. В Европе, на Востоке гибли миллионы, а американский обыватель богател на глазах, прожигая вечера на фильмах Чарли Чаплина и в бесчисленных дансингах. Воевать обыватель не хотел, да и настоящей армии в США просто не было. Нельзя же всерьез принимать 100 тысяч наемников из регулярной армии и 120 тысяч из Национальной гвардии отдельных штатов, которые и собирались-то ежегодно на 20 дней в основном для обучения стрельбе из винтовок. Но в воздухе явственно запахло крупнейшим кушем – репарациями от побежденной Германии с союзниками. А тут еще революция в России, где тоже надо было спасать деньги и по возможности глубже проникнуть в ее экономику. Обстановка требовала вступать в войну немедленно, благо повод для этого имелся. Во-первых, германские субмарины топили американские суда, и 2 февраля США порвали дипломатические отношения с Германией. Во-вторых, в марте 1917 года в Вашингтоне публикуется перехваченное английской разведкой письмо германского статс-секретаря по иностранным делам Циммермана к германскому послу в Мексике Экгарду, в котором Мексике предлагалось напасть на США в обмен на возвращение ей захваченных американцами в XIX веке Техаса, Новой Мексики и Аризоны. Правдивость, само наличие такого письма до сих пор вызывают сомнения. Но мы хорошо знаем, как американцы умеют находить оружие массового поражения в современном Ираке, Иране, Ливии, так что единогласное голосование 6 апреля 1917 года конгресса США об объявлении войны Германии не вызывает удивления. Понятное дело, сразу за США войну Германии объявили Куба, Панама, Бразилия, Гватемала, Гондурас, Никарагуа, Перу, Уругвай и далее по списку.

Германия сначала не придала особого значения вооруженному вмешательству американцев, зная о малочисленности и слабости американской армии и торгового флота, который по расчетам немцев мог бы перевезти в Европу в 1917 году не более 3 американских дивизий, да и их не смог бы обеспечить всем необходимым. Так и произошло на самом деле. Но немцы не учли мощного потенциала американской промышленности и американской предприимчивости. Американцы вводят всеобщую воинскую повинность для всех лиц мужского пола от 21 до 30 лет и предполагают в ближайшее время довести численность армии до 1 млн 300 тыс. человек. Буквально на глазах вырастают военные заводы, а более 1000 английских, французских, русских офицеров-инструкторов начинают готовить командный состав американской армии и флота. Вступление США в войну на стороне Антанты, в условиях неопределенности, складывающейся в России, еще больше укрепило веру западных демократий в окончательную победу над Германией.

Зимой и весной 1944 года союзники вели столь же незначительные для общего хода войны боевые действия, как ив 1917 году. Высадка союзных войск на островах Новой Гвинеи в район Сайдора, атолла Грин-Айленд Маршалловых островов и их захват тянулись все это время. Что касается наступления союзных войск в Центральной Италии с целью овладения Римом, начавшегося 12 января и возобновлявшегося с перерывами 17 февраля и 13 марта, то оно вполне сопоставимо с наступлением союзных войск по плану Нивеля весной 1917 года. Можно еще вспомнить воздушную операцию англоамериканских стратегических ВВС под кодовым названием «Аргумент» – против авиационных заводов гитлеровской Германии. Только бомбардировщики американских ВВС совершили более 3,8 тыс. самолето-вылетов, сбросили около 10 тыс. тонн бомб. Потери составили 226 машин. Английские ВВС совершили 2351 самолето-вылетов, сбросив 9198 тонн бомб и потеряв 157 бомбардировщиков. И хотя было разрушено 75 % зданий авиационных заводов, производство самолетов сократилось незначительно. Вскоре немцы возобновили его в полном объеме, еще и наладили массовый выпуск самолетов-снарядов ФАУ-1. Да и потеря почти 400 лучших тяжелых бомбардировщиков удручали. Продолжались налеты на Берлин и другие крупные города Германии. Но это не поддается сравнению, так как в 1917 году ударной авиации такой мощности просто не было ни у Антанты, ни у Германии.

На море в начале 1917 и 1944 годов Германия вела довольно успешную подводную войну как в Атлантике, так и на Средиземном море. И неудивительно. Германия, абсолютно уступая союзникам в надводных силах (2 линкора,8 крейсеров и 21 эсминец против 17 линкоров, 35 авианосцев, 38 крейсеров и 200 эсминцев) имела более 400 подводных лодок против 131 у союзников. К тому же экипажи немецких подводных лодок, их боевая подготовка были едва ли не лучшими в мире. Но уже к весне союзники переломили ситуацию четкой организацией конвоев и применением в противолодочной борьбе самолетов с РЛС, способных обнаружить лодку в любое время, при любой погоде. Уже за первые три месяца на всех океанских и морских просторах было уничтожено 61 немецкая субмарина.

Россия, как мы уже говорили, готовилась к кампании 1917 года в полном соответствии с планами союзного командования, принятым осенью в Шантильи и уточненным в Петрограде в конце января 1917 года. И если бы не революционная катастрофа, без всякого сомнения, сумела бы провести запланированные операции успешно. К началу 1917 г. действующая армия начала наконец-то получать все необходимое в требуемых для успешного ведения войны количествах. А. Зайончковский отмечает: «Как раз к концу 1916 г. и к началу 1917 г. производство предметов боевого снабжения в России достигает своего максимума (в месяц): в декабре – 50 тяжелых орудий и 1200 пулеметов, в январе 1917 г. – 30 000 винтовок и, наконец, в марте 1917 г. – 120 000 артиллерийских снарядов».

Вооружение было, а вот личный состав изменился. А. Керсновский пишет: «Объезжая войска осенью 1916 года, император Николай Александрович вызывал из строя старослужащих солдат, вышедших с полком на войну. Выходило два-три, редко по пяти на роту – из иных рот никто не выходил. Шесть составов переменила вообще вся пехота. Через Лейб-гвардии Гренадерский полк с начала войны прошло, по словам генерала Рузского, 44 000 человек – одиннадцать полных составов. Все эти части принадлежали к числу наиболее стойких, пленных врагу не оставляли, так что все это были кровавые потери. На полк оставалось пять-шесть коренных офицеров, редко больше. Офицерская среда была пестра по составу, разнообразна по происхождению и не одинакова по качеству. Старая полковая семья погибла, новая не имела возможности создаться». И все же основу действующей армии составляли опытные бойцы, знавшие и понимавшие современную войну изнутри собственной шкурой. Конечно, дух разложения уже коснулся всех без исключения слоев русской армии – от солдата до генерала, но в целом зимой 1917 года русский солдат еще мог многое сделать и совершить. Тот же Керсновский пишет: «Превосходным оказались офицеры из подпрапорщиков. Недостаток образования они восполняли высоким сознанием долга и жертвенной преданностью воспитавшему их полку. Очень хороши были офицеры из вольноопределяющихся». Такой авторитет, как генерал Брусилов, не без основания замечал: «Во всяком случае, в это время войска были еще строго дисциплинированны, и не подлежало сомнению, что в случае перехода в наступление они выполнят свой долг в той же степени, как ив 1916 году. Как и раньше бывало, прибывавшие пополнения, очень плохо обученные, были распропагандированы, но, по прибытии на фронт, через некоторое время, после усердной с ними работы, дело с ними налаживалось».

От общесоюзнических обязательств русское командование не отказывалось, но нужны были и свои планы ведения кампании 1917 года. В декабре месяце в Ставку поступили соображения и планы главнокомандующих фронтами. О нанесении в соответствии с решениями Шантильи так называемых «коротких» ударов речи не шло. Они отдавались на откуп командующих армиями. Предложения касались стратегических инициатив. Генералы Рузский и Эверт, не блеснув оригинальностью, по сути дела предложили повторить прошлогодние Нарочскую и Виленскую операции. Генерал Брусилов, как замечет А. Керсновский, «смотрел гораздо шире своих незадачливых коллег. Он считал, что решения войны надо искать на Балканах и у стен Царьграда. Что касается своего Юго-Западного фронта, то галицийским 11-й и 7-й армиям он назначал разбить живую силу врага, а карпатским 8-й и 9-й армиям – подкрепить этот маневр и содействовать Румынскому фронту». Ставку тогда представлял государь император и заменявший больного Алексеева генерал В. И. Гурко. Алексеев после тяжелой болезни (уремии) лечился в Севастополе в Романовском институте. Василий Иосифович Гурко – сын знаменитого еще по Балканской войне генерал-фельдмаршала и сам только что ставший генералом от инфантерии, был, несомненно, одним из талантливых полководцев Первой мировой войны. Он предложил вообще нанести один главный стратегический удар на Румынию и Балканы, сосредоточив здесь основные силы русской армии. Предложение более чем перспективное, но его поддержал только Брусилов, а Гурко в силу характера и временности своего положения просто не смог настоять на своем. На очередном совещании уже в январе 1917 года вернувшийся в Ставку Алексеев, как всегда, предлагает компромиссное решение. План Гурко отвергается, но и не принимаются предложения Рузского и Эверта. Планом Алексеева, в разработке которого самое активное участие принимал еще один талантливый военачальник русской армии генерал В. Н. Клембовский, кстати, выдвиженец Брусилова, у которого он был начальником штаба и командовал 11-й армией, предусматривалось нанесение главного удара на Юго-Западном фронте весной, как только закончится распутица и подсохнут дороги. Остальным фронтам предписывалось вести частные операции.

Брусилов по этому поводу запишет: «В январе 1917 года мною собраны были командующие армиями для того, чтобы распределить роли каждой армии при наступлении весной этого года: главный удар мною поручался на сей раз 7-й армии, ударная группа которой должна была направиться в северо-западном направлении на Львов; 11-я армия своей ударной группой должна была пробиться прямо на запад, также направлением на Львов, а “Особая” и 3-я армии должны были продолжить свои операции для захвата Владимира Волынского и Ковеля; что касается 8-й армии, находившейся в Карпатах, то она своей ударной группой должна была выполнять вспомогательную роль, помогая правому флангу румынского фронта для продвижения вперед. На сей раз моему фронту были даны сравнительно значительные средства для атаки противника: так называемый “ТАОН” – главный артиллерийский резерв верховного главнокомандующего, состоявший из тяжелой артиллерии разных калибров, и два армейских корпуса того же резерва должны были прибыть ранней весной. Я вполне был уверен, что при той же тщательной подготовке, которая велась в предыдущем году, и значительных средствах, которые отпускались, мы не могли не иметь ив 1917 году хорошего успеха. Войска, как я выше говорил, были в твердом настроении духа, и на них можно было надеяться».

Кто бы мог подумать, что все эти далеко идущие планы спутает революция. Хотя первый звонок прозвучал именно зимой в ходе одного из последних сражений русской императорской армии. 5—11 января она проводила Митавскую операцию.

По старому стилю операция началась в канун Рождества Христова, но не это главное. Операция носила частный характер для «боевой практики войск». Осуществляла ее 12-я армия Северного фронта генерала Радко-Дмитриева. Он собрал для наступления значительные силы – 184 батальона при 886 орудиях, в том числе 245 тяжелых. Противостояла ему тоже давно знакомая нам 10-я германская армия, в которой насчитывалось 99 батальонов при 567 орудиях. На направлении главного удара Радко-Дмитриев выделял 82 батальона против 13 германских. Правда, германская оборона опиралась на сильные узлы сопротивления, созданные на дюнах, каждый из которых включал блокгаузы, защищенные засеками и завалами из оплетенных проволокой деревьев. Между блокгаузами тянулись окопы из бревен, укладываемых на поверхность болотистой местности. Окопы прикрывались рядами колючей проволоки в 6 кольев. А в глубине располагалась еще недостроенная вторая позиция. Русским же предстояло наступать по этим болотам. И все же Радко-Дмитриев, имея почти пятикратное превосходство в живой силе и двукратное в артиллерии, мог рассчитывать на успех. Тем более цель всей операции заключалась в прорыве германского фронта на участке болото Туриль, мыза Олай (примерно 30 км) и «маневром в открытом поле» отбросить германцев за реки Эккау и Аа. В дальнейшем не исключалось овладение Митавой и важнейшей стратегической железной дорогой Митава – Крейцбург.

В советской, да и антисоветской историографии Митавская операция представляется как досадное недоразумение, непродуманная, не подготовленная должным образом частная вылазка, так и не принесшая крупного успеха нашим войскам. Позволю в этом усомниться. Во-первых, как армейская, а именно так она позиционировалась, операция готовилась очень хорошо. Войска атакующего эшелона прошли тщательную тренировку в тылу в учебных городках, где отрабатывались все способы боевых действий, особенно ночью (боевой порядок, сближение с противником, преодоление проволочных заграждений, связь, доставка боеприпасов). О предстоящей операции знал очень ограниченный круг лиц, имитирована переброска 6-го Сибирского корпуса в Румынию. Накануне нашего наступления командующий Митавской группировкой германских войск докладывал в Генштаб: «Противник держится совершенно пассивно и усиленно ведет фортификационные работы. Единственный вполне боеспособный 6-й Сибирский корпус снят с фронта». Кроме того, Радко-Дмитриев подготовил германцам еще один сюрприз. Несмотря на полное превосходство в артиллерии, для внезапности первоначальной атаки он решил отказаться от артиллерийской подготовки. Для атаки он сформировал три оперативные группы. Главный удар в центре наносила Бабитская группа. В нее входили лучшие силы пехоты и две трети всей артиллерии – тот самый 6-й сибирский корпус генерала Васильева и полки сводной латышской дивизии. Справа и слева Одингская и Олайская группы обеспечивали наступление ударной группировки. Оставшиеся соединения 12-й армии (43-й и 21-й армейские корпуса) должны были удерживать свои позиции и активными действиями сковывать германцев. Что касается итогов операции, то они, несомненно, были бы другими, если бы не ошибки командования фронта, Ставки и политическая составляющая.

Итак, в ночь на 23 декабря (5 января) внезапно, без артиллерийской подготовки русская пехота Боабитской группы поднялась в атаку, и атака эта увенчалась полным успехом. Германцы, застигнутые врасплох, даже не оказывая сопротивления, побежали. Их укрепленная позиция оказалась прорванной сразу в двух местах. Особенно успешно шли вперед латышские стрелки. Их дивизия прорвала всю укрепленную полосу германцев в районе лесничества Мангель и уже к середине дня вышла на тылы противника в районе Скангель. 14-я Сибирская стрелковая дивизия прорвала германские позиции в районе Сарканайс и продвигалась в митавском направлении. Теперь уже вовсю работала артиллерия. А. Керсновский как всегда эмоционален: «Темной ночью на 23 декабря, в 20-градусный мороз, сибирские стрелки без выстрела, сняв затворы с винтовок (зачем? – С.К), ринулись на совершенно не ожидавшего их врага. Успех был полный: 106-я германская дивизия была совершенно разгромлена, потеряв свою артиллерию. Трофеями этого наскока было свыше 1000 пленных и 33 орудия (из коих 15 захватил особенно отличившийся 56-й Сибирский стрелковый полк полковника Шрамкова). Немцев переколото было без счета. Взято также 18 минометов и 10 пулеметов». Путь на Митаву открыт, германскими резервами здесь и не пахло. И хотя на участках других атаковавших групп такого успеха не случилось, надо было немедленно вводить в прорыв свежие силы, а таковых не оказалось. Успех стал неожиданным не только для германцев, но и для русского командования. Кавалерию – 1-ю казачью бригаду и 1-ю кавбригаду – Радко-Дмитриев использовать не мог из-за болотистой местности. Рузский же на запрос Радко-Дмитриева отреагировал не сразу. Требуя в свою очередь значительных подкреплений из Ставки, он запоздал с высылкой в 12-ю армию фронтового резерва – 38-ю дивизию. 11 января Радко-Дмитриев отдает приказ о прекращении наступления, а уже через десять суток немцы, подтянув резервы, атаковали прорвавшихся русских. Те отвечали контратаками. Бои продолжались до 3 февраля, безуспешно для обеих сторон. В этих ожесточенных боях хорошо проявили себя русские бронеавтомобили, которые вдвигались прямо к передовым окопам и буквально сметали германскую атакующую пехоту пулеметным огнем.

Вот вам одна причина неудач Митавской операции. «Митавская операция показала слабость левого фланга фронта германцев. “Неожиданно, – записал Людендорф, – всполошил удар русских в направлении на Митаву; поспешно стянутыми резервами едва удалось его локализировать”. Русские войска могли без особых усилий выйти на железную дорогу Крейцбург – Митава, угрожать флангам и тылу якобштадтской и двинской групп противника, заставить его отойти на линию Западной Двины. Но для этого проведение Митавской операции не следовало ограничивать действиями одной армии».

Другая причина не менее, а может, и более важная. Прямо в ходе боев взбунтовался 17-й стрелковый полк 5-й дивизии 2-го Сибирского корпуса, да еще и с политическими требованиями мира и конституционного правления с ответственным министерством. Известие о восстании мгновенно разнеслось по всему фронту и, конечно, парализовало порыв атакующих войск. Корпус входил в Олайскую группировку, которая именно по этой причине не имела успеха. Это не могло не отразиться и на соседе справа 14-й Сибирской дивизии 6-го Сибирского корпуса, до этого наступавшего более чем успешно. Полки этой дивизии, особенно 55-й полк, тоже восстали и начали отходить в исходное положение. Полки же 3-й Сибирской дивизии, находящиеся в резерве, частью разбежались, побросав патроны и амуницию. Ну и о каком успешном наступлении можно было вообще говорить?! Надо сказать, реакция командования была мгновенная и решительная. Смывшихся идеологов восстания, к сожалению не нашли. А зачинщиков и главарей выявили в течение суток. Это были унтер-офицеры и нижние чины.

92 человека предали военно-полевому суду и расстреляли, несколько сотен сослали на каторгу. Зимой 1917 года это было еще возможно, но звонок, о котором я говорил раньше, прозвучал слишком явственно!

Второй звонок прозвучал в начале апреля, когда революционная зараза уже расползалась по всему фронту. На многострадальной реке Стоход 3-й армейский корпус генерала Янушевского 3-й армии занимал там Черевещинский плацдарм. Плацдарм, безусловно, был необходим в свете будущих возможных наступательных операций. Но, во-первых, даже в утвержденном плане кампании 1917 года наступление там намечалось с ограниченными целями. А, во-вторых, генерал Янушевский вполне справедливо докладывал командарму и Ставке о полной неспособности войск не только наступать, но и обороняться, из-за главного лозунга момента – «долой войну». К тому же возможное половодье могло просто отрезать плацдарм от основных сил. Командующий 3-й армией генерал Леш не внял этим предупреждениям, а германцы правильно оценили ситуацию и решили сбросить русских с плацдарма. Так и произошло. Генерал Лезинген создал мощную войсковую группу из 3-х полнокровных дивизий с 300 орудиями и 200 минометами под командованием опытного, популярного в войсках генерала Гауэра. Ему противостояло фактически 5 наших полков с 84 орудиями, расстроенных и донельзя распропагандированных. Как только Стоход разлился и снес мосты в наших тылах, Гауэр одним мощным ударом, химической атакой опрокинул и уничтожил деморализованные части Янушевского. Разгром полный. Из почти 20 000 бойцов 3-го корпуса (73-я пехотная и 5-я стрелковая дивизии) 3000 человек убито и утонуло, а 9000 отравленных газами попали в плен. Из 17-го стрелкового полка не спаслось ни одного человека. Германцы взяли оставшиеся на плацдарме исправными 15 орудий и 200 пулеметов. Ставка и Временное правительство отреагировали на эту трагедию как-то вяло. Не до этого им было, хотя прозвучал еще один предупредительный звонок!

На Западном и Юго-Западном, Румынском фронтах активных боевых действий не велось. В Месопотамии отметился Кавказский фронт. Юденич активизирует войска. 17 февраля (2 марта) корпус Баратова, а это 10 673 штыка, 7357 сабель при 50 орудиях и 30 пулеметах для помощи англичанам перешел в наступление на Багдад с востока. И сразу же взял Хамадан. Уже к 25 февраля корпус занял весь район Керманшаха. 13-й турецкий корпус отходил с боями. Севернее корпуса Баратова Юденич бросает в наступление от местечка Сакиз отряд генерала Назарова для овладения районом Пенджвин. Но отряд слишком малочислен, всего 2 стрелковых армянских батальона и 18 сотен казаков, которому противостояла отступавшая, пусть не полная, но вполне боеспособная турецкая дивизия. К тому же развернувшаяся невероятная метель не только замела дороги, но перекрыла всякую видимость. 10 марта отряд остановился у Бана. 22 марта корпус Баратова вошел в Ханекин, и высланный вперед казачий разъезд соединился с английскими кавалеристами. Русские и английские войска, выйдя на реку Дияла, приостановили преследование турок. Юденич разрешил Баратову оставить на линии две сотни, а остальные войска отвести в более благоприятные по климатическим условиям горные районы Персии, ибо заболеваемость малярией в некоторых частях достигала 80 %.

Говоря о последних боях русской императорской армии, нельзя не вспомнить о славных делах русского экспедиционного корпуса во Франции во время «бойни Нивеля». Французский военный министр Пенлеве с восторгом отмечал, что русские «храбро рубились под Бримоном». 1-я и 3-я бригады дивизии генерала Лохвицкого при штурме этого форта потеряли до 70 % личного состава, но не посрамили русской чести. 1-й и 6-й Особые стрелковые полки получили французские военные кресты на свои знамена. До этого в истории русской армии случались награждения полков иностранцами только два раза. В 1813 году за освобождение Амстердама принц Оранский отметил Тульский пехотный и 2-й Егерский полк, а 1905 году японский маршал Ояма отличил 6-й стрелковый полк. Да и награждал эти полки русский император русскими серебряными трубами и Георгиевским знаменем по представлению иностранцев. Во Франции же наши полки получили непосредственно французские награды. Всего в «бойне Нивеля» из 20 000 участвующих русских солдат погибло 5183 человека. Кто у нас сейчас знает об этом? А во Франции знают и помнят.

На море Балтийский флот не вел крупных наступательных операций, велись работы по дооборудыванию минно-артиллерийских позиций, и выполнялось прямое указание Ставки «всеми силами не допускать проникновения противника к востоку от главной Нарген-Поркакалауддской позиции».

На этом закончилась 200-летняя славная история русской императорской армии и флота, и по большому счету нам не в чем упрекнуть императорских бойцов, сражавшихся на полях и морях Первой мировой войны. Воевали они достойно. А вот право увековечить память героев и жертв войны – имеем, но не имеем желания. В который уже раз повторяю – стыдно!

Дальше началось то, что привело к гибели не только императорскую армию, но всю Россию. Не буду подробно рассматривать события Февральской революции, они проанализированы весьма и весьма подробно. Позволю лишь очень кратко остановиться на некоторых узловых моментах, непосредственно относящихся и влиявших на военную составляющую кампании начала 1917 года.

Первый момент – отречение государя императора Николая Александровича. Профессиональные военные, военные историки оценивают причины случившегося по-разному, как и силы, подорвавшие тысячелетние устои государства российского. Мне ближе всего позиция военного историка А. Керсновского, и предлагаю ее без лишних комментариев:

«Схематически антирусские силы представляются в следующем виде.

Первая группа – “придворная”. Состав – придворные круги, праздный “высший свет” и оппозиционные члены императорской фамилии. Цель – дворцовый переворот. Исполнители – кучка офицеров. Средства – интриги. Программы никакой.

Вторая группа – “общественники”. Состав – вся либеральная оппозиция. Цель – замена “бюрократически-самодержавного” строя “конституционно-демократическим” путем дворцового переворота, а в дальнейшем – учреждение демократической республики. Исполнители – высшие военачальники. Поддержка – союзные посольства. Средства – русские капиталисты-толстосумы, общественное мнение, думская трибуна и печать.

Третья группа – “германо-большевистская”. Состав – политическая эмиграция, революционное подполье в России. Цель – социальная революция. Средство – вооруженное восстание и развал армии. Исполнители – “боевики”. Поддержка – германское командование.

Эти три группы работали, само собою разумеется, вне всякой связи друг с другом, каждая отдельно. Но их разрозненные усилия устремлены были в одном направлении. При этом “придворная” группа играла в руку “общественной” своей травлей государя и государыни, а “общественная” группа травлей всего “бюрократического строя” чрезвычайно облегчала работу “германо-большевистской” группы. Великие князья и дамы “света”, генерал-адъютанты и думские трибуны, земские деятели и военно-промышленные дельцы – все вместе прокладывали дорогу притаившимся в подполье марксистам и “боевикам”».

Я бы еще добавил очень существенный, а, скорее всего, основной фактор – совершенное нежелание основной солдатской массы дальше воевать как в действующей армии, так и в тылу. Мы уже говорили о начавшемся еще в 1916 году и все более активизируемом процессе братания на фронте. Надо помнить, что в этот процесс к началу 1917 года только в русской армии в той или иной степени включились практически все пехотные полки на германском и австрийском фронте. Не следует забывать, что дезертирство достигло немыслимых размеров. С фронта бежало более 200 тысяч военнослужащих, в основном нижних чинов. Брусилов именно о том времени писал: «В толщах армии, в особенности в солдатских умах сложилось убеждение, что при подобном управлении, что ни делай, толку не будет, и выиграть войну таким порядком нельзя. Прямым последствием такого убеждения является вопрос: за что же жертвовать свое жизнью и не лучше ли ее сохранить для будущего?» Вот вам и бунт во время Митавской операции с требованием мира, мгновенно подхваченный тысячами солдат.

Это на фронте, где дисциплина и боязнь ежеминутной гибели еще как-то сдерживали солдатские порывы. Германец не шутил и стрелял без предупреждения, несмотря ни на какие братания. Тыловые же части разлагались мгновенно и давно стали источником антивоенной, революционной заразы. Запасные полки насчитывали по 20–30 тысяч человек при офицерском и унтер-офицерском составе штатного полка в 4 тысячи штыков. Полки эти, вместо того чтобы размещать и готовить их в специальных лагерях, как это делалось во всех армиях мира, дислоцировали в столицах, крупнейших городах страны. Вся эта масса солдат, не имеющая оружия, офицеров, быстро развращалась тыловой жизнью и ничегонеделанием. Отправить их на фронт представлялось невозможным. Я уже приводил пример из воспоминаний маршала Василевского, как трудно было набрать маршевую роту и офицеров к ней в начале 1916 года. А мы говорим о 1917 годе. Новый офицерский корпус, в том числе и генералы, тоже далеко не весь был за войну до победного конца. Кастовая обособленность, корпоративная этика, особая офицерская честь давно приказали долго жить.

Ну и на кого мог опереться государь император? Первыми его предали, нарушив и не раз присягу, практически все высшее военное руководство, включая членов царской фамилии. Мы уже говорили о том, как опутывал тонкой лестью высший военный состав триумвират Родзянко – Львов – Гучков. А были еще Терещенко, Некрасов, Коновалов, Милюков, Набоков и далее по списку. Алексеева взяли лестью, Брусилова давней обидой, Эверта, Рузского, Гурко, Лукомского, Бонч-Бруевича и многих других тщеславием и большим самолюбием. Великий князь Николай Николаевич давно находился в большой и плохо скрываемой вражде к государю и государыне. Все они, прикрываясь льстивыми оборотами, по сути дела требовали отречения у того, которому присягали служить не щадя живота своего. Не могу не привести несколько отрывков из телеграмм этих вознесенных на вершину государем неблагодарных верноподданных. Вот, например, генерал-адъютант императора Эверт: «При создавшейся обстановке, не находя иного исхода, безгранично преданный Вашему Величеству верноподданный умоляет Ваше Величество, во имя спасения Родины и династии, принять решение, согласно с заявлением Председателя Государственной Думы, выраженное им генералу Рузскому, как единственное, видимо, способное прекратить революцию и спасти Россию от ужасов анархии». А вот другой генерал-адъютант, Сахаров, с Румынского фронта: «Учтя создавшуюся безвыходность положения, непоколебимо верноподданный Его Величества, рыдая, вынужден сказать, что, пожалуй, наиболее болезненным выходом для страны и для сохранения возможности биться с внешним врагом является решение пойти навстречу уже высказанным условиям». А вот и сам наместник Кавказа, главнокомандующий и родной дядя государя: «Генерал-адъютант Алексеев сообщает мне небывалую роковую создавшуюся обстановку и просит меня поддержать его мнение, что победоносный конец войне, столь необходимый для блага и будущности России и спасения династии, вызывает принятые сверхмеры. Я, как верноподданный, считаю, по долгу присяги и по духу присяги, необходимым коленопреклоненным молить Ваше Императорское Величество спасти Россию и Вашего Наследника, зная чувство любви Вашей к России и к Нему. Осенив Себя крестным знамением, передайте Ваше наследие. Другого выхода нет. Как никогда в жизни, с особой горячей молитвой молю Бога подкрепить и направить Вас. Генерал-адъютант Николай». Сплошь генерал-адъютанты и верноподданные! Это потом сам государь обяжет присягать Временному правительству многих ничего не ведавших генералов и офицеров, а началось-то с верноподданных генерал-адъютантов. Тысячу раз прав так до конца жизни оставшийся верноподданным ранее упоминаемый нами бывший начальник Пажеского корпуса и командир армейского корпуса генерал Николай Алексеевич Епанчин: «Что должен был сделать верноподданный генерал-адъютант и дядя государя, получив депешу Алексеева? Он должен был ответить, что он не только не осмелится просить государя об отречении, но воспротивится всеми мерами, даже силою оружия, против тех, кто это сделает».

Они что, не понимали, что любая смена власти во время войны подобна катастрофе? Понимали, но бес оказался сильнее. С каким отчаянием вспоминает все это А. Керсновский: «Так дали себя обмануть честолюбивым проходимцам генерал-адъютанты императора Всероссийского. Невежественные в политике, они приняли за чистую монету все слова политиканов о благе России, которую любили сами искренно. Они не знали и не догадывались, что для их соблазнителей блага Родины нет, а существует лишь одна-единственная цель – дорваться любою ценою до власти, обогатиться за счет России… Самолюбию военачальников льстило то, что эти великие государственные мужи – “соль земли Русской” – беседуют с ними как с равными, считают их тоже государственными людьми. Им и в голову не пришло, что от них скрыли самое главное. Что удар задуман не только по императору Николаю Второму (которого они все считали плохим правителем), а по монархии вообще. Что их самих используют лишь как инструмент, как пушечное мясо и что они, согласившись по своему политическому невежеству продать своего царя, сами уже давно проданы теми, кто предложил им эту сделку с совестью».

Потом генералы попытаются объяснить свои действия, оправдаться, но, право слово, как-то неубедительно. Брусилов пишет: «Мне, любящему Россию всеми силами своей души, хотелось лишь одного: дать возможность закончить эту войну победоносно для России, а для сего было совершенно необходимо, чтобы неизбежная революция началась по окончании войны, ибо одновременно воевать и революционировать невозможно. Для меня было ясно, что если мы начнем революцию несвоевременно, то войну должны проиграть, а это, в свою очередь, повлечет за собой такие последствия, которые в то время нельзя было исчислить, и конечно легко можно было предположить, что Россия рассыплется, – это я считал безусловно для нас нежелательным и великим бедствием для народа, которого я любил и люблю всей душой. Какую бы физиономию революция не приняла, я внутренне решил покориться воле народной, но желал, чтобы Россия сохранила свою мощь, а для этого необходимо было выиграть войну».

Справедливости ради нельзя не отметить, что оставались еще в русской армии генералы и офицеры, верные присяги и государю. Тот же не раз критикуемый бывший главнокомандующий Юго-Западным фронтом генерал Иванов, которому государь даже поручил было навести порядок в Петрограде. Ушли в отставку, не желая присягать Временному правительству, лучшие кавалеристы армии – командир Гвардейского конного корпуса генерал Хан Нахичеванский, 3-го конного корпуса граф Келлер и 31-го армейского корпуса генерал Мищенко. В своих воспоминаниях уже знакомый нам генерал Епанчин пишет, что перед отправкой телеграммы государю великий князь Николай Николаевич спросил генерала Юденича, может ли он ручаться за верность и преданность Кавказской армии? На что Юденич ответил, что «Кавказская армия безусловно предана Государю и долгу службы».

Вообще вопрос этот с присягой не так прост, как кажется на первый взгляд. Могу судить по себе и тысячам советских офицеров, присягавших на верность Советскому Союзу и так и не выступивших на его защиту во время знаменитой революции, или контрреволюции в августе 1991 года. Видимо, на все есть воля Божия!

В советской историографии доказывалось, что солдатская масса встретила отречение царя с ликованием и революционным подъемом. На самом деле скорее с недоумением и растерянностью. Читаем у А. Керсновского: «“Тихое сосредоточенное молчание. Так встретили полки 14-й и 15-й дивизий весть об отречении своего императора. И только местами в строю непроизвольно колыхались ружья, взятые на караул, и по щекам старых солдат катились слезы”, – вспоминает командовавший в те дни 8-м армейским корпусом генерал Деникин. 10 марта генерал Алексеев представил князю Львову записку “Об отражении революции на фронте”. Согласно этой записке, составленной по данным, поступившим в Ставку до проникновения на фронт приказа номер первый, на Северном фронте отречение было встречено “сдержанно, многими с грустью, многие солдаты манифеста не поняли”. Стрелки 2-го Сибирского корпуса (те самые, которые месяц назад бунтовали. – С.К.) заявили, что “без царя нельзя, евреям выходить в офицеры нельзя, а солдат следовало бы наделить землей, с платежами через банк”. В 5-й армии солдаты были в недоумении: “Почему же нас не спрашивали?”

На Западном фронте к манифесту отнеслись “спокойно, многие с огорчением”. В 9-м, 10-м и Сводном корпусах 3-й армии – “с удивлением и сожалением”. Сибирские казаки были “удручены”. Выражалась надежда, что “государь не оставит своего народа”. На Юго-Западном фронте – сомнение и недоумение. На Румынском, в 9-й армии, – “тягостное впечатление”. В 4-й – “преклонение перед высоким патриотизмом государя и недоумение перед поступком Михаила Александровича”. В 3-м конном корпусе – “нервность”»… Хочу привести еще несколько высказываний простых солдат из книги уже знакомой нам медсестры Софьи Федорченко: «Видно, не по времени теперь цари. Все разом: ах, не надобен, и не стало царя». «Царя сняли, ха, уж коли Господь попустил, так нам не противиться, мы покорные…» Тут же появились частушки:

Богу маливалися,

На царя надеялись,

От них отвалилися,

По домам нацелились.

Но главным моментом, сгубившим русскую армию, все-таки было не отречение государя императора, а так называемый приказ № 1. До сих пор существует множество мнений, откуда он появился, кто его автор, кто инициировал его распространение в войсках. Здесь видят и руку германского Генерального штаба, и вопиющую некомпетентность председателя Петроградского совета Нахамкиса, и революционную целесообразность. Важно то, что 1 марта Петроградским советом рабочих и солдатских депутатов выпускается самочинно приказ № 1 к «солдатам гарнизона Петроградского округа – для немедленного и точного исполнения, а рабочим для сведения». И эта с позволения сказать «филькина грамота», не имеющая никакой легитимности, была проглочена всеми без возражения – Государственной Думой, Временным правительством, Ставкой и далее по списку. Приведу несколько пунктов этого исторического приказа:

1) Во всех частях выбрать представителей от солдат; таковых же представителей избрать в Совет рабочих депутатов;

2) Во всех своих политических выступлениях воинским частям подчиняться только Совету рабочих и солдатских депутатов и своим комитетам;

3) Принимать к исполнению только такие приказы существовавшей одновременно комиссии Государственной Думы, которые не находились бы в противоречии с приказами и постановлениями Совета рабочих и солдатских депутатов;

4) Передать оружие в войсковых частях в распоряжение и под контроль комитетов и ни в коем случае не выдавать таковое офицерам даже по их требованию.

Любопытно и то, как мгновенно этот приказ был размножен в огромном количестве и отправлен столь же мгновенно на все фронты, флоты и тыловые формирования. Все, в армии и на флоте ликвидировалось не просто единоначалие, а разрушался сам принцип существования любой военной организации. Наступило даже не двоевластие, а многовластие, ибо зачастую полковых комитетов было несколько, в зависимости от политических пристрастий. Точнее политических лозунгов. И даже командиры всех степеней назначались комитетами. И это в условиях воюющей страны. Ребенку понятно, что наступил конец. О чем думал Гучков, санкционировав приказ? О чем думала Ставка? Нет, это все-таки Божий промысел.

Солдаты быстро сообразили главное – теперь они и никто иной вправе решать – «воевать или не воевать». Дадим слово двум военным авторитетам и закроем вопрос. А. Керсновский пишет: «Солдат решил, что раз царя не стало, то не стало и царской службы и царскому делу – войне – наступил конец… Он с готовностью умирал за царя, но не желал умирать за пришедших к власти “господ”. Офицер, призывавший солдата защищать Родину, становился ему подозрителен. Раз была объявлена “свобода”, то кто имел право заставлять его, солдата, проливать свою кровь на фронте, когда в тылу рабочие провозгласили восьмичасовой трудовой день, а односельчане готовились поделить землю помещика?» А вот другой авторитет – генерал Брусилов: «Беда была еще в том, что меньшевики и эсеры, считавшие необходимым поддержать мощь армии и не желавшие разрыва с союзниками, сами разрушили армию изданием пресловутого приказа № 1 или выработкой по их требованию “Декларации прав солдата”, в корне разрушавшей дисциплину, без которой никакое войско существовать не может… Солдат больше сражаться не желал и находил, что раз мир должен быть заключен без аннексий и контрибуций и раз выдвинут принцип права народов на самоопределение, то дальнейшее кровопролитие бессмысленно и недопустимо. Это было, так сказать, официальное объяснение; тайное же состояло в том, что взял верх лозунг: “долой войну, немедленно мир во что бы то ни стало и немедленное отбирание земли у помещика” – на том основании, что барин столетиями накопил себе богатство крестьянским горбом, и нужно от него отбирать это незаконно нажитое имущество. Офицер сразу сделался врагом в умах солдатских, ибо он требовал продолжения войны и представлял собой, в глазах солдата, тип барина в военной форме. Теперь станет понятно, как случилось, что весь командный состав сразу потерял всякое влияние на вверенные ему войска, и почему солдат стал смотреть на офицера, как на своего врага». Ну что здесь еще комментировать?

Гучков и компания своего добились. Сам наконец примерил под себя кресло военного министра, но, как оказалось, всего-то на два месяца! А армия разрушалась на глазах, как и весь русский фронт Первой мировой войны.

Что касается сравнения событий начала 1917 и 1944 годов, то даже записные неопатриоты и неофиты от монархизма не пытаются доказать хоть какое-то преимущество русской армии 1917 года над Красной армией 1944 года. Русская армия уже воевала из-под палки, готовая в любой момент бросить фронт и закончить проклятую войну на любых условиях. Красная армия победоносно гнала врага со своей территории, готовая и в одиночку добить его в Берлине. Не буду перечислять все операции Красной армии зимы и весны 1944 года. Напомню лишь некоторые, на какие!!! Корсунь-Шевченковский котел, немногим уступивший Сталинградскому. Освобождение практически всей Украины и Крыма. Взятие Одессы и Севастополя за несколько дней, тогда как гитлеровцы потратили на это многие месяцы. Наконец, 26 марта войска 27-й и 52-й общевойсковых, 6-й и 2-й танковых армий 2-го Украинского фронта на 85-километровом фронте севернее Унген по реке Прут вышли на границу Советского Союза. Вместе с войсками вернулись на границу пограничники. Любопытно то, что освобожденный участок границы занял 24-й пограничный полк под командованием подполковника С. Е. Капустина, принявший здесь удар 22 июня 1941 года. Тогда полк назывался пограничным отрядом. А теперь бойцы-пограничники, прошедшие с боями от Прута до Северного Кавказа и обратно, писали Сталину: «Почти три года назад мы здесь первыми приняли бой с врагом и теперь первыми достигли границ нашей священной Родины. Мы обязуемся порученный нам участок границы охранять так, чтобы через него не прошел ни один вражеский лазутчик, как бы он ни маскировался». Страна с ликованием встретила это событие, а Москва салютовала залпом сотен орудий. 27 марта войска 2-го Украинского фронта, преследуя врага, с ходу форсировали Прут и первыми начали воевать на чужой территории в Румынии. Уже в начале апреля они достигли левым крылом Карпат, а центром вышли к Яссам с севера. О чем тут еще говорить!

Героев и антигероев будущей Гражданской войны в России события начала 1917 года коснулись в полной мере. Собственно, с февраля их пути-дорожки и начали расходиться. Кто к белым, а кто и к красным. Мы уже отмечали некоторые любопытные моменты в биографиях наиболее известных военачальников. Из Белого движения, например, генерала от инфантерии Николая Николаевича Юденича. Он сумел, правда, ненадолго, стать главнокомандующим войсками Кавказского фронта. Временному правительству откровенный монархист был не нужен. Не задержался на должности и генерал Алексеев, один из первых подписантов к отречению государя императора. Временное правительство назначило его Верховным главнокомандующим, но ненадолго. С уходом первого состава Временного правительства Гучкова уйдет и Алексеев. А с ним и его новый начальник штаба генерал Деникин, который, сдав 8-й армейский корпус, на короткий срок возглавит штаб Ставки ВГК. Вместе Алексеев и Деникин еще повоюют в рядах Добровольческой армии, но тоже недолго. Здесь их разведет не политика, а скоропостижная смерть Алексеева.

Другой герой Белого движения генерал Лавр Корнилов в самое грозовое время шагнет с должности командира 25-го армейского корпуса сразу в командующие войсками Петроградского военного округа. Именно ему Временное правительство предписало арестовать государя императора и царскую семью. И проделал он это безропотно, не задумавшись ни на минуту. А ведь это дело чести, мог и отказаться. Конечно, ярый антисоветчик А. Керсновский пытается найти Корнилову оправдание: «Временное правительство предписало этот арест командовавшему войсками Петроградского ВО генералу Корнилову. Люди, бросившие своего государя на произвол врагам и сами попрятавшиеся, впоследствии (сохранив свою жизнь благодаря корниловским добровольцам) не могли этого простить Корнилову и всячески чернили его память. Совсем иначе относились к Корнилову царственные узники. Государыня была довольна, что арест был поручен не кому-нибудь, а известному всем герою войны, и сказала начальнику охраны полковнику Кобылинскому, что «Корнилов вел себя в эти дни, как настоящий верноподданный». В конце июля, по назначению Корнилова Верховным главнокомандующим, государь говорил Кобылинскому: «Спасение России от анархии, спасение имени России на дрогнувшем фронте зависит только от Корнилова. Мы все молимся ежедневно, чтобы Господь помог ему довести предпринятое дело оздоровления до конца». Из тобольского заточения государь Николай Александрович послал в сентябре арестованному Корнилову свое благословение. О нем Корнилов вспоминал в Ледяном походе в беседе с гвардейским капитаном Булыгиным: «После ареста государыни я сказал своим близким, что в случае восстановления мне, Корнилову, в России не жить. Это я сказал, учитывая, что придворная камарилья, бросившая государя, соберется вновь. Но сейчас, как слышно, многие из них уже расстреляны, другие стали предателями. Я никогда не был против монархии, так как Россия слишком велика, чтобы быть республикой. Кроме того, я – казак. Казак настоящий не может не быть монархистом». Не знаю как вас, а меня такой монархизм несколько смущает. Кто же тогда, если не Корнилов, должен был восстанавливать монархию? Уж не Брусилов ли, которому белогвардейцы до конца жизни не простили службы у красных?

Именно Брусилов и сменит Алексеева, которого второй состав Временного правительства посчитал «недостаточно революционным», на посту Верховного главнокомандующего. Это к вопросу о будущих красных военачальниках. Вместо него Юго-Западный фронт примет другой будущий красный командир генерал А. Е. Гутор, выдвиженец Брусилова. Другого брусиловского выдвиженца генерала от инфантерии В. И. Клембовского Временное правительство отставит от дел. А ведь это был один из лучших полководцев русской армии в Первую мировую войну. Это о нем Брусилов писал: «Клембовский, невзирая на некоторые недостатки, был именно дельный умный генерал, вполне способный к самостоятельной командной должности». Владислав Наполеонович Клембовский, будучи из дворян, повторит почти полностью судьбу другого знаменитого командующего армиями – поповского сына генерала Платона Лечицкого. В Красной армии дослужится аж до члена Особого совещания при главнокомандующем всеми вооруженными силами Республики, члена Военно-законодательного совета при РВСР, будет репрессирован и умрет в тюрьме в Москве в 1921 году, задолго до начала сталинского террора. Интересно отметить, что и так часто нами цитируемого будущего советского военачальника и историка, генерала от инфантерии, орловского дворянина Андрея Медаровича Зайончковского Временное правительство тоже отправит в отставку. А какой сильный был военачальник, мы знаем из приводимой ранее аттестации, данной ему Брусиловым еще в декабре 1915 года. В Красной армии воевал против Деникина и Врангеля начальником штаба 13-й армии, стал первым лучшим военным историком мировой войны и мирно почил в бозе в 1926 году.

Ограничимся пока этими примерами, показывающими, как нелегко было разобраться в обстановке, принять судьбоносное решение способным военачальникам и никчемным политикам во время крушения русской императорской армии.

Рушатся планы

Главная особенность летней кампании 1917 года заключалась в том, что Антанта невольно делала все возможное и невозможное для облегчения положения Германии и ее союзников практически на всех театрах военных действий. Конечно, делала это несознательно. По-прежнему в высших кабинетах Парижа, Лондона, Петрограда, а теперь еще и Вашингтона, лелеяли надежды на скорую гибель Германии. Союзные армии наступали и готовились наступать по ранее намеченным планам. Беда в том, что планы эти потеряли всякую согласованность действий. Вместо мощных, одновременных, координируемых ударов проводились какие-то хаотичные, одиночные наступления на разных фронтах, которые германцы успешно отражали, быстро и без труда перебрасывая на угрожаемые участки резервы с других фронтов. В Берлине ликовали. Такого подарка там не ожидали и, как часто бывает, приписывали подобное положение дел гениальным решениям своих политиков и военачальников. Политика действительно стала главным фактором, разрушившим казалось уже выстроенную и четко работающую систему согласованных действий стран Антанты в экономике, а, главное, боевых действиях на полях мировой войны. В это лето политика замутила не одну светлую голову.

Прежде всего, западному истеблишменту предстояло разобраться с Россией. Десятки, сотни неразрешимых вопросов заставляли действовать быстро, жестко и не всегда правильно, справедливо. Проклятый царизм сброшен, торжество демократии налицо. У власти свои люди, готовые на все ради вступления в ряды цивилизованных демократических держав полноправными членами. Вот отсюда начинались сомнения. Конечно, и желательно было бы оставить Россию активным союзником – русское пушечное мясо так необходимо на фронтах. Послы союзников в Петрограде не просили, а нагло требовали от Временного правительства активизировать военные действия и дать гарантии дальнейшей борьбы до победного конца. «Я не могу допустить никакой двусмысленности на счет вашей решимости сохранить ваши союзы и продолжать войну. Мне нужна не надежда, мне нужна уверенность», – распекал как мальчишку русского министра иностранных дел Милюкова французский посол Палеолог.

Но, с другой стороны, западные демократии совсем не хотели видеть Россию полноправным членом и уж совсем не стремились к ее усилению.

Они не только благосклонно приветствовали начавшиеся именно летом сепаратистские движения на окраинах бывшей империи, но и практически помогали им деньгами и делом. Финские, прибалтийские, украинские, закавказские националисты, не говоря уж о поляках, буквально кормились с рук эмиссаров Лондона, Парижа, Вашингтона. Именно летом 1917 года оперились все эти щюцкоры, гетманцы, петлюровцы, дашнаки и пр., пр. Уже тогда западные демократии лелеяли мечту о раздробленной России, сведенной к допетровской Московии.

Антанта, а особенно Лондон, и не думали отдавать русским вожделенные Проливы и Константинополь. А присутствие русских штыков на Ближнем Востоке вообще считалось недопустимым. Поэтому возможный выход России из войны в Лондоне и Париже уже не принимался как большая трагедия. Очень хорошо – одним ртом меньше при дележе будущей добычи. Американцы вполне заменят русских. К тому же свои по крови. Поэтому, требуя от русских «лояльного выполнения своих обязательств», западные демократии начали по сути дела предавать своего не раз спасавшего их союзника. Приведу только один из множества пример: «В апреле 1917 года английский министр иностранных дел Бальфур, французский министр юстиции Вивиани и маршал Жоффр, посланные со специальной миссией в Вашингтон, подписали совместно с американскими представителями секретное соглашение о передаче Румынии 45 тыс. кв. км российской территории в Бессарабии с населением в 3 млн человек. Втягивая в войну Грецию, правящие круги Англии и Франции обещали ей Константинополь и Проливы, которые должны были отойти к царской России. Такова была цена союзных обязательств англо-французских союзников по отношению к России, которую они упрекали в недостаточно твердом выполнении своего союзнического долга». Удивительная наглость!

Поэтому важнее русского пушечного мяса стало экономическое и финансовое закабаление России. На Западе мгновенно забыли о миллионах золотом личных средств государя императора, оказавшихся в европейских и американских банках для финансирования военных поставок, но не забыли о собственных капиталах в теперь уже демократической России. Пользуясь ослаблением и революционной неразберихой, надо было поспешать подчинить ее своему экономическому, финансовому и политическому контролю. К примеру, американский посол Френсис писал государственному секретарю в Вашингтон: «Весьма желательно, чтобы американские торговцы прочно обосновались в России, пока для этого представляется возможность. Россия, на мой взгляд, представляет собой лучшую сферу для приложения американского капитала, изобретательности, предприимчивости, чем любая страна в мире. Что вы думаете относительно того, чтобы обращаться с Россией так, как обходились с Китаем?» С Китаем в то время обходились хуже, чем с колонией. И правительство США немедленно отправило в Россию две миссии. Одна во главе с Дж. Стивенсом составляла план установления контроля американцев над железными дорогами России. Другая, возглавляемая сенатором Э. Рутом, готовила программу захвата горных богатств Сибири, Сахалина и Кавказа и сразу же выбивала под это у Временного правительства концессии. Деловые круги Западной Европы в этих вопросах переплюнули даже сверхпредприимчивых янки.

Западу сильная Россия, императорская или демократическая, была не нужна. Это, кстати, прослеживается до сих пор, и мы тому свидетели.

Все эти выкрутасы с Временным правительством России, союзниками по блоку и противниками как-то незаметно отодвинули на второй план координацию и согласование боевых действий. Если говорить точнее – каждый решил воевать, исходя из собственных приоритетов. В Париже премьер Рибо прямо заявил: «Пусть русские воюют, как хотят, лишь бы воевали». Французские политики, ошалевшие от неудач и потерь «бойни Нивеля», не знали, как справиться с возмущением, охватившим большую часть армии на фронте и в тылу. Возмущение скоро переросло в настоящие восстания войсковых частей с конкретными лозунгами «Долой правительство Пуанкаре!» (президент Франции. – С.К.) «Долой войну!», «Долой кровавую бойню!». Восстания вспыхнули в отдельных частях сразу в 16 корпусах по всей Франции. 5 корпусов отказались выдвигаться на передовые позиции. Всего волнение охватило 75 пехотных полков, 23 отдельных батальона и 12 артиллерийских полков. Кое-где создавались Советы солдатских депутатов. Все, как в России. Тут уж было не до шуток. Некоторые подразделения захватывали грузовики, поезда и отправлялись в Париж. Надо было принимать срочные меры. 16 мая генерал Нувель смещен и заменен генералом Петэном. Начальником штаба вместо Петэна стал генерал Фош. Помните, как год назад под Верденом прошла такая же рокировка, только наоборот – Нувель заменил Петэна. В Елисейском дворце надеялись на жесткий, жестокий характер Петэна, его способность находить выход из самых критических ситуаций. И он не подвел, лично занялся ликвидацией мятежников. 30 мая солдаты 36-го и 129-го пехотных полков двинулись на помощь бастовавшим в Париже рабочим и были расстреляны артиллерийским огнем. Петэн отдает приказ о введении смертной казни за отказ повиноваться, и восставших начали быстро и безжалостно стрелять, вешать, ссылать в штрафные батальоны и на каторгу. Но порядок навел. Военный министр Пенлеве призывал «восстановить дух и доверие армии, обуреваемой разочарованием и гневом, – армии, которая уже потеряла 1100 тыс. убитыми и 340 тыс. пленными». Позже он признается: «В те тягостные июньские недели каждый вечер срочная почта приносила в мой кабинет зловещие папки со смертными приговорами. Сотни и тысячи французских солдат падали, сраженные французскими же пулями». Кстати, волнения охватили и уже прославленные во Франции русские бригады. Уж с ними-то Петэн совсем не церемонился. Причем натравил «лояльных русских на не лояльных». Именно там летом 1916 года началась гражданская война в России, а знаменитые русские бригады были расформированы, солдаты рассеяны по тюрьмам, лагерям, некоторые доберутся до России. От славного русского экспедиционного корпуса на полях сражений Первой мировой останется лишь стрелковый батальон, так называемый Легион Чести, который с честью довоюет до победного конца войны.

Петэн, национальный герой Франции, через 18 лет верховным судом Французской республики будет приговорен к смертной казни, замененной пожизненным заключением, за предательство и сговор с гитлеровскими оккупантами. Вот так иногда заканчивают герои. Предательство нигде и никогда не оправдывается прежними заслугами. Это напоминание тем, кто у нас сейчас пытается реабилитировать Власова, Краснова, Шкуро и пр. участников и героев былых сражений.

Но вернемся во Францию 1917 года. Французское военно-политическое руководство после известных событий решило изменить сам характер участия французской армии в войне. И это принципиально важно. Пенлеве заявил на весь мир: «Это должна быть война техники во всех ее видах, которая должна дать все, что можно из нее выжать, не требуя невозможного от человека. Такой способ давал возможность стоять на месте и оставаться сильными до будущих сражений, к которым французы подготовят многочисленную армию, снабженную мощной тяжелой артиллерией». После таких заявлений трудно было опять свести планы союзников в единое целое, и англичане немедленно восстановили свою оперативную самостоятельность на Западном фронте, а о русских уже никто не думал. Но воевать-то надо, и начались долгие переговоры, а потом и те самые разрозненные наступления на разных фронтах, которые германцы и их союзники уверенно парировали.

Начнем, как всегда, с Запада. Английское командование, как мы видим, решило действовать самостоятельно. Да и как иначе, если на предложение английского главкома генерала Хейга о совместном наступлении Петэн 2 июня ответил отказом из-за плохого морального состояния французской армии. Тогда Хейг решил провести силами свой 2-й английской армии частную наступательную операцию с ограниченными целями – срезать у Мессин в районе Ипра германский выступ, вклинившийся 15-километровой дугой в английские позиции. Весьма важным этот военачальник, которого Черчилль позже назовет «первым полководцем Англии в Первой мировой», считал и захват господствующих высот в этом районе. Он знал, что германцы имеют здесь не более 5 дивизий, но местность была трудной для открытой атаки – изобилие болот, каналов, соединенных с реками, затрудняли даже снабжение войск боеприпасами, едой и водой, не говоря уж о боевых бросках пехоты. Поэтому подготовку к операции Хейг проводил давно и с привычным британским размахом.

В районе Ипра была построена сеть железных и грунтовых дорог, деревянных пешеходных мостков, но германцы вели постоянное наблюдение за работами, и внезапность атаки обеспечить было просто невозможно. Тогда англичане решили провести подземное минирование. Лиддел Гарт в своей работе «Правда о войне 1914–1918 гг.» пишет: «Большие осложнения германскому командованию доставила прокладка англичанами туннелей, начиненных взрывчаткой, под мессинский гребень. Характер почвы, насыщенной водой, исключал у германцев мысль о минировании. Британские геологи, тщательно изучив структуру почвы атакуемого сектора, еще в 1916 году начали подготовительные работы и за 15 месяцев заложили свыше 20 гигантских туннелей под вторым уровнем грунтовых вод в пласте голубой глины. Работы велись при помощи механизмов, применяемых при прокладке метрополитена. Вынутый грунт (голубая глина) тщательно маскировался, чтобы германские самолеты не обнаружили его. Галереи в 300–400 ярдах (около 400 м) начинались позади обороны англичан. Поскольку германские позиции находились на высотах, то галереи проходили под обороной германцев на глубину до 50 м и имели общую протяженность до 8000 ярдов (7312 м) В них было заложено 600 т взрывчатки». Германцы все же смогли разгадать намерения англичан, но они ошиблись в глубине залегания туннелей и разрушили только 2 из 22. Для атаки Хейг сосредоточил против 5 германских дивизий 9-й, 10-й и 2-й Анзакский корпуса, каждый из трех дивизий в первом эшелоне и одной в резерве. Поддерживали их 2200 орудий, в том числе 756 тяжелых, 300 самолетов и 76 танков новейшей марки «4». Только на одном трехкилометровом участке прорыва одного корпуса стояло 718 орудий, 192 окопные мортиры и 198 пулеметов. Меня лично эти цифры ужасают своей бессмысленностью. Какую же мощь собирали в годы Первой мировой войны противники для решения вообще-то мизерных задач!

Артиллерийскую подготовку Хейг начал 28 мая и вел ее днем и ночью, останавливаясь на короткое мгновение, чтобы ввести в заблуждение германцев. Но заблуждался сам. О предстоящей атаке не смог бы догадаться только глупец. Наконец, 7 июня в 3 часа 10 минут рванули все оставшиеся у англичан 20 подземных горнов с минами в 23 тонны каждая. На воздух сразу взлетела передовая и вторая линия германской обороны, образовались воронки диаметром 120 м и глубиной до 60 м. Ужас! Глухие сотрясания почвы слышались за сотню километров. Даже лишенный какой-либо сентиментальности Гинденбург запишет: «В роковой день, 7 июня, поднимается минированная почва под линией обороны, и главная ее опора рушится под падающей массой земли, английская атака повергает последние остатки немецкой обороны». Дальше все просто. Сопровождаемая огневым валом английская пехота просто прошла сквозь остатки германских позиций, взяв только в плен 7200 солдат и 145 офицеров, 294 пулемета и 94 окопные мортиры. Танки можно было в сражение не вводить. Они прошли по полю боя, как на параде. Сколько германцев погибло, до сих пор точно не известно. Людендорф отметит: «7 июня дорого нам обошлось. Ввиду удачи неприятельской атаки наши потери были очень велики». Англичане ликовали. В первый и последний раз они одержали победу с наименьшим количеством своих потерь. Тот же Лиддел Гарт пишет: «Победа была укрепляющим лекарством, совершенно необходимым после депрессии, вызванной печальным концом весенних наступлений у Арраса и на реке Эн».

Все бы хорошо, но я не могу не внести даже не ложку, а ведро дегтя в бочку с медом. Во-первых, англичане все-таки сами потеряли 16 тысяч человек, и стоило ли было городить такой огород, проводить такие исследования, тяжелейшие дорогостоящие минные работы, привлекать столько средств и сил, чтобы с такими потерями захватить только 50 кв. км площади? Германцы очень скоро подтянули сюда резервы с Восточного фронта, русские-то не наступали, и восстановили прочность линии фронта. К тому же они подготовили свой неприятный сюрприз для союзников. В ответ на минный эффект англичан впервые применили новое отравляющее вещество иприт. Английский офицер, подвергшийся химической атаке, сначала ничего не понял: «Пелена газа была ясно видима и имела запах хрена. Не замечалось никакого немедленного действия на глаза и горло. Так как газ, казалось, не производил никакого действия на глаза, я приказал людям надеть только загубники и носовые зажимы респиратора, чтобы избежать вдыхания газа, и мы продолжали свою работу. На следующее утро я совершенно ослеп, так же как и те 80 человек, которые меня сопровождали. Один или двое из нашего отряда совершенно ослепли и умерли». В одну ночь от иприта англичане потеряли 2143 человека, из которых 60 умерло. Вообще потери союзников от нового ОВ в 8 раз превосходили потери от других газов. Так что стоило ли уж так радоваться англичанам, если победа носила лишь частный небольшой тактический успех и даже не поколебала германский фронт. Справившись с англичанами, немцы немедленно перебросили резервы на Восток, где начали наступать русские. Вот так начали рушиться хорошо задуманные планы Антанты.

Но в Лондоне не замечали досадных неурядиц, тем более Хейг докладывал о новой операции под тем же Ипром для захвата хребта Пашендейль. Хребет этот в английском Генштабе мало кого интересовал, а вот предложение главнокомандующего прорваться в прибрежные дюны и уничтожить базы германских подводных лодок возбудили не только Генштаб, но и адмиралтейство. Тема подводных лодок в последние месяцы была в Англии главной. И план Хейга получил всеобщее одобрение. Тем более созрели наконец французы. Петэн окончательно подавил недовольство войск, по крайней мере, загнал его вглубь и предлагал Хейгу для поддержки с северного левого фланга целую 1-ю французскую армию. Правда, по численности она состояла из одного корпуса и двух дивизий, но техники и вооружения у французов было более чем достаточно. На правом фланге своего наступления Хейг разворачивал 2-ю армию, только что со славой разбившую германцев у Мессина. Главный удар на участке всего в 4 км наносила 5-я английская армия, увеличенная до 4-х корпусов. Техники союзники нагнали немереное количество. Только 5-я английская армия имела 2299 орудий, из которых 752 тяжелых. 2-я армия – 1295 орудий, из них 575 тяжелых. Авиационная группировка поражала. У англичан было 508 самолетов (230 истребителей). А еще 200 французских самолетов (100 истребителей) и 40 бельгийских. Из 216 новейших танков можно было создать мощный таран, но Хейг распределил их равномерно между атакующими дивизиями 5-й армии.

И всей этой махине германцы могли противопоставить только 4-ю армию из группы кронпринца Баварского. То есть против английских 4-х ударных корпусов стояло всего 2 германских и 5 дивизий в резерве. А против французского корпуса всего 1 дивизия в первом эшелоне и 1 в резерве. Немцы имели в два раза меньше орудий, всего 1556, из которых 737, в том числе 345 тяжелых, сосредоточили на участке главного удара против 5-й английской армии. Но мы должны не забывать, что сидели они на хорошо укрепленных позициях, имели более 600 самолетов, 200 из которых – истребители. Да и с Востока выдвигались резервы, которые освободились после срыва русского наступления, как раз в нужный момент. Где оно, так продуманное согласование действий? Трудно сказать, на что рассчитывал Хейг.

Операция по всем предположениям могла повторить все бесплодные наступления прошлого и нынешнего года. Так и случилось. 31 июля началась и только через 16 дней закончилась артиллерийская подготовка. Людендорф потом отметит, что было израсходовано «такое количество снарядов, которое до сих пор было редким явлением даже на Западе». Какое количество снарядов расходовалось, мы уже не раз говорили. Уйма! Снаряды перепахали и без того трудно проходимую болотистую местность. Немцы, как обычно, переместили свою артиллерию в глубь обороны и стали недосягаемыми для английских орудий. Двигаться же за пехотой орудия не могли по изрытой снарядами болотистой низине. Английская пехота тоже, как обычно, пошла вперед и продвинулась аж на 32 километра. И все. К германцам подошли резервы, и началось бессмысленное, длительное кровопролитие на долгие месяцы. 10, 16, 22, 25 августа союзники атаковали особенно упорно, но отодвинули германцев только на 2–4 километра. Вам это ничего не напоминает? Конечно, повторение уже не раз проанализированных нами предыдущих операций на Западном фронте. Что поделаешь, другой войны там не было, и воевали теми же методами. Можно отметить единственное новшество – в одной из контратак германской пехоты ее впервые поддерживали и очень эффективно истребители сопровождения. Этакий прообраз будущей поддержки пехоты штурмовой авиацией.

В августе месяце и французское командование решило провести свою частную операцию с ограниченными целями. Выбрали для этого многострадальный Верден. Выделили для этого самую боевую 2-ю армию под командованием решительного генерала Гильома. Не буду вдаваться в подробности этой операции, ибо ничего нового и особенного в ней не было. Французы превосходили стоящих перед ними германцев по всем показателям более чем в 2 раза и намеревались атаковать двумя группами по обоим берегам Мааса – то есть решили наступать там, где прежде отступали, и вернуть ранее оставленные позиции. Что и проделали весьма успешно, но ради чего? Не только стратегической, но и оперативной обстановки это не изменило. С 13 по 20 августа немецкие позиции долбила днем и ночью артиллерия, израсходовав 4 млн снарядов по 6 тонн на 1 метр фронта. Ужас! Еще год назад здесь под Верденом и на Сомме они расходовали на 1 метр фронта по 1 тонне! И вернулись-таки на позиции, оставленные 21 февраля 1916 года – многострадальные высоты 304, Морт-Омм и пр. Взяли в плен 10 тыс. германцев, 30 орудий и 250 пулеметов. Ну и что? Сами потеряли не меньше.

Наконец, 14 мая начались активные боевые действия и на Итальянском фронте так называемым десятым сражением на Изонцо, совершенно не согласованные с действиями союзников на других театрах военных действий и с совершенно понятными результатами. Продвинулись на 2–3 км. Притом готовились к наступлению почти полгода и превосходили противостоящую австрийскую армию генерала Бороевича многократно. Только дивизий у итальянского главкома Кодорны было 28 против 18 австрийских. Бои продолжались до 28 июня. Затем после паузы в августе Кодорна начал новое одиннадцатое сражение на Изонцо, или «битву на Байнзицце» – по названию плато, где происходило сражение. Битву эту Кодорна затеял по пожеланию союзников, которые на совещании командующих армиями в июле месяце потребовали от итальянцев хотя бы еще одного наступления до конца года. Теперь Кодорна бросил в сражение вместо одной две армии – 2-ю и 3-ю в составе 51-й дивизии. Противостояла ему все та же 5-я австрийская армия генерала Бороевича. Правда, к нему подходили не менее 14 освободившихся дивизий с русского фронта, но они еще были в пути.

В ночь на 19 августа итальянцы начали наводить мосты через Изонцо, но сразу попали под огонь австрийских батарей. Из намеченных 14 мостов удалось навести только 6, и уже это предопределяло дальнейший ход операции. Сначала итальянцы, вырвавшись на плато Байнзицца, продвинулись вперед на 10 км, захватили пленных, 125 орудий и другие трофеи, но сбить австрийцев с трехъярусных позиций так и не сумели. К австрийцам подошли резервы, и к 4 сентября они восстановили положение. Итальянцы потеряли совершенно бессмысленно в этих боях 40 тыс. убитыми, 180 тыс. ранеными и 18 тыс. пленными. Австрийцы потеряли не меньше, только пленными более 30 тыс. человек. Австрийская армия впервые зашаталась на Итальянском фронте. Но в ходе боев на Байнзицце у Бороевича появилось соображение, как спасти положение. Единственным выходом он считал переход австрийских войск в наступление с самыми решительными целями – нанесения стратегического поражения итальянским войскам. Но без помощи германцев осуществить это не представлялось возможным. 25 августа император Карл телеграфировал Вильгельму, а австрийский Генштаб обратился в германскую Ставку. Немцы к тому времени поняли, что могут справиться с разрозненными ударами Антанты, и решили помочь своему верному союзнику. «Австро-венгерская армия на итальянском фронте нуждается в подкреплении германскими войсками», – записал Людендорф. Озаботился и его вечный начальник Гинденбург: «Наш австро-венгерский союзник выяснил нам, что у него нет больше сил выдержать двенадцатое наступление Италии на фронте Изонцо». Немцы пошли навстречу союзнику, и в Италию потянулись германские дивизии, артиллерия, авиация, эшелоны с боеприпасами и техникой. Вообще, за всю войну только на Итальянском фронте австрийская армия чувствовала себя довольно уверенно и превосходила противника практически по всем боевым характеристикам. А при получении даже незначительной помощи из Германии всегда наносила итальянцам жестокие поражения. Что и произойдет в конце года. Но об этом позже.

На Салоникском фронте продолжалось удивительное затишье, исходя из того, что союзники превосходили здесь войска Тройственного союза многажды и по всем показателям. 660 тыс. человек (240 тыс. англичан, 200 тыс. французов, 130 тыс. сербов, 50 тыс. итальянцев, 17 тыс. русских и 23 тыс. греков) второй год стояли, проводя редкие частные бои, вылазки против самой слабой группировки противника. Разве что не имелось такого количества тяжелой артиллерии, как во Франции, но ее и не требовалось по большому счету. Зато активно велись политические боевые действия по принуждению Греции выступить против Германии. 12 июня король Константин отрекся от престола в пользу своего сына Александра, а тот уже 29 июня вступил в войну на стороне Антанты. Великая победа. На Ближнем Востоке англичане все лето готовились к будущим наступлениям, хотя турецкая армия слабела просто на глазах, и не заметить этого было невозможно. Все-таки английская разведка пока оставалась лучшей в мире.

На морских театрах продолжалась беспощадная подводная и противолодочная война. Командующий английским флотом адмирал Джеллико представил на имя первого лорда Адмиралтейства Карсона прямо-таки панический доклад, в котором подводная война преподносилась как главная опасность для Британии, вела к катастрофе, гибели английского народа от голода и т. д. В Адмиралтействе не испугались, но приняли самые действенные меры. Для борьбы с германскими субмаринами мобилизовали все легкие суда флота, переоборудовались под тральщики и сторожевики, усилилось строительство противолодочных кораблей. Все перевозки теперь осуществлялись только конвойной системой, а на транспортах устанавливалось артиллерийское вооружение. Но потери, особенно в Средиземном море, были еще значительными. Там, к примеру, союзники потеряли 2 линейных корабля (английский «Корнуоллис» – французский «Дантон».), французский крейсер «Шаторенно», 1 заградитель, 1 монитор, 1 подводную лодку, 2 эсминца. Немцы потеряли 3 лодки, австрийцы – 1.

По большому счету летняя кампания 1917 года на суше и на море вылилась для Антанты в гораздо большее разочарование, чем для стран Тройственного союза. Все-таки германцы выстояли, хотя планы рушились у обеих воюющих сторон.

Наконец-то летнюю кампанию Первой мировой войны на Западе можно без экивоков сравнивать с летней кампанией Второй мировой войны. В 1944 году союзники начали воевать с полной отдачей сил на основном европейском театре военных действий. Ожесточенные сражения в Мессине, под Ипром, Верденом, Изонцо вполне сопоставимы с сражениями союзных войск в Европе 1944 года. Итак, 4 июня 1944 года союзные войска вступили в столицу Италии – Рим. С 6 июня по 24 июля проходила главная операция кампании «Оверлорд» – высадка союзных войск в Нормандии. Через неделю немцы впервые обстреляли Лондон самолетами-снарядами Фау-1. 13 августа войска союзников вошли во Флоренцию. Через два дня, 15 августа, высадились в Южной Франции. 19 августа восстал Париж, и 25 августа французские патриоты его освободили, в город вошла французская армия. Остановимся пока на этом.

Прежде чем начать разговор о боевых операциях «Армии Свободной России» летом 1917 года, необходимо хотя бы кратко сказать, во что превратилась к этому времени некогда лучшая, на мой взгляд, армия Первой мировой войны. Временное правительство первого состава пало из-за «недостаточной революционности». В начале мая портфель военного и морского министра получил эсер Александр Керенский. Скоро он вообще возглавит кабинет. На мой взгляд, это одна из самых зловещих фигур не только 1917 года, но и всей истории России. Фигура недооцененная. Хотя многим он до сих пор представляется либо ярким романтиком революции, которого боготворил русский народ, точнее городской обыватель, либо зарвавшимся, одуревшим от невиданной популярности пустобрехом. И то и другое верно. Нам легко заметить его схожесть с Горбачевым и Ельциным, особенно первым. Но Горбачева с Ельциным история уже уверенно записала в разрушители Советского Союза, а значит, и могучей тысячелетней России. А вот Керенский, проживший необыкновенно долгую жизнь, так и не воспринимается всерьез. А ведь эта была ключевая фигура в свете борьбы за власть, исходя из его выкрутасов с Корниловым, Савинковым, Лениным, Советами и Ставкой.

Этот адвокат-демократ, возникший из ничего после дела о Ленском расстреле, несомненно обладал ораторским талантом, известным шармом, умением «предложить себя». Даже такой опытный и редко ошибающийся дипломат Палеолог очаровался им: «Молодой депутат Керенский, создавший себе как адвокат репутацию на политических процессах, оказывается наиболее деятельным и решительным из организаторов нового режима. Его влияние на Советы велико. Это человек, которого мы должны попытаться привлечь на свою сторону. Он один способен втолковать Совету необходимость продолжения войны и сохранения союза». А между тем, кроме трескучих фраз, самолюбования и пафоса за душой у «русского Дантона» ничего не было. Как и всегда бывает в смутное время, обыватель чумел именно от таких напористых краснобаев, носил их на руках и только что не молился. Особенно женский пол. Мы наглядно наблюдали такую картину с Ельциным. А Керенский 1917 года был на порядок по всем статьям выше коммунистического перевертыша. Горбачев же по сравнению с ним вообще пигмей. Тем опасней он оказался, особенно для воюющей армии. Все, что делал Керенский в армии и с армией в 1917 году, уничтожало ее на корню. Его предшественник Гучков все-таки понимал, на чем стоит и может стоять армия, военная организация. «Растерявшегося дилетанта сменил самоуверенный профан, – пишет А. Керсновский. – По своему происхождению, воспитанию и взглядам Керенский был бесконечно далек от армии и не имел – да и не мог иметь – никакого понятия о военном деле. Безмерно себялюбивый, самоуверенный и самовлюбленный, он считал себя героем русской революции, не имея к тому решительно никаких данных. Это был человек фразы – но не слова, человек позы – но не дела». Но, как всякий сугубо штатский человек, Керенский любил военную атрибутику, доклады, рапорты, парады, форму, боевые лозунги и прочую внешнюю армейскую мишуру. Солдатам часто нравятся такие говоруны и позеры. Так и кажется – орел!

Для начала этот «орел» перетасовал всю военную верхушку. Верховным главнокомандующим стал Брусилов – первый полководец русской армии в Первой мировой войне. Но в какое время получил он власть и над какой армией?! С этого момента и до конца дней своих Брусилов будет подвергаться жесточайшей критике со стороны не только противников, но и соратников, друзей. А уж то, что соизволил оказаться в рядах Красной армии, окончательно разрушит его репутацию в определенных кругах. А. Керсновский – прекрасный историк, но далеко не беспристрастный к многим персоналиям, пишет: «Пребывание генерала Брусилова на посту Верховного главнокомандующего оставило тягостное впечатление. Брусилов думал овладеть разнузданной солдатской массой, подлаживаясь под нее и угождая ей, стремясь войти в доверие “революционной демократии”. Он надеялся таким образом мало-помалу вернуть армию на путь воинского долга. Об искренности революционных убеждений генерала Брусилова, конечно, не могло быть и речи. Эта тактика разделялась очень многими старшими военачальниками. Она оказалась ошибочной и не дала решительно никаких результатов». Сам же Брусилов объясняется так: «Я был назначен верховным главнокомандующим. Я понимал, что, в сущности, война кончена для нас, ибо не было безусловно никаких средств заставить войска воевать. Это была химера, которою могли убаюкиваться люди вроде Керенского, Соколова и тому подобные профаны, но не я. Я вполне сознаю, что с самого начала революции я мог и неизбежно делал промахи. При таких трудных обстоятельствах, как война и революция в одно время, приходилось много думать о своей позиции для того, чтобы быть полезным своему народу и родине… Я не гений и не пророк и будущего твердо знать не мог; действовал же я по совести, всеми силами старясь тем или иным способом сохранить боеспособную армию». По-моему, убедительно.

Как бы то ни было, началась перетасовка военачальников всех степеней и рангов. Северный фронт принял вместо Рузского генерал А. М. Драгомиров с начальником штаба генералом Бонч-Бруевичем. Западный фронт – генерал А. И. Деникин с начальником штаба генералом Марковым. Юго-Западный фронт – генерал А. Е. Гутор с начальником штаба генералом Духониным. Румынский фронт – генерал Д. Г. Щербачев с начальником штаба генералом Головиным. Кавказскую армию вместо героя Эрзерума Юденича принял командир 2-го Туркестанского корпуса генерал Пржевальский. Любопытны и некоторые другие назначения. Так командующим знаменитой брусиловской 8-й армией стал генерал Корнилов, а 5-й армией начал командовать хорошо нам знакомый генерал Данилов. Но все эти назначения, как покажет практика, не приведут к значительным переменам в действующей армии и будут весьма кратковременны.

А что же сама армия? Армия разлагалась на глазах. Полковые, дивизионные и прочие комитеты практически полностью отобрали власть у командования. Командование, конечно, строило планы ведения боевых действий, а солдатская масса думала о своем: «В одной и той же дивизии сплошь да рядом один полк выносил постановление наступать, второй высказывался только за оборону – без германских принцесс Аннексии и Контрибуции, а третий, ничего не постановляя, втыкал штыки в землю и самотеком шел домой – в Тамбовскую губернию, до которой “немцу не дойти”. Последнее решение зачастую принималось через четверть часа по вынесении “единогласно и восторженно” резолюции воевать до победного конца. Этот сумасшедший дом преподносился ничего не смыслившим делегатам английских и французских социалистов как величайшее достижение демократии 20-го столетия». Ну не анекдот ли? А между тем это чистая правда. Тот же Брусилов с горечью отмечал: «К маю войска всех фронтов совершенно вышли из повиновения, и никаких мер воздействия предпринять было невозможно. Да и назначенных комиссаров слушались лишь постольку, поскольку они потворствовали солдатам, а когда они шли им наперекор, солдаты отказывались исполнять и их распоряжения. Например, 7-й Сибирский корпус, отодвинутый с позиций в тыл для отдыха, наотрез отказался, по окончании отдыха, вернуться на фронт, и объявил комиссару корпуса Борису Савинкову, что бойцы корпуса желают идти для дальнейшего отдыха в Киев; никакие уговоры и угрозы Савинкова не помогли. Таких случаев на всех фронтах было много».

Солдатская масса воевать не хотела. Вот характерные примеры из записок все той же медсестры Федорченко: «Наш брат, рядовой, всегда хорошо знал, что простому та война, кроме худого, ни к чему. Земли у нас помещичьей донекуда. Так неужели нам еще у иностранцев землю отнимать». «Одно тебе слово на все твои на десять – домой». Домой понеслись письма с типичным содержанием: «Если война эта не скоро кончится, то, кажется, будет плохая история. Когда же досыта напьются наши кровожадные, толстопузые буржуи? И только пусть они посмеют еще войну затянуть на несколько времени, то мы уж пойдем на них с оружием в руках и тогда уж никому не дадим пощады. У нас вся армия просит и ждет мира, но все проклятая буржуазия не хочет нам дать и ждет того, чтобы их поголовно вырезали». В окопах пели:

Ты не пой соловьем,

Все равно домой уйдем,

Не дождем до осени,

Теперь войну бросили.

Полностью растерялось и лишилось всякого авторитета офицерство. Характерен такой пример из записок уже знакомого нам генерала Епанчина: «23 мая Брусилов уехал в Ставку. На его место был назначен командующий 11-й армией генерал Гутор. При нем “братание” с “товарищами” получило еще более широкое развитие, чем при Брусилове. Сам Гутор обшил воротник, обшлага и прорезь на груди своей защитной рубахи широкими красными полосами; парные часовые у его дома тоже имели красные обшивки, банты, перевязи на штыках, примкнутых к винтовкам; почему-то были букеты зелени и полевых цветов, и часто можно было видеть, что часовые на постах не стояли, а сидели». Да что там «продавшийся красным Гутор», если сам великий князь Кирилл Владимирович вел подчиненный ему гвардейский флотский экипаж с красным бантом на груди! Это его потомки сейчас всеми правдами и неправдами рвутся на российский престол. Тоже идейные монархисты. Вообще, офицер из авторитетного, знающего командира, товарища по смертельно опасному делу, очень быстро превратился в ненавистного барина и буржуя, затеявшего и затягивающего эту проклятую войну.

Это на фронте. А в тылу армия разложилась окончательно. Более половины личного состава русской армии околачивалась именно в тылу, и число таковых «бойцов» увеличивалось не по дням, а по часам. Запасные полки раздулись по численности до дивизий, а то и корпусов. Всю эту расхристанную массу бездельников держал в строю только дармовой и неплохой армейский паек. Приведу высказывание еще одного пристрастного очевидца, великого русского писателя Ивана Бунина: «Последний раз я был в Петербурге в начале апреля 1917 года. В марте тогда уже произошло нечто невообразимое: брошена была на полный произвол судьбы – и не когда-нибудь, а во время величайшей мировой войны – величайшая на земле страна. Еще на три тысячи верст тянулись на западе окопы, но они уже стали простыми ямами… Невский был затоплен серой толпой, солдатней в шинелях внакидку, неработающими рабочими, гуляющей прислугой и всякими ярыгами, торговавшими с лотков» А вот Москва: «Меня чуть не убил солдат на Арбатской площади – за то, что я позволил себе послать к черту газету “Социал-Демократ”… Простясь с Чириковым, встретил на Поварской мальчишку солдата, оборванного, тощего, паскудного и вдребезги пьяного. Ткнул мне мордой в грудь и, отшатнувшись назад, плюнул на меня и сказал: “деспот, сукин сын!”»

Армия вроде бы хорошо снабжалась всеми видами довольствия, а солдаты и офицеры ходили незнамо в чем. В моде у солдат были бесформенные ватники, папахи с оторванными крыльями. Офицеры вместо форменных гимнастерок шили себе англизированные френчи почему-то коричневого цвета. Переодевались в галифе невероятной ширины и расцветок. Русская военная фуражка – само совершенство – по моде расплющивалась в безобразный блин. Вместо строгой шинели носили разнообразные бекеши, кожаные куртки. А между тем на складах лежало новое обмундирование, пошитое по эскизам знаменитого Васнецова. Те самые шлемы-богатырки, одежда с «разговорами», которые большевики превратят в «буденовки» и форму РККА на долгие 20 лет. Казалось бы, мелочь, но по мелочам-то лучше всего судилось об истинном положении дел в Армии Свободной России.

Любопытен и такой момент. Противник в лице германцев и австрийцев просто упивался начавшимся развалом русской армии. Германское верховное командование вообще считало «расстройство» русской армии за свою заслугу. Доля правды в этом была. Достаточно сказать, что 17 июля командир 1-го германского резервного корпуса генерал фон Морген отметил в своем дневнике циркулярное распоряжение германской Главной квартиры сообщать в русские окопы лозунг «Мир без аннексий и контрибуций». Знали бы тогда в Берлине, чем могут закончиться заигрывания с русской революцией, которая всего-то через полтора года ударит бумерангом по незыблемому германскому порядку. Германцы посеяли ветер, а пожнут бурю. Людендорф откровенничал: «Сколько раз я мечтал о том, что русская революция облегчит наше военное положение, но эти чаяния всегда оказывались воздушными замками; теперь революция наступила, и наступила внезапно. Огромная тяжесть свалилась у меня с плеч. Тогда я еще не считал возможным, что она в дальнейшем подорвет наши силы». Летом 17-го года Германии нужна была именно разложившаяся русская армия, и они ее получили.

Как бы то ни было, но новое Временное правительство развило бешеную, лихорадочную подготовку к активным действиям на фронте. Надо выполнять обязательства перед Антантой, да и самим победоносная операция на фронте нужна была, как воздух. А. Зайончковский писал: «Для того, чтобы оздоровить солдатскую массу, по мысли Керенского и кампании, необходимо было влить в нее новые, свежие силы. Было сформировано учреждение с громким названием: Всероссийский центральный комитет по организации Добровольческой революционной армии. А это учреждение выделило из себя исполнительный комитет по формированию революционных батальонов из волонтеров тыла. Чтобы показать, что данное учреждение “начало жить”, оно выпустило воззвание, наполненное трескучими фразами, рассчитанными на одурачивание рабоче-крестьянских масс, о спасении отечества и с призывом к выступлению и т. п.». Кстати, именно тогда всерьез заговорили об ударных батальонах смерти, в том числе женских. Надо сказать, что все это будет быстро опошлено, а при советской власти превратится вообще в анекдот. Хотя сама идея, да и ее практическое воплощение в жизнь вызывают уважение. Именно ударные части добровольцев будут ударно воевать до самого выхода России из войны. А об истинном лице женских батальонов рекомендую узнать из книги командира этого батальона поручика Марии Леонтьевны Бочкаревой «Яшка». Судьба этой женщины, как и судьба ее однополчанок, удивительны.

Керенский с комиссарами Временного правительства, среди которых, конечно, выделялся близкий ему бывший террорист и писатель Борис Савинков, объезжал фронты, готовя их к наступлению. Об этих вояжах сказано и написано много верного и неверного, трагического и смешного. Поначалу Керенский имел бешеный успех в войсках. Солдаты любят страстных, зажигательных ораторов. Но скоро надоел и он, оставаясь в полной уверенности своей гениальности. Я позволю себе лишь процитировать А. Керсновского: «На фронт юго-западных армий приехал Керенский – и наступление, отложенное уже с 10 на 12 июня, пришлось отложить еще на четыре дня, чтобы дать речистому военному министру по возможности исчерпать свое красноречие, объезжая назначенные к атаке корпуса. Керенский, получивший в эти дни полушутливое, полупрезрительное прозвище “главноуговаривающего” был совершенно искренне уверен в своем “магическом влиянии” на войска. Разубеждать его не приходилось – об этом в самом непродолжительном времени постаралась сама жизнь… Боявшийся сесть на коня Керенский объезжал войска на автомобиле. Многие начальники развалившихся частей приглашали “главноуговаривающего” нарочно – для того чтобы затем иметь возможность умыть руки (“сам Керенский не смог уговорить”). Керенский принимал такие приглашения за чистую монету, убеждался в своей “неописуемой популярности” и начинал любить себя еще больше. Полное незнакомство революционного военного министра с военной жизнью приводило иногда к забавным случаям. Когда Керенский в Тарнополе смотрел Забайкальскую казачью дивизию, то для встречи его был по уставу выставлен почетный караул, взявший при его приближении шашки наголо. Увидев сверкнувшее грозное оружие, Керенский вообразил, что наступил его последний час – и с громким жалобным писком побежал от караула и растерявшихся штабных назад – к автомобилю».

Пусть кое-как, но русская армия готовилась к своему последнему наступлению. Идея оставалась прежней, разработанной еще командованием императорской армии. Главный удар должны были нанести армии Юго-Западного фронта, а Северный и Западный фронты активными действиями помогать наступлению. Но все это должно было осуществляться во взаимодействии с наступлением союзников на Западном фронте и при соответствующей подготовке наших войск. Ни того, ни другого к концу июня просто не имелось. Союзники, как мы уже видели, воевали самостоятельно, не отвлекаясь на согласованные действия с какими-то русскими. А Армия Свободной России могла только похвастаться впервые достигнутой полной укомплектованностью войск всем необходимым для масштабного наступления. В морально-психологическом плане русские войска не только не были способны успешно наступать, но и удерживать позиции в настоящем виде. Более-менее сохранился боевой дух в армиях Юго-Западного фронта, но и он, как говорится, еле теплился. Наступать в таких условиях, да еще всеми фронтами, пусть и с разными целями, настоящее безумие. Понимал ли это Верховный главнокомандующий генерал Брусилов? Думаю, понимал, но сделать ничего не мог, так как фактическим главнокомандующим уже не являлся. Керенский бросал фронты в наступление, и не было тогда в России человека, способного предотвратить это. Брусилов лишь сугубо профессионально планировал и организовывал ведение операций.

На Юго-Западном фронте общая идея операции сводилась к нанесению главного удара северной группой войск 7-й и 11-й армий с фронта Проморжаны – Бржезаны на Львов и второстепенного удара 8-й армией с фронта Галич – Станислав на Калуш. Западный фронт главный удар наносил силами 10-й армии из района Крево на Вильно. Северный фронт тоже на Вильно из района Двинска силами 5-й армии. На Юго-Западном фронте готовились наступать 42 пехотные и 9 кавалерийских дивизий – без малого 300 тыс. человек и 1300 орудий, в том числе уже упоминаемая нами тяжелая артиллерия резерва Верховного ТАОН. Никогда еще русская армия не сосредотачивала столько артиллерийских сил. Средняя плотность артиллерии составляла 35 орудий на километр фронта, а не некоторых участках 44 орудия. Артиллерийские части, кстати, менее всего распропагандированные, выглядели превосходно, с полностью централизованным управлением огнем по новейшим методикам. На участках прорыва мы превосходили противника, к тому же не раз битых австрийцев, по личному составу в три раза, по артиллерии в два раза. Год назад такая силища не оставила бы противнику ни малейшего шанса. Но год назад…

29 июня артиллерия Юго-Западного фронта открыла убийственный огонь по австрийским позициям. Через двое суток, 1 июля, поднялась в атаку пехота 11-й армии генерала Эрдели и с ходу заняла несколько позиций. Так же мощно атаковали и четыре ударных корпуса 7-й армии генерала Бельковича. Казалось, успех обеспечен, несмотря на яростные контратаки австрийских войск, а особенно германо-турецкой группировки, созданной для цементирования австрийской обороны. Но уже через сутки у наступающей пехоты полностью иссяк боевой дух и порыв. Начались совершенно ненужные перегруппировки – первый признак неудачи, а на третий день, 6 июля, войска 11-й и 7-й армий вели только огневой бой.

Тем временем 6 июля ударила на южном фланге 8-я армия генерала Корнилова и тоже сразу прорвала линию австрийской обороны. Но, в отличие от северных соседей, не встала, а продолжала успешно наступать, захватив более 7 тыс. пленных и 48 орудий. К 13 июля Корнилов, заняв Калуш, вышел на линию реки Ломница, продвинувшись на 35 км. Но здесь, в благоприятнейшей обстановке, пехота встала и сдвинуть ее с места не могли видимые успехи, пленные, трофеи, харизма самого Корнилова.

Брусилов телеграфировал Керенскому об опасности сложившейся ситуации, но тот видел только несомненный успех Эрдели особенно Корнилова и перестал доверять Главкому. К тому же 8 июля князь Львов ушел в отставку, и Керенский занял кресло председателя Совета министров. А между тем в Берлине и Вене быстро сориентировались и начали перебрасывать свежие войска – из Германии 6 дивизий, в том числе 2 гвардейских, из Франции 11 дивизий. Через неделю из этих войск была создана мощнейшая группировка в 12 дивизий (11 – германских. – С.К). Так называемый Злочевский отряд генерала Винклера. Брусилов высказывал свою тревогу уже новому премьер-министру. Но того интересовали другие вопросы, Керенский грезил дальнейшим развитием наступления, приказал заменить командующего Юго-Западным фронтом Гутора на своего нового фаворита генерала Корнилова, что и было произведено незамедлительно. Эти два заклятых друга прежде всего озаботились введением полевых судов и смертной казни на фронте. Брусилов и сам был не прочь покончить с царившей в войсках анархией: «В принципе против этого требования в военное время ничего нельзя было возразить, но весь вопрос состоял в том, кто же будет выполнять эти приговоры. В той фазе революции, которую мы тогда переживали, трудно было найти членов полевого суда и исполнителей его смертных приговоров, так как они были бы тотчас убиты, и приговоры остались бы невыполненными, что было бы окончательным разрушением остатков дисциплины. Тем не менее, по настоянию Керенского, я подписал этот приказ и разослал по телеграфу. Должен, однако, сознаться, что этот приказ не был выполнен и остался на бумаге». А немцы времени не теряли. 19 июля группа Винклера перешла в наступление на 25-й корпус 11-й армии, сопровождавшееся коротким, но мощнейшим артиллерийским ударом из 600 орудий и 180 минометов. Главная сила корпуса, распропагандированная 6-я гренадерская дивизия взбунтовалась, и весь корпус безобразной толпой хлынул с фронта, обнажив правый фланг соседней 7-й армии. Та тоже побежала, обнажив правый фланг уже 8-й армии. Новый командующий фронтом Корнилов начал отход 8-й армии более организованно, удерживая стык с Румынским фронтом. Но и только.

Положению дел могли помочь начавшиеся атаки наших войск на Западном и Северном фронтах. Но?! 23 июля переходит в наступление 5-я армия Северного фронта, сопровождаемая невиданной доселе артиллерийской подготовкой. Первые линии германских позиций сметены с лица земли, но далее начались чудеса. Заняв первую линию противника, солдаты отказались идти дальше и вернулись на исходные позиции. Трагикомедией обернулось и наступление сутками ранее 10-й армии Западного фронта. После чрезвычайно эффективной огневой подготовки пехота не просто пошла в атаку, а фактически церемониальным маршем, под оркестр, прошла три линии окопов противника, заняла позиции его артиллерийских батарей, сняла прицелы с орудий и… вернулась в свои окопы. Ну что тут еще комментировать. Так же успешно началось наступление 20 июля четырех армий (4-й и 6-й русских и 1-й и 2-й румынских) на Румынском фронте. На фокшанском направлении части 4-й русской и 2-й румынской армий прорвали фронт противника, но Керенский, исходя из неудач на других фронтах, 25 июля приказал прекратить наступление. Пожалуй, здесь он оказался прав. Ибо давно застоявшийся германский герой фельдмаршал Макензен задумал учредить здесь русским и румынам новые Канны. С большим трудом генералу Щербачеву удалось обрубить Макензену германо-австрийские клещи. Только убитыми и ранеными Макензен потерял 47 тыс. человек. Винклер рвался к Тарнополю. На короткий срок его остановила русская гвардия, но ненадолго. «Армия обезумевших, темных людей бежит», – телеграфировал Корнилов Керенскому. Мне до сих пор непонятно, как сумел Корнилов приостановить это бегство. Скорее всего, ослабил нажим противник. Наверное, прав А. Зайончковский: «Дальнейший отход Юго-Западного фронта происходил почти без нажима противника, и 28 июля русские войска не только окончательно приостановились, но даже стали переходить в ряд частных контратак».

В целом получилось то, что нетрудно было предвидеть – тяжелое поражение. 31 июля генерал от кавалерии, георгиевский кавалер, первый полководец русской армии А. А. Брусилов получил телеграмму: «Временное правительство постановило назначить вас в свое распоряжение. Верховным главнокомандующим назначен генерал Корнилов. Вам надлежит, не ожидая прибытия его, сдать временное командование начальнику штаба верховного главнокомандующего и прибыть в Петроград. Министр-председатель, военный и морской министр Керенский». Так закончилась служба в русской армии великого полководца. Так закончилась летняя кампания 1917 года на Восточном фронте.

На Кавказском фронте, до которого ввиду удаленности еще не докатились революционные волны, новый командующий генерал Пржевальский полностью доверился директивам из Петрограда, которые требовали подчинения планам союзного командования, то есть англичан. Начальник британского Генерального штаба генерал Робертсон предлагал русским нанести удар на Мосул. Английские войска должны были активизироваться в зоне реки Тигр. Пржевальский принимает решение силами 7-го Кавказского корпуса наступать на Мосул, а 1-й Кавказский кавалерийский корпус нацелить на Киркук. Наступление на этих направлениях могло иметь успех только при тесном взаимодействии с английскими войсками, ибо турки здесь имели значительные силы опытных, лучших дивизий турецкой армии. 23 июня отдельные отряды 7-го корпуса начали атаки турецких позиций и довольно успешно продвинулись вперед. Так же успешно через три дня атаковали и части 1-го кавалерийского корпуса. Терские казаки сразу вышли на турецкие тылы. Но англичане и не думали оказывать какого-либо содействия русскому наступлению, и турки моментально перебросили на угрожаемый участок все свои резервы. Многократно превосходящими силами 5 июля они переходят в контрнаступление, и мы вынуждены были отойти на исходные рубежи. Дальше турок не пропустили, но и наступление оказалось сорванным. Все, как на западных фронтах, с той лишь большой разницей, что наступали и отступали в зависимости от боевой обстановки, а не от настроения солдатской массы.

Балтийский флот все лето бездействовал, а братишки всю свою энергию направили в политику, точнее, прямое неподчинение ненавистным адмиралам и офицерам. Черноморский флот был боле активен на коммуникациях и продолжал постановку мин на Босфоре. Германо-турецкие силы редко выходили в море. Некоторую активность проявлял лишь легкий крейсер «Бреслау», который шнырял около устья Дуная, румынского побережья и Синопа, расставляя мины и обстреливая маяки. Один раз он наткнулся на отряд русских кораблей, шедших с минной операции от Босфора. Линкор «Свободная Россия (бывший «Императрица Екатерина». – С.К.) и эсминец «Гневный» обстреляли нахального немца, но не попали. Тот успел окутаться дымовой завесой и уйти в Босфор. Все это происходило на фоне непрекращающихся митингов в Севастополе и на кораблях после прибытия туда делегатов с Балтийского флота. Зато в полную силу заявила о себе флотилия Северного Ледовитого океана, которая к лету имела 1 линкор («Чесма»), 2 крейсера («Варяг» и «Аскольд»), 4 эсминца, 2 миноносца, 40 тральщиков и 3 подводные лодки. Флотилию пока не захватили революционные вихри, а начавшие наконец в полную силу действовать только что достроенные Мурманский порт и мурманская железная дорога до Питера позволили создать новую военно-морскую базу в Кольском заливе и обеспечить охрану не только всего северного побережья, но и кораблей союзников, доставлявших военные грузы. Та самая база и дорога, которые спасут нас через двадцать с лишним лет. Вот когда начали действовать знаменитые по Второй мировой войне конвои.

Летом 1917 года оставались еще места и боевые части в русской армии и флоте, которые продолжали воевать с полной отдачей и ответственностью. Были такие части, отдельные подразделения и на германо-австрийском фронте. Приведу лишь несколько примеров. «23 и 24 июня 16-й корпус демонстрацией сковал 13-й австрийский корпус генерала Трестянского и отвлек его внимание на юг. А 25-го, под гром 300 орудий, бросился в бой наш 12-й корпус. Фронт 3-й армии врага был прорван могучим ударом под Ямницей (у австрийцев “сражение при Утренней Горе”). Старые полки 11-й и 19-й дивизий – герои севастопольских бастионов и ветераны кавказских походов – достойно завершили свой славный путь – и баварской картечью в упор был крещен новый полк – Корниловский ударный. Его “ура” под Ямницей было первым криком рождавшейся другой армии, первым видением надвигавшейся другой войны. 26-й австро-венгерский корпус (группа Хадфи) был растерзан и перестал существовать. Вся долина Быстрицы была в наших руках. В боях 26 июня были разбиты подошедшие германские подкрепления и отброшен 13-й корпус. Корниловским ударным полком командовал капитан Неженцев (будущий герой и мученик Гражданской войны. – С.К). Ударниками взято 26 офицеров и 831 нижний чин пленными и 6 орудий». А вот как воевала знаменитая русская гвардия: «Винклер ударил на Тарнополь, но был отражен нашим 1-м гвардейским корпусом. Второй раз за войну и в условиях неизмеримо более тяжелых, чем два года назад под Красноставом, русская гвардия сломила прусскую. Винклер получил отпор и сразу же перешел от наскока к “планомерным действиям”. Ставка в своем сообщении отметила почему-то одну лишь Петровскую бригаду (Преображенский и Семеновский полки – С.К). Преображенцы полковника Кутепова (еще один герой), правда, особенно выделялись лихими контратаками. Храбро дрались в те дни и остальные полки 1-й и 2-й гвардейских пехотных дивизий. В Тарнополских боях отличились также 3-й и 5-й батальоны самокатчиков, уничтожившие 143-й германский пехотный полк». О самокатных, бронеавтомобильных и артиллерийских частях можно говорить без преувеличения с восторгом. Именно в последних боях русской армии 1917 года только они в основном и показали высочайший профессионализм, боевую эффективность. Жаль, что они набрали такую силу во времена распада вообще-то победоносной армии.

Особо хочу обратить внимание на русскую авиацию. Не имея собственной авиационной промышленности, Россия закупала у союзников все – от самолета до последней капли масла, авиатоплива. И тем не менее в год крушения императорской и демократической России авиация сумела превратиться в мощнейший, эффективный род вооруженных сил. В 1917 году мы имели 93 авиационных отрада, подразделяемых на армейскую (разведывательную), корпусную (артиллерийскую), истребительную и эскадру воздушных кораблей из пяти боевых авиаотрядов типа «Илья Муромец» (единственных в мире!) Только в летнем наступлении Юго-Западного фронта привлекалось 36 авиаотрядов в 225 самолетов и 2 отряда кораблей «Илья Муромец». Вся эта армада согласованно и уверенно на протяжении всего сражения вела корректировку артиллерийской стрельбы, фотографирование позиций и целей противника, разведку тыла, отражение самолетов противника в воздушных боях и бомбардировку передовых и тылов объектов. В сентябре в приказе начальника штаба верховного главнокомандующего особо отмечалось «исключительно доблестное и самоотверженное отношение к делу всего личного состава боевых авиационных частей, особая заслуга летчиков. Понеся потери более значительные, чем прочие рода войск, наша авиация нанесла противнику втрое больший урон, достигая во многих местах превосходства в воздухе и приковывая к нашему фронту значительные его воздушные силы». Журнал «Вестник воздушного флота» отмечал: «За два месяца авиачасти Юго-Западного фронта совершили 3983 самолето-вылета общей продолжительностью 5928 часов, провели около 200 воздушных боев, сбив 23 самолета противника (артиллерия сбила 5 самолетов). Вражеские самолеты при встрече с русскими старались избегать боя. Русские летчики-истребители действовали не только в составе звеньев из двух-трех самолетов, но и в одиночку (асы, сбившие более 5 самолетов), смело ввязывались в групповые и одиночные бои. 20 июля три русских летчика атаковали восемь вражеских самолетов, хотя это и стоило жизни одному из наших летчиков». В мире зазвучали не только имена знаменитых западных асов германцев – красного барона по цвету самолета М. Рихтгофена (80 побед), Э. Удета (60), французов – Р. Фонка (75), Ж. Гинимера (54), британцев – Э. Меннока (75), В. Бишопа (72), но русских воздушных героев А. А. Казакова (32 победы), Е. Н. Крутеня (20) и других.

Был, конечно, еще порох в пороховницах у русской армии образца лета 1917 года, да вот только немного, а главное, порох подмоченный. Поэтому, что бы ни говорили нынешние записные адвокаты Свободной России, но, разрушив императорскую армию, создать новую боеспособную вооруженную силу российские демократы не смогли. Да это и невозможно было сделать по ходу жесточайшей мировой войны и усталости от нее практически всего личного состава армий и флотов. По большому счету, дело тут не в Керенском, Савинкове, Корнилове, Ленине, Троцком и далее по списку. Люди не хотели и не могли воевать – вот главная причина наших бед и упущенных побед.

Если сравнивать летние кампании 1917 и 1944 годов на западном ТВД одно удовольствие, то такое сравнение на Восточном фронте вызывает только горечь и обиду за русскую армию образца 1917 года. Повторяю, на мой взгляд, лучшую армию Первой мировой войны, разрушенную не столько поражениями, сколько внутренней смутой. А Красная армия победоносно громила врага, гнала его со своей земли, и даже открытие второго фронта в Западной Европе наши бойцы встретили скорее с иронией, чем с облегчением. Они уже знали, что способны и готовы добить агрессоров и без союзников. Как всегда, только напомню о блестящих операциях Красной армии лета 1944 года. 10 июня начинается Выборгско-Петрозаводская наступательная операция по освобождению Карелии и Карельского перешейка. 23 июня начинается знаменитая Белорусская наступательная операция «Багратион», которая закончится 29 августа полным разгромом гитлеровских войск с огромным котлом пленных (105 тыс. солдат и офицеров, генералов) и освобождением Белоруссии. Это этих пленных проведут по Москве не менее знаменитым маршем. 3 июля взят Минск, 13 июля Вильнюс. В этот же день начинается Львовско-Сандомирская наступательная операция, которая закончится 29 августа полным освобождением Украины. 17 июля войска 1-го Украинского фронта вступят на территорию Польши. Через три дня 20 июля в Польшу войдут войска 1-го Белорусского фронта и 1-й Польской армии. 27 июля освобождены Белосток, Шауляй, Львов, Станислав, Перемышль. Через сутки – Брест и войска 1-го Украинского фронта форсируют Вислу в районе Сандомира. Наконец, 17 августа войска 3-го Белорусского фронта вышли на границу с Германией (Восточной Пруссией). Как ждал этого момента русский солдат! А будет еще короткая, но, на мой взгляд, самая блестящая Ясско-Кишиневская операция. С 20 по 29 августа войска 2-го и 3-го Украинских фронтов окружили, разгромили группу армий «Южная Украина» и открыли путь к освобождению всей Юго-Восточной Европы. Только в плен был взято 209 тыс. солдат и офицеров, 25 генералов. Лето закончилось тем, что наши войска 24 августа освободили Кишинев, в тот же день Румыния объявила войну Германии, а 31 августа войска 2-го Украинского фронта вступили без боя в Бухарест, освобожденный от гитлеровцев самими румынами. Первая европейская столица пала перед бойцами Красной армии, которых, вне зависимости от национальности, тогда еще благодарные европейцы называли – русские!

Героями же летних боев русской армии 1917 года оставались русские солдаты и офицеры, все еще остававшиеся верными воинскому долгу. Мы уже упоминали некоторых из них. Из наиболее известных персон, конечно, нельзя не отметить взлет и падение первого полководца войны генерала Брусилова. В конце своих мемуаров он запишет: «Я больше 50 лет служу русскому народу и России, хорошо знаю русского солдата и не обвиняю его в том, что в армии явилась разруха. Утверждаю, что русский солдат – отличный воин и, как только разумные начала воинской дисциплины и законы, управляющие войсками будут восстановлены, этот самый солдат вновь окажется на высоте своего воинского долга, тем более если он воодушевится понятными и дорогими для него лозунгами… В заключении мне хочется сказать, какое глубокое чувство благодарности сохранилось в душе моей ко всем верившим мне дорогим войскам. По слову моему они шли за Россию, на смерть, увечья, страдания. И все это зря… Да простят они мне это, ибо я в том неповинен, предвидеть будущего я не мог». Золотые слова! Его участь летом 1917 года разделят другие талантливые военачальники, потом оказавшиеся в Красной армии: Гутор, Клембовский, Бонч-Бруевич и оказавшиеся в Белой армии Юденич, Алексеев, Гурко. Заменит Брусилова хорошо известный нам генерал Корнилов, вокруг которого уже тогда сформируется будущее ядро Добровольческой армии Белого движения – Деникин, Марков, Эрдели и пр. Летом взойдет, пока еще неярко, звезда другого лидера белогвардейцев – адмирала Колчака. Как самый молодой командующий Черноморским флотом, он ничем особенно не отличился. Разве что в его время непонятно почему взорвался и затонул самый современный, лучший линкор России «Императрица Мария». Обратил же на себя внимание Колчак театрально пафосным жестом. 18 июня делегатское собрание представителей Черноморского флота и Севастопольского гарнизона потребовало от Колчака снятия с себя полномочий командующего флотом, как и капитана 1-го ранга Смирнова, начальника штаба флота. Тогда-то, якобы со слезами на глазах, Колчак и бросил свое наградное золотое оружие в море. Все газеты России писали об этом. Керенский отозвал его в Петроград и вскоре отправил в командировку в Англию и США, где наш герой мгновенно превратится, как сейчас говорят, в агента влияния и уже тогда начнет торговать Россией оптом и в розницу. Нынешним возводителям памятника Колчаку и создателям слезливого, сентиментального киносериала не мешало бы помнить об этом. Отметился летом 17-го года и еще один будущий вождь Белого движения – «черный барон» Врангель, который от бравого ротмистра лейб-гвардии Конного полка, взявшего в 1914 году на «ура» германскую батарею, дорос до генерала, командира сводного кавалерийского корпуса. Петр Николаевич Врангель не бросал с пафосом своего наградного оружия, а во главе корпуса геройски сдержал прорыв неприятеля на берегах Днестра, отражая удары группы Винклера в конце неудачного наступления Юго-Западного фронта.

Никто из наших героев пока не думал о Гражданской войне, хотя и чувствовал, что впереди Россию ожидает что-то ужасное.

Конец войне

Главным военно-политическим событием конца, да и всего 1917 года стала, несомненно, Великая октябрьская социалистическая революция в России, которую сейчас больше называют большевистским переворотом, и многие солидные историки, в основном в нашей стране, считают вообще случайностью. Не буду вступать в политическую полемику, дабы не отклоняться от основной темы. Замечу лишь одно. Без сомнения, это был Божий промысел, помните лермонтовское «не будь на то Господня воля…», который в конечном счете спас русское государство от исчезновения с лица земли. По воле Божией рухнула православная империя, а пришедшая на смену демократия, конечно, не спасла бы огромную страну от развала. Представим себе только на мгновение, что власть осталась бы у Временного правительства и Учредительного собрания. Предположение нереальное, ибо низы – 90 % населения страны – требовали мира и земли. Ни того, ни другого демократы давать не желали. Но, представим все же. Демократическая Россия победила бы вместе с Антантой. Но это была бы уже другая Россия – без Прибалтики, Украины, Закавказья и Средней Азии. Я уж не говорю о Польше и Финляндии. И началось бы то, что мы с вами наблюдаем сейчас уже более 20 лет. Ни о какой индустриализации, ликвидации нищеты и безграмотности не могло быть и речи. Как и о политической самостоятельности. Верхи грызлись бы из-за своих и чужих денег, делили победные репарации из Германии и неограниченные недра земли российской. Впрочем, и недра надо было бы еще разработать. Мы бы уже в 20 году превратились в сырьевой придаток, а то и негласную колонию Западной Европы и США. Не было бы никакого собственного машиностроения, авиации, танков и далее по списку. Процветала бы бешеная торговля сырьем, чужим ширпотребом и продовольствием. И голод двадцатых годов бы возник. И Гитлер бы возник, как неизбежная отрыжка Первой мировой войны, неизбежный посланец сатаны. И неизбежно бы полез он на Россию за жизненным пространством и рабами. Ну и как мы смогли бы ему противостоять, находясь в тех же границах, что и сейчас, да еще и с несравнимо худшим потенциалом? Все-таки наша нынешняя демократия покоится на огромном, хотя и прожигаемом и разрушаемом экономическом потенциале Советского Союза – второй державы мира. А демократия того времени сидела бы на жалких останках лапотной, крестьянской, разрушенной войной царской империи. Ответ, по-моему, понятен. Не было бы сейчас никакой царской, социалистической, демократической России. На этом и закончу краткий экскурс в политику и вернусь к событиям Первой мировой войны конца 1917 года. Хотя совсем уж без политики тут не обойтись. Один только выход России из войны уже политика, да еще какая.

Политика политикой, а боевые действия на фронтах продолжались по своему плану. В конце года главный акцент вооруженной борьбы вновь сместился на Запад. Мы уже говорили, что наши западные союзники, особенно французы, приняли на вооружение новый принцип – борьба на истощение противника и накопления собственных сил до окончательной победы. Это по определению отвергало какую бы то ни было активность, но начатые летом наступательные операции оказалось не просто остановить. Заряженные винтовки, пулеметы, пушки должны были дострелять, хотя бы по инерции, и таких зарядов оставалось еще много. Вот так по инерции наши союзники и воевали, не ставя перед войсками никаких стратегических задач. У германцев же со товарищи оставалась одна задача – удержать линию фронта и стратегическую стабильность, сохранить ничтожно малый резервный потенциал для возможных решающих битв. Правда, состоялась одна битва со стратегическими результатами. Но произойдет она все-таки на периферийном театре военных действий в Италии. Были и весьма любопытные операции на, казалось бы, совсем затухающем русском фронте под Ригой. О них поговорим позже, а сейчас вернемся во Францию.

Первыми после летнего тактического успеха зашевелились французы, организовав наступательную операцию у Мальмезона силами своей 6-й армии генерала Метра (3 корпуса по 4 дивизии в каждом). Задача стояла простая – срезать занятый германцами выступ, образованный треугольником высот у селенья Мальмезон, так как с этих высот противник контролировал всю долину реки Эллет На 10-км участке атаки Метр сосредоточил целых 12 дивизий, да еще 1878 орудий, в том числе 1000 тяжелых, 300 самолетов и 63 танка. На одном километре фронта стояло почти 20 орудий (через каждые 4 метра орудие). Сразу отметим важнейшую особенность этой операции – самую высокую плотность артиллерии за всю войну на французском фронте! Это и решило участь сражения, несмотря на то что у германцев здесь было 12 пехотных дивизий 7-й армии, 580 орудий, в том числе 225 тяжелых, 200 самолетов, и они знали о намерениях французов и готовились к отражению атаки. Атака началась 23 октября после 6-дневной артиллерийской подготовки, ужасной, ибо на погонный метр французы выпустили 8 тонн снарядов! Как всегда краток и точен А. Зайончковский. Ему и дадим слово:

«Ввиду возможности для германцев точно узнать день и час атаки таковая началась на полчаса раньше. Батальоны первой линии были расположены в 350 м от неприятеля. В 5 ч. 15 мин. утра 23 октября эти батальоны, предшествуемые танками, двинулись в атаку и одним махом захватили три линии неприятельских сровненных с землей траншей. В 6 ч. 45 мин. первая задача была выполнена, и батальоны второй линии выдвинулись перед первой, как на маневрах. Чистка первой позиции заняла свыше 3 часов, и только в 10 ч. 30 мин. утра началось продвижение ко второй позиции; оно было сопряжено с большими трудностями движения по пересеченной местности. В 14 час. были взяты Шавиньон и Вандесон. Из числа танков только несколько достигло своей цели и помогало пехоте.

24 октября германцы начали очищать гору Санж, а 25-го французы продолжили свое наступление и 1 ноября, заняв лес Пинон, окончательно отбросили германцев к северу от ручья Элет и завладели всем плато Шмен-де-Дам. Это, по словам французов, была блестящая победа, позволившая им в 4 дня продвинуться на фронте в 12 км на глубину 6 км. Операция у Мальмезона считается ими образцом прорыва с ограниченной целью. Они определяют потери германцев в 50 000, а свои высчитывают в 8,5 % наличного состава. Командование французской армии рассчитывало этим успехом поднять настроение армии».

Зайончковский специально дает французскую оценку итогов операции. Не все оказалось так радужно. Во-первых, затрата огромного количества артиллерийских боеприпасов все-таки не обеспечило им полного прорыва германской обороны с первой атаки. Во-вторых, из 63 танков «Шнейдер» и «Шамон», предназначенных для атаки, 24 не прошли исходной позиции пехоты, 19 остановились между исходной позицией и первым рубежом противника, и лишь 20 выполнили свою задачу. На мой взгляд, единственно, что можно включить в актив французов, это минимальные по сравнению с противником потери – 8 тыс. человек. В то время как германцы, по французским же данным, потеряли только пленными 11 тыс. человек, более 30 тыс. убитыми и ранеными, 200 орудий, 220 минометов, 700 пулеметов. На этот факт следует обратить особое внимание. Впервые за войну наступающая сторона несла меньшие потери, чем оборонительная! Очень важный момент, так что настроение у французских войск, несомненно, поднялось.

Как раз в конце этой победной для поднятия настроения операции началось давно подготавливаемое сражение в Италии у селения Капоретто. Сразу отметим, что это было самое значительное сражение всей кампании 1917 года по целям, задачам, привлекаемым силам и средствам. Германцы, начиная наступление в Италии, исходили из необходимости придать бодрости своему слабому союзнику, чтобы удержать его в союзе. Кроме того, решительное победоносное наступление в Италии обязательно бы отвлекло союзников от активных действий во Франции. Наконец, у них освободились силы после Рижской операции в России, да и не мешало бы на практике еще раз применить новые тактические наработки, использованные под Ригой. Удивительно, но Гинденбург отказался наносить удар по итальянцам в Трентино, несмотря на самое выгодное положение и конфигурацию фронта. Удар здесь в направлении Венеции и Падуи, несмотря на альпийские трудности, сразу же рассекал и ставил в критическое положение весь Итальянский фронт. Как это непохоже на «спасителя Германии и первого воина рейха». Он предпочел ударить в самом левом фланге в долине многострадальной реки Изонцо в районе Капоретто. Хотя местность здесь тоже считалась труднопроходимой, но обороняли ее измотанные предыдущими боями, как писали потом французы, «наиболее развращенные германской пропагандой», войска. Куда делось преклонение Гинденбурга перед Каннами. Его верный чичероне Людендорф, впрочем, объясняет это усталостью австрийской армии и невозможностью Германии предоставить для операции более 6–8 дивизий. Во всяком случае, Гинденбург принял наконец решение.

В районе Плеццо, Тольмино создается ударная группировка из 7-ми лучших австрийских и 8-ми наиболее крепких германских дивизий, объединенных в 14-ю армию под командованием очень энергичного генерала Белова. Армия должна была неожиданно прорвать фронт между Плеццо и Тольмино и, увлекая за собой остальные австрийские армии, нанести итальянцам решительное поражение. Армию поддерживали войска 10-й австрийской армии в Карнийских Альпах и 2-я Изонцская армия. Армия насыщалась значительной артиллерией: 1621 орудие, 301 миномет и 1000 газометов. Огромнейшая сила. Но не это главное. Генерал Белов, оперативно построив атакующие группы в одну линию, на направлении главного удара у Тольмино выделил каждой наступающей дивизии всего от 1,2 до 1,8 км фронта. Дивизия имела на 1 км фронта 287 орудий и 24 миномета, по сути дела стоявшие через каждые 3 метра. Такая плотность артиллерии была самой высокой в истории Первой мировой войны! Другим важнейшим моментом стало решение германского командования сократить время артиллерийской подготовки с привычных нескольких суток до нескольких часов, чтобы лишить противника возможности перегруппировать свои силы. Такую артподготовку они успешно применили на русском фронте под Ригой. Удивительно в этой связи поведение итальянцев. О готовящемся наступлении они знали заранее, разведка установила прибытие германских дивизий и их продвижение к фронту. Перебежчики сообщили примерную дату возможного наступления. И никакой реакции. Итальянский главком Кодорна мечтал об очередном, двенадцатом наступлении у реки Изонцо.

Дождливой беспросветной ночью 24 октября в 2 часа Белов приказал открыть артиллерийский огонь. Для начала – химическими боеприпасами по итальянским окопам второй линии, командным пунктам, артиллерийским позициям и путям сообщений. Химическая атака удалась полностью, дезорганизовав и без того слабые линии связи итальянцев и артиллерийские НП. Поэтому, когда ударила вся артиллерия огнем невиданной силы, итальянцам нечем было ей ответить. В 8 часов утра после взрыва двух огромных мин поднялась в атаку пехота, и через полтора часа итальянские позиции оказались прорваны сразу на двух участках. На тольминском направлении германцы захватили Капоретто, давшее потом название всей операции. 26 октября прорыв достиг ширины 28–30 км, 10–15 км в глубину, и итальянцы, попросту говоря, побежали. Причем бежали не только войска, но мирное население. Число беженцев скоро достигло 400 тыс. человек. Кодорна еще пытался руководить армиями. 27 октября он приказал начать отход 3-й армии, которая ценой больших потерь удерживала занятые позиции. Ибо противник выходил ей в тыл. Долина реки Изонцо при этом отходе оказалась затоплена, тяжелые орудия так и остались на позициях. Огромные массы людей, лошадей, орудий, обозов всех родов, отмечает итальянский военный историк Л. Виллари, устремились в направлении реки Тальяменто. «Многие части шли спокойно и в порядке при полном вооружении и снаряжении, сохраняя дисциплину до конца… Другие части превратились в толпы распущенного сброда, потеряли всякое подобие дисциплины и всякое чувство воинского долга, требовали заключения мира или всячески ругали воображаемых предателей. Вместе с войсками шли толпы граждан – мужчин, женщин и детей, бегущих от врага, от жестокости которого пришлось пострадать тем, кто остался в занятых им районах; эти беженцы вносили в ряды отходивших еще больший беспорядок». Да уж! Австро-германские войска впервые за всю войну вторглись на итальянскую землю. 29 октября перешла в наступление и 11-я австрийская армия в Альпах. Командовал ею бывший начальник австрийского Генерального штаба генерал Конрад, тот самый, который составлял у австрийцев планы ведения всей войны и в начале которой числился первым полководцем. Что поделаешь, не он первый оказывается в опале. Война всех расставляет на свои места.

Как бы то ни было, а итальянские войска не удержались у реки Тальяменто и катились дальше к реке Пьяве, от которой до Венеции рукой подать. В Риме немедленно пало правительство Бизелли. На его место заступил такой же серый чиновник Орландо. Что он мог сделать? Только что заменить провинившегося Кодорну на генерала Армандо Диаца, тем более этого требовали не только взбешенные итальянцы, но и союзники. Еще бы, если, по словам самого Ллойд Джорджа, итальянская армия «была оглушена и в беспорядке ринулась назад… Высшее командование было совершенно оглушено катастрофой… Штаб окончательно потерял голову от этого удара. Он стал давать дикие приказы частям, местопребывание которых ему было совершенно неизвестно и в самом существовании которых он сомневался… Целые дивизии рассыпались на блуждающие атомы, гонимые бурей по долинам Ломбардии». А вот союзники могли помочь и, слава Богу, помогли. 30 октября в Тревизо в штаб итальянского командования прибывают лучшие французский и английский генералы Фош и Робертсон, а за ними двигались 6 французских и 5 английских дивизий. Любопытно то, что для ускорения они перебрасывались из южной Франции в основном автомобильным транспортом. К середине ноября итальянские войска отошли за реку Пьяве. Германо-австрийские армии углубились на итальянскую территорию больше чем на 100 км. Но дальше не продвинулись. Не было больше сил, но достигнутого успеха хватило, чтобы поднять боевой дух австрийцев и заставить их воевать дальше. Да и во Франции вновь активизировались боевые действия, и надо было срочно перебрасывать туда войска.

У Капоретто итальянцы потерпели сокрушительное поражение. Только убитыми и ранеными они потеряли более 135 тыс. человек, более 335 тыс. попали в плен, 300 тыс. солдат отбились от своих частей или просто дезертировали. Противнику досталось 3152 орудия (почти половина всей итальянской артиллерии. – С.К), 1732 миномета, 3000 пулеметов, 22 авиационных парка, 300 автомобилей, огромное количество различного военного имущества и всевозможных запасов.

Нам же следует отметить несколько других важных моментов. Прежде всего, то, что операция у Капоретто, в которой участвовало свыше 2,5 млн человек с обеих сторон, является одной из самых значительных в истории Первой мировой войны. Эта операция была единственной в 1917 году, сумевшая привести к стратегическому результату. В этой операции отмечается самая большая за всю войну концентрация артиллерийских сил на участке прорыва при короткой 6-часовой артподготовке. Наконец, эта операция опять подтолкнула военное командование стран Антанты к тесному объединению своих планов и сил. На совещании в Рапалло 5–7 ноября принимается решение создать Высший военный совет, в который вошли главы союзных правительств и представители генеральных штабов Франции, Англии, Италии и США. Понятное дело, русских представителей в нем уже не было.

А нам предстоит вернуться во Францию, где наш другой союзник по Антанте, Великобритания, не уступала в активности французам. Более того, нетрудно отметить, что именно в 1917 году английские войска проявили на Западном фронте наивысшую активность и были главным противником Германии. Тактические победы у Мессин и Ипра, которые уже знакомый нам Лиддел Гарт назвал «укрепляющим лекарством, совершенно необходимым после депрессии, вызванных печальным концом весенних наступлений у Арраса и на реке Эн», вдохновили англичан на новые подвиги. Рвался в бой и их, несомненно, лучший полководец – новоиспеченный фельдмаршал Дуглас Хэйг В самой Англии отношение к нему было неоднозначно. Достаточно сказать, что после полного разгрома Германии главнокомандующий английскими войсками во Франции, герой войны фельдмаршал Хэйг не получил никакой работы и в возрасте всего 56 лет ушел в частную жизнь. Впрочем, это в английской традиции. Вспомним, как ушел из политики на самом пике славы в 1945 году Уинстон Черчилль. Хэйг все же получил свою долю славы, наград и почестей. И если в мире мало кто помнит фельдмаршала Хэйга, то уж миллионы людей до сих пор любят виски знаменитой марки «Хэйг анд Хэйг». Кроме шуток, Хэйг был действительно выдающимся военачальником и пользовался заслуженным авторитетом и в войсках, и в кабинетах британского истеблишмента. Согласимся все с тем же Черчиллем: «Могут найтись те, кто оспорит право Хэйга стоять рядом с Веллингтоном в английских военных анналах, но не найдется никого, кто сможет отрицать, что его качества и манера солдата и патриота будут еще долго служить примером нам всем». Так что Хэйг без труда убедил Лондон в необходимости нового наступления во Франции, хотя бы для того, чтобы помочь терпящим бедствие итальянцам. Да и поднимать боевой дух английским войскам требовалось постоянно.

Хэйг решил наступать несколько южнее участка предыдущей Фландрской операции. Участок он выбрал неслучайно, ибо там, у узла железных дорог Камбре, местность полностью соответствовала интересной задумке английского фельдмаршала. Не ставя перед собой никаких стратегических целей, он решил прорвать германские позиции линии Зигфрида, ввести в прорыв кавалерию, захватить Камбре, лес Бурлон, переправы через реку Сансэ и выйти в тыл противнику к югу от Сансэ. Цели самые прозаические. Изюминка состояла в том, что фронт Хэйг решил прорывать массированной танковой атакой без длительной артиллерийской подготовки, а только взаимодействуя с пехотой, артиллерией и авиацией. В своем докладе правительству Хэйг объяснял, что основной замысел наступления «заключается в полном отказе от предварительной артиллерийской подготовки и перекладывании на танки работы по разрушению проволочных заграждений противника. Как только начнется наступление танков и пехоты, действующей в тесном взаимодействии с танками, артиллерия огневым валом и контрбатарейной стрельбой поддерживает наступление». Именно поэтому, в сущности, рядовая операция у Камбре вошла в военную историю особой страницей.

Для наступления привлекалась полнокровная 3-я английская армия генерал Бинга (8 пехотных и 3 кавалерийские дивизии) и совершенная новинка – впервые в мире сформированный танковый корпус под командованием генерала Эллиса. Корпус состоял из 3-х танковых бригад по 3 танковых батальона в каждой. Всего 468 танков. Само собой привлекались большие силы артиллерии – 1000 орудий и авиации – 1000 самолетов, 1536 пулеметов. 72 тыс. штыков и 20 тыс. сабель имел в своем распоряжении генерал Бинг В резерве у Хэйга оставались 3 пехотные дивизии, а 3 французские пехотные дивизии перебрасывались на автомобилях в ближние тылы армии Бинга. Противостояли ему всего 2 германские дивизии – 54-я пехотная и 20-я ландверная, да с русского фронта подвозилась для смены 107-я пехотная дивизия. Сидели эти войска на внушительных позициях глубиной до 9 км. Насчитывали 36 тыс. штыков, 900 пулеметов, 224 орудия и 272 миномета. Силы значительные, но, конечно, уступающие английским по всем параметрам.

К подготовке первого массированного танкового наступления англичане подошли весьма продуманно и творчески. Генерал Эллис приказал своему начальнику штаба полковнику Фуллеру (будущему танковому теоретику. – С.К.) выяснить отношение пехоты к танкам. Ответ оказался неутешительным: «Плохое. Пехота думает, что танки себя не оправдали. Даже команды танков обескуражены». Эллис принимает решение провести в тылу на старых укреплениях в районе Ла-Флак, напоминающих линию Зигфрида (англичане называли ее линией Гинденбурга. – С.К), провести тренировки и совместные учения пехоты и танков. Танки на глазах изумленных пехотинцев брали рвы шириной более 3-х метров и вертикальные препятствия высотой более 1 метра, рвали и растаскивали проволочные заграждения четырехлапными якорями, которые крепились за корму. Сами новейшие танки марки «4» тоже впечатляли. Хвостов, как в первых танках, они не имели. При длине 8 метров ширина пулеметного танка типа «самка» составляла 3,2 метра, а пушечного танка типа «самец» – 4,1 метра. Высота равнялась 2,5 метра, а вес – 28 тонн. У пушечного танка было 2 шестифунтовые пушки и 4 пулемета, у пулеметного – 6 пулеметов. На каждом имелись танковые фашины (всего 75 связок хвороста, скрепленных цепями) для преодоления широких германских окопов. Фашины крепились наверху танка и при подходе к окопу сбрасывались в него. Не танки, а настоящие монстры. На учениях отрабатывался и порядок взаимодействия этих монстров с пехотой. И хотя срок обучения 8 суток был явно мал, английская пехота поверила в танки и психологически настроилась на совместную борьбу.

Следует отметить еще одну важную деталь. Германцы не ожидали наступления у Камбре. Англичане блестяще скрыли свои приготовления к операции. Танки подвозились на железнодорожных платформах в ночное время и своим ходом шли на исходные позиции в 1 км от переднего края. Шум танковых двигателей заглушали минометной и пулеметной стрельбой. Любопытно и то, что германцы, взяв в плен двух ирландцев, которые, пылая ненавистью к Англии, назвали даже дату начала наступления 20 ноября, не придали этому никакого значения.

20 ноября наступило. За час до рассвета в 6 часов 10 минут в густом тумане танки в сопровождении пехоты пошли на штурм линии Зигфрида. Через 10 минут открыла огонь артиллерия, и в 200 метрах впереди себя танкисты увидели взрывы, образующие огневой вал. Поднялась в воздух и авиация, но без особого эффекта. При нулевой видимости самолеты теряли ориентировку. 2 самолета вообще врезались в деревья при налете на германский аэродром. Германцы тоже подняли в воздух свои самолеты, но они вообще затерялись в тумане и не долетели до передовой. Однако не это главное. Германцы вообще не ожидали такой атаки в такое время и такими необычными силами.

«Германские посты с тревогой вглядывались в сплошную стену серого тумана, прислушиваясь к сильному грохоту, надвигающемуся на них. Вышедшие из тумана стальные колоссы весом в 28 т обрушились на германские окопы. При атаке танками англичане применили следующий боевой порядок: один танк шел впереди, за ним на дистанции 180–250 шагов следовали два танка с интервалом в 225–350 шагов. Все три танка имели фашины. Головной танк разворачивался вдоль неприятельского окопа и открывал огонь, второй танк подходил к окопу противника и сбрасывал фашину, по которой третий танк переходил окоп и в свою очередь сбрасывал фашину во второй окоп. Головной танк беспрепятственно проходил по фашинам два окопа и сбрасывал свою фашину в третий окоп. Пехота, которая шла за двумя танками второй линии по колее гусениц, разделялась на три группы. Первая группа была чистильщиками окопов, вторая блокировала окопы, третья была группой поддержки. Внезапная атака танков и пехоты произвела панику в рядах германских солдат. Одну за другой они теряли свои позиции. 20 ноября к 11 часам 30 минутам англичане продвинулись на глубину 6–8 км, захватив первую и вторую линии Зигфрида… К 13 часам германский фронт был прорван по ширине в 12 км, и англичане готовились ввести в брешь кавалерию». В первый день наступления англичане взяли в плен 8000 германских солдат, 160 офицеров, 100 орудий и 100 пулеметов. Сами потеряли при этом 1500 человек. Вот она победа в руках. Как этот прорыв напоминает только что рассмотренный нами прорыв у Капоретто. Но наступали у Камбре не германцы, а англичане, и что самое главное – оборонялись не итальянцы, а немцы.

Линия фронта была прорвана в 13 часов, а 3-й английский кавалерийский корпус зашевелился только через полтора часа, да и то двигался вперед даже не дивизиями, а отдельными эскадронами, которые немецкая пехота без труда рассеивала пулеметным огнем, как это случилось с эскадроном канадской конницы, вышедшей уже на окраины Камбре. Да и не везде линия фронта оказалась прорванной. У местечка Флескьер английские танки попали под сосредоточенный огонь артиллерии с близкой дистанции. Танки здесь переваливали через гребень горы и становились отличной мишенью. Только 27-й резервный пехотный полк германцев сжег 18 танков из 20 принимавших участие в атаке. Все вместе взятое привело к тому, что англичане остановились, чтобы привести в порядок свои войска. Возобновили боевые действия только к обеду 21 ноября. Но было уже поздно. В борьбе с танками следующие трое суток германцы очень умело применяли полевые орудия, установленные на грузовиках, и зенитные батареи, которые тоже состояли из подвижных групп – 77-мм пушки на автомобилях. Применялись огнеметы и минометы. Пехота вела огонь бронебойными пулями со стальным сердечником, бросала связки гранат. Выше всяких похвал действовали германские летчики, которые не только отбивались в воздушных боях от превосходящих сил противника, но и, пикируя, атаковали танки сверху огнем фосфорных пуль. Так зародилась впервые противотанковая оборона. Это вам не итальянцы. К тому же командующий 2-й германской армией генерал фон Марвиц сумел в самый короткий срок на автомобилях перебросить в район боев значительные резервы. 29 ноября германцы окончательно остановили продвижение английских войск.

На этом и могла закончиться последняя операция кампании 1917 года на Западном фронте. Но у англичан осталось 10 дивизий и меньше половины танков, а Марвиц подтянул целых 16 дивизий, которые имели 160 тыс. штыков, 3600 пулеметов, 1700 орудий, 1088 минометов, более 1000 самолетов. Не родился еще такой германский военачальник, который бы не воспользовался таким преимуществом, и фон Марвиц не исключение. К тому же из Берлина покрикивал сам Гинденбург, упрямый фанатик всяческих Канн. Понятное дело, Марвиц нацелил против правого фланга прорвавшихся англичан 7 пехотных дивизий, против левого – 4 дивизии с задачей концентрической атакой окружить все английские войска. Атаку поддерживали все 1000 самолетов и 1000 орудий, на 75 % тяжелых. А далее произошло то, что так часто происходило с германскими стратегами. Наступление длилось с 30 ноября по 6 декабря. А. Зайончковский пишет: «Германский удар, построенный на основах внезапности, удался в полной мере. Здесь впервые на Западном театре была применена система короткой артиллерийской подготовки по методу уточненной стрельбы. Атака имела успех, особенно на южном фланге выступа. Англичане с большими потерями были отброшены почти в свое исходное положение, но окружить их не удалось». В результате контрудара англичане потеряли 9000 пленными, 716 пулеметов, 148 орудий и 100 танков, но с помощью оставшихся 73 боеспособных танков остановили-таки германцев.

Ну и кто, спрашивается, победил в этой в сущности рядовой армейской операции? По всему, никто. Линия фронта не изменилась, потери равнозначные. И все-таки отдадим предпочтение англичанам. Камбре – первое танковое сражение в истории войн, первое массированное использование танков во взаимодействии с пехотой, артиллерией и авиацией, первый прорыв обороны бронетанковым ударом. А это дорогого стоит. Танк из экзотической игрушки превратился в грозную боевую силу, которая вскоре будет определять успех любого сражения.

Французы до конца года отказались от всякой активности, несмотря на приход в кабинет министров 16 ноября нового премьера Клемансо – ярого сторонника решительной борьбы с германцами.

То, что на Салоникском фронте ничего не происходило и в конце 1917 года, перестает вызывать удивление. Всегда, во всех войнах существовал, существует и будет существовать такой театр военных действий, такой участок фронта, который какое-то время, нередко длительное, остается как бы вне борьбы, даже при явном преимуществе сил одной из сторон. В 1917 году это был Салоникский фронт. Хотя о нем не забывали. 22 декабря был наконец отстранен от командования генерал Саррайль, запомнившийся только склочной борьбой с знаменитым Жоффром. Его заменил генерал Гильом, тот самый, который в августе успешно вернул французам первоначальные позиции у многострадального Вердена. Салоникский фронт он принял в составе 23 пехотных дивизий (8 французских, 6 сербских, 4 английские, 3 греческие, 1 итальянская и 1 русская) общей численностью более 600 тыс. человек. Однако, по решению Высшего военного совета, о котором мы уже упоминали, и этому боевому генералу предписывалось «направить усилия на укрепление обороны, не прекращая подготовки к возможному наступлению». Принимались меры по повышению боевой готовности войск, дисциплины, реорганизовывалась тыловая служба, был создан общесоюзный штаб главнокомандующего. Вот и вся «гигантская» боевая работа.

На Ближнем Востоке, как и в Европе, наибольшую активность осенью 1917 года показали англичане, особенно на Сирийском фронте, а точнее в Палестине. Здесь после памятных нам весенних неудач вместо генерала Моррея был назначен амбициозный генерал Алленби, который сразу предпринял ряд мер по усилению боеготовности войск. Полковник Лоуренс Аравийский посылается к арабам с задачей склонить их к восстанию против турок. Лоуренс получает право использовать все способы – шантаж, подкуп, угрозы, обещание независимости будущим арабским государствам. Знаменитый разведчик и авантюрист с блеском справляется со своей задачей. Алленби собирает армию в составе 7 пехотных дивизий и конного корпуса. А это, без малого, 80 тыс. штыков, 15 тыс. сабель, 350 орудий и 800 пулеметов. Задача одна – завоевать Палестину. Любопытно то, что противостоял Алленби не менее амбициозный и талантливый военачальник, хорошо нам знакомый германский фельдмаршал Фалькенгайн. Да-да, именно туда военная судьба забросила в 1917 году некогда всесильного германского верховного главнокомандующего. Да и в подчинении у него были не прусские гвардейцы и резервисты ландвера, а 7-я и 8-я турецкие армии. Армии две, а численность их не превысила 45 тыс. штыков, 2,5 тыс. сабель, 308 орудий и 526 пулеметов. Этот недостаток в силах и средствах не позволил даже такому талантливому, опытному военачальнику, как Фалькенгайн, сдержать натиск англичан, хотя он и спас турецкие войска от окончательного разгрома.

Операция в Палестине не представляет особого интереса для истории военного искусства и вполне справедливо считается обычной, проходной. Алленби решил наносить два удара – основной на правом фланге от Беершебы на Иерусалим, и вспомогательный – на левом фланге в районе Газы вдоль побережья на Хайфу. В ночь на 31 октября ударила вся английская артиллерия, в том числе корабельные орудия англофранцузского флота, и английские войска пошли вперед. 1 ноября турецкие позиции у Беершебы оказались в руках англичан, и их кавалерия, обойдя левый фланг турок, перерезала дорогу на Хеврон. 6 ноября фронт турок был прорван, их 8-я армия откатилась вдоль побережья на Яффу, а 7-я на Иерусалим. Английская кавалерия не успевала в преследовании по прозаическим причинам – нехватке воды.

Алленби проводит перегруппировку и 9 дивизий бросает теперь на левый фланг, и 17 ноября англичане занимают Яффу – важнейший стратегический порт на всем театре военных действий. Затем он поворачивает свои силы и совместно с центральной группировкой 9 декабря берет коротким боем Иерусалим. На этом и заканчивается успех англичан. Не надеясь больше на турецкие войска, Фалькенгайн подтягивает в Палестину германский азиатский корпус, контратакует и останавливает наступление Алленби на линии Яффа – Иерусалим. Фалькенгайн даже попытается вернуть столицу древней Иудеи, но начавшиеся дожди и бездорожье заставили прекратить активные действия обе противоборствующие стороны. В Лондоне отмечали победу, хотя уже знакомый нам Лиддел Гарт справедливо заметит, что победа англичан в Палестине имела лишь большое моральное значение. Со стратегической же точки зрения она являлась «кружным путем к цели».

Англичане продолжали удивлять своей активностью, выбив германские отряды из германской Восточной Африки – последнего оплота империи Вильгельма на Африканском материке. Однако и здесь им не удалось окружить 2-тысячный германский отряд, который 25 ноября перешел в Португальскую Африку и продолжал партизанскую борьбу до конца войны.

На море союзники заканчивали год вообще-то в минорном настроении: «Несмотря на использование громадных боевых сил и средств для борьбы с германскими лодками, Англия оказалась в тяжелом положении. За 11 месяцев неограниченной подводной войны она потеряла только в Северном море и Атлантическом океане 1037 судов общим тоннажем 2 млн 600 тыс. тонн. Кроме того, союзники и нейтральные страны лишились 1085 судов вместимостью 1 млн 647 тыс. тонн. Потери союзных держав и нейтральных стран в Средиземном море – 651 судно водоизмещением 1 млн 630 тыс. тонн. От мин, поставленных немецкими лодками, погибло судов водоизмещением около 330 тыс. тонн. Итоговая цифра потерь в тоннаже составляла более 6 млн тонн. В 1917 году Англия построила новых судов водоизмещением 1 млн 160 тыс. тонн, что составляло примерно одну треть от потерянного ею тоннажа. На выручку Англии пришли США, развернув во второй половине 1917 года крупное судостроение, но их помощь стала сказываться только в 1918 году. В течение 1917 года Германия построила 103 новые лодки, а потеряла 72 лодки, из них 61 в Северном море и Атлантике».

Боевые действия на Западе конца 1917 года, как и летние, легко сравнимы с кампанией осени 1944 года. Союзники воевали всерьез и под Камбре и, соответственно, под Страсбургом, под Капоретто и на Филиппинах. Позволю себе напомнить об операциях 1944 года. 3 сентября войска союзников вступают в Брюссель, а на следующий день в Антверпен. 18 сентября войска союзников освобождают французский Брест. 17 октября начинается операция вооруженных сил США и их союзников по овладению Филиппинами. 21 октября американские войска вступают на территорию Германии, заняв город Ахен. 22 ноября войска союзников занимают Мец, а 28-го – Страсбург.

Любопытно, что осенью 1917 года союзники потерпели серьезное поражение на севере Италии, а 16 декабря 1944 года началось знаменитое наступление эсэсовских танковых войск в Арденнах, едва не приведшее к крушению всего Западного фронта. Осенью же, 8 сентября 1944 года, состоялся первый обстрел Лондона знаменитыми ракетами ФАУ-2 со стартовых позиций в Нидерландах. Обстрел продолжался до 25 марта 1945 года. Всего на Англию было запущено 1403 ракеты. Из них 1115 достигли английской территории, в том числе 517 упали на Лондон. Но это были последние успехи гитлеровцев на Западе.

На море же в конце 1944 года союзники не просто доминировали, но полностью подавили противника. К примеру, 12 сентября английская авиация потопила-таки знаменитый немецкий линкор «Тирпиц». Соотношение сил американского и японского флотов к началу Филиппинского морского сражения говорит само за себя: авианосцы (США – 35, Япония – 4, то есть 8,8: 1), линкоры (12 и 9 соответственно, то есть 1,3: 1), эсминцы (144 и 35, то есть 4,1: 1), самолеты авианосные (1350 и 116, то есть 11,6: 1).

Авиация союзников просто размазывала по земле германские города, независимо от их оборонного значения. Командующий бомбардировочной авиацией Великобритании главный маршал авиации А. Гаррис, не смущаясь, заявлял: «Целью наших бомбардировок было остановить военное производство. Мы надеялись достигнуть этого с таким же успехом путем косвенного воздействия, то есть разрушением жилых помещений и жизненно важных учреждений, а также и путем уничтожения и самих заводов». Так называемое косвенное воздействие распространялось на неограниченные территории и объекты. Гуманисты и общечеловеки! Но это вопросы морали и двойных стандартов, а в целом дыхание победы на Западе осенью 1944 года чувствовалось сильнее, чем осенью 1917 года. Факт!

Восточный фронт после неудачных летних наступлений русской армии, последних в ее истории, впал в летаргический сон. С нашей стороны все поглотила развивающаяся вглубь революция, которая буквально ежедневно ускоряла движение России к перемирию, миру, окончанию ненавистной войны. Боеготовность фронта, да и сам он трещали по швам. В Берлине же и Вене воспринимали это с пониманием и нескрываемым удовлетворением. Россия фактически выходила из войны и уже никак не мешала принципиальной борьбе на Западе. В этих условиях последние германские наступательные операции на северном участке русского фронта и последние оборонительные сражения русской армии и флота в Первой мировой войне вызывают у исследователей интерес больше любопытными моментами, сопровождающими эти операции, чем их итогами. Речь идет о Рижской операции 1–6 сентября и Моозундской операции 12–20 октября 1917 года. Итог операций известен и понятен. Русские войска оставили Ригу, большую часть Прибалтики, а русский флот был выбит из Рижского залива. Ну что тут непонятного? И все же, все же.

Прежде всего, удивляет недоделанность, недосказанность в планах германского командования. Германцы в этой войне, даже решая тактические задачи, всегда ставили перед собой стратегические цели, в той или иной степени влияющие на ход войны в целом. Подготовку к наступлению на Ригу начали давно. Гинденбург позднее признается: «Мы уже в 1915 и 1916 годах строили планы о том, как мы прорвем эту позицию». Совершенно естественно было бы ожидать после тактического прорыва развитие наступления прямо на Петроград. Но Гинденбург сам же признается, что это затронуло бы не только военные, но и политические интересы России, а этого-то и не хотелось. У нас, признается Гинденбург, «возникают иллюзии о походе на Петербург. Откровенно говоря, я с большим бы удовольствием исполнил это… Однако мы должны были от этого отказаться, нам мерещился урок канонады Вальми, которая много лет назад снова спаяла разрозненные французские народные силы». Германцы никак не могли допустить нового сплочения русской армии и свели задачи Рижской операции к оперативно-тактическому маневру по окружению и уничтожению 12-й армии русских с овладением Риги. В ходе подготовки и ведения операции предполагалось проверить новые тактические новинки для будущих сражений на Западе. А. Зайончковский справедливо отметит: «Рижская операция германцев, руководимая генералом Гутьером, как известно, послужила опытом, на котором проверялись тактические положения, вошедшие впоследствии в инструкцию “Наступление в позиционной войне”, по которой германские войска готовились к наступлению 1918 года во Франции». Это многое проясняет в планах и действиях германского верховного командования.

Вызывает недоумение практически открытая подготовка операции такого масштаба и действия русского командования. А. Зайончковский пишет: «Подготовка наступления на Ригу велась германцами давно. Уже в начале августа летчиками было замечено, что германцы производят усиленные инженерные работы на левом берегу Западной Двины против Икскюля: в лесах были замечены многочисленные бивачные огни. Агентурные сведения и перебежчики указывали, что наступление противника ожидается в конце августа или в начале сентября». О наступлении знали и довольно точно в Ставке, штабе фронта и штабе 12-й армии, но особых средств усиления обороны не выделялось. Кстати, германцы знали, что русские знают об их планах, и тоже относились к этому весьма спокойно. Складывалось впечатление, что операция вообще пускается на самотек обеими сторонами и преследует не столько военные, сколько какие-то политические цели. Командующий 12-й армией генерал-лейтенант Д. П. Парский потом будет обвинен во всех мыслимых и немыслимых промахах и станет объектом весьма предвзятой критики многих исследователей. Почти все они отметят прежде всего тот момент, что армия Парского была самым революционизированным объединением русских войск с большевистским влиянием, а сам Парский якобы объявил себя эсером. Точного подтверждения этому нет, но совершенно ясно, что политические соображения имели существенное влияние на действия русского командования. Собственно, ни для кого не было секретом, что Верховный Главнокомандующий Корнилов, шантажируя Временное правительство, на государственном совещании 26 августа в Москве в открытую угрожал падением Риги и намекал на то, что откроет германцам дорогу к революционному Петрограду. Румынский посол Диаманди телеграфировал с совещания в Бухарест: «Генерал прибавил, что войска оставят Ригу по его приказанию…» Запомним эту телеграмму.

Еще большее удивление вызывает тот факт, что в 1917 году только под Ригой и Моозундом главные пораженцы – большевики агитировали и настраивали войска на решительную борьбу, стойкость. Не могу не привести некогда хрестоматийную цитату из сочинений В. И. Ленина: «…Помещики и буржуазия с партией кадетов во главе, и стоящие на их стороне генералы и офицеры организовались, они готовы совершить и совершают самые неслыханные преступления, отдать Ригу (а затем и Петроград) немцам, открыть им фронт, отдать под расстрел большевистские полки…» И солдаты, мечтающие о немедленном мире, откликнулись на призыв большевиков. Сложился удивительный и единственный за это лихое время симбиоз революционеров и контрреволюционеров для отпора общему врагу.

Но какими бы ни казались странными наступление германцев и оборона русских по Ригой, это была прежде всего боевая операция, которая готовилась и проводилась по законам вооруженной борьбы. Для наступления назначалась полнокровная опытная 8-я германская армия генерала Гутьера в составе 3-х корпусов и 2-х кавалерийских дивизий. Главный удар предполагался на узком участке севернее станции Икскюль с форсированием Западной Двины и дальнейшим развитием наступления в направлении Реденпойс, Хинценбарг Предполагалось окружение и уничтожение главных сил нашей 12-й армии в районе Риги. Три лучшие германские дивизии – 19-я резервная, 14-я баварская и 2-я гвардейская – несколько месяцев готовились к форсированию реки и атаке укрепленной позиции. Для огневой поддержки прорыва Гутьер сформировал специальную артиллерийскую группу под командованием лучшего практического артиллериста германской армии подполковника Г. Брухмюллера. А это 170 батарей (более 600 орудий и 230 минометов). Брухмюллер готовил артподготовку как внезапный, краткосрочный, массированный огневой удар, осуществляемый по заранее подготовленным данным на всю тактическую глубину обороны. Начинался огонь химическими боеприпасами для нейтрализации русской артиллерии. Вот и вся изюминка, которую стоит отметить во всей германской идее Рижской операции. «Рижская операция явилась первым опытом замены срывающей элементы внезапности длительной (несколько дней) подготовки более короткой (несколько часов), основанной на принципе огня по методу уточненной стрельбы и отказа от уничтожения неприятельской артиллерии в пользу ее нейтрализации путем массового применения химических снарядов».

Германцы рассчитывали встретить морально и физически ослабленного противника, которого они без труда с помощью тактических новинок могут окружить и уничтожить. Действительно, русская армия осенью 1917 года представляла из себя жалкое зрелище. Командный состав утратил прежнее влияние на солдатскую массу, правили всяческие комитеты, в нашем случае Исполнительный комитет солдатских депутатов 12-й армии. Пополнение из тыла не пребывало. Уже убыли домой солдаты старших возрастов, украинцы просто ушли с позиций на Украину, где начался передел земли. Роты заметно поредели. Но в поредевших ротах остались самые стойкие солдаты и офицеры, совсем не желающие отдаваться на милость германцев. Побережье Рижского залива занимали части 13-го армейского корпуса. Рижский плацдарм обороняли 6-й и 2-й Сибирские корпуса. Южнее, на восточном берегу Западной Двины, где немцы и готовили главный удар, стояли 43-й и 21-й армейские корпуса. В резерве у генерала Парского имелись 4 пехотные дивизии и 2 латышские стрелковые бригады, каждая из которых стоила дивизии. Да еще в резерве командующего фронтом в полосе армии располагались 2 пехотные дивизии и одна бригада. А это 161 тыс. человек и 1149 орудий. Сила вполне достаточная для успешной обороны. Германцы просто не могли и подумать, что перед ними вполне боеспособный противник. А зря! Зря не обращали внимания и на скрытность своих планов. Главный удар готовился принять наш 43-й корпус генерала В. Г. Болдырева, его 186-я пехотная дивизия, к сожалению, только недавно сформированная. Болдырев и Парский знали не только место, но и время германской атаки. Накануне наступления, свидетельствует комиссар Северного фронта Станкевич, от перебежчика эльзасца стало известно о приготовлениях противника «с такими подробностями, что штаб армии еще накануне послал предупреждение войскам быть готовыми к тому, что ночью противник начнет артиллерийский обстрел, с химическими боеприпасами, чтобы утром перейти в наступление». Первая полоса русской обороны пролегала вдоль берега Западной Двины, вторая – по реке Малый Егель на удалении 4 км от первой, в тылу по реке Большой Егель – третья оборонительная полоса. Но германцы не хотели всего этого видеть, знать и самоуверенно надеялись на быстрый успех. Формально они его добились. Но полностью ли и какой ценой?

В 4 часа утра 1 сентября артиллерия Брухмюллера открыла огонь химическими боеприпасами по русским позициям в районе Икскюля. Через два часа ударила остальная артиллерия. Снаряды тяжелых орудий громили укрепления первой полосы, русские батареи и склады боеприпасов. Новая, но не такая уж фантастическая картина. К сожалению, пехота 186-й дивизии, сидевшая на крайне заболоченной местности, попала под шрапнельный огонь, находясь не в траншеях, а в палаточном лагере. И, конечно, дрогнула, начала отход, местами беспорядочный. Отходила, пока не наткнулась на стоящий в резерве развернутый 130-й Херсонский полк. И только тут начала приводить себя в порядок. Это не так и печально, ибо, как пишет А. Зайончковский: «Артиллерийская канонада продолжалась; германские батареи выбрасывали по опустевшим окопам 186-й дивизии десятки тысяч пудов металла и отравляющих веществ». Печально, что с пехотой отошла артиллерия и в 9 часов утра началась без всяких препятствий переправляться через Западную Двину 2-я гвардейская германская дивизия. К полудню через реку двинулись артиллерия и артиллерийские парки, но расширить плацдарм германцам так и не удалась. Попытка 14-й баварской дивизии переправиться в полосе 21-го корпуса провалилась, а успешно переправившаяся 2-я гвардейская дивизия встретила более чем достойный отпор на второй полосе обороны на реке Малый Егель от 2-й латышской стрелковой бригады, переброшенной из армейского резерва.

Германцы несли большие потери и в полном недоумении встали. Озадаченный Гутьер получил из Берлина указание перенести главный удар на другое направление, и 2 сентября, наряду с боями южнее Риги, он бросает в наступление 205-ю дивизию на своем крайнем левом фланге. Дивизия наступает по двум направлениям севернее и южнее озера Бабит также после глубоко продуманной и организованной огневой подготовки. Противостояли здесь немцам на северном фасе 6-й Сибирский корпус, на южном – 2-й Сибирский корпус. Наступление принесло еще меньше успеха, чем под Икскюлем. На северном фасе русские организованно отошли на вторую позицию и с помощью вступившей в бой артиллерии Усть-Двинской крепости не только остановили врага, но и контратакой заставили его самого отойти на 2–3 км. Южнее в районе Митавского шоссе германцы вообще не продвинулись ни на шаг под огнем сибирских гренадер и подошедших им на помощь латышских стрелков 1-й латышской стрелковой бригады. Наши 43-й и 21-й корпуса продолжали уверенно держать немцев и на вторых позициях под Икскюлем.

Ни о каком окружении и уничтожении 12-й армии Гутьер и Гинденбург уже не думали. Впору было готовиться к отражению русского контрудара, а он казался, и вполне справедливо, неминуемым. Парский действительно предполагал 3 сентября перейти к жесткой обороне на севере на Рижском плацдарме, а на Икскюльском участке перейти в контрнаступление и отбросить германцев на левый берег Западной Двины. Готовит приказ, но рано утром получает директиву Корнилова, которая предписывает ему отвести войска армии на Венденские позиции. А это означало не только оставление Риги, но и всего укрепленного района. Парский отдает другой приказ, и начинается отступление армии к Вендену. Уже в ночь на 3 сентября русские войска оставили Ригу и Усть-Двинск. Отходили и части 43-го и 21-го корпусов. Отходили, может быть, поспешно, не всегда организованно, оставив на рубеже реки Большой Эгель лишь латышские бригады. Но так ли уж виноват командующий 12-й армией, который всего несколько часов назад и не думал отступать, имея все основания и силы к дальнейшей, успешной обороне? Ему же поставят в пику все, даже то, что держал до последнего в Риге штаб армии и командный пункт. Но, повторяю, Парский готовился контратаковать, а не отступать, а ему приказывают немедленно отойти – и сразу на сто с лишним верст. Отступление вообще самый сложный вид боевых действий, а когда его ускоряет не только противник, но и свое командование, редко проходит без сучка и задоринки. К тому же приходилось отступать не только войскам, штабам, но и тысячам беженцев, запрудивших единственное шоссе на Венден. Кстати, противник, имея свежие пехотные и кавалерийские части, вел себя крайне робко. Позднее Гинденбург будет оправдывать пассивность германцев необходимостью срочной переброски части дивизий 8-й армии на Западный фронт и в Италию. Доля правды тут есть, но только доля.

С 3 по 6 сентября 12-я армия отходила к Вендену, теряя людей, артиллерию, военное имущество в основном из-за беспощадных бомбардировок германской авиации. Командование Северным фронтом даже не удосужилось подтянуть сюда хотя бы 1 авиационный отряд. К концу дня 6 сентября соединения 12-й армии достигли Венденской позиции и остановились на линии устья реки Потерупе, Контегааузен. Русские войска оторвались от противника, потеряли с ним всякое соприкосновение, и только 9 сентября высланные вперед авангарды 12-й армии продвинулись на 15 км на рубеж устья реки Лиелупе, Лембург, Лайскали.

Конечно, Рижская операция 1917 года окончилась неудачей русских войск. 12-я армия потеряла около 25 тыс. человек, из которых 15 тыс. пленных и пропавших без вести, 273 орудия, 256 пулеметов, 48 минометов, масса другого имущества. Но так ли уж виноват в этом генерал Парский и его солдаты, офицеры, воевавшие более чем достойно? Кстати, как никто в 1917 году! Да и германцы скромно умалчивают о своих потерях, а их, по послевоенным данным союзников, было не менее 20 тыс. человек, сотни орудий и пулеметов. К тому же германцы не решили даже тактическую, главную задачу – окружение и уничтожение 12-й армии русских. В стратегическом отношении наступление у Риги не оказало никакого влияния на ход войны. Единственным его результатом стало распыление германских сил и совершенно ненужные потери. Успешный, новый метод артиллерийской подготовки, сразу же примененный ими в Италии, – вот все, что мог записать себе в актив Гинденбург. Но разве ж он мог с этим согласиться, и понеслась утка о полном разгроме русских под Ригой.

Сразу после занятия Риги германская ставка приступила к подготовке операции по захвату Моозундских островов. Операция также не совсем понятная в свете будущих стратегических планов Берлина. Вытеснение русских из Рижского залива, с островов мало что давало в стратегическом плане ведения войны, как и уничтожение русских морских сил в заливе, но германские полководцы и флотоводцы решили еще раз продемонстрировать свою силу, пусть и на чрезвычайно ослабленных русских. И опять переоценили себя. Но начали как всегда уверенно.

Оперативным планом Моозундской операции предусматривалось занятие в первую очередь острова Эзель, а затем островов Моон и Даго. Так как у русских особенно тщательно был укреплен южный фронт Эзеля для отражения германской атаки из Курляндии, главные силы десанта предполагалось высадить на севере в бухте Тагалахт, вспомогательные у полуострова Памерат После успешной высадки предполагалось начать наступление на юг в трех направлениях: на полуостров Сворбе, на Ариенсбург и Ориссар. Поскольку предстояло проводить десантную операцию, то уже в начале сентября в район Либавы стал стягиваться предназначенный для этого 23-й резервный корпус генерала Катена. Корпус насчитывал 24 600 человек, 40 орудий, 80 минометов и 220 пулеметов. Для перевозки его готовился 21 транспорт, общим водоизмещением 150 тыс. тонн. 20 дней Катен тренировал свои войска навыкам посадки на транспорты и высадки на неподготовленное побережье. Все это проделывалось в режиме строгой секретности. Разведывалась и русская оборона, главным образом с помощью авиации. Для обеспечения высадки и преодоления противодесантной обороны привлекались небывалые военно-морские силы – Морской отряд особого назначения под командованием командира 1-й эскадры линкоров флота Открытого моря вице-адмирала Шмидта. А это более 300 кораблей и судов различного назначения, в том числе 10 новейших линкоров-дредноутов, 10 крейсеров, 123 эсминца и миноносца, 6 подводных лодок, 6 дирижаблей и 94 самолета. Общее руководство операцией возлагалось на уже знакомого нам по Риге командующего 8-й армией генерала Гутьера. Любопытно, что вся эта морская армада выделялась из флота Открытого моря, противостоящего главному противнику – Британскому флоту, а наш ближайший союзник по Антанте даже не почесался. Немецкий флагман адмирал Шеер позднее запишет: «Факт посылки столь значительной части флота далеко на восток и его пребывание там в течение недели должен был со всей ясностью показать всем, намерен ли был английский флот помешать этой операции, или же он воспользуется отсутствием кораблей для энергичного нападения в Северном море… Если же английский флот попытался бы, со своей стороны, предпринять демонстрацию в Балтийском море и выделил для этого крупные силы, то мы были бы поставлены перед дилеммой – либо прервать нашу операцию на востоке, либо выйти навстречу английскому флоту в западную часть Балтийского моря, но лишь со слабыми силами. Однако английский флот не высказал склонности предпринять ни ту, ни другую операцию и отвлечь нас от захвата островов». Ну что тут еще комментировать?! Союзники и в лучшие-то времена не спешили со своей помощью, а уж осенью 1917 года окончательно перестали принимать Россию всерьез.

А что же мы? Вопреки всем германским мерам секретности и предосторожности русскому командованию были хорошо известны не только планы германцев десанта на Моозунд и уничтожения русских морских сил в Рижском заливе, но и время высадки (по времени ошиблись всего на сутки, да и то из-за задержки самих германцев. – С.К). Но так ли уж нам важно было удерживать острова после падения Риги и рисковать потерей кораблей? К тому же сил для отражения столь масштабного десанта явно не хватало. С весны 1915 года эта передовая позиция Балтийского флота постоянно укреплялась и довооружалась дальнобойной флотской артиллерией, минированием проливов и подходов к батареям. Но к осени 1917 года на островах базировалась только 107-я пехотная дивизия и части Балтийской морской дивизии (около 15 тыс. человек с 80 полевыми орудиями и 140 пулеметами). Береговая артиллерия имела на вооружении 44 орудия калибром от 152 до 305 мм, 44 зенитных малокалиберных орудия. На острове Эзель базировался авиационный отряд морской авиации – 30 давно устаревших аппаратов, которые не смогли оказать существенного противодействия германской авиации и во время нашего отступления от Риги. В распоряжении командующего морскими силами Рижского залива вице-адмирала Бахирева имелось всего 2 устаревших линкора «Слава» и «Гражданин», 3 крейсера, 34 эсминца и миноносца, 3 канонерские лодки, 3 подводные лодки и до 100 судов вспомогательного назначения. Количественно мы уступали германским силам по всем параметрам.

С качеством дело обстояло не лучше. Пехота ранее в боевых действиях не участвовала и боевого опыта не имела. По давней русской традиции (Севастополь, Порт-Артур. – С.К.) сухопутная оборона побережья, за исключением береговых батарей, находилась в зачаточном состоянии. Даже окопы не имели полного профиля и были отрыты только для стрельбы с колена. Это после трех лет позиционной войны. Да и эти окопы располагались большей частью на юге. А германцы готовились атаковать с севера. Там 4 береговые батареи входили в передовую минно-артиллерийскую позицию, защищавшую вход в Финской залив, и не могли принять участия в отражении десанта. На юге наиболее мощными являлись батарея из 4 305-мм орудий на мысе Церель, перекрывавшая своим огнем весь Ирбенский пролив, и батарея из пяти 254-мм орудий на острове Моон, но и они в противодесантном отношении оборудовались слабо, ибо предназначались в основном для уничтожения кораблей противника. Вход в бухту Тагелахт, где и ожидался десант, защищал только 2 береговые не самые сильные батареи. В относительно лучшем состоянии находилась минная оборона островов. Здесь было выставлено более 11 тыс. мин. Особенно мощная линия ирбенская около церельской 305-мм батареи и южная, закрывающая пролив Моозунд. Эти минно-артиллерийские позиции давали возможность русским кораблям вести оборонительные бои даже с превосходящими морскими силами противника, но не с предполагаемым значительно севернее десантом.

И все-таки с этими силами и в этой обстановке можно было оборонять острова достаточно долго и уверенно, если бы не одно существенное «но». Ни ставка Верховного главнокомандования во главе теперь уже с Керенским, ни командование Балтийским флотом делать этого не хотели. Прямого приказа о сдаче островов не было, но и мер к организации настоящей обороны не принималось. Более того, 21 сентября за неделю до начала германского десанта, о котором все знали, командующий морскими силами вице-адмирал Бахирев и начальник минной дивизии контр-адмирал Старк подают рапорт об отставке, а начальник дивизии подводных лодок контр-адмирал Владиславлев вообще покидает дивизию без разрешения. Адмиралы отказывались воевать, командуя окончательно разложившимися судовыми комитетами кораблей. Резон в этом был, так как на Балтийском флоте уже давно правил большевистский Центробалт и началось открытое избиение и уничтожение офицеров. Отставка, конечно, не состоялась, но о каком боевом братстве можно было говорить накануне тяжелейших боев? Не лучше обстояли дела и на суше. Командующий сухопутными силами контр-адмирал Свешников вместе со своим штабом убыл с командного пункта в Аренсбурге на материк.

Так что предстояло обороняться разрозненными силами, без единого командования. Поэтому удивительны, как и в боях за Ригу, единодушие и сплоченность оставшихся верными воинскому долгу моряков и пехотинцев, защищавших острова осенью 1917 года и навсегда покрывших себя неувядаемой славой. А ведь на кораблях, батареях и в окопах находились и кадровые офицеры-монархисты и комиссары Центробалта, из уже созданного Военно-революционного комитета. Они, в сущности, преследуя разные политические цели: кто-то боялся сдачи революционного Петрограда, кто-то спасал свою честь и верность присяге, кто-то по инерции, очень и очень разочаровали германцев, рассчитывавших на легкую прогулку против недобитых русских варваров. Гутьер помнил это еще по Рижской операции. Остальным предстояло узнать очень скоро. Разочарование началось с первых часов так хорошо продуманной и подготовленной операции.

11 октября транспорты с десантом в сопровождении главных сил германского флота вышли из Либавы и направились к месту высадки в бухту Тагалахт на северо-западе острова Эзель. В авангарде шли тральщики и морские охотники за подводными лодками. В воздухе висели дирижабли и самолеты. Но никто им не мешал. Препятствий к походу вообще не было. Корабли и суда шли, как на военном параде. Тем не менее вся эта армада умудрилась выйти из Либавы на сутки позже намеченного срока. Это первое разочарование. В 4 часа утра следующего дня корабли сопровождения вышли на траверс бухты Тагалахт и начали занимать огневые позиции для обстрела русских береговых батарей. При этом подорвались на минах у Памеррота 2 линкора, да так, что более не смогли участвовать в операции. Второе разочарование. Наконец, только в 5 часов 30 минут германские линкоры выстроились в правильную огневую линию и открыли огонь по двум русским батареям, защищавшим вход в бухту. 70 305-мм орудий били по 8 русским орудиям калибра 152-мм, почувствуйте разницу! Но русские артиллеристы не смутились. Весь свой ответный огонь они сосредоточили на флагманском линейном крейсере «Мольтке». С третьего залпа крейсер накрыли, и тот ушел в открытое море, более неспособный к ведению боевых действий. Какое разочарование для вице-адмирала Шмидта. Понятное дело, при таком подавляющем преимуществе русские батареи долго не могли держаться, но они держались, пока не расстреляли весь боезапас. Только тогда десант приступил к высадке, и только через 3 часа на берегу оказалась большая часть первого эшелона корпуса Катена. При высадке еще одна потеря. Транспорт подорвался на мине и выбросился на мель. Погибли несколько десятков моряков и десантников. Береговые батареи, наконец, смяли, но их личный состав присоединился к двум полевым трехдюймовым батареям, пулеметной команде и еще несколько часов сдерживал атаки германских самокатчиков (велосипедистов) и пехотинцев. Расстреляв все боеприпасы, они начали отходить вглубь острова, а германцы двинулись-таки вперед. Обстреляли немецкие миноносцы и нашу авиабазу в Кильконде. Когда выяснилось, что десант двинулся вглубь острова, самолеты перелетели в Аренсбург Кто скажет, что это не победа. Части высадились, береговые батареи подавлены, наступление развивается. Но в Берлине уже забеспокоились. Да и было отчего. Уж очень медленно шло дело, и уж очень были обидны совершенно непредвиденные потери.

Через час после высадки основного десанта в бухте Тагалахт началась высадка вспомогательного десанта севернее у полуострова Памерорт Здесь все происходило, как на показных учениях, так как кроме конных пограничников никаких русских войск не было. Самокатчики оседлали велосипеды и рассыпались веером на Аренсбург и Оррисар. На Оррисар на Коссарский плес и Малый Моозунд устремился и отряд германских кораблей в составе 1-го линкора, 1-го крейсера и 15 миноносцев для оказания помощи пехоте и самокатчикам в штурме Оррисарской дамбы, соединяющей острова Эзель и Моон. И опять начались непредвиденные неприятности. В пролив корабли не пускала всего-то одна русская 120-мм батарея с острова Даго. Батарея держала 17 германских кораблей до тех пор, пока не израсходовала весь боезапас, не получив практически ни одного повреждения. А уж стреляли по ней германцы из всех стволов. Моряки батарейцы разбили 2 германских эсминца и ушли, взорвав батарею. Только через несколько часов немецкие корабли двинулись вперед и под прикрытием легкого крейсера и тральщиков вошли на Кассарский плес, но здесь их уже ждали русские миноносцы и канонерская лодка «Грозящий». Плотным пристреленным огнем наши моряки в течение двух часов повредили сразу 3 германских эсминца, и германский отряд, прикрывшись дымовой завесой, отошел из пролива. А между тем их пехота подошла к Оррисарской дамбе и попала под жесточайший артиллерийско-пулеметный огонь наших войск. Немцы никак не предполагали встретить здесь достойный отпор. Из агентурных данных и авиаразведки они знали, что на косе русских войск немного. Но не знали, что к дамбе вместе с ними спешило и наше подкрепление – отряд морской пехоты, сформированный большевистским комитетом морских сил Рижского залива и Ревельский ударный батальон корниловцев. Странный симбиоз не только остановил самокатчиков, но отбросил их далеко на запад. У дамбы развернулись ожесточенные бои, которые длились до конца обороны Моозунда до 17 октября. Это уже выходило из всех рамок. Нагоняй из Риги от командующего Гутьера получили и генерал Катен и адмирал Шмидт.

Первый, пополнив ударную группу, перешел в наступление, но русские вновь контратаковали. Второй для прорыва на Кассарский плес и Малый Моозунд 14 октября направляет новый отряд из 17 эсминцев, крейсера «Эмден» и линкора «Кайзер». Сразу же в узкой части пролива 4 эсминца выскакивают на камни. Ну что за невезуха! А на Кассарском плесе их опять поджидает отряд русских кораблей. Всего-то 4 эсминца и канонерка «Храбрый». Ну это ли не наглость? Мощнейший дредноут «Кайзер» ударил всеми калибрами и один его 305-мм снаряд угодил-таки в машинное отделение эсминца «Гром», который потерял ход, накренившись на левый борт. Канонерка «Храбрый» взяла его на буксир. К линкору присоединились подошедшие германские эсминцы и тоже открыли огонь с расстояния 65 кабельтовых. Но русских, казалось, ничего не смущало. Они приняли артиллерийский бой, причем участвовали в нем и поврежденный эсминец «Гром», и буксирующая его канонерка «Храбрый». Это был более чем удивительный бой, навеки вошедший в историю русского флота. Первыми же залпами наши миноносцы повредили 2 эсминца противника. «Гром», получив еще одну пробоину, загорелся и начал тонуть. Под огнем германцев моряки канонерки сняли с тонущего эсминца личный состав и начали уже отход, когда на палубу «Грома» перепрыгнул минный старшина Федор Самончук. Он решил торпедировать подходивший близко к «Грому» германский миноносец и взорвать свой корабль, чтобы он не достался врагу. Самончук успел выпустить бортовую торпеду по германскому миноносцу практически в упор, и тот пошел ко дну. Затем бросил горящий факел в артиллерийский погреб «Грома». А канонерская лодка «Храбрый» при отходе потопила еще один германский эсминец и нанесла тяжелые повреждения другому. Чудеса героизма! Но на этом дело не кончилось. В район боя из Куйваста подошли еще 8 наших эсминцев и канонерская лодка «Хивинец», которые сосредоточенным огнем вообще отогнали германскую эскадру к Соэлозонду. В ночь на 15 октября минный заградитель «Припять» поставил на месте боя заграждение из 135 мин. Через несколько часов германцы направили сюда разведывательный отряд из трех миноносцев. Один из них тут же подорвался на минной банке, а два других, пытаясь обойти заграждение, сели на камни. Вот так «победоносно» германский флот действовал на северо-западе от острова Эзель.

На юге германскому командованию тоже разочарований хватало и на суше и на море. Здесь одновременно с основным десантом германцы прорывались в Рижский залив, да мешала этому лучшая на Моозунде 305-мм береговая батарея мыса Церель. Германские линкоры обстреливали ее давно и постоянно, но прямых попаданий так и не добились. А батарея била точно, и пройти в Рижский залив оказалось не простой задачей. Даже 152-мм пушки в бухте Тагалахт держали германские корабли довольно долго. А тут 305-мм. Думаю, немецкие корабли вообще не вошли бы в Рижский залив, если бы не угроза захвата батареи с тыла по суше. Там, к сожалению, не было никаких серьезных сил. 15 октября защитники батареи взорвали орудия и погреба, а линейный корабль «Гражданин» для страховки ударил по взорванной батарее главным калибром. Моряки и солдаты, защищавшие батарею, ушли на транспортах и миноносцах на остров Моон в Куйваст И тут победа оказалась, прямо скажем, с душком.

16 октября в Рижский залив вошла-таки мощная германская эскадра под командованием вице-адмирала Бенке. Подгоняли из Берлина и Риги. Эскадра на много мощнее той, что пробивалась на другом побережье острова к Кассарскому плесу 2 линкора, «Кенинг» и «Кронпринц», 2 крейсера, «Кольберг» и «Страсбург», 17 эсминцев, 2 прерывателя минных заграждений, 20 тральщиков и 16 специальных искателей мин, несколько вспомогательных судов. Эта эскадра вообще-то должна была обеспечить высадку второго эшелона десанта в Аренсбурге, но он к тому времени был уже занят самокатчиками, и Бенке получил приказ атаковать и уничтожить русские морские силы в Моозундском проливе. Русские дозорные миноносцы обнаружили подход германской эскадры утром 17 октября, и балтийские моряки решили дать свой последний и решительный бой превосходящему противнику на минно-артиллерийских позициях, прикрывающих вход в Моозундский пролив. Навстречу врагу вышли линкоры «Слава» и «Гражданин», крейсер «Баян» и 8 эсминцев. Остальные силы охраняли Кассарский плес и фарватер в Моозунде. Ну что тут говорить о соотношении сил, если на каждом новейшем германском дредноуте было 20 305-мм и 28 150-мм орудий, а на линкоре «Слава» только 8 305-мм и 24 152-мм орудия, да и дальность стрельбы германских орудий превышала наши чуть ли не в два раза. О победе мечтать не приходилось, но нанести врагу максимальный урон должно.

Бенеке решил прорываться в Моозунд западнее минного заграждения и выслал туда бригаду тральщиков с миноносцами. По ним в 10 часов утра и ударили наши линкоры и крейсер «Баян». Третьим залпом они накрыли германский авангард, потопили один тральщик и миноносец. Один миноносец подорвался на мине и затонул. Передовой немецкий отряд окутался дымовой завесой и отошел к югу. Когда в 11 часов дымовая завеса рассеялась, тральщики проявились и получили новую порцию снарядов еще и с батарей острова Моон. Эти же батареи не подпускали германские линкоры на выгодные для них дистанции стрельбы. Бенеке отвел всю эскадру и решил теперь прорываться справа от минного заграждения, но и там его ждали сместившиеся на юг русские корабли. Тральщики они отогнали с тем же успехом, но здесь германские линкоры подошли-таки на выгодные дистанции, и дальше было дело техники. Артиллерийская дуэль продолжалась недолго. За 37 минут боя «Слава» получила 7 попаданий, 3 подводные пробоины, «Гражданин» – 2 попадания, «Баян» – 1, и русские корабли начали отход в северную часть Моозунда за остров Шильдау Отходили под огнем, с боем, уничтожая вражеские миноносцы и сметая с палуб дредноутов орудия и личный состав. Особенно отважно отбивался линкор «Слава» под командованием капитана 1-го ранга Антонова, повредивший значительно дредноут «Кениг», потопивший два тральщика и сбивший один самолет. 6 германских самолетов-бомбардировщиков атаковали наши корабли, но ни одна из 40 бомб в цель не попала, а наши зенитчики сбили 2 самолета. Моозундское сражение заканчивалось.

Береговые батареи на острове Моон, отстреляв свой боезапас, были взорваны своими командами 18 октября. В тот же день немцы заняли остров Моон по дамбе и высадились на остров Даго, где их тоже ожидали взорванные батареи. Но еще сутки назад командование Балтийским флотом совместно с Центробалтом отдает приказ об эвакуации Моозундского архипелага. Во второй половине дня 19 октября все корабли Морских сил Рижского залива с оставшимися войсками гарнизонов островов ушли в базы Финского залива. На Моозундском фарватере подорвали и затопили не способный далее двигаться геройский линкор «Слава», 3 транспорта и лоцманское судно. Напоследок минные заградители в разных местах пролива выставили более 400 мин. В Берлине наконец поняли всю тщетность своих попыток уничтожения русского флота, и в тот же день германский морской Генеральный штаб принимает решение прекратить операцию.

Ну и как тут не разочароваться, если для взятия теперь уже совершенно ненужных островов пришлось угробить более 5 тыс. солдат и матросов, да еще и упустить во много раз слабый русский флот с такими потерями. Германский флот потерял 26 боевых кораблей, в том числе 15 эсминцев. 25 кораблей (5 линкоров, 1 легкий крейсер, 14 миноносцев и 5 других кораблей) получили повреждения различной степени. Наши потери – линкор «Слава» и миноносец «Гром», потопленные собственными руками.

Вообще, на удивление, о в сущности рядовых Рижской и Моозундской операциях рассказано очень много и очень подробно, написаны книги, поставлены пьесы, сняты кинофильмы. Нам же важно будет отметить, что и в конце 1917 года, прямо накануне большевистской революции в русской армии и на флоте еще оставался значительный боевой потенциал. Было бы желание и единение сил. А их-то как раз и не хватало.

На этом боевые действия на всех русских фронтах фактически прекратились. Да и о каких действиях могла идти речь, если революция развивалась просто стремительно. Мы не будем вдаваться в подробности этого главного, судьбоносного для России события, но отметим буквально фрагментарно, как оно сказалось на русской армии, как вообще закончилась для России война.

Выступление Корнилова против Временного правительства в разгар сражения за Ригу будут характеризовать по-разному – мятеж, путч, контрреволюция. Нам лишь важно отметить, что это была явно проигрышная авантюра, не имевшая ни малейшего шанса на успех. Корнилову вскружила голову атмосфера московского совещания, с которого его вынесли на руках восторженные офицеры. Он даже не понял, насколько ничтожно было число его сторонников, а основная солдатская масса не принимала его планов на корню. 3-й конный корпус генерала Крымова, направленный Корниловым 8 сентября на Петроград, оставался, даже при наличии в нем так называемой «туземной», или «дикой», дивизии, типичной частью той самой армии, которая всеми силами рвалась к миру и которой, в сущности, было совершенно наплевать, кто там сидит в Петрограде на месте царя. После крушения монархии власть вообще потеряла для большей части народа свою сакральную сущность. Мятеж провалился, Крымов рванул в Петроград и погиб при весьма загадочных обстоятельствах. Керенский же приписал фиаско Корнилова своей популярности в народе и войсках, и чувствовал себя как никогда «орлом».

Он объявляет Корнилова вне закона и через три дня 12 сентября торжественно провозглашает Россию демократической республикой, а себя верховным главнокомандующим сухопутными и морскими силами. Военным министром назначает новоиспеченного генерал-майора А. И. Верховского, до этого времени знаменитого лишь исключением в 1905 году из Пажеского корпуса, служившего в Русско-японскую войну нижним чином в артиллерии и за боевые отличия произведенного в подпоручики. Императорскую Николаевскую академию Генерального штаба он окончит, но в мировую войну будет занимать незначительные должности начальника отделения, старшего адъютанта, и только революция 5 мая 1917 года выдвинет его прямо в командующие войсками Московского военного округа. Начальником штаба к себе Керенский берет уже заматеревшего на этой работе генерала от инфантерии М. В. Алексеева. И все бы ничего, но наш «орел» приказывает арестовать теперь ненавистного ему Корнилова с компанией, то есть с преданными Корнилову генералами Лукомским, Деникиным, Марковым, Эрдели и далее по списку. Алексееву ничего не остается сделать, как уйти в отставку в знак протеста. Но он успеет настоять на том, чтобы охрану заключенных в быховской тюрьме осуществляли текинцы – личная гвардия Корнилова. Это уж совсем необъяснимо, но события осени 1917 года несут в себе много необъяснимого. Место Алексеева, а фактически верховного главнокомандующего занимает начальник штаба Юго-Западного фронта генерал-лейтенант Николай Николаевич Духонин. Вот так, командующий фронтом Деникин идет в тюрьму, а его начальник штаба возглавляет Ставку, хотя разницы по взглядам и политической ориентации между ними нет никакой. Керенский таких мелочей не замечал. Получил полную отставку и недавний любимчик Савинков. Но, повторяю, на дворе стояла осень 1917 года. Не замечал Керенский и положения на фронте, в действующей армии и в тылу.

Между тем новый военный министр докладывал: «Численность штыков во всей армии при ее фронте в 1800 верст – 1500 тыс. пехоты и 500 тыс. бойцов в артиллерии и других специальных частях боевого назначения, как-то: в инженерных, авиационных и пр.; 3500 считается в тыловых учреждениях армии: парки, обозы, хлебопекарни и т. п. Во всевозможных организациях, как-то: Красный Крест, Земгор, Земсоюз, на постройке дорог, позиций и пр. – 2900 тыс. человек и в тыловых округах – 1500 тыс. человек, из которых только около 400 тыс. человек, зачисленных в маршевые роты, т. е. годных к отправке на фронт, а все остальные так или иначе обслуживают их. Словом, на каждого бойца приходится почти 4 человека в тылу, обслуживающих их». Не забудем и о 2 млн 700 тыс. дезертировавших к концу года из армии нижних чинов и офицеров. А вот как оценивал состояние вооруженных сил прямо накануне октябрьской революции военно-политический отдел штаба верховного главнокомандующего: «Общее настроение армии продолжает быть напряженным, нервно-выжидательным. Главными мотивами, определяющими настроение солдатских масс, по-прежнему являются неудержимая жажда мира, стихийное стремление в тыл, желание поскорее прийти к какой-нибудь развязке. Кроме того, недостаток обмундирования и продовольствия, отсутствие каких-либо занятий ввиду ненужности и бесполезности их, по мнению солдат, накануне мира, угнетающе действует на настроение солдат и приводит к разочарованию». Знакомый нам командарм Парский докладывает о свой 12-й армии, так и не оправившейся от отступления из-под Риги: «Армия представляет из себя огромную, усталую, плохо одетую, с трудом прокармливаемую, озлобленную толпу людей, объединенных жаждой мира и всеобщим разочарованием. Такая характеристика без особой натяжки может быть применена ко всему фронту вообще».

На этой всеобщей «жажде мира» и сыграла небольшая, но очень сплоченная, самая радикальная партия большевиков. Как и на лозунге «земля крестьянам». Великая Октябрьская Социалистическая революция, которую ныне модно называть путчем, большевистским переворотом и т. д., – явилась логическим итогом всех безобразий 1917 года. А, по-моему, так Божиим промыслом. Не вдаваясь в подробности и полемику, отметим действительно триумфальное шествие по стране советской власти в конце 1917 года. Шествие в основном мирное, кроме Москвы, Киева, казачьих войск Дона и Оренбурга. Да и там это были скорее боестолкновения, а не настоящие боевые действия недалекой Гражданской войны. Поход Керенского с Красновым на Петроград не подходят даже к вышеперечисленным характеристикам. В большей части губерний, городов и сел, особенно центральной России, смену власти почти не заметили. Одни комиссары заменили других – «хрен редьки не слаще».

Мы же вернемся к главному, интересующему нас моменту – первому декрету советской власти – Декрету о мире. С текстом декрета ознакомиться нетрудно, нам же важно отметить, что декрет предлагал немедленно заключить трехмесячное перемирие, чтобы за это время завершить переговоры о мире. Большевистское правительство в первый же день своего существования обратилось со специальной нотой к правительствам Британии, Франции, США, Италии, Сербии и Бельгии, в которой предлагало рассматривать Декрет о мире как формальное предложение заключить перемирие на всех фронтах и немедленно приступить к мирным переговорам. Через три дня, 28 октября (10 ноября), такая же нота через нейтральные страны была отправлена воюющему Четверному союзу.

Пока союзники и противники недоумевали от столь ошеломляющей новости, 7 (20) ноября недавно созданный Совет Народных Комиссаров направляет в Ставку генералу Духонину телеграмму с предписанием немедленно начать переговоры с военными властями неприятельских армий о перемирии. В телеграмме прямо указывалось: «Возлагая на вас ведение этих предварительных переговоров, Совет Народных Комиссаров приказывает вам: 1) непрерывно докладывать Совету по прямому проводу о ходе ваших переговоров с представителями неприятельских армий; 2) подписать акт перемирия только с предварительного согласия Совета Народных Комиссаров». Понятное дело, для Духонина смена власти в Петрограде, Декрет о мире стали такой же ошеломляющей новостью, как и для миллионов людей, тем более как для фактического главнокомандующего воюющей армии. Кто такие большевики, Совет Народных Комиссаров, он представлял с трудом. Какие полномочия есть у этого Совета, и долго ли вообще он будет у власти? Поставьте себя на место Духонина и поймете, в каком положении оказался боевой генерал, патриот, человек долга и чести. Да и по своему внутреннему убеждению он никак не хотел никакого мира ввиду неизбежной, близкой победы над врагом. Ради чего же было пролито море крови?

Не будем подробно останавливаться на общеизвестной миссии в Ставку немедленно назначенного большевистского главкома прапорщика Н. В. Крыленко и расправе над Николаем Николаевичем Духониным. Он станет одним из первых мучеников недалекой Гражданской войны. Отметим появившуюся наконец реакцию союзников по Антанте и противников по Четверному блоку. Союзники еще больше Духонина жаждали близкой победы и также, не понимая прочности и силы новой российской власти, все-таки напомнили об обязательствах России. 10 (23) ноября начальники союзных военных миссий, аккредитованных при русской Ставке, направляют на имя уже смещенного Духонина протест против нарушения договора от 23 августа (3 сентября) 1914 года, в котором говорилось: «Союзники, включая Россию, торжественно согласились не заключать сепаратного перемирия и не прекращать боевых действий». Напоминали и об обязательствах Временного правительства.

Другое дело страны Четверного союза. Здесь сразу оценили громадные перспективы сепаратного мира с Россией. Тут и освобождение огромного количества войск для использования их на других фронтах, и возможность улучшить положение с сырьем, продовольствием и многое другое, о чем хотелось помечтать. Но, главное, измученные войной державы избавлялись от войны на два фронта. Настроения, царившие в правящих кругах Австро-Венгрии, Германии, Турции и Болгарии, очень хорошо выразил министр иностранных дел Австро-Венгрии уже известный нам О. Черни. В ноябре 1917 года он заявил: «Для нашего спасения необходимо возможно скорее достигнуть мира; он немыслим без взятия Парижа, а для этого опять-таки необходимо очистить весь Восточный фронт».

Новый русский верховный главнокомандующий Крыленко не откладывал дела в долгий ящик. 13(26) ноября он отправляет союзные миссии из Двинска в Петроград, а парламентеров к немецкому командованию с предложением начать переговоры о перемирии. Парламентеры также немедленно получают ответ главнокомандующего войсками немецкого Восточного фронта принца Леопольда Баварского с согласием начать переговоры. Буквально через день рейхсканцлер Г. Гертлинг заявляет в рейхстаге, что «в известных предложениях русского правительства могут быть усмотрены такие основы, которые дают возможность приступить к переговорам. Я готов приступить к таким переговорам, как только русское правительство пришлет уполномоченных на то представителей». Немцы спешили, со своими союзниками не считали нужным советоваться, а легитимность и долговечность Совета Народных Комиссаров их мало беспокоила. Все упиралось в быстроту решения вопроса.

И машина закрутилась. Совнарком еще раз предупредил мир 15(28) ноября по радио и 1 декабря дипломатической нотой о начале переговоров, и 19 ноября (2 декабря) к месту переговоров в Брест-Литовск прибыла советская делегация во главе с членом ВРК и ВЦИК А. А. Иоффе. В состав делегации вошли другие новые властители России: Л. Б. Каменев. Л. М. Карахан, Г. Я. Сокольников и др. Нас больше всего интересует военная часть делегации, ибо в это время найти среди военных профессионалов ревнителей мира с германцами было весьма трудно. Но нашлись. Прежде всего, знакомая нам фигура некогда всесильного генерала-квартирмейстера Ставки генерала от инфантерии Ю. Н. Данилова. Это генерал-квартирмейстер при штабе Ставки генерал-майор В. Е. Скалон, помощник начальника морского Генерального штаба контр-адмирал В. М. Альфатер, начальник Николаевской академии Генерального штаба генерал А. И. Андотский, генерал-квартирмейстер при штабе 10-й армии генерал А. А. Самойло, полковник Д. Г. Фокке, капитан В. В. Липский, подпоручик И. Я. Цеплит. Особо можно отметить солдата Н. К. Белякова и матроса Ф. В. Олича, но они вместе с рабочим НА. Обуховым и крестьянином Р. Н. Сташковым представляли скорее не практическую, а экзотическую часть советской делегации. Немецкую делегацию возглавил статс-секретарь МИД Р. фон Кюлеман, австрийскую – глава МИД О. Черни, болгарскую – министр Попов и турецкую – председатель меджлиса Такет-Бей. Военную составляющую представляли начальник штаба Восточного фронта генерал Гофман, австрийский подполковник Покорный, болгарский полковник Ганчев и турецкий генерал Зекки.

Переговоры начались 20 ноября (3 декабря), и со стороны Четверного союза их вела только военная делегация во главе с Гофманом. Наши сразу же предложили обратиться к державам Антанты с предложением принять участие в переговорах. Гофман отказался, сославшись на отсутствие полномочий. На следующий день мы предложили свой проект перемирия. Он предусматривал: прекращение военных действий на всех фронтах с прохождением демаркационной линии по существующим позициям. Германские войска оставляли Моозундский архипелаг. Запрещалась всякая переброска сил с Восточного на Западный фронт. Перемирие заключалось на 6 месяцев. Особенно наша делегация настаивала на пункте о переброске войск с Востока на Запад. Но немецкую делегацию именно этот пункт не устраивал. Нам важно это отметить, чтобы напомнить западным историкам – мы до конца принципиально отстаивали недопущения возможности усиления германских сил на Западе за счет переброски их с Востока на Запад. Переговоры застопорились на целых десять дней. К этому времени подтянулись основные полномочные силы Четверного союза в лице фон Кюлемана и Черни. Тянуть с перемирием больше было нельзя. 2 (15) декабря совещание открыл сам Леопольд Баварский, и в тот же день договор о перемирии был заключен. Оно устанавливалось с 4 (17) декабря 1917 года по 1 (14) января 1918 года. Договаривающиеся стороны могли прервать перемирие, только сделав предупреждение за 7 дней, в противном случае перемирие действовало автоматически, «пока одна из сторон не откажется от него с предупреждением за 7 дней». Скользкая формулировка. К чему это приведет, станет ясно позднее. Да и как можно было прогнозировать события в условиях полной неопределенности политической, военной, социальной, психологической. Никто в мире пока не представлял, что такое Совет Народных Комиссаров, что такое советская власть!

Как бы то ни было, а вся огромная масса вооруженных сил России начала потихоньку движение по домам на основе официальной и неофициальной демобилизации. На передовой оставалось очень немного частей – так называемые отряды завесы. Навоевались! Все спешили к началу весеннего сева поделить вожделенную землю, отданную наконец крестьянам вторым декретом советской власти – Декретом о земле. Вот что было главным в умах, сердцах и душах миллионов солдат, двинувшихся домой, а не какие-то призывы Каледина, Корнилова, Дутова. Двинулись, как и воевали, целыми полками, в которых уже были выборные командиры всех степеней. Кто-то сдавал оружие каким-то неведомым отрядам завесы. Кто-то разгонял эти отряды пулеметным и артиллерийским огнем и являлся в родные хаты, избы, станицы, села, хутора при полном вооружении. Очень важный момент для будущих событий, вскоре охвативших всю страну. Весь этот исход и дележ земли, собственности постепенно превращался в русский бунт, «бессмысленный и беспощадный», с избиением, убиением вмиг ставших ненавистными офицеров, генералов, бар, господ и всех к ним относящихся. Бывшие фронтовики Первой мировой войны крови и жестокости насмотрелись и давно потеряли настоящую цену человеческой жизни.

Сравнивать русскую армию осени 1917 года с Красной армией осени 1944 года – пустая трата времени. Я лишь приведу, как всегда, краткий перечень победоносных операций Красной армии, и этого достаточно для любого думающего читателя. 8 сентября советские войска вступили в Болгарию, и уже 15 сентября была освобождена София. В этот же день Финляндия объявила войну Германии. 20 сентября наши войска вступили на территорию Чехословакии. 28 сентября началась и 20 октября закончилась Белградская наступательная операция. Осенью 1917 года мы отдавали Прибалтику, осенью 1944 года началось ее освобождение. С 27 сентября по 24 ноября – Моозундская десантная операция Ленинградского фронта. С 5 по 22 октября – Мемельская наступательная операция наших войск. 10 октября войска 1-го Прибалтийского фронта вышли к побережью Балтийского моря южнее Лиепаи. 13 октября войска 3-го и 2-го Прибалтийских фронтов освободили Ригу. 28 октября советские войска завершили освобождение Закарпатской Украины. 29 октября началась одна из кровопролитнейших операций конца войны по уничтожению миллионной будапештской группировки. Красная армия побеждала, а русская армия демократической республики Россия заключала, в сущности, позорное перемирие.

Итак, подведем итоги всего 1917 года. Главным военно-политическим итогом кампании 1917 года, несомненно, явились две революции в России, в результате которых Россия вышла из войны. Надо сказать, что эти события, приход к власти большевиков и даже заключение ими сепаратного мира с Четверным союзом союзников особенно не напрягли. Во-первых, о большевиках пока было мало что известно, они тоже говорили о демократических преобразованиях, готовили выборы Учредительного собрания, то есть оставались темной лошадкой, с которой возможно в будущем делать большую политику и, главное, делить ее богатства. Во-вторых, само собой отпадал вопрос о дележе с ней будущих победных трофеев, о Проливах и т. д. В третьих, в Европу высаживалось более миллиона американцев, которые вместе с громадной мощью США легко заменяли ушедшую Россию.

Вторым важным итогом стало то, что в кампании 1917 года вновь не были достигнуты поставленные стратегические цели. Война не была окончена, на что рассчитывали воюющие стороны. Самым слабым местом стратегии союзников стало отсутствие даже былой согласованности, стратегического взаимодействия фронтов. Наступательные операции велись разрозненно, и германцы успевали перебрасывать силы с других фронтов. Германский стратегический план добиться победы успешным отражением наступательных операций врага и тотальной подводной войной тоже провалился. Те же наступательные операции, которые проводил Четверной союз, включая победную операцию в Италии, только ухудшили его общее стратегическое положение. Тысячу раз прав А. Зайончковский, который писал: «Гинденбург, забывая заветы всех великих учителей войны, увлекся и в этом году второстепенной задачей, погнался с кругозором прусского юнкера на завоевание Курляндского герцогства и в течение 1917 года оставил в покое главный театр и наиболее мощных врагов – Англию и Францию. Раздробив свои и без того слабые по сравнению с Антантой силы между Востоком и Западом, Гинденбург истощил свои войска на Западе, передал там инициативу в руки Антанты и упустил время, дав возможность Америке подготовить и перекинуть свои силы на европейский материк».

В операциях 1917 года получил общее признание способ ведения боевых действий нанесением одновременных ударов на нескольких участках фронта (Брусиловский прорыв. – С.К). Правда, удары эти так и не достигли стратегических целей, за исключением прорыва у Капоретто.

В тактическом плане обращает на себя внимание применение группового боевого порядка в наступление вместо цепей и волн пехоты. Тесное взаимодействие пехоты с танками, особенно в операции при Камбре. Наконец, прорыв обороны бронетанковым ударом и появление противотанковой артиллерии и нового вида обороны – противотанковой. Обращает на себя такой факт, что наступление в тактическом плане оказалось сильнее обороны. Потери атакующих при широком снабжении их техникой и принадлежащем ее использовании были во много раз меньше потерь обороняющихся.

Артиллерия в 1917 году продолжала оставаться главным огневым средством поражения как в стратегическом, так и в тактическом плане. Росла ее численность, особенно тяжелой, создаются специальные артиллерийские соединения резерва главного командования (АРГК) в России (ТАОН). На вооружение войск поступают газометы. Возросла и плотность артиллерийских группировок. В сражении у Капоретто наибольшая плотность артиллерии за всю войну. Артиллерийская подготовка стала кратковременной, но более мощной и эффективной, не позволяющей противнику подготовиться к результативным контратакам. Увеличилось количество автоматического оружия. В дивизиях стало насчитываться до 108 станковых пулеметов – основного истребительного оружия Первой мировой.

Число авиации в 1917 году возросло только у одной Антанты более чем в два раза. Авиация окончательно перешла из разряда разведывательной в ударную. Бомбардировочная, штурмовая, истребительная авиация окончательно утвердилась на поле боя. В этой связи появилась и получила развитие зенитная артиллерия, зенитные прожекторы, аэростаты заграждения, оформляется служба ВНОС (сеть постов наблюдения и оповещения о воздушной опасности). Создается и организационно оформляется противовоздушная оборона.

На флоте все большее значение принимают подводные лодки различных классов и авианесущие корабли. Классический надводный артиллерийский флот стремительно теряет былое значение.

Об итогах участия России в Первой мировой войне поговорим позже, ибо, несмотря на формальный выход из войны, потери от войск Четверного союза, мы несли еще весь 1918 год, то есть до фактического окончания войны.

Что касается персоналий последней кампании 1917 года, то наиболее колоритные фигуранты в боевых действиях не участвовали по тем или иным причинам. Одни, как Брусилов, Клембовский, Лечицкий, Гутор и др., были уволены из армии или находились в резерве Временного правительства. Другие, как Корнилов, Деникин, Лукомский, Марков, Эрдели, сидели в быховской тюрьме, из которой благополучно под конвоем конвоиров-текинцев из личного конвоя Корнилова перебрались на Дон. Но засветились другие имена.

Генерал-лейтенант Дмитрий Павлович Парский командовал в Рижской операции 12-й армией и, по-моему, подвергся незаслуженной критики. В чем его только не обвиняли. И в том, что неправильно оценивал сложившуюся обстановку. И в том, что потерял управление войсками. И в том, что очень долго держал штаб армии в Риге и тем самым превратил отступление в паническое бегство. Наконец, в том, что объявил себя эсером и полностью подчинился солдатским комитетам. Если же отбросить предвзятость, в том числе и политическую, то нетрудно доказать – Парский командовал войсками армии грамотно, уверенно и в тяжелейших условиях всеобщего разложения сумел достойно противостоять ударам превосходящих сил противника и отступил только по приказу свыше и довольно организованно. Во всяком случае, германцам не удалось окружить и уничтожить 12-ю армию, как они замышляли. Обстановку он оценивал правильно, да и как могло быть по-другому, если знал все о силах противостоящего противника, месте и времени начала операции, направлении главного удара. На первоначальном этапе его войска отошли в тактической зоне обороны, но быстро пришли в себя и воевали выше всяких похвал, сдержав германцев и остро контратакуя. Особенно удачно действовали латышские стрелки. Не убирал он штаб армии из Риги, поскольку вовсе не думал ее оставлять на третий день боев, и мог бы еще успешно держать город и тактические рубежи обороны, не будь совершенно неожиданного распоряжения о сдаче города. Я не хочу сказать, что положение наших войск было блестящим, но при соответствующей поддержке фронта и Ставки Ригу можно было оборонять дольше и отход провести более организованно. Парский в условиях всеобщей деморализации русских вооруженных сил сумел-таки отвести армию на заранее подготовленную Винденскую позицию. Отступать вообще всегда трудно, а отступать с такими войсками, которые остались у Парского, было труднее вдвойне. Что касается его принадлежности к партии эсеров, то столбовой дворянин Дмитрий Павлович Парский был типичным генералом русской армии и ни о каких политических партиях понятия не имел и не хотел иметь. Он прошел все ступени военной карьеры. Окончил Орловский Бахтина кадетский корпус, 2-е Константиновское военное училище, Николаевскую академию Генерального штаба. Мировую войну начал командиром бригады в 46-й пехотной дивизии, затем командовал 80-й и 55-й пехотными дивизиями. Прославился уже будучи командиром геройского Гренадерского корпуса в 1916 году в Галиции, за что и получил орден Св. Георгия 4-й степени. В июле 1917 года принял 12-ю армию, с которой через полтора месяца и отбивал немецкое наступление под Ригой. После этого командовал 3-й армией, которая после перемирия превратилась в те самые отряды завесы под его же командованием. Парский ни на час не покидал армейских рядов. В начале 18-го года с отрядами завесы, теперь уж красногвардейскими, он встретит германцев под Нарвой и будет держать фронт. Именно там, по большевистской легенде, родилась в боях Красная армия. Именно в ней окажется бывший царский генерал и герой мировой войны. В Красной армии он будет командовать Северным фронтом, станет ответственным редактором «Военно-исторической комиссии по исследованию и использованию опыта Первой мировой войны», председателем комиссии по разработке уставов, как и Брусилов, членом Особого совещания при главкоме ВС РСФР Умрет от тифа в 1921 году.

Любопытна судьба еще одного героя осенних последних боев на русском фронте. Отважный минный старшина Федор Самончук с эсминца «Гром», о котором мы уже говорили по ходу Моозундской операции, не погиб при взрыве вместе с «Громом». Взрывной волной выбросило за борт, и контуженного его подобрали германские моряки. В плену он не задержался, успел сбежать еще до перемирия. Повоюет в Гражданскую войну добровольцем Красной армии и Великую Отечественную войну партизаном знаменитого партизанского соединения С. А. Ковпака. Не менее любопытно и то, что уже в 1955 году Указом Президиума Верховного Совета СССР за мужество и героизм, проявленные в бою на Кассарском плесе 1(14) октября 1917 года, он будет награжден орденом Красного Знамени.

Впервые в конце 1917 года засветилось имя генерал-лейтенанта П. Н. Краснова, тоже дворянина, казака, будущего генерала от кавалерии, атамана Всевеликого войска Донского, одного из руководителей Белого движения на Дону. Фигура легендарная, запомнившаяся своими деяниями, вплоть до смерти на виселице по приговору Военной коллегии Верховного суда СССР от 17 января 1947 года за активное сотрудничество с гитлеровцами в годы Великой Отечественной войны. А осенью 1917 года он командир 3-го конного корпуса, вместо пропавшего Крымова, кавалер орденов Св. Георгия 4-й и 3-й степеней, золотого Георгиевского оружия, лучших российских орденов, вплоть до ордена Св. Владимира 2-й степени. Несомненный герой боев в Галиции, под Ивангородом и Лодзей, в Брусиловском прорыве и на Западном Буге, Днестре. Бывший лейб-гвардеец Атаманец, начавший войну командиром 10-го Донского казачьего полка, талантливый журналист, писатель, дипломат вынужденно стал последней надеждой Керенского вернуть себе власть. Петроград он не возьмет, будет арестован, освобожден под честное слово не воевать против советской власти. Видимо, честное слово для нашего героя было пустым звуком, если все-таки начавшаяся его борьба с советской властью приведет Краснова уже глубоким стариком на виселицу за предательство. Что бы ни говорили нынешние адвокаты генерала-писателя, а в Великую Отечественную войну он сражался не против Советов, а против России и русского народа. Уж какой был антисоветчик Деникин, а не пошел на поклон к немцам, хотя и приглашали не раз. Кстати, противник Краснова в том деле под Петроградом революционный матрос и будущий красный командарм Павел Дыбенко тоже получит свою пулю от советской власти. Но это уже другая история.

Вообще судьба главных фигурантов революционной осени 1917 года в большинстве случаев трагична. Самоубийство Донского атамана, героя Первой мировой войны генерала от кавалерии А. М. Каледина. Его коллега, пожалуй, первый давший отпор Советам, Оренбургский атаман А. И. Дутов, в мировую войну геройски командовавший казачьим полком, провоюет против Советов всю Гражданскую войну атаманом оренбургских казаков и командующим Отдельной Оренбургской армии. С ней и окажется сначала в Туркестане, а потом в Китае, где в городе Сайдуне в 1921 году его найдут и застрелят чекисты.

Любопытна судьба военных специалистов, входивших в нашу делегацию на Брест-Литовских переговорах. Самый известный генерал от инфантерии Ю. Н. Данилов. Уже то, что один из авторов плана первых кампаний русской армии в 1914 году, генерал-квартирмейстер штаба Ставки окажется среди консультантов позорного Брест-Литовского мира, говорит о многом. Дворянин Юрий Никифорович Данилов послужит советской власти ив 1918 году в комиссии по реорганизации армии, но не добьется там славы, сбежит на Юг России к Деникину, где тоже окажется невостребованным. В 1920 году он будет всего лишь помощником начальника военного управления в Правительстве Юга России. Эмигрирует вместе с Белой армией в Константинополь. Затем Париж – и «мирная, непостыдная смерть» в 1937 году. Впрочем, его мемуары весьма познавательны и увлекательны.

Военно-морской эксперт контр-адмирал Василий Михайлович Альфатер окончил Морскую академию, минный офицер. В годы войны принимал самое активное участие в разработке планов обороны морского побережья, помощник начальника Морского Генштаба. После Брест-Литовских переговоров займет такую же должность в Морском Генштабе РККФ, а с октября 1918 года станет первым командующим Морскими Силами Республики и организатором советского ВМФ и обороны Петрограда от Юденича. Там же 20 апреля 1919 года умрет от инфаркта.

И уж совсем любопытен жизненный путь тогдашнего генерал-майора Александра Александровича Самойло. Проживет он без малого сто лет. В русской армии дослужится от юнкера Московского юнкерского училища до генерал-майора, генерал-квартирмейстера штаба 10-й армии. После Бреста, как и Парский, перейдет в отряды завесы, а во время Гражданской войны будет командовать 6-й Отдельной армией на Севере, Восточным фронтом, но скоро вернется в 6-ю Отдельную армию, с которой и освободит весь север России – Архангельск, Онегу, Мурманск – от белогвардейцев. В 1920 году он очень короткое время даже поруководит главным штабом РВСР, а в марте 1921 года, наверно вспомнив дипломатические опыты боевого генерала в Брест-Литовске, большевики направят его в делегацию по мирным переговорам с Турцией. Дальше судьба отправит Самойло в военную науку. В 1922 году он руководит военно-учебными заведениями Московского округа. В 1923 году инспектор Главного управления военно-учебных заведений РККА. В 1926 году военный руководитель МГУ и начальник военной кафедры в Московском гидрометеорологическом институте. Сталинские чистки его не коснулись, но именно из-за них в 1940 году он с присвоением звания генерал-лейтенанта авиации попадает начальником оперативного отдела Главного управления штаба ВВС. И это в возрасте 71 года. Что уж он понимал в современной авиации, сказать трудно, однако через год перейдет на преподавательскую работу в Академию командного и штурманского состава ВВС, станет в 1943 году профессором и уволится из армии только в 1948 году в возрасте 79 лет с полным набором российских и советских орденов. Умрет же вообще в другую эпоху – 8 ноября 1963 года. Да уж!

А вот его коллега по делегации в Брест-Литовске генерал-майор В. Е. Скалон даже не успеет принять участия в переговорах. Подавленное состояние, обида за русскую армию, Россию довели его до нервного срыва. После очередного спора в делегации по совершенно частному вопросу, прямо накануне переговоров, вечером 2 декабря он застрелился на глазах товарищей.

А сколько еще судеб возвысит или покалечит обрушившаяся на Россию братоубийственная Гражданская война.

Предельное напряжение

1918 год начался с весьма странных и многообещающих заявлений политиков и прежде всего Антанты. Казалось бы, три с половиной года кровопролитнейшей войны, уже унесшей миллионы человеческих жизней и ожесточившие человеческий разум, должны были бы научить власть предержащих взвешивать все ими сказанное и осторожно декларировать очевидно неосуществимые планы. Народонаселение, привыкшее к тяготам мировой бойни, похоронкам, миллионам калек, неизбежной разрухе и голоду, с трудом сдерживало справедливый гнев, готовый в любой момент обрушиться на головы правителей, продолжающих с каким-то маниакальным упорством бросать молоху войны новые и новые жертвы. Пример России наглядно показывал – выход из войны есть. Но лидеры воюющих держав продолжали уверять обывателя в скором победоносном, именно победоносном, завершении войны, прикрывая откровенную ложь гипотетическими рассуждениями и программами будущего мироустройства. Правящие круги Антанты прекрасно знали, что Германия с союзниками ни за что не согласится с их мирными инициативами. Сами они готовились воевать и намечали-таки победу аж в 1919 году. Знали это и Ллойд Джордж, и Вильсон, и Пуанкаре. Но поди ж ты!

5 января 1918 года премьер-министр Великобритании Д. Ллойд Джордж выступает перед представителями английских профсоюзов с программой британского правительства, так называемой «Мирной декларацией». Нисколько не смущаясь, Ллойд Джордж утверждает, что «Англия ведет оборонительную войну с единственной целью защиты нарушенного международного права в Европе и за восстановление самых торжественных договорных обязательств, на которых покоится вся общественная система Европы и которые Германия грубо попрала своим вторжением в Бельгию. Англия борется за справедливый и постоянный мир, за то, чтобы международные отношения в новой Европе были основаны на началах разума и справедливости и не носили впредь зародышей новой войны». Кто бы был против? Через три дня американский президент В. Вильсон в традиционном новогоднем послании к конгрессу изложил свою программу мирного урегулирования – знаменитые «Четырнадцать пунктов Вильсона». Главный их лейтмотив: «Мы почитаем себя близкими друзьями всех народов и правительств, объединившихся против империализма». А далее он призывает: к открытым мирным переговорам; ликвидации тайной дипломатии; снятии таможенных барьеров; всеобщему ограничению вооружений; изменению границ европейских государств по этническому признаку; освобождению Германией всех оккупированных территорий; восстановлению суверенитета Бельгии; возвращению Франции Эльзаса и Лотарингии; образованию независимого польского государства; представлении автономии народам Австро-Венгрии; справедливому решению колониальных споров и образованию Лиги наций. Одним словом, политическая трескотня и фантазии. Какие из американцев близкие друзья всех народов, мы хорошо знаем до сих пор. Как и их миролюбие. Кстати, уже тогда французский премьер Клемансо заметил: «Наряду с предложениями, не вызывающими возражений, имеются также и утопические предложения, но Франция может быть довольна…» И эти с позволения сказать миротворцы на самом деле всю реальную политику, все силы стран напрягали для дальнейших боевых действий, готовились воевать и год, и может быть два, не спеша и не форсируя событий.

Правящие элиты Германии, Австро-Венгрии, за исключением незначительной части дипломатического корпуса, вообще не изображали из себя миротворцев и не скрывали своего стремления во что бы то ни стало выиграть войну, и только военной силой. На «миролюбивые» посылы Антанты, «Мирную декларацию» Ллойд Джорджа и «четырнадцать пунктов Вильсона» в Берлине и Вене ответили ассимметрично. Германцы и думать не желали о выводе своих войск с оккупированных территорий, а это было главным условием Антанты. Как мы помним, германцы еще год назад сказали об этом в своих «мирных инициативах». Статс-секретарь германского министерства иностранных дел Р. Кюльман по поводу Бельгии во всеуслышание заявил: «Кто вам вообще сказал, что я собираюсь барышничать Бельгией? Этот вопрос мне еще предстоит решить. Пока что мы Бельгией не торгуем». А по поводу Эльзаса и Лотарингии высказался еще жестче, да еще выступая в рейхстаге: «Пока хоть один немец может держать в руках винтовку, до тех пор неотторжимость этой части империи, которую мы получили, как славнейшее наследие наших отцов, не может служить объектом каких-либо переговоров или уступок». Даже австрийцы, готовые еще год назад сдаться на милость Антанты, после неожиданного успеха в Италии вновь затрубили в победные трубы и обрушились на мирные предложения противника. Венская центральная газета «Цайтунг» писала: «Если раньше намерения враждебных нам государственных руководителей были облечены в неопределенные, все и ничего не говорящие фразы, то сейчас их цели выступают в резко очерченном конкретном образе. Миролюбивые речи Вильсона и Ллойд Джорджа – это агитационная мишура, в которую они обволакивают их волю к властвованию и желание продолжить войну». А ведь верно сказано! Турция и Болгария к началу 1918 года вообще не имели права на какое-либо собственное мнение и поддерживали Берлин без всяких оговорок.

Никто из всех этих политических пикировщиков по обе стороны фронта не предполагал, какое невероятное напряжение всех сил предстоит им испытать в только что начавшемся 1918 году. Напряжение на грани невозможного, которое, в конце концов, приведет одних к победе, других к поражению не только военному, но и геополитическому. А в начале года все пребывали в полной уверенности непогрешимости своих политических перспектив и военных планов. Особенно Германия. Хотя немцам и надо было больше всего задуматься о реальных возможностях своих устремлений.

Германское руководство строило свою уверенность на объективных, неоспоримых фактах. Действительно, все наступательные операции Антанты в 1917 году не принесли ей успеха и не привели к желаемому результату. Германские войска уверенно проявили себя в обороне, наносили противнику ощутимые контрудары и сохранили не только должный оборонительный потенциал, но и способность к масштабному наступлению. Что и подтвердила блестящая наступательная операция под Капоретто, где итальянской армии было нанесено сокрушительное поражение. Тотальная подводная война, хотя и не поставила страны Антанты на грань поражения, но нанесла существенный урон их военно-экономическому потенциалу. Войска Четверного союза по-прежнему оккупировали обширные важнейшие экономические территории во Франции, Бельгию, Румынию, Албанию, Сербию и Черногорию. Наконец, самое главное, из войны вышла Россия, что существенно облегчало положение не только Германии, но и Австро-Венгрии, Турции. Закончилась бесперспективная во всех смыслах война на два фронта. Не следует думать, что в Берлине не понимали, не видели истинного положения дел в странах Четверного союза. Кайзер Вильгельм, которого почему-то принято считать ограниченным фанфароном, будучи умным, опытным, искушенным политиком и государем, еще два года назад понял, что разгромить Антанту военной силой и принудить к безоговорочной капитуляции невозможно, а вот добиться почетного мира шанс есть. Знал он и о непростом внутриполитическом положении в стране, состоянии вооруженных сил. Но знал и то, что без решительного успеха на фронте добиться этого почетного мира нельзя. Причем успеха быстрого, в ближайшее время. Он не мог растягивать войну еще на один-два года. Почетный мир – вот единственный шанс спасти империю, своих незадачливых союзников и не повторить судьбу брата Ники.

Германия находилась в более тяжелых условиях по сравнению со странами Антанты и переживала настоящее экономическое истощение. В условиях изолированности от всего мира прежде всего страдало сельскохозяйственное производство, которое упало по сравнению с довоенным почти вполовину. Население страны голодало. На душу населения еженедельно выдавалось по карточкам 3 кг картофеля, 1,8 кг хлеба, 70 г жиров и 240 г мяса. На неделю! Смертность среди обывателей выросла вдвое. Из-за острого дефицита сырья катастрофически падало промышленное производство. Добыча каменно угля составляла лишь 84 % довоенного, производство чугуна – 50 %, выплавка стали – 30 %. Не хватало квалифицированных рабочих рук. Теперь более трети их составляли женщины. Не помогало и полноценное использование рабского труда военнопленных. А ведь только на шахтах Рура работало более 80 тыс. военнопленных. Они же составляли половину добытчиков бурого угля. В сельском хозяйстве их насчитывалось более 900 тыс. человек. Разваливался и хваленый на весь мир германский транспорт. До 30 % паровозов и вагонов стояли неисправными, а перевозка воинских эшелонов, например с Востока на Запад, замедлилась по сравнению с 1914 годом в 4–5 раз и занимала 10–12 суток против 2–3 суток.

Единственным светлым пятном в этой безрадостной картине было продолжающееся бурное развитие военной промышленности, которая и забирала почти все ресурсы страны. Германия практически не уступала всем вместе взятым странам Антанты в производстве основных вооружений и боеприпасов к ним. Сложился даже удивительный парадокс – производство оружия и боеприпасов с избытком покрывало потребности войны, но не хватало солдат, чтобы воевать всем произведенным вооружением.

Неудивительно, ибо людские резервы Германии истощились. Для пополнения армии требовалось в среднем ежемесячно 210 тыс. человек, или 2,5 млн в год. Реально Германия могла рассчитывать только на 1,5 млн, да и то за счет досрочного призыва 18-летних рекрутов, выздоравливающих и ранее непригодных к службе лиц. К началу 1918 года в запасных частях германская армия имела всего 100 тыс. человек. Ничтожно мало для полноценных, тем более победоносных действий. Остававшийся в тылу контингент квалифицированных рабочих тоже не оставлял радужных перспектив. 28 января 1918 года в Берлине состоялась стачка рабочих военной промышленности. На улицы вышло более 500 тыс. человек с политическими требованиями мира без аннексий и контрибуций. Всего в Германии бастовало более миллиона рабочих в 50 городах.

Еще в худшем положении находились союзники Германии. В практически деморализованной Австро-Венгрии, несмотря на обширные сельскохозяйственные угодья, голодали не только обыватели, но и солдаты действующей армии. Уже знакомый нам министр иностранных дел граф О. Чернин в январе 1918 года докладывал молодому императору Карлу: «Мы стоим непосредственно перед продовольственной катастрофой. Положение ужасно, и я боюсь, что уже слишком поздно задержать наступление катастрофы, которая должна произойти через несколько недель». Австрийские солдаты, моряки, даже знаменитые вояки – венгерские гонведы, голодные и оборванные, не хотели воевать. 1 февраля в военно-морской базе Котор вспыхнуло восстание моряков на 42 кораблях. Там даже создали Советы матросских депутатов, наверно по примеру русского Центробалта. Несколько недель потребовалось австрийскому правительству и морскому штабу, чтобы успокоить 6 тысяч восставших моряков. Турция, начавшая призывать молодежь призыва 1920 года, находилась буквально на грани национальной катастрофы. В Болгарии смертность населения от голода, эпидемий намного превысила боевые потери действующей армии. Впрочем, Болгарию никто всерьез и не принимал. Для многих до сих пор остается загадкой, как эта славянская, православная страна оказалась в тесном союзе с самыми давними и яростными врагами славянства и православия. В Берлине прекрасно понимали, что союзники держатся только на остатках германской мощи, и почетный мир для Германии поможет сохранить разваливающиеся на глазах некогда могущественные австрийскую и турецкую империи.

Положение Антанты в начале 1918 года тоже нельзя назвать блестящим. Война исправно пожинала свою жатву. Особенно тяжело приходилось Франции. Обыватели уже давно с трудом доставали мясо, рыбу, картофель. Значительная часть производственных мощностей и основных посевных площадей находились под пятой оккупантов. Англия страдала в основном от неограниченной подводной войны. Особенно трудно после поражения под Капоретто приходилось итальянцам. Австрийцы захватили практически все базы снабжения армии и страны продовольствием. Запасов не было никаких. Снабжение из-за границы затруднялось большими потерями итальянского торгового флота, более 60 % от общего тоннажа, все от той же подводной войны. Специальная правительственная комиссия 21 декабря 1918 года пришла к неутешительному выводу: «гарантировать жизнь страны только на 30 дней». Волновались и обыватели, особенно в Париже, требуя «прекратить кровавую бойню». Французский главком генерал Петэн, год назад уже задушивший бунт в зародыше, теперь вынужден был снять с фронта 4 кавалерийские дивизии из 6, несколько полков корпусной кавалерии и расположить их в пригородах Парижа и других промышленных центров.

И все-таки по сравнению с Германией и ее союзниками положение стран Антанты выглядело значительно предпочтительнее. Их военно-промышленный потенциал, особенно после развертывания американских мощностей, значительно превышал возможности Центральных держав. Антанта в начале 1918 года добывала чугуна и стали больше Германии примерно в 3 раза! Военная промышленность и потребности армии удовлетворялись полностью. Союзники выпускали больше самолетов и имели абсолютное превосходство в танках, наладили их массовое производство. Свободное использование мировых рынков позволило снизить остроту вопросов с поставками продовольствия и товаров населению. Но главное, Антанта почти не заметила потери союзной России, безгранично используя экономическую мощь США. С людскими ресурсами тоже разобрались уверенно, подтянув из колоний до миллиона новых солдат. Началась массовая переброска войск по 250–300 тысяч ежемесячно из США. Антанта не спешила и готова была растянуть войну еще на год-другой, лишь бы победить с наименьшими потерями и наибольшей вероятностью.

Что касается чисто военной составляющей, то в начале 1918 года Антанта располагала примерно равными силами с Германией и ее союзниками – 274 дивизии у Антанты (без России) и 275 дивизий (без 86 дивизий на Восточном фронте и 9 на Кавказе) у Германии. На единственно теперь действующем Западноевропейском театре военных действий Антанта имела 181 дивизию (4 258 000 чел.), Германия – 193 дивизии (4 037 000 чел.), из них в резерве соответственно 69 и 85 дивизий. Артиллерийских орудий у Антанты – 15 751, в том числе 6373 тяжелых, у Германии 15 700, в том числе 6100 тяжелых. Самолетов у Антанты – 3784, у Германии – 2890. А вот танков первые имели 893, а вторые только 10. Судя по цифрам, силы действительно примерно равны, но любопытны несколько моментов, на которые германский Генеральный штаб не обратил должного внимания. Превосходя войска Антанты на 21 дивизию, германцы не превосходили их по численности бойцов, с той и другой стороны чуть больше 4-х миллионов. В этой связи существенное значение приобретало количество резервных сил, а их у Германии было намного меньше. Следовало бы обратить особое внимание и на то, что Антанта абсолютно превосходила германцев по числу танков и кавалерии. У германцев против 9 кавалерийских дивизий противника не было ни одной. Десять же германских танков вообще нельзя было принимать всерьез. Да и танки эти вызывали удивление. Немцы вообще с танками прокололись основательно, изначально не поняв огромных перспектив этого оружия. В то время как во Франции и Англии уже шло серийное производство усовершенствованных боевых машин, германцы сделали 10 по сути опытных средних танка модели А7V. Непонятно, почему они их назвали средними танками, ибо это были настоящие монстры, бронепоезда на колесах. О чем красноречиво говорят характеристики танка А7V: вес – 32 т, длина – 7,35 м, ширина – 3,06 м, толщина брони – 30 мм, 2 дизельных двигателя мощностью 100 л. с, скорость – 9 км в час, запас хода – 35 км. Вооружение: одна 57-мм пушка и 6 пулеметов. Экипаж танка состоял из 18 человек: командир, 3 механика-водителя, 2 стрелка-артиллериста и 12 пулеметчиков. Правда, у немцев было еще 75 отремонтированных трофейных танка, но по сравнению с танковой армадой Антанты – капля в море. Я специально заостряю на этом внимание, потому что отсутствие у германцев мобильных сил (кавалерии и танков) для развития наступления, как и недостаток резервов, сыграют едва ли не ключевую роль во всей весенне-летней кампании 1918 года.

Военно-политическая обстановка складывалась так, что Германия должна была решить вопрос войны и мира именно в 1918 году. Переносить его решение по примеру Антанты на 1919 год для Германии было смерти подобно. Германский Генштаб, германское командование оценивали сложившуюся ситуацию как благоприятную для перехода в решительное наступление с целью в кратчайший срок разгромить армии Антанты и победоносно закончить войну. Да-да, военные мечтали не о почетном мире, а о сокрушительной победе. Главными идеологами победоносного наступления явились необычайно популярные в армии и стране Гинденбург и Людендорф. Оба мало внимания обращали на некоторые объективные обстоятельства и давили на кайзера всем своим авторитетом. Даже потерпев фиаско, уже после войны Людендорф продолжал утверждать: «На рубеже 1917–1918 годов обстановка на суше, вследствие выхода России из войны, сложилась для нас выгоднее, чем за год перед тем. Мы вновь, как в 1914 и 1916 годы, могли ставить перед собой задачу разрешения войны посредством наступления на суше. Соотношение сил складывалось для нас благоприятно, как никогда». 2 января 1918 года Людендорф, без тени сомнения, заявил: «Положение на фронтах лучше, чем когда бы то ни было, и есть надежда окончить войну на Западе успешно». Ему вторил бессменный патрон. 7 января Гинденбург писал Вильгельму: «Чтобы обеспечить себе в мире такое политическое и экономическое положение, которое нам необходимо, мы должны разбить западные державы». 13 февраля в Гамбурге на совместном совещании кабинета министров и главного командования Людендорф с пафосом заверял Вильгельма и канцлера, что их план – единственное спасение для Германии: «Нанесение решительного удара на Западе представляется самой огромной военной задачей, которая когда-либо была поставлена какой-нибудь армии и которую Франция и Англия тщетно пытались разрешить в течение двух истекших лет. Здесь будет страшная борьба, которая начнется на одном участке, продолжится на других, потребует много времени и будет очень тяжелой, но закончится победоносно. Эта задача будет разрешена успешно лишь в том случае, если военное руководство будет освобождено от всех невыносимо связывающих его оков, если к решительному моменту на Запад будут подвезены все до единого бойцы, которыми мы можем располагать, и если войска будут воодушевлены духом, который дарует любовь к императору и родине, доверие к энергии военного руководства и веру в величие отечества». С пафосом, ничего не скажешь, и кайзер сдался. Но в этом пафосе таилась первая военно-политическая ошибка германского руководства. Нанести жестокое поражение войскам Антанты и добиться довольно почетно мира в 1918 году Германия могла, но разгромить армии противника и заставить его капитулировать – нет.

Отсюда вытекали и другие роковые просчеты. Людендорф заявлял, что на Запад должны быть подвезены все бойцы до единого. Но именно он, вместе с Гинденбургом, добьется начала интервенции в Россию и будет весь год держать там более 50 пехотных и кавалерийских дивизий. Вместо того чтобы договориться с Россией полюбовно, получить оттуда на приемлемых условиях продовольствие и сырье, германцы и австрийцы полезут на вожделенное жизненное пространство. Вечная мечта Запада. Жадность, как было и будет всегда, сгубила германских стратегов. В решающий момент битвы на Западе у них не окажется так нужных бойцов, застрявших в бескрайних просторах России и Украины. «Планируя решительное наступление во Франции и Бельгии и не отказываясь одновременно от продолжения завоеваний на Востоке, военное руководство кайзеровской Германии во главе с Гинденбургом и Людендорфом вело страну и армию не к победе, а к поражению и национальной катастрофе». Не согласиться с этим трудно.

Отсюда вытекают и стратегические ошибки при планировании и проведении всей кампании. Гинденбург и Людендорф надеялись достичь главной цели в первой же операции. В случае неудачи в одном месте предполагалось наступать в другом. То есть проводить цепь последовательных, связанных по времени операций. Но даже собственный германский опыт этой войны доказывал – успеха в наступлении можно добиться, только сковав резервы врага. В противном случае он всегда будет успевать перебрасывать их к самым угрожающим участкам. Для проведения же одновременно нескольких операций у немцев не хватало сил. И все-таки требовалось попытаться проводить хотя бы две операции одновременно. Тогда еще оставался шанс на победу. Впрочем, сил, а главное, резервов у германцев не хватало во всех случаях. А в 1918 году для успешного наступления надо было создавать значительный перевес в силах и средствах не только в тактическом, но стратегическом плане. Не проработали германские стратеги в полной мере и стратегическую цель операции – как в случае успеха развивать прорыв и до какого предела. Не учли усталость бойцов от войны и значительно пошатнувшуюся боевую и моральную устойчивость войск. В 1918 году воевали опытные, искушенные, но уставшие от войны бойцы, и наспех набранные юнцы, калеки и пацифисты. Одним словом, как всегда, они переоценили свои силы и недооценили противника. Вечная ошибка германских генералов. Видимо, это заложено в генах, никакой опыт здесь ничему не учит. Так было всегда с легендарных времен, так было в Первую мировую войну, так будет и во Вторую мировую.

Поэтому же германское военное и политическое руководство проигнорировало и тот факт, что у руля противостоящих армий и государств именно в 1918 году стояли люди непоколебимые в своей вере, характере и умении вести войну на пределе возможного до победы. Исходя из споров о роли личности в истории, факт вроде бы и не такой значительный. Но, на мой взгляд, именно сложившийся в 1918 году во Франции слитый воедино триумвират президента, премьера и главнокомандующего во многом способствовал разрушению германских планов и окончательной победе. Президент Раймон Пуанкаре по прозвищу «Пуанкаре война» еще в 1912 году, будучи премьер-министром, начал готовить Францию к большой, кровопролитной войне и преуспел в этом, создав армию, достойную славы наполеоновских полков. Став в 1913 году президентом, он вступил в мировую войну с единственной целью – победить, чего бы это ни стоило ему и Франции. Он проживет долгую жизнь, побывает еще раз в роли министра иностранных дел и премьер-министра, но для французов навсегда останется в памяти как «победитель бошей в великой войне». Премьер-министр Жорж Клемансо, имевший прозвище «Старый тигр», полностью ему соответствовал. Он проживет 88 лет, станет премьер-министром и одновременно военным министром в 76 лет, но это не помешает ему «поставить на дыбы» всю страну и армию. Черчилль, на мой взгляд, дал ему самую исчерпывающую и верную характеристику: «Он был призраком Французской революции в ее возвышенный час, до того как ее захватили грязные террористические мясники. Он являл собой французский народ, поднявшийся против тиранов – тиранов тела и духа, тиранов чужеземных и внутренних, жуликов, проходимцев, захватчиков и пораженцев. Все они попадали в поле зрения Тигра, и против них Тигр вел безжалостную войну. Антиклерикал, антимонархист, антикоммунист и антигерманец, он во всем этом представлял собой преобладающий дух Франции». Наконец, главнокомандующий союзными силами на Западном фронте в 1918 году маршал Фердинанд Фош. Маршалом он станет именно в этот год, а потом еще получит чин британского фельдмаршала и маршала Польши. Он в отличие от Клемансо представлял аристократическую дворянскую Францию, и не было больших антиподов, чем эти два спасителя Франции. Они, кстати, постоянно конфликтовали по разным вопросам в дни поражений и побед. Но в 1918 году в главном вопросе – упорного сопротивления, а не робкого выжидания естественного ослабления противника – были едины. Фош молодым лейтенантом пережил драму 1870 года, и с тех пор вся его жизнь проходила в центре этой драмы. Черчилль отмечал: «Исполненный простого, практичного, но сильного религиозного чувства, воодушевленный естественной любовью к родине, нацеленный на овладение высочайшими достижениями военного разума, Фош с 1870 года воплощал умом и телом смертного тот дух, который французы называют “La revnche”». Это слово неточно переводится как «месть». Герой и спаситель французского фронта на Марне и под Верденом, он будет на некоторое время отстранен бестолковыми политиками от командования боевыми войсками и направлен руководить «Центром военных исследований». Но в 1917 году призывается на должность начальника французского Генерального штаба, а в решающий 1918 год возглавит союзные войска. Правда, не сразу, но именно тогда, когда будет решаться судьба всей кампании.

Этих трех совершенно разных людей объединяло одно – неистребимое упорство и стремление к победе над врагом любыми путями, не просто обороняясь, выжидая, но, при первой же возможности, атакуя противника. Они могли воевать и в 1919-м, и в 1920 годах, Клемансо заявлял об этом открыто, но не прочь были победить в 1918 году. В нужное время провидение соединило их для решения этой, казалось, неосуществимой задачи. Франции и Антанте повезло, а вот в Берлине на это не обратили должного внимания. Там вообще всегда ценили и всегда переоценивали в первую очередь своих политиков и военачальников.

В целом идея германских стратегов наступать и добиться победы была объяснима. Они не могли, как год назад, «дожидаться у моря погоды» и дождаться тотального усиления противника за счет прибытия огромной американской экспедиционной армии. Вот только наступать надо было не с теми целями, которые они ставили, и не так. В целом вся наступательная кампания германской армии по сути дела свелась к трем операциям: наступлению в Пикардии и Фландрии с 21 марта по 29 апреля; наступлению на реке Эн с 27 мая по 13 июня и наступлению на Марне с 15 по 21 июля.

Союзникам в Берлине отводили небольшую роль сдерживающего фактора. Впрочем, после выхода из войны России и Румынии и стабильного положения в Италии им не возбранялось самостоятельно атаковать противника в Македонии, Месопотамии, Сирии. А уж находиться в нескольких десятках километрах от Венеции и сидеть в обороне австрийцы просто не имели права. Впрочем, Гинденбург и Людендорф считали главным способность союзников «выдержать» до победы Германии.

Антанта никуда не спешила, прекрасно понимая, что после выхода из войны России воевать придется только на Западе. Понимали союзники и то, что немцы обязательно будут наступать. Весь вопрос состоял в том, как и где встречать это наступление. И тут начали выявляться очень важные разногласия, которые едва не привели союзников к поражению. Как мы помним, еще в конце 1917 года союзники образовали Высший военный совет из глав правительств и представителей генеральных штабов. От Франции – генерал М. Вейган, от Англии – генерал Г. Вильсон, от Италии знакомый нам только что побитый генерал Л. Кадорна и от США – генерал Т. Блисс. Совет этот по большому счету ничего не значил, ничего не координировал и не имел никакого авторитета. Ллойд Джордж в декабре 1917 года в палате общин прямо заявил: «Я решительно против этого учреждения. Оно не смогло бы работать; оно привело бы не только к недоразумениям между армиями, но к несогласию между странами и правительствами». Ему вторил французский главнокомандующий генерал Петэн, всячески тормозивший разработку стратегического плана кампании 1918 года. Однако не все во Франции так думали. 22 января генерал Вейган напрямую обратился к Клемансо: «Под угрозой и, быть может, накануне самого мощного удара, который противник когда-либо пытался нанести нам, мы не имеем никакого общего плана операций коалиции на 1918 год». Старого Тигра убеждать не требовалось. В Лондон, Вашингтон и Рим из Парижа полетели гневные телеграммы, и 30 января 1918 года в Версале открылось заседание Высшего военного совета Антанты для обсуждения проектов плана ведения кампании.

Проектов оказалось четыре. С первым на арену дискуссий, а потом в действующую армию вернулся начальник французского Генерального штаба Фердинанд Фош. Фош сразу «взял быка за рога»: «Обстановка вынуждает нас в начале 1918 года оставаться в выжидательном положении. Отсюда – необходимость иметь для всего фронта единый оборонительный план, который мог бы в зависимости от обстоятельств превратиться, целиком или частично, в наступательный план. С начала 1918 года нам надо ожидать сильного германского наступления. Оно будет комбинированным в пространстве и во времени, то есть распределено по различным участкам франко-английского фронта, а может быть и итальянского фронта. Мы должны ответить на него не только пассивными действиями, но и наоборот, потребовать от армий Антанты решимости использовать малейшую возможность навязать противнику нашу волю путем перехода в наступление, являющееся единственным способом добиться победы». Этот главный постулат плана Фоша – не только задержать, но и контратаковать противника – и вызвал самые горячие споры. А тут еще Фош предлагал создать общие союзнические резервы, которые можно было бы перебрасывать с одного участка фронта на другой или сосредоточить их для решительного контрнаступления. Это уж ни в какие ворота не вписывалось.

На него буквально набросились главнокомандующие английской и французской армий Хейг и Петэн. Оба считали любые активные действия на Западном фронте авантюрой из-за численного превосходства противника и предложили свой совместный план, согласно которому союзные войска на Западном фронте должны весь 1918 год вести только оборонительные сражения, вплоть до полного сосредоточения американских армий и приведения их в полную боевую готовность. Ни о каких контрнаступлениях не могло быть и речи, не говоря уж о решительном наступлении.

Острая дискуссия зашла в тупик, и в дело вмешались большие политики. Ллойд Джордж полностью поддержал Хейга и Петэна и, поскольку наступление на Западе не предусматривается, предложил наступать в Палестине, чтобы вывести из войны Турцию. На него сразу же набросился Клемансо, справедливо полагая, что Турция тут ни при чем. «Это чисто британское дело!» – возмущался Старый Тигр. Как это неудивительно, но француза поддержал начальник английского Генерального штаба сэр Робертсон, и ситуация опять зашла в тупик. Дискутировали бы долго, если бы не совместное предложение военных представителей в совете генералов Вейгана и Вильсона. Они предлагали взять за основу все-таки план Фоша, к которому прибавить наступление английских войск в Палестине. Клемансо уцепился за эту уступку и продавил-таки предложение генералов.

Обсуждение вопроса о едином командовании и едином резерве вообще едва не превратилось в скандал. Петэн и Хейг и думать не хотели о потери хоть толики своей независимости, и переубедить их так и не удалось. Опять в бой вступила тяжелая артиллерия, и опять Клеманско, несмотря на сопротивление оппонентов, протолкнул-таки компромиссное решение об организации общего резерва, для чего 2 февраля был организован Исполнительный комитет во главе с Фошем. Тот уже через три дня направил союзным главнокомандующим конкретные предложения сформировать резерв в количестве 30 дивизий, в том числе на Западном фронте 10 французских и 7 английских, и 13 дивизий на Итальянском фронте (3 французские, 3 английские и 7 итальянских). Но даже и эти инициативы Фоша не получили продолжения. Хейг и Петэн их просто игнорировали, как игнорировали и сам Исполнительный комитет, и самого Фоша. Высшие же политики как будто не замечали этой подковерной борьбы. Клемансо Фоша не любил, излишняя, как он считал, политическая активность генерала его раздражала. В начале марта на неоднократных консультациях искушенный в интригах Ллойд Джордж уговорил-таки дедушку Клемансо согласиться с планом Хейга – Петэна. Неудивительно, что уже 14 марта в Лондоне на следующей сессии Высшего военного совета, за неделю до начала германского наступления, все предыдущие решения об активной обороне и последующем наступлении были отвергнуты, и союзные армии на Западном фронте ориентировались на пассивно-оборонительный образ действий. Фош энергично протестовал, но кто ж его слушал после согласия Клемансо. Дорого будут стоить союзникам такие планы и такая подготовка к началу кампании 1918 года.

В начале 1918 года на Западном фронте германские войска были объединены в четыре группы армий. Группа армий кронпринца Руппрехта (4, 6, 17 и 2-я армии – 83 дивизии) располагались от побережья Ла-Манша до Сен-Катена; группа армий кронпринца Вильгельма (18, 7, 1 и 3-я армии – 61 дивизия) – от Сен-Катена до Аргон; 5-я армия и армейская группа «С» под общим командованием Гальвица (24 дивизии) – от Аргон до Мозеля; группа армий герцога Альбрехта (19-я армия, армейские группы «А» и «В» – 26,5 дивизий) – от Мозеля до Швейцарской границы. Общая численность немецких войск на Западном фронте составляла около 4 млн человек. Они имели более 15 тыс. артиллерийских орудий, около 3 тыс. самолетов и 10 танков.

Противостояли германцам союзные армии Антанты. От побережья до района севернее Ипра оборонялись бельгийские войска под командованием короля Альберта в составе 12 пехотных и 1 кавалерийской дивизии. Далее от Сен-Катена и южнее располагались 5, 3, 1 и 2-я английские армии (60 пехотных и 3 кавалерийских дивизии) под командованием фельдмаршала Хейга. Французские войска (главнокомандующий генерал Петэн) насчитывали 104 пехотные и 6 кавалерийских дивизий, объединенных в три группы армий. Северная группа армий под командованием генерала Франше д’Эсперэ в составе 4, 5 и 6-й армий (42 пехотные дивизии) занимали фронт от Сен-Кантена до Вердена, Восточная группа армий (командующий генерал Кастельно) в составе 56 пехотных дивизий от Вердена до швейцарской границы. Помимо этого 6 пехотных и 6 кавалерийских дивизий под командованием генерала Файоля образовывали резервную группировку, дислоцирующуюся на путях к Парижу в тылу Северной, а частично Восточной групп армий. Союзные войска насчитывали около 5 млн человек, около 16 тыс. орудий, свыше 3800 самолетов, более 800 танков.

Ну и где, спрашивается, численное превосходство противника, которым потрясали и пугали Высший военный совет Хейг и Петэн? Силы-то были примерно равны. Другое дело, как ими распорядились противники.

Практические наброски плана весеннего наступления на Западном фронте германское командование сделало еще в конце 1917 года. Рассматривалось несколько вариантов. Начальник штаба группы армий кронпринца Вильгельма полковник Шуленбург и начальник оперативного отдела верховного командования полковник Ветцель предлагали наступать в районе Вердена. Но повторять опыт сражений 1916 года германцы не хотели, французы там сражались до конца и совсем недавно вернули все свои позиции, которые укрепили несравнимо с 1916 годом. Да и для наступления под Верденом потребовались бы такие силы средства, которых у германцев просто не было.

Второй вариант представил начальник штаба группы армий принца Руппрехта генерал Куль – наступление во Фландрии в районе Ипра и Армантьера с целью захватить-таки побережье Ла-Манша, отрезать англичан от французов, прижать их к морю и уничтожить на ограниченном пространстве. Тоже старая дорожка и идея. Но она действительно была наиболее перспективна. Засуетился даже Гинденбург, который тут же доложил кайзеру: «Если мы достигнем берега канала, то мы непосредственно затронем жизненный нерв Англии. Мы не только получим возможность мешать подвозу морем, но сможем отсюда обстрелять британский южный берег нашими дальнобойными орудиями». Насчет орудий мог бы и помолчать, ибо эффект от этого обстрела был бы близок к нулю. Даже Гитлер через двадцать лет на берегу Ла-Манша не будет заниматься такими глупостями. Но прусский гонор фельдмаршала трепетал от удовольствия возможной стрельбы по Англии. Он даже не обращал внимания, что по данным разведки англичане построили здесь наиболее прочную оборону и сосредоточили основную массу резервов. Да и низменная, болотистая местность не позволяла начать эффективное наступление раньше лета. Немцы помнили, как они плавали в болотах Фландрии и отдавали уже завоеванные позиции.

Патрона поддержал Людендорф. Наступать надо было именно на английском фронте, но южнее, на стыке английских и французских армий в Пикардии между Аррасом и Ла-Фером, в наиболее слабом месте союзного фронта, с такой же целью. Наступление здесь не зависело от климата и рельефа местности, а вторые и третьи позиции английской обороны были оборудованы не по всему фронту. Людендорф не сомневался, что, прорвавшись на Сомму, германские войска «могли бы, опираясь левым флангом на Сомму, перенести наступление дальше в северо-западном направлении, что привело бы к свертыванию английского фронта. Одновременно это приводило бы к разъединению английских и французских армий». Людендорф настолько уверовал в успех, что уговорил кайзера доверить ему руководство всей наступательной операцией. Причем, чтобы ему не мешали влиятельные кронпринцы, для наступления он предлагал привлечь три атакующие армии из разных групп армий. От кронпринца Баварского Руппрехта – 17-ю и 2-ю армии, от принца Прусского Вильгельма – 18-ю. Гинденбург и кайзер благосклонно согласились, и с января месяца началась активная целенаправленная подготовка к операции.

10 марта 1918 года выходит приказ Гинденбурга, в котором сформулирован основной план операции, подготовленный Людендорфом. «Наступление назначалось на 9 часов 40 минут 21 марта. Главный удар должны были нанести 17-я и 2-я армии из группы кронпринца Руппрехта. Их ближайшей задачей являлся охват англичан в выступе у Камбре и выход на линию Краузиль, Бапом, устье реки Оминьон; последующей – наступление на фронте Аррас, Альбер. В случае успеха 17-я армия должна была “поколебать английский фронт перед 6-й армией, освобождая расположенные здесь на позиции германские силы для подвижной войны”. На 18-ю армию группы армий кронпринца Вильгельма возлагалась вспомогательная задача – прикрывать левый фланг ударной группировки. Она должна была выйти на реку Сомма и канал Кроза, а затем форсировать их. Резерв верховного главнокомандования составляли всего 3 пехотные дивизии. Приказом предусматривалось с 20 по 24 марта ведение демонстративных атак и артиллерийского обстрела позиций противника на других участках фронта». Все!

Удивительно, на что рассчитывал Людендорф, даже не определяя направления развития возможного тактического успеха. Он прямо заявлял: «Я возражаю против термина операция. Мы пробьем брешь, остальное будет само собой». И это не минутное заблуждение, основанное на каких-то объективных причинах. Это твердое убеждение. Даже после войны в своем анализе он продолжает утверждать: «Я решительный противник того, чтобы заранее составлять далеко идущие планы… Полководец должен действовать интуитивно, зачастую в соответствии с внезапной мыслью». Вот вам хваленые, гениальные германские стратеги. Зачем тогда было говорить в приказе о дальнейшем развитии подвижной войны? Что, Людендорф не знал об отсутствии в германских войсках подвижных частей и соединений, даже кавалерии? Не менее удивителен и отказ от одновременных отвлекающих операций на других участках фронта. Да, не хватало сил и средств, но зачем тогда планировать тотчас после прекращения операции в Пикардии наступление во Фландрии 4-й и 6-й германских армий. Не надо быть большим стратегом, чтобы понять – последовательные по времени удары дают возможность противнику вовремя перебросить резервы к угрожающему участку. Все это уже было, и не раз за три года войны. Все это противоречило главной цели германского верховного командования – БЫСТРОМУ сокрушению Антанты до начала истощения собственных сил.

Чему надо отдать должное, так это чисто германской основательности в подготовке наступления. В тактическом плане немцы на все сто процентов учли и использовали опыт предыдущих боев и сражений. 26 января выпускается специальная инструкция «Наступление в позиционной войне». Ее дополняли целый ряд других инструкций и наставлений по действию различных родов войск и их взаимодействию. Отметим некоторые новинки.

Прежде всего, уделялось внимание внезапности, которая обеспечивалась скрытностью подготовки всей операции и короткой не более 4 часов артиллерийской атакой, основанной на отказе от разрушения укреплений противника и на нейтрализации его пехоты и артиллерии массовым применением химических снарядов. Удар должен быть короткий, но сильный. Сосредотачивалось не менее 100 орудий на 1 км фронта. Этот метод германцы уже успешно применили против русских под Ригой и итальянцев под Капоретто. Инструкция требовала осуществления тактического прорыва на глубину не менее 10 км и захват артиллерийских позиций в первый же день боя, что также уже опробовалось в последних сражениях. При прорывах рекомендовалось избегать лобовых атак очагов сопротивления, обходить их. Минометы теперь входили в ротную поддержку. Штурмовые отряды и саперы придавались головным батальонам, пехоту сопровождали 77-мм орудия. Артиллерия готовилась по методу капитана Пулковского, суть которого – подавление неприятельской артиллерии и пехоты внезапным огнем без предварительной пристрелки. Централизованное управление огнем организовывалось по методу уже знакомого нам по Риге полковника Брухмюллера. С началом атаки пехоты устанавливался огневой вал, который сопровождал ее скачками точно по графику. Авиация впервые получила четкие инструкции по ее участию в общевойсковом бою. Она должна была, помимо разведки и бомбардировки, обеспечить к началу атаки господство в воздухе и сохранить его в ходе всего наступления. Все это с немецкой педантичностью и упорством отрабатывалось практически. Все дивизии, предназначенные для наступления, с начала года отводились в тыл и проходили трехнедельную практическую подготовку по новым инструкциям. Армии прорыва возглавили недавние победители и новые надежды Германии. 17-ю – победитель при Капоретто генерал Белов. 18-ю армию – победитель под Ригой генерал Гутьер. Не обошлось и без звучного названия операции – «Великое сражение во Франции» по оперативным документам – «Михаэль». Вот как готовились!

Союзники же решили обороняться по-старому, испытанными и проверенными методами, в основу которых были заложены положения директивы главного французского командования № 4 от 22 декабря 1917 года и инструкции от 24 января 1918 года. Суть их сводилась к давно знакомой и опробованной жесткой обороне. Правда, признавалась возможность временной, сознательной потери первой позиции, но в дело тут же вмешался вездесущий и всезнающий Клемансо на правах военного министра. Лучше бы помолчал. 8 февраля он в категорической форме потребовал от французского главнокомандующего прекратить эксперименты с сознательным отводом войск на вторую позицию. Англичане вообще не забивали этим голову. Петэн никогда не спорил с вышестоящим начальством, и основные силы союзных войск продолжали сосредотачиваться на первой позиции. До последнего времени союзники спорили и о месте предполагаемого удара. Англичан более всего беспокоило побережье, французов – Париж, туда и стягивали все резервы. Только за несколько дней до начала германского наступления Хейг и Петэн обратили внимание на район Пикардии, но и только. Направление, силы, цели и возможные последствия германского удара не были определены.

Готовились к началу боевых действий долго, почти три месяца. Немцы спешили, Антанта нет. К 21 марта на фронте наступления от Краузиля до Ла-Фера германский главнокомандующий Людендорф сосредоточил 62 германские дивизии, 6824 артиллерийских орудия и 1000 самолетов. В первом эшелоне стояло 30 дивизий, во втором – 19, в третьем – 10 и в резерве – 3. Ударная группировка имела плотность 1 дивизия на 1 км фронта. В 17-й и 2-й армиях на 1 км фронта изготовились к стрельбе 90 орудий, в 18-й армии – 86. Против этой махины стояли 3-я и 5-я английские армии – 32 пехотные и 3 кавалерийские дивизии, около 3000 орудий и около 500 самолетов. Германская ударная группировка 17-й и 2-й армий превосходила противника в два раза, а 18-я армия почти в три раза. Запомним последнюю цифру.

Людендорф опять же с пафосом докладывал кайзеру: «Эта операция есть конечная, к которой мы стремимся. Армия сосредоточена и, будучи хорошо подготовлена, приступает к разрешению величайшей задачи в истории». Все казалось прекрасно. Но нельзя не отметить один нюанс. Впервые с начала войны перед началом хорошо подготовленной операции засомневался в успехе сам кайзер. Тогда он, конечно, ничего не сказал Людендорфу, но напишет об этом позже в своих мемуарах. Сомневались и некоторые его военачальники. Кронпринц Руппрехт еще в конце января запишет в дневнике: «От наступления не следует ожидать слишком многого. Я опасаюсь, что его результат выразится лишь в выгибе вражеского фронта». Уже в ночь на 21 марта начальник штаба группы армий кронпринца Вильгельма, тот самый автор одного из вариантов кампании полковник Шуленбург заявит будущему начальнику Генерального штаба сухопутных войск нацистской Германии, а тогда всего лишь майору Людвигу Беку: «В сражении, которое начнется завтра, мы можем захватить 100 000 пленных и 1000 орудий. В конце же сражения мы окажемся в еще более тяжелом положении, чем до него. Наступление не решит исхода войны, для этого у нас недостаточно сил». Сомневался даже сам автор и руководитель идеи генерал Людендорф, правда, как и Вильгельм II, признается в этом только в своих мемуарах: «Что нам удастся достигнуть – прорвем ли мы неприятельский фронт и разовьем наше наступление в операцию или оно не выйдет из пределов вылазки, это оставалось неизвестным». На людях же все демонстрировали полную уверенность в победе, и действительно начало оказалось неплохим.

21 марта в 4 часа 40 минут внезапно при полнейшей темноте без пристрелки германская артиллерия открыла ураганный огонь по английским позициям от Краузиля до Ла-Фера. На участке 17-й армии огонь начался с опозданием на 25 минут по техническим причинам, что, впрочем, не имело особого значения. Артиллерия била в полном соответствии с новейшими инструкциями сначала по английским батареям примерно 2 часа, потом по всем оборонительным позициям пехоты, с применением большого числа химических и бризантных боеприпасов. Бризантные снаряды, помимо отравляющих веществ, начинялись и обычной взрывчаткой, многократно усиливая поражающий фактор. От инструкции отступили только в продолжительности артподготовки, увеличив ее на час. Эффект от артиллерийской подготовки превзошел все ожидания. Английские батареи за все пять часов германской артподготовки не ответили ни разу. Что произошло с пехотой, предстояло еще выяснить. И выяснять стали также по-немецки пунктуально в полном соответствии с новыми инструкциями.

В 9 часов 40 минут в густейшем тумане поднялась германская пехота и под прикрытием огневого вала пошла вперед тремя линиями. Именно пошла, не встречая практически никакого сопротивления. Пехота англичан оказалась подавлена или деморализована. В 11 часов рассеялся туман, и в воздух поднялась германская авиация и аэростаты, которые под защитой истребителей быстро наладили эффективную корректировку артогня. К 12 часам германские истребители надежно обеспечили господство в воздухе, и в дело вступила штурмовая авиация, чем еще больше увеличила пробивную мощь германской пехоты.

Все шло по плану, хотя темп наступления несколько ему не соответствовал. В первый день наступления войска 17-й и 2-й армий продвинулись только на 2–4 км. Но зато 18-я армия прорвалась в глубину английской обороны на 7 км. На третий день наступления 17-я и 2-я армии продвинулись-таки на 10 км и преодолели тактическую полосу английской обороны. Зато совсем неожиданно к этому времени 18-я армия углубилась в расположение противника на 20 км, полностью прорвав тактическую зону обороны 5-й английской армии. Войска рижского героя генерала Гутьера, форсировав Сомму и канал Кроза, завязали бои в оперативной полосе. Почему так произошло? Прежде всего, вспомним, что здесь у германцев был не двойное, а тройное превосходство в силах и средствах. Во-вторых, 5-я английская армия сидела на самых слабых в инженерном отношении позициях. И, наконец, успеху Гутьера очень помогли удачные действия штурмовой авиации именно на участках наибольшего английского сопротивления. 22 марта сопротивление 50-й и 61-й английских дивизий в районе Бовуа было сломлено штурмовой атакой с воздуха. 30 штурмовиков «Альбатрос» с высоты 50 метров просто расстреляли обороняющихся. На следующий день эскадрильи штурмовиков ударили одновременно по отходящим войскам, обозам и подходящим резервам. Все смешалось в английской обороне.

Союзники не ожидали от германцев такой прыти и такой мощи. Заволновался всегда невозмутимый фельдмаршал Хейг и потребовал от Петэна помощи крупными силами, наконец, попросил заменить английские войска французскими на участке фронта в 40 км между Соммой и Уазой. Петэн волновался не меньше своего коллеги, опасаясь скорого наступления германцев в Шампани на Париж, и, ссылаясь на это, отказал Хейгу. Главнокомандующие заспорили, а германцы продолжали наступать, подбирались к Парижу и уже образовали разрыв между 5-й английской и 6-й французской армиями. 23 марта они установили в районе Лаона сверхдальние орудия и начали обстрел Парижа. Пушка «Колоссаль», или «Парижская пушка», изготовленная на заводах Круппа, была действительно «чудом техники и науки», как трубили берлинские газеты. Пушка калибра 38 см с длиной ствола 33,5 м, с высшей точкой траектории – 40 км стреляла на дальность до 120 км. Снаряд летел до цели почти 4 минуты. 23 марта трехорудийная батарея выпустила по Парижу 21 снаряд, 18 упало в черте города. Было убито 15 и ранено 36 человек. Практический, военный эффект, может быть, и не так значителен, но моральный просто неоценим. В Париже началась паника, правительство приготовилось уже второй раз за войну переехать в Бордо. Клемансо не паниковал и мобилизовал все оставшиеся в городе автомобили для действующей армии. Хейг и Петэн продолжали спорить, английские и французские войска продолжали отходить, разрыв между ними составлял уже 15 км. Германцам открылась прямая дорога на Амьен, до которого оставалось всего 35 км.

Казалось бы, «вперед и с песнями», но у немцев не было подвижных сил для развития оперативного наступления. Вот когда начинает сказываться стратегический просчет немецких стратегов, о котором мы говорили. К тому же боевые реалии принесли новую задачу. Надо было решать, что делать – остановить наступление 18-й армии и добиться-таки, как было задумано, решительного успеха на правом фланге, или, изменив план, продолжить развивать успех на вспомогательном юго-западном направлении. Вспомните, такая же ситуация сложилась во время нашего знаменитого Брусиловского прорыва, и решена она была не лучшим образом. Германские стратеги переплюнули наших. 23 марта в Авене состоялось совещание начальников штабов групп армий кронпринцев Руппрехта и Вильгельма с участием кайзера. На совещании солировал первый генерал-квартирмейстер и руководитель наступления генерал Людендорф, который уже видел себя победителем. Он предложил, а совещание практически без обсуждения приняло его новый план наступления – обходить оба фланга союзников, громить одновременно англичан и французов, отбрасывая англичан к побережью, а французов к Парижу. Таким образом, усилия наступающих армий раздваивались. Вместо одного решающего удара в северо-западном направлении на Ла-Манш предлагались два, расходящихся по направлениям. Авантюризм чистой воды. Людендорф переоценивал первоначальный успех наступления, не учитывал потенциальных возможностей противника, а главное, не имел достаточных сил и средств не только для двух, но и одного уже проходившего наступления.

Пока военачальники совещались, войска наступали. К концу 25 марта обескровленная 5-я английская армия отходила на северо-запад к Ла-Маншу, а 6-я французская армия – на юго-запад, к Парижу. Клемансо отругал Петэна последними словами, и французские дивизии начали, наконец, спешно на автомобилях перебрасываться на угрожающие участки, с ходу вступая в бой. Но это были всего лишь полумеры. Вот тут и вспомнили о генерале Фоше и его планах. Клемансо моментально забыл свои споры и разногласия со строптивым генералом. Ллойд Джордж искал любого выхода из критической обстановки. 26 марта в Дулоне на конференции представителей правительств и высших военачальников Антанты Фошу поручили координировать действия союзных армий во Франции и Бельгии. Пока не главнокомандующим, но и этого ему хватило, чтобы взять ситуацию на фронте под свой контроль. В тот же день Фош приказывает командующим 5-й английской и 1-й французских армий, а также командующему резервной группой генералу Файолю сосредоточить у Амьена все имеющиеся в распоряжении силы. Английские войска, понесшие большие потери южнее Соммы, заменяются свежими французскими дивизиями. И ситуация на фронте начинает меняться. 27 марта немцы еще атакуют, но уже 28-го в направлении на Аррас 17-я армия героя Капоретто генерала Белова останавливается. 18-я армия другого героя, генерала Гутьера, продвинувшись еще на 14 км, взяла Мондидье. 2-я армия захватила Альбер и переправы через реку Анкр – и все. Крупные французские резервы – 1-я и 3-я армии – развернулись между реками Лис и Уаза, перекрывая дорогу германцам на Париж и Амьен. 28 марта они закрыли брешь между английскими и французскими войсками. Да, германцы могли еще обстреливать Париж и важнейшую стратегическую дорогу, идущую от Парижа к морю через Амьен, но темп всего наступления снизился до того, что бои стали принимать местное значение. Людендорф, оправдываясь, докладывал кайзеру: «Неприятельское сопротивление оказалось выше уровня наших сил. Переход к сражению на истощение был недопустим, ибо таковое противоречило нашему стратегическому и тактическому положению». Еще бы! В 19 часов 25 минут 5 апреля Людендорф отдает приказ о прекращении наступления по всему фронту. «Великая битва во Франции, – заявил Гинденбург, – окончена».

Историки до сих пор по-разному оценивают итоги сражения в Пикардии. На первый взгляд германцы добились впечатляющего успеха. Действительно, наступая на фронте в 70 км, они вклинились в оборону противника более чем на 60 км. Особенно поражают действия 18-й армии. За 16 дней боев она прошли 84 км со среднесуточным темпом наступления 6 км. На Западном фронте с начала войны ничего подобного не происходило. Только пленными германцы захватили 90 тыс. человек и более 1000 орудий. Одни англичане потеряли 8840 офицеров и 164 880 солдат. Битва действительно получалась грандиозная, втянувшая в орбиту 90 германских, 46 английских и 40 французских дивизий. Общие потери союзников насчитывали 212 тыс. человек. Германские пушки обстреливали Париж. Но главного-то, из-за чего начиналась операция, достигнуть не удалось. Антанта не запросила мира. Да и с чего бы.

Стратегического успеха германцы не добились и не могли добиться, исходя из объективных данных. Напомню о них. Это, прежде всего, отсутствие самих оперативно-тактических и стратегических задач. Отсутствие мобильных сил для развития более чем удачного тактического прорыва. Разновременная последовательность, а потом и раздвоенность направлений главного удара, не позволившая сковывать маневр резервов противником. Отсутствие должного количества собственных резервов. Да и потери германцев превысили союзные на 30 тыс. человек. Не обратили внимания германские военачальники и на еще одну существенную особенность. Или не хотели обращать внимания, как всегда переоценивая боевые способности немецкого солдата. Солдат, безусловно, всегда был хорош, но в 1918 году ему было далеко до бойцов не только начала войны, но и годичной давности. Впрочем, не все военачальники. Германский генерал фон Кюль уже в марте напрямую докладывал рейхстагу: «С каждым месяцем превосходство неприятеля возрастало, тогда как подкрепления, которые получала германская армия, становились все более скудными и уже не покрывали, даже приблизительно, наших потерь. Только ограниченное количество дивизий могло быть удовлетворительно снаряжено для участия в наступлении. Потрепанные дивизии, державшие фронт, все еще не получали смены и не могли быть отведены за линию фронта для отдыха и переобучения. Таким образом, войска наши постоянно изматывались, тогда как неприятель все время усиливал свою боевую мощь: прибывали американские подкрепления, прибывали танки, новое оружие боя».

Были ли у Людендорфа шансы? Небольшие, думаю, были. Именно о них сказал хорошо нам известный А. Зайончковский: «А между тем до 27 марта включительно могло казаться, что германцы достигнут своих целей, так как дела союзников были плохи. Если бы при такой обстановке тотчас же последовал удар германцев на другом участке фронта, то представляется вероятным, что германцы сокрушили бы живую силу Антанты до прибытия крупных американских сил. Но для такого удара свободных сил у германцев не было. Это и является главной причиной того, что стратегическая цель действий достигнута не была». Все это нашло практическое подтверждение в дальнейших событиях.

Людендорф, казалось, не замечал очевидного и продолжал гнуть свою линию. Он еще надеялся прорваться к морю и изготовился к давно запланированному наступлению силами 4-й и 6-й германских армий против 2-й и 1-й английских армий во Фландрии. Наступление, как мы помним, должно было начаться сразу после удара в Пикардии, но там стратегического успеха не получилось, измотанные боями войска сильно поредели и не могли усилить изготовившиеся к наступлению во Фландрии дивизии. К тому же затруднялась их переброска и обеспечение боеприпасами. Одним словом, операция переносилась, теряя свою неожиданность. Но Людендорф рассчитывал разбить англичан и превратить эту операцию в «главный успех». Для разгрома англичан, думаю, сил у него по вышеперечисленным причинам не было, а для нанесения поражения сил хватало. 6-й армии предстояло прорываться в северо-западном направлении на важнейший узел коммуникаций противника Хазебрук, высоты Касселя с форсированием канала Ля-Бассе и реки Клеренс. 4-я армия прорывалась севернее на высоту Кеммель и Ипр. На 36 км фронте прорыва он сосредоточил 29 германских дивизий, 2208 орудий и 492 самолета. Противостоящие германцам войска английских армий имели 17 дивизий, 749 орудий. Людендорф добился почти двукратного превосходства в дивизиях и трехкратного в артиллерии. Но то же самое он имел и в Пикардии. Поэтому ничего удивительно нет в практическом повторении этапов и итогов нового немецкого наступления. Поэтому же и остановимся на нем весьма кратко.

В 4 часа 15 минут 9 апреля началась такая же артиллерийская подготовка на фронте 6-й армии, с таким же впечатляющим эффектом, и также через 4 часа в 8 часов 45 минут под прикрытием огневого вала пошла в атаку пехота. В несколько часов две португальские дивизии в составе 1-й английской армии, еще не принимавшие участия в боях, были просто уничтожены, и к концу дня линия английской обороны оказалась прорванной. В 2 часа 45 минут 10 мая началась артиллерийская подготовка в полосе 4-й германской армии, и дальше все шло по прежнему сценарию. За два дня наступления германские войска прорвали основную полосу английской обороны и продвинулись на 12 км, угрожая Хазебруку, Касселю и Ипру.

Надо сказать, что второй за ближайшее время мощнейший удар по своим войскам потряс даже такого стоика, как фельдмаршал Хейг А Лондон вообще запаниковал. Начальник английского Генштаба генерал Вильсон заявил о необходимости отвода английских и бельгийских войск к побережью. Хейг отдает распоряжение подготовить к затоплению подступы к Дюнкерку и Кале и отправке из этих портов всех работающих там англичан. Частная английская неудача вновь превращалась в общесоюзническую. Союзное командование соизволило, наконец, расширить полномочия Фоша, чем английский главнокомандующий не замедлил воспользоваться. 11 апреля по просьбе Хейга Фош согласился оказать ему помощь, но при условии нигде не отходить и не очищать выступа у Ипра. По приказу Фоша на автомобилях и по железной дороге в тыл англичанам устремились французские резервы – 4 дивизии 2-й армии и 2-й кавалерийский корпус. Интересные взаимоотношения двух полководцев Антанты в этот период по-своему охарактеризовал Уинстон Черчилль: «Он выжал воюющую армию Хейга до последней капли жизненной энергии. И армия, смертельно уставшая, выстояла. Она победила, но не отвоевала ни дюйма. Ужаснейшие жертвы и лишения позволили лишь удержать позиции. Впоследствии ужасный вопрос выбора между портами на побережье и сохранением единства англо-французских армий не возникал, но хвастливая фраза Фоша “ни то ни другое” в значительной степени обеспечена на самом деле английской кровью».

На самом деле Хейг в ночь на 16 апреля оставил-таки выступ у Ипра и отошел на 3 км, но это уже не имело никакого значения. Германцы, продвинувшись на 18 км и оказавшись всего в 9 км от Хазебрука, наткнулись на подошедшие французские дивизии и практически встали. Они еще будут пытаться активничать. 25 апреля даже захватят позиции на горе Кеммель, но уже 29 апреля атаки прекратятся окончательно. Ситуация в точности повторит события в Пикардии, с той лишь разницей, что потери союзников здесь будут больше. В операции приняли участие 43 германские и 35 англофранцузских дивизий. Только англичане потеряли 6709 офицеров и 136 450 солдат. Германские потери вдвое меньше. Но не это главное. Стратегического успеха германцы опять не достигли. Людендорф утешал себя тем, что германская артиллерия получила возможность обстреливать Азбрук, угольные шахты Бетюна и железную дорогу, по которой этот уголь доставлялся французам. Опять германские стратеги старались не думать о боевом духе своих войск. А между тем часть германских войск «не проявила своей прежней готовности к наступлению. Приходят известия, – отметил сам Гинденбург, – об отказе наших некоторых частей наступать».

На фронте установилась почти месячная передышка. Несмотря на множество тревожных звоночков, начинавших звучать в ушах высших германских военачальников, они с маниакальной твердостью продолжали добиваться решения войны новыми наступательными операциями. Кстати, оставались при своем мнении и после войны. «Мы, – писал Людендорф, – должны были сохранить инициативу, которую захватили в свои руки, и за первым большим ударом при первой же возможности нанести второй». Гинденбург просто требовал: «расшатывать вражескую постройку частичными боями, расшатывать до тех пор, пока она не рухнет». А что еще оставалось им делать? Только наступать.

План наступления строился на решении прежней задачи – разгрома англичан. Но наступать во Фландрии или в Пикардии не представлялось возможным из-за сосредоточения здесь союзниками огромных сил и резервов. Тогда Людендорф, как он считал, «пошел на хитрость». Перед ударом во Фландрии он решил организовать наступление далеко на юге на реке Эн, между Реймсом и рекой Уаза, чтобы опять же отвлечь союзные силы и резервы на это направление, а потом уже ударить по ослабленным английским войскам. Велика хитрость. В этом направлении германские войска вновь нацеливались на Париж, что само собой заставляло союзников перебросить для спасения французской столицы все, что только можно. «Я надеялся, – писал Людендорф, – что этот удар обусловит такой расход сил неприятеля, который даст нам возможность продолжить наступление во Фландрии». Вроде бы все стройно, логично, за исключением одного – не было у Людендорфа достаточных сил и для успешного первого удара, а тем более для последующего наступления на англичан. Но упорству этого военачальника можно только позавидовать. Наступление на реке Эн предполагалось осуществить последовательно на трех отдельных участках, перебрасывая артиллерию и части резерва с одного направления на другое. И ведь знал же, к чему уже приводила подобная последовательность. Но другого-то ничего и придумать невозможно.

Всю операцию должны были осуществлять войска кронпринца Вильгельма – 18-я, 7-я и 1-я армии. Первой 27 мая удар должна была нанести 7-я армия и правый фланг 1-й армии между Лельи и Брионом. Затем через четыре дня 30 мая после переброски артиллерии наступление продолжает правое крыло 7-й армии при поддержке 18-й армии, которая будет наступать в направлении на Компьен.

В целом операция германских войск на реке Эн проходила как под копирку предыдущих операций, что стало уже общим местом всех последних наступательных операций германцев на Западном фронте. Одна и та же методика, один и тот же алгоритм борьбы и очень похожие результаты. Поэтому позволю себе остановиться только на особо важных, отличительных моментах операции.

Как и прежде, германское командование сосредоточило в районе наступления значительные силы – 34 дивизии, 5263 орудия, в том числе 1631 большой и особой мощности, 1233 миномета и около 500 самолетов. Противостоящая 6-я французская армия имела только 11 пехотных дивизий, усиленных 31 территориальным батальоном и 27 пулеметными ротами, 1400 орудий и около 200 самолетов. То есть на участке прорыва германцы опять имели двойное превосходство в личном составе и четверное в артиллерии.7-я германская армия готовилась атаковать силами 25 дивизий против 9 французских, при 3955 орудиях против 1030. А на направлении главного удара армия имела 16 дивизий против 3 и 2608 орудий против 621. Это, конечно, сразу давало германцам тактическое преимущество. Новизну вносили изменения в правила ведения наступления и организации войск.

Прежде всего, уточнения заключались в еще большем разряжении пехоты, в возрастании значения тактики небольших ударных групп и усовершенствовании согласования работы пехоты с артиллерией. Головным пехотным батальонам придавались артиллерийские взводы. Пехотные роты к уже имевшимся четырем легким пулеметам получили еще один и улучшенные ручные гранаты. Пулеметами были вооружены обозы и транспорты для защиты от авианалетов. Впервые германские пехотинцы получили противотанковые ружья с расчетом из двух человек. Все эти кажущиеся мелочи значительно увеличивали пробивную мощь германских войск.

Но главное отличие операции на реке Эн заключалось в том, что германцам удалось полностью сохранить в тайне место и время начала наступления. Союзники знали, что у германцев еще достаточно сил для наступления и они будут наступать, но предполагали начало такого наступления не раньше июля месяца. А уж в каком месте, даже по расположению резервов судить было невозможно. Фош отвлекся. Приняв командование над всеми войсками во Франции и Италии, он сам начал готовить наступательную операцию в районе Мондидье на реке Лисс, для установки контроля над жизненно важной для страны областью и связи с англичанами дорогой Париж – Амьен. Германцы же готовились к наступлению так же, как в свое время готовился Брусилов. Дивизии, занимавшие передовые позиции, выдвигались в районы развертывания только ночью и непосредственно перед началом атаки. Организовывались ложные передвижения войск и артиллерии в тылу группы армий кронпринца Руппрехта. Там даже объявили ложный приказ о предстоящем наступлении на англичан. Фош со своим штабом проморгал германские приготовления к наступлению. Не сумел он, уже не по своей вине, и перестроить тактику французской обороны с сознательным отводом передовых частей с передовых позиций. То, что сам предлагал еще в начале года. Ему просто не хватило времени. Только утром 26 мая допрос двух немецких пленных показал, что завтра начнется наступление на реке Эн. Имея в запасе меньше 12 часов, Фош приказывает начать немедленную переброску резервов на фронт 6-й армии, а саму армию приводить в полную боевую готовность.

27 мая в 2 часа германская артиллерия открыла огонь из всех орудий и минометов по давно опробованной эффективной системе. Через 2 часа 40 минут поднялась германская пехота. В отличие от предыдущих операций сопровождавший ее огневой вал был двойным. Главный артиллерийский гений Германии Брухмюллер запишет: «Впереди главного огневого вала, непосредственно предшествовавшего пехоте и состоящего исключительно из осколочных снарядов, двигался второй огневой вал из химических снарядов, который должен был загнать противника в его убежища». И далее все пошло по той же опробованной победной схеме, с единственной разницей в силе самого удара, намного превосходившей все предыдущие атаки германцев. Эффект превзошел все ожидания.

Уже к 11 часам войска 7-й армии, практически не встречая сопротивления, пройдя 8 км, вышли на реку Эн и захватили на ней мосты. Командующий 6-й французской армией отдал приказ об их взрыве сразу после начала германской атаки, но немецкая пехота опередила и саперов. Переправившись на южный берег, она широким фронтом двинулась на юг. К концу дня немцы достигли реки Эль, с ходу форсировали ее, прорвав французскую оборону на всю глубину – 20 км. За несколько часов – это что-то невероятное. Фош подгонял резервы, которые уже спешили из Фландрии и Пикардии.

9 пехотных и 4 кавалерийских дивизии 5-й французской армии из Пикардии уже 27 мая вступили в бой, но германцы, казалось, их не замечали.

28 мая 7-я германская армия вышла на высоты южнее реки Вель и остановилась в соответствии с планом операции. Но в Берлине уже ошалели от невиданного успеха, и в 14 часов 30 минут войскам отдается приказ продолжать наступление в южном и юго-западном направлении на Реймс, Дорман, Суассон, Компьен, Дорман. Это уже Марна, а Суассон и Компьен – прямая дорога на Париж. Гинденбург и Людендорф, казалось, забыли, что задача операции выполнена – резервы союзников уходят из Фландрии и Пикардии. Теперь они задались новой целью – выиграть как можно больше пространства в направлении Парижа, а может и ворваться в него. В какой уже раз они наступали на одни и те же грабли, напрочь забыв даже старую истину – близость к Парижу удваивает упорство французов. И оно действительно удвоилось, как и непрестанно увеличивалось число бросаемых в сражение резервных дивизий союзников.

29 мая 39 французская дивизия после ожесточенных уличных боев оставила Суассон и отступила с укрепленных позиций. Сзади имелись только передовые линии укрепленного лагеря Парижа. Германская авиация присоединилась к дальнобойной артиллерии и начала ночные бомбардировки города. Невероятно критический момент. Клемансо отбивался от министров, вновь заговоривших об эвакуации кабинета в провинцию. Фош упрямо держался, выигрывая время. «Остро чувствовался недостаток живой силы», – скупо прокомментирует он в своих мемуарах тот трагический момент.

Людендорф продолжал гнать войска вперед. Как и было задумано, 30 мая он начинает второй этап операции вводом в сражение левофланговых корпусов 18-й армии и правого фланга 1-й армии. Особенно энергично шло наступление в южном направлении, где германские войска вышли на правый берег Марны, как и в незабываемом сражении 1914 года. Но темпы наступления были уже не те, что всего трое суток назад у 7-й армии. Случилось то, что и должно было случиться. Темпы подхода французских резервов стали выше темпов введения в сражение германских войск. Наступал кризис операции, ибо соотношение сил постепенно менялось в сторону союзников. Последующую неделю шли упорные, но затухающие бои по всей линии фронта, которые к 5 июня прекратились совсем. Немцы забуксовали, а французы выдержали, остановив врага на реймсских высотах и Марне.

Что же в итоге? Вроде бы победа. Да, германские войска полностью взломали оборонительную систему французских войск на фронте в 80 км и продвинулись вперед на 60 км с невиданным доныне темпом наступления 20 км менее чем за сутки. Такому темпу могли позавидовать и знаменитые в будущем гитлеровские танковые и моторизованные дивизии Гудериана. Но там танки, а тут пехота. Да, до Парижа оставалось меньше 70 км. Да, была достигнута цель операции – оттянуты с английского фронта резервы. Но главная стратегическая цель – разгром англичан наступлением во Фландрии так и осталась неосуществленной. Ради чего тогда городился весь огород? Ради чего такие жертвы? Союзники потеряли только пленными 55 тыс. человек, а всего 127 тыс., 650 орудий, более 2000 пулеметов. Германцы на треть больше. Вообще за аналитическими рассуждениями нельзя забывать сотен тысяч людей, погибших, покалеченных и плененных всего за каких-то две недели боев. Потери просто колоссальные!

Впрочем, Людендорф не считал операцию законченной. Как же, по плану третьим последовательным ударом на реке Уаза в направлении на Компьен должна была отметиться уже прославившаяся не только под Ригой, но и в Пикардии 18-я генерала Гутьера. К 9 июня у Гутьера имелись 21 дивизия и переброшенная с других участков артиллерия и минометы. Но и против него стояла вполне боеспособная 3-я французская армия в составе 15-и дивизий и 4-х танковых групп (160 танков). В любой момент ей на помощь могла прийти развернутая из резерва и вклинившаяся на правом фланге 10-я армия. Немаловажно отметить и завоевание союзниками к этому времени господства в воздухе. Германские самолеты не только прекратили ночные бомбардировки Парижа, но и терпели поражение во фронтовой полосе. К тому же подготовка атаки велась спешно, без соблюдения необходимых предосторожностей. Французская авиация четко доносила о передвижении германских войск на исходные позиции, а пленные дали точный день и час начала атаки. Так что преимущество в силах и средствах у германцев оказалось весьма незначительным. Что и сказалось на ходе всей операции.

9 июня в 00 часов 50 минут по уже знакомой схеме ударила германская артиллерия. В 4 часа 20 минут тоже по знакомой схеме поднялась пехота. Но все уже шло не так. Фош добился-таки от командующих войсками принятия своего принципа обороны. Прямо перед атакой основная масса войск отошла с передовой на вторую позицию, и германская артиллерия била практически впустую. Германская пехота по пустому месту быстро продвинулась на 10 км и оказалась всего в 7 км от Компьена. И тут совершенно неожиданно оказалась атакована. 4 французские дивизии при поддержке танков и многочисленной авиации контратаковали и оттеснили врага назад, наращивая силу удара. Это стало настолько неожиданно для Гутьера и Людендорфа, что уже 13 июня наступление 18-й германской армии прекратилось, не достигнув поставленной задачи. Важно отметить, что это была первая победа французов в 1918 году! Еще важнее – это был не звоночек, а колокольный звон, предупреждавший германское командование о наступающем кризисе всей их наступательной стратегии. Казалось, наступившая месячная оперативная пауза должна была остудить головы кайзеровских стратегов.

Но не тут-то было. Они в упор не замечали, а точнее замечали, но игнорировали очевидные изменения сложившейся стратегической обстановки. К выступам в Пикардии и во Фландрии прибавился выступ на Марне, что значительно увеличило общую протяженность фронта и требовало больших дополнительных сил (которых не было. – С.К.) для их удержания. Да сами эти выступы обеспечивали союзникам удобные исходные районы для контрударов по флангам германских войск. Непрерывным потоком во Францию прибывали американские войска, вооружение и военная техника. К началу июля их численность достигла 1 млн человек. А силы германской армии слабели на глазах. Сами же генералы вынуждены были в большинстве батальонов расформировать четвертые роты. Они с тревогой отмечали падение морального духа некогда несокрушимого германского солдата. 9 июля даже Людендорф вынужденно докладывал военному министру и кайзеру о растущем числе случаев дезертирства, проявлении трусости, открытого неповиновения командирам. Особенно этим грешили прибывшие из России и Украины войска, которых Брестский мир и русская революция развратили окончательно. Осложнилось и стратегическое положение всех Центральных держав после неудачного наступления австрийцев на Итальянском фронте. В этих условиях можно было думать только о прекращении всякой наступательной стратегии и о переходе к жесткой обороне на всех фронтах со спрямлением, всяческим сокращением линии фронта. Тысячу раз прав А. Зайончковский, который писал: «Казалось бы, наиболее правильным было вовсе отказаться от наступательных действий и добиваться сносных условий мира, так как ясно было, что победа Германии невозможна, а ее разгром неминуем».

Нельзя сказать, что в Германии не было трезвых голов. Уже знакомый нам статс-секретарь ведомства иностранных дел Р. Кюльман, имевший собственное мнение и по вопросу Брестского мира, 24 июня заявил в рейхстаге: «Войну нельзя закончить лишь чисто военными средствами». Но что тут началось. Публикация текста речи была запрещена, а имевшие на дипломата зуб еще со времен брестских переговоров Гинденбург и Людендорф добились его отставки. Сами они продолжали верить и настаивать на продолжении наступления, явно переоценивая результаты прошедших операций. К тому же они прибывали в полной уверенности о неспособности англо-французских войск к наступательным действиям в этом году, даже с помощью американцев. Именно до полного сосредоточения американских войск Людендорф «допускал производство еще одного удара, чтобы склонить к миру противника». Его поддерживал и давний патрон. Гинденбург в своих послевоенных мемуарах писал: «Ослабление, голод, “яд пропаганды”, внутренняя борьба в государстве, все это грозило привести Германию к гибели. Только военный успех мог дать выход из этого тяжелого положения. Я не только определенно желал с его помощью достичь счастливого конца, но и надеялся на это». Меня до сих пор поражает слепота этих вообще-то умных людей и талантливых, успешных военачальников. Людендорф, оправдывая себя, уверенно заявлял: «Условия для этого (наступления. – С.К.) были налицо – мы все еще находились в периоде наступления». Сие означало, что стратегическая инициатива находится в руках германцев. Но полководец такого уровня должен был видеть всю шаткость сильно пошатнувшейся конструкции. Последующие события покажут, что удерживать так фетишируемую стратегическую инициативу удастся всего три дня с начала организованного им нового наступления.

Новое наступление станет и последним германским наступлением в Первой мировой войне. Оно окончательно подорвет способность некогда «победоносной армии рейха» к каким бы то ни было победоносным действиям. А начиналось все, как обычно. Людендорф опять нарисовал перед кайзером картину разгрома английских армий во Фландрии, для чего требовалось то же знакомое отвлечение оттуда резервов противника. Отвлекать он их решил ударом в районе Реймса. Примечательно, что каждая такая германская операция проводилась всю южнее, все дальше от вожделенного берега Ла-Манша. Мелочь, но на войне мелочей не бывает, и мне почему-то кажется, что к этому времени и сам Людендорф, и Гинденбург, и кайзер, и вся военно-политическая элита Германии, не говоря уж о простых солдатах и обывателях, в душе больше надеялись на чудо или, как ни странно, на русский «авось».

К операции Людендорф привлекает 7-ю, 1-ю и 3-ю армии группы кронпринца прусского Вильгельма. Они должны были ударить по сходящимся направлениям в обход Реймса. При этом 7-я армия форсировала Марну, а 1-я армия реку Вель. Силы для этого выделялись значительные – 48 дивизий, 6353 орудия, 2200 минометов и около 900 самолетов. По всему фронту и в тылу разносился призыв вспомнить несокрушимый дух тевтонов. Германское командование в приказах называло операцию «последней на пути к миру», «сражение за мир». Как часто полководцы прибегали и будут в дальнейшем прибегать к этой демагогической уловке, и как часто безрезультатно. Я сразу вспоминаю Наполеона и Гитлера, которые обещали своим солдатам после взятия Москвы победный мир. И как они самоуверенно недооценили силы противника. В 1918 году то же обещал германцам Людендорф, а Гинденбург как попугай продолжал твердить: «Возобновление нашего нападения на Реймс и должно было теперь служить нашей главной цели, а именно решительному сражению с массой английского войска».

Фантазеры! Потому что противостоял им уже далеко не тот противник, с которым они имели дело в начале кампании. На фронте германского наступления располагались войска 4-й, 5-й и 6-й французских армий – 33 пехотные и 3 кавалерийские дивизии, изготовившиеся и сидевшие на местности более благоприятствующей обороне, чем наступлению. По числу бойцов эти дивизии практически равнялись германским, в артиллерии мало чем уступали, а в авиации имели превосходство. Мало того, что это были закаленные в предыдущих боях, преодолевшие себя стойкие бойцы, но и в резерве у Фоша имелось 38 дивизий пехоты и 6 кавалерии, готовых не только обороняться, но и наступать. Французы по праву выстрадали эту готовность, выстояв в предыдущих ударах. Людендорф с Гинденбургом и представить себе не могли, что Фош решил после преднамеренной обороны перейти в решительное наступление, для чего назначались 24 пехотные, 3 кавалерийские дивизии, 2000 орудий и более 500 танков. Опять вспоминаю Вторую мировую войну и нашу битву под Курском.

Аналогий много. Как и в 1943 году, французская разведка в 1918 году точно установила место главного удара, а захваченный в плен 13 июля германский саперный капитан точно указал время начала наступления. Также французы решили провести перед германской артподготовкой собственную контрподготовку. И, конечно, не думали держать свои войска и артиллерию в первой линии под убойной силой германских осколков и отравляющих газов. На передовых позициях оставались узлы и гнезда сопротивления силами до одного батальона от каждой дивизии, но зато с мощными пулеметными командами, пристрелявшими все возможные пути атаки. Не исключаю, что наши полководцы летом 1943 года вспомнили неоценимый опыт «Второй Марны» 1918 года.

15 июля в 00 часов 30 минут совершенно неожиданно для германцев, уже занявших исходные позиции для атаки, французская артиллерия открыла мощный предупредительный огонь, который продолжался около часа. Нельзя сказать, что огонь был чрезвычайно эффективным, но он ошеломил немцев прежде всего своей неожиданностью. Неожиданности будут поджидать их и дальше. В 1 час 10 минут они начали-таки свою планомерную знаменитую артподготовку по Брухмюллеру и долбили французские позиции 3 часа 40 минут. В это же время начали подготовку к форсированию Марны, подтянули понтоны и средства для наводки мостов. И тут их ждал очередной сюрприз. Отошедшая в тыл французская артиллерия с другого берега прицельным огнем прекратила всякие телодвижения по наводке мостов. Осталась надежда на понтоны, но когда пехота поднесла их к берегу и попыталась переправиться, ударили французские пулеметы, которые буквально сметали врага пристрелянным огнем. Только к рассвету после постановки дымовой завесы германцы наладили понтонную переправу и наводку мостов.

В 4 часа 50 минут включился уже знакомый нам огневой вал, и пехота всех трех германских армий поднялась в атаку. И снова сюрприз. По привычке не встречая серьезного сопротивления, войска 1-й и 3-й германских армий продвинулись на 3–4 км и заняли передовые французские позиции. Тут совершенно неожиданно их накрыл огонь артиллерии и минометов противника, отошедших в тыл и пристрелявших свои же позиции. Дивизии 7-й армии, форсировавшие Марну, продвинулись чуть дальше на 6–8 км, но тоже попали под огонь неподавленной французской артиллерии. А когда рассвело окончательно, на них обрушились около сотни французских бомбардировщиков, которые не позволили переправить через Марну артиллерию. Всего за день французские летчики совершили более 700 самолето-вылетов, сбросили 45 тонн бомб и сбили 24 германских самолета. Бомбардировщики отбомбились, как на полигоне, ибо германские самолеты даже не смогли прорваться к передовым позициям. Авиация союзников полностью контролировала воздух.

Надо сказать, что все это не очень огорчило Людендорфа. Прорыв он все-таки осуществил. И, посоветовавшись с Гинденбургом, в тот же день отдает приказ об остановке наступления 1-й и 3-й армий, а на следующий день 16 июля отдается приказ о прекращении атак 7-й армией. По плану начинается переброска артиллерии во Фландрию для решительного разгрома англичан. Трудно сказать, как бы дальше развивались события, но 18 июля в 4 часа 15 минут в полосе 9-й германской армии взяли в плен двух французских перебежчиков родом из Эльзаса. Те сразу же доложили, что между 5 и 6 часами после полудня начнется наступление союзников в районе Виллер-Катерэ. В это же время поступили достоверные сведения о выдвижении из леса Виллер-Катерэ большой колонны французских танков. Для организации чего-нибудь существенного у германского командования не было времени, и Гинденбург с Людендорфом впервые почувствовали опасность в полной мере. Мало того что вопрос о наступлении во Фландрии снимался сам собой, но ставился под сомнение весь стратегический план – добиться победы или почетного мира с помощью наступления.

Все, больше германские армии на Западном фронте, да и на других фронтах наступать не будут. Это означало одно – германская военная машина не выдержала предельного напряжения сражений первой половины 1918 года, а союзники это напряжение выдержали. Германская военная пружина лопнула, а союзная готовилась разжаться со всей несокрушимой силой. Германское военное командование, прежде всего Людендорф и Гинденбург, германское политическое руководство совершили роковые стратегические ошибки. Теперь до конца войны германцы будут искать счастья в тяжелейших, бесперспективных оборонительных боях и сражениях.

А вот союзные военачальники и политики оказались на высоте. Особенно это касается многократно нами упоминаемого генерала Фоша. Чтобы не быть излишне пристрастным, позволю себе привести мнение на этот счет несомненно большого авторитета Уинстона Черчилля: «Катастрофа 27 мая (прорыв германцев к Парижу. – С.К.) не только усилила напряженность между английским верховным командованием и Фошем, она подорвала его авторитет в Париже. А ведь в спину ему дышал Петэн, грамотный, спокойный, вооруженный глубокими военными знаниями солдат, имевший в своем распоряжении отличный аппарат французского штаба. Было известно, что Петэн по целому ряду важных вопросов не разделял мнение Фоша. Шесть недель от первого июня до середины июля 1918 года должны быть отмечены как пик испытаний для Фоша. Ему пока нечего было показать, кроме перворазрядной катастрофы французской армии и глубокой убежденности англичан в том, что их неправильно используют. Его претензия на военное величие должна была в значительной степени основываться на его поведении в этом испытании. Он никогда бы не удержался, если бы за его спиной не стоял человек иного склада, равный ему по смелости, но превосходящий его по личной внутренней силе. Верный и грозный тигр, Клемансо рыскал по французской столице и защищал авторитет Главнокомандующего от любых нападок. И вот в таком положении, мрачном, рискованном, спорном, наполовину проигранном, Маршал Фош столкнулся 12 июля с новым немецким наступлением. Он тогда не стал колебаться и спорить с Петэном, а волевым решением бросил резервы, стоящие между Парижем и противником, против немецкого фланга. Если оценивать это решение в соответствии с тогдашними обстоятельствами и по его результатам, то оно должно считаться одним из величайших подвигов той войны и демонстрацией силы духа, которая навсегда останется в истории». Французы согласны с Черчиллем и до сих пор чтут память великого полководца Франции.

На других театрах военных действий по большому счету не произошло ничего особенного, за исключением Италии, где едва оправившаяся от поражения в Капоретто итальянская армия, изрядно разбавленная союзниками, нанесла доселе непобедимым здесь австрийцам сокрушительное поражение, после которого Австро-Венгрия запросила мира, и только окрик из Берлина заставил австрийских дипломатов прикусить язык. Об этом поговорим позже.

На морских театрах военных действий по-прежнему продолжалась с переменным успехом подводная и минная война. Германцы проводили программу строительства 250 подводных лодок и выпускали по 8–9 лодок в месяц, а англичане всячески противодействовали их использованию путем минной блокады германских баз. В мае они приступили к постановке «Великого заграждения Северного моря» от побережья Норвегии протяженностью свыше 230 миль. В апреле они провели крупную операцию у германских баз Зебрюгге и Остенде с высадкой десанта и перекрытием фарватера. В операции участвовало 165 кораблей различных классов, около 2000 десантников и 2 отряда авиации. Операция не удалась. Фарватер закрыли, потопив два своих старых крейсера, а десант немцы разбили. В общем итоге англичане потеряли 1 эсминец, 2 сторожевых катера. Десант потерял 214 человек убитыми, 383 ранеными и 19 пленными. Германские потери – 10 человек убито и 16 ранено. Фарватер они вскоре расчистили. Германцы тоже не блистали успехами. 23 апреля они вывели мощнейший флот (19 линейных кораблей, 5 линейных крейсеров, 10 легких крейсеров и до 50 эсминцев) на перехват английских конвоев у берегов Норвегии. Конвоев флот не обнаружил и вернулся домой несолоно хлебавши. На Средиземном море привлекает внимание атака итальянских торпедных катеров на два австрийских линкора – «Св. Иштван» и «Тегетгоф», в результате которой торпеда одного из катеров попала в борт «Св. Иштвана». Огромный линкор перевернулся и мгновенно затонул. Ничего подобного ни до, ни после в военно-морской истории не случалось. Сенсация!

Что касается сравнительных характеристик кампаний первой половины 1918 и 1945 годов, то их даже проводить бессмысленно. Хотя можно заметить некоторое сходство в тактических успехах немцев при наступлении в Пикардии в 1918 году и в Арденнах в 1945 году. Но только некоторое сходство, и не более того. В целом же операции несопоставимы ни по масштабам, ни по итогам, ни по влиянию на ход и исход войны. Главный итог первой кампании 1918 года – роковой надлом всей германской военно-политической машины, приведшей к последующим поражениям на Западном фронте и позорному для Германии, но терпимому перемирию. Главный итог кампании 1945 года на Западе – полная и безоговорочная капитуляция нацистской Германии. Думаю, все ясно и без комментариев.

Восточный фронт в начале 1918 года существовал лишь на бумаге. По сути дела Россия вышла из войны, и самочинная демобилизация войск, о которой мы уже говорили, развивалась лавинообразно. Германия и ее союзники, казалось, должны были бы все усилия направить на Запад, где предстояло решить исход войны. Но не тут-то было. Практически все дивизии стран Четверного союза оставались на Восточном фронте в боевой готовности. Значит, Россия продолжала отвлекать на себя огромные силы, а значит, невольно участвовала в войне на стороне Антанты. Более того, несла материальные потери от стран Четверного союза и человеческие жертвы практически весь 1918 год. Между тем Россию бесцеремонно выбросят из стана стран-победителей, несмотря на ее несомненные заслуги и жертвы. К тому же позиция и положение России именно в 1918 году во многом будет способствовать крушению планов Берлина на почетный мир. Военно-политическое руководство Германии виновато в крупнейшем стратегическом просчете. Вместо того чтобы договориться с русскими по-хорошему, получить от России так нужные Германии ресурсы и, перебросив все силы с Востока на Запад, воевать там до победного конца, германцы полезли-таки оккупировать вожделенные восточные территории. Эта роковая ошибка в конечном счете не дала Германии в должной мере нужных ресурсов, не позволила создать на Западе необходимый перевес в живой силе и резервах для победного наступления и, наконец, развратила солдат и офицеров пацифистским и революционным духом. Солдаты, побывавшие в России и на Украине, не соглашались больше воевать ни на каком фронте и рвались только домой к родным очагам. Остаться живыми – вот что двигало ими в 1918 году.

Все перипетии Брестского мира, оккупационной кампании германских и австрийских войск исследованы давно и очень подробно. Я позволю себе лишь очень коротко остановиться на некоторых, по-моему, наиболее важных моментах.

Прежде всего, требуется отметить, что первоначальные запросы германцев были сравнительно умеренны. Более того, германский канцлер Г. Гартлинг и статс-секретарь МИД, знакомый нам Р. Кюльман даже пытались убедить Вильгельма II вступить с русскими в дискуссию по поводу мира без аннексий и контрибуций. Австрийский министр иностранных дел граф Чернин открыто заявил, что «ради завоеваний Четверной союз не продлит войны ни на один день». На самом деле ничего серьезного за этими телодвижениями не стояло. Германские дипломаты убеждали кайзера в необходимости присоединения к Германии Прибалтики и разделе Польши. На переговорах 28 декабря был объявлен десятидневный перерыв. Но тут в дело вмешались вездесущие Гинденбург и Людендорф, принявшие за чистую монету демагогию дипломатов. Гинденбург немедленно телеграфировал Гартингу: «Я должен выразить серьезные возражения по поводу того, что мы отказались от насильственных территориальных захватов». Генералы покинули ставку в Крейцнахе и помчались в Берлин. Людендорф наседал на генерала Гофмана. 2 января он не раз подчеркивал, что «Германия в любой момент готова прекратить перемирие и разгромить врага». Гинденбург без труда убедил кайзера отдать верховному командованию всю ответственность за ведение переговоров. Парламентские крикуны социалисты Вестарп и Штреземан обвинили министров Чернина и Кюльмана в предательстве. Но сотрясать воздух не было необходимости. Отказываться от аннексий никто и не собирался. Германия возвращалась на переговоры с жесткими требованиями. Но прошу обратить внимание, КАКИМИ. Генерал Гофман на заседании политической комиссии конференции предъявил советской делегации карту с линией новой границы и изложил условия мирного договора. Польша, Литва, часть Латвии и Белоруссии, оккупированные германскими войсками в ходе войны переходили под контроль Германии. Начертание границ южнее Брест-Литовска должно было быть определено переговорами с Центральной радой Украины.

Но тут на арену вступает гений и первый герой революции Лев Троцкий, возглавивший советскую делегацию. Этот, безусловно одаренный человек и самолюбивый авантюрист, вполне искренне до конца своей жизни будет считать себя абсолютным гением, способным перевернуть мир, историю человечества. А уж в 1917 и 1918 годах, в том числе и в Бресте, он перевернул его так, что вместо тяжелейших, но терпимых условий мы получили «позорный Брестский мир». Позиция Троцкого «ни войны, ни мира» развязала и без того не сильно связанные руки германских политиков и военных. 11 февраля германская делегация отправляет в Берлин телеграмму, в которой говорится: «Здесь почти все считают, что для нас вообще не могло произойти ничего более благоприятного, чем решение Троцкого. Конечно, на первый взгляд оно ошеломляющее. Этим решением Троцкий отказывается от всех преимуществ страны, ведущей войну и заключающей мир. При заключении мира мы все-таки должны были бы сделать ему различные серьезные уступки. Теперь мы сможем все урегулировать по нашему собственному усмотрению». Троцкий ошеломил не только Берлин, но и Петроград.

Пока большевистские лидеры спорили, что и как, в Берлине времени не теряли. Собственно, вопрос о военной интервенции и не сходил с повестки дня. Еще 18 января штаб Восточного фронта по указанию Гинденбурга приступил к подготовке наступательной операции с пышным, как всегда, названием «Фаустшлаг» («Удар кулаком»), а в конце января Гинденбург утвердил план наступления на Украину. С Центральной радой вообще не церемонились, хотя 9 февраля Четверной союз подписал с ней договор о поставке до 31 июля 1918 года 1 млн тонн хлеба, 50 тыс. тонн мяса, сало, пеньку, лен, марганцевую руду и т. д. Так что совещание в Гамбурге 13 февраля, которое созвал Вильгельм II, было скорее формальностью, чем серьезным обсуждением вопроса, что делать с Россией. Как всегда, с особым мнением выступил статс-секретарь Кюльман, предложивший ограничиться помощью российским сепаратистам, да вице-канцлер Ф. Пайер отметил: «Мы можем начать, но как кончить?» Поддерживая Людендорфа, который метал на совещании громы и молнии, и Гинденбурга, кайзер дал отмашку на военную операцию, лицемерно при этом объявив: «Следовательно, не новая война, а помощь народам России». Да уж!

Для оказания «помощи» в распоряжении кайзера имелись 82 пехотные дивизии, в том числе 51 германская, 28 австро-венгерских, 2 болгарских и 1 турецкая, и 18 кавалерийских дивизий (9 германских, 8 австро-венгерских, 1 болгарская). Непосредственно к атаке изготовилось от Рижского залива до устья Дуная 47 пехотных и 6 кавалерийских дивизий. На север в направлении Нарва-Петроград приготовилась наступать 8-я германская армия и армейская группа «Д». В Белоруссии 10-я германская армия. На Киев, Полтаву и Одессу самая многочисленная группировка германо-австрийских войск генерала Линзенгена. Зашевелились турки и уже двинулись к довоенной русско-турецкой границе. На бумаге мы имели на фронтах 173 пехотные дивизии, несколько десятков кавалерийских, около 2 тысяч пулеметных команд и полторы тысячи артиллерийских батарей. На самом деле на передовой только кое-где оставались небольшие отряды прикрытия или завесы.

18 февраля в 12 часов дня в Петроград пришло официальное сообщение о прекращении перемирия, но к тому времени германские войска группы «Д» уже захватили мосты через Двину и заняли Двинск. Обязательность предупреждения за семь суток о начале боевых действий, согласно первой статье перемирия, конечно, была проигнорирована. 23 февраля германские войска подошли к Полоцку, Чудскому озеру, Пскову. Дивизии 8-й германской армии занимали Литву и Эстонию. 10-я германская армия 23 февраля захватила Минск. На Украине германо-австрийские войска к 20 февраля овладели Луцком, Ровно и продвигались на Гомель и Киев. Меньше чем за неделю оккупанты продвинулись вглубь нашей территории на 200–300 километров.

Совнарком шлет радиограммы в Берлин, требуя объяснений, а войска продвигаются вперед, встречая лишь незначительный отпор со стороны отрядов завесы. Одним из них командовал бывший царский генерал Парский. Не будем говорить о 23 февраля, как дне рождения Рабоче-Крестьянской Красной армии и якобы ее первой победе над германцами под Псковом и Нарвой. Это отдельный разговор. Нам важно отметить, что 23 февраля Совнарком на свои радиограммы получил из Берлина настоящий ультиматум с новыми, несравнимо тяжелыми условиями мира. Германцы категорично и немедленно требовали вывода русских войск из Прибалтики, Финляндии и Украины, возврата Турции Анатолии, демобилизации армии и флота. На принятие ультиматума отводилось 48 часов. Троцкий доигрался в свою гениальность, а германцы продолжали наступать, заняли Жлобин, Рогачев, двигались на Смоленск. Балтийский флот в последний момент в условиях сложнейшей ледовой обстановки прорвался из Ревеля в Гельсингфорс и Кронштадт. Так называемые части Красной армии оставили Нарву и отошли к Ямбургу. Тут уж было не до рассуждений.

28 февраля советская делегация теперь уже во главе с Г. Я. Сокольниковым прибыла в Брест-Литовск, попыталась завязать полноценные переговоры, но новый глава германской делегации Ф. Розенберг заявил, что военные действия прекратятся только после подписания мирного договора. 3 марта договор был подписан на условиях ультиматума. К этому времени Киев был уже занят германцами. В соответствии с договором оккупантам отводилась огромная территория Российской империи площадью около 1 млн кв. км! Здесь проживало примерно 50 млн человек, то есть треть населения империи, добывалось 90 % каменного угла, 73 % железной руды, размещалось более половины промышленных предприятий и треть железных дорог. Перед началом войны в Берлине и мечтать об этом не смели, а тут такой лакомый кусище! И потекла по нашим землям вражеская орда, голодная, вороватая, жестокая и жадная. К 8 мая она заняла всю Украину, докатилась до Ростова-на-Дону. К июлю германцы залезли аж в Закавказье, захватив Поти, Тифлис и Баку. Беспредельную жадность не могли остановить даже тяжелейшие для Германии события на Западном фронте.

Цифры, конечно, скучный материал, но если в них внимательно вчитаться, то многое станет ясно и понятно, в том числе и чем обязана России Антанта и мир в целом в 1918 году. Русская армия с германцами в 1918 году не воевала. Воевали с ними части Украинской Красной армии, масса летучих красногвардейских, партизанских и прочих отрядов всевозможных батек и атаманов. Об этом подробнее скажем позже. Отметим пока имена появившихся новых борцов с германской армией, таких деятелей, как Ворошилов, Пархоменко, Примаков, Якир, Махно, Григорьев, Сиверс, Антонов-Овсеенко, Дыбенко и далее по списку. Хотя были и старые знакомые нам имена – бывшие генералы Бонч-Бруевич, Снесарев, Пекарский. Отметим и то, что командовали они все теми же бывшими поданными Российской империи, солдатами императорской армии, а теперь еще и взявшими в руки оружие обывателями. И эти люди гибли в боях тысячами, уничтожая тысячи оккупантов, а значит, Россия продолжала вольно или невольно участвовать в Первой мировой войне на стороне Антанты. Вот этого на Западе до сих пор не признают!

Российская армия и флот в начале 1918 года окончательно прекратили свое существование. К сожалению, официальная и неофициальная демобилизации сопровождались, как это ни печально констатировать, нередким унижением, избиением, а то убиением офицерского состава нижними чинами. Умолчать об этом позорном для всякой армии явлении не имею права. Впрочем, сие явление никогда особенно и не скрывалось, а в определенное время даже восхвалялось. Любопытные читатели всегда могут ознакомиться с массой литературы на эту тему. Офицерам флота досталось больше всего, и я хочу по этому поводу высказать свое мнение. Здесь, на мой взгляд, есть несколько причин. Во-первых, в действующей армии за время войны офицерский состав из-за огромных потерь поменялся почти полностью несколько раз, и к началу революции большую часть офицеров с трудом можно отнести к «белой кости». В основном это были разночинцы, кормившие в окопах вшей и ходившие в смертельные атаки вместе с нижними чинами. Офицер в армии объективно стал ближе солдату. Флотские же офицеры из-за практического отсутствия боевых действий на море в своем абсолютном большинстве оставались теми же довоенными аристократами со всеми привилегиями и снобизмом гвардейцев, бесконечно далекими от матроса. Не будем забывать, что служба офицером на флоте приравнивалась к службе в гвардии. Матрос по-прежнему оставался для них «быдлом», со всеми вытекающими отсюда последствиями. Во-вторых, и сами матросы набирались, в отличие от серой, неграмотной крестьянской массы, из квалифицированных рабочих, ремесленников, моряков, людей грамотных, разбирающихся и пробовавших многие блага цивилизации. Для них офицер был не только простым, привычным барином, а изначально представителем враждебной, презирающей чернь по определению, силы. В-третьих, именно из-за отсутствия настоящей боевой работы за три с лишним года безделья по сравнению с пехотой, сытая, довольно сплоченная по интересам матросская масса очень быстро развратилась и первой подхватила революционный лозунг «долой!» Кстати, этим грешили матросы всех флотов Антанты и Четверного союза, чему есть неоспоримые примеры. Лозунг «долой!» в сущности анархический, и неслучайно большинство революционных матросов примкнуло к анархистам. Это потом некоторые из них уйдут к большевикам, которые тогда мало чем отличались от анархистов. «Бей!», «Грабь награбленное!», «Гуляй, рванина!». И уж тут проклятое офицерье получило по полной.

Армейским офицерам тоже приходилось несладко. Вспомним хотя бы романы М. Шолохова, А. Толстого, А. Серафимовича. Я лишь приведу одну цитату из книги менее знаменитого, но талантливого певца советской власти, от нее и погибшего, писателя Артема Веселого: «В том же вагоне ехал избитый в один синяк и ограбленный солдатами старый полковник. Босые, опутанные бечевками ноги его болтались в заляпанных грязью валяных обрезках; плечи покрывал драный, казенного образца полушубок. В измятый медный котелок он подбирал с полу объедки и сосал их. Из-под фуражки в красном околыше выбивались пряди седых свалявшихся волос. Спал он, как и все, стоя или сидя на полу – лечь было негде. Захочет старик до ветру, а его и в дверь не пускают. Вали в окно».

Скольких тогда убили, утопили, искалечили, замордовали офицеров, до сих пор неизвестно. Печальный, трагический факт, но факт.

А героев недавно закончившейся войны революция быстренько разбросала по разные стороны баррикад. В начале 1918 года русская армия и флот прекратили свое существование, а Красная армия в 1945 году добивала немцев на всех фронтах и победно завершила Великую Отечественную войну в Берлине. Полная и безоговорочная капитуляция врага – не Брестский пусть и позорный мир образца 1918 года. И это тоже факт, не требующий комментариев.

Перемирие

Это слово у человека на войне всегда вызывает особую реакцию. На передовой его неизменно сопровождает выдох облегчения – слава Богу, сегодня не убьют. В штабах и более высоких инстанциях тут же начинают соображать – надолго ли, что это дает, к чему приведет. Перемирие, заключенное осенью 1918 года между Антантой и странами Четверного союза, означало конец Первой мировой войны, конец многомесячным страданиям, миллионам жертв первой всемирной трагедии ХХ века. Перемирие в конечном счете основывалось на полном военном поражении Германии и ее союзников в борьбе с Антантой, о котором в начале года не было и разговоров по обе стороны фронта.

Германия, не решив в весенне-летних наступательных операциях главной стратегической задачи по разгрому армий Антанты на Западном фронте, перешла к обороне. Хотя в тактическом плане наступала весьма успешно. Но кто мог предположить, что в обороне на прекрасных позициях германские войска не устоят? Армии Антанты, несмотря на чувствительные поражения, выстояли, и для них это было главным, ибо свою победу и конец войны в столицах союзников переносили на следующий год.

И все же внимательный аналитик текущих событий не мог не заметить наметившейся тенденции к возможному поражению германских войск в случае наступления армий союзников, буде такое возможно. И первый звоночек прозвучал после уже отмеченной нами победной контратаки 4-х французских дивизий, усиленных танками и авиацией против победоносной 18-й германской армии генерала-победителя Гутьера, атакующего Компьен. А уж контрнаступление французов через месяц под Марной в тот самый момент, когда германцы готовились к атаке во Фландрии и перебрасывали туда войска и артиллерию, прозвучало не трелью колокольчика, а полновесным колокольным звоном. Это контрнаступление окончательно остановило наступательные действия германских войск до конца войны. Справедливости ради надо отметить еще один звоночек, который мог насторожить, но не насторожил германских полководцев – неудачное наступление австрийских войск в Италии с 15 по 23 июня. Конечно, Гинденбургу с Людендорфом в тот момент было не до Италии и не до союзников австрийцев. От австрийцев они уже давно не ждали ничего толкового. Но понять хотя бы то, что теперь перед армиями всего Четверного союза, и в первую очередь Германии, стоит совершенно другой, более сильный, более организованный и лучше оснащенный противник, могли и должны были. Но увы.

Вообще военные операции второй половины 1918 года, конца войны на различных театрах военных действий так тесно взаимосвязаны, что их анализ целесообразно проводить, отступив от ранее принятого нами алгоритма: сначала главный Западный ТВД, потом остальные. За исключением, может быть, Восточного фронта, которого, в сущности, уже не существовало, но были-таки события, влиявшие на ход и исход войны. Так и поступим.

Австрийцы, получив в начале года из Берлина «карт-бланш» на самостоятельные действия, совсем не хотели наступать в Италии. Им вполне хватало дел на Украине и в России. Все-таки грабить беззащитных обывателей и вывозить в голодающую империю тысячи тонн продовольствия и материальных ценностей было несравнимо полезней и приятней, чем ползать в болотах под Венецией и в альпийских ущельях. Но окрик из Берлина, как раз успешно наступающего во Франции, в Вене услышали. Собственно говоря, что мы теряем, рассудили в австрийском Генштабе и при дворе молодого императора Карла. Мир с Россией хоть и немного, но поддержал слабеющую империю, вдохнул в войска забытую уверенность. Да и итальянцы вряд ли отошли от недавнего разгрома. Так что ударить по ним надо, до Венеции и Вероны – всего-то ничего. Сказано – сделано. Операцию назначили на 15 июня. У австрийцев было 60 дивизий, 7500 орудий и 580 самолетов. Но и противостояла им фактически новая итальянская армия в составе 58 дивизий с 7800 орудиями, 2300 минометами и 648 самолетами. Итальянские войска разбавлялись 3 английскими, 2 французскими и одной чешской дивизиями. 19 дивизий находились в подвижном резерве, обеспеченном 1800 грузовиками. Вообще итальянская армия после поражения под Капоретто с помощью союзников преобразилась в мощную боевую единицу, хорошо снабженную и достаточно обученную. К тому же итальянская разведка была полностью осведомлена о планах австрийцев, вплоть до точного срока начала наступления. Австрийцам предстояло атаковать практически равного по силам противника, знавшего об их планах, при этом не имея главной пробивной силы – германских дивизий. Затея явно бесперспективная. Так оно и произошло. Ранним утром 15 июня по старому рецепту, после короткой и мощной артподготовки австрийцы перешли в наступление на фронте от реки Астико до Адриатического моря. Но итальянцы воевали по-новому. Они отошли с первой позиции из-под артиллерийского обстрела, даже позволили врагу захватить несколько плацдармов на правом берегу реки Пьява, но сразу контратаковали, и австрийцы встали. Через неделю вялотекущих боев они окончательно истощили свои силы и в ночь на 23 июня начали отход на исходные позиции. Наступление провалилось.

Но эхо событий на реке Пьяво до Берлина не долетело. Гинденбург и Людендорф упивались своими тактическими успехами в Пикардии, на реках Эн и Марна. А между тем первые указания о подготовке контрудара из района леса Виллер-Котерэ силами 10-й французской армии Фош отдал уже 14 июня, за месяц до начала наступления. За это время план получил дальнейшее развитие. Идея заключалась в нанесении ударов по обоим фасам Марненского выступа на фронте от Суассона до Реймса. Теперь наступать должны были 10-я, 5-я и 6-я армии, главный удар по-прежнему наносила 10-я армия, но все три армии должны были концентрическим наступлением в направлении на Фер-ан-Тарденуа «вынудить противника очистить весь мешок у Шато-Тьерри».

Несмотря на тяжелейшие оборонительные бои, французы готовились к контрнаступлению, к которому привлекалась еще и 9-я армия, образовав Центральную группу армий под командованием командующего 10-й армией генерала Мэстра, сменившего Франсе д’Эспре. Все передвижения в район леса Виллер-Котерэ совершались ночью, хорошо развитая система железных и шоссейных дорог обеспечивала бесперебойное снабжение войск. Союзная авиация не подпускала к лесу германские самолеты. Мы уже говорили, что германцы узнали о передвижении войск противника всего за сутки до начала атаки. А о самой атаке так и не ведали. Начало наступления 10-й армии и левого крыла 6-й армии Фош назначил на 18 июля. 10-я армия для достижения наибольшей внезапности должна была атаковать без артиллерийской подготовки под прикрытием огневого вала большой плотности. 6-й армии разрешалось провести перед атакой только полуторачасовую артподготовку. Правый фланг 6-й армии, 9-я и 5-я армии наступали на следующий день, а до этого должны были вести разведку боем и артобстрел германских частей.

На направлении главного удара 10-й и 6-й армий Фош сосредоточил 25 пехотных и 3 кавалерийских дивизий, 2103 орудий, 1100 самолетов и более 500 танков. Танкам при отсутствии артподготовки отводилась особая роль. Мы уже говорили об английских и германских танках. Скажем несколько слов и о французских. Французы в 1918 году выпускали легкие, средние и тяжелые танки. Легкие «Рено» имели вес 6,7 т, экипаж – 2 чел, вооружение – одна 37-мм пушка или один пулемет, скорость на поле боя – 8 км в час. Средние «Шнейдер» имели вес – 13,5 т, экипаж – 6 чел, вооружение – одна 75-мм пушка и 2 пулемета, скорость на поле боя – 4 км в час. Тяжелые «Сен-Шамон» имели вес – 23 т, экипаж – 9 чел, вооружение – одна 75-мм пушка и 4 пулемета, скорость на поле боя – 4 км в час. Танки вполне соответствовали уровню развития танковой промышленности и ничем не уступали лучшим, как считалось, английским танкам. Противостояли французам дивизии 9-й и правого фланга 7-й германских армий. Это 18 пехотных дивизий, 918 орудий и около 800 самолетов. Они только-только прекратили атаки, понесли большие потери и, конечно, не успели создать сносные оборонительные позиции. Сплошной линии окопов не было, имелись лишь наскоро оборудованные одиночные узлы сопротивления, дорожные канавы, скаты, промоины, отдельные дома и фермы. К тому же наиболее боеспособные части, большая часть артиллерии начали перебрасываться на север во Фландрию. Ну кто же думал, что практически разбитые французы начнут наступать такими крупными силами. Войска Мэстра превосходили противника по личному составу и самолетам в полтора раза, по артиллерии более чем в два раза. И об этом не ведали германские военачальники. Отметим только самые примечательные моменты французского наступления.

18 июля в 4 часа 35 минут французы начали наступление по строго намеченной методике. 10-я армия без всякой артподготовки под прикрытием огневого вала и поддержке сразу 213 танков атаковала германские позиции по всему фронту. 6-я армия пошла вперед после полуторачасовой подготовки. Удар оказался для германцев настолько неожиданным и ошеломляющим, что, пока штаб 9-й армии разбирался с обстановкой, войска оставили первую линию обороны. Французы одним броском захватили слабые узлы сопротивления германцев и за 3 часа продвинулись на 5 километров. Так союзники еще не наступали никогда.

Вторым примечательным моментом стало решение генерала Мэстра ввести в дело крупные авиационные силы. В 7 часов 50 минут для оказания содействия пехоты он приказал поднять в воздух сразу 400 самолетов. Самолеты разделились на три группы, действующие на разных «этажах». Первый «этаж» на высоте 2000 м и выше вел борьбу с германскими истребителями, второй «этаж» ниже 2000 м боролся с самолетами разведчиками, и третий «этаж» ниже 1000 м штурмовал наземные цели и атаковал германские штурмовики и бомбардировщики. Через час французы были полными хозяевами в воздухе, а их ударные самолеты буквально смели с лица земли остатки германской обороны. Это была первая в истории военно-воздушных сил полноценная тактическая операция.

Сражение 10-й армии впервые с начала войны окончательно принимает характер общевойскового. Важнейшая деталь! К концу дня войска 10-й армии продвинулись вперед на 10, а 6-й армии на 6 км.

Людендорф немедленно прекратил переброску войск и артиллерии во Фландрию, но первые подкрепления подошли в район Суассона только утром следующего дня, когда в наступление включились 5-я и 9-я французские армии. Фош потом запишет: «Завязавшееся сражение должно иметь целью уничтожение сил противника к югу от рек Эна и Вель. Оно должно вестись чрезвычайно активно и с предельной энергией, без потерь времени, чтобы использовать достигнутую внезапность». Оно так и велось. Германцы отходили на линию реки Урк и далее на реки Эна и Вель. Французские войска 2 августа заняли Суассон, 3 августа вышли на реку Вель. 4 августа, выполнив поставленную задачу, Фош останавливает наступление. Рисковать больше он просто не мог. Германцы наладили взаимодействие и отходили уже в полном порядке. К тому же даже в таких неблагоприятных условиях они очень успешно боролись с танками. Только за 18 июля и только в 10-й армии они вывели из строя 102 французских танка, а на следующий день еще 50.

Но главное было сделано. Союзники срезали Марненский мешок и вышли на линию реки Вель, отбросив германцев сразу на 40 км. Примерно на столько же километров сократилась линия фронта, и Париж избавился от нависшей угрозы. Гинденбург с сожалением отметит: «Мы потеряли инициативу и не располагали силами, чтобы восстановить ее в ближайшее время. Отпала возможность дать решительную битву английским войскам». Я неслучайно сказал о союзниках. В сражении в той или иной мере участвовали 8 американских, 4 английских и 1 итальянская дивизии, но главное дело сделали французы, а вот союзники, особенно американцы, несли огромные непредвиденные потери. Необстрелянные янки шли на редкие германские укрепления в полный рост цепями. Немцы стреляли редко, но метко, уничтожая цепь за цепью. Неудивительно, что германцы потеряли в этих неутешительных боях 60 тыс. человек, а союзники – 101 тысячу. Это еще одна ложка дегтя к сотням сожженных танков. Но не будем забывать и то, что только 10-я армия взяла в плен более 10 тыс. человек и 2000 орудий. Так что это была блестящая победа, опять же на Марне, как и в сентябре 1914 года. Союзники увидели в ней предвестницу возможной скорой победы. Стратегическая инициатива 4 августа 1918 года перешла окончательно в их руки. Через два дня 6 августа французское правительство вручило Фошу маршальский жезл. Он заслужил его по праву!

Союзники еще продолжали вытеснять германцев из Марненского выступа на реки Эн и Эль, а Фош уже 24 июля собрал в ставке в Бомбоне совещание командующих союзными армиями Петэна, Хейга и Першинга, на котором изложил свой план дальнейших боевых действий. Суть его сводилась к ряду разделенных короткими промежутками времени наступательных операций для ликвидации выступов германских войск в оборону союзников в центре, на севере и на юге, и спрямлении линии фронта. Главное – не давать противнику времени на маневр резервами. Наступать и наступать. Кроме того, Фош предполагал в случае успеха перейти в общее решительное наступление, сокрушить германский фронт, не позволить немцам отойти организованно на заранее подготовленные позиции, как это случилось год назад. Уместным было бы и наступление союзных войск на других театрах военных действий, в частности на Салоникском фронте и в Палестине. Силы для этого имелись, хотя и противник был достаточно силен. По данным французского Генерального штаба, на Западном фронте к этому времени союзники имели: 200 пехотных дивизий и 10 кавалерийских, 11 481 полевых и 8323 тяжелых орудий, 5400 самолетов и 1500 танков. Общая численность личного состава всех родов войск – 3 592 242 человека, из них 2 009 404 – в пехоте, 1 014 090 – в артиллерии, 319 401 – в инженерных войсках, 90 369 – в кавалерии и 68 978 – в авиации. Численность личного состава всех родов войск французской армии (командующий генерал Анри Петэн) – 1 675 481 человек, английской армии (командующий фельдмаршал Дуглас Хейг) – 1 166 395, бельгийской армии (командующий бельгийский король Альберт, а фактически начальник штаба генерал Жилен) – 131 978 и американских армий (командующий генерал Джон Першинг) – 618 388. Франция имела 10 армий, объединенных в три группы армий, Англия – 5 армий. Противостоящие им германские войска по тем же данным имели 209 пехотных дивизий, 18 100 артиллерийских орудий (в том числе 7300 большой и особой мощности), 3000 самолетов и 3 273 000 человек. При таком соотношении сил наступать было можно и должно.

Важно отметить и то, что Фош даже не заикался о полном разгроме Германии и окончании войны. Он лишь предлагал продолжать наступательные операции в случае успеха. План был более чем осторожен. Фош явно переоценивал силы и потенциал противника. Что уж тут говорить о Петэне? Тот согласился лишь с первой частью плана – ликвидацией выступов. Хейг не возражал по существу всех предложений, как и Першинг. С американцами возникла другая неувязка. Только что прошедшие бои показали слабую подготовку практически всех эшелонов американской армии. Но Першинг в самой категорической форме выступил против намерения вводить поступившие американские дивизии в состав англо-французских армий, имевших многолетний, боевой опыт борьбы. Он также с возмущением отвергнул предложение Фоша прикомандировать к нему в качестве консультанта и помощника французского генерала Дегута. Как мы помним, французы предлагали нечто подобное и нам 1916 году, когда добились направления на их фронт русских бригад. Мы им вполне справедливо отказали. С американцами другая история. Все-таки русский экспедиционный корпус состоял из опытных, обстрелянных солдат и офицеров. Американцы же пока представляли абсолютно сырой, по-настоящему не нюхавший пороху материал. Так что предложение Фоша вполне оправданно, хотя он на нем и не настаивал. Американцы, точнее их командование, хотели воевать самостоятельно – ради Бога. Дорого будет им стоить эта самостоятельность.

А что же германцы? Они действительно не успевали отойти от неожиданного французского контрудара на Марне. Людендорф чувствовал, что убывают последние надежды и возможности решить судьбу кампании в наступательных сражениях, но был уже заложником высокой политики. Он с горечью отметит: «Каким образом нам удастся и удастся ли вообще вновь захватить инициативу после занятия позиции по реке Вель, я тогда еще не отдавал себе отчета». А на предложение начальника штаба 4-й армии генерала Лоссберга отвести войска на старые оборудованные позиции, спрямить линию фронта и избежать лишних потерь ответил прямо: «Я считаю Ваши предложения правильными, но не могу следовать им по политическим соображениям». Он и представить себе не мог, как будет убеждать кайзера отвести войска и перейти к обороне. Ведь не прошло еще недели, как они с Гинденбургом уверяли Вильгельма и правительство в скорой победе над англичанами. Вот и пришлось лицемерить. 2 августа он подписывает директиву командующим групп армий, где заявляет: «Обстановка требует, чтобы мы, с одной стороны, перешли к обороне, а с другой – как только представится возможность, вновь предприняли бы наступление». И ведь знал первый генерал-квартирмейстер, что такой возможности не представится. На что надеялся? На чудо? Его патрон и покровитель Гиндебург шел дальше, приказывая спланировать ряд наступательных операций для улучшения тактического положения германских войск все в той же Фландрии, на реке Уаза около Реймса и далее на юг. Тоже, думается, надеялся на чудо. Они до конца войны будут надеяться на чудо, возможные распри в стане союзников, возможные революции и пр. Как это напоминает последние дни гитлеровского Рейха. Германские политики и военачальники неисправимы.

Фош для начала подготовил две последовательные операции – Амьенскую и Сен-Миельскую. Любопытно, что в обеих операциях, как и в остальных до конца войны, на направлении главных ударов атаковали не французы, а англичане или американцы. Позже в специальной, особенно мемуарной литературе ему будут приписывать попытки вывести из-под опасных ударов французские войска и спасти к концу войны жизни как можно больше французских солдат. Думаю, такие обвинения несправедливы, хотя как настоящий француз и талантливый полководец он не мог не думать об этом. Французы несли самые большие потери среди союзников на Западном ТВД. На самом деле стратегическая обстановка сложилась таким образом, что на самых перспективных направлениях возможных главных ударов располагались как раз английские или американские, бельгийские войска, командование которых, особенно американцев, кстати, совсем не желало отдавать эти позиции кому-нибудь другому. Да и французские войска принимали самое активное участие во всех без исключения операциях последней военной кампании 1918 года.

Итак, Амьенская операция. В приказе Фоша говорилось, что целью операции является: «ликвидировать угрозу Амьену и железной дороге Париж – Амьен, а также разбить и отбросить противника между реками Сомма и Авр». К наступлению привлекались 4-я английская, 1-я и 3-я французские армии под общим командованием фельдмаршала Хейга. Англичанам отводилась главная роль. 8 августа на фронте в 25 км от Альбера до Морейля при поддержке левофлангового 31-го корпуса 1-й французской армии они переходили в наступление главными силами. Затем в сражение вступали остальные силы 1-й и 3-й французских армий. Хейг развернул группировку в составе 17-и пехотных и 3-х кавалерийских дивизий, 2684 артиллерийских орудий, 511 танков в основном новейших, тяжелых, марки «MV» и «MV звезда», 16 бронеавтомобилей и 1000 самолетов. Новые тяжелые танки имели: экипаж из 8 человек, вооружение две 57-мм пушки и 4 пулемета, лобовую броню 15 мм и скорость около 10 км в час. Более мощных и быстрых танков на тот момент не было. Противостояла Хейгу 2-я германская армия, имевшая всего-то 7 пехотных дивизий, 840 орудий и 106 самолетов и, конечно, без танков. К тому же это были понесшие тяжелые потери «позиционные дивизии, не имевшие в своем составе средств передвижения». Некоторые батальоны не насчитывали и половины своего штатного состава. Уже эти цифры говорят о подавляющем преимуществе союзников.

К тому же англичане, в отличие от немцев, готовились к боям долго и основательно. С конца апреля месяца они вели бои местного значения, для улучшения своего тактического положения выбив германцев почти полностью из полосы боевого охранения. Германские войска оборонялись на основных, недостаточно развитых в глубину после наступления позициях, да и те были полностью просчитаны англичанами на основании аэрофотосьемки и данных фронтовой разведки. Весь район сосредоточения войск прикрывался союзной авиацией, господствующей в воздухе так, что германцы не заметили прибытия 230 воинских эшелонов и более 60 поездов с боеприпасами.

Хейг внимательно отнесся к опыту французского контрнаступлении 18 июля. Имея огромное превосходство в артиллерии, особенно в танках, он отказывается от огневой подготовки на направлении главного удара, ограничиваясь атакой танков и пехоты под прикрытием огневого вала. На других участках артподготовка предусматривалась, но не дольше 45 минут. Весьма жестко до минуты спланировал и порядок всего последующего наступления в глубину германской обороны. Оно предусматривало приостановку наступления на 2 часа для подтягивания артиллерии. Вообще английский план прорыва отличался крайней методичностью, а в целом он практически полностью копировал план французского контрнаступления месячной давности на Марне. При этом противостоял англичанам несравнимо более слабый противник. Неудивительно, что Амьенская операция прошла по такому же сценарию и с такими же результатами. Поэтому остановимся только на ключевых ее моментах.

8 августа в 4 часа 20 минут передовые дивизии английской 4-й армии одновременно с открытием артиллерийского огня по позициям, командным и наблюдательным пунктам, узлам связи и тыловым объектам 2-й германской армии под прикрытием огневого вала пошли в атаку. Впереди шли сразу 415 танков. Сплошной туман и массовые разрывы химических и дымовых снарядов закрыли все, что видела германская пехота дальше 10 метров от своих позиций. Германцы не успели и головы поднять, как мимо них пронеслись тучи танков, расстреливающих все на своем пути. Добивала поднявшихся германских пехотинцев английская пехота. Что там передовые позиции!.. «Штабы дивизий, – запишет потом Людендорф, – были захвачены врасплох на своих стоянках неприятельскими танками». В 5 часов 05 минут после 45-минутной артподготовки в сражение вступил 31-й левофланговый корпус 1-й французской армии, и прорыв союзников расширился по фронту и в глубину. Союзная авиация поднялась в воздух в 7 часов 30 минут после того как рассеялся туман и сразу сбила 62 германских самолета. Господство в воздухе было обеспечено. Хейг наступал в соответствии со своей методикой, останавливаясь сначала на час, потом на 2 часа для подтягивания артиллерии, хотя обстановка совсем этого не требовала и можно было гнать деморализованного врага без всяких остановок. Впрочем, к концу дня войска выполнили свою задачу, продвинувшись сразу на 11 км. Германцы потеряли за день 27 тыс. человек и 400 орудий. Половину из имевшихся к началу наступления.

На следующий день в наступление перешли остальные корпуса 1-й французской армии, а 10 августа и 3-я французская армия, охватив весь задуманный фронт наступления. Ошеломленные германцы отступали, и уже 13 августа союзники выполнили свою задачу, вытеснив германские войска из выступа на 18 км в глубину и на 75 км по фронту, ликвидировали угрозу Амьену и железной дороге Париж – Амьен. Германцы потеряли 48 тысяч человек, в основном 30 тысяч пленными. Потери союзников составили 60 тысяч человек. Больше, чем на Марне. А могли потерять и меньше, если бы не упертость Хейга с его ненужными остановками, позволявшими германцам подтягивать резервы и организовывать какие-то очаги сопротивления. Даже в отчаянном положении отдельные германские части сражались отменно, особенно артиллеристы. Именно они в первый день наступления союзников сожгли сразу 100 танков, а во второй еще 35. С 12 августа танки больше не участвовали в боях и были выведены в тыл.

Но это отдельные эпизоды. Основная часть германских войск, пожалуй, впервые с начала войны надорвалась и потеряла боевую устойчивость. Дело дошло до того, что отступающие германские солдаты встречали подходившие к ним на помощь подкрепления не восторгом, а криками: «Штрейкбрехеры!» «Вам еще мало войны!» Известный немецкий писатель Карл Роснер писал: «Конец… Гигантская мрачная пропасть открылась перед нами. Ужас, только ужас маячил впереди: армии, которые уже бегут врассыпную домой, страшное разочарование масс, истерзанных нуждой и лишениями… Ужас, спущенный с цепи. Гибель миллионов людей, доведенных до бешенства, людей, которых обманули, пообещав им победу, которую они ждали так долго». Это, скажем так, эмоциональный беллетрист. Но ему вторит почтенный военный историк Бозе: «На поле сражения 2-й армии наступил вечер, небывалое с самого начала войны тяжелое поражение германской армии стало свершившимся фактом». Наконец, сам Людендорф признает день 8 августа 1918 года как «самый черный день германской армии в истории мировой войны». Он с горечью констатирует: «Германский боевой механизм утратил свою полноценность. Надежда на победу окончательно рухнула. Надо было кончать войну». Казалось бы, все, конец фантазиям и призрачным надеждам. Но не тут-то было.

13 августа в ставке германского верховного командования на знаменитом бельгийском курорте Спа срочно собирается военно-политическая верхушка Германии – П. Гинденбург, Э. Людендорф, канцлер Г. Тертлинг и статс-секретарь ведомства иностранных дел П. Гинце. Атмосфера тяжелая, все подавлены, никто не решается говорить первым. Наконец, Людендорф, кратко, но точно обрисовывает состояние вооруженных сил Германии и союзников, положение дел на театрах военных действий и как всегда убедительно заключает, что германская армия более не в состоянии сломить противника наступлением, не в состоянии добиться мира оборонительными сражениями, несмотря на подводную войну, и поэтому для окончания войны необходимо перейти к мирным переговорам. Мне кажется, все присутствующие на совещании вздохнули с облегчением, так как никаких возражений не последовало. Утром следующего дня на заседании коронного совета под председательством кайзера Вильгельма решено начать мирные переговоры с Антантой через нидерландскую королеву. К концу дня в Спа добрался главный союзник – император Австро-Венгрии Карл с министром иностранных дел Бурианом и начальником Генерального штаба генералом фон Штрауссенбергом. Австрийцы с удовольствием приняли предложение Вильгельма присоединиться к его инициативам. Любопытно другое. Будущие переговорщики все еще надеялись на какое-то чудо. Иначе как можно понять разработанные ими условия мира, которые включали подчинение Польши германскому господству и оккупацию Бельгии германскими войсками. Фантазеры.

Пока фантазеры разрабатывали заведомо неприемлемые условия будущего мира, новоявленный маршал Фош отдает приказ на расширение фронта наступления на флангах продвинувшихся вперед 4-й английской, 1-й и 3-й французских армий и вытеснения германцев на линию Зигфрида. Людендорф ответил на это своим приказом: «Ни пяди земли не оставлять без ожесточенной борьбы». Но союзники наступали при подавляющем превосходстве сил и технических средств, с массовым применением танков авиации, маневра мощных артиллерийских группировок. 20 августа начинает наступать 10-я французская армия на участке от рек Уазы до Эны против 9-й германской армии. На следующий день переходит в наступление 3-я английская армия. 26 августа в наступление включается 1-я английская армия на фронте севернее Краузиля. Под напором шести армий союзников противостоящие им четыре германские 2, 9,17 и 18-я армии с 27 августа по 9 сентября отходят на позиции, с которых начали свое весеннее наступление. Они также очистили и выступ на реке Лис. А значит, фронт между реками Скарп и Вель протяженностью в 160 км продвинулся на восток на глубину до 35 км, и германцы опять очутились на линии Зигфрида, как и в прошлом году. Правда теперь об организованном отходе никто и не мечтал. В течение августа германцы потеряли более 228 тысяч человек, из них примерно 100 тысяч пленными. Да и союзники, судя по всему, не намеревались остановиться на этом. В Берлине воцарилась растерянность. А тут еще 30 августа австро-венгерский посол известил германское правительство, что Австро-Венгрия будет вынуждена предпринять самостоятельные шаги для заключения мира. Австрийцы поняли первыми, что ни о каком «почетном мире» не может быть и речи, если даже германский фронт трещит по швам.

Он действительно трещал, и Фоша беспокоили лишь американцы, которые никак не могли начать операцию по вытеснению противника из Сен-Миельского выступа, образовавшегося южнее Вердена еще четыре года назад в сентябре 1914 года. Выступ этот беспокоил союзников всю войну, так как не позволял им использовать стратегическую железную дорогу Париж – Верден – Нанси и, наоборот, обеспечивал стратегическое сообщение германских войск южнее Арденн. К тому же Фош никак не хотел терять стратегическую инициативу и набранный темп наступления. Еще в конце августа он начал разрабатывать план дальнейшего общего наступления уже по всему Западному фронту, и 3 сентября этот план в общих чертах директивой был направлен Петэну, Хейгу и Першингу. Но американцам еще нужно было срезать Сен-Миельский выступ.

Организовать американцев оказалось непросто. К началу сентября в Европе находилось уже 30 американских дивизий. Кстати, одна дивизия – негритянская. В то время черные и белые американцы не соприкасались нигде и никогда. Интересно, помнит ли об этом нынешний американский президент Обама?! Ну, это к слову. Мы же можем сказать, что 1 млн 550 тыс. американских солдат по численности вполне могли соперничать с англичанами и даже французами. Но только по численности. Участие отдельных американских частей и соединений в предыдущих операциях показали их полную профнепригодность, что на войне чревато большими жертвами. Мы уже говорили, как Фош безуспешно пытался разбавить ими боевые соединения французов. В результате в начале августа незадолго до Амьенской операции была сформирована 1-я американская армия в составе 14 американских дивизий, которые и заняли выступ германского фронта у Сен-Миеля. Единственно, чего добился Фош, это прикомандирование к отдельным американским подразделениям и частям французских офицеров-консультантов и включения в состав американской армии Колониального корпуса – одного из лучших во французских войсках. Какое-то время ушло на разработку плана операции. И здесь американцы потребовали своего участия, хотя оно и имело чисто символический характер. По плану предусматривалось нанесение двух ударов по сходящимся направлениям под основание выступа и окружение находившихся там германских войск. Ничего оригинального в этом не было. Сама конфигурация фронта наталкивала на такое решение любого профессионального военачальника. Главный удар наносился по южному фасу выступа, вспомогательный удар по западному фасу. Центр обеспечивал сдерживание. Собственно, Першинг при обсуждении плана настаивал только на том, чтобы главный и вспомогательный удар наносили американские войска. Фош и не возражал, ибо сил у Першинга было более чем достаточно для проведения классической операции на окружение. Смущала только подготовка американских солдат и особенно офицеров. Все-таки один-два месяца учебы и полное отсутствие боевого опыта для такой войны и для такого противника, как германцы, чревато.

К началу наступления Першинг сосредоточил по фронту всего в 64 км 17 пехотных дивизий, 2900 орудий, 273 танка и 1100 самолетов. Вся боевая техника, за исключением нескольких десятков самолетов, французская. На главных фланговых направлениях плотность войск была еще выше. На южном фасе выступа 18 км по фронту – 7 американских дивизий, на западном 10 км по фронту – 3 дивизии. 36-километровый участок в центре занимали 2 дивизии французского Колониального корпуса. В резерве у американского главкома оставалось 5 американских дивизий. Сил более чем достаточно, если исходить из того, что противостояла американцам армейская группа «С» генерала Гальвица. 7 сильно потрепанных дивизий держал он на передовой и 3 дивизии в резерве. Только 560 орудий и около 200 самолетов, считая и авиацию соседних участков фронта. К тому же американские дивизии по численности намного превосходили дивизии французов и англичан, не говоря уж о сильно сокращенных германских соединениях. Одним словом, на направлении главного удара у Гельвица было примерно 30 тысяч человек, а у Першинга около 240 тысяч. Восьмикратное превосходство в людях и многократное в боевой технике. Ну о чем еще говорить?

Но Фош нервничал, так как время начала операции – первые числа сентября – непрерывно откладывалось. Сначала из-за согласования планов, потом из-за того, что некоторые американские дивизии не успевали занять свои участки, потом американцы долго возились с размещением на позициях французской тяжелой артиллерии. Так прошел срок 5 сентября, 10 сентября, а воздушная разведка докладывала о начавшемся движении германских войск. Германцы так и не узнали срок начала операции, но догадаться, что она скоро начнется, большого ума не требовалось. Поэтому 8 сентября Гальвиц отдает приказ отвести основную часть войск и тяжелую артиллерию на давно подготовленную и за четыре года прекрасно обустроенную тыловую позицию. Так что к 12 августа – последнему окончательному сроку начала американского наступления – германские войска, и в первую очередь тяжелая артиллерия, ушли с передовой. Так это еще лучше для американцев. Атаковать войска противника на марше – это ли не везение? Но «Канн» у Першинга не получилось.

12 сентября в 1 час ночи началась артиллерийская подготовка. Целых 4 часа американцы долбили германские позиции. «Большая часть артиллерии, находившейся в распоряжении американской армии, била впустую, поражая брошенные противником окопы и артиллерийские позиции, часть дальнобойных орудий все же на некоторых дорогах накрыла отступавших германцев», – отметит уже знакомый нам Лиддел Гарт. В 5 часов утра при поддержке танков началась атака на главном южном фасе выступа, в 8 часов – на западном фасе. Немцам, собственно говоря, обороняться было некем и нечем. Они отходили, сдерживая американскую пехоту пулеметными заслонами. Уже на следующий день Сен-Миельский выступ оказался ликвидирован, а 15 сентября американские войска вступили в соприкосновение с новой, точнее старой германской позицией «Михаэль» и встали. Потом союзники будут долго сетовать, что «Канны» не получились. Будут обвинять даже Фоша за то, что он якобы ограничивал действия американцев только ликвидацией выступа. Но Фош изначально не думал прорывать тыловую позицию. Это входило в его дальнейший план общего наступления по всему Западному фронту. А вот Першинг хотел «не просто выпрямлять дугу, но прорвать ее основание, где проходила позиция “Михаэль” – внутренняя преграда, устроенная германцами против всякого внезапного прорыва фронта». Впрочем, сам Першинг не переживал, считая себя безусловным победителем. Как же, за трое суток он отодвинул фронт на 24 км, взяв в плен 16 тысяч человек и более 400 орудий. Почти всю германскую артиллерию. С этого момента Першинг стал национальным героем и первым полководцем Америки.

Если же внимательно присмотреться к первой самостоятельной операции американской армии, нетрудно заметить грубейшие просчеты командиров всех звеньев и очень слабую подготовку солдат. Американцы потеряли всего 7 тысяч человек, но в сложившейся обстановке они должны были провести эту операцию вообще без потерь. Американские солдаты опять бесстрашно в полный рост волнами шли на немногочисленные пулеметные заслоны германцев и выкашивались ими безжалостно. О малой эффективности артиллерийской подготовки мы уже говорили. Применение огромной массы людей и техники требовало четкого планирования и практического опыта. Штаб американской армии не справился с такими задачами. Не смог организовать взаимодействие пехоты с танками, артиллерией, авиацией и наладить работу тыла. Все дороги были забиты чем угодно. К примеру, американские офицеры-регулировщики в ряде случаев отдавали предпочтение в движении к фронту тыловым обозам – американцы всегда, вплоть до наших дней, предпочитают воевать с комфортом. Резиновые ванны шли вперед, а танки и артиллерия стояли. Вот и атаковали с резиновыми ваннами, а не с танками. «Пока выступ был стянут встречей обоих американских корпусов… из 40 000—50 000 отступавших германцев из мешка окружения выскользнули почти все», – запишет тот же Лиддел Гарт. И это большая ложка дегтя в небольшой американской бочке меда.

Фош, конечно, все замечал, но критика союзника-победителя в тот момент казалась ему неуместной. Это уводило в область большой политики, на которую у него не было ни желания, ни времени. Предстояло готовить новое общее наступление по всему Западному фронту – теперь уже главное наступление всей кампании 1918 года. Обстановка благоприятствовала, как никогда.

Союзникам удалось достичь решительного превосходства в силах над Германией. В сентябре 1918 года Антанта имела на Западном фронте 211 пехотных и 10 кавалерийских дивизий, в том числе 12 бельгийских, 61 английская, 101 французская, 34 американские, 2 итальянские и 1 польская. А противостояли им 187 сильно ослабленных германских дивизий, в том числе 4 австро-венгерских, прибывших на Западный фронт в начале сентября 1918 года. Многие германские дивизии, не сменяясь, участвовали в боях по 2–3 раза и были попросту обескровлены, в ротах насчитывалось по 40–80 бойцов, в батальонах не больше 500 штыков. В вооружении и военной технике, особенно танках и самолетах, преимущество союзников стало тоже весьма ощутимым. Вообще говоря, германская армия для оборонительных сражений не испытывала недостатка в вооружении и боеприпасах, кроме танков и противотанковых средств. Войска сидели на глубоко эшелонированной до 7 км в глубину обороне линии «Зигфрида». В тылу германцы спешно возводили еще три укрепленные позиции. Первая – Герман – Кримгитльда, вторая – Антверпен – Маас, и третья вдоль германской границы. А вот людей, как для войск, так и для строительства, не хватало катастрофически, и пополнять их было неоткуда. Да и имевшиеся в наличии кадры желали быть лучшими. Германскую армию поразил тот же недуг, что и русскую год назад – нежелание воевать. Особенно это касалось войск, срочно перебрасываемых из России и Украины. Обстановка внутри страны накалилась до предела, Гинденбург отдал приказ об эвакуации военного имущества и основательному разрушению железных дорог и населенных пунктов Франции и Бельгии. Правда, отказался от бомбардировки Лондона зажигательными бомбами. Растерянность царила во всех штабах и министерствах. Еще больше ее подстегнули разгром союзников на других театрах военных действий и откровенное предательство, казалось, верных соратников.

Началось все с того, что 14 сентября в день триумфа американцев Австро-Венгрия, не предупреждая Германию, обратилась к союзникам с призывом о мире и предложила создать на нейтральной территории конференцию, на которой выработать условия мирных переговоров. Из Лондона и Парижа ответили отказом. 16 сентября министр иностранных дел Англии лорд Бальфур заявил: «Я не могу заставить себя поверить, что неприятель честно предлагает нам перейти к соглашению на условиях, которые мы могли бы принять. Это не попытка договориться о мире, это попытка ослабить наши силы, которые они не могут сломить на полях сражений». 17 сентября еще более категорично выступает Клемансо, заявив, что преступления, совершенные центральными державами, не могут остаться безнаказанными: они должны быть оплачены так же, как и наросший на них счет. Да и к чему было говорить с ничего не решающей Австрией, когда как раз в этот момент германцы отступали по всему фронту, а на периферийных театрах военных действий начались операции по разгрому их союзников.

Первым зашевелился Салоникский фронт. Союзники давно превосходили здесь противника в силах и средствах, а после ухода германских дивизий на Западный фронт им противостояла самая слабая в Четверном союзе болгарская армия, да вдоль Адриатического моря небольшой австрийский корпус из двух пехотных и одной кавалерийской дивизии. В болгарских войсках 11-я армия считалась германской, только потому в ней германских имелось 3 пехотных батальона и 10 отрядов горных пулеметчиков. Всего же на застывшем и деморализованном фронте вместе с австрийцами оборонялось около 200 тысяч активных штыков, несколько сотен орудий и всего 7 авиационных эскадрилий. Под командованием недавно прибывшего из Франции победоносного боевого французского генерала Франша д’Эспера имелась полновесная боеготовая союзная группа армий из 28 пехотных (18 французских, 6 сербских, 9 греческих, 4 английские, 1 итальянская) дивизий и французская кавалерийская бригада – всего 670 тысяч человек с 2070 орудиями и 1000 самолетами. Болгары знали о готовящемся наступлении, но не ожидали, что союзники ударят по самому их уязвимому месту между реками Черна и Вардар на Наготин, где сходились главные стратегические дороги и располагались их основные склады. В этом направлении труднопреодолимая горная местность с глубокими ущельями и ограниченной сетью дорог на высоте 1800–2500 метров и укрепленная полоса их обороны казались им непреодолимыми. Но у союзников было достаточное преимущество в силах, огромное стремление сербов вырвать страну из оккупации, так что все препятствия для них ничего не значили. После артподготовки, продолжавшейся более суток и полностью уничтожившей болгарские укрепления, в 5 часов 30 минут 15 сентября началось наступление. Две французские и одна сербская дивизия сразу прорвали фронт на всю его глубину. Остальные сербские дивизии быстро развивали успех. К вечеру того же дня начали наступление на остальных участках англичане, французы и итальянцы. Болгары, потеряв только за первый час сражения около 5 тысяч пленными и 50 орудий, побежали и больше не останавливались.

Примерно в это же время 19 сентября началось наступление союзников в Палестине в общем направлении на Дамаск. Турки имели здесь три армии – 4-ю, 7-ю и 8-ю. Командовал группировкой, после хорошо нам известного фельдмаршала Фалькенгайна, тоже давний знакомый германский генерал Лиман фон Сандерс, опекавший турок и безвылазно находившийся в их армии еще с довоенных времен. Но, во-первых, его способности не превышали таланта Фалькенгайна, скорее наоборот. А, во-вторых, к этому времени каждая турецкая армия состояла из нескольких дивизий такого слабого состава, что численность армии едва превышала одну довоенную дивизию полного штата. Всего у турок было чуть больше 30 тыс. человек, в том числе около 2 тысяч кавалерии, около 400 орудий малого и среднего калибра и всего 25 самолетов. У английского главнокомандующего генерала Алленби на Палестинском фронте имелось 211 тысяч человек, в том числе 12 тысяч кавалеристов, 540 орудий и более 100 самолетов. Преимущество более чем ощутимое.

В 4 часа 30 минут 19 сентября после 15-минутной мощнейшей артподготовки под прикрытием огневого вала пять английских полнокровных пехотных дивизий легко опрокинули две турецкие дивизии, по численности личного состава не превышающие одного полка – всего 2500 штыков, и в прорыв сразу вошел кавалерийский корпус. Кстати, в этот корпус входила бригада на верблюдах и туземный отряд Чайтора. Но не верблюды и туземцы решили исход дела, а английская авиация, которая без труда разогнав малочисленные турецкие самолеты, бомбардировала турецкие войска, штабы и лини связи на всю глубину обороны. Собственно, турки и не оборонялись, а начали отступление с первыми ударами английской артиллерии. Через два часа они уже бежали по направлению на Дамаск, бросая артиллерию, обозы по всей Галилеи. Путь на восток им перекрыла Арабская армия шейха Фейсала, фактически руководимая полковником Лоуренсом Аравийским. Операция англичан развивалась настолько успешно, что уже на следующий день их кавалерия достигла Назарета, оттуда срочно эвакуировался штаб Лимана фон Сандерса.

В этих условиях Людендорф готовился принять последнее сражение, а Фош планировал общее наступление армий союзников. Вообще говоря, на мой взгляд, и подготовка последней операции кампании 1918 года, и сама операция проводились без того особого энтузиазма, рвения как можно быстрее разгромить врага и прекратить эту чудовищную многолетнюю бойню последним, отчаянным и все сокрушающим ударом. У Фоша было много оппонентов, не желающих вообще предпринимать каких-то активных действий в ближайшее время. Он решил наносить главный удар американцами с юга в направлении на Мезьер, чтобы обойти линию Зигфрида и уничтожить связь центра германского фронта с германской группировкой южнее Арденн, но сразу столкнулся с нежеланием Першинга участвовать в главной операции. Хейг предложил одновременно с американцами атаковать противника своими войсками в центре у Камбрэ в направлении на Мобеж, чтобы сковать германские резервы, прорвать позицию Зигфрида и выйти на главные рокадные пути германцев. Но Хейг получил окрик из Лондона от правительства. Ллойд Джордж вообще предлагал отложить наступление союзников до весны 1919 года, полагая, что пока еще Германия сильна, а через полгода она сама развалится. Ну и о какой полноценной подготовке можно вести речь в таких условиях? Англичане, а особенно американцы, никуда не спешили, боевые действия шли за тысячи миль от их территории, и обыватели, особенно в Америке, практически не чувствовали дыхания войны. Французы четыре года терпели врага на своих землях, понесли самые значительные потери не только в войсках, но среди мирного населения, просто не могли больше затягивать войну, испытывая в целом лишения ничуть не меньшие, чем побеждаемая Германия.

Неожиданно Фоша поддержал Хейг, который уперся и предупредил Ллойд Джорджа, что «будет наступать, чего бы ему это ни стоило». А когда в дело включился «не знающий поражений Старый Тигр Клемансо», проект английского правительства о переносе сроков наступления на полгода был решительно отклонен. Ллойд Джордж только по привычке поворчал, а американец Першинг и ворчать не стал, наверно рассчитывал прославиться еще больше. Принятый со скрипом план наступления предусматривал нанесение главного удара на западном берегу Мааса в направлении на Мезьер силами 1-й американской армии (15 пехотных и 1 французская кавалерийская дивизия) и 4-й французской армией (27 пехотных, 2 кавалерийские дивизии). Второй удар намечался у Камбрэ силами 1-й, 3-й и 4-й английских армий (45 пехотных и 3 кавалерийские дивизии), при поддержке 1-й французской армии (14 пехотных дивизий) в направлении на Мобеж. На северном фланге в направлении Брюгге и Гента переходили в наступление 29 пехотных и 4 кавалерийские дивизии Фландрской группы армий. 22 сентября руководство Антанты утвердило сроки начала операции на всем 420-км участке фронта от Северного моря до Мааса. 26 сентября начинают наступление франко-американские войска. На следующий день переходят в наступление 1-я и 3-я английские армии, 28 сентября – Фландрская группа армий, и 29 сентября – 4-я английская и 1-я французская армии. Силы привлекались для этого немереные – 169 пехотных и 10 кавалерийских дивизий, 1500 танков и 5000 самолетов. У германцев не было и половины таких сил.

Все эти наступления прошли по плану, организованно, но, право слово, не представляли ничего особенного. Не внесли ничего нового в теорию и практику сражений Первой мировой войны. Более того, на мой взгляд, они грешили многими забытыми, снятыми с вооружения методами и способами ведения боев и сражений. А если к этому прибавить еще и отсутствие настоящего боевого порыва, самозабвения, то картина представится довольно скучная. Если бы не одно «но» – жертвы, потери, порой неоправданные именно из-за этой с трудом скрываемой пассивности. Конечно, война приближалась к победоносному концу. Никто не хотел погибать. Но тогда уж не следовало затевать наступление. Война не терпит половинчатости. Поэтому позволю себе остановиться на последних операциях кампании очень поверхностно, опираясь только на самые важные моменты 26 сентября в 5 часов 30 минут после десятичасовой артподготовки 2500 орудий в наступление пошла 4-я французская армия. Через пять минут поднялась и американская пехота при поддержке огневого вала и самолетов. И здесь действовало 2400 орудий и 840 самолетов. Пехоту обеих армий сопровождало 790 танков. Казалось бы, что могли сделать с такой силищей в 42 дивизии 13 германских дивизий, слабо обеспеченных даже артиллерией (до 20 орудий на 1 км фронта)? Ничего. Действительно, в первый же день французы прорвали германскую оборону на 9 км, а американцы на 4 км. Но дальше можно было наблюдать обычную для Первой мировой войны картину. Германцы выдвигали подкрепления, постепенно усиливали сопротивление и переходили в контратаки. Германцы отходили, но такими темпами можно было отступать месяцы и годы. До 15 октября американская армия и французы продвигались медленно, с большими потерями. Взяли 18 тыс. пленных, 300 орудий, города Реймс, Лаон, Ла-фер, но, в сущности, задачи наступления не выполнили. О прорыве в центр германских тылов нечего было и думать. Казалось, вернулся назад 1916 год.

Особенно огорчили американцы. Наверно неслучайно Першинг с неохотой шел на эту операцию. Полностью повторилась картина Сен-Миельской операции, только теперь германцы стояли на своих позициях. Опять те же самые забитые тыловые дороги, отсутствие управления, взаимодействия и губительный огонь германских пулеметов. Фош, щадя авторитет Першинга, скромно отметит: «Вследствие отсутствия достаточного руководства завязавшееся сражение носило несколько несвязный характер. Командование, находившееся слишком далеко от поля сражения, не вело его с полной уверенностью». Французские историки не стеснялись. Рене Турнес: «Американское командование не сумело организовать взаимодействие войск, их снабжение и установить порядок в тылу. Снаряды и продовольствие не подавались в войска. Были случаи, когда в продолжение четырех дней не подвозилась пища». Дело вообще едва не кончилось скандалом на самом высоком уровне. Возмутился Тигр Клемансо: «Эти американцы провалят наш шанс на крупную победу еще до зимы». Он немедленно направляет Фошу телеграмму, в которой, считая Першинга неспособным руководить крупными операциями, предлагает просить президента США В. Вильсона сменить американского главнокомандующего. Фош благоразумно отказывается. Он не хотел в разгар наступления вступать в конфликт с американцами и вносить разлад в стан союзников. Может быть, он и прав. Но прав был и Клемансо, справедливо оценив способности американского главнокомандующего. Американцы будут до конца войны повторять свои ошибки. Это тем не менее не помешает американским журналистам вылепить из Першинга великого полководца всех времен и народов, каковым в США он остается до настоящего времени. Его именем названы корабли, учреждения, даже ракета оперативно-тактического комплекса. Того самого, из-за которого нобелевский лауреат, любимец Запада Горбачев уничтожил без всяких на то оснований наш лучший в мире комплекс «Ока». Да разве только «Оку»? Уничтожил великую державу, нашу родину. Десятки тысяч хорошо ухоженных могил храбрых американских солдат на полях Франции до сих пор служат немым укором Першингу, но никто и никогда в США не обвинил его, как обвиняют наши российские общечеловеки, к примеру, маршала Жукова в неумении воевать малой кровью. Для американцев, чего бы не вытворяли их соотечественники – все хорошо, и только хорошо.

21 сентября в 5 часов 20 минут, после ночной бомбардировки и артобстрела начали наступление 1-я и 3-я английские армии в направлении на Камбрэ и сразу прорвали германские позиции, взяв 10 тыс. пленных и 200 орудий. На следующий день они форсировали Шельду и 29 сентября достигли окраин Камбрэ, тем самым отбросив германцев за линию Зигфрида. Это вам не американское «топтание на месте». Но в целом наступление шло вяловато.

28 сентября в 5 часов 30 минут после трехчасовой артподготовки, при поддержке танков, штурмовой авиации и английского флота, обстреливающего побережье в Остенде, атаковала Фландрская группа армий. Бельгийцы, англичане и французы не имели проблем, ибо противостояли им германские дивизии 4-й армии, в ротах которых насчитывалось не более 70 штыков. Уже сразу союзники захватили 9 тыс. пленных и 200 орудий. Все, как и у англичан, с той лишь разницей, что приостановилось движение на Гент из-за сильно заболоченной местности, сплошь изрытой воронками от снарядов. Боеприпасы и продовольствие приходилось доставлять даже самолетами. Это был первый опыт применения авиации для снабжения войск. Несколько километров автомобильных дорог построили из сплошных деревянных настилов на сваях. Вот и вся особенность операции, которая привела-таки к тому, что 2 октября на этом направлении германцы тоже начали отход с линии Зигфрида.

29 сентября переходят в наступление 4-я английская и 1-я французская армии. Уже 30 сентября германская полоса обороны оказалась прорванной на ширину 30 км по фронту и в глубину на 11 км. Только англичане взяли в плен 36 800 человек и 380 орудий.

Союзники не спеша, но уверенно двигались вперед, а германцы также не спеша отступали. Нельзя сказать, что в германских войсках царила паника, но они уже не представляли славный монолит германской воли, порядка, твердости. Германская армия начала разлагаться, росло число перебежчиков, дезертиров, самострелов. Заколебался офицерский и генеральский корпус. Впервые среди командующих армиями раздаются голоса о немедленном заключении мира. Наконец, и генерал Людендорф признался: «Война была проиграна, ничто не могло этого изменить. Если бы имелись силы изменить положение на Западе, тогда, разумеется, еще ничего не было бы потеряно. Но для этого у нас уже не было сил. Если вспомнить, как были истощены наши войска на Западном фронте, можно было предвидеть, что нас будут бить еще и еще. Наше положение могло только ухудшиться, улучшиться оно не могло. Независимо друг от друга фельдмаршал (Гинденбург. – С.К.) и я пришли к выводу, что войну надо кончать». 29 сентября Гинденбург и Людендорф официально заявили о необходимости заключения перемирия и создания нового правительства, с которым могла бы считаться Антанта. В это день кайзер Вильгельм понял, что его сдаст в любой момент даже самое верноподданное окружение. В военную составляющую событий уверенно вклинивается политика.

1 октября уходит в отставку правительство Гертлинга. 3 октября формируется кабинет во главе с принцем Максом Баденским. Этот до мозга костей Гогенцоллерн почему-то считался в юнкерских и буржуазных кругах либералом и пацифистом. Впрочем, ему добавили для большего миротворчества социал-демократических демагогов Шейдемана и Бауэра. После бурных совещаний с участием самого Вильгельма II, в ночь на 4 октября через германского посланника в Швейцарии президенту США Вильсону была отправлена телеграмма с просьбой о начале мирных переговоров на основе тех самых «Четырнадцати пунктов», о которых мы уже говорили. Такое же предложение немедленно поступило и из Вены. И началась закулисная возня. Американцы тянули время. 8 октября госсекретарь США Р. Лансинг от имени президента направил германскому правительству телеграмму, в которой вроде бы соглашался на переговоры, но намекал на необходимость ухода наиболее одиозных личностей типа Людендорфа и Гинденбурга. 12 октября Макс Баденский отправляет в США вторую ноту, в которой обещает, что Германия примет все предварительные условия. Ответ Вильсона выдвигает новые требования, в том числе отречение Вильгельма, и обмен нотами продолжился. Любопытно, но Вудро Вильсон пока не ставил в известность Лондон и Париж, а должен был. Запомним это как начало будущих споров и разногласий союзников-победителей. А боевые действия продолжались.

14 октября по приказу Фоша союзные войска возобновили наступление по всему фронту от Северного моря до Мааса. Наступление Антанты и отступление германцев шло все в том же невысоком темпе. С той лишь разницей, что отступая, германские войска разрушали все, что только могли. Впрочем, ничего нового в этом не было. Так они поступали всегда со времен непонятно за что прославляемого Фридриха Барбароссы, и будут поступать далее во всех войнах, даже гордиться своим варварством. Особенно доставалось мостам, железным и шоссейным дорогам, туннелям, которые в некоторых случаях не подлежали восстановлению. Во многом из-за этого все чаще и чаще союзники теряли соприкосновение с отходящим противником. Но к 20 октября германские войска отошли уже на вторую позицию – линию Герман, Гундинг, Брунгильда, Кримгильда.

К этому времени американцы известили союзников о мирных инициативах Берлина, и переговорный процесс начал набирать темп. Чтобы сделать Антанту более уступчивой, 26 октября Вильгельм отправляет в отставку Людендорфа и назначает первым квартирмейстером генерала В. Гренера, считавшегося на Западе трезвым профессионалом. Да и сам кайзер, как говорится, паковал чемоданы. Судьба недавно расстрелянного брата Ники его не прельщала. Собственно, Германии не на что было опереться. Кайзеровской армии, как боевой силы, больше не существовало. 17 октября кронпринц Рупрехт в обход своего императора докладывал принцу Максу Баденскому: «Наши войска истомлены, дух войск серьезно пострадал. Солдаты сдаются толпами при каждой атаке неприятеля, и тысячи мародеров шатаются поблизости от военных баз. Чего бы это ни стоило, мы должны добиться мира, прежде чем неприятель прорвется в пределы Германии, если это случится, горе нам». Прекращал существование и сам Четверной союз как раз в эти дни.

Первой отвалился самый слабый союзник – Болгария, последним, как и полагалось, родственная Австрия. 20 сентября болгарская оборона была прорвана на Салоникском фронте на 45 км по фронту и на 40 в глубину, а еще через сутки наступление союзников охватило фронт в 150 км от Дойран до Монастира. Болгары бежали, оставляя тысячи пленных, сотни орудий, все обозы и склады. 26 сентября сербы находились уже в районе Велеса. Правее англичане двигались на болгарскую столицу Софию. На западе итальянцы рвались вдоль моря в Черногорию. Болгарский фронт рухнул. Так называемая 11-я германская армия, прижатая к горному хребту, капитулировала. В плен сдалось 77 тыс. солдат, 16 тыс. офицеров, 5 генералов. 500 орудий, 10 тыс. лошадей, все вооружение, боеприпасы и продовольствие попало к союзникам. Дело кончилось тем, что оставшиеся болгарские войска взбунтовались и двинулись на Софию, требуя немедленного мира. В Софии началась паника, царь Фердинанд и правительство кинулись было в бега, но в столицу 30 сентября вошла посланная для помощи 217-я германская дивизия, которая не пустила болгарских мятежников в город. Однако Болгарию она не спасла. Болгарское правительство еще сутки назад подписало с союзниками перемирие, которое вступило в силу как раз в 12 часов 30 сентября. Болгария капитулировала, ее армия распускалась, за исключением трех пехотных дивизий и четырех кавалерийских полков, оставленных для поддержания общего порядка в стране. Вообще говоря, на Балканы подтягивались самые боеспособные германские и австрийские дивизии, солдаты которых по тем или иным причинам не хотели перемирия и готовы были воевать до конца. Но с выходом из войны Болгарии прерывалась связь между центральными державами и Турцией, а, главное, союзники теперь непосредственно угрожали германским войскам в Румынии и готовились атаковать южные границы Австрии и Германии. Приближающаяся катастрофа Западного фронта не могла не повлиять на боеспособность австро-германских войск на Балканах.

Сербы рвались вперед, и не было силы, способной их остановить. 4 октября 1-я сербская армия разбила 9-ю австрийскую дивизию, прикрывавшую развертывание германских резервов, и эти резервы, не вступая в бой, прямо на марше повернули назад. 12 октября сербы заняли Ниш, а 1 ноября без боя вступили в многострадальный Белград, пройдя за 45 суток наступления 500 км. Две французские и одна английская дивизия переправились через Дунай у Рущука, Систово, Никополя. Румыния немедленно объявила мобилизацию и вступила вновь в войну на стороне Антанты. Стыд и срам, но что взять с таких союзников. Германская армия героя фельдмаршала Макензена начала откатываться к своим границам. А что оставалось делать. Союзные же войска добрались до линии Эдирне (Адрианополь), то есть подошли вплотную к Константинополю, что для турок стало последней каплей, наполнившей чашу поражения.

Турки отступали везде. После падения 1 октября Дамаска, а 26 октября Алеппо и угрозе Константинополю турецкое правительство обратилось к президенту США с предложением мира. Собственно, обратились они еще 5 октября, но союзники не отвечали до тех пор, пока не взяли Алеппо. Переговоры начались 27 октября, и уже 30 октября в порту Мудрос острова Лемнос на борту английского линкора «Агамемнон» Турция подписала тяжелейшие условия перемирия, фактически условия полной капитуляции. Она открывала все Проливы, полностью выдавала свой военно-морской флот союзникам, прерывала отношения с Германией и Австро-Венгрией, сухопутная армия распускалась, за исключением небольшой силы для поддержания общего порядка. Само собой, турки уходили отовсюду из Европы, Месопотамии, Палестины и Кавказа. В полдень 31 октября военные действия на сирийско-палестинском и Месопотамском фронтах прекратились.

Наконец, рухнул и Итальянский фронт, после чего пошла ни перемирие Австро-Венгрия – последний и самый верный союзник Германии. Итальянцы, имея громадное преимущество, с наступлением тянули до последнего, отбиваясь от Лондона и Парижа ссылками на плохую погоду, проливные дожди, непроходимую горную местность. Сами же внимательно следили за боями во Франции и Бельгии. Уж очень не хотелось воевать серьезно, когда победа сама приближалась так неумолимо. Наступление переносили сначала на 10, потом на 24 октября. На Итальянском фронте набралось к тому времени 57 дивизий (в том числе 3 английские, 2 французские и 1 чехословацкая), около 9000 орудий и минометов, 1500 самолетов. У австрийского главкома эрцгерцога Иосифа сил было примерно в два раза меньше, да и силы эти также с нетерпением ждали мира. Так что начатое 24 октября наступление союзников (операция «Витторио Венето») проходило в каком-то вялотекущем режиме. Итальянцы медленно с остановками наступали, а австрийцы так же медленно отступали. Через двое суток австрийцам стало совсем невмоготу, так как реально держали фронт лишь несколько австрийских дивизий. Чешские и хорватские части отказались воевать. Венгерские дивизии еще 25 октября ушли с фронта, якобы для защиты венгерских границ. Но, к счастью, в борьбу уже вступили политики. Как мы помним, австро-венгерское правительство одновременно с Германией еще 5 октября направило президенту Вильсону предложение о перемирии. 27 октября оно обращается уже ко всем правительствам стран Антанты, а на следующий день соглашается принять все их условия, то есть капитулировать. 31 октября для ведения переговоров в городок Вилла-Джусти близ Падуи прибыла австрийская делегация во главе с генералом Вебером. В тот же день Высший военный совет Антанты утверждает условия перемирия, и 3 ноября оно было заключено. Огонь на итальянском фронте прекратился в 15 часов 4 ноября. В плен к итальянцам попало 387 тыс. солдат и офицеров, 2300 орудий. По условиям перемирия австро-венгерская армия демобилизовалась, за исключением 20 дивизий, военно-морской флот разоружался и передавался Антанте. Все военнопленные немедленно отпускались на родину. Союзники изготовились двигать войска из Италии на север, для удара по Германии через территорию Австрии на новом стратегическом направлении. Но этого не потребовалось. Действительно, какое уж тут новое стратегическое направление. Трещало все и по всем направлениям.

Позволю себе сказать несколько слов о борьбе на море. Она к осени 1918 года закончилась, хотя кое о чем следует напомнить. Прежде всего, о последней попытке выхода германского флота в открытое море. В конце октября германское военно-морское командование приказывает флоту выйти в полном составе в море и решительно атаковать английский флот, не считаясь ни с какими жертвами. Фактически бессмысленно на убой отправлялись 80 тысяч германских моряков. 28 октября флот сосредоточился в Вильгельмсххафене, чтобы на следующий день начать операцию с символическим названием «Поход смерти». Но моряки перед снятием с якорей отказались выполнять приказ. Волнение на кораблях могло закончиться плохо, если бы не вспыхнувшее восстание моряков в Киле, которое не только похоронило так и не начавшийся «Поход смерти», но весь кайзеровский военно-морской флот. Впрочем, 9 ноября, когда германская делегация уже готовилась подписать капитуляцию, германская подводная лодка у юго-западных берегов Испании потопила английский дредноут «Британия». Вот какие казусы случаются иногда. Союзники тоже отличились там и тогда, когда от них этого никто не ожидал. В ночь на 1 ноября два итальянских офицера – боевые пловцы, на самодвижущихся торпедах прошли через боно-сетевые заграждения на стоянку австрийского флота в гавани Палеместа и заминировали минами с часовым механизмом линкор «Вирибус Уитис». Пловцов австрийцы заметили и взяли в плен, но о минировании те ничего не сказали, и утром 1 ноября в результате взрыва линкор перевернулся и затонул. Диверсантов помешало расстрелять перемирие.

На Западном фронте после снятия с должности Людендорфа события развивались с лавинообразной быстротой. Войска союзников продолжали наносить удар за ударом по всему фронту и к 3 ноября в центре и на участке 1-й американской армии прорвали германские укрепления второй позиции. 6 ноября германское командование отдает приказ об отводе войск на следующую Антверпен-Мааскую позицию, куда войска отходили уже и без всякого приказа. Сменивший Людендорфа генерал Гренер в самой категорической форме потребовал от правительства мира, дабы «во что бы то ни стало избежать окончательного поражения армии и не допустить врага на германскую землю». Правительство и не нужно было подгонять, так как начавшийся бунт военных моряков на базе в Киле грозил вылиться в самую настоящую революцию. В тот же день была образована комиссия по перемирию во главе со статс-секретарем министерства иностранных дел М. Эрцбергером, которая шлет срочную телеграмму в Вашингтон. Ответ Вудро Вильсона положительный. Комиссия даже не ставит в известность кайзера Вильгельма. Да и к чему? Мятежная волна из Киля прокатилась по всей Германии и докатилась до Берлина вместе с неведомыми советами рабочих, солдатских и матросских депутатов. Тут уже пахло революцией. Пока германская делегация во Франции налаживала переговоры о мире, в Берлине Германия была объявлена республикой, и в ночь с 9 на 10 ноября Вильгельму, скажем так, разрешили бежать в Голландию. Рухнула еще одна империя, но участи брата Ники последний император Германии благополучно избежал. У. Черчилль точно отметил: «Он надеялся войти в историю вторым Фридрихом Великим, но в нем не было великолепия ни ума, ни духа… Отрекшийся император вел спокойную, удобную жизнь без малейшего налета романтизма». Но ведь умер свой смертью, а не расстрелян вместе с горячо любимой семьей где-нибудь в подвале! Его коллега австрийский император Карл продержался на 3 дня дольше и также благополучно покинул страну.

«7 ноября вечером автомобиль германской делегации под белым флагом пересек фронт. Эрцбергер вместе со спутниками сел в вагон со спущенными занавесками и утром прибыл на станцию Ретонд, в Компьенском лесу, где стоял штабной вагон маршала Фоша. В то же утро делегация была принята Фошем. Не подав руки немцам, маршал спросил:

“Что вас привело сюда, господа, чего вы желаете от меня?” – “Мы хотим получить ваши предложения о перемирии”, – ответил ему Эрцбергер. “О, у нас нет предложений о перемирии, – ответил Фош, – нам очень нравится продолжать войну”. Германские делегаты растерянно посмотрели друг на друга. “Но нам нужны ваши условия, – убеждали они, – мы не можем продолжать борьбу”.

“Ах, так вы пришли, значит, просить о перемирии? Это другое дело”. Фош передал немцам условия перемирия и заявил, что германской делегации представляется 72 часа – до 11 часов утра 11 ноября для подписания условий. Когда оглашались условия перемирия, Фош стоял спиной к немцам, а генерал Вейган намеренно медленно зачитывал германским делегатам вынесенный союзниками приговор».

Условия перемирия предусматривали прекращение боевых действий, очищение в течение 14 дней всех территорий, захваченных во Франции, Бельгии, Люксембурге, Эльзас-Лотарингии, вывод войск из Австро-Венгрии, Румынии, Турции и из африканских владений. Войска Антанты занимают левый берег Рейна (содержание оккупационной армии целиком возлагалось на Германию), а на правом берегу на глубину 10 км создавалась демилитаризованная зона. Германия немедленно отпускает на родину всех военнопленных, а также эвакуирует свои войска с территорий стран, входивших ранее в состав Австро-Венгрии. Блокада Германии сохранялась вплоть до окончательного подписания мирного договора. Брестский и Бухарестский договоры аннулировались. Германия должна была выдать Антанте 5000 артиллерийских орудий, 30 000 пулеметов, 3000 минометов, 5000 паровозов, 150 000 вагонов, 2000 самолетов, 10 000 грузовых автомобилей, 6 дредноутов, 8 тяжелых крейсеров, 10 легких крейсеров, 50 эсминцев и 160 подводных лодок. Остальные корабли германского военно-морского флота разоружались и интернировались союзниками. Это, по сути, означало полную капитуляцию Германии.

Условия перемирия были сообщены в Берлин, и германцы сразу же начали торговаться, но в Берлине к власти пришли демократы – союз правых и независимых социал-демократов, сформировавшие правительство во главе с известными уже нам соглашателями Ф. Эбертом и Ф. Шейдеманом. Их более всего беспокоили не мирные переговоры, а борьба за власть с вдруг возникшими советами. Эрцбергер на свой страх и риск выторговал у союзников несколько тысяч пулеметов и 300 самолетов, чем весьма удивил Фоша. Эрцбергер совершенно равнодушно принял условия, например, о полной сдаче флота и оккупации левого берега Рейна. А Лондон и Париж более беспокоили гарантии соблюдения условий перемирия. «Земля Гогенцоллернов, – писал Клемансо Ллойд Джорджу, – растворяется в анархии и коммунизме, так же как земля Габсбургов уже распалась на враждующие друг с другом национальности». Им нужен был гарант, и такой гарант нашелся в лице самого популярного на тот момент в Германии человека – фельдмаршала Гинденбурга. Тот дал команду на подписание договора от лица германского правительства. Правда, по привычке, рекомендовал германской делегации попытаться увеличить сроки вывода германских войск, но на это уже никто не обратил внимания.

11 ноября 1918 года, за пять часов до истечения срока ультиматума, в 5 часов 05 минут перемирие подписывается. В 11 часов по французскому времени прекращаются военные действия по всему Западному фронту и раздаются первые выстрелы артиллерийского салюта наций в 101 залп победы. Париж ликовал, а в Лондоне, выступая в палате общин, Ллойд Джордж возвестил: «Сегодня в одиннадцать часов утра закончилась самая жестокая и самая страшная война, какая когда-либо обрушивалась на человечество. Я надеюсь, что мы можем также сказать, что сегодня в это историческое утро закончились все войны. Сейчас не время слов. Наши сердца переполнены благодарностью, которую не может изъяснить никакой язык. Я поэтому вношу на обсуждение палаты резолюцию: палата постановила отложить заседание до одиннадцати утра и проследовать в полном составе как палата общин в церковь святой Маргариты, дабы воздать Всевышнему смиренную почтительную благодарность за избавление мира от великой опасности». Все правильно, только «конец всем войнам» так и не наступил!

Теперь позволю себе слегка коснуться событий конца 1918 года на бывшем Восточном фронте. Масштабных боевых действий на оккупированной территории к тому времени не происходило. Германцы и австрийцы более чем успешно выкачивали ресурсы из оккупированных земель. Вооружение и военная техника побежденной России их не волновали, своего девать было некуда. Интересовал лишь флот, но тут пришлось разочароваться. Балтийский флот еще весной в условиях тяжелой ледовой обстановки ускользнул из Гельсинфорса в Кронштадт. 233 корабля, в том числе 6 линкоров, 5 крейсеров, 54 эсминца, 12 подводных лодок и другие корабли обосновались в Кронштадте, став основой будущего флота советской России. Черноморский флот тоже сбежал из главной базы Севастополя в Новороссийск, но здесь германцы потребовали его возвращения. Вернулись только линкор «Воля» и 6 миноносцев. Остальные корабли моряки затопили в Цемесской бухте. Впрочем, о потерянном флоте германцы особенно не жалели. Осенью 1918 года им предстояло выводить из зон оккупации остатки своих войск. А остатков оставалось немало – около 50 дивизий, то есть более 500 тысяч человек, около 10 тысяч орудий, 12 тысяч пулеметов, 20 самолетов и масса всевозможного имущества. Сколько они оставили убитых и пропавших без вести на полях России и Украины в 1918 году, статистика до сих пор умалчивает, но, думаю, отряды Красной армии и всевозможных батек набили не один десяток тысяч незваных пришельцев. Нам важно отметить, что до конца войны германцы держали на Востоке значительные силы, отсутствие которых на Западном фронте, без всякого сомнения, приблизило срок крушения германской военной машины и ее союзников, а значит, приблизило общую победу Антанты. В противном случае воевать бы пришлось ив 1919 году. И это ли не существенный, пусть и косвенный, вклад России в победу Антанты в Первой мировой войне? Но ее просто выбросили из стана победителей. Не только лишили справедливо, кровью нескольких миллионов бойцов завоеванных трофеев, но и не вернули значительных кредитных средств, оставшихся в банках Европы и Америки. А ведь это были личные деньги государя императора, царского двора, и государственные займы, часть золотого государственного запаса, то есть деньги трудового народа, обывателя, всего населения бывшей Российской империи. Об этом, к сожалению, на Западе до сих пор предпочитают помалкивать, при всей так называемой демократической прозрачности и правах человека. А нам-то забывать не следует!

Что касается сравнительной характеристики последних кампаний Первой и Второй мировых войн, то следует отметить, в сущности, вяло текущий процесс завершения боевых действий в конце 1918 года и стремительный, полный и окончательный разгром последнего союзника Гитлера – императорской Японии. И здесь западные историография и пропаганда действуют в привычном русле – роль СССР (России) в разгроме Японии невозможно не признавать, но возможно и должно принизить. Главным на Западе, особенно в США, считаются сражения в Тихом океане и, конечно, удар атомными бомбами по Хиросиме и Нагасаки. И не замечается, в лучшем случае едва поминается разгром миллионной Квантунской японской армии советскими войсками. Атомная бомба – это, конечно, страшная сила, но осенью 1945 года она все-таки не смогла бы поставить Японию на колени. Никто тогда толком не понимал последствий атомной бомбардировки, а вот наличие мощной японской сухопутной группировки гарантировало американцам долгую борьбу за Китай и собственно японские острова. Кстати, это прекрасно понимали тогдашние американские политики и военачальники. Безусловно, жалко и обидно, что осенью 1918 года уже исчезнувшая русская армия не смогла с честью встретить день победы над врагом в мировой войне. Но уж осенью 1945 года Красная армия (на 80 % русская) провела, на мой взгляд, самую блестящую стратегическую наступательную операцию за всю историю войн, в том числе и Второй мировой войны, разгромив меньше чем за месяц вторую по силе после вермахта Квантунскую японскую армию. Такой удар не снился и знаменитым гитлеровским полководцам в годы их триумфа, не говоря уж о наших союзниках. В мировой военной истории не было и, наверно, больше не будет подобных примеров. Вот так!

Пора подвести итоги всей кампании 1918 года.

Главный итог – полная и безоговорочная капитуляция войск кайзеровской Германии и ее союзников на Западном фронте, при полном отсутствии боевых действий на Восточном фронте и ограниченных сражениях на других театрах военных действий.

Судьба кампании и всей войны решалась в боевых действиях на Западном фронте. Они продолжались практически непрерывно 235 дней, с 21 марта по 11 ноября. На фронте более 400 км боролись примерно 6 млн человек. 254 германские дивизии проводили пять наступательных операций в течение 119 дней, с 21 марта по 17 июля. 272 союзные дивизии наступали 116 дней, с 18 июля по 11 ноября. Наступление германских войск так и не привело их к желанной цели – разгрому армий союзников или почетному миру. Наступление союзников обеспечило им победу в войне. На момент заключения мира союзные войска имели 210 пехотных дивизий (102 французские, 60 английских, 31 американская, 12 бельгийских, 2 итальянские, 2 португальские, 1 польская) и 10 кавалерийских дивизий, 22 000 орудий, 6800 самолетов, 2000 танков, 178 000 автомобилей. Всего в строю насчитывалось 6 477 600 человек. Германская армия имела 186 дивизий, в том числе 3 австрийские, 16 200 орудий, 1700 самолетов, 45 танков, 40 000 автомобилей. Всего – 3 527 000 человек. Соотношение сил понятно. Обе стороны понесли большие потери. Германия потеряла 1 млн 600 тыс. человек и имела в запасе не более 100 тыс. резервистов. Армии Антанты потеряли почти 2 млн человек. Пополнения, например, у Франции оставалось тоже не более 260 тыс. бойцов. Оба противника были невероятно измотаны, инфраструктура разрушена, транспорт либо пришел в полную негодность, либо требовал ремонта. Достаточно сказать, что, например, английские войска начали занимать освобождаемую германцами территорию только через неделю после подписания перемирия.

В стратегическом плане обе стороны пытались уйти от позиционной войны и перейти к широким маневренным наступательным действиям, но не преуспели в этом. Стратегический прорыв фронта не удался ни одной из сторон. После некоторого, иногда глубокого тактического успеха и вдавливания фронта (германцы в Пикардии весной продвинулись на 60 км) наступающие останавливались из-за недостатка сил или согласно ранее принятым планам. Тем не менее и германцы, и союзники искали победы именно в наступлении.

Германцы проводили наступательные операции с большими паузами между ними, часто меняя стратегический замысел. Это позволяло армиям союзников приводить себя в порядок, подтягивать резервы и изготавливаться к следующему удару. У германцев просто не хватало достаточных резервов для наращивания успешного наступления. Союзники тоже проводили последовательные наступательные операции, но они следовали практически непрерывно, одна за другой, порой уже на следующий день. Им тоже не удался стратегический прорыв, не удалось провести ни одной операции по сходящимся направлениям с целью отрезать германскую армию от путей снабжения или окружения. Все операции союзников приводили лишь к фронтальному вытеснению противника, а не к его уничтожению.

Большое значение уделялось всестороннему обеспечению операций материальными средствами и внезапности для достижения успеха. Одним из условий достижения внезапности стал отказ в 1918 году от продолжительных, многосуточных артиллерийских подготовок. Германцы успешно применяли свою методику огня без предварительной пристрелки при высочайшей плотности огня. Союзники, особенно англичане, успешно атаковали зачастую вообще без заблаговременной артиллерийской подготовки, но при поддержке пехоты большим количеством танков.

Привлечение большого количества артиллерии, использование авиации, химических средств, танков потребовало непосредственного вмешательства высшего командования не только в стратегическую, но и оперативно-тактическую обстановку. Высшие штабы, с начала войны находившиеся глубоко в тылу и отдававшие общие директивы, в 1918 году переместились в полосу действия войск для непосредственного управления боем.

Продолжает усовершенствоваться тактика наступательных операций и боев. Пехота из волнового порядка окончательно переходит к групповому боевому порядку. Увеличивается глубина боевого порядка всех частей и соединений. От батальона до корпуса они теперь наступают в два эшелона. Изменился и порядок обороны, который теперь включает обязательный маневр силами в тактической полосе, с отводом их с передовых позиций, оставляя оборону предполья на опорные огневые пункты и группы. Главным же оперативно-тактическим новшеством кампании 1918 года является совместное применение в бою различных родов войск. Наступление пехоты и оборона теперь обязательно поддерживаются артиллерией, танками, авиацией, саперами. ОБЩЕВОЙСКОВОЙ характер боя определяет отныне всякое действие на полях сражений.

Наряду с изменением тактики пехоты продолжала совершенствоваться и тактика родов войск. Резко увеличивается число орудий большой мощности и использование химических боеприпасов (до 60 % от общего числа). Артиллерия впервые получает механические средства тяги. Совершенствуется система управления огнем, применением огневого вала, маневром в боевых рядах пехоты. Танки получили полноправное место в бою. С августа месяца и до конца войны постоянно в действии находилось только английских танков более 2 тысяч, которые сводятся в отдельные танковые соединения для решения различных задач. Правда, тактико-технические характеристики танков пока не позволяли использовать их с высокой эффективностью. Это вынудило изыскивать новые средства борьбы с танками, и особое развитие получают противотанковые средства. К концу года – это противотанковая артиллерия, мины, станковые пулеметы с бронебойными патронами. В германской армии появились 13-мм противотанковые ружья.

Кампания 1918 года характеризуется массовыми действиями авиации. Германский историк Г. Арндт отмечает: «Стаи неприятельской авиации, сопровождавшие наступление противника, становились все более густыми». Авиация сводится в мощные авиационные группы по 200–500 самолетов для выполнения задач завоевания господства в воздухе и непосредственной поддержке войск бомбардировками и штурмовками как объектов тыла, так и боевых порядков противника на поле боя. О масштабности применения авиации говорят хотя бы такие цифры. В 1918 году только англичане сбросили 5800 тонн авиабомб, французы сбили огнем с земли 220 германских самолетов, а истребители – около 700. Германцы сбили с земли 748 самолетов, а в воздушных боях более 1000. Германская авиация бомбила Париж и Лондон, правда, из 485 бомбардировщиков, летавших в 1918 году на Париж, до цели добрались и сбросили бомбы всего 37, но начало зарождения стратегической авиации было положено.

Продолжает развиваться химическое оружие и противохимическая оборона, выделенные в отдельный род войск, как и войска ПВО, получившие на вооружение специальные зенитные орудия, пулеметы и средства обнаружения самолетов – акустические и радио. Связь все больше переходит на быстродействующие системы, особенно радио. Но еще очень эффективно применяются голуби. Анахронизм, к которому можно относить и остатки кавалерийских частей и соединений, которые в конце войны перестали применяться даже для преследования противника. Зато исключительное значение в 1918 году приобретает автомобильный транспорт, особенно для перевозки войск и грузов. В течение 1918 года только французы перевезли на автомобилях более 4 млн человек. Автомобилей для перевозки личного состава у союзников на фронте к концу войны насчитывалось более 200 тысяч против 40 тысяч германских, и это стало одним из важнейших факторов для достижения победы.

Можно было бы еще долго и более подробно говорить об особенностях кампании 1918 года, но главной ее особенностью стало окончание боевых действий Первой мировой войны! Что касается русских героев, то их в 1918 году не было. Герои, как писал поэт, «рубили и в Мать и Христа» друг друга на полях Гражданской войны к концу 1918 года, полыхавшей по всем просторам бывшей Российской империи.

Итоги

Прежде чем подвести и проанализировать итоги Первой мировой войны, позволю себе остановиться на двух моментах. Прежде всего, хотелось бы ввести в анализ сравнительные характеристики Второй мировой войны не в конце, как делалось прежде, а по ходу повествования. Что, на мой взгляд, позволит более четко и наглядно показать, насколько это были разные войны практически по всем критериям оценки. Перед подведением итогов просто необходимо дать хотя бы краткий обзор событий, происходивших со дня начала перемирия 11 ноября 1918 года до подписания последнего мирного договора между воюющими сторонами, которые юридически оформляли окончание войны. Ибо условия этих мирных договоров во многом и определили сами итоги войны.

Итак, огонь прекратился по всей линии Западного фронта 11 ноября 1918 года. На других театрах военных действий еще раньше. Фактически это означало поражение стран Четверного союза в Первой мировой войне. Заключалось перемирие на всех фронтах на определенных условиях. На основании этих условий и вырабатывались статьи будущих мирных договоров. А вырабатывались они, мягко говоря, довольно долго – от полугода до года и более. И тому были причины.

К ним можно отнести новизну проблемы, появление новых и исчезновение старых субъектов договорного поля, распадение Австро-Венгрии, России и Турции на целый ряд государств, выведение России вообще из субъектов правового поля. Но главной причиной все-таки стали острейшие противоречия, возникшие задолго до подписания договоров в стане союзников, в Антанте. Еще грохотали пушки, а Париж, Лондон, Рим, Брюссель, Вашингтон, Токио и далее по списку начали нелицеприятный дележ победных трофеев и борьбу за собственное понимание послевоенного устройства мира. Я уже говорил, с каким скепсисом отнеслись в свое время к «14 пунктам Вильсона» в Лондоне и Париже. Говорил и о маневрах американского правительства, задерживавших не только начало перемирия, но и нежелании американцев до времени извещать союзников о своих контактах с германским руководством.

Все это вылилось в то, что в лагере Антанты обнаружились серьезные разногласия по условиям перемирия с Германией. Французы предпочитали и стали добиваться полного уничтожения политической, экономической и военной мощи Германии. Американцы и особенно англичане не желали чрезмерного усиления Франции в Европе после краха Германии и пытались сохранить и даже укрепить поверженную Германию в противовес Франции, прикрываясь «угрозой большевизма». Хотя в 1918 году они сами такую опасность всерьез не принимали и вели с большевиками приватные, секретные переговоры вполне мирным тоном. Любой заинтересованный читатель может познакомиться с этими документами хотя бы в изданной еще в середине прошлого века многотомной серии «Документы советской дипломатии». Однако на публику давалась другая информация. Американский военный представитель в Верховном военном совете Антанты писал 28 октября 1918 года, что английский военный министр лорд Мильнер возражает против возможной демобилизации германской армии, «полагая, что Германии, возможно, придется быть оплотом против русского большевизма». В Вашингтоне Мильнера сразу же поддержали.

С другой стороны, Лондон и Париж начали открыто, нелицеприятно выступать против некоторых статей, содержавшихся в «14 пунктах Вильсона», особенно с требованием открытых морей, по сути означавшим утверждение будущего господства США на море. Американцы предлагали взыскать с Германии убытки только за разоренные районы Франции и Бельгии. Лондон и Париж требовали компенсации всех расходов и потерь. Дело дошло до того, что американцы начали угрожать заключением сепаратного мира с Германией. После Брестского договора России и Германии это было бы уже слишком. А тут еще начали заявлять свои права, едва успев объявить о своей государственности, Польша, Чехословакия, Финляндия, страны Прибалтики и Балкан. Все они тут же начали делить между собой обретенные территории и границы. Польша вступила в спор с Чехословакией, Венгрией, Румынией и Литвой. Достаточно отметить только один пример – отчуждение военной силой от Литвы значительной территории вместе с древней литовской столицей Вильнюсом. Большой кусок оттяпали поляки и у Чехословакии на Западной Украине вместе с городом Львовом. Что-то об этом сейчас помалкивают и в Варшаве, и в Вильнюсе, и в Праге. Видимо, потому, что советские «оккупанты и людоеды» восстановили-таки историческую справедливость.

Только к началу 1919 года главным державам Антанты удалось более-менее согласовать свои позиции для начала работы над мирным договором, но предстояла еще долгая борьба. 18 января 1919 года в Версальском дворце торжественно открылась конференция союзных государств по выработке условий послевоенного мирного урегулирования. В конференции участвовали 27 стран, воевавших против Четверного союза или разорвавших с ним дипломатические отношения, но фактически руководили всем процессом делегации Франции, Англии и США. Конференция решала все те же противоречия и пришла-таки к компромиссу по поводу «свободы морей» и «контрибуции». Италия требовала присоединения к себе ряда территорий на Балканах, Япония настаивала на передачу ей полуострова Шаньдунь в Китае и некоторых германских колоний в Тихом океане. Одним словом, грызня шла нешуточная. С трудом даже договорились о создании Лиги Наций для защиты мира и безопасности народов.

Через полгода, 28 июня 1919 года, в Зеркальном зале Версальского дворца был наконец подписан мирный договор с Германией. Клемансо настоял на том, чтобы договор подписывался именно в том зале, где 18 января 1871 года было провозглашено Бисмарком образование Германской империи после победы над Францией. Ох уж эти символы! Договор вступил в силу еще через полгода, 10 января 1920 года, после ратификации его Англией, Францией, Италией, Японией и Германией. Конгресс США отказался ратифицировать договор из-за нежелания вступать в Лигу наций, где преобладало влияние Англии и Франции, так как устав Лиги Наций был составной частью Версальского договора. Только в августе 1921 года американцы подпишут с немцами отдельный договор, копию Версальского, но без упоминания Лиги Наций.

Договор большой, несколько сотен статей, и я позволю себе отметить только несколько основных, важных моментов. Германия возвращала Франции Эльзас и Лотарингию, угольные шахты Саарского бассейна. Бельгия получала округа Эйпен, Мальмеди и Морене. Польша – некоторые районы Силезии, Померании, Восточной и Западной Пруссии. Данциг и его округ объявлялись «вольным городом» с выходом поляков к балтийскому морю. Именно этот данцигский коридор через двадцать лет и станет одной из причин начала Второй мировой войны. Получит свой кусок германских земель в Шлезвиге Дания и в Судетах Чехословакия, что тоже станет предметом последующих споров. Одним словом, территория Германии сократилась более чем на 70 тыс. кв. км, на которых проживало 6,5 млн человек (10 % населения), добывалось 75 % железной руды и цинка, 20 % угля и 26 % выплавки чугуна. Оба берега Рейна на 50 км переходили под контроль союзников. Если к этому прибавить все германские колонии в Африке, Азии и на Тихом океане, которые поделили между собой Англия, Франция и Япония, то общие потери Германии составят 2,65 млн кв. км территории с населением 12 млн человек.

Размер репараций и сроки их выплаты окончательно добивали экономику Германии. Только до 1 мая 1921 года Германии предстояло выплатить репараций на сумму 20 млрд марок золотом, ценными бумагами, товарами, судами и паровозами. Общая сумма репараций составляла 152 млрд марок, и выплата растягивалась на 30 лет. В июле 1920 года на бельгийском курорте Спа, где некогда работала Ставка германского верховного командования, был поделен этот богатейший пирог. Франция получала 52 %. Англия – 22 %, Италия —10 %, Бельгия – 8 %, Япония и Португалия – по 0,75 %, остальные 6,5 % делились между Югославией, Грецией, Румынией и другими так называемыми союзниками.

И уж совсем опустили Германию военные статьи договора. В стране отменялась всеобщая воинская повинность, ликвидировался Генеральный штаб, военные академии и училища. Разрешалось сформировать на добровольной основе вооруженную силу в 115 тыс. человек, из них 100 тыс. в сухопутных войсках (рейхсвере) и 15 тыс. в ВМС со сроком службы 12 лет рядовым и 25 лет офицерам. Запрещалось иметь танки, авиацию, тяжелую, противотанковую, зенитную артиллерию, химическое оружие, крупные корабли и подводные лодки. Запрещалось проводить какие-либо мобилизационные мероприятия.

10 сентября 1919 года в предместье Парижа Сен-Жермен подписывается мирный договор с Австрией, юридически закреплявший распад Австро-Венгерской империи. Южный Тироль, Истрия, часть Каринтии и Долмации отходят к Италии, Буковина к Румынии. Австрийское правительство признает независимость Чехословакии, Польши, Венгрии и Югославии. Запрещается объединение с Германией. В армии остается всего 30 тыс. человек, флот переходит в распоряжение победителей в счет репараций. Могущественная тысячелетняя Священная Римская империя канула в Лету.

27 ноября 1919 года в предместье Парижа Нейи-Сюр-Сен подписывается мирный договор с Болгарией. И без того невеликая Болгария отдает часть земель Югославии, Румынии, Греции, лишаясь выхода к Эгейскому морю. Да еще должна была в течение 37 лет платить репарации в размере 2,25 млрд золотых франков, передать Греции, Югославии, Румынии сотни тысяч голов скота, паровозы, вагоны по требованию и в течение 5 лет поставлять в ненавистную Сербию 250 тыс. тонн угля. Для потрепанной болгарской монархии это была неподъемная задача. Спасать монархию оставляли 20 тыс. пехотинцев. Флот ликвидировался. С кем поведешься…

4 июня 1920 года опять же в Париже в Большом Трианонском дворце Версаля подписывается мирный договор с Венгрией. Удивительно, но Венгрия, бывшая составной частью империи, пострадала меньше Болгарии, которая вообще по недоразумению вступила в Четверной союз на правах младшего союзника. Считается, что Венгрия как бы отдала Румынии Трансильванию, Чехословакии – Словакию и Закарпатскую Украину, Югославии – Хорватию и даже Австрии – провинцию Бургенланд. Но все эти земли никогда не были венгерскими. Венграм для защиты их совсем небольшого жизненного пространства оставили целых 35 тысяч человек – больше, чем Болгарии и Австрии. Репарации составили 200 млн золотых крон и на 20 лет. Впрочем, венгры ни на что не претендовали, кроме Будапешта и окружавших его чисто мадьярских земель, которые, в сущности, никому и не были нужны.

А вот Турцию тряхнули основательно, как и Германию с Австрией. Оно и понятно – одна из трех ненавистных империй. Договор с ней подписали в предместье Парижа Севре только 10 августа 1920 года. Там много чего было записано, но уже на условиях перемирия она превращалась в полуколонию стран Антанты. От Турции к ним переходили не только арабские земли, но и собственно турецкие территории – Измир, часть Анатолии. Проливы переходили под международный контроль, а фактически под контроль Англии. Анатолия делилась между Англией и Францией, по сути, на оккупационные зоны с распространением, как в Средние века, привилегий на все хозяйственные дела. Все турецкое автоматически становилось оккупационным. Какие уж тут репарации. Как в насмешку туркам оставили из вооруженной силы 35 тысяч жандармов, 7 сторожевых кораблей и 5 миноносцев. Но к этому времени уже знакомые нам младотурки начали долгожданную ликвидацию султанского режима, которая и свершилась осенью 1922 года. Образовалась Турецкая республика. Какая-никакая демократия, и Запад должен был вынужден ее поддержать. Главный борец великий Ататюрк под шумок революции изгнал из Турции и всех непрошеных гостей. 24 июля 1923 года на конференции в Лозанне Антанта признала Севрский договор недействительным. Новый Лозаннский договор возвращал Турции практически все, что она потеряла, кроме колоний, отменил режим капитуляции. Чего не сделаешь ради демократии! Что угодно, кроме потери денег, а они оставались в руках нужных людей и правительств.

Сразу же отметим, что процесс юридически правового завершения Второй мировой войны длился еще дольше. Но совершенно по другим причинам. Главная и основополагающая причина – отсутствие субъекта договора с проигравшей стороны. После безоговорочной капитуляции Германии в мае 1945 года страна фактически перестала существовать, была оккупирована союзниками и разделена на зоны оккупации. Кстати, И. В. Сталин изначально был противником деления Германии, но пошел навстречу союзникам, надеясь на их добрую волю. Доброй воли не последовало. Уже летом 1945 года союзники, и прежде всего англичане, подготовили план возможного столкновения с Советским Союзом, с использованием пленных частей и соединений вермахта, расположенных в западных зонах оккупации. Дивизии эти даже не расформировывались, оставались в полной готовности получить вооружение и воевать теперь уже вместе с нашими западными союзниками против Красной армии. Ну, это тема для отдельного разговора, а пока отметим, что мирный договор СССР с Германией был оформлен только 25 января 1955 года. Именно в этот день вышел Указ Верховного Совета СССР «О прекращении состояния войны между СССР и Германией». А что оставалось делать, если единая Германия так и не возродилась. Первыми создали в 1949 году свою Германию (ФРГ) союзники. С Японией, как известно, мирного договора до сих пор нет, и опять не по нашей вине. Еще в 1956 году мы – победители пообещали Японии Шикотан и несколько мелких островов Курильской гряды. Но они, оперившись под американским крылом, потребовали все Курилы. Это уж ни в какие ворота не вписывается. Договор повис в воздухе и, по-моему, видимо, навсегда. Хотя, глядя на торжество демократии в нашей стране, утверждать сие не рискну.

Итак, после небольшого отступления приступим к анализу итогов Первой мировой войны. Сразу оговорюсь и прошу прощения за обилие цифр, но без их не выбиваемой иллюстративности обойтись невозможно. Постараюсь не злоупотреблять ими, опираясь только, на мой взгляд, на самые важные и характерные данные. Обойдемся без пространных таблиц, графиков, схем, с которыми заинтересованный читатель может без труда ознакомиться в многочисленных источниках.

По-моему, главным итогом любой войны был и всегда будет итог печальный – жертвы и лишения, которые претерпели участники. Это в полной мере можно отнести и к Первой мировой, доселе невиданной войне. Она длилась ровно 4 года 3 месяца и 10 дней. Случались войны и длиннее, к примеру, столетняя, тридцатилетняя, но такой масштабной, всеохватывающей не было никогда. Начавшись как столкновение между 8-ю европейскими странами, она втянула в свою орбиту 38 государств, включая митрополии, колонии и доминионы. А это 1,5 млрд человек, по тем временам три четверти населения Земли. В странах Антанты было мобилизовано свыше 45 млн человек, в коалиции Центральных держав – 25 млн. Война потребовала колоссальных финансовых затрат – 359,9 млрд долларов, что во много раз превышало издержки всех предыдущих войн человечества. Только военные расходы противоборствующих сторон составили 208 млрд долларов, что в 10 раз больше стоимости всех войн с 1793 по 1907 год. Общая стоимость разрушений оценивается почти в 28 млрд долларов. Но самый трагический итог войны – людские потери. Человечество потеряло только убитыми и умершими от ран среди военных без малого 10 млн человек. Столько же погибло во всех европейских войнах за тысячу лет. Ранено было 20 млн человек, из которых 3,5 млн остались калеками на всю жизнь. Наибольшие потери понесли Россия, Германия, Франция и Австро-Венгрия – 66,6 % от всего числа. Россия потеряла 9 млн 347 тыс. человек, из них – 2 млн 254 тыс. безвозвратно. Германия – 7 млн 860 тыс., из них – 2 млн безвозвратно. Франция – 4 млн 701 тыс., из них – 1 млн 400 тыс. безвозвратно. Австро-Венгрия – 4 млн 880 тыс., из них – 1 млн 400 тыс. безвозвратно. Англия – 3 млн 303 тыс., из них 700 тыс. безвозвратно. Даже американцы, воевавшие всего несколько месяцев, потеряли только убитыми 80 тысяч человек и 145 тысяч ранеными.

Потери ужасают, ведь за каждой цифрой стоит бесценная человеческая жизнь и страдания калек, родных и близких. Но еще более ужасает то, что человечество не извлекло из этого никакого урока. Через всего-то двадцать лет разразилась такая мировая война, которая своим главным итогом затмила, казалось, невозможное – итог Первой мировой войны. И всех вместе взятых войн, начиная с библейских времен. Новая мировая война длилась уже 2194 дня (6 лет), участвовало в ней 1,7 млрд человек, материальный ущерб составил без малого 260 млрд долларов образца 1938 года. Людские потери повергают в шок всякого нормального человека еще и тем, что основную их часть представляют жертвы среди мирного населения – 50 % и более 55 млн человеческих жизней, это как понимать? Мы опять впереди планеты всей. 27 млн из них только 8,7 млн военнослужащих на фронтах. Примерно столько же, около 7 млн, только на нашем фронте потеряла Германия, да еще более 1 млн ее союзники. Всего же немцы на фронтах потеряли более 13 млн человек. А вот мирного населения несравнимо меньше нашего – примерно 6 млн человек. Это, кстати, столько, сколько потеряла сравнительно маленькая, воевавшая всего две недели Польша. Югославия потеряла 1,7 млн человек, Япония – 2,5 млн, Китай – более 5 млн. А вот потери наших западных союзников удивительно малы, даже по сравнению с их потерями в Первой мировой войне. Франция потеряла около 600 тыс. человек, Англия – 370 тысяч, а в Первую мировую войну счет шел на миллионы. Американцы, правда, потеряли около 400 тысяч, но воевали-то почти пять лет, а не пять месяцев. Да уж как можно сравнивать Югославию и Англию, Польшу и Францию, я уж не говорю о Советском Союзе, но эти тяжелые, в какой-то мере циничные сравнения необходимы. В противном случае мы никогда не поймем величины трагедий Первой и Второй мировых войн, не поймем величие и жертвенность подвига нашего народа, России, Советского Союза.

Вернемся к Первой мировой войне. Ради чего же были принесены такие жертвы? Что получили люди взамен? Как изменился мир? Как изменились армии и способы ведения вооруженной борьбы? На эти вопросы и постараемся дать ответ. А значит, сначала подведем военно-политические итоги, особо выделив роль России и русского фронта в войне. Затем рассмотрим экономическую составляющую, как основу любой жизнедеятельности, в том числе и в военное время. И, наконец, военную составляющую, которая включает развитие вооружения и военной техники, организацию войск и военное искусство.

Итак, война и политика. На первый взгляд, Антанта добилась своего. Был устранен с мировой арены главный военно-политический конкурент – кайзеровская Германия. В конечном итоге разбитая, униженная, лишенная военно-промышленной мощи, потерявшая все колонии и какое-либо влияние на мировую политику. Это ли не успех? Если сюда присоединить разгром Австро-Венгрии с ее многовековой историей Священной Римской империи и столь же великую Османскую империю, то о чем еще можно было мечтать западным демократиям. Они не просто сокрушили противника, но и разрушили, казалось, незыблемые, так ненавистные им последние опоры дикого абсолютизма монархий. А тут еще крах царизма в России – главного имперского игрока на мировой арене. Пусть это был союзник, наплевать. Императорская Россия – это великая Россия. А великой России – царской, коммунистической, демократической, по мнению Запада, не должно быть на мировой арене никогда. Разразившаяся там революция и уничтожала это величие, а под предлогом борьбы с красной, большевистской угрозой можно и должно на корню пресекать всякую попытку возрождения былого величия. Для начала исключить ее из стана победителей. Все складывалось очень удачно, близким казался вечный мир под мудрым управлением западных демократий. Уже создан первый инструмент этого управления – Лига Наций. Думаю, английский премьер Ллойд Джордж вполне искренне заявлял 11 ноября 1918 года о вечном мире. Верил, наверное, что войны кончились. Но мог ли представить себе герой Франции маршал Фош, подписывая в Компьенском лесу унизительное для Германии перемирие, что через двадцать с небольшим лет в том же лесу, в том же вагоне его коллега и соперник на звание первого полководца Франции маршал Петэн подпишет еще более унизительный, теперь уже для Франции, договор все с той же Германией.

Однако это случилось, и виной тому стали сами победители. За победной эйфорией они не замечали или старались пока не замечать того, что главного итога – окончательного передела мира, который бы удовлетворил всех, не добились. Да, рухнули империи, на карте Европы и Азии появились новые страны, в колониях поменялись хозяева, но все без исключения остались недовольны. Ожесточенная борьба развернулась между Англией и Францией за гегемонию в Европе и за сферы влияния на Ближнем и Среднем Востоке, в Африке. Италия считала себя незаслуженно обделенной, и в стране нарастала нерастраченная агрессивность. В Восточной Европе шел непрекращающийся передел границ. Польша, не успев образоваться, лезла в драку на востоке, западе и юге, утверждая свое былое величие. На востоке добралась аж до Киева и зарвалась настолько, что чуть вновь не отдала разозлившимся русским Варшаву. Страны грызлись из-за Трансильвании и Буковины, рек и проливов. Собранная по клочкам Югославия так и не обрела настоящую целостность. Этническая общность славян напрочь разбивалась о вековую религиозную вражду католиков хорватов с мусульманами боснийцами и всеми ненавистными православными сербами. США так и не утвердились в качестве ведущей западной силы и для компенсации первыми начали восстанавливать экономический потенциал Германии. А тут еще заявила о своих непомерных желаниях в бассейне Тихого океана и на Дальнем Востоке Япония. Японцы, как и итальянцы, считали себя также обделенными, и прежде всего англичанами и американцами.

А уж как недовольна была Германия! Немцы никогда еще, даже в наполеоновские времена, не испытывали подобного унижения и не жили так плохо. Все, от безработного люмпена до пришибленного буржуя, мечтали о реванше. Нужен был только толчок и снисходительность победителя. И то, и другое не заставило себя ждать. Заклятые друзья-союзники, сами того не ведая или закрывая глаза, с каким-то маниакальным усердием готовили новых застрельщиков передела мира в поверженной Германии, некогда союзных Италии и Японии. Разрешался и мелкий дележ границ в Восточной Европе между только что возникшими крикливыми демократиями, некоторые из которых быстро скатывались под твердую руку мелких диктаторов. И на все это взирала Лига Наций своей пустопорожней, ни на что не влияющей болтовней наглядно иллюстрируя торжество либеральной демократии.

Военно-политические итоги Второй мировой войны в корне отличались от Первой мировой войны. И неудивительно, ибо это были все-таки совершенно разные войны. Первую мировую войну, как мы помним, в той или иной степени желали все. Больше всех Германия. Второй мировой войны не хотел никто, и даже развязавший ее Гитлер, в сущности, надеялся бить и разбить своих противников поодиночке. В Первую мировую войну вопрос об уничтожении целых государств, а уж тем более массовом геноциде на повестке дня просто не стоял. Предполагался разгром, разграбление, уничтожение противника, но с сохранением государственного статус-кво. Во Второй мировой войне гитлеровский нацизм и японский милитаризм рвались к мировому господству с уничтожением целых стран, народов, цивилизаций. Это несколько другая песня, и выпустившие джина из бутылки западные демократии, как и Советский Союз, сражались не только за победу, как таковую, но и за право существования. Так что победа заставила союзников по антигитлеровской коалиции уничтожить противника под корень, и возникшие потом на остатках корней Германия и Япония политически до сих пор остаются в статусе виноватых и будут оставаться таковыми, каяться еще очень долго, несмотря на свою экономическую мощь. Да и ООН несравнимо более действенный и эффективный орган мировой политики, чем Лига наций. Хотя и эта структура уже начинает буксовать на ровном месте и терять заслуженный авторитет. Если к этому прибавить превращение СССР после Второй мировой войны в один из главных, независимых ни от кого субъектов мировой политики, державу, равную по весу могущественным, особенно в финансово-экономическом плане, США, станет понятно, насколько итоги Второй мировой войны разительно отличаются от итогов Первой. Крушение колониализма, возникновение биполярного мира, поддерживаемого ядерной мощью главных соперников, – вот итог Второй мировой войны и пока еще залог против начала третьей. Впрочем, почти все ведущие современные политики, всех мастей и раскрасок, почему-то пришли к выводу о невозможности новой третьей мировой войны хотя бы потому, что она уничтожит человеческую цивилизацию. А кто сказал, что она должна быть вечна? Во всяком случае, не Господь!

Особо остановимся на роли России и русского фронта в Первой мировой войне, ибо в военно-политическом плане роль эта сыграна парадоксально и трагически. Понеся самые большие жертвы, неисчислимые экономические, хозяйственные, культурные потери, потеряв по сути дела само государство, мы были нагло и бесцеремонно выброшены из стана победителей, и до сих пор таковыми не считаемся в так называемых цивилизованных, толерантных странах, среди тех, кто использовал Россию в ту войну по полной и с удовольствием отправил ее в стан побежденных, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Не буду останавливаться на политической, экономической, моральной подоплеке наших отношений с Западом, ибо говорил уже не раз о том, как нас обманывали, грабили на военных поставках, отказывали в самом необходимом, не слушали, не замечали наших предложений заклятые друзья-союзники России. Позволю себе лишь очень фрагментарно напомнить о военной составляющей нашего союзнического долга, без которой Антанта никогда бы не победила Четверной союз.

Я уже говорил, что в той войне немцы искали победу прежде всего на Западном театре военных действий. Но уже в 1914 году преждевременное по просьбе союзников наступление русской армии в Восточной Пруссии, разгром австрийцев в Галиции, успехи русских войск в Варшавско-Ивангородской и Лодзинской операциях заставили Германию вести борьбу одновременно на Западе против англо-французов и на Востоке против русских. Я уж не говорю о спасении Парижа. Если к началу войны немцы выставили против России 14 пехотных дивизий, то в декабре их было уже 36. Да еще 42 австро-венгерских. Всего к концу года против русского фронта действовало 77 пехотных дивизий противника. На Западе в это время против 90 англо-французских дивизий воевало 80 германских дивизий. Ни о каком разгроме Франции речь уже не шла.

Весь 1915 год Россия в одиночку отбивалась от всей военной мощи Германии и ее союзников, разрушив их стратегический план уничтожения русской армии и вывода России из войны. 107 пехотных австро-германских пехотных дивизий терзали русский фронт. Мы отступали с тяжелыми поражениями, а союзники по сути дела отдыхали и накапливали силы для будущих сражений. На Западном фронте в это время находилось 90 германских пехотных дивизий против 135 дивизий союзников. Русской кровью было заплачено за эту передышку, позволившую Англии и Франции подготовить новые резервы и вооружение, боеприпасы для продолжения войны.

В 1916 году вроде бы главную роль взяли на себя союзники. Но опять по их просьбе мы начали знаменитое наступление Юго-Западного фронта «Брусиловский прорыв», которое поставило прямую угрозу разгрома австро-венгерской армии и вторжения русских войск на территорию Венгрии. Опять германское командование, в ущерб операциям, проводимым на Западе, перебрасывает войска на Восток, доведя там число своих дивизий до 65, без учета австрийцев. Это облегчило союзникам проведение операций на Сомме и под Верденом, а в конечном итоге позволило вырвать стратегическую инициативу из рук германского командования и создать перелом во всей войне в пользу Антанты.

В 1917 году, когда революция вела к гибели русскую армию и русскую империю, мы продолжали наступать в Галиции и обороняться в Прибалтике, приковав к себе 124 дивизии противника, из них 84 германских – наибольшее число с начала войны. Цифры говорят сами за себя. И обильно лилась русская кровушка как на Восточном фронте, так и на Западном, где русские дивизии Экспедиционного корпуса покрыли себя неувядающей славой. Об этом помнят даже французы, поставившие им памятник в самом центре Парижа у знаменитого тоже русского моста Александра III. Правда, его совсем недавно осквернили сторонники осквернителей наших храмов, но это уже издержки демократии.

А как можно забыть о русском Кавказском фронте, который по сути дела всю войну заставлял Турцию держать там основные силы и терпеть одно поражение за другим. Половину своих пополнений израсходовало турецкое командование против Кавказского фронта, значительно облегчив союзникам борьбу в Месопотамии и Палестине.

И после всего этого на Версальской конференции не допущенная туда советская Россия упоминалась только как объект будущего возможного, прежде всего экономического, передела и закабаления, вроде Турции или Германии. Ну, союзники!

Поэтому сейчас вдвойне, втройне важно рассказывать всю правду о Первой мировой войне как западному обывателю, так и нашим людям. Особенно нашим.

Что касается участия Советского Союза, Красной армии во Второй мировой войне, то, без всякого сомнения, ему принадлежит решающая роль в разгроме и победе над врагом союзников по антигитлеровской коалиции. И в этом тоже одно из различий между двумя мировыми войнами. Во Второй мировой войне Германия искала победу, прежде всего на Востоке в борьбе с Советским Союзом. С Западом при определенных условиях готова была и помириться. Приведу лишь одну цитату, и на этом закроем вопрос: «В разные периоды на советско-германском фронте одновременно действовало от 190 до 270 дивизий фашистской Германии и ее союзников. Англоамериканским войскам в Северной Африке в 1941–1943 годах противостояло от 9 до 20 дивизий. В Италии в 1943–1945 годах – от 7 до 26 дивизий, в Западной Европе после открытия второго фронта – от 56 до 75 дивизий. Советские Вооруженные Силы в 1941–1945 годах разгромили и взяли в плен 607 вражеских дивизий, англо-американские войска разгромили и взяли в плен 176 дивизий. Вооруженные Силы Германии потеряли на советско-германском фронте свыше 70 тыс. самолетов (70 %), около 50 тыс. танков и штурмовых орудий (до 75 %), 167 тыс. артиллерийских орудий (74 %), более 2500 различных кораблей и вспомогательных судов».

Далее рассмотрим, как влияла и повлияла Первая мировая война на экономику воюющих стран. Уже опыт первых сражений показал, что война принимает затяжной характер. Многомиллионные армии требовали бесперебойного снабжения вооружением, боеприпасами, материальными средствами, продовольствием, а, значит, экономику надо было переводить на военные рельсы, и победа во многом, если не в основном, зависела от запасов стратегического сырья и уровня развития военного производства.

Во всех без исключения воюющих странах на нужды войны была проведена мобилизация промышленности. Только в Германии на производство военной продукции перешло более 7500 предприятий. В Англии в 1915 году на армию работало 2026 гражданских предприятий, а к августу 1916 года их число выросло до 4052. Соответственно росло и число рабочих на этих предприятиях. Мы уже говорили о мобилизационных программах Гинденбурга и русского правительства. Достаточно сказать, что во Франции в 1917 году работало в промышленности 4 млн 160 тыс. человек, из них 2 млн 560 тыс. на оборону. В России к началу 1917 года из 2 млн 443 тыс. рабочих, занятых в промышленности, 2 млн 100 тыс. (83 %) работали для фронта. В 1917 году на войну работало в России 76 %, во Франции – 57, в Англии – 46, в Италии – 64, в США – 32, в Германии – 58 % промышленных рабочих. Более двух третей всей промышленной продукции шло на военные нужды.

Неудивительно в этой связи, как выросло производство вооружения и боеприпасов. К началу войны основные воюющие государства имели 16,2 млн винтовок, 24 652 ручных и станковых пулеметов, 24 857 артиллерийских орудий, 1425 боевых самолетов, около 10 млрд патронов и 27 млн снарядов. В ходе войны их промышленность дала фронту более 28 млн винтовок, более 1 млн ручных и станковых пулеметов, 150 тыс. артиллерийских орудий, 47,7 млрд патронов, свыше 1 млрд артиллерийских снарядов, 182 тыс. самолетов, 9200 танков. За все время войны число тяжелых артиллерийских орудий увеличилось в 8 раз, пулеметов – в 20 раз, самолетов – в 24 раза. Я уж не говорю об огромном количестве колючей проволоки, цемента, лесоматериалов.

Армии нуждались в непрерывном обеспечении фуражом, обмундированием, продовольствием. Только русская армия за годы войны потребила примерно 10 млн тонн муки, 3,7 млн тонн мяса, 11,3 млн тонн фуражного овса и ячменя на 2,5 млрд рублей. На фронт было отправлено 5 млн полушубков, 30 млн телогреек и столько же ватных брюк, 86,1 млн пар сапог и ботинок, 7 млн валенок.

Воюющие страны тратили огромные средства на ведение войны. Стоимость одного дня войны в 1914 году определялась: для России – 16,3 млн рублей; для Франции – 18 млн рублей; для Англии —17,5 млн рублей; для Германии – 18 млн рублей, а в 1917 году соответственно – 55,6; 44; 73; 63 млн рублей.

Даже от этого небольшого числа приведенных цифр может закружиться голова, но главное не сами ужасающие цифры, а полный развал гражданской экономики, снабжения населения всем необходимым, вплоть до продовольствия. Голодали все воюющие страны, за исключением США и Канады, особенно Германия, о чем мы уже не раз говорили. Война настолько исказила экономику, что после войны привести ее в надлежащий вид удалось с колоссальными усилиями даже в странах-победителях. Мировой экономический кризис и знаменитая депрессия тому яркое подтверждение. И это еще один итог Первой мировой войны.

Во Второй мировой войне связь с экономикой возросла многократно и принципиальных изменений не претерпела, с той лишь разницей, что экономическая помощь союзников Советскому Союзу, особенно по ленд-лизу, была более существенной, бескорыстной и лучше организованной, чем в Первую мировую войну. И это несмотря на то, что тогда мы были идеологическими союзниками, а теперь противниками. Ни для кого не является секретом, что Запад довольно цинично наблюдал за самоотверженной борьбой захваченной врасплох Красной армии с лучшей в мире, превосходящей по всем параметрам, опирающейся на мощь поверженной Европы германской военной машиной. Наблюдал, выжидая, выдержим ли мы, а то и с Гитлером договариваться придется. Наблюдали не дни, месяцы, а годы, фактически до лета 1944-го. Но, слава Богу, вооружение, военную технику, стратегические материалы и продовольствие поставляли исправно и в нужном количестве. Позволю себе привести лишь немного цифр, характерных для экономики Второй мировой войны. За годы войны только в странах антигитлеровской коалиции было произведено 588 тыс. самолетов, 236 тыс. танков, 1 млн 476 тыс. орудий. В Германии – около 109 тыс. самолетов, 46 тыс. танков и штурмовых орудий, более 430 тыс. орудий и минометов. По далеко не полным данным, только в Европе общий материальный ущерб от военных разрушений исчисляется в 260 млн долларов образца 1938 года. Прямые военные расходы воюющих государств достигли 70 %. В отличие от Первой мировой войны, среди победителей экономически больше всего пострадал, конечно, Советский Союз, европейская часть которого была практически полностью разрушена. Досталось Франции, другим странам Европы, оказавшимся под пятой гитлеровцев, но с потерями СССР даже сравнивать неприлично. А вот Англия экономически пострадала значительно меньше, чем в Первую мировую войну. О США и говорить не стоит. Америка после Второй мировой войны добилась-таки вожделенной цели – стала первой в мире финансово-экономической державой. Так, как США, никто не нажился во Вторую мировую войну!

Первая мировая война показала огромное значение техники и современного вооружения в военном деле. Стало очевидным, что победителем может стать только тот, кто будет иметь не только большее количество дивизий, но и большое количество современного вооружения и военной техники. Именно современного. Собственно, на это и работала вся экономика, о роли которой мы говорили выше.

Количество оружия и боевой техники в войсках, ее качество в ходе войны непрерывно увеличивалось и улучшалось. К примеру, французская пехотная дивизия перед войной имела на вооружении 24 тяжелых пулемета, а к концу войны 133 тяжелых и 441 доселе невиданных ручных пулеметов. Германская пехотная дивизия в 1914 году имела 24 тяжелых пулемета, а к концу войны – 124 тяжелых и 216 ручных пулемета. Пехота получила совершенно новые образцы вооружения – минометы и бомбометы, огнеметы, малокалиберные пушки, ручные и ружейные гранаты. Все солдаты надели стальные шлемы (каски), получившие долгую дорогу в жизнь. Пулемет вообще стал символом, главным оружием Первой мировой войны.

Заслуженно восхвалялся пулемет, но артиллерия сохранила и упрочила свое положение как главное огневое средство. Удельный вес ее в составе вооруженных сил возрос почти в два раза. Если к началу войны основные воюющие страны имели около 25 тыс. орудий, то к концу войны их число приблизилось к 85 тысячам. Потери на поле боя от артиллерийского огня составляли 75 %, а от ружейно-пулеметного только 15–20 %. И это факт. Артиллерия развивалась и качественно за счет усовершенствования старых систем и принятия на вооружение новых образцов. Особенно это касается тяжелой артиллерии. К концу войны число тяжелых артиллерийских систем в отельных армиях доходило до 40 %. Дальнобойность орудий увеличилась в среднем на 30 % и для самых массовых систем превышала 10 км. Появились отдельные образцы сверхмощных орудий, стрелявших на дальность 100 км и более. Полевая артиллерия переходила на механическую тягу.

Неизмеримо в ходе войны возросла роль авиации, которая из обслуживающей полевые войска структуры превратилась в ударную силу. Появились не просто летательные аппараты, а самолеты-разведчики, истребители, штурмовики, бомбардировщики. Если в начале войны основные участники имели не более 1000 аппаратов всех типов, то к концу войны число именно боевых самолетов возросло до 50 тысяч. Их тактико-технические характеристики повышались день ото дня. Если в 1914 году самолеты имели мощность мотора не более 80 л. с, скорость до 100 км в час, потолок до 3 км и продолжительность полета не более 3 часов, то в 1918 году самолеты разных видов имели моторы мощностью от 300 до 900 л. с, скорость – 130–200 км в час, потолок – 4–7 км, продолжительность полета до 7 часов. С появлением ударной авиации появилась и противовоздушная оборона – специальные типы артиллерийских орудий, пулеметов, средства прицеливания и обнаружения воздушных целей.

В Первую мировую войну появились совершенно новые, невиданные доселе боевые машины – танки и броневики. Об их технических характеристиках мы уже неоднократно говорили, и качество танков как по вооружению, броневой защите, так и по скорости передвижения значительно улучшалось. К концу войны танк стал мощным средством наступления, сочетающим в себе огонь с неуязвимостью экипажа от ружейного огня противника. К концу войны Франция имела 4000 танков, Англия – 3000, США – 1000, а Германия только 70 танков. С появлением танков появились специальные противотанковые средства борьбы – крупнокалиберные пулеметы, способные пробивать уязвимые места танков, и малокалиберные 20– и 37-мм противотанковые пушки. В германской армии хорошо зарекомендовало себя противотанковое ружье.

Невиданное развитие получили новые средства связи и наблюдения – телеграф, телефон и радио, оптические приборы, прожекторы, аэростаты. Радио стало важным средством управления войсками. Только в русской армии каждая дивизия имела несколько радиостанций, в то время как в Русско-японскую войну во всей русской армии их было всего 12 штук. Применение радио вызвало интенсивное развитие служб шифрования, кодирования и дешифровки.

В Первую мировую войну впервые получили развитие химические средства борьбы. Для применения отравляющих веществ используются газовые баллоны, химические минометы, газометы различных систем, химические снаряды и авиабомбы. Так зародилось оружие массового поражения, наводящее ужас до наших дней. А значит, появились и средства защиты от такого оружия – укрытия, убежища, противогазы.

Новое, необычное развитие получила и фортификационная техника, так как для полевых работ, вплоть до рытья окопов, стали применяться машины. Строились целые заводы, создающие готовые конструкции для оборудования полевых укреплений, производящие колючую проволоку, мины и фугасы. Бетонные заводы делали готовые укрытия и огневые точки.

Огромное значение приобрел железнодорожный и только что возникший автомобильный транспорт. Мы уже не раз ранее говорили о том, как транспорт, особенно автомобили, буквально решали ход и исход многих стратегических операций. Так, в 1916 году умело организованное автомобильное движение позволило французам за несколько дней перебросить под Верден целую армию и спасти страну от поражения.

На флоте особое и решающее место получили подводные лодки разных классов, которые надолго, если не навсегда, разрушили гегемонию больших надводных кораблей, их ключевую роль в военно-морской стратегии. Разве что появившиеся авианосцы еще могли поддержать былую славу некогда несокрушимых дредноутов и крейсеров.

Вторая мировая война по этому критерию только развивает Первую. Выпуск вооружения и военной техники возрос многократно, и качество ее повысилось несоизмеримо. Самолеты и танки получили такие возможности, которые мгновенно вывели их на совершенно другой уровень применения. Авиация и танковые войска во Второй мировой войне стали решающим фактором достижения успеха во всех видах боя и операций. В ходе войны были впервые применены радиолокаторы и другие средства радиоэлектроники, реактивная артиллерия, реактивная авиация, самолеты-снаряды, баллистические ракеты и, наконец, ядерное оружие. Прогресс налицо!

В связи с широким развитием технических средств борьбы, совершенствованием вооружения в Первую мировую войну менялась и организация войск. Армии всех стран вступили в войну со значительной кавалерией. Однако внедрение в войска большого числа огневых средств (пулеметы, минометы, артиллерия, химия, авиация) практически свело на нет роль кавалерии из-за огромных потерь и невозможности ее скрытного передвижения. Это же отразилось и на структуре пехотных частей и соединений. Увеличение количества автоматического и другого оружия привело к уменьшению числа рот в батальонах и батальонов в дивизиях. Вообще, если в 1915 году пехота составляла до 72 % всего состава армии, то к концу войны ее удельный вес снизился до 40 %.

А вот удельный вес артиллерии возрос с 18 % в начале войны до 40 % к ее окончанию. Число артиллерийских батарей росло, как на дрожжах. Впервые были созданы части артиллерийского резерва главного командования – АРГК на Западе и ТАОН в России.

Возрос удельный вес авиации, инженерных войск. Самолеты стали сводиться из отдельных эскадрилий в отряды истребительной, штурмовой, бомбардировочной, разведывательной авиации, эскадры, фронтовые группы. Инженерные войска – во фронтовые и армейские бригады.

Появились танковые и химические войска. Мы уже говорили о первом, отдельном танковом корпусе в английской армии. Химические войска сначала состояли из отдельных команд, потом развернутых в химические батальоны, полки и даже бригады.

Первая мировая война положила начало формирования всей современной структуры полевых войск и вооруженных сил в целом. Вторая мировая война этот процесс углубила и развила, по-моему, до совершенства, сформировав танковые армии и группы армий, авиационные дивизии, корпуса, армии и стратегические авиационные крылья, артиллерийские дивизии прорыва РВГК и инженерные бригады, бригады связи и автомобильной поддержки. На флоте авианосные соединения и подводные эскадры.

И, наконец, Первая мировая война сильно повлияла на развитие военного искусства, теории и практики военного дела. Стратегия и тактика разработки и ведения сражений, операций, боя кардинально менялись по ходу войны, обретая новые формы и содержание. Многие предвоенные взгляды на способы ведения боевых действий, положения военной теории не подтвердились на практике. Обстановка заставила военачальников всех рангов искать новые формы и способы вооруженной борьбы.

Господствующая стратегия генерального сражения не отвечала требованиям современной, да к тому же мировой войны. Германские политические и военные деятели, да и военачальники Антанты, делали ставку на кратковременную, молниеносную войну, позволявшую одним ударом решить все политические проблемы. Но достижение победы стало возможным только путем проведения ряда кампаний и операций. Войну пришлось вести более четырех лет и одновременно на нескольких фронтах. Война из маневренной быстро превратилась в позиционную с многолетним топтанием на одном месте. Войска настолько глубоко зарылись в землю и укрепились, что даже вновь внедренных новых средств вооруженной борьбы, из-за их пока еще слабых боевых характеристик, не хватило для успешного проведения хотя бы одной стратегической наступательной операции. Не удалась ни одна операция на охват и полноценное окружение крупных группировок войск. Даже окружения тактического характера были редким исключением. Единственной формой маневра до конца войны оставался фронтальный удар.

Первая мировая война была коалиционной, и успех ее во многом зависел от согласованных действий каждой коалиции. Победа к Антанте пришла только тогда, когда она сумела выработать общую союзническую стратегию и организовала единое руководство на театрах военных действий. У Четверного союза с единым руководством проблем не было – всем заправляла Германия, а вот с единой стратегией дело шло туговато. Результат налицо. Гинденбург неслучайно заметил, что «самой трудной задачей было примирение различных интересов отдельных союзников. Я утверждаю, что в большинстве случаев решающее значение имели политические отношения, а не военные».

Неудачным можно считать оперативное развитие наступательных действий. Достижение оперативного развития прорыва во многом зависело от боевых возможностей объединений, правильного использования подвижных сил (танков, кавалерии), взаимодействия с артиллерией и авиацией, а также от достаточного количества резервов. Всего этого в силу объективных и субъективных причин не удавалось достичь. Развитие авиации и танков еще не позволяли осуществления глубоких операций, а германцы чаще всего грешили еще и отсутствием надлежащих резервов.

Зато в тактическом плане мировая война реализовала практически все новшества в полном объеме. Первая мировая война решила проблему преодоления тактической обороны и удержание тактической полосы укреплений. Усложнилась вообще тактика наступательного и оборонительного боя. Вся тяжесть его ложилась на плечи пехоты, могучим оружием которой стал пулемет, особенно в оборонительном бою. Пулемет господствовал на поле боя, как и артиллерия, которая начинает действовать в тесном контакте с пехотой.

Боевые порядки пехоты в наступлении менялись от простых цепей до волновых цепей и групповых боевых единиц и штурмовых групп. Боевые порядки от батальона до корпуса, как правило, строились в два эшелона. Второй эшелон использовался или для смены первого эшелона, или для его усиления. Особое значение приобретает взаимодействие с артиллерией. С самого начала наступлению предшествовала артиллерийская подготовка, мощь которой увеличивалась месяц за месяцем, и длилась она порой до десяти суток. Потом пехота с артиллерийским сопровождением поднималась в атаку. Плотность артиллерии стала доходить до 100 орудий на 1 км фронта. Только к концу войны стал применяться кратковременный мощнейший артиллерийский удар, и атака шла в сопровождении одного, чаще нескольких огневых валов. Противник не успевал, как раньше, отгадать направление главного удара и заблаговременно подтянуть туда резервы. Для оперативного прорыва, как это было в Брусиловском прорыве, удачно применялся метод одновременных сильных ударов на нескольких направлениях.

Развитие обороны шло от очаговой (опорные пункты с огневой связью) к траншейной. Это привело к образованию укрепленных фронтов из нескольких позиций (полос) с опорными пунктами, сплошными траншеями, насыщенными различными сооружениями и огневыми средствами. Оборона зачастую уходила в глубину от 1,5 до 10–15 километров. Вообще, на мой взгляд, в Первую мировую войну оборона достигла полного совершенства, исходя из тогдашних возможностей войск. Никогда, ни до Первой мировой войны, ни после до нашего времени не строились такие большие многоэтажные блиндажи, бункеры, в которых многие месяцы активно воевали войска. Оборона вообще доминировала над наступлением, и только объективные недостатки обороны, просчеты обороняющихся войск позволяли противнику совершить успешные наступательные действия. К этому можно отнести недостаток резервов, плохую работу разведки, внезапность атаки, неправильное расположение войск в оборонительных порядках, когда они попадали под губительный огонь артиллерии. В конце войны обе стороны научились в обороне перед атакой противника отводить свои войска из-под обстрела с передовой линии в тыл и встречать атакующих на следующих позициях огнем и контратакой.

В действиях войск все большее значение стали приобретать военно-воздушные силы. Уже в первом сражении на Сомме в 1916 году авиация с обеих сторон помимо разведки выполняла ударные функции – вела воздушные бои за господство в воздухе, атаковала наземные войска штурмовкой и бомбовыми ударами, наносила бомбовые удары по тыловым объектам.

Огромное влияние на тактику действия войск оказали появившиеся на поле боя танки. К концу 1917 года они стали все чаще применяться при внезапных атаках без предварительной артиллерийской подготовки в качестве основного огневого и таранного средства прорыва.

Особое значение в тактических построениях войск, в том числе и наступлениях штурмовыми группами, имело применение химического оружия. Оно же стало обязательной составляющей в артиллерийской подготовке наступления, в авиаударах, особенно по тыловым объектам.

Главное же достижение военной тактической мысли заключалось в том, что именно в Первую мировую войну из-за мощного размаха вооруженной борьбы, с одновременным применением пехоты, артиллерии, танков, авиации, химических средств, характер основного сражения принимает законченный вид ОБЩЕВОЙСКОВОГО боя. В интересах общевойскового боя впредь усовершенствуется взаимодействие всех родов войск. Теперь уже не полк, дивизия, а корпус и даже армия становятся той инстанцией, в которой общевойсковой бой получает свое оперативное завершение. Так будут воевать весь двадцатый век, и нового пока ничего не придумано.

Во Второй мировой войне военное искусство, конечно, продолжало совершенствоваться. Значительно улучшенные качественные характеристики самолетов, танков, артиллерийских систем, стрелкового оружия, средств связи и снабжения, систем ПВО, ПТО, механизация войск позволили решить все неразрешимые противоречия вооруженной борьбы Первой мировой войны. Во Вторую мировую войну, в отличие от первой, были успешно осуществлены целый ряд крупных, стратегических операций, существенно повлиявших на ход и исход войны. В Первую мировую войну не удалось провести ни одной успешной стратегической наступательной операции с прорывом фронта противника на всю глубину для достижения стратегических целей. Во Вторую мировую войну их было десятки. Это, например, операции вермахта по разгрому польской армии, вооруженных сил Франции, войск Красной армии в приграничных сражениях 1941 года и летом 1942 года. Это и более внушительные судьбоносные операции войск Красной армии и союзников на втором, победном этапе войны. Битвы за Москву, Сталинград, под Эль-Аламейном, в которых соединились успешные стратегические оборонительные и наступательные операции. Практически все стратегические наступательные операции Красной армии от Курского сражения до взятия Берлина и разгрома японской Квантунской армии. Это сражения союзников в Северной Африке, и, наконец, беспримерная стратегическая десантная операция по высадки союзных армий в Нормандии. Вторая мировая война характеризуется невиданной маневренностью войск, крупнейшими операциями по охвату, окружению различных формирований войск, вплоть до фронтовых и армейских группировок. Таких котлов, как во Вторую мировую войну, история не знала, а в Первую мировую войну о них полководцы могли только мечтать. Но все это предмет отдельного исследования. Нам же важно отметить, что в области военного искусства имелись существенные различия между двумя войнами. А это значит, что сравнивать, например, наше отступление летом 1941 года с отступлением лета 1915 года по меньшей мере некорректно.

Вот вкратце и все итоги той теперь уже далекой, потрясшей в свое время мир, войны. Войны, так незаслуженно забытой нами, потомками тех, кто воевал, дай Бог так воевать каждому. Тех, кто прославил Россию и ее вооруженную силу на века. Позволю себе перечислить лишь некоторых героев тех сражений, о некоторых мы уже говорили. Самую малую толику той огромной массы известных и неизвестных «тружеников, медленно бредущих по полям, омоченным в крови». Поэт знал, о ком говорил. Это и великие князья Николай Николаевич и Михаил Александрович. Это и генералы Брусилов, Юденич, Лечицкий, Клембовский, Зайончковский, Гурко, Плеве, Радко-Дмитриев, Келлер, Деникин, Корнилов, Марков, Гутор, Снесарев, братья Михаил и Александр Свечены – белогвардеец и краском. Это и офицеры Врангель, Шкуро, Краснов, Дутов, Шапошников, Миронов, Дроздовский, Кутепов, Капель, Уборевич, Василевский, Говоров, подпоручик Бочкарева и корнет Гумилев. Это и нижние чины, рядовые и унтера Крючков, Буденный, Чапаев, Тимошенко, Жуков, Рокоссовский, гимназист Вишневский и совсем мальчишки Федя Фрискин, Антоша Власин и Шурка Червятник. Список этот можно и нужно продолжать, ибо это наша ПАМЯТЬ, ПАМЯТЬ народная, и мы наконец вспомним по-настоящему о Первой мировой войне и ее героях. Дай Бог!

Приезд французского президента Р. Пуанкаре в Петербург. Июль 1914 г.

Покушение на эрцгерцога Франца Фердинанда в Сараево. 28 июня 1914 г.

Прибытие императора Николая II с семьей в Зимний дворец в день объявления войны. 20 июля 1914 г.

Демонстрация на Дворцовой площади в ожидании объявления Николаем II манифеста о вступлении России в войну. 20 июля 1914 г.

Альфред фон Шлиффен и его план

Германские солдаты отправляются на Западный фронт. 1914 г.

А. фон Клук. 1914 г.

Ж. Жоффр

Французские солдаты на Марне. 1914 г.

Русские войска в Восточной Пруссии. 1914 г.

Генерал П. К. Ренненкампф

Генерал А. В. Самсонов

Галицийская операция. Русские войска входят во Львов. 1914 г.

Генерал Н. И. Иванов

Генерал Н. В. Рузский

Бронсар фон Шеллендорф и Энвер-паша в Иерусалиме. 1916 г.

Русская армия под Сарыкамышем. 1914 г.

Разрушенные форты крепости Перемышль после взятия русскими войсками. 1915 г.

Германская артиллерия. 1915 г.

Разрушенные казематы крепости Осовец. Август – сентябрь 1915 г.

Генерал-фельдмаршал Пауль фон Гинденбург, кайзер Вильгельм II и генерал Эрих Людендорф

Император Николай II, министр двора граф Владимир Фредерикс (в центре) и великий князь Николай Николаевич (справа) в Ставке в Барановичах. Сентябрь 1914 г.

Генерал Н. Н. Янушкевич

Император Николай II с генерал-адъютантом М. В. Алексеевым и генералом М. С. Пустовойтенко. 1916 г.

Верденское сражение. Огонь ведет 370-мм французская мортира

Немецкий огнемет. 1916 г.

Генерал Ф. Петен

Главнокомандующий Юго-Западным фронтом А. А. Брусилов с офицерами штаба. 1916 г.

Брусиловский прорыв. Перед атакой

Генерал Н. Н. Юденич (сидит) – командующий Кавказским фронтом

Крепость Эрзерум после взятия русскими войсками. 1916 г.

Трофейные знамена, захваченные в Эрзеруме. 1916 г.

Ютландское морское сражение. Взрыв на линейном крейсере «Куин Мэри». 31 мая 1916 г.

Немецкий линейный крейсер «Зейдлиц», поврежденный в Ютландском сражении. 1916 г.

Братание на русско-германском фронте. 1917 г.

Советско-германские мирные переговоры в Брест-Литовске. Декабрь 1917 г.

Немецкая колонна меняет дислокацию. 1918 г.

Подписание мира в Зеркальном зале Версальского дворца 28 июня 1919 г. С картины У. Орпена

Примечания

1

Озеро Урмия в современном Иране.

Content

Сергей Куличкин
На фронтах Первой мировой

Забытая война

Накануне

Первые залпы

Разочарование

Трудный выбор

Грозное лето

Предчувствие

Развеянные предчувствия

Брусиловский прорыв

Новый союзник

Последние бои империи

Рушатся планы

Конец войне

Предельное напряжение

Перемирие

Итоги

Примечания