Андрей Вячеславович Васильченко

Имперская тектоника. Архитектура в Третьем рейхе

© А.В. Васильченко, 2010

© ООО «Издательский дом «Вече», 2010

Предисловие

Немецкий культуролог и социолог массовой культуры Зигфрид Кракауэр еще в 20-е годы активно изучал воздействие и распространение современных (на то время) средств массовой информации. Его привлек феномен, когда жизнь стала определяться кинофильмами, фотографией, театральными постановками, ревю и даже рекламой. Кракауэр полагал, что, определяя место той или иной исторической эпохи в общем историческом процессе, надо было полагаться на анализ неприметных вещей (на первый взгляд), которые могли быть более убедительными, «нежели приговор, который сама себя вынесла данная эпоха». Для обозначения подобного анализа он ввел понятие «проявление поверхностей». Подобные «проявления поверхностей», к числу которых Кракауэр относил также иллюзии, создаваемые кинематографом, автор этого термина нашел даже в хореографии известного немецкого танцевального коллектива «Тиллер-гирлз». «Танцовщицы Тилля» специализировались на выступлениях в берлинских варьете, которые, как разновидность ревю, также анализировались Кракауэром. На примере одного из выступлений этого коллектива Кракауэр вывел отличительные черты процесса визуализации и эстетизации масс: «Носителем орнамента является масса… Как составная часть массы, но не как личности, которыми они ошибочно себя полагают, люди перестают быть самостоятельными фигурами. Орнамент становится самоцелью».

«Памятник движению», который предполагалось поставить в Мюнхене, в сравнении с другими крупными городскими объектами

Проводя свой анализ, Кракауэр преследовал двоякую цель. Во-первых, гипотеза о том, что масса являлась орнаментом, была составной часть общего анализа капитализма. Кракауэр полагал, что появление массы как орнамента предвосхитило такие социокультурные феномены начала XX века, как фордизм[1] и тейлоризм[2]. «Структура орнамента масс отражает структуру общей ситуации современности… Человек как часть массы может безупречно обслуживать и уходящие в заоблачную высь конструкции, и машины». Таким образом, «орнамент массы», чье существование было предположено Зигфридом Кракауэром, являлся «эстетическим рефлексом рациональности, которая намеревалась стать господствующей экономической системой». Проводя аналогии, исследователь предположил, что ноги танцовщиц выполняли в варьете ту же самую функцию, что и руки рабочих на заводах Форда. Если говорить о второй цели исследований Кракауэра, он изучал эстетизацию масс как орнаментную структуру, так как этот процесс был «пропагандистской подготовкой» орнаментирования немецкого общества, предпринятого национал-социалистами. Еще в 1930 году Кракауэр неосознанно обратил внимание на то, что национал-социалисты в своих мероприятиях создавали «орнаментально инсценированную реальность». Тогда исследователь предположил наличие неких «иероглифических стереоскопических образов», которые могли материализоваться в качестве «мечтаний общества». Было предположено, что анализ этих образов позволит постигнуть «истинные причины социальной действительности». Эмигрировав в 1933 году из Германии, Кракауэр напишет работу, посвященную «фашистской пропаганде», в которой выскажет мысль о том, что монументальная архитектура Третьего рейха, равно как и массовые национал-социалистические мероприятия, по своей сути являвшиеся инсценировками, порождали указанные «стереоскопические образы», апеллируя к бессознательным и иррациональным стихиям. Таким образом была впервые высказана мысль о том, что архитектура Третьего рейха являлась всего лишь видимостью, муляжом реальности, которая использовалась для политической пропаганды. Там, где политика находилась по ту сторону рациональности и целесообразности, равно как и по ту сторону морали, реальность сжималась до эстетически декорируемой, но все-таки чистой «воли к власти» (Ницше). Это был путь сознательного обмана, который осуществлялся через формирование «прекрасного образа». Политика превращалась в искусство, точнее, пользовалась инструментами, присущими именно искусству. Чтобы скрыть ужасную реальность (террор, преследования и т. д.), массам предлагались умозрительные образы, которые должны были усиливать величественные здания. Говоря об архитектуре Третьего рейха, обычно употребляют слова «гигантомания», «мегаломания», «мания величия». Ни одно из приведенных определений нельзя назвать хвалебным. Они характеризуют лишенное всякого смысла стремление к величию ради величия. Пожалуй, ни один из политических режимов в истории человечества не удостаивался столь частых обвинений в гигантомании, как национал-социалистическая диктатура. Однако можно ли всю архитектуру Третьего рейха относить к монументальной? Собственно, надо задаться вопросом: а существовали ли вообще национал-социалистическая архитектура, или все-таки правильнее было бы говорить об архитектуре при национал-социалистах? Если же все-таки национал-социализм создал свою собственную архитектуру, что утверждается в некоторых исследовательских работах, то каковыми были черты этого архитектурного стиля?

Глава 1. Мегаполис погибель нации

Аграрная романтика и враждебное отношение к крупным городам как основные принципы консервативно-национальной культурной критики были заложены во времена европейской индустриализации продолжают жить до сих пор. По большому счету, это были два дополняющих друг друга течения (аграрно-романтическое и антиурбанистическое), которые были рождены на свет процессом форсированного наращивания промышленности и его последствиями (переход от аграрного к индустриальному государству, отток населения из деревень, урбанизация и пролетаризация значительной части городского населения и т. д.). В этой связи в свое время был очень популярен афоризм политического сатирика Курта Тухольски: «Началось с зеленого, а закончилось кроваво-красным». Эта фраза весьма точно описывает духовно-историческое развитие протестного движения, которое выступало против современного индустриального государства. Составной частью этого протеста была критика крупных городов с их новым укладом жизни. Представители этого движения искали спасительные идеалы в европейском Средневековье и крестьянском аграрном обществе. Основателем этой традиции был историк и новеллист Вильгельм Генрих Риль. Живя в середине XIX века, он с тревогой наблюдал за ходом промышленной революции в Германии. Свои опасения Риль изложил в собственной теории – «социологии народного организма». Главная идея Риля состояла в том, что процесс урбанизации угрожал существованию семьи как главной ячейки общества. При этом в дворянстве и в крестьянах Риль видел «силы социальной стабильности». Их он противопоставлял буржуазии и пролетариям, коих полагал «силами социального непостоянства», которое на тот момент было ограничено рамками крупных городов. Уже в теоретическом сближении этих социальных слоев можно было увидеть направление политического удара. Критика адресовалась в первую очередь против города, который являлся «питательной средой социалистического духа уравниловки».

Рисунок, изображающий поселок близ Кенигсберга в 1800 году

Основная проблема, по словам Риля, состояла в том, что во многих германских областях были нарушены правильные отношения между городом и деревней, что привело сначала к преобладанию провинциальных, а затем городских интересов, что делалось в ущерб интересов сельских жителей. Стремительный рост городов было обусловлен не увеличением в них рождаемости, а избытком переселенцев. «Село и маленькие населенные пункты перебирались в крупные города». По этой причине бегство из деревни было связано с тяжелейшими последствиями, так как «сельское население по большей части жило вместе семьями», а городское население тяготело к их распаду. По мнению Риля, чем крупнее становились города, тем активнее шел процесс распада семей.

Искушения города должны были изматывать и изнурять отдельно взятого человека. Риль полагал, что «в далекой перспективе Европа будет полностью поражена чудовищной болезнью крупных городов». Говоря о Париже, он фактически предвосхищал лексику национал-социалистов, поскольку описывал его как «вечно гноящуюся язву на теле Франции». Риль не отрицал того, что у городского сообщества были определенные положительные стороны, например процветающее ремесло, однако он не был готов признать, что эти немногие положительные моменты могли перевесить отрицательные последствия урбанизации, когда города постепенно превращались в мегаполисы.

На последующие 80 лет работы Риля фактически заложили основу всей критики крупных городов и для аграрного романтизма. Урбанизация, бегство из деревни, социальные риски, пролетаризация, отчуждение, трансформация общества и государства, возрастание городского населения на фоне опустошения деревни, возможное умирание крестьянского жизненного уклада, рост преступности, социальные болезни, моральный упадок – все эти постулаты активно использовались консервативными представителями донационал-социалистической эпохи. На рубеже веков традицию культурной критики подхватили такие авторы, как Отто Аммон, Георг Хансен Зонрей, а также их многочисленные эпигоны. Однако с началом XX века культурная критика была дополнена несколькими существенными моментами политического характера. Лозунги внутренней и внешней колонизации, а также «политика в отношении Восточной марки» стали признаками нарождавшегося империализма. В годы правления Вильгельма II подобные требования являлись составной частью имперской политики. Но теперь говорилось не столько о бегстве из деревни, что приводило к запустению земель («пространство без народа»), сколько о «народе без пространства». Утверждалось, что народ (немцы) должны были обрести свое жизненное пространство на Востоке. После окончания Первой мировой войны Освальд Шпенглер в своей знаменитой работе «Закат Европы» продолжил на новом уровне обсуждение проблем, связанных с ростом городов и ролью крестьянства в «новом обществе». По большому счету, это было обобщением и осмыслением всего того, что в предшествующие десятилетия было высказано представителями консервативной культурной критики. Философия Шпенглера базировалась на антагонизме города и деревни, точнее говоря – мегаполисов и провинции. Он обобщил все ранее высказанные идеи во фразе о том, что «всемирная история станет историей городской». Уже во вступлении к первой части своей фундаментальной работы Шпенглер пояснял, что крупные города (а в еще большей степени мегаполисы) являли симптомы того, что западноевропейская цивилизация будет находиться под их гнетом. «Вместо мира – город, одна точка, в которой сосредоточивается вся жизнь обширных стран, в то время как все остальное увядает; вместо богатого формами, сросшегося с землей народа – новый кочевник, паразит, житель большого города, человек абсолютно лишенный традиций, растворяющийся в бесформенной массе, человек фактов, без религии, интеллигентный, бесплодный, исполненный глубокого отвращения к крестьянству (и к его высшей форме – провинциальному дворянству), следовательно, огромный шаг к неорганическому, к концу, – что значит все это? Франция и Англия уже сделали этот шаг. Германия готовится его сделать».

Апокалипсис Шпенглера, являлся высшей точкой консервативной критики крупных городов, так как этот философ собрал все элементы в логичную и исторически обоснованную программу. Он предвещал неизбежный закат, который являлся «роковым» итогом развития мировой истории. Хотя бы по этой причине Шпенглер выпадает из череды критиков мегаполиса. Во-первых, он не придерживался утопических взглядов относительно возможного возвращения к аграрному строю, так как, по его мнению, упадок цивилизации был неизбежен. Он не был так называемым «национальным активистом», который хотел остановить социальную деградацию при помощи создания специальных сельских поселений, равно как и при помощи улучшения жизни на селе. Во-вторых, социально-биологический пессимизм, связанный с повсеместной урбанизацией, у Шпенглера был связан с культурно-философским постижением мировой истории, что полностью отметало не только мысль о национализме, но даже популярную тогда в «национальных группах» идею о «немецкости». Из этого следует, что идеи Шпенглера могли быть взяты на вооружение не только национал-социалистами, но это могли сделать и другие политические силы. А потому этого философа нельзя относить (даже условно) к провозвестникам национал-социализма. Из идеи неизбежного социально-культурного Апокалипсиса нельзя было сформировать идеологию и мировоззрение, предполагавшие имперское строительство.

Центр Берлина в представлениях Вальтера Ульбрихта (1951)

Однако большинство деятелей «национального лагеря» Германии предпочитали использовать не всю систему культурно-философских построений Шпенглера, а лишь их отдельную часть, которая позволяла критиковать существовавшую систему через обличение «пороков города». Они все больше и больше уделяли внимание опасностям, которые угрожали чистоте расы. Многие из них полагали, что эта чистота (точнее, ее исчезновение) была напрямую связана с урбанизацией и запустением деревни. С этого момента критика крупных городов неизменно дополнялась антисемитскими лозунгами. Бруно Танцман, ученик известного в Германии антисемита Адольфа Бартельса и один из учредителей «Немецкого крестьянского движения высшей школы», наверное, одним из первых в своих работах стал увязывать воедино национализм, антисемитизм и критику урбанизации. Именно Танцман выдвинул лозунг о том, что «Германия должна была стать преимущественно аграрной страной», а «немцы вновь стать крестьянским народом». Это нисколько не отличалось бы от классической аграрной романтики, если бы вслед за этими лозунгами не шел призыв: «Еврей – прирожденный и смертельный враг немецкого народа, а крупные города являются его оплотом». Постепенно некогда консервативная критика крупных городов стала переходить на расистские рельсы. Так возник образ крестьянина, являвшегося средоточием «расовых добродетелей». Именно подобные крестьяне провозглашались спасителями Германии! Но спасение не могло наступить само по себе – для начала надо было вырастить «немецкое свободное крестьянство». Позже эта мысль будет подхвачена национал-социалистическим идеологом Рихардом Вальтером Дарре, который не только выскажет идею «крови и почвы», но также провозгласит крестьян «новой аристократией». В отличие от Шпенглера, Танцман видел пути выхода из сложившейся ситуации. Он надеялся избежать «заката Германии» остановив отток населения из немецких деревень. Значение этой идеи можно осознать во всей ее полноте только в контексте критики урбанизации, «восстания против модерна», которые должны были обрести самые радикальные формы. Именно Танцману удалось впервые установить тесные взаимосвязи как с молодежными организациями, так и с крестьянскими движениями.

Здание вокзала, построенное по проекту Пауля Бонаца в 1922 году

Одной из самых известных и крупных молодежных организаций, которая взяла на вооружение расистски ориентированный аграрный романтизм, были «Артаманы». Эта организация примечательна не только потому, что вся ее деятельность вращалась вокруг проблем, связанных с урбанизацией и «возвращением на село», но и потому, что в ней некогда числились Рудольф Гесс, Вальтер Рихард Дарре и Генрих Гиммлер, а покровительство ей оказывали Бальдур фон Ширах и Ганс Гюнтер – некоторое время спустя все они станут заметными фигурами в Третьем рейхе. Призывы к добровольному возвращению на село дополнялись лозунгами по вытеснению поляков с «немецкого Востока». Для осуществления этих целей планировалось создавать специальные поселения. Позже национал-социалисты будут уделять очень большое внимание поселениям (в некоторых случаях поселкам). В этом не было ничего удивительного, так как после раскола «Артаманов», который произошел в 1929 году, значительная их часть, присоединилась к «национал-социалистическому движению». Надо оговориться, что до определенного момента у национал-социалистов не было собственного аграрного проекта. В «Майн кампф» и в партийной программе содержались только общие слова о некоей «земельной реформе». Присоединение «Артаманов» к НСДАП стало отправной точкой активного заигрывания национал-социалистов с крестьянством, которое провозглашалось «источником вечной молодости народа». Появление собственной аграрно-политической программы было во многом связано с именем Рихарда Вальтера Дарре, одного из руководителей «Артаманов». Сам Дарре даже в 1936 году не скрывал того, что именно постулаты этой молодежной организации были взяты на вооружение национал-социалистами. Именно Дарре «подарил» гитлеровской партии, а затем СС лозунг о «новом дворянстве из крови и почвы». Идеология, предложенная Дарре, была разновидностью аграрного расизма, который опирался на идеи освоения «жизненного пространства». При этом создатель идеи «крови и почвы» был чужд всяких романтических устремлений. Несмотря на то что со временем Дарре оказался в опале, его идеи создания специальных сельских поселений активно использовались как в СС, так и в гитлерюгенде. С расовой точки зрения проблему урбанизации пытался осмыслить и расовед Ганс Гюнтер, который еще в 1934 году издал работу «Урбанизация, ее опасность для народа и государства с точки зрения биологии и социологии». «Народы рождаются в деревнях, а умирают в городах», – этой простой максимой Гюнтер описывал суть социально-биологических процессов, происходивших в европейском обществе.

Рудольф Гесс изучает план перепланировки Ганновера

Если Рихард Вальтер Дарре был однозначным выразителем идей аграрного расизма, то Альфред Розенберг стал глашатаем критики, направленной против крупных городов и мегаполисов. В данном случае слово «критика» является очень мягким выражением той враждебной фразеологии, которая позволяет считать Альфреда Розенберга едва ли не самым главным врагом мегаполисов в национал-социалистическом движении. Розенберг был прибалтийским немцем, который изучал в Российской империи инженерные науки и архитектуру. Эмигрировав из России после революции, он уже в 1919 году присоединился к «Партии немецких трудящихся»[3], став одним из создателей национал-социалистического движения. Еще в годы «эпохи борьбы» Розенберг выступал в роли полуофициального партийного философа, а после прихода Гитлера к власти был провозглашен «хранителем Грааля» национал-социалистического мировоззрения. Несмотря на многие заслуги перед НСДАП, Розенберг был долгое время «министром без портфеля». Впрочем, принимая во внимание тот факт, что его книга «Миф XX века» в Третьем рейхе по своим тиражам уступала только «Майн кампф», нельзя отрицать того, что Розенберг все-таки имел определенный вес и в партии, и в обществе.

Изначально «Миф XX века» задумывался как памфлет против католической церкви. Однако постепенно памфлет превратился в огромных размеров работу, в которой нашлось место даже для обсуждения проблем «германской архитектуры», традиционной для националистов критики крупных городов и концептуальных предложений по планированию пространства. Розенберг оказался буквально в одном шаге от того, чтобы приступить к формулированию принципов идеального национал-социалистического города.

Показательно, что Розенберг обратился к критике крупных городов и связанной с ней концепции градостроительства не в отдельной главе, а подразделе, имевшем название «Ликвидация свободы перемещения как важнейшая предпосылка спасения»[4]. Сама глава была посвящена в первую очередь зубодробительной критике «старого парламентаризма», который привел к полной безответственности парламентариев. Решительно отвергая марксистский социализм, Розенберг выступал за развитие «исконного германского государственного уклада» («перестройку парламента»), что должно было осуществляться в рамках «совета Германского ордена», во главе которого должен был находиться Гитлер. В данном случае фюрер должен был выступать как «создатель государственности» и «выразитель расовой души» (напомним – «Миф XX века» был написан до прихода национал-социалистов к власти). Установление данной формы авторитарного правления привело бы к «преодолению тезиса, которому сегодня все поклоняются, как золотому тельцу: тезиса о беспрепятственном праве свободного передвижения». Именно с этого требования Розенберг начинает свою критику крупных городов, а также предпринимает попытки разработать собственный «положительный» контрпроект. В своей критике сложившейся ситуации Розенберг подчеркивал, что она (ситуация) являлась не только результатом либерального принципа свободы перемещения, но ее можно было урегулировать, лишь следуя путем принципиального отказа от любых гражданских свобод в крупных городах: «В основе всех этих приведенных оракульских возгласов о “необратимости развития” лежит негерманский догмат навязанной веры о праве свободного передвижения и повсеместного проживания как “гаранте личной свободы”. Но и это так называемое незыблемое учение представляет собой только проблему воли. Абсолютный отказ от “права” на свободное передвижение означает предварительное условие для всей нашей будущей жизни и поэтому должно иметь успех, если даже такой приказ будет воспринят миллионами сначала как тяжкий “ущерб для личности”». Принимая во внимание это главное требование, Розенберг предлагал собственную альтернативу: «“добровольно” околевать на асфальте или “принудительно” процветать на селе или в небольшом городе». После этого партийный философ национал-социализма, исполненный надежд, дополнял, что «выбор уже сделан в пользу отказа от права свободного передвижения, пусть даже сначала в немногих сердцах – показывает, что изменения уже начались».

Высказав требование ликвидации свободы перемещения, Розенберг перешел к непосредственной критике крупных городов: «Сегодня наблюдается убийственный для народа поток из села и провинции в крупные города. Города растут, портят народности нервы, рвут нити, связывающие человека с природой, привлекают авантюристов и дельцов всех мастей, способствуя тем самым образованию расового хаоса. Город, бывший центром цивилизации благодаря мировым городам, превратился в систему форпостов большевистского упадка. Неестественный, безвольный, трусливый “интеллект” объединяется с жестоким, лишенным типа стремлением нечистокровных рабов к бунту или с закабаленными, но относящимися к чистой расе народными слоями, которые на неправедном фронте под руководством марксизма хотят бороться за свою свободу. Шпенглер пророчит 20-миллионные города и вымершую деревню как наш конец, Ратенау изобразил каменные пустыни и “жалких жителей” немецких городов как будущее, которое приведет к подневольному труду в пользу сильных иностранных государств».

Ратуша в одном из немецких городов (1938)

Как уже говорилось выше, арсенал аргументов, направленных против крупных городов, у Розенберга был компиляцией уже давно известных обвинений. Показательно, что Розенберг взял на вооружение доводы Шпенглера, труды которого оказали большое влияние на национал-социалистического идеолога, но не стал разделять его пессимизм: «“Фатальный”, так называется сегодня выражение слабости воли или трусости, но оно стало лозунгом тех политических преступников, которые хотят наш народ ввергнуть в нищету конечного состояния феллахов!.. Слабовольные философы дают, таким образом, врагам народа “мировоззренческую” основу для того, чтобы завершить длительно подготавливавшееся разрушительное дело». По мнению Розенберга, мегаполисы «с их сверканием, их кинотеатрами и магазинами, биржами и ночными кафе гипнотизировали страну». Как результат складывалась неутешительная ситуация: «Под знаком права на свободное передвижение лучшая кровь беспрепятственно течет в мировой город с отравленной кровью, ищет работу, основывает предприятия, увеличивает предложение, привлекает к себе спрос, который снова усиливает иммиграцию». Этот гибельный «круговорот» Розенберг планировал ликвидировать при помощи строго регулируемого «барьера для жителей городов».

Проект реконструкции центра Штутгарта по проекту Пауля Бонаца (1942)

Спасение, которое предвещал Розенберг, заключалось как раз не в жилищном строительстве, осуществляющемся в крупных городах: «Оно вызовет такой же приток, а потому станет погибелью». Розенберг полагал первоочередной мерой поддержку мелких городов и маленьких населенных пунктов: «Свободное переселение в города с населением свыше 100 тысяч жителей в германском государстве непременно должно быть отменено. Деньги на строительство нового жилья следует давать только в крайних случаях, их следует в первую очередь распределять по маленьким городам». Создание индустриальных предприятий в городах с населением 100 тысяч человек было допустимо только тогда, когда «эксплуатируемый объект находится на нужном месте (открытые заново залежи каменного угля, соли и т. п.)». Это было связано с тем, что «современные транспортные возможности обеспечивают распределение сил (децентрализацию) всей экономической жизни не только без ущерба для нее, но даже – в конечном результате – с поддающимся расчетам подъемом».

Однако критика Розенберга была бы представлена исключительно убого, если бы мы указали лишь на идеи, которые были связаны с «притеснением» крупных городов. Розенберг предостерегал от «стремлений отменить само государство, дабы не разделить Германию на мелкие колонии с числом жителей, не превышающим двенадцати тысяч». По его мнению, подобное начинание было бы «принципиально бесперспективной попыткой ввести снова не имеющую истории “натуральную” эпоху». Эта фраза указывает, что в действительности ветеран национал-социалистической партии Альфред Розенберг не был «прирожденным» противником крупных городов. Его критика была обращена против мегаполисов (в этом отношении влияние Шпенглера было более чем очевидным): «Несколько центров до 500 000 и значительно более по 100 000 жителей являются, таким образом, духовной необходимостью». Розенберг утверждал, что «только в городе формируется культура, только город может стать центром созидательной национальной жизни, собрать имеющуюся энергию, сделать установку на целостность и сделать возможным то мировое политическое обозрение, которое особенно необходимо именно Германии как государству, открытому в таком множестве направлений». Однако это не исключало необходимости «децентрализации всех технико-экономических учреждений».

Некоторые немецкие исследователи предполагали, что принципиальное разграничение «крупного города» и «мегаполиса» было результатом желания запугать городское население, прежде всего мелкую буржуазию, но при этом не оскорблять ее среду. Данное предположение не кажется невероятным. Хотя не стоит забывать о том, что тот же самый Розенберг не обращал никакого тактического внимания на религиозные чувства избирателей, когда обрушивался с гневными тирадами на христианство и иудаизм, которые он рассматривал в качестве «смертельных врагов германской души».

Поселение «Новая Родина» в Инсбруке (1941)

Впрочем, можно предположить, что критика мегаполисов была весьма убедительна в рамках строительных «контрпроектов», которые были ориентированы на создание «зеленых городов».

Имея установкой депролетаризацию немецкой нации, Розенберг видел выход из сложившейся ситуации «только за счет сокращения наших мировых городов и основания новых центров». Розенберг принципиально отказывался от «“спасения” при помощи машин, как это пытались сделать в Америке». Для него это значило только «трату сил и времени». В качестве антиобраза перед глазами Розенберга стоял Нью-Йорк. Это было самим воплощением мегаполиса: «Миллионы, которые ежедневно приезжают в Нью-Йорк со стороны, а вечером снова выбрасываются из него». В полной противоположности Нью-Йорку и Америке Розенберг проектировал городской ландшафт будущей немецкой империи: «Вместо, может быть, сотни крупных отравленных людьми центров могут существовать десятки тысяч центров, способствующих развитию культуры, если нашу судьбу будут определять головы с сильной волей, а не марксизм и либерализм. Образно говоря, наша жизнь идет все еще по одной линии: туда и обратно. В будущем должен иметь место круговорот вокруг органично расположенных центров. Если число жителей города приближается к 100 000, надо подумать об оттоке. Новым учредителям следует рекомендовать селиться в небольших местах или в сельской местности, а не в подвалах и мансардах, как это любит делать “гуманная” демократия». Предложение создать всеобъемлющую структуру городов немецкой империи формально уходило своими корнями в традиции «зеленого города», которые предполагали наличие множества социальных связей.

Выше уже говорилось, что Розенберг все-таки допускал наличие в рейхе нескольких городов с населением 500 тысяч человек. Однако основную структуру империи должны были создавать многочисленные города с населением менее 100 тысяч человек. Их функция описывалась Розенбергом следующим образом: «Восемьдесят миллионов человек нуждаются в том, чтобы стать соответствующим идее единым целым, узловыми пунктами жизни, достаточно большими для того, чтобы дать множеству сильных личностей возможность дышать одухотворенным воздухом, но достаточно ограниченными в плане формирования, чтобы не дать им пропасть в хаосе сплоченных и все-таки раздробленных миллионов».

В архитектурно-строительном бюро

Обоснование оптимальной численности города в 100 тысяч человек во многом базировалось на так называемом «органическом мышлении». Если крупный город отчуждал и уничтожал человека, то небольшие города были не просто комфортными, но и легко контролируемыми. В них можно было легко отслеживать социально-политические процессы, в них было сложнее укрыться одиночке, в них было проще контролировать средства массовой информации. Кроме того, Розенберг еще в 20-е годы использовал военные аргументы, которые должны были свидетельствовать в пользу небольших городов. Он предусмотрительно предположил, что «в дальнейшем войны будут сильно зависеть от авиации». А потому «целью химических и осколочно-фугасных бомб всегда будут крупные города». В этой связи было нецелесообразным располагать промышленные предприятия в крупных городах. «Чем разбросаннее будут располагаться фабрики и города, тем меньше ущерба будет от совершенных авиационных налетов». Показательно, что высказанные в «Мифе XX века» градостроительные пожелания были полностью реализованы, когда в годы Второй мировой войны речь зашла о производстве оружия специального назначения» (ракеты «Фау», атомный проект и т. д). Конечно же, нет никакой уверенности в том, что учитывались именно идеи, изложенные в «Мифе XX века», однако некоторые слова Розенберга оказались в буквально смысле слова пророческими: «Если раньше неприступные замки строили высоко в горах, то сейчас самое важное скрывают в бетонных бункерах под землей. Целый город из высотных домов становится безумием». Исходя из подобных идей, Розенберг делал главный вывод: «Мировоззрение и судьба совместно призывают к сокращению мегаполисов, к возведению городов и дорог со стратегической целесообразностью». Когда он писал «Миф XX века», то был свято уверен, что «осознание этого также заставит сделать определенные градостроительные выводы». Сразу же надо оговориться: несмотря на то что Розенберг в свое время учился на архитектора и затрагивал в своем «Мифе XX века» вопрос градостроительства, он никогда не занимался планированием застройки городов. Он, опираясь на национал-социалистическое мировоззрение, всего лишь делал «градостроительные выводы».

Глава 2. «Оздоровление» городов

Значимость, которую во времена Третьего рейха придавали архитектуре, была не просто большой, но огромной. В некоторой части это было предопределено целой серией высказываний Гитлера. Так, например, 22 января 1938 года на открытии Первой немецкой выставки архитектуры и художественных ремесел, которая проходила в мюнхенском Доме немецкого искусства, фюрер заявил: «Если народы живут в великие времена и переживают это внутренне, то они оформляют эти эпохи во внешних проявлениях. Есть слово более убедительное, чем устное: это слово, запечатленное в камне». Архитектура как часть самовосприятия национал-социалистической системы являлась частью «немецкой революции», в ходе которой зодчество стало считаться самым серьезным, достойным уважения искусством, сродни возведению памятников.

Кроме того, архитектура должна была выступать в качестве носителя национал-социалистической идеологии, то есть «слова, запечатленного в камне». Другое суждение Гитлер вынес во время партийного съезда 1937 года, который традиционно проходил в Нюрнберге. Данное высказывание полностью дополняло приведенное выше: «Будничные потребности менялись на протяжении тысячелетий, и будут меняться впредь вплоть до бесконечности. Однако великие свидетельства человеческой культуры стоят тысячелетиями. Они возведены из мрамора и гранита. И только они являются поистине неподвижными полюсами в круговороте всех прочих явлений. Во времена упадка человечество пыталось обрести в них волшебную силу, а когда же оно обретало ее, хаос был преодолен, и начиналось преображение. Поэтому наши сооружения должны упоминаться на только в 1940 году, не только в 2000 году. Они, походящие на соборы нашего прошлого, предназначаются для тысячелетнего будущего».

Гитлер закладывает памятник Рихарду Вагнеру в Лейпциге (1934)

Принятие «программы предоставления рабочих мест» как части мероприятий, направленных на оздоровление городов, предполагалось еще в 1932 году. Однако ее непосредственное осуществление началось уже после прихода Гитлера к власти (30 января 1933 года). Это было в первую очередь связано с тем, что национал-социалисты из партийно-политических и тактических соображений стали проявлять повышенную заботу о «выздоровлении немецких городов». Одновременно с этих строительство новых объектов было возвышено до уровня «национальной задачи».

Городское оздоровление, подобно строительству автобанов, должно было иметь решающее значение в «битве за рабочие места». Именно этим объясняется то обстоятельство, что поначалу данный проект курировался Имперским министерством труда и занятости. Для укрепления позиций нового государственного аппарата и аппарата НСДАП была важна осуществленная политическими средствами программа «разгрузки центров городов» и «урегулирования пространства» (лозунги из национал-социалистического лексикона). Новым властям требовалось осуществить меры, которые явили бы немцам быстрые успехи, но при этом могли сопровождаться селективным управлением населением страны (устранение евреев, «асоциальных личностей» и прочего «нежелательного человеческого материала»). Не стоит предполагать, что национал-социалистические властители в данных мерах видели средство по улучшению жилищных условий городских жителей, как утверждала официальная пропаганда и агитационные документы, порожденные в недрах Имперского министерства труда. Речь скорее шла об идеологической шумихе, связанной с повышением значимости старых кварталов немецких городов. Во всем этом чувствовалось приукрашивание действительности.

Проект перепланировки здания берлинского вокзала на Фридрихштрассе

Поначалу национал-социалистическая перепланировка городов была лишь военно-оборонительным мероприятием, направленным на эффективное преобразование, точнее говоря, «урегулирование» городской среды. То есть при перепланировке городов в первую очередь учитывались военные планы. Это относилось даже к первой фазе так называемой «санационной политики» национал-социалистического руководства, когда формальным поводом для переоборудования городов являлось формальное решение транспортного вопроса. Однако «народная моторизация» была неразрывно связана с военными задачами, а потому градостроительное «растворение городов» путем их превращения в поселки и поселения, а также «разгрузка центров городов» оказались тесно связанными с потребностями противоздушной обороны. Во время второй фазы, которая началась в 1937 году со строительства объектов, предусмотренных указом Гитлера «О перестройке немецких городов» (4 октября 1937 года), общий строительный процесс характеризовался тем, что осуществлялась программа «разбора на строительный материал» отдельных старых городских кварталов.

Однако, с другой стороны, национал-социалистическая политика по перепланировке городов должна была выявить себя как «вечно» существующий в перспективе государственный порядок по проявлению идеологии через архитектуру. При этом планировка крупных городов не была почти никак привязана ни к социальным потребностям, ни к требованиям «городской гигиены». Она не была ориентирована на интересы городского населения. Архитектура была ориентирована на то, чтобы стать неким «вневременным символом режима». Национал-социалистические здания должны были быть «возвышены» над действительностью и «банальными проявлениями повседневности».

Проект высотного партийного здания, которое планировалось построить в Гамбурге

Городская архитектура и охрана памятников культуры в Третьем рейхе превратились в эффективное пропагандистское средство (почти средство массовой информации), которое было поставлено на службу национал-социалистическому режиму. Здания, которые выполняли некую функцию «посланий», кроме собственно экономической выгоды должны были возводиться таким образом, чтобы служить «вечно». При рассмотрении архитектуры Третьего рейха слово «вечно» употребляться весьма часто, причем в его истинном, а отнюдь не условном значении. Собственно, в этом нет ничего удивительного, так как сам Гитлер неустанно подчеркивал, используя для этого каждый удобный повод, что роль архитектуры сводилась к двум принципиальным моментам: она должна была служить делу пропаганды национал-социалистического мировоззрения, а с другой стороны, являться инструментом «вечного господства».

Проект реконструкции центральной части Мюнхена

Подобные высказывания Гитлера сразу же становились идеологической основой строительной программы. Подобные сентенции находили свое наиболее яркое воплощение в государственно-партийных строениях. В них наиболее последовательно воплощалась антилиберальная суть национал-социалистического режима, а также подчеркивалась его склонность к насильственному пути решения проблем. Ирония судьбы заключалась как раз в том, что архитектура, в первую очередь ориентированная на людей, указывала на антигуманность национал-социалистического режима. Государственные строения и партийные форумы символизировали в весьма специфической форме политическую силу, величие режима и его мнимую «вечность». Причем это должно было демонстрироваться не столько внешним и внутренним противникам гитлеровского режима, сколько собственным гражданам, которые в большинстве своем его поддерживали. Вновь и вновь апологеты национал-социалистической архитектуры ссылались на то, что монументальные здания являлись выражением и даже манифестацией идеи абсолютной политической власти. Еще в «Майн кампф» Гитлер писал о «излучении» античного Рима и немецких соборов, которые могли придавать долгое время силу создавшему их государству. Огромные, если не сказать циклопические, партийные сооружения, возведенные в столицах всех гау Третьего рейха, являлись исполнением ложно понятых «античных образцов», чем еще больше усиливали ощущение осознанно создаваемой дистанции между «фюрером» и «народом». Попытки постоянно ссылаться на римскую античную культуру и прусское государство с его авторитарным духом и принципом послушания привели к тому, что была принята извращенная в своей сути концепция «Агора»[5]. Тот факт, что Гитлер постоянно сравнивал «свои» строения с образцами обеих империй, указывает, что он намеревался превратить архитектуру в визуальное выражение претензий Германии на мировое господство. Чтобы легитимировать подобные сравнения, активно использовались национал-социалистические расовые теории, которые полагали, что современные германцы были потомками не только пруссаков, но и античных греков.

Пристрастие Гитлера к напыщенным проектам, в большинстве своем явленным в монументальных национал-социалистических сооружениях, выражалось не только в том, что он заказывал их проектирование, но даже частично участвовал в разработке оных. В данном случае было бы правильнее вести речь о самостоятельном архитектурном стиле. Политические «культовые строения» Третьего рейха характеризовались брутальными («героическими») упрощенно-классицистическими чертами. Их возведение в духе «каменной германской тектоники» (слова Ганса Кинера) во многом отвечали уровню анахронического, допромышленного, ориентированного на ремесленные слои производства. Уже в первые недели пребывание у власти Гитлер вместе с архитектором Паулем Людвигом Троостом спланировали возведение в Мюнхене на Королевской площади национал-социалистического партийного форума. Позже черты этого сооружения можно было обнаружить во многих партийно-государственных строениях.

Национал-социалистическое церемониальное место в Эссене (1938)

Вокруг застывшей площади, на которой проходят партийные сборы, смотры и парады, находятся монументальные имперские строения, партийные и представительные здания. Населенный пункт при помощи некоторых символов превращался в некое «сакральное» место, которое активно использовалось национал-социалистической пропагандой.

В рамках общего национал-социалистического культа сооружения на Королевской площади Мюнхена вместе с двумя «церемониальными храмами» были возвышены до уровня «алтаря нации». При этом само обрамление площади провозглашалось «новым» имперским немецким стилем, который должен был браться за образец при возведении всех последующих национал-социалистических форумов. В данной ситуации Гитлер выступал одновременно и в качестве «пророка немецкого искусства», и в качестве «зодчего нации». Он не просто предоставлял отдельным архитекторам заказы, но и оставлял за собой право наблюдать за реализацией проектов, вмешиваться в перепланировку городов, что было связано с его личностными чертами характера. Очевидно, что Гитлер как дилетант в данной сфере весьма переоценивал свои способности. Впрочем, это не мешало фюреру в присутствии немецких генералов и «государственных архитекторов» весьма самонадеянно заявлять, что если бы он не занялся политикой, то «наверняка бы стал известным зодчим, чем-то вроде Микеланджело». Однажды после очередного заявления подобного рода придворный фотограф Гитлера Генрих Хоффман все-таки решился спросить: «Так почему же, мой фюрер, вы так и не стали архитектором?» Гитлер властно и самодовольно ответил: «Я задумал стать зодчим империи, создателем Третьего рейха!»

По большому счету, архитектурные пристрастия Гитлера были обусловлены его пребыванием в Вене, улицы которой он изображал на акварелях. В итоге не было ничего удивительного в том, что будущий фюрер стал тяготеть к строениям в стиле необарокко и неоклассицизма, которые в изобилии имелись в столицах многих европейских стран: Вене, Берлине, Париже. Как видим, предпочтения Гитлера касались в первую очередь архитектуры конца XIX века. В Вене внимание Гитлера было сосредоточено на Рингштрассе (окружная дорога), а также его притягивали архитектурные сооружения Готфрида Земпера, барона Хауссмана, Фридриха фон Тирша и Пауля Валлота. Позже он стал не только придавать большое значение такой характеристике некоторых зданий, как «строения фюрера», но и не упускал случая, чтобы подчеркнуть значимость этих сооружений в своих речах, беседах, заявлениях. Гитлер предпринимал все возможное, чтобы на страницах газет, журналов, книг и буклетов как можно чаще появлялись фотографии, на которых он был запечатлен в окружении архитекторов, строителей, инженеров. Излюбленным сюжетом было изображение фюрера, склонившегося над очередным планом строительства или внимательно изучающего макет одного из объектов.

Здание парламента в Вене

Исходившие от Гитлера и первого имперского архитектора Трооста идеи стали основной для архитектурной переделки Мюнхена и Нюрнберга. Несколько позже Альберт Шпеер создал нечто вроде «программы», обязательной для всех строек государственной важности. Ей пытались подражать во всем рейхе. Во время закладки в Мюнхене Дома немецкого искусства (15 октября 1933 года) Гитлер заявил о новой программе строительства, которая будет осуществляться в «городах фюрера». Однако только 30 января 1937 года в своем выступлении перед рейхстагом в речи, посвященной завершению первого четырехлетнего плана, Гитлер провозгласил, что «внешними признаками великой эпохи воскрешения нашего народа станет планомерная застройка нескольких крупных городов рейха». По большому счету, именно в 1937 году началась первая фаза обильного градостроительства и значительных городских перепланировок.

Дом немецкого искусств» в Мюнхене

Проект гау-форума в Саарбрюкене (1938)

В части градостроительства абсолютный приоритет был отдан столице рейха, Берлину, где руководство всеми работами было поручено Альберту Шпееру. Для подтверждения исключительных полномочий ему была присвоена должность генерального строительного инспектора по имперской столице, что соответствовало военному чину генерал-майора. Закон «О перестройке немецких городов» от 4 октября 1937 года заложил основы для проведения обширных перепланировок городских застроек. С 1937 года наибольшее внимание в рамках градостроительной перепланировки должно было уделяться «городам фюрера». На тот момент таковых было четыре: Берлин, Мюнхен, Нюрнберг и Гамбург. Кроме того, обширная строительная программа должна была быть реализована во всех столицах гау. Если в «городах фюрера» в соответствии с их высоким статусом Гитлер лично назначал архитекторов, которые должны были заниматься перепланировкой, то в гау данные задачи были возложены на местных гауляйтеров. В гау за основу должна была браться предложенная в «городах фюрера» схема перепланировки. Кто-то из исследователей назвал эту программу «гигантскими штабными учениями». Хотя правильнее было бы говорить о гигантском тиражировании «имперских наработок» в архитектуре. Так, например, предлагалась почти единая модель развития городов, в которых центральная часть превращалась в некую «новую национал-социалистическую святыню». В городе выбиралась специальная площадь, на которой возводились здания, предназначенные для государственных, партийных органов, а также их подразделений. Эти здания в своем комплексе должны были символизировать «народное сообщество». Кроме того, сама площадь должна была превратиться в гау-форум с обязательной ведущей к нему улицей, чья ширина должна была составлять не менее 100 метров (со временем эти требования были смягчены). Здесь же должен был располагаться павильон для собраний (гау-павильон, или «народный павильон»). Его размеры должны были символизировать значение столицы гау и выгодно подчеркивать «могущественные» партийные строения. Если говорить о конкретных примерах, то в Веймаре площадь для торжественных построений и собраний имела размеры 100×160 метров, то есть могла вместить на себе 60 тысяч человек. В Аугсбурге она предназначалась для 100 тысяч человек (140×180 метров), в Дрездене – для 300 тысяч человек (200×380 метров), в Гамбурге – для 350 тысяч человек (250×360 метров). В Берлине эта площадь имела размеры 300×800 метров, то есть здесь могло быть построено полмиллиона человек. Как видим, чем крупнее был город, тем больше в нем должна была быть площадь для построений. Ту же самую тенденцию можно отметить и в отношении «народных павильонов». В Веймаре он был предназначен для 15 тысяч человек, в Аугсбурге – для 20 тысяч человек, в Дрездене – для 40 тысяч человек, в Гамбурге – для 50 тысяч человек. В Берлине «народный павильон» должен был вмещать в себе от 150 до 180 тысяч человек. Образцом для этих «партийных форумов» являлся агора времен поздней Античности.

На первый взгляд это было чистейшей воды заимствование из времен Античности. Хотя между гау-форумом и агорой существовали принципиальные смысловые различия. В Германии ставка делалась на монументальность, а не на функциональность строений. Кроме того, в каждом городе имелись свои протокольно выдержанные размеры для подобного рода сооружений. Сама схема гау-форума никак не соотносилась с местными строительными традициями, она была почти унифицированной. Помимо этого сама планировка города в данном случае не играла важной роли, на первом месте находилось чисто идеологическое содержание данных строений и сооружений.

Принято считать (о чем говорилось выше), что базой для развития подобных идей стал комплекс строений на Королевской площади в Мюнхене. В данном случае надо оговорить, что речь шла об общей стилистике, но все-таки не затверженной схеме. По большому счету, схема гау-форума, равно как и застройки центра города, была выработана в 1938 году немецких архитектором Германом Гизлером, который создал партийную «агору» в центре Веймара.

Проект гау-форума в Дрездене (1936)

Площадь и обрамленные каменными плитами стены партийных сооружений были строго симметричными. Сами строения были слегка вытянутыми по форме. Поскольку акцентирование внимания происходило на «колокольне» или же на высокой башне гау-форума, то возникало невольное ощущение непропорциональности всего этого комплекса. Башни как бы «короновались» имперскими орлами. Кроме того, площадь по периметру обрамлялась флагштоками, колоннами или обелисками с изображением национал-социалистической символики. Поскольку партийные сооружения и памятники должны были быть доминантами, определяющими вид города, то «колокольни» гау-форума и «народные павильоны» при своих странноватых пропорциях явно выделялись из городского пейзажа. По этой причине со временем гау-форумы стали возводить на городских окраинах, на свободных пространствах, на территориях бывших парков и скверов. Нередко новые здания соседствовали со старой застройкой, как бы являя собой противоположность «нового духа» (национал-социализма) и «старой империи». Однако во всех более-менее крупных городах гау-форумы должны были возводить именно по указанной выше схеме, что должно было являть собой «всеобъемлющее господство партии» в архитектурном отношении. Сразу же надо сказать, что унифицированные гау-форумы полагались не только для столиц гау рейха, но также и для многочисленных районных центров, индустриальных городов. Нередко они возводились даже не в самых крупных поселках. В данном случае можно согласиться с выводом о том, что в итоге целью данной политики было изменение городского ландшафта немецких городов. Осуществить это предполагалось при помощи неких «культовых сооружений», что в рамках одной тоталитарной системы привело бы к созданию церемониально-архитектурной сети, которая бы плотно покрывала всю территорию Германии. Это в свою очередь могло служить идеологической унификации немцев, формированию пресловутого «народного сообщества» и выработке «великогерманского мышления». То есть архитектурные формы выступали в качестве призыва, через который населению демонстрировалось его «политическое несовершеннолетие».

Модель гау-форума в Аугсбурге

Адольф Гитлер в полном соответствии с основными принципами национал-социалистического тоталитаризма намеревался оформить центральную часть всех крупных городов «центрами власти», для чего планировалось использовать самые различные средства, оптические эффекты в том числе. Однако появление новых градостроительных доминант должно было конкурировать с «городской короной» предыдущего века. Еще на страницах «Майн кампф» Гитлер отмечал: «То, что в эпоху древности находило себе выражение в акрополе или пантеоне, теперь приняло форму готического храма. Эти монументальные строения возвышались как исполины над сравнительно небольшим количеством деревянных и кирпичных домов средневекового города». После этого делался вывод: «Античные города характеризовались не частными постройками, а памятниками, являвшимися общественным достоянием, – памятниками, которые были предназначены не для данной только минуты, а на века. В этих памятниках воплощалось не просто богатство одного лица, а величие общества. Вот почему в античном городе отдельный житель действительно привязывался к своему местожительству. Античный город обладал такими притягательными средствами, о которых мы сейчас не имеем и понятия. Житель этого города имел перед глазами не более или менее жалкие дома отдельных домовладельцев, а роскошные здания, принадлежавшие всему обществу. По сравнению с этими замечательными строениями собственные жилища получали только второстепенное значение».

Новый, сугубо национал-социалистический центр должен был фактически переписать всю прежнюю городскую историю. Представительные партийные и государственные здания должны были становиться новым «центром притяжения» в городской среде, лишая таковой функции церковные сооружения, которые во многом определяли облик немецких городов еще со времен Средневековья. В национал-социалистической литературе постепенно происходило вытеснение словосочетания «городская корона», которое занялось «часовней» или «замком». В данном случае подразумевались не только построенные на свободных территориях орденсбурги НСДАП, но и башни гау-форумов. Ганс Штефан, один из сотрудников Альберта Шпеера, принимавший активное участие в перепланировке Берлина, писал о целевых установках данной деятельности: «Насколько значительным являлось предназначение возводимого здания, насколько большую роль оно должно было играть для народного сообщества, настолько величественнее должно было быть его архитектурное оформление. По мере того как возрастала значимость этого сооружения для народа и империи в целом, увеличивалось и количество архитектурных средств, которые применялись в данном случае. Они должны были давать наглядное ощущение этой высокой значимости. Новые здания народного сообщества должны придавать облику города прежде всего новый масштаб и формировать новый центр».

Набросок Гитлера, на котором изображен проект гау-форума в Бохуме

После первых военных успехов Германии, когда в 1939–1940 годах во время «молниеносной войны» (блицкрига) были захвачены Польша, Франция, Голландия, Бельгия, Дания, Норвегия и часть балканских государств, Третий рейх охватило ощущение победоносной эйфории. Эта эйфория почти сразу же нашла выражение в новой строительной волне, которая накрыла многие немецкие города. Большинство из них были провозглашены «городами перестройки». Для этих целей им даже предоставлялись значительным финансовые послабления. Однако только в единичных случаях строительные проекты «городов перестройки» вышли на стадию проекта или хотя бы создания строительной модели объекта. В большинстве из них строительство так и не началось. Например, показательный в силу своей схематичности гау-форум в Веймаре был закончен только в годы войны. Сразу же надо оговориться, что если с началом Второй мировой войны в некоторых городах были заморожены все строительные проекты, то в Берлине и Нюрнберге новые стройки были остановлены только на рубеже 1943–1944 годов, то есть когда война вошла в свою решающую фазу. Впрочем, строительство некоторых из объектов в «городах фюрера» было приостановлено уже сразу же после разгрома германской армии под Сталинградом.

Макет вида на берег Эльбы после реконструкции Гамбурга

Как видим, несмотря на то что проект по реконструкции городов – столиц гау, а также районных центров был достаточно частым явлением, вероятность его реализации в каждом отдельном случае была ничтожна мала. Генеральный строительный инспектор Альберт Шпеер неоднократно возмущался громадными финансовыми издержками, которые требовались для осуществления данных проектов. В своих «Воспоминаниях» он писал: «Гитлер потребовал, чтобы во время войны не только форсировалось со всей настойчивостью возведение берлинских построек. Он, кроме того, под влиянием своих гауляйтеров прямо-таки в инфляционных масштабах расширил круг городов, подлежащих коренной реконструкции. Поначалу это были только Берлин, Нюрнберг, Мюнхен и Линц, теперь же своими личными указами он объявил еще двадцать семь городов – в том числе Ганновер, Аугсбург, Бремен и Веймар – так называемыми “городами перестройки”. Ни меня, ни кого-либо еще при этом никогда не спрашивали о целесообразности подобных решений. Я просто получал копию очередного указа, подписанного Гитлером после того или иного совещания. По моим тогдашним оценкам, как я писал об этом 26 ноября 1940 года Борману, общая стоимость этих планов, и прежде всего замыслов партийных инстанций в “городах перестройки”, должна была бы составить сумму в 22–25 миллиардов рейхсмарок». Шпеер полагал весьма чреватым выходить за рамки предусмотренного финансирования, равно как и увеличивать количество возводимых объектов. В своем письме, которое датировано 20 августа 1940 года, он пытался положить конец «строительной эйфории», которая охватила Третий рейх после побед, стремительно одержанных в Европе. Шпеер опасался, что несмотря на то что не были известны даже приблизительные финансовые затраты на осуществление перестройки Берлина, Мюнхена, Нюрнберга, Гамбурга и Линца, появление наряду с «городами фюрера» «городов перестройки» увеличило бы затраты на строительство до уровня астрономической суммы.

Модель реконструкции Линца по проекту Германа Гизлера (1944)

Модель реконструкции Линца по проекту Германа Гизлера (1944)

Городское строительство в годы национал-социалистической диктатуры определялось не экономией, не приоритетом полезности, срочности или необходимости, а имело своей целью произвести впечатление на стороннего наблюдателя своей величиной, продемонстрировать всевластие режима, то есть в конечном счете запугивало отдельно взятого человека. В этой связи планирование застройки городов в Третьем рейхе являлось прежде всего инструментом общественного манипулирования. Гитлер выразил принцип этой «строительной воли» в речи, произнесенной на партийном съезде в 1937 году. Она звучала следующим образом: «Чем больше требований сегодняшнее государство предъявляет к своим гражданам, тем сильнее государство должно проявляться в самих гражданах… Противник может это предвидеть, но наши сторонники должны знать: наши здания возникают для укрепления этого авторитета». Режим намеревался произвести впечатление как на заграничных наблюдателей, так и на простых «народных товарищей». Через архитектуру национал-социалистическая партия намеревалась продемонстрировать свою власть и непобедимость государства.

«Народ», взирая на здания, построенные при национал-социалистах, должен был убеждаться в «вечности» Третьего рейха. Альберт Шпеер отмечал, что даже на стадии возможного заката национал-социалистической империи здания должны были обладать «ценностью руин».

Отдельно взятый человек перед крупными сооружениями гауфорумов должен был проникнуться мыслью, что «новое» немецкое государство не намеревалось поддерживать индивидуализм («Общественная польза должна быть выше личной корысти»), а делало приемлемыми величинами только коллективные формы: нация, партия, «народное сообщество» и т. д. Кроме того, отношения между «фюрером» и «народом» были четко отрегулированными и подчинялись исключительно сценическим законам тоталитарной политики. Согласно Зигфриду Кракауэру, архитектура должна была выполнять всего лишь обрамляющую функцию – она должна была быть непременно наполнена «человеческим материалом». В этой связи весьма показательным является один отрывок из воспоминаний Альберта Шпеера: «Гитлер непрестанно и не одного меня подгонял в строительных хлопотах. Он постоянно занимался утверждением проектов форумов для столиц гау, он поощрял партийный руководящий слой активно выступать в роли инициаторов строительства парадных сооружений. При этом меня часто раздражало его стремление разжечь среди них беспощадную конкуренцию. Он верил, что только таким образом можно добиться высоких результатов. Он не хотел понимать, что наши возможности были небезграничны. На мое возражение, что скоро начнут срываться все сроки, так как гауляйтеры израсходуют все находящиеся у них строительные материалы на собственные объекты, он никак не отреагировал».

Макет главного вокзала, строительство которого было запланировано в Линце

Набросок высотной гау-башни в Гамбурге

Если говорить о национал-социалистической застройке городов в целом, то ее можно было бы характеризовать несколькими внешними признаками: отдельно стоящие здания непременно должны были быть четкими как призма, в схеме города они отличались внешней упорядоченностью и симметричностью. В проектах официальных зданий предпочтение отдавалось плоскими крышам, а не крышам со скатами. Именно плоские крыши были провозглашены «типично немецкими». Изящное оформление крыш, наличие декоративных элементов считалось предосудительным, собственно как и динамичный («декадентский») контур зданий. Лишь в отдельных случаях в «канонические формы» национал-социалистических зданий могли вноситься региональные мотивы, но они не должны были ни в коем случае копироваться в других гау. В рамках городской застройки даже внутреннее оформление зданий должно было происходить в соответствии с требованиями Гитлера и его уполномоченных, что, впрочем, не мешало последним заявлять об «архитектурной свободе».

Монотонность фасадов только усиливала ощущение вытянутости зданий. Равномерное сечение частей здания и предписанные детали оформления вели к тому, что партийные и государственные строения казались однотипными. При этом не было никакой разницы, были ли они спроектированы Шпеером, Беренсом, Бестельмайером, Бонацом, Галлом, Гизлером, Крайзом, Загебилем или каким-то менее известным архитектором. Плюрализм в стилистике строящихся зданий был исключением, вызванным к жизни случайным стечением обстоятельств. Однако именно подобные исключения выступали в качестве фактора, стабилизирующего немецкое общество. Национал-социалистическая архитектура должна была отдавать должное различным общественным слоям, на поддержку которых рассчитывал национал-социализм. Кроме того, «новая» архитектура принципиально не разрывала отношений с прошлым, что могло вызвать ощущение стилистической преемственности. Указанный плюрализм мог проявляться в самых формах. Взору обывателя был явлен аккуратный домик на природе, молодежи предлагались романтические фахверковые дома и напоминающие орденские замки строения. Рационально мыслящим промышленникам предоставлялись функциональные управленческие здания и заводские корпуса. В итоге национал-социалисты оказывали влияние на городскую застройку не только через возведение партийных сооружений. Общий образ национал-социалистического города опирался на конгломерат самых различных моделей архитектуры, но партийные здания должны были быть не просто определяющими городской пейзаж, но демонстрировать свою взаимосвязь с прошлым. Образцов для подражания было множество. Это могли быть и проекты городской застройки Вены и Парижа конца XIX века, которые отразились на городах Германии эпохи Вильгельма II (Большой Берлин, 1908). Их следы можно было обнаружить даже во временах Веймарской республики: пояс зеленых насаждений Кельна (1919), Анхальтский вокзал в Берлине (1920), Германский дом в Штутгарте (1923–1925), выставка «Гезолай» и Рейнский павильон в Дюссельдорфе (1925). Общая стилистика национал-социалистической архитектуры отсылала наблюдательного зрителя также к национальным памятниками прошлого: памятнику Битвы народов, памятнику сражению у Танненберга, «башням Бисмарка» времен Вильгельма II, памятникам героям Веймарской республики, высотным домам из утопических проектов Петера Беренса и Отто Коца, а также фантастическим пейзажам из любимого Гитлером фантастического фильма Фрица Ланга «Метрополис» (1925–1926).

Колоннада Старого берлинского музея

Эти образцы отнюдь не слепо копировались, а так сказать «переосмыслялись» или, как предпочитают говорить в германской исследовательской литературе, «перефразировались». В конце концов, германский национал-социализм хотел отличаться от своих предшественников не только в политическом плане, но и намеревался отмежеваться от них даже на стилистическом уровне. Отнюдь не случайно, что многие почтенные профессора архитектуры (за исключением Ганса Пёльцига и Генриха Тессенова), которые еще во время кайзеровской Германии в своем стиле склонялись к «державному пафосу», в Третьем рейхе получали весьма выгодные заказы.

Футуристические образы из фильма «Метрополис» восхитили Гитлера своей величественностью

«Старых господ» «новый режим» увлек напыщенными проектами, в которых они могли выразить свои патриотические и национальные идеи. Генрих Тессенов воспринял «новую» идеологию, так как с самого начала с романтическим упрямством пытался защитить ремесло от индустрии, произведения ручной работы от машины. У него даже появились подражатели. Среди них был австриец Йозеф Хоффман, создавший формулу «высвобожденного ремесла».

Впрочем, нет ничего удивительного в том, что традиционные формы и классические образцы «прекрасно» ужились вместе с имперскими орлами и свастиками. Национал-социализм выразил свои пожелания, адресованные архитекторам, предельно ясно и точно – от них требовался празднично-торжественный пафос, совмещенный со строгими традициями «немецкой архитектуры». Для этих пожеланий даже была выработана формула-девиз: «Быть немецким – значит быть ясным». Специалисты прошлого не только «правильно» восприняли этот призыв, но оказались готовы предоставить себя в распоряжение нового режима, а также занять определенные посты в органах власти и профессиональных организациях, чтобы отдавать уже там свои указания.

Ганс Пёльциг

Впрочем, как говорилось выше, были и исключения. Ганс Пёльциг не смог заручиться поддержкой национал-социалистов, а потому после прихода Гитлера к власти был лишен права работать архитектором. В случае с Паулем Бонацом была несколько иная история – он был конкурентом Герди Троост, вдовы влиятельного Пауля Людвига Трооста, бывшего одно время любимым архитектором Гитлера. Именно по этой причине Бонац не смог попасть в обойму привилегированных национал-социалистических архитекторов. Однако, если отбросить все эти субъективные факторы, можно было бы однозначно утверждать, что и Бонац, и Пёльциг в общем стиле своих проектов могли бы легко вписаться в архитектуру Третьего рейха. Все их проекты более чем соответствовали строгим монументальным канонам национал-социалистического зодчества. Основным предназначением официальной архитектуры Третьего рейха была демонстрация «высказанного в камне мировоззрения».

Пауль Людвиг Троост

Собственно архитектурные формы должны были дополняться специально подобранными строительными материалами и особым местоположением того или иного строения. Все это должно было подчеркивать изолированный монументализм партийно-государственных зданий. Огромные стены, отделанные гладкими каменными плитами, нечастые, но глубоко врезавшиеся в пространство стен окна, разрезанные каменными оконными переплетами фасады – все это должно было усиливать впечатление компактности и непроницаемости здания. По своему общему впечатлению официальные здания Третьего рейха напоминали крепости. Аксиальные и симметричные формы зданий, а также массивные бордюры еще раз подчеркивали их «сплоченность».

Не исключено, что в партийной архитектуре мощные угловые формы были позаимствованы из романского стиля, что делает оправданным сравнение с крепостями и замками. Принимая во внимание установку, что эти «партийные крепости» должны были стоять «вечно», подобные заимствования не могут быть случайностью. Гитлер как-то назвал эти строения «каменными свидетельствами нашей веры», хотя на самом деле они были возведены из стали и бетона, а лишь затем облицованы каменными плитами. Вечность данных строений должен был символизировать тесовый камень, которым обкладывались основания большинства представительных зданий. Громадные каменные блоки, сами массивные здания, казалось, были восприняты из древнеегипетских и шумерских строительных традиций. Строения Третьего рейха выглядели статичными, лишенными подвижности, доминирующими над всей округой. Орнаменты во внешнем оформлении зданий, которые содержали в основном символы и идеологические аллегории, могли применяться лишь в некоторых местах. Украшаться ими должны, как правило, только столбы и пилястры. Если говорить о неких архитектурных архетипах, то зодчество времен национал-социалистической диктатуры отнюдь не было изобретением современности. Аналогичное впечатление производили многие исторические сооружение: замок Кастельдель-Монте, античные саркофаги и мавзолеи, пергамские храмы, напоминающие Акрополь сооружения, средневековые часовни. Кроме того, можно говорить о схожести с грубоватыми зданиями прусского стиля, которые были в свое время спроектированы Карлом Фридрихом Шинкелем и Фридрихом Жилли.

Здание датского посольства

Молодые архитекторы, оказавшиеся в окружении Гитлера, – Альберт Шпеер, Леонард Галл, Клеменс Клоц, Ганс Дустман, Фридрих Таммс, Рудольф Вольтерс – заимствовали формы французского революционного классицизма, полностью игнорируя его гуманистические идеалы и просветительский потенциал. Именно это обстоятельство отличало их от Этьена Булле, Клода Никола Леду и Луи-Жана Деспере или же их немецких подражателей, среди которых в первую очередь надо выделить Фридриха Жилли, Фридриха Вайнбреннера и Петера Шпета. Однако именно представитель западноевропейского модернизма в архитектуре Василий Лукхардт («Новые строения») занимался обоснованием перехода «от прусского стиля к новой архитектуре», изображая «логичный» переход к строениям национал-социалистического государства от творческих проектов Жилли. Строения, созданные Этьеном Булле, равно как и его прусским современником Фридрихом Жилли, воспринимались национал-социалистами как «родственные по духу». В данном случае в первую очередь учитывались огромные размеры зданий. Это позволяет высказать предположение, что именно они первоначально послужили образцами для национал-социалистического зодчества.

Проект реконструкции одной из площадей в Нюрнберге (1940)

Если говорить о гигантомании, то нельзя не упомянуть, что массивные каменные строения играли очень важную роль в самопрезентации тоталитарного государства. Представительные сооружения из «каменных блоков» расценивались как художественные свидетельства, некие документы «новых» строительных идей, а потому рассматривались как символ власти и «фирменный знак» нового режима. Массивные сооружения должны были символизировать не столько чувства немецкой буржуазии, которая затаила обиду за поражение в Первой мировой войне, со временем превратившуюся в некий комплекс неполноценности, выражавшийся в компенсировании горьких чувств титаническими проектами. Новые строения, которые должны были стоять «вечно», символизировали систему власти национал-социалистической партии, которую позже исследователи назовут «террористической». Целью архитектурных усилий было создать вневременные символы господства. По этой причине государственные и партийные здания должны были быть оторваны от повседневного мира. Нередко они возводились на приличном расстоянии друг от друга, будучи по сути изолированными сооружениями. Их формы, пропорции и размеры должны были произвести впечатление на наблюдателя и запугать его своим гнетущим величием. Эта архитектура подразумевала только лишь подчинение масс своим вождям.

Кроме того, в гау-форумах развивалась весьма специфическая «кулисная архитектура», которая имела своей целью обрамлять массовые действия роскошным монументализмом, чтобы тем самым вызвать одинаковое настроение людей, принимавших участие в данных демонстрациях, парадах и действиях. Как-то Гитлер заявил собравшимся на партийном съезде в Нюрнберге людям, чье построение весьма напоминало армейские полки: «Уровень отдельных людей отступает на задний план на фоне масштаба наших подразделений». Перефразируя, можно сказать, что задача государственной и партийной архитектуры сводилась к тому, чтобы создать «каменное обрамление» для вышедших на демонстрацию в военном построении людей.

В национал-социалистической литературе весьма часто употреблялось такое выражение, как «движение маршевым шагом». Это словосочетание является весьма удачным символом жесткой унификации, которая была применима и к оформлению архитектурных фасадов. Пристрастие к замкнутой кубатуре здания, фактически полный отказ от использования каких-либо орнаментов могли обозначаться как «солдатская выправка». Некто из современников восхищенно писал по поводу данной монотонности: «Видятся (в этой архитектуре. – А.В.) пленительные ритмы марширующих сплоченных колонн из волевых мужчин, идущих на демонстрацию».

Внутренний интерьер «Народного зала», который планировалось возвести в Гамбурге по проекту Константина Гучова

Стандартные фразы тогдашних культурных пропагандистов были услышаны и гамбургским архитектором Константином Гучовом, который излагал военный контекст своих строений следующим образом: «Органическая планировка соответствует строгому движению колонн и строгому порядку сооружения». «Строгое движение колонн», являясь скорее отвлеченным выражением, тем не менее, нашло вполне конкретное воплощение в строгих и даже скупых фасадах зданий Третьего рейха. В центре архитектурного оформления и перестройки немецких городов находилась визуализация знаменитого «фюрер-принципа». По большому счету, это было центральным мотивом множества проектов, которые были реализованы (или их только намеревались реализовать) в годы национал-социалистической диктатуры. По этой причине центральная площадь «фюрера» подчеркивалась во всех местах, где должны были проходить демонстрации. Ее должны были выделять на общем фоне перестроенные улицы, новые гау-форумы и т. д. Если фюрер не появлялся на данных мероприятиях, то его как высшую фигуру Третьего рейха должен был символизировать специальный балкон или особая трибуна.

Каменоломни близ одного из концентрационных лагерей

Считается, что осуществление обширной строительной программы в Третьем рейхе было предотвращено началом Второй мировой войны. С одной стороны, приоритет был отдан военной промышленности. С другой стороны, существенно сократилось количество ресурсов. В действительности этот тезис является лишь полуправдой. Даже если исходить из того, что в мирное время в Германии имелось достаточное количество ресурсов, включая рабочие кадры, чтобы реализовать гигантские строительные проекты, то все равно можно поставить под сомнение возможность полного осуществления этих планов. Если изучить ситуацию более детально, то обнаружится, что в Германии никогда не было достаточного количества средств, ресурсов и рабочей силы, чтобы воплотить намеченное в жизнь. В итоге вокруг войны сложилось огромное количество национал-социалистических «спекуляций», которые утверждали, что золотые запасы и валютные резервы захваченных стран все-таки позволят осуществить задуманные планы, в том числе многие строительные проекты. Кроме того, предполагалось использовать на земельных и строительных работах массы арестантов, евреев, иностранных рабочих. Помимо этого в Третьем рейхе не имелось достаточного количество строительного камня, а потому в свое время были начаты поиски «подходящих» каменоломен, которые находились за границами рейха. Некоторые из концентрационных лагерей превратились исключительно в предприятия по добыче строительного камня – большинство заключенных в таких лагерях под надзором эсэсовцев работали именно на каменоломнях. В итоге в строительные проекты Третьего рейха оказались «вовлечены» заключенные Флоссенбурга, Нацвайлера, Гросс-Розен, Маутхаузена (каменоломни), Заксенхаузена, Нойенгамме, Штуттхофа (кирпичные заводы) и даже Дахау (фаянсовая фабрика). Впрочем, как свидетельствовал Альберт Шпеер, даже подобные меры не всегда были «эффективными»: «На помощь Гитлеру пришел Гиммлер. Прослышав о надвигающемся дефиците кирпича и гранита, он предложил привлечь к их производству заключенных. Он предложил Гитлеру построить мощный кирпичный завод под Берлином, в Заксенхаузене, под руководством и в собственности СС. Гиммлера всегда интересовали разного рода рационализаторские идеи, так что очень скоро объявился некий изобретатель со своей оригинальной установкой по производству кирпича. Но поначалу обещанная продукция не пошла, так как изобретение не сработало. Подобным же образом кончилось дело и со вторым обещанием, которое дал неутомимый охотник до новых проектов Гиммлер. С помощью заключенных в концлагерях он собирался наладить производство гранитных блоков для строек в Нюрнберге и Берлине. Он тотчас же организовал фирму с непритязательным названием и начал вырубать блоки. Как результат немыслимого дилетантства предприятия СС блоки оказывались со сколами и трещинами, и СС пришлось, наконец, признать, что они могут поставить только лишь небольшую часть обещанных гранитных плит. Остальную же продукцию забрала себе дорожно-строительная фирма д-ра Тодта. Гитлер, который возлагал большие надежды на обещания Гиммлера, все больше огорчался, пока в конце концов не заметил саркастически, что уж лучше бы СС удовольствовались изготовлением войлочных тапочек и пакетов, как это традиционно делалось в местах заключения».

Новые жилые дома в Аугсбурге (1937)

Набросок проекта памятника, посвященного аншлюсу Австрии. Планировалось установить в родном городе Гитлера – Браунау

Действительно, сразу же после начала Второй мировой войны строительство в рейхе на некоторое время приостановилось. Однако полная остановка строительных проектов произошла в 1943–1944 годах. О том, что еще в 1943 году предполагалось хотя бы частично осуществить перепланировку отдельных немецких городов, что было часть одного гигантского плана, указывает письмо Ганса Штефана, который был сотрудником Альберта Шпеера. В этом письме, в частности, говорилось: «Само собой разумеется, что нет никаких проектов, предполагающих вскоре дать каждому немецкому городу новый облик. Наоборот, искусство не может насаждаться по приказу – оно должно органично развиваться. Таким образом, только лишь несколько специально выбранных городов могут явить достойные примеры, на основании которых смогут развиваться новые архитектурные идеи». Однако начальник Штефана, постепенно набиравший могущество генеральный строительный инспектор Альберт Шпеер, отнюдь не намеревался дожидаться некоего «органического развития». В своем письме, датированном 30 августа 1940 года, он сообщал начальнику имперской канцелярии Гансу Генриху Ламмерсу: «Лучшие архитекторы рейха на ближайшие десять лет заняты тем, что готовят проекты для пяти наиболее предпочтительных “городов перестройки”. По моему мнению, только те гауляйтеры, которым удается найти в своих областях талантливых архитекторов, могут все-таки приступить к началу строительства». Альберт Шпеер не уставал критиковать «хаос компетенций», который творился не только в сфере, связанной со строительством, но и во всем партийно-государственном аппарате Третьего рейха. Он указывал на недостатки принятия на местах авторитарных решений, которые в итоге приводили либо к задержке начала строительства, либо же вовсе к его пресечению. Будучи полностью уверенным в том, что он занимал самые крепкие позиции среди бонз Третьего рейха, Альберт Шпеер высказал мысль: «После войны во всех строительных заданиях должна была соблюдаться некая иерархия». Смирившись с запутанным изобилием строительных проектов, которые планировалось осуществить в рейхе, 19 февраля 1942 года Альберт Шпеер все-таки решился сообщить Гитлер в Оберзальцберг о том, что надо отказаться от намерений планировать архитектурные объекты столь же активно, как и ранее: «Данную установку надо трактовать исключительно как заключительный отчет о моей деятельности». В написанном сразу же после этого письме, которое было адресовано имперскому казначею Францу Шварцу, Альберт Шпеер давал обзор всех строительных работ и архитектурных проектов, которые велись в столицах гау «с особым учетом возведения гау-форумов». В этом письме, кроме всего прочего, сообщалось: «Следующие города были провозглашены фюрером “городами перестройки”, то есть к ним по заявлению местных уполномоченных может применяться расширенное толкование закона об экспроприации. Это Аугсбург, Байройт и т. д. В этой связи фюрер настойчиво желает получить обобщающий список всех строений, которые планируется возвести в этих городах в ближайшие 20 лет. Вместе с тем можно достигнуть существенной экономии средств, предусмотренных на строительство, если в городах и без того планировалось строительство отдельных сооружений[6]. Поэтому первым шагом в данном направлении должно стать составление программы строительства, рассчитанной на ближайшие 20 лет. Наипервейшим заданием градостроительного планирования должно являться ситуационное размещение этих строений, то есть в большинстве случаев формирование нового центра города. Преимуществом подобного размещения является вероятность ведения перспективной земельной политики, в рамках которой будет возможно приобретение участков на более благоприятных условиях. Запрет на новостройки и существенную переделку уже имеющихся зданий в данных районах позволит в перспективе избежать ненужного повышения цен на земельные участки. Согласно § 4 Закона “О перестройке” имеется возможность отказа от застройки земельных участков, равно как и внесение изменений в планы строительства, если таковые мешают осуществлению мероприятий в сфере градостроительного планирования. Фюрер принципиально настаивает на том, чтобы во всех столицах гау были возведены форумы, которые предусматривают наличие: партийных зданий, павильона, площади для демонстраций, башни, а также резиденции имперского наместника. Этот гау-форум должен быть положен в основу всех градостроительных планов. Наряду с гау-форумом почти повсеместно должны возводиться новые здания: театр, гостиница, различные государственно-административные здания (полицай-президиум и т. д.). В отдельных случаях на будущее должно быть предусмотрено возникновение новой торговой улицы с административно-экономическими зданиями и магазинами».

Альберт Шпеер в начале своей карьеры

Гитлер и Шпеер рассматривают проект здания

В своих воспоминаниях Шпеер описывал настойчивость Гитлера, который, невзирая на войну, не намеревался отказываться от сворачивания строительных планов: «После того как 25 июня 1940 года своим указом “Об обеспечении необратимости победы” Гитлер распорядился о немедленном возобновлении работ на берлинских и нюрнбергских стройках, я спустя несколько дней поставил рейхсминистра д-ра Ламмерса в известность, что “не намерен на основе указа фюрера еще во время войны снова приступить к практической реконструкции Берлина”. Однако Гитлер не согласился с таким толкованием и приказал продолжать строительные работы, даже если общественное мнение и было в основном негативным. Под его давлением было решено, что, несмотря на военное время, берлинские и нюрнбергские объекты должны быть готовы к ранее установленным срокам, т. е. самое позднее в 1950 году. Под его нажимом я подготовил “Срочную программу фюрера”, и Геринг сообщил мне затем, в середине апреля 1941 года, что ежегодная потребность в 84 тысячах тонн металлоконструкций будет обеспечена». Для маскировки от общественности эта программа шла под названием «Военная программа работ по развитию водных путей и рейхсбана Берлина». Несмотря на то что национал-социалистическая пресса время от времени все-таки сообщала о строительстве отдельных объектов, чье возведение было предусмотрено в рамках перестройки Берлина (Круглая площадь, «солдатский зал», «музейный остров»), публике не говорилось обо всех объемах предусмотренной «реконструкции» столицы рейха. Делалось это для того, чтобы не вызвать открытого общественного недовольства. В годы войны огромные финансовые затраты на строительство было весьма щекотливым вопросом.

Рисунок здания, сделанный Гитлером

По мере того как затягивалась «скоротечная война», стали все чаще и чаще раздаваться сетования Шпеера на непродуманность программы строительства. 28 августа 1941 года в одном из своих писем он подчеркивал: «Наряду с перестройкой Берлина, от которой по известной вам причине фюрер не откажется никогда, не наблюдается значительного по своим объемам восстановления городов, пострадавших от воздушных налетов. Кроме того, не видно строительства социального жилья, задача которого конечно же не настолько великая, как у возведения индустриальных предприятий или управленческих зданий, которые в последнее время возникают на немецком Востоке… Однако для перестройки других городов не остается строительных материалов. Мне кажется, очень важно учитывать всех имеющихся в распоряжении архитекторов, инженеров и техников».

Особое положение, которое занимал Альберт Шпеер при Гитлере, указывает не только на его включенность в число партийных иерархов Третьего рейха, но и на его своеобразную позицию в качестве фактического руководителя градостроительной политики Третьего рейха. Положение Шпеера принципиально изменилось только после несчастного случая, когда погиб Фриц Тодт. Только после этого Шпеер становится министром вооружений, что автоматически привело к значительному расширению круга выполняемых им поручений. О том, насколько все-таки сильным было влияние Шпеера на градостроительную политику рейха, тот не без внутренней гордости описывал в своих мемуарах: «Многочисленные проекты, появившиеся в других городах, были прямым продолжением берлинского проектирования. Отныне любой гауляйтер стремился увековечить себя в своем городе. Почти в каждом из этих проектов угадывался мой берлинский эскиз перекрестка из пересекающихся осевых линий, даже сориентированных по сторонам света. Берлинский образец превратился в схему».

Стальная конструкция одного из зданий, строившегося в Берлине (1936)

Модель «Народного зала», который планировалось построить в Гамбурге

После того как Германия оказалась в зоне постоянных бомбардировок, тайные желания теоретиков национал-социалистического городского планирования оказались осуществлены, хотя и самым циничным образом. В сентябре 1944 года Гитлер объявил сорок два города Третьего рейха, которые больше всего пострадали от воздушных налетов, «городами восстановления». Для начала планировалось составить опись всех домов, разрушенных или частично разрушенных бомбами. Только после этого предполагалось составить новые планы перестройки этих городов с учетом «освободившихся площадей». Для выполнения этих задач был даже создан специальный Рабочий штаб планирования восстановления разрушенных немецких городов. Именно наработки этого рабочего штаба были использованы, когда после капитуляции Германии в 1945 году началось восстановление страны. Однако в 1944 году Геббельс, провозгласивший курс на фанатичную «тотальную войну», отстаивал мысль о «тотальной перепланировке городов». В данном случае истребительная война стала тем самым «мотором», который позволил бы привлечь множество молодых архитекторов. Однако это была медаль с двумя сторонами: в действительности архитекторы и специалисты по планированию городской застройки служили не делу обновления немецких городов, а мании величия Гитлера, одержимого жаждой разрушений. Курс на запланированный апокалипсис, на погружение Германии в руины, с идеологической точки зрения предполагал «новое возрождение Германии». Гамбургский архитектор Константин Гучов писал в марте 1944 года относительно «нового городского центра» родного города: «Эти разрушения должны вызвать одобрение. Слова фюрера о том, что со временем разрушенные города станут прекраснее, нежели были некогда, вдвойне считаются справедливыми по отношению к Гамбургу. Мы не оплакиваем эти разрушения. Мы не пророним ни одной слезы на эти руины».

Глава 3. «Фашистский» неоклассицизм

Национал-социалистический режим создавал (прежде всего в крупных городах) самые представительные здания, в которых должны были располагаться партийные и государственные органы. Представления об архитектуре в рамках национал-социализма базировались преимущественно на образах «монументальных» строений. Хотя по сравнению с общими объемами строительства в Третьем рейхе подобного рода зданий было построено не так уж много. Почти сразу же после прихода Гитлера к власти в Германии было объявлено о множестве строительных программ. Все средства массовой информации: газеты, журналы и даже кинематограф – пытались показать Третий рейх как одну сплошную строительную площадку. Очень большое внимание уделялось фотосъемке строящихся объектов. Архитектура и строительство превращались в некоего рода партийную пропаганду. Адольф Гитлер как несостоявшийся художник и самопровозглашенный архитектор, вне всякого сомнения, играл центральную роль в этой комплексной архитектурной пропаганде. Он был не просто «идейным архитектором Третьего рейха» (то есть создателем новой государственности), но в многих случаях выступал как непосредственный инициатор и выразитель сугубо архитектурно-строительных идей. Кроме того, фюрер не отказывал себе в удовольствии появляться на закладке важных объектов, на открытии архитектурных и художественных выставок. Каждый из таких визитов сопровождался «программным» выступлением. Между тем немецкие журналы и газеты были переполнены фотографиями и сообщениями о зданиях «новой империи» и «строениях фюрера». Это была манипуляция массовым сознанием. Именно благодаря ей режиму удалось в самые кратчайшие сроки сформировать общественное мнение, произвести впечатление, будто бы в рамках политики занятости населения велось строительство в огромных объемах.

Королевская площадь Мюнхена

Столица Баварии, город Мюнхен, всегда играл в Третьем рейхе особую роль. По этой причине правильнее было бы говорить не о столице Третьего рейха (Берлин), а о столицах Третьего рейха, в число которых попадал и Мюнхен. Если Берлин был государственной столицей национал-социалистической Германии, то Мюнхен был «партийной столицей». Бавария считалась исходным пунктом, «первоисточником» национал-социализма, а потому нет ничего удивительного в том, что именно в Мюнхене должны были быть реализованы первые «представительские» архитектурные проекты нового режима. Доказательством существования «новой имперской архитектуры» должны были стать возникшие в Мюнхене несколько принципиальных строений национал-социалистических архитекторов. Все эти сооружения должны были продемонстрировать эстетические масштабы нового режима. В данном случае надо в первую очередь упомянуть два проекта, подготовленные любимым архитектором Гитлера – Паулем Людвигом Троостом. В одном случае речь шла о перестроенной по его проекту Королевской площади. Во втором случае это был Дом немецкого искусства, в торжественной обстановке открытый Гитлером в июне 1937 года. Сам архитектор не дожил до этого момента – он скончался 21 января 1934 года. Однако это не помешало Гитлеру провозгласить Дом немецкого искусства «первым монументальным сооружением моего правительства».

Если отвлечься от идеи, заложенной в суть переделанной Королевской площади Мюнхена, то можно было бы предположить, что речь шла о «культурном строительстве», причем с явными архитектурными цитатами из созданного в Берлине архитектором Шинкелем Старого музея. Однако перестроенная Королевская площадь была провозглашена «форумом НСДАП». Это историческое место было переоборудовано в плац для проведения партийных манифестаций и мероприятий. К площади примыкал ритуальный комплекс, посвященный шестнадцати «мученикам движения», погибшим в 1923 году во время неудачного Пивного путча.

Королевская площадь Мюнхена как почетное место было оформлено в середине XIX века. В своей узкой части она ограничивалась так называемыми «пропилеями», а на продольных сторонах находящимися как раз друг против друга зданиями Глиптотеки и Новой государственной галереи. Много позже у восточного прохода на Королевскую площадь в качестве пандана к «пропилеям» были сооружены два приземистых открытых «церемониальных храма». В основании каждого из них было захоронено по восемь железных саркофагов с телами «мучеников движения». Оформление площади в архитектурном отношении завершалось сооружением почти двух идентичных строений: «дома фюрера» и административного здания НСДАП. Кроме того, Королевская площадь была снабжена квадратными фундаментными плитами, а также по углам обрамлялась низкими стенами и коваными решетками, которые ограничивали автомобильное движение. Подобное преобразование Королевской площади («окаменение») привело к тому, что она почти сразу же стала считаться национал-социалистическим мемориалом.

«Церемониальный храм» на Королевской площади Мюнхена

Изначальная форма Королевской площади в своей строгости соответствовала представлениям национал-социалистов, хотя ей и не хватало некоего идеологического наполнения. Появление «церемониальных храмов» во имя «мучеников движения» дало повод считать их «вечной вахтой», тем более что они располагались в непосредственной близости от комплекса «Фельдхеррнхалле» («Зал полководцев»), который, собственно, и находился на месте вооруженного столкновения во время Пивного путча 1923 года.

Псевдоклассицистическое оформление площади, которое дополнялось строгой аксиальной и иерархической симметрией, придавало этому месту не просто характер «памятника», но и делало его идеальным для проведений массовых мероприятий, в том числе парадов и манифестаций НСДАП. Площадь, замкнутая государственными и партийными строениями, создавала «каменное обрамление для вышедших на демонстрацию подразделений». Подобное оформление должно было в первую очередь символизировать авторитет, дисциплину, твердость, подчинение и боеготовность.

Здание НСДАП на Королевской площади в Мюнхене

Помпезная архитектура площадей Мюнхена преподносилась как «немецкая тектоника» и «новый немецкий имперский стиль». Хотя бы в силу этого Королевская площадь стала служить образцом для многих других партийно-государственных сооружений, хотя с практической точки зрения была совершенно нефункциональной. Так, например, вестибюли в «Доме фюрера» были проложены попрек основных коридоров, парадная лестница упиралась в глухую стену, центральный зал заседаний был открыт по углам, в некоторые представительные помещения было очень сложно попасть. Функциональность полностью отступала на фоне внешне хвастливого монументализма, а практичность была заменена симметрией, что было отличительным признаком большинства национал-социалистических партийных зданий.

Главный зал в «Доме фюрера» на Королевской площади Мюнхена

Другим, не менее часто публикуемым на страницах газет и журналов «каноническим» строением национал-социалистической архитектуры был мюнхенский Дом немецкого искусства. Подобно комплексу на Королевской площади, он был спроектирован Паулем Людвигом Троостом. Планировалось, что Дом немецкого искусства будет выстроен вместо сгоревшего в 1931 году так называемого «Стеклянного дворца». Однако вопреки ожиданиям конкурсного жюри, предполагавшего получить обыкновенный выставочный зал, Троост, на тот момент являвшийся любимым архитектором Гитлера, представил очень дорогостоящий и вычурный проект. Впрочем, на его открытии в 1937 году фюрер заявил прессе, что это было не просто здание, а «храм муз, явившийся выражением культурной воли Третьего рейха». Строительство Дома немецкого искусства в самого начало было удостоено повышенного внимания. Произошло это по двум причинам. Во-первых, его закладку совершил сам Гитлер. Во-вторых, оно должно было символизировать по своей форме немцев, являющихся «самой культурной нацией». Издатель юбилейного (пять лет пребывания правительства Гитлера у власти) каталога «Большой выставки немецкого искусства» восторженно писал в 1937 году: «Тот факт, что фюрер с огромной радостью посвятил первое монументальное сооружение, созданное его правительством, именно немецкому искусству, является символом того, какое большое значение он придет искусству в жизни немецкого народа».

Мемориальная доска в честь Пауля Людвига Трооста

И комплекс на Королевской площади, и Дом немецкого искусства, провозглашенные в свое время образцами для подражания, нередко характеризовались как сооружения в стиле неоклассицизма. Однако проекты, созданные Паулем Людвигом Троостом, на самом не являлись чем-то сугубо оригинальным. Они стали смесью из идей и форм, которые были, скорее всего, почерпнуты у Шинкеля и Кленце. Так, например, колоннада Дома немецкого искусства весьма напоминает Старый музей (1823–1826) Шинкеля. Однако у старого строения колонны охвачены декоративными элементами, а у выставочного зала Трооста они устремлены в пустоту. В определенной мере являются схожими мотивы окон и «дома фюрера», и Старой пинакотеки (1826–1836) Кленце. Заимствования, казалось, более чем очевидны. Хотя применять в отношении архитектуры Трооста характеристику «неоклассицизм» надо более чем осторожно. Творения баварца во многом лишены утонченности и детальной проработки форм. Как отмечал германский исследователь Петер Райхель, «у бывшего мебельного дизайнера Трооста все формы были словно срезаны немецким рубанком, их заменили гладкими и слегка угловатыми элементами, соединив все в неподобающих пропорциях». Вместе с этим проблематичной кажется и «канонизация» официальной национал-социалистической архитектуры как неоклассицизма. Тем более что сама архитектура Третьего рейха не являлась неким гомогенным явлением, которое можно было охарактеризовать одним словом. Именно по этой причине можно говорить об условном плюрализме архитектурного стиля национал-социализма, так как в каждом конкретном случае можно обнаружить самые разные черты.

Все объяснялось предназначением данного здания. Если же говорить о наиболее близких к неоклассицизму Троосте и Шпеере, то их идеи во многом восходили к проектам Жилли, Шинкеля и Кленце. Если принимать в расчет только архитектурные формы, то можно было бы ошибочно утверждать о «возрождении Веймарской классики» в годы национал-социализма. Это утверждение было бы сродни тому, чтобы заявлять о «воскрешении духа классицизма» в национал-социалистической литературе. Не менее ложным было бы утверждение о том, что неоклассицизм, имевшийся в демократических странах (США, Англия, Швеция, Франция), на самом деле являлся (подчеркнем, принимая во внимание в первую очередь формы) всего лишь протофашистским архитектурным стилем.

Архитектурный стиль Третьего рейха мог таким именоваться только при наличии вполне определенных признаков, а именно: взаимосвязи форм и национал-социалистических идей. Данные идеологические предпосылки вызывали, со своей стороны, эстетическое изменение привычных строительных стилей, а по этой причине нельзя говорить о неоклассицизме в строгом понимании этого слова. Многое из того, что было использовано Троостом, Галлом, Шпеером, Бестельмайером, Гизлером, Клоцом, Загебилем, Фаренкампом, Крайзом и Мархом, было существенно трансформировано, подстроено под требования национал-социалистической пропаганды. По этой причине можно было бы утверждать, что если архитектура Третьего рейха и имела формальное отношение к неоклассицизму, то она обладала всеми признаками упадка «новой классики».

Герман Гизлер

Кроме того, плюрализм стилей является не слишком удачной характеристикой для германской архитектуры периода диктатуры, более удачным и более точным кажется определение, данное Герхардом Фелем в работе «Модерн под знаком свастики». Он называл стиль строений рейха «программным эклектизмом». В данном случае отсылки к исторической архитектуре происходили отнюдь не для того, чтобы сохранить историческую преемственность в сфере зодчества, а для того, чтобы стать иллюстрацией к национал-социалистическому мировоззрению. Эта иллюстрация, этот образ должен был помочь при помощи неких символов «активировать квазирелигиозный потенциал масс». В данной ситуации оказались вполне приемлемыми формы, присущие эпохе абсолютизма. При обосновании исторических традиций посредством идеологических догм, с одной стороны, использовался метод сравнивания вождей прошлого и настоящего, а с другой – национал-социалистическая публицистика возвращалась к методам ведения дискуссий, присущим немецкому романтизму, то есть лишенным очевидной рациональности. Параллели изыскивались по всей германской истории: от королей династии Гогенштауфенов до Фридриха Великого и Бисмарка. Использование пафоса прошлого формировало новый миф.

В этой связи отдельный интерес представляет ранняя работа Артура Меллера ван дер Брука, которая назвалась «Прусский стиль» (1916). Она содержала очень смелые тезисы, согласно которым «немецкая тектоника» достигала своего апофеоза в монументальных строениях Карла Фридриха Шинкеля. Меллер ван дер Брук пропагандировал «прусский стиль» будущих германских зданий как «удар резцом времени». Вместе с тем он высказывал требование «нового дорийского стиля», который должен был воплотиться в будущей, еще более консервативной архитектуре. Центральная идея этой работы Меллера ван дер Брука состояла в том, чтобы доказать – возникновение прусского классицизма находилось в тесной взаимосвязи с гегемонией Пруссии в Европе, что, в свою очередь, было связано исключительно с ведением войн. Он воодушевленно писал о том, что «прусская классика базировалась на аристократически-спартанском образе жизни». Призвание этого стиля состояло в том, чтобы воплотиться в «национальных памятниках», так как «монументальность, подобно великим войнам, подобно взлету народа, подобно основанию империй, действует, высвобождая творческие силы и вновь упорядочивая национальное бытие, наводя порядок там, где еще недавно царил хаос». По мнению Меллера ван дер Брука проект Жилли должен был стать памятником Фридриху Великому, а потому «Берлин и Пруссия должны были превратиться в величайший архитектурный центр», где «воля к вечности должна была предстать как воля, запечатленная в камне». Общеизвестно, что Гитлер был знаком с работой Меллера ван дер Брука «Третья империя», из которой он и позаимствовал тезис о Третьем рейхе. Приведенная выше цитата указывает на то, что Гитлер, судя по всему, читал и «Прусский стиль»: так некоторые пассажи из речей фюрера, посвященных архитектуре, являются очевидными кальками с идей, высказанных Меллером ван дер Бруком.

Здание немецкого посольства, построенное в 1912 году по проекту Петера Беренса в Санкт-Петербурге

В своей работе Меллер ван дер Брук настаивал на формировании современного, унифицированного, великого «национального стиля». При этом, говоря о памятном сооружении Жилли в честь Фридриха Великого, публицист подразумевал гегемонию Германии в Европе. «Подобно тому как Берлин находится в центре Пруссии, то Германия находится в центре Европы. Архитектура подобна государственной власти. Когда-то мы шли от хижины к деревне, от деревни к городу, от города к крупному городу. Теперь мы должны проложить путь к мировому центру, который бы соответствовал пути от Пруссии к Германии и ее положению в Европе. В этой немецкой империи прусская проблема должна найти свое решение». Этот призыв к господству, порядку и величию нашел понимание у немцев после Первой мировой войны. В своих послевоенных работах Меллер ван дер Брук говорил о «несчастной и жестоко порицаемой Пруссии». Но при этом он утешал себя надеждой: «Судьба обратилась против Пруссии. Сейчас ее развитие обратилось вспять, туда, где мы вновь должны обрести свою судьбу». Несмотря на то что отношение национал-социалистов к Меллеру ван дер Бруку как одному из основоположников германского младоконсерватизма было всегда очень сдержанным, его слова, тем не менее, были восприняты как своего рода пророчество, которое осуществилось в искаженном и ужасающем виде.

Активно используя слова Ганса Кинера о «германской тектонике», национал-социалисты обнаруживали свои тайные надежды, что великие немецкие архитекторы Фридрих Жилли и в первую очередь Карл Фридрих Шинкель, как и все «универсальные гении», предвосхищали появление «зданий фюрера». Более того, они были провозглашены провозвестниками и пророками искусства, которое управлялось государством. Как для Гитлера, так и для Трооста Шинкель был образцом для подражания, а потому многочисленные национал-социалистические архитекторы усердно использовали его наработки и идеи. Но как же на практике архитектура прусского классицизма могла быть использована для государственной архитектуры национал-социализма? Чтобы установить «родственную связь» между прусским абсолютизмом и национал-социалистическим тоталитаризмом, режим Гитлера нуждался во множестве символов. При установлении данной связи нередко использовались две модели. Во-первых, это было подчеркивание «вечной» функции форм, то есть надысторичности их предназначения. Во-вторых, это была «активная» пропаганда, которую Шинкель в свое время использовал для идеологической легитимации нового империализма.

Проект Триумфальной арки в Карлсруэ (1937)

Представительский характер партийно-государственных строений Третьего рейха был более убогим и не только по сравнению с прусским классицизмом. Но это не мешало вдове Людвига Пауля Трооста Герди Троост воодушевленно писать в прекрасно изданной в 1938 году книге «Здания нового рейха»: «Здания фюрера – это свидетели мировоззренческого переворота нашего времени. Они созданы национал-социализмом. Со времен древних немецких соборов вновь и вновь возникали общественные здания, которые по своим целям были полностью оторваны от повседневных будней. Они являются самовыражением истинных культурных сил пробудившегося и верного расовой идее народа. Они – олицетворение веры, запечатленной в камне». Эта фраза наглядно показывает, как архитектура могла использоваться в качестве политического инструмента, помогающего объединить власть былых королей и существующую власть национал-социалистического режима. Для этого было достаточно утверждать об увековечивании в строениях прошлого и настоящего одних и тех ценностей. Между тем в книге Герди Троост весьма благоразумно не приведено ни одного изображения здания из немецкого исторического прошлого. А потому слова о связи между историческими сооружениями и «зданиями фюрера», которые полностью соответствовали образцам прошлого, должны были восприниматься на веру. Отсутствие фотографий исторических объектов также должно было наталкивать читателя на мысль о том, что между прошлыми режимами и национал-социализмом все-таки сохранялась некая политическая дистанция. Точнее говоря, национал-социализм был апогеем в имперском развитии Германии, а потому архитектура Третьего рейха должна была восприниматься как доведенные до абсолюта зодческие традиции прошлого. В этой связи Герди Троост отмечала, что «новая немецкая архитектура с самого начала была частью немецкой революции[7] и вместе с нею она праздновала победу».

Несмотря на то что Герди Троост была творческим человеком, понятия, которые она использовала для прославления национал-социализма, были во многом почерпнуты у Гитлера. Так, например, слова об «олицетворении веры, запечатленной в камне» были вольным переосмысливанием фразы Гитлера о «слове, запечатленном в камне». Не исключено, что Гитлер сам позаимствовал эти слова из Меллера ван дер Брука, который говорил о «воле, запечатленной в камне». В любом случае архитектура была для Гитлера чем-то вроде языка, который стал проявлять себя еще во времена Средневековья, когда строились большие соборы. Готические храмы, которые воспринимались национал-социалистами исключительно как «германское явление», считались, кроме всего прочего, высказанным на века словом. «Зодческое слово» было столь же могущественным, как «великая письменность северных готов». Исходя из данных установок, предполагалось, что новая партийная национал-социалистическая архитектура должна была быть «читаемой», то есть, по сути, иметь псевдорелигиозное содержание.

Дом немецкого искусства в Мюнхене

«Почерк» национал-социалистического архитектурного языка вполне соответствовал тому, что принято называть «фашистским порядком». В своей программной книге «Майн кампф» Гитлер уже изложил те задачи и цели, которые должна была выполнять архитектура. После прихода к власти эти идеи стали указаниями к действию. Партийные и государственные строения рейха возникали преимущественно в духе четкого следования мировоззрению Гитлера («высказанное в камне мировоззрение»), а потому должны были укреплять его власть. Несколько позже Гитлер поручил архитектуре «высшую моральную миссию» – легитимировать национал-социализм, в результате чего сам процесс строительства превратился в некую разновидность центра пропагандистской деятельности, для чего были привлечены все средства массовой информации. В данном случае не в последнюю очередь речь шла о том, чтобы способствовать возрастанию уверенности немцев в себе. Это было то самое качество, которое было подорвано у нации после поражения в Первой мировой войне. Согласно Альберту Шпееру, 9 января 1939 года Гитлер заявил строителям Новой Имперской канцелярии: «Почему всегда только величайшие проекты? Я это делаю для того, чтобы вновь вернуть уверенность каждому отдельно взятому немцу». Если посмотреть на партийную архитектуру Третьего рейха именно под этим углом, то она могла быть одним из проявлений комплекса неполноценности, стремлением «догнать и перегнать». Каждое из сооружений Третьего рейха должно было побить очередной рекорд. Так, например, Берлин должен был получить самое большое здание в истории человечества (Большой зал). Самый большой мост в мире должен был быть перекинут в Гамбурге через реку Эльба. Это строение непременно должно было быть больше моста Джорджа Вашингтона над Гудзоном, который на тот момент считался самым протяженным мостом в США. В Нюрнберге планировалось построить самый большой стадион в мире – он должен был вмещать 400 тысяч человек. Берлинский аэродром «Темпельхоф» должен быть непременно больше парижского. Прора на острове Рюген должна была возникнуть как самый крупный морской курорт. Гитлер полагал, что новая Имперская канцелярия должна была являться самым большим административным зданием, что «соответствовало бы его политическому статусу», а загородная резиденция «Бергхоф» должна была иметь самые огромные окна в мире!

Рисунок моста через Эльбу, строительство которого было запланировано в Гамбурге

Все это было подтверждено Гитлером 10 февраля 1939 года, когда он выступал после осмотра площадей для проведения партийных съездов в Нюрнберге: «Я делаю это, отнюдь не руководствуясь как-то манией величия. Я исхожу из самого расчетливого соображения, что только при помощи столь мощных сооружений можно вернуть народу уверенность в себе. Это, конечно же, позволит постепенно привести нацию к убеждению, что она равноценна другим народам земли и даже американцам… Что хочет сказать Америка своими мостами? Мы можем строить такие же самые. Поэтому я позволяю себе создавать в Нюрнберге эти титанические сооружения. Я планирую возводить нечто подобное в Мюнхене. Поэтому возникают огромные автобаны немецкого рейха. Они появляются отнюдь не только по причинам, связанным с транспортом, но также как убеждения в том, что немецкому народу надо дать веру в себя. Это вера, в которой нуждается 80-миллионная нация».

Загородная резиденция Гитлера в Оберзальцберге

Если Гитлер провозглашал Третий рейх «тысячелетней империей», то в своих выступлениях, посвященных вопросам строительства и архитектуры, он предпочитал употреблять слова «вечность», «вечный», «на века». «Вечные» монументальные сооружения должны были дать понять отдельно взятому человеку, что государство являлось всем, а он – ничем. Человек должен был ощущать себя всего лишь частью абстрактного, слабо постижимого и почти безликого «народного сообщества», объединявшего в себя людей всех профессий, призваний и социальных слоев. Партийные строения Третьего рейха призваны были служить не только идеологической и политической презентации власти, но и одновременно контролировать население и управлять социальными процессами. В этой связи отдельное внимание уделялось размерам и качеству зданий. Архитекторы должны были использовать все возможности (в том числе возможности строительного материала), чтобы дать визуальное выражение национал-социалистических идей. Использование камня должно было вызвать ощущение «непоколебимой силы и боеготовности национал-социалистического мировоззрения». Но не только это. Выбранные для отделки партийных зданий строительные материалы в большинстве своем вырабатывались ремесленным способом. С одной стороны, это должно было значительно повысить эстетическую ценность сооружений, а с другой – подчеркнуть мнимое почтение к ремесленному труду, что было одной из составляющих национал-социалистической идеологии.

Ночью во внутреннем дворе новой рейхсканцелярии

Для строительства лучше всего было использовать песчаник или известняк. Однако эти материалы не были очень стойкими к воздействию внешних сил, а потому наиболее достойным материалом, который должен был сохраняться «вечно», считался гранит. Это камень как нельзя лучше отвечал идеологическим понятиям о стойкости. Гранит соответствовал не только требованиям долговечности и накладывал на партийные строения Третьего рейха отпечаток «вечности», но и согласно заявлениям национал-социалистических пропагандистов должен был служить олицетворением единения с немецкой землей, в которой он был добыт. При этом агитация умалчивала о том, что до начала Второй мировой войны большая часть гранита добывалась отнюдь не в Германии, а в Италии, Австрии и Судетской области Чехословакии. Совсем уж не принято было говорить о том, что в самой Германии строительные материалы добывались на каменоломнях, созданных при концентрационных лагерях, что стоило жизни не одной сотне людей. В любом случае верхушке Третьего рейха было ясно, что собственных ресурсов по добыче гранита и отделочного камня Германии было явно недостаточно. Нередко в рамках пресловутой «борьбы компетенций» возникали конфликты относительно того, кто мог использовать добытый гранит. Чтобы поставить точку в этих спорах, потребовался специальный приказ Гитлера. Именно было установлено, что только Альберт Шпеер имел полный доступ к поставкам гранита и строительного камня. Делалось это для того, что Шпеер мог продолжить вести свои строительные работы. С началом Второй мировой войны стали вынашиваться планы по использованию каменоломен на оккупированных территориях Восточной и Юго-Восточной Европы. По большому счету, эта идея так и осталась идеей. Ее реализация была во многом отложена из-за проблем с транспортировкой добытого материала.

Возводится «Зал конгрессов» в Нюрнберге

Партийный съезд в Нюрнберге. Маршируют подразделения Имперской трудовой службы

Несмотря на то что национал-социалисты не раз провозглашали, что их здания были неким «демонстрационным проектом», у строений Третьего рейха не было в полном понимании этого слова представительской силы. Многие из сооружений служили только для того, чтобы быть наполненными людскими массами. Они были всего лишь архитектурными оболочками. В первую очередь это имеет отношение к сооружениям в Нюрнберге, где была создана гигантская арена для проведения партийных съездов. Даже по сравнению с мюнхенским «партийным форумом» «Поле Цеппелина» в Нюрнберге казалось чем-то невообразимо титаническим. К слову сказать, поля для проведения партийных съездов в Нюрнберге были одним из многих почти полностью реализованных монументальных архитектурных проектов. Нюрнберг даже среди «городов фюрера» (Берлин, Мюнхен, Гамбург, Нюрнберг и Линц) всегда был у национал-социалистов на особом счету. Это было в первую очередь связано с тем, что еще в 1927 году Гитлер отдал приказ превратить Нюрнберг в место для проведения партийных съездов. Почти сразу же после прихода национал-социалистов к власти началось расширение, а затем и перепланировка местности более известной под названием «Луитпольд-арена». К перестройке были подключены Троост и Шпеер. Однако после того, как в Троост скоропостижно скончался в 1934 году, руководство всеми работами было поручено исключительно Альберту Шпееру. Тот же в свою очередь привлек архитекторов Людвига и Франца Руффов. Поначалу «Луитпольд-арена» была достаточно скромным проектом, однако вскоре ее размеры стали расширяться, а потом появилась идея соединить ее с «Полем Цеппелина», превратив тем самым в общеимперский форум. Размеры этого проекта были гигантскими. Уже по состоянию на 1934 год планировалось, что этот комплекс будет занимать площадь 3,5×7 километров. Здесь предполагалось возвести следующие сооружения:

Макет «полей имперских съездов» в Нюрнберге

– въездной портал, который должен был быть обрамлен огромными факелами-светильниками; памятник павшим, место для почетного караула;

– «Луитпольд-арена», которая должна была вместить приблизительно 120 тысяч человек – до и после партийных съездов она могла служить местом, где вермахт проводил свои парады и торжественные похороны;

– «Марсово поле» размером 611×913 метров было оформлено башнями и трибунами. Оно должно было вмещать 500 тысяч человек и также могло использоваться вермахтом для парадов и т. д.;

– «Поле Цеппелина» размером 290×312 метров могло вмещать 250 тысяч человек. Его центром являлась главная трибуна – 16 тысяч сидячих мест. Считалось, что ее конструкция должна была напоминать Пергамский алтарь. К главной трибуне примыкали: зал для почтенных гостей, «трибуна фюрера», а также параллельные трибуны на 32 тысячи мест. Со своей трибуны Гитлер должен был принимать ежегодную церемонию, в которой участвовали подразделения СА, СС, гитлерюгенда, «Немецкого трудового фронта», Имперской трудовой службы и т. д;

– «Зал конгрессов» (проект Людвига и Франца Руффов) – круглое строение, весьма напоминавшее Колизей. Зал имел в высоту 57 метров и был рассчитан на 40 тысяч мест.

Вход на главную трибуну «Поля Цеппелина»

Предполагавшийся внутренний интерьер «Зала конгрессов» в Нюрнберге

Зал был одним из самых гигантских строительных сооружений, которое было все-таки построено в годы национал-социалистической диктатуры (а не осталось на стадии проекта). Изначально планировалось, что зал будет иметь в основе стальную конструкцию;

– «Немецкий стадион» должен был вмещать 405 тысяч людей. Планировалось, что он будут самым большим стадионом мира – высота 83 метра, длина 560 метров. От него остался только котлован, ныне превращенный в так называемое «Серебряное озеро». На предфасадной площади перед стадионом намечалось установить две высокие башни (90 и 100 метров), на которых должны были быть установлены скульптурные работы Йозефа Торака.

Для упорядочивания всех этих сооружений служили специальные парадные улицы, которые связывали между собой строения и поля для проведения массовых мероприятий. В итоге «позвоночником» всего этого партийного комплекса являлась Большая улица. Большая улица может рассматриваться как самостоятельное сооружение полей партийных съездов. Имея ширину 60 метров и длину два километра, она вела от «зала конгрессов» к «Марсовому полю». Первая программа застройки этой местности также предполагала наличие сооружения обслуживающего характера: несколько новых вокзалов, подъездная дорога, здания снабжения. Также на территории больших лугов был разбит огромный палаточный лагерь, в котором размещались участники партийного съезда.

Модель «Немецкого стадиона», который планировалось возвести в Нюрнберге

Кроме того, было предусмотрено создание дачного городка «Силы через радость» (социальный проект «Немецкого трудового фронта»). Впрочем, он так и не был построен. Весь этот комплекс строений, полей и сооружений был не просто большим, а исполинским. Но только при таких размерах он мог вместить огромную толпу людей, участников съезда, зрителей, гостей, актеров, журналистов и т. д. В данном случае монументальность совмещала функциональность и чисто пропагандистский эффект. Подобные титанические размеры сооружений должны были придавать участникам съездов определенный настрой. Прежде чем возводить весь этот комплекс, в Хиршбахтале близ Оберклаузена (Верхняя Франкония) была создана не менее гигантская модель полей партийных съездов. Ее создателей в первую очередь интересовала модель «Немецкого стадиона». Именно здесь были придуманы отдельные спецэффекты, в том числе так называемый «храм света», который воздавался над стадионом при помощи множества прожекторов, которые устремляли свои лучи в небо. Так возникали гигантские световые колонны, которые должны были вызывать ощущение увеличения и без того не маленького стадиона. Позже Альберт Шпеер придумал не менее поразительный эффект, когда лучи прожекторов должны были смыкаться, образуя подобие «светового купола».

Модель «Немецкого стадиона» в Нюрнберге

Ставший легендарным пропагандистский фильм Лени Рифеншталь «Триумф воли» (1934–1935) производил очень сильное эстетическое впечатление, что позволило американской исследовательнице Сьюзен Зонтаг даже говорить об «очаровании фашизма». Как заявляла сама Лени Рифеншталь в своей брошюре «За кулисами фильма об имперском съезде партии», вся концепция этого массового действия была специально подстроена под съемки фильма. На основании этого заявления Зигфрид Кракауэр сделал вывод о том, что «съезд национал-социалистической партии был запланирован и проведен не столько как сенсационный партийный слет, а исключительно как сенсационный пропагандистский фильм». Упоминавшаяся выше Сьюзен Зонтаг в своем провокационном эссе пошла еще дальше. Она утверждала: “Триумф воли” представлял собой осуществленную и весьма радикальную трансформацию реальности: история была превращена в театр. Способ, которым был устроен съезд партии в 1934 году, был предопределен решением снять фильм. То есть историческое события служило кулисой для фильма, который должен был превратиться в какой-то момент в “аутентичную” документальную киноленту… “Триумф воли” был отнюдь не документом, запечатлевшим реальность, а основой, на которой данная реальность возникала. Документальное свидетельство занимало место реальности». Эта мысль подтверждается отрывками из воспоминаний Альберта Шпеера, который описал, как не удалось снять выступления некоторых из ораторов и им пришлось повторять свои речи уже в павильонах берлинской киностудии. «По предложению Лени Рифеншталь Гитлер отдал распоряжение повторить эти сцены в павильоне. В одном из больших павильонов берлинского Йоханнисталя я смонтировал декорацию, изображающую часть зала, а также президиум и трибуну. На нее направили свет, вокруг озабоченно сновали члены постановочной группы, а на заднем плане можно было видеть Штрайхера, Розенберга и Франка, прохаживающихся туда-сюда с текстами своих выступлений, старательно заучивая свои роли. Прибыл Гесс, его пригласили сниматься первым. Точно так же, как перед 30 000 слушателей на съезде, он торжественно поднял руку. Со свойственным ему пафосом и искренним волнением он начал поворачиваться точно в том направлении, где Гитлера вовсе и не было, и, вытянувшись по стойке “смирно”, воскликнул: “Мой фюрер, я приветствую вас от имени съезда. Съезд продолжает свою работу. Выступает фюрер!” При этом он был настолько убедительным, что я с этого момента был полностью убежден в подлинности его чувств. Трое других также натурально играли свою роль в пустом павильоне и проявили себя как талантливые исполнители. Я был совсем сбит с толку; напротив, фрау Рифеншталь нашла, что снятые в павильоне кадры лучше, чем оригинальные». Подобный ход был весьма необычным для «документального кино».

Двенадцать лет – именно столько существовал национал-социалистический режим в Германии – общественность жила по законам кинофильма. В 1947 году Зигфрид Кракауэр написал в одной из своих работ: «Гомункулусы разгуливали по ее площадям. Самозванцы-Калигари, гипнотизируя бесчисленных Чезаре, превращали их в головорезов. Безумствующие Мабузе совершали безнаказанно чудовищные преступления, и лишившиеся рассудка Иваны Грозные измышляли неслыханные мучительства. А рядом с этим бесовским шествием вершились события, предсказанные многими сюжетными мотивами немецкого экрана. Орнаментальные арабески “Нибелунгов” развернулись в Нюрнберге в гигантском масштабе: кипело море флагов, и людские толпы складывались в орнаментальные композиции. Человеческими душами вертели так и эдак, чтобы создать впечатление, будто сердце выступает посредником между поступком и помыслом. Днем и ночью миллионы немецких ног шагали по городским улицам и проспектам». Именно Кракауэр выдвинул впервые тезис о том, что жизнь в Третьем рейхе представляла собой некую искаженную киноленту.

Главная трибуна на «Поле Цеппелина» (1937)

В своей статье, посвященной двойственности «здания» и «образа» церемониальной и сценической архитектуры Третьего рейха, американский исследователь Бенджамин Уорнер писал: «Третий рейх произвел множество сцен для самых разнообразных политических спектаклей». При этом он указывал на возможность заимствований идей для данного рода архитектуры из мира кино и театра, где при помощи специальных сценических и драматических эффектов создавалась «искусственная реальность». Зигфрид Кракауэр еще в 1942 году отмечал, что съезды национал-социалистической партии, «проводившиеся в грандиозных сооружениях, превратились в гигантское инсценированное шоу». Национал-социалисты пытались преобразовать реальность, создавая некие «немецкие потемкинские деревни». Принципиальное различие состояло лишь в том, что в Германии вместо картонных «декораций» создавались реальные строения, то есть использовалась сама жизнь. В своих «критических» высказываниях относительно гигантских строительных проектов Альберт Шпеер сообщал: «Часть из подобных строений всегда требует наполнения массами, оживления при помощи декораций из знамен и иррациональности световых эффектов… Этот заимствованный из выставочной архитектуры и несколько усовершенствованный принцип эфемерного совершенства выявляет характер строгой монументальности». Строгий пафос партийных сооружений ни в коем случае не должен был ослабляться использованием сценических приемов, напротив, они подчеркивали его. Границы между политическими инсценировками и реальностью оказались стертыми.

Несмотря на наличие таланта, у Трооста, у Шпеера и у Франца Руффа все-таки ощущался недостаток хорошего вкуса. При объективном анализе можно увидеть, что все они были более слабыми архитекторами по сравнению с Петером Беренсом, Паулем Бонацом, Гансом Пёльцигом, Генрихом Тессеновом, которые не были допущены к выполнению крупных партийных и государственных проектов. Они не были и едва ли могли быть привлечены к формированию «образа» полей партийных съездов. В любом случае это сооружение в Нюрнберге было не только программным, но и в значительной мере театральным: так, оно было предназначено для того, что выдавать желаемое за действительное. Более того, национал-социалисты задались целью создать в Нюрнберге (впервые в немецкой истории) «священное место всей нации». По утверждению Герди Троост колоннады трибун «Поля Цепеллина» и украшенные множеством флагов пилоны «Марсова поля» являлись «свидетелями мировоззренческого переворота нашего времени – они были воплощенным в архитектуре национал-социализмом». При этом массивные и огромные поля для политических действ, которые были обрамлены некими строительными формами, не нуждались в огромном количестве символов власти и господства (эмблемы, орлы, львы). К тому же национал-социалистическая архитектура активно использовала историческое наследие, чтобы наглядно подчеркнуть свое историческое значение. Мы могли бы увидеть «цитаты» из Колизея, римских форумов, Пергамского алтаря и т. д., которые были сведены воедино, образуя новую форму.

Во многом не являвшаяся оригинальной национал-социалистическая архитектура в рамках устремлений режима восстановить некое подобие феодальных традиций была вынуждена повторять уже давно известные формы: памятные знаки, надгробия, замки, дворцы, культовые сооружения, театры и т. д. При этом некими архитектурными символами господства становились портики, фронтоны, колоннады, галереи, «балконы фюрера», аркадные рамки. Все это придавало партийным зданиям упрощенную геометрическую форму. Этот ограниченный набор «символов» позволял многочисленным эпигонам Пауля Людвига Трооста проектировать по мере надобности здания самых различных размеров, которым могли придаваться самые различные функции. При планировке городских осей, гау-форумов и новых центров городов возникали почти идентичные строения, которым между тем придавалась различная функциональная нагрузка.

Основная установка при создании партийных строительных объектов Третьего рейха определялась патологически хвастливым национал-социалистическим мировоззрением, которое всегда отличалось склонностью к пафосу и патетике. В партийных строениях была изначально заложена их пропагандистская функция, что являлось отличительной чертой всей духовной жизни Третьего рейха. Это обстоятельство позволяет понять, почему архитектура была провозглашена в национал-социалистической Германии «самым общественным» и «самым политическим» видом искусства. Архитектура выходила за рамки привычного строительного процесса. Она должна была иметь практическую воспитательную и психологическую цели. В «тысячелетнем рейхе» «созданные на века» гигантские сооружения должны были говорить каждому «народному товарищу» о незыблемости и непобедимости режима.

Строительство «Зала конгрессов» в Нюрнберге

Строения, возведенные на полях партийных съездов в Нюрнберге, руководство рейха планировало превратить в памятники эпохи, которые должны были войти в историю. Как уже говорилось выше, понятия о «вечности» строений дополняющих идею «новой государственности» – «тысячелетней империи». Гитлер твердо придерживался представления о том, что «нашим обязательством и задачей является создание тысячелетней архитектуры, подобающей тысячелетнему народу с тысячелетним историческим и культурным прошлым». Архитектура рейха должна была быть устремлена на века в будущее. Согласно принципам национал-социалистической пропаганды немецкая архитектура должна была производить должное впечатление, даже если бы она перестала быть практически применимой. В данном случае речь шла об «эстетике руин». Предполагалось, что в силу каких-то неблагоприятных обстоятельств здания Третьего рейха все-таки могли быть рано или поздно разрушены. На закладке так и никогда не достроенного в Нюрнберге «зала конгрессов» Гитлер произнес речь, в которой придавал новым строениям фактически мистическое значение: «Если когда-то наше движение будет вынуждено замолчать, то эти свидетели будут говорить даже тысячелетия спустя. В почтительном удивлении люди, прогуливающиеся посреди дубовых рощ, будут любоваться этими первыми строениями-великанами Третьего рейха». Альберт Шпеер стал задумываться над теорией эстетической «ценности руин» приблизительно в 1938 году. На тот момент для него это была скорее игра мысли, нежели разработка какой-то культурной теоремы. Но в любом случае главный архитектор рейха стал размышлять над тем, чтобы даже столетия спустя, когда здания Германии придут в запустение, они были свидетельствами прошлого величия Третьего рейха. В этой связи он пришел к мысли, что определенная патетика должна была быть изначально присуща большинству партийных зданий и сооружений Третьего рейха. Применение данной концепции «делало возможным, чтобы здания, которые сотни и тысячи лет, даже находясь в запустении и упадке, были подобны римским руинам». Не только здания, но и их руины должны были свидетельствовать о величии «тысячелетнего» Третьего рейха, подобно тому как римские развалины были памятниками, говорящими о прошлом блеске Римской империи. Монументальные здания должны были не просто служить делу укрепления национал-социалистического режима, а изначально планировались как сооружения, которые должны были не просто пережить Гитлера и его наследников, но и способствовать складыванию исторического мифа о «фюрере». Однако в руины эти здания превратились через несколько лет, а не спустя века или тысячелетия. И свидетельствовали они отнюдь не о величии национал-социалистической Германии.

Специфичность национал-социалистической архитектуры заключалась в том, что, с одной стороны, она была предназначена для строго унифицированного общества, а с другой – здания должны были быть «неповторимыми в их единообразии». Выход из данной ситуации был найден в придании наиболее важным зданиям «величественности». Здесь отчетливо прослеживается интерес к сверхмасштабным размерам. Не случайно в национал-социалистической прессе в отношении архитектуры, как правило, применялись такие определения, как «колоссальная», «мощная», «вечная», «исполинская». Целью архитектурных усилий было создание одного, вневременного символа господства. Государственная и партийная архитектура превратилась в средство управления общественными процессами, так как она приучала к авторитарным отношениям, выполняла дисциплинирующую функцию. Кроме того, строения НСДАП должны были выполнять задачу по сплочению «народного сообщества», прежде всего апеллируя к «оскорбленной некогда национальной гордости». Архитектура должна была давать немцам «гордое чувство сплоченности», чтобы «стала очевидна смехотворность прочих земных понятий по сравнению с этими титаническими свидетелями нашего народного сообщества».

30 января 1937 года, когда по всей Германии праздновалось пятилетие прихода Гитлера к власти, фюрер пригласил к себе своего 32-летнего протеже Альберта Шпеера. Именно в этот день Гитлер назначил своего любимца генеральным строительным инспектором по имперской столице. Шпеер и ранее занимался вопросами перепланировки Берлина, но теперь ему это предстояло делать в новом качестве и на принципиально новом уровне. Предполагалось, что перестроенная столица рейха должна была стать высшим достижением национал-социалистического монументализма. Можно выделить два фазы в подготовке перестройки Берлина. Перовая стадия закончилась в 1937 году. До того момента все строительные работы в германской столице имели хотя бы относительную прагматическую ценность, то есть возводились здания, в которых действительно имелась хотя бы какая-то насущная потребность. Запланированное в 1938–1939 годах строительство было ориентировано в первую очередь на достижение пропагандистского эффекта. Если охарактеризовать созданный Генеральной инспекцией план перестройки Берлина, то бросается в глаза, что большинство новых зданий были совершенно непрактичными. Их значимость определялась не экономической, а сугубо политической и даже идеологической составляющей. Город должен был превратиться в один гигантский монумент. Впрочем, то, что все-таки было построено в рамках перепланировки Берлина, с некими натяжками можно назвать «общественно-полезными сооружениями». В данном случае речь идет о новой Имперской канцелярии, аэропорте «Темпельхоф», Имперской спортивной площадке, Олимпийском стадионе и нескольких огромных административных зданиях.

Здание Имперского министерства авиации в Берлине

Однако справедливости ради отметим, что если говорить о стиле и габаритах германского архитектурного модерна 20-х годов, представители которого, собственно, и создавали первые крупные здания уже при национал-социалистах, то эти строения, скорее всего, возникли бы и без всякого Третьего рейха. В качестве примеров можно привести «Германский зал» (1935) Фрица Вимера и Пауля Тевеса, также некоторые из сооружений, в качестве заказчика которых выступило Имперское министерство пропаганды. К числу последних можно отнести выставочные павильоны, которые между 1934 и 1936 годом проектировались Рихардом Эрмишем. Стилистическая преемственность также наблюдается в новом здании Имперского банка (1934–1940), архитектором которого был Генрих Вольф. Если же говорить о принципиальных новостройках, которые велись в Берлине в годы национал-социалистической диктатуры, то необходимо упомянуть здание Имперского министерства авиации (1935–1936). Оно было построено по проекту Эрнста Загебиля и может считаться первым монументальным сооружением Берлина. К слову сказать, Альберт Шпеер позаимствовал некоторые элементы оформления здания Имперского министерства авиации, когда создавал проект «Поля Цепеллина». Хотя отдельные исследователи склонны полагать, что влияние было обратным, то есть Загебиль использовал наработки Шпеера. В данном случае куда более важным являются отличительные признаки «редукционного классицизма», а именно: почти полное отсутствие украшений и декоративных элементов, форма строений в виде призмы или куба, обрамленный в камень фасад зданий и очень низкие, почти незаметные вальмовые крыши. Хотя, как во всех случаях, и здесь не обошлось без исключений. Для специалистов всегда представлял особый интерес комплекс зданий Государственного немецкого авиационного экспериментального управления (1932–1936), который находился в Берлине-Адлерсхофе. Это был проект Германа Бреннера и Вернера Дойчмана, он интересен своими весьма необычными формами. В первую очередь бросается в глаза здание лаборатории взрывчатых веществ и топлива, которая была выполнена в обтекающей, «органической» форме.

Лаборатория взрывчатых веществ и топлива (1935)

Если же говорить о берлинских объектах, которые представляли наибольшее значение именно для национал-социалистов, то необходимо упомянуть Олимпийский стадион и примыкающую к нему Имперскую спортивную площадку. Они были возведены в 1934–1936 годах по проекту Вернера Марха. Их значение было предопределено хотя бы в силу того, что национал-социалисты решили использовать Олимпийские игры 1936 года для собственных пропагандистских целей (летние игры проходили в пригороде Берлина – Грюневальде). При помощи этой Олимпиады гитлеровский режим намеревался убедить мировую общественность в миролюбии своих намерений.

В декабре 1933 года Гитлер принял решение ликвидировать старый легкоатлетический стадион, а всю местность, располагавшуюся в его окрестностях, переделать в Имперскую спортивную площадку. Показательно, что поначалу предполагалось подключить к этому комплексу сооружения построенного в 1928 году по проекту Вернера Марха и его отца Отто Марха Немецкого института физической культуры. Несколько позже именно Вернеру Марху будет поручено спроектировать олимпийские строения в Берлине. Этот проект был утвержден не сразу. Альберт Шпеер в своих мемуарах описывал такой эпизод: «Архитектор Отто Марх намеревался построить его (стадион. – А.В.) из бетона с застекленными промежуточными стенами, вообще довольно похожим на стадион в Вене. После осмотра Гитлер вернулся в свою квартиру возбужденный и разгневанный и тут же вызвал меня с чертежами. Не долго думая, он передал статс-секретарю указание отменить Олимпийские игры. В его отсутствие они не могут состояться, поскольку он, глава государства, должен их открывать. Но в таком стеклянном ящике его ноги не будет. За ночь я сделал эскиз, предусматривавший облицовку бетонного скелета природным камнем, выразительные мощные карнизы и т. п., а стеклянные стены были вообще отброшены. Гитлер остался доволен. Он позаботился о выделении дополнительных средств, профессор Марх со всем согласился, и Олимпийские игры были для Берлина спасены».

Олимпийский комплекс, кроме рассчитанного на 100 тысяч зрителей стадиона, включал в себя так называемое «майское поле», большой плац для проведения демонстраций, трибуны, вмещавшие 40 тысяч человек, специальную башню высотой 78 метров, тинговую площадку («трибуна Дитриха Эккарта») с 25 тысячами мест, а также плавательный бассейн, стадион для хоккея на траве и манеж для конных видов спорта. Архитектор не без внутренней гордости подчеркивал, что Имперская спортивная площадка в основных своих чертах повторяла оригинальные сооружения, которые некогда имелись в Олимпии: «Кроме спортивной арены – стадиона, имеется майское поле – форум, зал Лангемарк – темплон, открытая сцена-театрон, имперская академия – гимназион, Немецкий дом спорта – пританеион, и место для общественного отдыха – палестра. И даже священное маслиновое дерево у входа в храм Зевса-олимпийца, с ветвей которого мальчик золотым ножом срезал венки победителей, нашло свое выражение в немецком дубе, который встречает сегодня гостей у олимпийских ворот».

К числу главнейших партийных новостроек также относится здание новой Имперской канцелярии (1938–1939), которое было построено по проекту Альберта Шпеера. Это была, наверное, самая большая архитектурная инсценировка Третьего рейха. Само здание представляло собой множество представительных помещений и внутренних дворов, которые могли произвести самое сильное впечатление на любого посетителя. Однако и внутренний двор, где совершались караульные разводы служащих «Лейбштандарта», и богатая внутренняя обстановка, и коллекция картин, и, наконец, кабинет фюрера – все это было лишь кулисами, театральным макетом. На самом деле в здании новой Имперской канцелярии фактически не прошло ни одного заседания правительства. Альберт Шпеер вспоминал по этому поводу: «Зал для заседаний кабинета министров, по соображениям акустики весь облицованный деревянными панелями, также ему вполне понравился, но никогда им в дальнейшем не использовался по прямому назначению. Кое-кто из министров просил меня, по крайней мере, показать им “их” зал. Гитлер давал разрешение, и, бывало, кто-нибудь из министров несколько минут молча стоял у “своего” кресла, на котором он ни разу не сиживал, и взирал на папку из синей кожи, на которой золотыми буквами было вытиснено его имя».

Выход из здания новой Имперской канцелярии в сад

Несмотря на то что после начала Второй мировой войны в Берлине было прекращено строительство лишь самой незначительной части объектов, столицу отличало от других немецких городов отнюдь не данное обстоятельство. Дело в том, что после предполагаемой «окончательной победы» во Второй мировой войне Гитлер планировал назвать столицу рейха Германией. Речь шла фактически о возникновении нового грандиозного города, города-монумента, города титанических построек. Строительные работы в Берлине продолжались до 40-х годов. Однако о реальных затратах, которые шли на перестройку германской столицы, предпочитали осознанно умалчивать. Планы оказались настолько титаническими, что при их воплощении в жизнь должны были исчезнуть целые районы города. И это в условиях, когда не хватало финансовых средств и рабочих рук. Поначалу национал-социалистический режим прибегал к кредитам, имперским займам. Впрочем, это не могло решить проблему с рабочей силой и строительными материалами. Они должны были появиться только после осуществления успешной захватнической войны. Проблему предполагалось решить за счет эксплуатации захваченных стран, из которых должны были быть пригнаны на принудительные работы многие тысячи человек. Несмотря на все имевшиеся сложности, Гитлер даже в годы войны требовал новых идей для перепланировки Берлина. Фюрер до самого конца пытался сохранять видимость «величия», хотя большинство планов так и осталось на бумаге, а на многих строительных площадках так никогда и не начались реальные работы.

Примеры партийно-государственной архитектуры

«Церемониальный храм» на Королевской площади (1933–1935).

Мюнхен, Королевская площадь.

Архитектор – Пауль Людвиг Троост.

Строение не сохранилось. Торжественно открытие состоялось 9 ноября 1935 года. Было взорван в 1947 году. В настоящее время виднеются только остатки цоколя.

Административное здание НСДАП (1934–1939).

Мюнхен, Аркисштрассе, 12.

Проект Пауля Людвига Трооста.

Возведено ателье Трооста при содействии Леонарда Галла.

Строение сохранилось. В настоящий момент в нем располагается Институт музыки.

«Здание фюрера» (1933–1939).

Мюнхен, Майзерштрассе, 10.

Проект Пауля Людвига Трооста.

Возведено ателье Трооста при содействии Леонарда Галла.

Строение не сохранилось.

Здание канцелярии НСДАП – «Коричневый дом» (1938–1939).

Мюнхен, квартал Аркисштрассе – Барерштрассе – Габельсбрегштрассе.

Возведено ателье Трооста при содействии Леонарда Галла.

Строение сохранилось. В настоящий момент используется государственными музеями.

Эсэсовский караул у «Церемониального храма» на Королевской площади Мюнхена

Финансовый обер-президиум Мюнхена (1938–1941).

Мюнхен, Майзерштрассе, 2 / Зофитнштарссе, 6.

Архитектор – Франц-Ксавер Штадлер.

Строение сохранилось.

Дом немецкого права (1934–1939).

Мюнхен, Людвигштрассе, 18.

Архитектор – Освальд Эдуард Бибер.

Строение сохранилось.

Дом немецких врачей (1936–1937).

Мюнхен, Бриннерштрассе, 23.

Архитектор – Родерик Фик.

Строение сохранилось. В настоящее время используется больнично-страховой кассой Баварии.

Централминистериум земельного правительства (1937–1940).

Мюнхен, Людвигштрассе, 2.

Идея архитектора Германа Бестельмайера, проект Фридриха Габлонски.

Строение сохранилось. Во время войны восточное крыло было разрушено. В настоящее время оно восстановлено.

Дом немецкого искусства (1933–1937).

Мюнхен, Принцрегентштрассе, 1.

Архитектор – Пауль Людвиг Троост.

Строение сохранилось. В 1989–1990 годах возобновило деятельность как Дом искусства.

Поля партийных съездов (1933–1941).

Нюрнберг.

Архитектор – Альберт Шпеер.

«Марсово поле» и «Поле Цеппелина» в сотрудничестве в Людвигом и Францем Руффами.

Чертеж фронтона новой Имперской канцелярии

Состояние недостроенного «Зала конгрессов» в Нюрнберге в 1958 году

Частично сохранились. В настоящий момент используют как авторынок и место для проведения автогонок. Башни «Марсова поля» были взорваны в 1956 году. Колоннада «Поля Цеппелина» взорвана в 1961 году.

Новая Имперская канцелярия (1938–1939).

Берлин, Фоссштрассе / Вильгельмштрассе, 76–78.

Строение не сохранилось. Уничтожено и разобрано в 1945 году.

Имперское министерство авиации (1935–1936).

Берлин, Вильгельмштрассе, 83 / Лейпцигштрассе, 5.

Архитектор – Эрнст Загебиль.

После 1945 года имело различные предназначения. Во времена ГДР было Домом министерств, после объединения Германии здание занимает трастовая компания.

Центральный офис «Немецкого трудового фронта» (1937–1938).

Берлин, Потсдаммштрассе, 184.

Архитектор – Юлиус ШультеФролинде (в сотрудничестве с Гельмутом Реммельманом).

Строение не сохранилось.

Административный офис «Немецкого трудового фронта» (1935–1936).

Берлин, площадь Фербеллинер, 2.

Архитекторы – Герберт Рихтер и Отто Фирле.

Строение сохранилось.

Вход в новую Имперскую канцелярию

Дом немецких стоматологов (1936).

Берлин, Гейдельбергская площадь, 3.

Архитектор – Эмиль Рюстер.

Строение сохранилось.

Имперское министерство народного просвещения и пропаганды (1938–1939).

Берлин, площадь Вильгельма 8 / Вильгельмштрассе, 61.

Архитектор – Курт Райхле.

Возведено Прусским строительным управлением.

Строение не сохранилось.

Главный имперский банк (1934–1940).

Берлин, Маркт-Курштрассе-Унтрервассерштрассе.

Архитектор – Генрих Вольф.

Конкурс на проект нового здания был объявлен в феврале 1933 года. В нем приняли участие такие архитекторы, как Миз ван дер Роге, Вальтер Гропиус и Ганс Пёльциг. Однако ни один из представленных проектов не был признан удачным. После этого Гитлер принял решение воплотить в жизнь проект старшего архитектора Имперского банка Генриха Вольфа. Здание, в отличие от многих официальных проектов, выделялось современным и даже благородным оформлением. В данном случае учитывалось главное предназначение Имперского банка – он должен был внушать спокойствие людям капитала. Приглушенный, торжественный свет, который лился с потолка, отражался в многочисленных отполированных декоративных украшениях. Стены были украшены мозаиками Фрица Эрлера. Внутренний интерьер представлял собой ряды из стекла и древесины. В 1959 году здесь располагался Центральный комитет СЕПГ, правящей партии в ГДР. В настоящий момент здание переходит из рук в руки.

Филиал Имперского банка в Мюнхене (1938–1941).

Мюнхен, Людвигштрассе, 13.

Архитектор – Генрих Вольф.

Строение сохранилось. В настоящий момент используется как офис банка земли Бавария.

Филиал Имперского банка в Кобленце (1937)

Для осуществления данной новостройки планировалось снести построенный в 1828 году по проекту Лео фон Кленце дворец герцога Макса. В Мюнхене это вызвало волну общественных протестов. Позже национал-социалистическая пропаганда пыталась переложить вину за «данный акт вандализма», с одной стороны, на Гизлера и Эльке, с другой стороны, на проектное бюро при Высшем строительном управлении (Габлонски). Постфактум утверждалось, что было бы логичнее не сносить, а реконструировать данное здание. Если первый проект Вольфа хотя бы в некоторой мере был привязан к старому зданию, то новый фактически предопределил его разрушение. Строительство началось в 1938 году, однако в 1941 году оно был заморожено на стадии возведения первого этажа. Возведение здания было закончено в 1949–1951 годах.

Имперская спортивная площадка и Олимпийский стадион (1934–1936).

Берлин-Шарлоттенбург, площадь Кубертена.

Архитектор – Вернер Марх.

Комплекс по большей части сохранился.

Немецкий спортивный форум (1934–1936).

Берлин-Шарлоттенбург, аллея Роминтер.

Архитектор – Вернер Марх.

Строение сохранилось.

В 1945 году использовалось в качестве штаб-квартиры британских оккупационных войск. Подобно «Майскому полю», до сих пор недоступно для широкой общественности.

«Германский зал» (1935).

Берлин-Шарлоттенбург, Ярмарочная дамба, 26 (ранее Королевский проезд).

«Германский зал» в Берлине, поостренный по проекту Фрица Вимера (1935)

Архитекторы – Фриц Вимер, Пауль Тевес, Ферри Ортман.

Строение сохранилось.

Выставочный павильон близ радиомачты (1935–1937).

Берлин-Шарлоттенбург, площадь Дага Хаммаршельда.

Архитекторы – Рихард Эрмиш, Генрих Штарунер.

Строение сохранилось. Ныне используется как выставочный комплекс.

Государственное немецкое авиационное экспериментальное управление (1936–1938).

Берлин-Адлерсхоф, Адлер-Гестельштрассе (ныне Рудовершоссе, 16–25).

Строение сохранилось.

Глава 4. Обманчивая идиллия

В Третьем рейхе можно было наблюдать, насколько идеология и практика жилищного строительства мало соответствовали друг другу. Складыванию подобной ситуации, с одной стороны, способствовала размытость программы строительства жилых домов, в которую оказалось включена множество соперничающих между собой ведомств: Имперское жилищное управление, плановое бюро «Немецкого трудового фронта», местные органы власти, Имперское министерство труда и занятости, а также некоторые другие подразделения НСДАП. В итоге в сфере жилищного строительства процветала пресловутая «борьба компетенций», которая во многом напоминала административный хаос. Кроме того, не стоило забывать о том, что Гитлер специально указывал на то, что он не был заинтересован в строительстве, ориентированном на будничные цели: «В моих зданиях я предоставляю народу видимые признаки организованной воли. Через строения эта воля должна распространяться на человека. Мы зависим от помещений, в которых работаем и отдыхаем. Только по величию наших зданий народ может судить о величии нашей воли. Было бы весьма ошибочным начинать дело с жилых домов и поселений. Все это, само собой разумеется, будет построено со временем. Но начать с этого могло бы только марксистское или буржуазное правительство. Однако только мы как партия сможем вновь начать свободно творить, превратив архитектуру в самое благородное из искусств. Со времен возникновения средневековых соборов мы вновь впервые ставим перед творцами великие и смелые задачи».

Несмотря на то что Гитлер отказывал программе жилищного строительства в статусе «государственно значимой», тем не менее национал-социалистическая пропаганда весьма активно использовала в собственных интересах данные сюжеты. В итоге жилищное строительство превратилось в идеологическое оружие. Гитлер не мог отрицать того факта, что пропаганда жилищного строительства могла быть полезной в качестве инструмента для культивирования в немецком народе националистических и расистских настроений. Кроме того, она могла выступать в качестве предпосылки, чтобы немцы содействовали другим, «более важным» политическим и экономическим задачам национал-социалистического режима. Хотя бы в силу этих обстоятельств фюрер во многих предвыборных речах обещал предоставить каждой немецкой семье либо просторную квартиру, либо собственный дом. В качестве ответной благодарности за это он требовал от народа усердия, жертвенности и безусловного подчинения идеалам «народного сообщества».

Перед открытием поселков и поселений вывешивались плакаты с благодарностями в адрес фюрера (1936)

В поселении близ Магдебурга (1939)

Для жилищного строительства, которое в которое том числе осуществлялось в рамках реализации проектов поселений, были присущи свои собственные законы. Монументальность в данном случае считалась предосудительным моментом. В полной противоположности представительным партийно-государственным зданиям жилые дома должны были в какой-то мере считаться с потребностями населения, в первую очередь с желанием обрести уют и чувство защищенности. Хотя бы по этой причине жилые здания должны были воспринять «местный стиль». Большинство из них возводилось в неотрадиционном стиле хайматшутц, который воплотил в себе черты деревенских строений. Образцом для этих зданий должны были служить «романтические» сельские дома. Результатом подобных установок стало то, что каждый из таких домов должен был быть рассчитан на одну семью. Домик с вальмовой крышей, небольшим садом, амбаром для содержания животных, достаточно большим огородом как одним из источников дополнительного дохода являлся идеалом гражданского жилья тех лет. Но даже в этих условиях каждое из жилых зданий должно было воплощать в себе национал-социалистическую идею. Для этого создавались типовые проекты, которые в различных гау Третьего рейха слегка трансформировались с учетом местных традиций и особенностей. Эти домики должны были идеально вписываться в местный ландшафт, то есть создавать идиллическую картинку, национал-социалистическую пастораль. Неуклонным требованием, которое предъявлялось к жилым домам, была необходимость возведения их в рамках «немецких традиций», что должно было вновь привязать «порядочного немецкого трудящегося» к «родной земле». При этом категорически запрещалось навязывать сельскому населению, которое было весьма консервативно по своим настроениям, инородные архитектурные стили и их элементы.

Хотя бы в силу указанных выше обстоятельств сельские строения и дома не всегда на первый взгляд можно было идентифицировать как стереотипные здания эпохи национал-социализма. «Новые крестьянские усадьбы» и дома рабочих, связанных с селом, производили впечатление строений, которые стояли не один десяток лет. Это было отличительной чертой не только сельских домов. Гостиницы, которые строились вдоль имперских автобанов, поселенческие строения, дома для проведения собраний, воспитательные учреждения, казармы, здания, принадлежавшие гитлерюгенду, – все были воплощением «родного», псевдофольклорного стиля в архитектуре, который в каждом из германских регионов имел свои особенности. Здания, которые возводились на побережье Северного моря и на пустошах Померании, отличались от тех, что строились в лесах Гарца, а те в свою очередь от строений, возводимых на возвышенностях Рейнланда или на берегах Дуная.

В Берлине на углу Французской улицы и улицы Фридриха (1938)

В различных местностях при строительстве также применялись разные материалы. Опять же ставка делалась на местные традиции. Однако были и общие черты. Так, например, мебель и некоторые предметы обстановки (дверные ручки и т. д.) непременно должны были производиться из «благородных немецких материалов». За это отвечало подразделение «Немецкого трудового фронта», которое называлось «Красота жилища». Впрочем, внешнее оформление домов можно было назвать унифицированным с очень большой натяжкой. В элементах оформления подобного вида зданий можно было обнаружить все: от готических эркеров, слуховых окон, открытых фахверковых фронтов, резных деревянных украшений, ящиков для цветов, деревянных ставней и оконных переплетов до экспрессивной кирпичной кладки в готическом стиле, двухскатных и вальмовых крыш (в некоторых случаях даже с соломенным покрытием). Как видим, почти все эти элементы являлись отличительными признаками так называемого «деревенского стиля», который мог варьироваться в Третьем рейхе с учетом фольклорных и архитектурных особенностей той или иной местности.

Формально жилые дома в «деревенском стиле» должны были олицетворять живую связь с ремеслом. При этом палитра строительных форм простиралась от южнонемецких усадьб эпохи бидермайер и шварцвальдских сельских домов до северогерманских фахверковых строений и подражаний живописной беседке Гёте в Веймаре. Подобные строения являли собой некую компиляцию архитектурных элементов, которая должна была в первую очередь отвечать вкусу мелкой буржуазии. Однако в данном случае нельзя говорить о безвкусице, которая обычно была связана с бездумным нагромождением форм. Использование различных архитектурных кодов и эстетических систем было возведено до уровня метода, о чем можно было узнать из каталога Мюнхенской выставки архитектуры и художественного ремесла 1938–1939 годов. В нем говорилось: «Перспективные строительные задачи и различная природа местоположения зданий ведут к богатому поэтапному развитию. Оно идет от монументального олицетворения власти до самой простой приверженности родной земле… При общем подходе данное развитие имеет основу, которую можно назвать традицией без стилистических особенностей. Речь идет о ее восстановлении, а не о примитивном подражании».

Национал-социалистическое поселение с типовыми домами (1937)

Сразу же надо отметить, что национал-социалисты никогда не считались консервативными романтиками или твердолобыми реакционерами. Однако их идея «жилых поселений» была обращена к традициям имперско-консервативных и национальных кругов буржуазии. Влиятельный поборник стиля хайматшутц Карл Нойперт так формулировал идею создания национал-социалистических поселений: «Подобно тому как в Средние века деление на городские и сельские общины являлось следствием органического устройства народа, то формирование нынешнего народного сообщества должно вызвать к жизни соответствующее выздоровление населенных пунктов, которые должны быть органично вписаны в общее пространство. Национал-социалистическая революция накладывает на нас обязательство обратить вновь обретенное единство нашей национальной жизни на пространство и образ городов… Наши многие выдающие архитекторы даже сейчас полагают, что корни выздоровления нашей строительной культуры кроются в различных эстетических воззрениях… однако немецкое жизненное пространство является целостным, а потому оно требует развития [стиля] хайматшутц. Ориентирование городского строительства на политические, экономические и региональные особенности является важнейшим требованием национал-социалистического мировоззрения».

Как говорилось в предыдущих главах, национал-социалистический стиль в архитектуре не являлся чем-то оригинальным и уникальным. Он осознанно создавался как эклектичное явление. Причина этого крылась в том, что архитектурный стиль Третьего рейха являлся тесно связанным с первую очередь с идеологией, а та в свою очередь находила несколько источников, которые должны были позволить создавать исключительно «немецкие» здания. Между тем данная расплывчатая национал-социалистическая строительная идеология должна была выполнить самую главную задачу – спровоцировать устойчивый компромисс между традицией и модерном. Принимая специфичность эпохи национал-социалистической диктатуры, подобная цель не могла быть озвучена и выдвинута на передний план. Мы видим, что даже жилые дома и поселения, формально не будучи унифицированными, имели четкую установку – ориентироваться на «традицию без стилистических особенностей». При этом новые строения должны были объединять местный колорит и «признаки нового времени». Национал-социалисты видели в жилищном строительстве инструмент, способный стабилизировать общественную систему. Уже хотя бы в силу этого обстоятельства он должен был быть подчинен неким установкам. «Немецкий дом», рассчитанный на одну семью, должен был быть уютным, даже идиллическим. Благодаря этому предполагалось более ярко подчеркнуть традиционные семейные ценности. То есть дом должен был быть «излучающим эмоциональное тепло». Образ отдельно стоящего дома с конюшней и приусадебным участком уходил своим корнями в коллективные мечты немецкого обывателя о некрупной собственности. Сад, расположенный близ такого дома, в хорошие времена должен был служить для отдыха, во времена бедствий – помогать семье продуктами. Эта программа отнюдь не была изобретением национал-социалистов. Она была продолжением существовавшего еще во времена Веймарской республики «жилищного движения за реформы», которое стало набирать обороты после мирового кризиса 1929 года. Еще в 1931 году правительство Брюнинга, кроме многочисленных чрезвычайных декретов, приняло соответствующий закон, который предусматривал именно подобную модель жилища. На самом деле национал-социалисты всего лишь использовали данную модель, превратив ее в стержень собственной идеологии в части жилищного строительства. Однако были и различия: из отпугивающего «вынужденного поселения», которое было предназначено для безработных, возникло вполне привлекательное «общинное поселение», где должны были жить верные партийцы и истинные «народные товарищи».

«Вынужденные поселения» времени Веймарской республики

Различия касались не только названий. Даже внешним видом дом поселений Третьего рейха должен был отличаться от поселенческих зданий Веймарской республики. Место плоской кровли, которая была применима национал-социалистами в официальных зданиях, но полностью отвергалась по идеологическим соображениям в жилых домах, занимала либо двускатная, либо вальмовая крыша. Многоэтажные здания уступали место одноэтажным домам, рассчитанным на одну, максимум на две семьи. Строение не должно было быть безликим, а оформлено в соответствии с местными традициями. Образы подобной архитектуры можно было найти в работах представителей движения за «зеленый город» и поборников стиля хайматшутц, которые начали набирать силу еще на рубеже веков. Пауль Шульце-Наумбург, один из самых консервативных представителей объединения «Веркбунд»[8], еще в 20-е годы призывал к активной борьбе против «не немецкой» и «большевистской» архитектуры раннего модерна и «интернационального стиля». Он нашел поддержку и понимание в родном городе – Штутгарте, где несколько знаменитых представителей «штутгартской школы» (Пауль Шмиттеннер, Пауль Бонац и уроженец Мюнхена Герман Бестельмайер) в 1928 году создали «Блочный манифест» и выступили против современной архитектуры. Их поддержал берлинский архитектор Генрих Тессенов. В 1930 году был создан фактически подконтрольный национал-социалистам «Боевой союз немецких архитекторов и инженеров», в котором числился в свое время изучавший в Риге архитектуру Альберт Розенберг. Члены этого объединения активно выступали против архитектуры модерна. Среди них можно было обнаружить Пауля Шмиттеннера, Конрада Нонна, Ойгена Хёнига, Александра фон Зенгера, Карла Вилли Штрауба. Предшественником всех национал-социалистических поселений может считаться поселение «Кохенхоф», которое возникло в Штутгарте в 1933 году. Оно было спроектировано Паулем Шмиттеннером и должно было являть собой полную противоположность поселению «Вайсенхоф», которое в 1928 году возникло по инициативе «Веркбунда».

Новое поселение в Альпах (1941)

Вопреки тому, что Гитлер весьма скептически относился к строительству в частном жилом секторе, принимая во внимание тяжелейший жилищный кризис, такие программы могли дать огромный политический капитал. Строительство нового жилья могло стабилизировать любое кризисное общество. Кроме ликвидации безработицы осуществление подобных проектов позволяло навязать обществу крайне индоктринированную тему – «жилищный кризис». Еще во время так называемой «эпохи борьбы», когда национал-социалисты еще только рвались к власти, НСДАП целенаправленно использовала «квартирный вопрос», равно как и проблемы, связанные с земельной реформой, чтобы совершить прорыв на политическом ландшафте. На партийных митингах постоянно обещалось, что будут создаваться новые поселения. Впрочем, годы спустя национал-социалистических идеологов и пропагандистов уже нисколько не смущало то обстоятельство, что из-за бюрократических проволочек и экономических проблем жилищное строительство в Третьем рейхе находилось в состоянии глубокого застоя. Ситуацию не удалось исправить даже в 1939–1940 годах, когда Германия находилась на вершине своего континентального могущества. «Надел поселенца – это самая маленькая хозяйственная провинция государства». Именно с такого девиза начинался изданный «Немецким трудовым фронтом» в 1936 году «Немецкий поселенческий календарь». Он как нельзя лучше характеризовал программу, на основании которой жилищные управления гау разрабатывали концепцию поселений. На первый план выступали не здания, а сугубо экономические вопросы: «Селиться значит много большее, нежели просто строить». Важнейшим шагом для получения жилья в таких поселениях было заявление, которое должно было сначала быть подписано в местной организации «Немецкого трудового фронта», а затем одобрено Имперским жилищным управлением НСДАП. На это могли претендовать только «национально и политически благонадежные семьи». Получить новое жилье семья могла только после тщательной политической проверки. Предпочтение, конечно же, отдавалось членам партии. Поскольку получение нового жилья должно было способствовать увеличению рождаемости, то среди прочих документов на его получение надо было предоставить доказательства арийского происхождения обоих супругов, а также медицинские справки об их наследственном здоровье. Отбор будущих поселенцев (хотя было бы правильнее говорить о жителях пригородных поселений) осуществлялся на основе их политических и моральных качеств, состояния здоровья и работоспособности. Для выявления этих качеств было необходимо заполнить специальную «анкету поселенца», которая после первичного одобрения должна была несколько раз перепроверяться местными группами НСДАП и «Немецкого трудового фронта». Кроме того, при предоставлении нового жилья учитывались другие особенности семьи. В ней должно было быть не менее двух детей, а возраст их родителей не должен был превышать 45 лет. Будущий поселенец должен был принять участие в строительстве поселка. Объем работ для главы семейства составлял приблизительно 2–3 тысячи трудочасов.

В жилищном строительстве, которое осуществлялось в годы национал-социалистической диктатуры, можно выделить три условные фазы. Первая фаза была инерционным выполнением чрезвычайных декретов, принятых еще в годы Веймарской республики. В это время осуществлялось строительство небольших поселков, которые должны были разгрузить крупные города. Ставка делалась на небольшие и средние общины, а также слабозаселенные земельные участки, располагавшиеся вблизи городов. По времени эта фаза длилась в 1933 по 1935 год.

Вторая фаза охватывала период с 1936 по 1939 год. В это время активно строится жилье для служащих вермахта, а так же для рабочих, которые в рамках четырехлетнего плана возводили крупные промышленные предприятия. По своей сути, эти поселения напоминали так называемые «зеленые города». Приблизительно в это самое время возникают новые немецкие города.

Роберт Лей рассматривает макет нового поселка

Третья фаза была связана с подготовкой программы строительства социального жилья, которую намечалось осуществить после «окончательной победы» Германии во Второй мировой войне. Планировалось, что начнется активная колонизация так называемого «немецкого Востока». Данные проекты были тесно связаны с положением на Восточном фронте, а потому к концу 1943 года на них был поставлен крест.

Условия строительства жилых домов в первый период характеризовались весьма ощутимым недостатком финансовых средств. 1 апреля 1933 года национал-социалисты отменили чрезвычайные декреты, принятые в годы Веймарской республики, согласно которым жилищное строительство осуществлялось за счет части средств, которые взимались с населения в виде квартирной платы. Но даже в этих новых условиях государство участвовало в программах строительства жилья в самом минимальном объеме. Основное финансирование по возведению жилых домов было переложено на «общественных» заказчиков, в качестве которых могли выступать Имперское жилищное управление НСДАП, а также близкие к «Немецкому трудовому фронту» кооперативы и строительные организации. Однако к 1939 году все эти частные предприятия были объединены в группу «Новая Родина», которая фактически являлась подразделением «Немецкого трудового фронта».

На закладке нового национал-социалистического поселения

Будущие жители национал-социалистических поселений могли поначалу рассчитывать только на собственные силы. Однако со временем они стали поддерживаться подразделениями Имперской трудовой службы, СА и СС, что позволяло государству хотя бы в минимальных размерах сэкономить финансовые средства. Подобные меры были очень важны для национал-социалистов, так как предоставление работы и «конструктивная программа» выступали в качестве эффективных пропагандистских средств. В «Строительном букваре» сотрудничество будущих поселенцев с государственными структурами представлялось как очень важное явление: «Собственный труд крайне необходим, чтобы с самого начала житель поселка оказался связанным с этим местом. Кроме того, использование самопомощи способствует существенному снижению стоимости жилья. Также она укрепляет товарищеский дух и внушает желание работать. Главным образом будущие поселенцы работают на прокладке дорог, роют котлованы, изготавливают строительные материалы, осуществляют малярные работы и т. д.»

Партийные структуры были весьма строги во время отбора жителей для возводимых поселков. Прошедшие отбор претенденты не сразу же вступали в права владения домом. Три года они находились на «испытательном сроке». Одним из требований, предъявляемых к ним, было обязательное участие во всех национал-социалистических мероприятиях и праздниках, которые, как правило, проводились в специальных общественных домах. Подобная практика наглядно демонстрировала двойственность национал-социалистической идеологии. В то время как государственная идеология утверждала, что давала независимость людям, на самом деле происходила жесточайшая регламентация жизни простых немцев. Если говорить о периоде с марта по декабрь 1934 года, то в это время еще возникали на городских окраинах поселки для безработных и многодетных семей. Однако программа создания «немецких поселковых предприятий» оказалась недолговечной. Впрочем, создание национал-социалистических поселений и децентрализация крупных городов считались национал-социалистами целесообразными в силу множества моментов.

«Рабочая колония» в Остмарке (1940)

В идеологии создания национал-социалистических поселений можно выделить два основных направления. Одно из них можно охарактеризовать как технократическую программу в планировании застройки городов. Главным выразителем подобных идей стал Готфрид Федер. Этот политический деятель, активно выступавший за идеи борьбы против крупного капитала, претендовал на то, чтобы занять посты «имперского комиссара по вопросам немецких поселений», а также директора «Рабочего сообщества планирования и изучения пространства». Его амбиции в руководстве НСДАП сочли непомерными, а потому со временем задвинули в Высшую техническую школу Берлина-Шарлоттенбурга. Идеи, который высказывал Федер, во многом напоминали популистские теории Рихарда Вальтера Дарре, который являлся не только имперским руководителем крестьян и начальником Главного управления СС по вопросам расы и поселений, но имперским министром сельского хозяйства и продовольствия. Именно Дарре сформулировал в свое время взятую на вооружение НСДАП теорию «крови и почвы». Дарре являлся поборником идей возвращения к сельской жизни. В этом духе начиная с 1934 года Федер развивал свою модель «нового города». Согласно воззрениям Дарре, только возвращение «чистокровных крестьян» в сельскую среду могло сохранить нордическую расу. Эта теория поддерживалась и Федером, который хотел реорганизовать жизнь в немецких городах. Эти представления находили понимание и у партийной верхушки, которая в перспективе планировала начать немецкую колонизацию «восточных территорий». Если говорить о концепции Федера, то она предусматривала объединение города и деревни, что должно было снять все возможные противоречия между этими двумя видами населенных пунктов. По его мнению, города, в которых численность населения превышала 60 тысяч человек, были подвержены следующим рискам: сокращение рождаемости, недостаточная оседлость, большое количество жертв аварий и дорожно-транспортных происшествий, эпидемическое распространение болезней. При этом в деревне, как правило, отсутствовали такие важные элементы городской жизни, как электроснабжение, водопровод, культурные и коммерческие заведения. По этой причине Федер настаивал на повсеместном распространении небольших городков с населением приблизительно 10 тысяч жителей. Ядро подобного «идеального города» образовывали общественные учреждения, к которым, конечно же, принадлежали и партийные здания. Предполагалось, что 20–30 % населения подобных городов будут проживать в многоэтажных зданиях (жилье социального найма), остальные жители должны были владеть собственными домами. Федер выделял в городе кварталы с многоквартирными домами, кварталы с жильем, рассчитанным на одну или две семьи, а также кварталы так называемых «имений», напоминающие поместья прошлого. Подобная структура городов призвана была являться отражением сословного устройства «народного сообщества». Принцип организации подобных городов строился на «местных ячейках», которые охватывали приблизительно 3500 человек. Подобные ячейки группировались вокруг городского центра. В каждой из «местных ячеек» должен был иметься собственный центр (предполагалось, что таковым будет общественное здание НСДАП), школа, дом гитлерюгенда, рынок, площадка для проведения общественных и партийных мероприятий. Федер полагал, что осуществление подобной программы позволит устранить «уродливые наросты» капиталистической застройки города. Кроме того, возникновение городов с новой структурой должно было облегчить НСДАП осуществление контроля над населением.

Фасады берлинских домов на Халензеештрассе в 1937 году

Реклама поселения «Сименса» (1933)

Второе направление придерживалось фелькише-органической программы, которая основывалась на расистских тезисах и негативном отношении к крупным городам. Подобные идеи были обобщены в книге Теодора Фрича «Город будущего», увидевшей свет в 1896 году. Это направление было представлено в Третьем рейхе Альфредом Розенбергом и Генрихом Гиммлером. Идеи, характерные для данного направления, во многом напоминали теории Готфрида Федера. Существенным отличием была их несистематичность. Оба направления строились на признании необходимости создания «зеленых городов». При этом в представлениях Фрича и его сторонников большое внимание уделялось идее создания колоний загородных домов. «Органическая» иерархия населенных пунктов в данном случае опиралась в большей степени на социальные, а не биологические предпосылки «народного сообщества». Подобно авангардистским проектам «функционалистского города» в «органическом городе» зонирование должно было определяться производством, сферой общественного питания и т. д. Индустриальные предприятия должны были выводиться на городские окраины. Близ этих районов предписывалось возводить жилые кварталы, предназначенные для рабочих. Причем каждая из таких зон отграничивалась друг от друга полосой зеленых насаждений. Однако начиная с 1936 года в национал-социалистической идеологии стало уделяться гораздо больше внимания городам. Во-первых, это было связано с тем, что предпочтение стало отдаваться строительству зданий с несколькими квартирами, а не возведению коттеджей, рассчитанных на одну семью. Во-вторых, сказались грандиозные градостроительные планы. Уже в силу этих причин именно с 1936 года в городских агломератах существенно возросла строительная активность.

Образцовое поселение (1940)

Кандидаты на получение жилья работают на строительстве поселка (1934)

Указом имперского министра труда Франца Зельде от 27 июля 1935 года было положено начало программе строительства так называемых «народных квартир», для чего первоначально было выделено 35 миллионов рейхсмарок. Проект полностью отвечал своему названию. Финансовые затраты на строительство одной «народной квартиры» не должны были превышать 3 тысяч рейхсмарок. В отдельных случаях по согласованию с Францем Зельде позволялось увеличить ее себестоимость до 3500 рейхсмарок. Часть средств для осуществления данного проекта должна была добываться через имперские займы.

При этом на каждую «народную квартиру» должно было приходиться до тысячи рейхсмарок заемных средств. Если же данная квартира предоставлялась многодетной семье с четырьмя и более детьми, большая часть из которых являлась несовершеннолетними, то мог предоставляться дополнительный заем размером в 300 рейхсмарок. Строительство «народных квартир» было ориентировано на семьи с достатком ниже среднего. При этом авторы проекта предполагали, чтобы выплаты по займу незначительно превышали средства, которые семья тратила бы на арендуемую ею квартиру. Предполагалось, что эта сумма не будет превышать одну пятую семейного бюджета.

Имперское предприятие «Герман Геринг» (1940)

Как видим, «народные квартиры» должны были быть дешевым жильем, предназначенным в первую очередь для малообеспеченных и многодетных семей. Первоначально планировалось, что ежемесячные выплаты по квартирному займу будут составлять от 20 до 28 рейхсмарок. Однако со временем эти суммы увеличились, что было связано с умножившимися затратами на жилищное строительство. В 1938 году сумма составляла 40 рейхсмарок, в 1939 году – 50 рейхсмарок. Согласно задумке авторов данного проекта на «народные квартиры» должны были претендовать семьи, «находящиеся в стесненных жилищных условиях, в частности, в крупных городах и которые не могут поселиться в густонаселенных домах, но также не имеют возможности приобрести необходимую квартиру». «Народные квартиры» планировались как некое дополнение к рабочим поселкам и должны были быть «достойной альтернативой» крошечным квартирам, в которых проживали многие немецкие семьи. На бумаге утверждалось, что это было «социальное жилищное строительство», хотя размеры выплат по займам указывали на то, что власти в первую очередь ориентировались не на уровень доходов семьи, а на капитальные вложения в строительство и строительные издержки. Со временем к программе строительства жилья подключился Герман Геринг. Он вполне откровенно заявлял: «Жилищное строительство идет бок о бок с двумя такими мероприятиями, как четырехлетний план и программа перевооружения Германии. Во многих местах Германии возникают новые фабрики и предприятия самого различного рода. Уже существующие предприятия значительно расширяются. Это имеет своим следствием, что на эти заводы пребывает множество новых рабочих, которые остро нуждаются в жилье. Мы становимся свидетелями величайшего переселения, которого ранее еще не знала Германия». Хочется обратить внимание на то обстоятельство, что строительство «народных квартир» осуществлялось не просто в пригородах больших городов, а было тесно привязано к городским транспортным развязкам.

Глава 5. «Идеальный город» Готфрида Федера

В предыдущей главе в основных чертах были изложены идеи Готфрида Федера, который пытался осуществить весьма специфический (и не только для Третьего рейха) градостроительный проект. Он представляется настолько интересным и уникальным, что этим попыткам необходимо уделить отдельную главу. Напомним, что после того, как потерпели полную неудачу стремления Федера стать имперским комиссаром по вопросам немецких поселений, в качестве которого он должен был заниматься осуществлением программ, направленных на повышение уровня жизни немецкого народа, он предпочел сосредоточиться на научных проектах, которые, по его мнению, имели большое значение для практической политики. На этот раз Федер выступал уже не как партийный функционер, но как профессор архитектуры Института городского строительства и государственного планирования, который был создан при берлинской Высшей технической школе. Федер пытался обосновать принципы новой застройки города. Начало этих исследований датировалось 1936 годом. Закончены они были к 1939 году – именно тогда из печати вышла книга Готфрида Федера. Она называлась «Новый город – попытка обоснования планирования новой застройки города, исходя из социальной структуры населения». «Новый город» отличался от известных ранее проектов по планированию застройки города тремя принципиальными моментами. Во-первых, Федер предпринял немало усилий, чтобы превратить «планирование пространства» в научную дисциплину, которая, тем не менее, опиралась на национал-социалистические методы. Во-вторых, исследование базировалось на данных, которые были получены Федером и его сотрудниками во время изучения небольших немецких городов. Эти исследования – «градостроительные экспедиции» – проводились с 1936 по 1938 год включительно. Их итогом стали многочисленные тома сведений и материалов. В-третьих, несмотря на то что «Новый город» был своего рода разновидностью планов по созданию «идеального населенного пункта», это была не утопия, а проект, опиравшийся на градостроительную практику современности.

Жилой квартал близ Северо-восточного вокзала в Нюрнберге (1937)

Сам Готфрид Федер предпринял все возможное, чтобы не казаться «фантазером», для чего его книга и по стилю, и по содержанию должна была восприниматься исключительно как научная работа. Несмотря на то что в «Новом городе» обнаруживались идеологические и политические вкрапления, они были настолько незначительными, что едва ли можно поставить под сомнение ее научность. В данном случае можно согласиться с Федером, который писал, что «работа создана исключительно на научной основе для практического применения, базируется сведениях, почерпнутых из реальной жизни».

Типичное поселение на окраине города (1938)

Целью книги Федера было прежде всего «установление норм и контрольных цифр», которые должны были использоваться архитекторами и планировщиками городской застройки при «художественном оформлении Третьего рейха». Традиционно исследователи делают акцент на наиболее политизированном вступлении и заключительной части, оставляя без должного внимания основную часть работы, которая между тем составляла более 400 страниц. Нельзя сказать, что труд Федера был сугубо академическим, лишенным каких-либо политических и идеологических предпосылок. Однако ошибочным будет говорить исключительно о типичной национал-социалистической (т. е. индоктринированной) теории. На ошибочность такого подхода указывает хотя бы тот факт, что «Новый город» Федера использовался в Германии аж до середины 50-х годов в качестве учебного пособия по теории градостроительной политики. Формирование «идеального города» должно было идти в условиях национал-социалистической диктатуры, которая была такой же реальностью, как и данные исследований многочисленных немецких городов, положенные в основу «Нового города». По этой причине Федера можно было назвать одним из пионеров таких научных дисциплин, как «планирование пространства» и «государственное планирование». Обработка данных без учета национал-социалистического законодательства (в первую очередь касающегося городского строительства) была бы нелепой. Федер отмечал: «После прихода национал-социалистов к власти было необходимо изменить основные законы. Этот процесс начался в октябре 1933 года, когда был принят Закон “О населенных пунктах”, продолжился 3 июня 1934 года с принятием Закона “О временном порядке предприятия немецких поселений” и в принципе закончился к 1936 году, когда было окончательно покончено с либерализмом в строительной сфере».

Ядро работы Федера составляли данные, которые на протяжении нескольких лет собирались в 72 городах Третьего рейха, чье население насчитывало приблизительно 20 тысяч человек. Самого Федера в первую очередь интересовала социально-экономическая структура этих небольших городов. В этом отношении исследование было безукоризненным, так как сведения собирались самыми различными способами: проводилось анкетирование, брались интервью, имелись даже экспертные опросы, проводились визуальные подсчеты, которые дополнялись данными статистических ежегодников. Все это было предназначено для того, чтобы среди небольших немецких городов выявить разнообразные типы. На основании этой «типологии городов» Федер планировал выработать модель «нового города», который (и это Федер подчеркивал не раз) отнюдь не являлся утопией. Ориентируясь на города с населением 20 тысяч человек, Федер демонстрировал свою приверженность традиции критики крупных городов. Он прекрасно понимал, что небольшой город имел совершенно иные функции, нежели мегаполис: «Исключительно важная работа по преобразованию немецкого жизненного пространства в рамках уже существующих отношений по мере необходимости должна дополняться созданием новых городов и крупных поселков».

Из самого исследования однозначно следовало, что его автор отдавал предпочтение городам именно с населением 20 тысяч человек (по тогдашним меркам они могли считаться средними немецкими городами). В 1939 году Федер вновь заявил о себе как противник мегаполисов и крупных городов: «Вырождающийся крупный город является смертью для нации».

Однако Федер, в отличие от критиков прошлого, не сосредотачивался на гневных филиппиках в адрес мегаполисов, а пытался найти решение сложившихся проблем через исследование вопросов планирования пространства. «Работы проводились как в рамках исследования старого, так и планирования нового. Если говорить о старом, то в первую очередь изучалось состояние наших крупных городов, находящихся в промышленных районах. Это исследование должно стать важнейшим средством по улучшению обнаруженного состояния этих городов. Для этого необходимо провести радикальную реконструкцию старых городских кварталов, освободить перегруженные зданиями жилые районы, создать в черте крупных городов поселки, которые должны по возможности способствовать улучшению жилищных условий».

Иллюстрация с изображением новых жилых домов (1940)

Имевшийся у «Нового города» подзаголовок («Попытка обоснования планирования новой застройки города исходя из социальной структуры населения») однозначно указывал на то, что Федер пытался дистанцироваться от попыток создания «идеальных городов», которые история знала великое множество. Одной из главных целей Федера и его сотрудников было распространение «сведений о том, что социальная структура населения должна являться в будущем определяющим принципом в работе градостроителей». В этой связи не было удивительным, что Федер провозглашал курс на то, что «человек в городах будущего должен был являться как преобладающей формой, так и их содержанием». Подобная установка во многом противоречила практике создания национал-социалистических поселений в том виде, как она стала реализовываться в Третьем рейхе начиная с 1934 года. Федер в противовес заявлениям официальной пропаганды о «общинообразующей ценности поселений» отводил самую важную роль их населению, которое должно было создавать «соседские связи». То есть структура поселений должна была отвечать социальной структуре населения. В этой связи Федер предпочитал говорить о возникших поселениях не как таковых, а как о «новых жилых кварталах», которые располагались вокруг «старого конгломерата жилья, торговых зданий и индустриальных построек». По мнению Федера, эти поселения-кварталы не обладали никакой общинной жизнью, а являлись всего лишь новыми квартирами, которые были предоставлены для индустриальных рабочих. Кроме того, Федер не без сожалений отмечал, что «деятельность по переселению горожан на село в последние годы существенно сократилась», а «население крупных городов продолжало неуклонно расти». По его мнению, это свидетельствовало о том, что оба типа поселений (сельское поселение и поселки на окраинах городов) не могли предложить людям подобающий образ жизни.

Одно из первых национал-социалистических поселений в Третьем рейхе (1934)

Даже в 1939 году Федер оставался верен проекту, который он предлагал еще в 1934 году. Изменения коснулись только численности «нового города». Если в 1934 году Федер говорил о 10 тысячах жителей, то в 1939 году он увеличил численность вдвое. «Новый город» был не столько средним городом, сколько большим сельским поселком городского типа. Федер планировал, что всего в Третьем рейхе должно было возникнуть более тысячи подобных городовпоселков. В этой сети должны были иметься собственные исключения, которыми являлись «городские» города, где главным определяющим признаком должно было являться наличие собственного промышленного производства. В любом случае все эти «новые города» должны были быть независимыми друг от друга, что предполагало, с одной стороны, наличие развитой ремесленной отрасли, а с другой – наличие достаточного количества крестьянских хозяйств. Для того чтобы жители могли гарантировать себе минимальное пропитание (в условиях возможных кризисов и катастроф), Федер предполагал использовать сельскохозяйственную зону, которая обычно располагалась на окраинах городов. В этой идее отчетливо читается устремленность к автаркии[9], теории весьма популярной в Европе в 30-е годы. По этому поводу Федер писал: «Локальный рынок города не может зависеть от жизненно важных товаров. Ни в коем случае нельзя допускать зависимость от внешних рынков, если возможно местное производство… Поселение, которое является неспособным обеспечить свои жизненные потребности через промышленные, общественные и государственные структуры, находится под угрозой существования как с социально-политической, так и с экономико-политической точки зрения. Подобные поселения не защищены от кризисов. По сравнению со здоровым организмом общины, жизненная сила которой кроется в самообеспечении, они остаются надуманным и произвольным творением». Употребляя биологизированную лексику, Готфрид Федер не мог скрыть своего восхищения средневековым городом, который являлся, по его мнению, «полным жизни общественным организмом», в рамках которого существовали «ясные внутренние отношения». Кроме того, Федер признавался, что на него оказали большое влияние проекты по созданию «немецких “зеленых городов”», которые в свое время были выдвинуты Теодором Фричем и Эбенцером Говардом. В качестве образцов и удачных попыток реализации этой идеи Федер называл «старые зеленые города Англии», американские населенные пункты, окруженные поясом зеленых насаждений, некоторые из поселков предприятий Круппа, находившихся в Эссене, а также поселение предприятия ИГ-Фарбен в Лойне.

Заводской поселок в Регенсбурге (1936–1943)

На первый взгляд могло показаться, что к 1939 году Федер фактически не изменил своих позиций, на которых он стоял в начале 30-х годов. Однако надо отметить: он ослабил критику крупных городов, что нашло свое выражение в признании необходимости существования так называемых «провинциальных городов», численность населения в которых могла составлять более 20 тысяч человек. Федер подчеркивал, что «провинциальных городов» должно быть «в любом случае достаточно много», чтобы «вести самостоятельную социальную, культурную и экономическую жизнь, при условии наличия всех общественных учреждений обыкновенного районного центра, в том числе нескольких школ и воспитательных учреждений для подрастающего поколения». При этом подобного рода города могли отказаться от разветвленной системы путей сообщения, так как «среднестатистическое время на дорогу (до работы, до места учебы, до центров обслуживания) составляло бы максимум 10–15 минут». Именно эти критерии должны были отличать «новый город» Федера, с одной стороны, от крупных городов, с другой стороны, от сельских общин. «Новый город» должен был быть избавлен от недостатков мегаполиса и села, «удачно объединив в себе преимущества проживания и в городе, и в деревне».

Изгиб улицы мог оживить вид «монотонных» поселков

Недостатками жизни на селе Федер считал «недостаточное количество или полное отсутствие учреждений цивилизации». По его мнению, село не становилось центром культурной жизни, равно как административным центром, а потому сельская община «не могла являться в полном понимании этого слова сообществом». Кроме того, деревне явно недоставало коммерческой и промышленной деятельности. Недостатками большого города являлась предельная концентрация населения, что было весьма актуально для областей рейха, где имелась развитая тяжелая промышленность. Именно там наблюдался наиболее массовый отток жителей из деревни, что в свою очередь вело к нездоровому смешению жилых кварталов и промышленных зон. Кроме того, человек, живущий в крупном городе, должен был тратить очень много времени на то, чтобы добраться на работу.

Как видим, проект «нового города» однозначно обнаруживает в себе черты «зеленого города». Хотя имелись и принципиальные отличия. Если Э. Говард настаивал на том, чтобы его «город-сад» («зеленый город») имел треугольную форму, то Федер предполагал, что структура «нового города» будет концентрической. Строение «нового города» должно было определяться радиальной и полурадиальной сетью улиц, среди которых доминирующее положение отводилось двум «проспектам». Они должны были являться главными осями «нового города», тянущимися с севера на юг и с запада на восток. То есть «новый город» являлся кругом, разделенным на четыре больших сектора (в некоторых случаях восемь). Именно на этих двух больших городских осях располагалась вся инфраструктура «нового города». Внешний пояс города должен был быть связан с сельским хозяйством. На западном окончании оси «запад-восток» планировались зеленые насаждения, площадки для отдыха, спортивные сооружения, дом, принадлежащий гитлерюгенду (ГЮ-дом). В восточной части города должны были располагаться промышленные предприятия, вокзал, гидротехнические сооружения. Хотя ситуация могла меняться в зависимости от климатических условий той или иной местности рейха (в первую очередь учитывалась роза ветров). Место пересечения двух осей создавало административный центр «нового города». Именно здесь предполагалось разместить служебные помещения, торговые центры и общественные здания. В силу необходимости разместить на небольшой площади большое количество зданий застройка в центре должна была быть самой плотной. Именно здесь располагались партийные и государственные сооружения.

Если говорить о здании местной организации НСДАП, которое должно было иметься в каждом городе, то в глаза бросаются две характерные детали. Во-первых, здание НСДАП провозглашалось «самым важным учреждением будущих городов», а потому оно находилось в самом центре города, на пересечении двух осей, что фактически является прямым заимствованием идей Говарда и Фрича. Во-вторых, партийное строение должно было быть окружено кольцом из зеленых насаждений, что не только подчеркивало его значимость, но и чисто визуально отделяло от всех прочих зданий, построенных в городском центре. В данном случае нужно говорить не столько об идее «зеленого центра», сколько о политической составляющей теории «нового города».

Пожалуй, из всей идеи «нового города» наиболее востребованным на практике оказался принцип наличия четырех секторов жилых кварталов. Дело в том, что уже в 1936 году при утверждении унифицированных директив о строительстве учитывались идеи Готфрида Федера.

Набросок проекта гау-форума в Вольсбурге

Так, например, они были учтены в «Предписании о районной застройке» (15 января 1936 года), «Предписании о регулировании городской застройки» (15 февраля 1936 года), а также в «Предписании об оформлении строительства» (10 ноября 1936 года). Если говорить о содержательной части этих документов, принятых в 1936 году, то они, как правило, устанавливали нормы высоты возводимых зданий. Причем количество этажей могло разниться в зависимости от места, где строилось здание. Так, например, в центре города оно не могло быть выше пяти этажей. На окраинах города разрешалось строить максимум трехэтажные здания. Кроме того, было установлено, кто имел право вести строительство, а также порядок отвода земель. Все эти предписания были нацелены на то, чтобы плотность застройки уменьшалась от центра города к окраинам. Одновременно с этим должна была уменьшаться этажность зданий (высокие – в центре, низкие – на окраинах). Наличие нескольких зон городской застройки автоматически вело к тому, что в разных секторах были различные цены на землю, равно и требования к облику возводимых зданий. В центре и близ него действовали строжайшие стандарты. На окраинах жителям предлагалось жилье, которое было ориентировано на людей с разными доходами, а потому имело различную планировку и могло возводиться по различным технологиям. Таким образом, происходило деление города согласно социальной структуре. Более зажиточные горожане селились в центре, менее обеспеченные должны были довольствоваться «народными квартирами» в двух-трехэтажных домах на городской периферии. Подобная практика полностью соответствовала идеями Готфрида Федера, который настаивал на том, чтобы «силуэт города» понижался от центра к окраинам. Кроме того, он предлагал организовать зонирование города при помощи так называемых «централизованных секций», высота зданий в каждой из которых должна была уменьшаться по мере удаления «секции» от центра. Это позволило бы плавно перейти от представительских пятиэтажек в центре города к одноэтажным постройкам в сельскохозяйственной зоне. Показательно, что, согласно расчетам Федера, в каждом городе только 20–30 % жилого фонда должно было сдаваться на условиях социального найма – все остальное жилье должно находиться в собственности горожан.

«Общественный дом» в поселении близ Брауншвейга (1939)

Внутригородская социальная сегрегация, которая отражалась в концепции «зонирования», предполагала, что разные группы должны были жить в различных типах зданий. Живущим в сельскохозяйственной зоне, кроме небольшого одноэтажного дома, полагался земельный надел приблизительно в 200 квадратных метров, что, по мнению Федера, должно было вызывать «оседлость» периферийного населения («тесная связь с землей»). Примечательно, что в 1934 году Федер предполагал выделять надел размером 600–800 квадратных метров. Если говорить о сельско-городских домах на окраинах «новых городов», то они должны были быть стандартными – четырехкомнатными. Поскольку подобная стандартизация должна была распространиться по всему Третьему рейху, то, желая избежать ненужной монотонности городов, Федер предлагал: «Можно однозначно говорить о том, что большое количество новых рабочих поселков является однообразными, что неутешительно. Это впечатление усиливается, когда эти строения стоят длинными рядами прямых и монотонных улиц». Чтобы избежать этого, Федер предлагал рецепт, который почерпнул из средневековой практики. «Даже легкий изгиб улицы и искусно высаженные зеленые насаждения изменят эту однотонную картину самым удивительным образом». С другой стороны, в рамках тоталитарного общества однородность была желаемым результатом, что отстаивалось даже с «социологических позиций». Федер писал: «В отношении отдельных домиков, вне всякого сомнения, надо применять унифицированные требования. Поскольку в этих домах будут жить люди с одними и теми же социальными потребностями, то это приведет к единению».

Жилой квартал в Шарлоттенбурге (1939)

Несомненной научной заслугой исследования, предпринятого Федером, является открытие того, что «на планах существующих городов можно отчетливо увидеть секции-ячейки, которые можно обнаружить даже там, где они неявственны на первый взгляд». Опираясь не столько на структурный градостроительный компонент, сколько на социальную сегрегацию имеющихся городов, Федер пришел к выводу, что «города по своей структуре делятся на: 1) центральное ядро; 2) находящиеся в западных районах учреждения и 3) расположенные к востоку от города пространства». А это фактически значило, что структура городов в значительной мере определялась социальными, экономическими и культурными потребностями, которые должны были быть полностью учтены при планировании «новых городов». Благодаря своему труду Готфрид Федер хотел привить обществу мысль, что «город или поселение является не просто скоплением самых различных единиц жилой площади, а что каждое поселение, каждый город должны отвечать огромному количеству потребностей». В своей книге он требовал, чтобы «структурирование города производилось на основании органичных ячеек, которые определяются именно социальной структурой населения». Выдвигая это требование, Федер фактически выступал против общепринятой практики создания национал-социалистических поселений. В рамках этой критики он заявлял, что «возникшие поселения нередко являют собой неутешительную картину пустой аморфности». Действительно, в то время национал-социалистические поселения являлись «аппендиксом» близлежащего города. Федер надеялся, что после выхода его книги в свет будут учитывать новые реалии при планировании городов. Нанесение этих ячеек-секций на карту города позволяло Федеру создать так называемую «кристаллограмму». Название этому чертежу было дано согласно одной из трактовок Федера: «Эта картина структуры города, которая охватывает все пункты кристаллизации общественной и экономической жизни». Поясняя свою мысль, Федер выдвинул тезис о том, что в городской жизни маленькие сообщества объединяются в группы, эти группы объединяются в группы более высокого порядка и т. д., пока из них не возникают очевидные ячейки-секции. Принимая в расчет наличие этих ячеек-секций, можно было не только грамотно планировать жизнь города (снабжение, транспорт и т. д.), но даже самым идеальным образом прокладывать улицы. Маленькие улицы должны проходить между небольшими группами, широкие проспекты – между отдельными ячейками.

Новый жилой квартал, образующий «ячейку»

После войны «Новый город» Федера воспринимался весьма противоречиво. С одной стороны, эта книга фактически стала учебником по планированию городской застройки (о чем говорилось ранее). С другой стороны, имелось множество людей, которые считали, что эта работа была «выражением национал-социалистической идеологии». Подобные противоречия в первую очередь были предопределены тем, что «Новый город» отчетливо распадался на две части: идеологизированное предисловие и последние главы и сугубо научная основная часть. Нет никакого смысла отрицать тот факт, что Федер создавал свою модель «нового города» на основе научных выкладок, но с учетом национал-социалистического понимания жизненного пространства. Возможно, пытаясь примирить между собой эти два компонента, Федер писал: «Новая наука планирования городской застройки могла возникнуть только на базе новых мировоззренческих принципов». То есть национал-социалистическая идеология должна была стать главной предпосылкой для реализации обширных градостроительных программ. В любом случае Федер надеялся, что в будущем он создаст собственную университетскую кафедру, которая будет заниматься исключительно вопросами городского планирования.

Глава 6. Миф о «Восьмом чуде света»

В иерархии национал-социалистической архитектуры на самом верху располагались партийные постройки, а на низшем уровне – так называемые здания «целевого назначения». Наряду с фабричными постройками, клиниками, заводскими корпусами к ним могли относиться транспортные сооружения. Но что показательно, именно такой тип строений относился к числу ориентированных на максимальные технические достижения. Кроме чисто функционально-практических соображений, при их массовом восприятии играла роль пропаганда, то есть они все-таки имели определенную «культовую значимость» для национал-социалистического режима. Отдельно надо упомянуть тот факт, что именно в дорожное строительство власти Третьего рейха делали самые крупные государственные капиталовложения, хотя морские перевозки и воздушное сообщение (Люфтганза) были не просто богатыми традициями, но и от года к году неуклонно набирающими обороты сферами деятельности. Впрочем, в то время, как «Организация Тодта» сказочными темпами и с военной целеустремленностью возводила шикарные мосты и имперские автобаны, такие проекты, как создание канала Дунай – Майн – Рейн, оставались на бумаге. В большинстве своем все эти «бумажные» проекты так и не были завершены до конца Второй мировой войны.

Итак, наряду со строительством военных сооружений и заводов, выпускавших вооружения, создание имперских автобанов относилось все-таки к числу самых значимых проектов Третьего рейха. Некоторые исследователи позволяли себе даже говорить о «сенсационной деятельности режима в сфере строительства объектов целевого назначения». На самом деле честолюбивый проект покрыть весь рейх сетью скоростных трасс являл собой полную противоположность всем прочим строительным проектам Третьего рейха. До сих пор возведение в течение пяти лет приблизительно трех тысяч километров дорог подкармливает миф о так называемых «улицах Адольфа Гитлера» (именно так национал-социалистическая пропаганда предпочитала именовать имперские автобаны). Конечно же, эта искусная пропаганда пыталась показать, что «улицы фюрера» являлись достижением режима. Подобное убеждение было распространено не только среди граждан Третьего рейха (равно как немцев, так и иностранцев), но и среди ныне живущих людей.

Национал-социалистическая пропаганда использовала строительные программы в собственных целях

После того как 23 сентября 1933 года Гитлер был запечатлен с лопатой в руках (это произошло в окрестностях Франкфурта-на-Майне), изображения строящихся автобанов стали появляться в самом великом множестве во всех газетах, журналах и выпусках киноновостей. Конечно же, все эти изображения были некритичными и ориентированными на цели НСДАП. Однако нельзя не отметить, что строительство автобанов на культурном и пропагандистском уровне из рядового мероприятия превратилось в событие героического и в чем-то даже мистического характера. Со временем дорожное строительство как разновидность архитектуры «целевого назначения» из низшего иерархического уровня переместилось в плоскость явлений, которые были связаны с самовосприятием Третьего рейха. Миф об автобанах продолжает жить и по сей день. Действительно, в свое время имперские автобаны преподносились как чудодейственное средство, позволявшее ликвидировать безработицу. Автобаны стали рекламным средством, восхвалявшим хозяйственную политику национал-социалистов («трудовая битва»). В многочисленных пропагандистских материалах эти скоростные и комфортабельные трассы становились доказательством технического прогресса, в ногу с которым пытались идти находившиеся у власти национал-социалисты. Руководство Третьего рейха не могло не осознавать психологической действенности программы по строительству автобанов. Именно по этой причине реальное дорожное строительство постепенно уступило место строительству мифа, который должен был быть явлен общественности как подтверждение эффективности национал-социалистического режима.

«Идеологический рисунок», изображающий развитие жилищного строительства в Германии

В 1979 году специалист по истории немецкой архитектуры Вольфганг Пент написал: «Это было самым эффективным строительным мероприятием национал-социалистических властителей. Автобаны были много популярнее, нежели все вместе взятые “народные форумы” и перепланировка городов. Однако истинные объемы строительства скрывались от публики в силу целого ряда причин». Миф об автобанах базировался на заблуждениях и додумках, которым потворствовала национал-социалистическая пропаганда. При этом публика предпочитала почти полностью игнорировать весьма качественное дорожное строительство эпохи Веймарской республики. Это во многом было связано с тем, что строительство автобанов позволяло руководству рейха «убить одним выстрелом нескольких зайцев». То есть проект был многоуровневым, преследующим множество самых различных экономических, стратегических и пропагандистских целей. Однако не стоить полагать, что строительство скоростных трасс началось только по транспортно-техническим, или же только по популистским, или же только по пропагандистским причинам. Этот проект стал осуществляться в условиях холодного экономического анализа, ориентированного на оживление строительной и автомобильной промышленности. Он не был чужд пропагандистских соображений, в частности рекламирования национал-социалистических программ, сокращающих безработицу. Именно на начало строительства автобанов (приблизительно в 1934 году) пришлась первая официально провозглашенная «трудовая битва». При этом не стоило забывать, что автобаны имели не только хозяйственное, но и военное и даже геополитическое значение. Скоростные многополосные трассы облегчали осуществление агрессивных планов в Европе. Впрочем, ведомство доктора Геббельса предпочитало подчеркивать «культурную ценность» автобанов: «Сооружение автобанов исключительно в транспортных целях не является абсолютной целью нашего дорожного строительства. Немецкие дороги должны быть выражением германского ландшафта и олицетворением нашей немецкой сущности». Вновь и вновь в рамках обширнейшей пропаганды автобанов подчеркивалось, что они являются не просто инженерными сооружениями, а «культурным достоянием». Все средства массовой информации были обязаны осуществлять эту рекламно-пропагандистскую деятельность. Газеты, журналы, радио, выставки, фильмы – все преподносили имперские автобаны не только как самый крупный объект программы национал-социалистического строительства, но как «памятник культуры». Фотографии, плакаты, кинокадры, на которых были запечатлены германские автострады, подавали их прежде всего как эстетическое сооружение, культурный монумент, памятник, возведенный в честь «национального труда».

Национал-социалисты почти сразу же после прихода к власти узурпировали проект строительства имперских автотрасс, который на самом деле появился на свет в Веймарской республике. Автобаны превратились в объект престижа, который должен был заботиться о политическом имидже национал-социалистов. Технические и экономические свершения должны были укреплять доверие со стороны рядовых немцев к новому режиму. Так постепенно дорожное строительство стало подниматься до уровня вечного символа «истинно германской власти». Автобанами не скрывали своего восхищения даже зарубежные наблюдатели.

Например, в английской прессе была опубликована статья, в которой содержались следующие строки: «Мы были поражены воодушевлением всех, кто принимает участие в строительстве дорог. Но самыми воодушевленными были простые рабочие. Они поголовно счастливы и горды результатами своего труда». 7 октября 1937 года журналист весьма респектабельной лондонской «Таймс» писал: «После того как я проехал подряд несколько сотен миль по автобанам, то пришел к убеждению, что немцы поступили совершенно правильно, когда взялись за решение транспортной проблемы. И это в то время, когда мы идем в полностью противоположном направлении… Немецкая политика в части автобанов весьма дешева. Она не только сохраняет красоту ландшафтов, но и дает водителям прекрасные дороги, которые нам [англичанам] едва ли будут когда-то доступны». Государства, которые непосредственно соседствовали с Третьим рейхом, – прежде всего Франция, Польша и Чехословакия – были более сдержанны в своих реакциях. Там к строительству автобанов относились если не с подозрением, то весьма сдержанно. Некоторые из зарубежных обозревателей ожидали, что очень скоро этот проект захлебнется и строительные работы прекратятся: «Не будет построено ничего кроме нескольких километров трассы. Ни у одной страны нет возможности строить за год тысячу километров имперских автобанов». А между тем щупальца скоростных трасс угрожающе тянулись в направлении соседних стран.

В самом рейхе никогда не стеснялись превозносить новые «улицы фюрера» как символ беспрерывного взлета национал-социалистической Германии. В одном из пропагандистских фильмов, снятых в 1934 году студией «УФА», «Дороги без преград», говорилось: «Новая сеть автострад является не просто самым великим и самым образцовым сооружением подобного рода в мире. Она сильнее прочих культурных явлений помогает связать между собой отдельные немецкие области, немецкие земли, служит делу единения немецкого народа». Национал-социалистическая пропаганда, которая должна была служить мнимому сплочению немцев, в своих материалах перепоручала эту функцию массовой архитектуре, то есть имперским автобанам, которые подавались рядовому зрителю как «самый великий шедевр инженерной мысли всех времен, всех культур и всех народов». Никто не стеснялся возможных обвинений в необоснованности притязаний, когда автобаны провозглашались «восьмым чудом света» в истории человечества. Если говорить о бесчисленных хвастливых эпитетах, которые давались автобанам, то, наверное, самыми показательными из них являются следующие: «величественнее, чем Китайская стена», «более впечатляющие, чем египетские пирамиды», «столь же классически прекрасные, как афинский Акрополь», «более великолепные, чем соборы немецкого прошлого». Подобно египетским пирамидам, имперские автобаны должны были, с одной стороны, являться новым символом вновь окрепшей Германии, а с другой – быть памятником «народному сообществу». Тем не менее, национал-социалистические пропагандисты предпочитали умалчивать о том, что эти «соборы настоящего» и «пирамиды труда», как и в древние времена, сооружались с использованием рабской рабочей силы.

Корпуса предприятия «Опель» в Бранденбурге (1937)

Строительство автобанов объединило в рамках Третьего рейха силы и интересы, на первый взгляд казавшиеся настолько несовместимыми, что имперский министр пропаганды Йозеф Геббельс смог записать в свое дневнике: «Теперь немецкому партикуляризму точно настал конец». Не менее гордо и уверенно об этой «победе» говорила в своей книге «Здания нового рейха» Герди Троост: «Вплоть до прихода к власти национал-социалистов парламентская нерешительность и мелочный партикуляризм всячески препятствовали столь важному дорожному строительству. Сегодня же автобаны осознанно строятся как символы единения и авторитета новой империи. Здесь обнаруживается их исключительное политическое значение, так как они смыкают между собой отдаленные области, что ставит крест на прежнем партикуляризме. Они строятся не во имя счастья или из ненависти к какой-то группировке, а возникают исключительно как жизненные артерии немецкого народного организма».

Некоторые из германских исследователей высказывали осторожную точку зрения, что строительство автобанов было выгодно для национал-социалистического государства в силу двух причин. Во-первых, автобаны давали возможность наглядно продемонстрировать предоставление работы множеству людей. Во-вторых, подобные меры защищали позиции автомобильной промышленности. И это делалось не столько из экономических, сколько из военно-политических соображений.

Политическое и военное руководство Третьего рейха почти сразу же оценило военно-стратегические преимущества подвижного и быстрого автомобильного транспорта, а потому намеревалось использовать его для будущей наступательной войны. Той самой войны, которая вначале должна была привести Германию к европейской гегемонии, а затем и мировому господству. Расширение же сети автомобильных дорог открывало возможность мобильных перемещений даже в самые отдаленные районы.

Показательно, что поначалу НСДАП всячески противилась строительству автобанов (речь идет о времени, когда национал-социалисты находились в жесткой оппозиции к республиканскому правительству). Однако ситуация поменялась отнюдь не сразу же после того, как к власти пришло правительство Гитлера. Даже в начале 1933 года многие национал-социалисты выражали сомнение относительно целесообразности данного проекта. «Фёлькише»-крыло НСДАП противилось автобанам в силу своей принципиальной враждебности по отношению к цивилизации вообще и технике в частности. «Прагматики» и «экономы» из числа национал-социалистов полагали новые автомобильные трассы слишком «дорогим удовольствием», так как в Германии не имелось достаточного количества транспорта, чтобы эти шоссе были загружены на полную мощность. Если говорить о ситуации в Германии, по состоянию на конец 1932 года, в стране имелось приблизительно 523 тысячи легковых автомобилей и 161 тысяча грузовиков. Собственно, сомнения были отброшены только 11 февраля 1933 года, когда Гитлер во время посещения автомобильной выставки публично заявил, что национал-социалистическая партия будет способствовать расширению сети автострад. В частности, он заявил: «Если раньше мы стремились измерять уровень благосостояния нашего народа по километрам проложенных железных дорог, то в будущем мы должны ориентироваться на километры трасс, предназначенных для автомобильного транспорта». На «истерию относительно моторизации», которую позволяли себе некоторые из членов «собственной» партии, Гитлер отвечал вполне лаконично: «Подобно тому как когда-то повозка лошадей проложила себя дорогу, которая затем превратилась в рельсовые пути железных дорог, так и автомобильный транспорт должен получить необходимые для него шоссе». На той же самой автомобильной выставке фюрер огласил принципы, на которых должна была строиться «немецкая моторизация». По сути, они стали первой директивой относительно будущего дорожного строительства в Третьем рейхе. Данные принципы выглядели следующим образом: «Во-первых, сокращение государственного вмешательства в дела автомобильного движения. Во-вторых, планомерные налоговые послабления. В-третьих, начало и осуществление обширного плана дорожного строительства. В-четвертых, повсеместное содействие проведению автомобильных соревнований». До 1933 года Гитлер выступал решительно против строительства скоростных трасс, это было вызвано не столько сложными отношениями его партии с промышленными предприятиями, сколько традиционно присущими националистам лозунгами о «защите природы». После прихода к власти Гитлер сразу оценил, какую политическую выгоду мог он извлечь благодаря кардинальному изменению своей позиции. Строительство автобанов обещало принести немалые политические дивиденды хотя бы потому, что оно было одним из самых эффективных средств «пропаганды делом». Во время обсуждения вопросов, связанных с финансированием данного строительного проекта (заседание правительства состоялось 15 сентября 1933 года), Гитлер указывал «на психологическое воздействие, которое могла бы оказать прокладка больших дорог». При этом он добавлял: «Работа такого огромного масштаба принесет нам доверие масс».

В то время как Гитлер изменял свою точку зрения, автоматически проходила полная «реорганизация» стратегии и идеологии национал-социализма в той части, что касалась строительства автобанов. Поразительный поворот НСДАП в вопросах дорожного строительства указывал не только на пропагандистское чутье новой правящей партии, но и сигнализировал о способностях Гитлера к политическим манипуляциям. Фюрер оказался в состоянии быстро интегрировать популистские лозунги и мероприятия в официальную хозяйственно-экономическую программу партии. Причем делалось это почти моментально – как только появлялась основа для успешной реализации данных мероприятий.

Теперь оставалось только уладить формальные противоречия, равно как и ликвидировать остатки партийной фронды, чтобы получить полную возможность презентовать автобаны как истинное выражение немецкого духа в условиях победившего национал-социализма. Создание автобанов было связано не только с инвестированием необходимых сумм в строительство мостов и прокладку гармонично вписанных в пейзаж полотен дорог, но и с мобилизацией средств массовой информации, которые должны были представить эти стройки исключительно как заслугу национал-социалистов. Так, например, Георг Фриц в своей книге «Улицы и дома Адольфа Гитлера» (1939) писал: «В конце концов, любой народ может строить дороги. Но отнюдь не является случайным, что мы ждали с нетерпением эти светлые трассы, которые протянулись по всему нашему Отечеству, что каждый народный товарищ видит в них творение национал-социализма. Их можно постичь только из центра нашего бытия, поскольку они соответствуют направляющей нашей духовной жизни. Дороги становятся свидетельством мощной единой империи… Они существуют для каждого из нас и служат народному сообществу».

Как же получилось, что до сих пор живет миф о том, что Гитлер не просто создал прекрасные автотрассы, но и «изобрел» их? Для того чтобы ответить на этот вопрос, надо перенестись на многие годы назад в крепость Ландсберг, где в 1924 году отбывал свой тюремный срок после неудавшегося Пивного путча Адольф Гитлер. Как-то фюрер язвительно признался своему личному фотографу Генриху Хоффману, что во время заключения в крепости он получил «от баварского правительства прекрасную возможность размышлять над многим проблемами, например над планами строительства имперских автобанов и народных автомобилей». Кроме того, в пафосной статье Ганса Йоста, которая называлась «Фюрер преобразил мое восприятие», говорилось: «Тогда фюрер разложил карту нашего Отечества на коленях и задумался над тем, как имперские автобаны пролягут по всей стране». Позже этим дорогам будет придумано громкое определение «жизненные артерии Третьего рейха». Но на самом деле все эти высказывания были выдумкой – реальность была совершенно иной.

Национал-социалистические пропагандисты предпочитали умалчиваться о том, что предпосылки для строительства автобанов сформировались еще в годы Веймарской республики. Гитлер намеревался присвоить эту идею себе, а потому не хотел делиться ею с прошлыми политическими деятелями, которые, кроме всего прочего, являлись его противниками. Уже в силу этой причины из истории почти полностью исчезла информация обо всех предыдущих планах по строительству автобанов, а их «изобретение» стало приписываться Гитлеру со ссылкой на мнимые планы, которые якобы вынашивались еще в 1924 году. Гитлер сам превращался в миф, а потому и «улицы фюрера» должны были стать мифом. При помощи целой серии пропагандистских инструментов формировались легенды, которые продолжают жить и в настоящее время. Указания превозносить в средствах массовой информации исключительное качество «улиц Адольфа Гитлера» дополнялось требованием полностью замалчивать наличие фактов об аналогичных проектах, которые предпринимались до 1933 года.

Когда в феврале 1933 года Гитлер получил документы общества ГАФРАБА (полное название: Общество по подготовке строительства автобанов между Ганзейскими городами, Франкфуртом и Базелем), которое было создано исключительно из экономических соображений, но ликвидированно национал-социалистами по политическим причинам, то он мог похвастаться своему окружению, что создал первые предпосылки для начала строительства автострад. 1 мая 1933 года во время празднования Дня национального труда фюрер объявил в Темпельхофе, что скоро он даст начало «гигантской программе, выполнение которой нельзя откладывать на будущие поколения… программы, которая требует вложения миллиардов». К слову сказать, на тот момент противником осуществления этой программы являлись Имперская железная дорога, но имелись и многочисленные сторонники.

Но все-таки эта идея строительства широчайших дорог, по которым можно было ездить без преград и фактически без ограничения скорости, принадлежала не Гитлеру, а итальянскому инженеру и предпринимателю Пьеро Пурицелли, который еще в 1924 году при поддержке фашистского правительства Бенито Муссолини проложил часть подобной автострады между Миланом и озерами Северной Италии. Сам проект получил говорящее название «Автострада». Планировалось, что до 1935 году будет закончено еще 478 километров таких автодорог. Однако, в отличие от германских автобанов, в Италии не планировалось осуществлять «Автостраду» как многополосную дорогу с двумя встречными потоками движения. Видимо, в силу этого обстоятельства Гитлер посчитал, что имперские автобаны не были подражанием итальянской «Автостраде».

Заправка близ Розенхайма

В самой Германии планы строительства автобанов вынашивались едва ли не со времени Первой мировой войны. Еще в 1912 году началось строительство пробного участка дороги длиной 10 километров, которая должна была связать Ванзее и Шарлоттенбург. Начавшаяся Первая мировая война поставила крест на этом начинании. В итоге небольшой скоростной участок был торжественно открыт в Берлине только в 1921 году. Несмотря на то что данная дорога являлась по большому счету «аттракционом» для развлечения богатых автолюбителей, по личной инициативе целого ряда подрядчиков в 1925 году было учреждено ШТУФА (Общество по изучению проблем строительства автомобильных дорог). Оно планировало создать по итальянскому образцу так называемые «треки» для экспериментальных автомобильных пробегов. Первый участок подобной трассы был открыт 6 августа 1932 года. Он проходил между Кельном и Бонном. Тем временем другие организации, например Немецкий союз дорожного строительства, и несколько строительных предприятий разрабатывали планы строительства автотрассы Мюнхен – Берлин. Поскольку эти планы вынашивались частным капиталом, то дороги планировалось сделать платными, что и должно было окупить финансовые вложения на их строительство. Среди возникших в годы Веймарской республики организаций важнейшими были уже упоминавшееся выше ГАФРАБА, учрежденное в 1926 году, и возникшее двумя годами позже ШТУФИСТРА (Общество изучения проблем финансирования немецкого дорожного строительства). Оба этих общества занимались подготовкой проектов строительства современных автострад. Позже, при строительстве имперских автобанов, их проекты были активно использованы, так как (без лишней огласки) были признаны безупречными.

Но все-таки в Веймарской республике честолюбивые и дорогостоящие планы строительства автобанов не находили значительной поддержки. По большому счету, они потерпели неудачу, так как встретили ожесточенное сопротивление со стороны Имперской железной дороги, так как в этом ведомстве полагали, что строительство автобанов ставило под угрозу их монополию на грузоперевозки. Кроме того, проектам не было суждено сбыться потому, что не был принят законопроект, который имел своей целью внедрение государственной программы использования безработных в сфере дорожного строительства. Весьма показательно, что этот законопроект был заблокирован в рейхстаге двумя фракциями: коммунистами и национал-социалистами. В рушившейся Веймарской республике фактически нельзя было осуществить ни одного политического или хозяйственного проекта. Проекты были готовы, но надо было лишь найти политическую силу, которая было готова решительно их осуществить, явив общественности своего рода сенсацию. Если говорить о принципиальных различиях между «веймарским» и «имперским» проектами, то надо в первую очередь отметить, что во времена республики строительство автобанов планировалось осуществить исключительно на капиталистической основе, используя частных заказчиков. Кабинет Гитлера решил поставить этот проект совершенно на иную хозяйственную, организационную и финансовую основу. Автобаны в рейхе строились отнюдь не для того, чтобы из них извлекали прибыль какие-то предприятия и конторы.

После того как в 1933 году Гитлер изменил свое мнение относительно дорожного строительства и транспортной политики в целом, произошли некоторые структурные изменения. Первым признаком начавшейся «массовой моторизации» стало заявление Гитлера об отмене надоевшего многим налога на автотранспорт, о чем, как говорилось выше, было объявлено на 18 февраля 1933 года на автомобильной выставке, проходившей во Франкфурте-на-Майне. Кроме того, фюрер провозгласил курс на производство «народного автомобиля», который должен был реализовываться через структуру «Немецкого трудового фронта» – «Силу через радость». Со временем «народный автомобиль» превратился в имя собственное – «фольксваген». Впрочем, развитие автомобильной промышленности предполагалось начать отнюдь не для того, чтобы большинство немцев получили собственные машины. У этого проекта были очевидные военные цели. Однако это не мешало провозглашать, что строительство автобанов «было основано не на деньгах, а на национал-социалистическом народном сообществе». Предполагавшаяся консолидация (читай: унификация и централизация) сферы дорожного строительства позволила Гитлеру протащить проект Закона «Об учреждении собственных имперских предприятий». После того, как этот закон был принят 27 июня 1933 года, была сформирована юридическая основа для формирования структуры, которая позже получит название «Организация Тодта». 30 июня 1933 года, то есть буквально через несколько дней после принятия закона, Фриц Тодт (1891–1942) был назначен генеральным инспектором по вопросам дорожного строительства.

Гитлер на автомобильной выставке в Берлине

После этого в распоряжение Фрица Тодта перешли все проекты и специалисты, которые ранее занимались подготовкой строительства автобанов. 25 августа 1933 года в принудительном порядке ГАФРАБА было преобразовано в Общество по подготовке строительства имперских автобанов (Гецуфор), которое формально подчинялось Имперской железной дороге. Строительство автобанов предполагалось осуществлять за счет средств, отпускаемых на борьбу с безработицей («принудительный труд»), а также за счет крупных кредитов, получаемых от Имперского банка. Принимая во внимание условия, сложившиеся в Германии того времени, нельзя не удивляться тому, что строительство автобанов было почти непрерывным. Во многом это была заслуга Фрица Тодта. Он был ветераном партии, в НСДАП вступил еще в 1923 году, однако до 1933 года он не был заметной фигурой в имперском руководстве «движения». Его резкому карьерному взлету способствовал составленный в январе 1933 года меморандум, в котором Тодт рисовал перспективы будущего дорожного строительства. Он делал ставку не только на экономический эффект, но и на возможность использования данной сферы деятельности для национал-социалистической пропаганды. Изложенные в документе идеи показались Гитлеру весьма убедительными, не исключено, что фюрер поменял свою точку зрения именно под влиянием меморандума Тодта. Сам же автор документа видел в строительстве новых дорог троекратную выгоду. Во-первых, социально-политический и политико-экономический эффект, который был связан с сокращением безработицы. Во-вторых, принимались в расчет стратегические планы армии, которая давно вынашивала идеи перевооружения Германии. И наконец, автобаны могли способствовать «культурному и техническому оформлению ландшафта». В лице Фрица Тодта национал-социалистическая партия получила не просто грамотного специалиста, который был обязан своим возвышением давнишнему членству в НСДАП – «человек первого часа», но и дальновидного прагматика и блестящего организатора, который начиная с 1931 года вынашивал идеи относительно «культурной миссии дорожного строительства в национал-социалистической Германии». Именно Тодт настоял на том, что автобаны должны были являться своего рода «шедеврами». В итоге все свои идеи и мысли он изложил в начале 1933 года в упоминавшемся выше документе, который назывался «Дорожное строительство и управление трассами». Кроме всего прочего, в 1934 году Фриц Тодт был назначен главным редактором журнала «Штрассе», в котором освещались технические и эстетические аспекты строительства автобанов. Но когда Фрица Тодта спрашивали: «Какова цель строительства автомобильных трасс?» – он неизменно отвечал: «Предоставление работы».

Итак, строительство автобанов преследовало три цели.

Первая. Со строительством автобанов был связан целый букет экономических вопросов. С одной стороны, ожидалось, что произойдет оживление строительной отрасли, а вместе с этим случится активизация деятельности предприятий, выпускающих сталь, цемент, строительные конструкции. С другой стороны, планировалось, что новые автострады выведут из кризиса немецкие автомобильные заводы и предприятия машиностроения. Кроме того, предполагалось, что автобаны были первой попыткой оказать националистическое влияние на капиталистическую экономику, которое затем должно было распространиться на автомобильную промышленность, шиноремонтные заводы и нефтеперегонные предприятия. Действительно, для индустрии экономическая выгода от строительства автобанов была самой минимальной. Кроме того, после окончания Второй мировой войны ряд германских исследователей пытался доказать, что ни строительство автобанов, ни оживление автомобильной промышленности никак не были связаны с военно-экономическими планами национал-социалистов. Подобные рассуждения кажутся почти голословными.

Модель въезда в Зальцбург по имперскому автобану

Вторая. Экономическое значение автобанов могло быть связано с политикой занятости населения, а именно с предоставлением работы – полной ликвидацией безработицы. Принимая во внимание большое значение тяжелого и не самого профессионального труда, при строительстве автодорог можно было трудоустроить множество безработных ремесленников и подсобных рабочих. Поскольку предполагалось увязать традиционные методы ручного труда и промышленного производства, то большое значение уделялось «моральному облику труда». С одной стороны, подчеркнуто «ручной» характер некоторых элементов мостов, ограждений и оформления склонов позволял продолжать культивировать в Третьем рейхе миф о «поддержке ремесленников». С другой стороны, наличие множества подсобных рабочих позволяло сформировать ощущение полной занятости немецкого населения. Между тем социологические исследования последних лет показывают, что строительство автобанов в действительности не настолько сильно сократило безработицу, как это изображалось пропагандой. По первоначальным подсчетам Фрица Тодта, для строительства автобанов требовалось 600 тысяч рабочих, причем из них только 10 % являлись безработными. Впрочем, этих показателей в Германии никогда не удалось достигнуть. В 1934 году на строительстве автотрасс было задействовано 83 863 человека, в 1935 году их численность увеличилась до 115 675. В 1936 году, ко времени апогея создания автобанов, на этих стройках работало 124 483 человека. Однако эффект от национал-социалистической пропаганды был настолько силен, что до сих пор некоторые исследователи говорят о ликвидации массовой безработицы при помощи строительства имперских автодорог. На самом деле автобаны если и сократили безработицу в стране, то весьма незначительно. Усиление пропагандистских акций было в первую очередь связано с тем, что руководство рейха к 1934 году осознало, что его политика в сфере ликвидации безработицы была провальной. В 1933 году только 5 % от общего числа безработных было задействовано на строительных площадках. Кроме того, от общественности пытались скрыть реальные условия труда, в которых приходилось работать строителям автобанов. При длинном рабочем дне они получали небольшую заработную плату. Условия жизни были хуже только у заключенных концентрационных лагерей и иностранных рабочих, в годы войны пригнанных на принудительные работы.

Йозеф Торак работает над памятником в честь строителей автобанов

Третья. Транспортно-техническое значение автобанов было связано с унификацией государственного устройства Третьего рейха, то есть с установлением более эффективных связей между отдельными немецкими землями. При этом шло активное освоение удаленных областей страны. Этот аспект имел однозначное военно-стратегическое значение, так как автобаны позволяли оперативно перебрасывать воинские части на удаленные участки фронта. К тому же Гитлером был провозглашен курс на «массовую моторизацию», что для национал-социалистов трактовалось как «тотальная мобильность» (не путать с тотальной мобилизацией). Поначалу автобаны действительно облегчали связи с удаленными землями. Однако практическое значение подобных начинаний не было высоким, так как активность автомобильного сообщения (несмотря на активную рекламу «фольксвагена») в стране оставалась на достаточно низком уровне. Автомобиль могли позволить себе либо очень богатые люди, либо немцы, «обласканные» национал-социалистическим режимом. Из-за отсутствия денег и недостатка горючего в стране для передвижения по городу отдавалось предпочтение велосипеду, на автобане его заменял мотоцикл. Однако со стратегической точки зрения автобаны были незаменимым явлением, на что еще в свое время обращал внимание Фриц Тодт. С самого начала строительных работ он ориентировался на то, чтобы в случае начала войны 300 тысяч солдат с амуницией и вооружением по автобанам могли быть за двое суток переброшены от западной границы к восточной и наоборот. Для этого предусматривалась принудительная конфискация 100 тысяч грузовиков и легковых автомобилей. Однако в условиях разработки концепции «блицкрига» – «молниеносной войны» – переброска на автомобилях стала анахронизмом. К тому же фронта Второй мировой войны проходили не совсем там, где пролегали автобаны. Снабжение частей вермахта осуществлялось также не по автомобильным дорогам, а по иным каналам (железная дорога и авиация). Кроме того, бетонное покрытие автобанов было недостаточно толстым, чтобы по нему могли передвигаться танки, которые стали неотъемлемой частью «молниеносной войны». После того как с началом Второй мировой войны почти все автомобили в рейхе были конфискованы, автобаны на долгое время опустели. Говоря о военно-стратегическом значении автобанов, нельзя забывать, что эти расчеты строились в 1933 году, а не в 1939 году. К началу Второй мировой войны они не имели особого значения для вермахта, являясь не столько подспорьем, сколько потенциальной угрозой. В итоге «Организация Тодта» была вынуждена переключиться сначала на строительство «линии Зигфрида» и бункеров, а затем «Атлантического вала». После начала агрессии Германии в отношении СССР строительство автобанов полностью остановилось. На этот раз оперативной задачей являлось восстановление разрушенных мостов и железнодорожных веток.

Мост на отрезке имперского автобана Эрфурт – Хемниц

Карта имперских автобанов

При всем выше перечисленном нельзя отрицать того факта, что автобаны были очень величественным сооружением, что неоднократно подчеркивалось национал-социалистической пропагандой. Автобаны могли претендовать название своего рода эстетической архитектуры. Не будет преувеличением сказать, что действительным изобретением национал-социалистов в сфере зодчества и строительства является то, что было названо «эстетикой автобана». Это была не просто современная и комфортабельная дорога, а некий шедевр современных на то время технологий. Это позволяло утверждать многим специалистам в области архитектуры, что автобаны были безупречно технически выполнены. При их строительстве учитывались особенности грунта, климата (прежде всего морозов), а также особенности ландшафта, в который органично должны были быть вписаны все сооружения. Опять же это было заслугой генерального инспектора Фрица Тодта, так как он привлекал специалистов по строительному делу, дорожному строительству, талантливых архитекторов и экспертов по садово-парковой архитектуре. В итоге к программе строительства автобанов оказались привлечены не только лучшие инженеры Германии, но и выдающиеся архитекторы: Вернер Марх, Фридрих Таммс, Бурно Венер, Родерик Фик, Герман Бестельмайер, Пауль Бонац (он специализировался в данном случае исключительно на мостах). Среди консультантов «Организации Тодта» оказался специалист по садово-парковой архитектуре, весьма уважаемый в Мюнхене Альвин Зайферт. Бурно Билер, Фриц Лимперт, Эмиль Фаренкамп проектировали бензоколонки, здания дорожных гостиниц и стоянок.

Сразу же надо оговориться, что не все из привлеченных к проекту «Имперский автобан» архитекторов, подобно Фрицу Тодту, являлись убежденными национал-социалистами. Аналогично многим специалистам в других сферах они по-разному относились к гитлеровскому режиму. Однако сам Тодт был настолько увлечен своим проектом, что для его успешного завершения был готов сотрудничать с самыми разными людьми и группировками. Среди них были те, кто формально соглашался с партийной линией и охотно принимал заказы от национал-социалистов. К их числу можно отнести отвечавшего за возведение всех каменных мостов по пути прокладывания имперских автобанов Фридриха Таммса. Подобно Альфину Зайферту, он не раз принимал участие в проектировании официальных зданий. Были архитекторы, которые воспринимали официальные каноны национал-социалистической архитектуры, при этом не являясь убежденными национал-социалистами. Таковыми были Вернер Марх и Фриц Лимперт, проектировавшие в стиле хайматшутц придорожные рестораны для туристов. В своем желании создать что-то прекрасное, великое и благородное их работы все-таки отражали суть национал-социализма. Отдельно стоит упомянуть Пауля Бонаца, который никогда не намеревался становиться членом национал-социалистической партии, но, тем не менее, был человеком, приближенным к Фрицу Тодту. Именно Бонацу генеральный инспектор поручил проектировать большинство мостов. Тодту не претило привлечь к сотрудничеству известных своими консервативными взглядами парковых дизайнеров Рудольфа Тимма и устроителя выставки садов в Штутгарте Германа Маттерна. Главу организации в первую очередь интересовали скверы, которые должны были быть разбиты близ некоторых участков автобанов. В строительстве автобанов принял участие даже Людвиг Миз ван дер Роге, известный тем, что являлся выразителем идей «дегенеративного» модерна. Впрочем, его талант весьма пригодился при проектировании бензоколонок и заправок, которых имелось великое множество вдоль автобанов. По большому счету, это был его последний проект, осуществленный в Третьем рейхе, так как в 1938 году Миз ван дер Роге покинул Германию.

Мост имперского автобана

В многочисленных публикациях, посвященных имперским автобанам, подчеркивалась их эстетическая сторона: гармоничность контура, плавные переходы, осторожное вписывание в ландшафт, в котором автомобильная трасса не должна была восприниматься как инородное тело. Подобное плавное включение контура трассы в окружающий пейзаж стало едва ли не главным выразительным средством, которое должно было вызвать «новые переживания» у туристов, путешествующих по автобанам. Эти «ландшафтные переживания» были весьма подробно описаны на страницах журнала «Штрассе», который издавался Фрицем Тодтом. В одном из его выпусков сообщалось: «Важнейший принцип, которого придерживаются при строительстве новых дорог, заключается в том, чтобы они не ухудшали красоту страны. Автобаны должны ее приумножать. Путешественник должен использовать новые пути сообщения не только для того, чтобы быстро попасть из одного места с другое, но чтобы во время своей поездки полюбоваться красотами страны… Путешествие на быстром автомобиле позволяет в полной мере оценить особенности ландшафта и его смену… Ландшафтное переживание является высочайшим волнением, которое может нам даровать пространство. События в пути – это волнение от движения. А потому должны учитываться особенности местной архитектуры, частота появления строений, их высота и т. д.». В первом выпуске брошюры «Здания движения» говорилось: «Для автомобильного движения автобаны являются воистину жизненными артериями, а не чужеродными объектами, воткнутыми в пейзаж. Они – органичная часть этого пейзажа». Автор этого материала Вальтер Оствальд позже на страницах журнала «Штрассе» отмечал следующее преимущество имперских автобанов: они были оторваны от городского хаоса, что позволяло лучше прочувствовать «новый облик немецкого ландшафта».

Щит, который возвещает о прокладывании автобанов на территории Австрии после аншлюса

Использование талантливых специалистов по самым различным дисциплинам позволяло заблаговременно учитывать аспекты ландшафта и местной архитектуры. Для Германии совершенно новым было использование экспертов по ландшафтному дизайну при озеленении склонов и «мягкому» обрамлению бетонных трасс. В итоге нередко возвышавшиеся над округой автобаны были лишены излишне пологих склонов, что опять же позволяло гармонично их вписать в местный пейзаж. В полной противоположности к послевоенному строительству дорог в Германии горы и холмы по личному распоряжению Фрица Тодта не разрушались. Более того, в некоторых случаях склоны специально подсыпались, чтобы более выгодно показать долины и устья рек. Подобная деятельность позволила появиться в Германии новым специальностям, в частности инженерам и лесничим, чьими задачами были исключительно охрана и сохранение ландшафта.

«Народный автомобиль» на имперском автобане

Если же говорить о первых отрезках имперских автобанов, то они, как правило, проектировались специалистами Имперской железной дороги, а потому и выглядели соответствующе – весьма напоминали железнодорожные ветки. В данном случае идеалом стала прямая линия, которая являлась кратчайшим расстоянием между двумя пунктами. Фриц Тодт очень бурно реагировал на эту «железнодорожную» манеру строительства: «Контур дороги, по которой поедет автомобиль, должен быть оформлен иначе, нежели железнодорожные пути. Железная дорога – это транспортное средство, предназначенное для массовых перевозок… Автомобильная дорога должна быть рассчитана на индивидуальное средство передвижения. В большинстве случаев железная дорога является инородным телом в ландшафте. Но даже крупная автомобильная трасса остается улицей, а улица – это составная часть ландшафта. Немецкий ландшафт обладает собственным характером. А потому у имперских автобанов должен быть немецкий характер». Впрочем, критика Тодта в адрес совершенных ранее ошибок была всегда осторожной: «Я потрясен ужасным видом многочисленных мостов. Однако не имеет никакого смысла говорить о допущенных ранее промахах. Каждая ошибка имеет положительное воздействие. По крайней мере, на негативном опыте всегда можно учиться. Именно по этой причине я позволяю себе критику уже созданной части автобанов. Я хочу, чтобы эта критика позволила учесть весь положительный и отрицательный опыт. Пусть он послужит нам уроком. Только при этом условии негативные явления могут иметь хоть какое-то значение… Мою критику надо воспринимать настолько, чтобы она помогла нам и более не было поводов для неприятных критических замечаний». В чем же Фриц Тодт видел промахи и ошибки? «Движение по некоторым трассам было спроектировано в соответствии с неподвижными принципами строительства железных дорог. Они, как известно, строятся на законах однообразного механического движения локомотивов, которое, как правило, находится над горизонтом ландшафта. При этом само движение подправляется тоннелями, мостами и просеками». Подобный подход находил понимание у немецких защитников природы, которые нередко выступали в качестве консультантов «Организации Тодта». Среди специалистов по совмещению архитектуры и ландшафтного дизайна наибольшее уважение Тодта заслужил Альвин Зайферт. Именно он предложил новый комплексный подход, который и был учтен при дальнейшем строительстве автобанов, именно этому архитектору принадлежала концепция строительства автобанов не как чисто технического творения, чуждого природе, а как вплетения дорог в пейзаж. «Должно возникнуть ощущение, что дорога здесь появилась сама собой». По большому счету, строительство автобанов закончилось не только по причине агрессии Германии против СССР, но и из-за гибели Фрица Тодта от несчастного случая. В качестве некролога Пауль Бонац произнес такие слова: «Автобан стал прямо-таки принципиальным открытием для Германии. Имперский автобан мог бы изуродовать ландшафт, если бы не эта творческая личность, как назвал Фрица Тодта во время похорон фюрер. Тодт придал автотрассам иное звучание, заставил служить иным целям. В этих словах звучит признание того факта, что доктор Тодт подошел к этому заданию не как техник, а как творец высшей пробы, как художественный мастер».

Автобаны должны были быть вписаны в ландшафт

Мост, построенный по проект Фридриха Таммса (1941)

Набросок проекта моста, сделанный Ф. Таммсом

Мост близ Кёльна, построенный по проекту Пауля Бонаца

Рассказ об автобанах будет неполным, если не упомянуть сооружения, которые вместе с автомобильными трассами являлись единым комплексом, который, собственно, и назывался «имперские автобаны». В первую очередь обращают на себя внимание новые мосты. Именно они, а не автострады стали символами «технической и экономической мощи Третьего рейха». Возведение мостов стало чем-то вроде монументального ядра всей программы «Имперский автобан». Для того чтобы удивить мир, в Германии планировалось возводить не просто арочные или висячие мосты, которые могли соперничать с американскими аналогами. В многочисленных пропагандистских материалах, подготовленных в недрах Имперского министерства пропаганды, новые мосты изображались как «культурные строения», которые по своему воздействию были едва ли не приравнены к монументальным зданиям национал-социалистического режима. Более того, о мостах говорили как о «соборах современности». Чтобы сделать эту мысль более наглядной, приведем несколько примеров. Мост через долины Аренсбурга (1937–1939) производил настоящее мистическое впечатление за счет того, что некоторые из его конструкций очень напоминали продольные нефы средневековых соборов. Если это сооружение по своему стилю невольно отсылало к традициям «романской архитектуры», то мост через Рейн близ Франкенталя (1937–1939), мост близ Йены (1936–1938) или мост через Ильмталь (1938) напоминали нечто среднее между римским виадуком и оборонным мостом эпохи Средних веков. Эти сооружения не просто возвышались, они господствовали над ландшафтом. Показательно, что все приведенные выше примеры были проектами архитектора Фридриха Таммса. Он был не просто заведующим кафедрой проектирования в Высшей технической школе Берлина, который специализировался на создании проектов мостов и бункеров, но одним из типичных представителей национал-социалистической архитектуры, который всячески культивировал «монументальную одержимость». Однако не все мосты на автобанах были именно такими. Совершенно иное впечатление производили проекты, подготовленные Паулем Бонацом. Так, например, мост у Лимбурга (1938–1940) стал образцом удачного объединения «современности» и «традиций», что отразилось в намерении архитектора придать своему сооружению некоторое романтическое звучание. Здесь Бонац выступил в роли архитектора и инженера, который смог, используя элементы стиля хайматшутц объединить в своем творении собственно мост с компонентами упоминавшихся выше соборов. Другим хрестоматийным примером является мост в Альбауфштиге (1935–1937), в котором Пауль Бонац смог гармонично слить в единое целое монументализм и экспрессионистскую смелость. Тот же самый Бонац создал великолепный мост близ Кайзерслаутерна (1935–1937), который являл собой внушительную, но не утерявшую изящности конструкцию из полукруглых арок, созданную из песчаника. Однако самым примечательным объектом был мост в Швайтенкирхене (1937–1938), который имел длину более 400 метров и состоял из 16 полукруглых арок.

Заправочная станция, построенная по проекту Фрица Лимперта (1937)

Заправка, построенная по проекту Карла Августа Бембе (1937)

Полную противоположность мостам являли такие незаменимые на автобанах сооружения, как сервисные заведения, например бензоколонки, заправки и станции технического обслуживания. При их строительстве использовались самые современные материалы: бетон, стальные каркасы, большие стеклянные окна. Все эти здания не имели резких форм, они были слегка округлыми, что позволяло исследователям говорить о существовании «национал-социалистического модерна». Генеральный инспектор Фриц Тодт в данном случае продемонстрировал, что не был чужд эстетики, так как позволил по всему рейху появиться бензоколонкам, чей стиль отсылал непосредственно к традициям «новой вещественности». Впрочем, его предпочтения относились только к конкретным сооружениям, были программными. То есть заправки были функциональными, символизирующими «новаторство» и «прогресс», придорожные рестораны и гостинцы возводились в стиле хайматшутц, а мосты, оформленные тесаным камнем, в некоторых случаях напоминали строения далекого прошлого. Однако именно для проектирования заправок и ресторанов Тодт предпочел пригласить архитекторов, которые были сторонниками «модернистского зодчества». В данном случае речь велась не столько о стилистических предпочтениях режима, сколько о «необходимой оснастке автомобильного движения». Первые бензоколонки Третьего рейха в буквально смысле слова предвосхитили все решения, которые позже использовались по всему миру для подобного рода сооружений. Полукруглые застекленные задания с плоскими крышами, напоминающими по своей форме крыло самолета, стали распространять по всей Германии во второй половине 30-х годов. Первая «модернистская» бензоколонка была открыта 1 мая 1936 года близ Дармштадта на отрезке автобана Франкфурт – Гейдельберг. Автором проекта был архитектор Карл Август Бембе. Именно он стал автором прототипа всех «треугольных» заправок, которые имели вид сверху, напоминающий латинскую литеру Y, что полностью отвечало как интересам движения, так и наличию «островком безопасности». Этот вид сооружений получил название «франкфуртский тип заправки». Одновременно с этим Вернер Марх в сотрудничестве с Людвигом Миз ван дер Роге проектировали собственный вид бензоколонки, который до сих пор известен как «ганноверский тип». Их строение предполагало обслуживание машин с двух сторон, что должно было отвечать интересам встречного движения по трассе. Именно ими были предложены далеко выступающая крыша и «стеклянный стакан», что является в настоящий момент отличительной чертой всех заправок и бензоколонок мира. Однако подобные новшества оказались приемлемыми отнюдь не по всему рейху. Например, в Швабии и Баварии, где были наиболее сильные консервативные установки, при проектировании бензоколонок пришлось отказаться от функционализма в пользу традиций. А потому в этих краях заправки весьма напоминали обычные деревенские дома.

Глава 7. Архитектурный трахт

Идеологической целью национал-социалистических молодежных организаций гитлерюгенд и Союз немецких девушек являлось воспитание подрастающего поколения в духе преданности партийным идеалам. Чтобы заблаговременно включить молодежь в национал-социалистическую систему, партийная верхушка уделяла большое внимание строительству домов гитлерюгенда (ГЮ-дом) и Союза немецких девушек (БДМ-дом). На архитектуру этих зданий оказывала очень сильное влияние идеология. ГЮ-дома и молодежные турбазы согласно принципам НСДАП должны были быть «обителями святой верности молодого народа своему Отечеству». Имперский руководитель молодежи Бальдур фон Ширах как-то заявил, что «каждый дом и каждая база были символом веры нашей молодежи, символом ее преданности нашему фюреру, а вместе с тем и самой себе». Кроме того, руководитель гитлерюгенда отметил: «ГЮ-дома и базы отнюдь не являются искусственно созданными строениями, которые чужды ландшафту в силу своей стандартности. Эти сооружения объединяют в себе целесообразность и красоту». Однако излишнее многообразие типов ГЮ-домов почти сразу же стало бросаться в глаза. Слова о единстве в разнообразии «обще-немецкой строительной культуры» для сторонников унификации не звучали слишком убедительно. В 1937 году функционер гитлерюгенда Генрих Хартман опубликовал статью, которая называлась «Дома для молодежи: ни бетонные коробки, ни замки». В ней автор выступал против эклектичного стиля монументальных национал-социалистических орденсбургов, одновременно предостерегая от «фальшивой романтики героического стиля» и модернизма в стиле «Новых строений».

ГЮ-дом в Мелле (1937)

Бальдур фон Ширах также считал себя уязвленным нередко раздававшейся критикой в адрес стиля ГЮ-домов. В одной из своих статей он писал: «Мне не раз указывают на то, что, видимо, существуют противоречия между монументализмом представительной государственной архитектуры (новая Имперская канцелярия, поля имперских съездов партии, комплекс на Королевской площади) и ГЮ-домами и ГЮ-базами. По этому поводу хотелось бы отметить следующее: повсюду, где возводятся молодежные дома, они в стилистическом отношении согласуются с высокими заданиями, поставленными нашим фюрером… Мы строим высотные здания и самые маленькие дома, то есть разными путями справляемся с этими задачами». Далее он продолжал: «Новый немецкий архитектурный стиль отнюдь не является какой-то классицистической архитектурой, как может показаться некоторым недалеким наблюдателям! Чтобы мы ни строили: политическое ли, культурное ли здание – оно должно являться выражением мировоззрения, которое сопутствует нашему времени». На стороне фон Шираха выступали многие деятели культуры, в том числе редактор очень влиятельного мюнхенского журнала «Архитектор» Гвидо Харберс. Он считал необходимым обосновать многообразие стилей как раз посредством различных строительных задач, то есть легитимировать «внутреннее единство стиля». Он писал по этому поводу: «Все же нет никакого противоречия в том, что одно строительное задание требует больше или меньше привязанности к местным условиям, чем другое. В особенности если речь идет о разных регионах. ГЮ-дом в деревне, чье планирование поручено хорошему архитектору, само собой разумеется, должен быть построен несколько в иной форме, нежели художественная галерея или административное здание в крупном городе. Нет ничего хорошего в том, чтобы принципиально отказываться от строительных традиций определенной местности. Таким образом, возникающее многообразие форм отнюдь не раскалывает, а только обогащает общий стиль. Но это не является поводом для фальшивой романтики и судорожного мотивоискательства».

Адольф Гитлер и Бальдур фон Ширах изучают проект образцового ГЮ-дома (1938)

Дилемма между разнообразием форм и навязанным единством стиля поначалу умело маскировалась во время пропагандистских выставок, на которых демонстрировались проекты ГЮ-домов. Однако эстетические различия и выбор внешних выразительных средств был слишком очевиден. Если речь шла о городах и пригородах, то ставка делалась на монументальность и классицизм. Если проект должен был быть реализован на селе, то в нем превалировали мотивы «оседлости» и «ремесленности». В то же самое время архитектурное оформление зданий, построенных «Немецким трудовым фронтом», не испытывало никакого плюрализма. Все они принципиально были созданы в «надрегиональном» стиле, четко соответствуя «заданным величинам». Все эти нормы должны были неукоснительно соблюдаться. В свою очередь, Бальдур фон Ширах сознательно отказался от централизованного строительства ГЮ-домов, так как он опасался схематизации архитектуры, ориентированной на молодежь. 2 октября 1936 года Имперское молодежное руководство издало указ, который касался строительства ГЮ-домов. Этот документ санкционировал практику, когда местные общины сами должны были заниматься проектированием и строительством подобного рода зданий. Если же община планировала построить базу гитлерюгенда, то она должна была подобрать земельный участок, на котором можно было бы проводить работу с молодежью. Проект должен был быть подготовлен районным архитектором гитлерюгенда, а вот затраты на строительство и содержание ГЮ-базы должны были взять на себя местные власти.

Если отвлечься от чисто стилистических особенностей архитектуры ГЮ-домов, то эти здания в локальных размерах копировали иерархическую шкалу общей национал-социалистической строительной программы. В ГЮ-доме должно было иметься общее помещение, комната для командира, церемониальное место (некое подобие национал-социалистического «красного уголка»), зал для проведения празднеств и торжественных собраний. ГЮ-дома и ГЮ-базы должны были преимущественно строиться из дерева, которое не только экономило тепло и придавало дому уют, но и считалось типично «нордическим материалом». Кроме того, использование древесины было очень важным моментом с экономической точки зрения, так как сталь и бетон должны были идти в первую очередь на нужды военной промышленности. Помимо этого конструкция ГЮ-домов весьма напоминала немецкие фахверковые здания: отштукатуренные стены, вальмовые или двускатные крыши, наличие в оформлении элементов «крестьянского стиля». Использование «деревенского стиля» в Третьем рейхе можно было бы сравнить с употреблением на партийных мероприятиях немецких национальных нарядов – трахта. По этой причине ГЮ-дома с некоторыми оговорками можно было бы охарактеризовать как трахт от архитектуры. Подобно тому как многообразие трахта было все-таки регламентировано, так и при строительстве домов гитлерюгенда хоть и пытались избежать схематизма, но в любом случае не имелось никаких существенных отклонений от заявленных идеологических и политических принципов, которым должны были соответствовать данные здания.

При изучении примеров ГЮ-домов в глаза бросается, что у архитекторов, работавших на молодежную национал-социалистическую организацию, имелись проекты на все случаи жизни. Так, например, проект дома гитлерюгенда был заказан берлинскому архитектору Гансу Дустману. Дустман был не просто хорошим знакомым Альберта Шпеера, но и родственником Бальдура фон Шираха. Большая часть его проектов относилась к запланированной перепланировке Берлина, Вены и некоторых столиц гау. Именно по этой причине он так и не смог приступить к возведению спроектированного им молодежного здания. Его преемником оказался другой уроженец немецкой столицы – Фриц-Герхард Винтер. Перед ним была поставлена более глобальная задача. Как писала Герди Троост в своей книге «Здания нового рейха», «вся империя должна была быть покрыта сетью домов, расстояние между каждым из которых не должно было превышать 25 километров». В этой связи Бальдур фон Ширах высказал пожелание, чтобы во всех городах с населением более 20 тысяч человек должны были иметься по меньшей мере три базы гитлерюгенда. В данном случае ГЮ-базы должны были выступать не столько в качестве дешевых гостиниц для путешествующей молодежи, сколько являться воспитательными учреждениями, выполняющими важные государственные и политические задачи.

Внутренний интерьер ГЮ-дома в проекте Ганса Дустмана (1936)

Для того чтобы осуществить данный проект, в срочном порядке пришлось адаптировать некоторые из уже существующих школ и воспитательных учреждений. Однако это отнюдь не значило, что перестали разрабатываться новые типы ГЮ-домов. 7 января 1937 года Имперское молодежное руководство издало специальные «рабочие директивы», в которых содержались организационная структура и программа строительство ГЮ-домов. Одновременно с этим Имперским молодежным руководством была опубликована точная программа торжеств, которые должны были проходить при открытии ГЮ-домов. В этом же документе обращалось внимание и на оформление этих строений. Особое значение, как ни покажется странным, уделялось форме крыши ГЮ-домов. В «Рабочих инструкциях по строительству домов гитлерюгенда» (1937–1938) излагались следующие директивы: «Если из простого и ясного плана возникает корпус здания, то это здание предполагает наличие столь же простой и ясной формы крыши… ГЮ-дом не должен выделяться искусственным и новым кровельным покрытием. Мы хотим, чтобы наши дома были органично вписаны в пейзаж. В деревнях, где ландшафт определяется пологими и цельными крышами, ГЮ-дом не должен напоминать кафетерий, что могло бы разрушить общий образ деревни… Низкая крыша необходима, конечно же, не во всех случаях.

ГЮ-дом в Кёльне (1939)

Она будет оправданна, если в больших помещениях будут проводить празднества. Однако не следует осознанно строить ГЮ-дома с низкими крышами, если они будут бросаться в глаза в наших деревнях. Отнюдь не покатая крыша является символом нового времени!»

Если говорить о небольших населенных пунктах, то ни в одном из их зданий не проводилось такого огромного количества пропагандистских мероприятий, как в ГЮ-домах. Хотя бы по этой причине внутренне убранство ГЮ-домов должно было быть предельно унифицировано. «Рабочие инструкции по строительству домов гитлерюгенда» давали донельзя точные указания относительно того, как должно было выглядеть внутреннее пространство образцового ГЮ-дома. Чтобы сделать эти указания более наглядными, со временем были созданы четыре передвижные выставки, которые являлись, по своей сути, образцами внутреннего интерьера дома гитлерюгенда. Первый показ состоялся в 1938 году в Берлине. Выставка называлась «Дайте мне четыре года времени». Эта выставка являлась реализацией проекта Дустмана в пропорции 1:1. Затем последовала выставка в Дрездене, которая проходила под вывеской «Сад и дом». Приблизительно в то же самое время на выставке архитектуры, которая проходила в Мюнхене в Доме немецкого искусства, целый павильон был посвящен внутреннему убранству типового ГЮ-дома. Позже подобного рода выставка прошла в рамках так называемой мюнхенской «Новой коллекции». Подобная деятельность должна была привести немцев к мысли, что в Германии повсеместно возникали дома и базы гитлерюгенда. На самом деле к 1938 году в Третьем рейхе возникло лишь 650 ГЮ-домов. И это при том условии, что планировалось возвести 50 тысяч зданий подобного рода. Если говорить о ситуации в 1941 году, то она выглядела следующим образом: 429 из построенных после 1938 года домов не имели внутренней отделки, было только-только начато строительство 241 здания, 600 строений находились на стадии согласования проекта и 800 ГЮ-домов числились в перспективных планах. В целом же на тот момент в Третьем рейхе имелось 2780 ГЮ-домов, однако 1460 из них фактически так не были никогда достроены.

Еще до начала Второй мировой войны Ганс Дустман написал «Строительный букварь», который тем не менее был опубликован только в январском выпуске журнала «Немецкий архитектор» за 1940 год. Эту работу можно было бы без преувеличения назвать реакционной, что в первую очередь проявилось в строительных идеях, которые апеллировали к романтико-фашистскому осмыслению истории «ремесла, связанного с почвой». В набросках, сделанных Дустманом, бросается в глаза его желание создавать строения, которые доминировали над человеком в пространстве. Если же говорить, о ГЮ-домах, то автор «Строительного букваря» заявлял, что «молодежные здания воспевают местный ландшафт». «Они берут начало в глубочайших источниках вдохновения немецкого народа и отражают разнообразие германских регионов, их традиций и обычаев». Дустман высказывал мысль о том, что предпосылкой удачности данного вида зданий было их соответствие «славным ремесленным идеям». Чтобы «молодежные строения могли воспевать местный ландшафт», они должны были непременно быть «связанными с почвой», что подразумевало особый тип зданий. Они должны были по внешнему виду напоминать «ковчег», то есть быть приземистыми и иметь длинную покатую крышу. Кроме того, ГЮ-дома должны были отвечать всем главным принципам национал-социалистической архитектуры: быть простыми, стереометричными, иметь ясную ось, что в свою очередь позволяло использовать их и прилегающие к зданию территории как учебные плацы, площадки для построений. Как уже говорилось, руководство гитлерюгенда уделяло большое внимание дизайну помещений ГЮ-домов. В этом случае отдавалось предпочтение «монументальному оформлению». В этом отношении принципиально не приветствовалось как копирование исторического стиля (хотя нередко применялись стилистические цитаты и реминисценции), так и использование «современных» материалов, характерных для архитектуры модерна («новые строения»). В упоминавшейся выше статье Хартман однозначно отвергал обе эти «крайности»: «Молодежь хочет жить в домах, а не в романтических замках или в жилых машинах».

Проект одной из «школ Адольфа Гитлера» в Ландштуле (1937)

Модель комплекса зданий высшей партийной школы НСДАП

Модель здания Высшей партийной школы НСДАП в Химзее (1939)

Бальдур фон Ширах полагал правильным прививать немецкой молодежи современный стиль. Однако он полагал, что в этом отношении надо было быть весьма осторожным. В первую очередь это касалось домов гитлерюгенда: «Я безоговорочно верю в возможность воспитания правильного характера у молодых людей, а потому признаю, что сила личного примера может значить много больше, нежели любое письменное или устное обучение. Также я твердо убежден в том, что для духовного воспитания нашей молодежи нужны образцовые помещения. Они могут быть более существенным воспитательным фактором, нежели все вместе взятые теоретические построения. Если мы ставим перед каждым из наших зданий принципиальную воспитательную задачу, то мы должны признавать свою ответственность за эту новаторскую педагогическую идею».

Если говорить о новой архитектуре воспитательных учреждений[10], то нельзя обойти стороной так называемые «орденсбурги» («рыцарские замки»). Учебные замки и орденсбурги представляли собой совершенно новый тип воспитательных учреждений, так как они действительно выглядели как хорошо укрепленные замки. Перед этими учебными заведениями была поставлена четкая и конкретная цель – они, являясь «элитными партийными школами», должны были готовить подрастающее поколение руководителей НСДАП. В своей книге Герди Троост утверждала, что выполнение поставленных задач во многом зависело «от отбора в мировоззренческий орден, который должен был вести к внутренней сплоченности, прямолинейности чувств, мыслей и действий».

Понятие «орден» было введено в национал-социалистическую идеологию Альфредом Розенбергом, однако на практике оно стало применяться Генрихом Гиммлером, который планировал превратить СС в подобие рыцарского ордена (до сих в исследовательской литературе используется словосочетание «Черный орден»). Понятие об «ордене» в Третьем рейхе связывало воедино германскую мистику, средневековое прошлое и проецируемые в будущее безумные планы превратить «арийско-нордического человека» в повелителя мира. Впрочем, все эти построения имели отношение в первую очередь к СС и Гиммлеру, а не к достаточно светским учебным замкам НСДАП.

Национал-социалистические орденсбурги поначалу планировались как летние лагеря, в которых должны были проходить недельное обучение отдельных группы партийных активистов. Однако очень быстро замки НСДАП стали символом повсеместной индоктринации, которой в Третьем рейхе были охвачены все сферы жизни. Национал-социалистические орденсбурги возникали одновременно с учебными замками «Немецкого трудового фронта», а также гау-базами, кои планировалось использовать для проведения краткосрочных курсов повышения квалификации. После окончания этих курсов молодым людям присваивалось звание «орденсюнкер». Со временем было принято решение организовать в этих замках полноценное обучение, которое длилось три года. Планировалось, что учащиеся будут проходить такие дисциплины, как политическая теория, риторика, военная техника, «наука» и, конечно же, физкультура. Так предполагалось начать готовить партийную элиту будущего. Поскольку обучение длилось три года, то каждый год только один из трех национал-социалистических орденсбургов (Фогельзанг, Крёссинзее, Зонтхофен) должен был делать выпуск, то есть происходило некоторое чередование. Кроме того, планировалось по проекту Клеменса Клоца создать четвертый, «оригинальный орденсбург», который должен был находиться в Мариенбурге – колыбели Тевтонского ордена. По большому счету, устройство и оформление орденсбургов НСДАП было строго регламентировано, начиная от жилых помещений, классных комнат и примыкающих к ним спортивных залов, заканчивая плацами, конными манежами и внутренним двором замка, на котором проводились праздничные построения.

По своему архитектурному стилю национал-социалистические орденсбурги относились к крепостным сооружениям позднего Средневековья, которые являли собой не одно здание (замок), а целый комплекс строений. Как и полагалось представительной архитектуре Третьего рейха, замковые комплексы были симметричными. Здания, как правило, группировались вокруг башни, которая была видна всей округе. Поскольку эти здания относились по своему подчинению к НСДАП и могли считаться партийно-государственными строениями, то нет ничего удивительного в том, что в их облике преобладала грубая монументальность. Согласно Вернеру Риттиху, одному из центральных идеологов национал-социалистической политики в области культуры, орденсбурги были «убедительными в силу того, что современная архитектура здесь смогла показать, насколько величественной может быть даже в наше время монументальность». Эта характеристика могла быть применена к любому из трех орденсбургов. Первый из них – Фогельзанг – был построен в 1936–1938 годах в Эйфеле. Замок был возведен по проектам кельнского архитектора Клеменса Клоца на холме, расположенном близ плотинного озера. Даже человеку, не посвященному в тонкости архитектурных стилей, было очевидно, что замок весьма напоминал крепость, предназначавшуюся для отражения вражеских атак. По проекту того же самого архитектора в 1937 году в Восточной Померании началось строительство замка Крёссинзее, на архитектурном облике которого очень сильно сказался стиль хайматшутц. Приблизительно в то же самое время в Алльгау по проекту Германа Гизлера началось сооружение третьего учебного замка НСДАП – Зонтхофена. Самый крупный проект Германа Гизлера – здание Высшей школы НСДАП, которую планировалось открыть в Химзее (Верхняя Бавария), – не был реализован, он был воплощен лишь в виде большой архитектурной модели.

Модель орденсбурга Фогельзанг

Орденсбург Зонтхофен

Национал-социалистические замки вместе с монументальными партийными строениями в Мюнхене и Нюрнберге образовывали архитектурную группу устрашающих своими размерами строений, которые должны были вызывать у немцев трепет сродни религиозному. Якобы эта идея принадлежала Альфреду Розенбергу, который в 1934 году подвиг главу «Немецкого трудового фронта» к тому, чтобы начать строительство учебных замков. Однако в 1934–1935 годах началось лишь строительство барачных лагерей, причем пальма первенства в этом начинании принадлежала именно Крессинзее. В построенных позже замках обучались не только партийные работники и «орденсюнкера», но и подростки, которые являлись учащимися «школ Адольфа Гитлера». По большому счету, «школы Адольфа Гитлера», учрежденные гитлерюгендом и «Немецким трудовым фронтом», являлись альтернативой Национально-политическим воспитательным заведениям, которые перешли под контроль СС. По причине того, что «школы Адольфа Гитлера» одновременно курировались двумя мощными национал-социалистическими структурами, это привело к созданию фантастических планов, которые так и не были реализованы.

Примеры зданий воспитательных учреждений

Дом гитлерюгенда и Союза немецких девушек в Хокенштайне (1934–1935).

Хокенштайн (Баден-Вюртенберг).

Проект: городское управление строительства.

Настоящее состояние неизвестно.

Община небольшого промышленного и торгового города решила создать этот дом для «своих сыновей и молодежи». Строительство осуществлялось исключительно на безвозмездной основе силами добровольцев «в истинном чувстве солидарности и ощущении товарищества под началом городского управления строительства». Именно по этой причине совокупные затраты на строительство дома составили всего лишь 11 тысяч рейхсмарок. Земельный участок и строительные материалы были предоставлены муниципальными властями. Дом примечателен в силу нескольких моментов. Во-первых, он был построен в виде бунгало. Во-вторых, его отличала покатая крыша с черепицей. Стены дома были отштукатурены и покрашены в белый цвет. Фасад дома был гладким. Наличие в здании больших ворот и малых дверей соответствовало традиции баденского и пфальцского строительства.

Дом гитлерюгенда и Союза немецких девушек в Имменштадте (1937–1939).

Проект: строительное бюро Гизлера.

Снесен в 1986 году.

Гитлер, Шпеер и Гизлер рассматривают проект орденсбурга Зонтхофен

В 1937 году руководство города приняло решение создать большой дом для гитлерюгенда. Первый проект здания был признан не совсем удачным, а потому проект был поручен строительному бюро, которое занималось орденсбургом Зонтхофен. Тому же бюро были поручены возведение здания и его внутренняя отделка. Планировка дома предполагала наличие на первом этаже церемониального зала, который одновременно являлся и музеем, и места для проведения торжества; трех больших помещений для проживания членов гитлерюгенда, комнаты руководителя, библиотеки. Так же на первом этаже находились помещения (дневные кают-компании) для девушек. Было запланировано создание небольшого спортивного зала, однако этот проект не был воплощен в жизнь.

Школа Германа Геринга в Нюрнберге (1936–1940)

Школа мастеров «Герман Геринг» (1936).

Кроненбург близ Эйфеля (Рейнланд), Бругштрассе, 20.

Архитектор – Эмиль Фаренкамп.

В настоящее время используется как учебное заведение земли Северный Рейн – Вестфалия.

На краю небольшого и весьма живописного места – Кроненбурга – архитектор Эмиль Фаренкамп по заказу «Немецкого трудового фронта» создал учебный замок. Это заведение предназначалось для подготовки специалистов, создающих гобелены. По этой причине в здании имелся просторный выставочный павильон. В перестроенном старом здании, которое примыкало к комплексу замка, в восточной части размещались жилые комнаты преподавателей и учеников. Кроме того, на первом этаже находилась библиотека, читальный зал. На втором этаже рабочие цеха и душевые. Территория сада, который располагался на террасе, была превращена в крытую галерею, по которой можно было попасть в ателье «мастера» (директора школы). Ансамбль был завершен созданием небольшого фонтана и домиком, в котором жил привратник. Комплекс зданий замыкала внушительный размеров каменная лестница, которая вела вниз с горы. В проекте чувствовались элементы сентиментально-романтического стиля, что подчеркивалось внешними элементами. Школа имела различные формы окон, каменные стенные канты, полновесные парапетные стены (частично – фахверковые, частично – отштукатуренные), внешние камины. Однако совмещение этих элементов не вызывало ощущения бездумной эклектики.

Церемониальная постройка близ орденсбурга Крёссинзее

Дом «Герман Геринг» в Рудольштадте (1938–1939).

Рудольфштадт (Тюрингия).

Архитекторы – Ойген Хайер, Вальтер Зайдель.

Строительство запланированного на 1800 молодых людей дома «Герман Геринг» закончилось буквально накануне Второй мировой войны. Это здание было самым крупным из ГЮ-домов в Тюрингии. Строение в форме буквы «Г» имело высоту 16 метров. Оно было видно не только со всех окрестностей, но и во многом определяло характер местного пейзажа. Перед домом имелось несколько небольших строений, а также широкая дорога, которая вела к подъездному домику. В нем располагались жилище привратника и чуланы для хранения велосипедов. За главным входом в здание находился «зал знамен», через вестибюль которого можно было попасть в церемониальный зал, жилые комнаты, а также помещения для девушек, располагавшиеся на верхнем этаже. Входное здание было создано в виде фронтона зала Лангемарк (Имперская спортивная площадка). Внутренний угол, образованный самим зданием, использовался в качестве площади для построений. Несколько ниже по склону холма находились парк, спортивные площадки, открытый бассейн. Дом в торжественной обстановке был открыт самым Бальдуром фон Ширахом в июле 1939 года. После этого здесь состоялся «смотр достижений тюрингского гитлерюгенда».

Школа имени Хорста Весселя в Регенсбурге (1941)

ГЮ-дом «Адольф Вагнер» (1935–1936).

Пецнберг (Бавария), Винтерштрассе.

Архитектор – Рихард Хельфен.

Здание сохранилось в измененном виде. В настоящий момент используется в качестве детского дома.

Создание этого дома гитлерюгенда является почти исключительным случаем, так как власти города вызвались финансировать строительство без какого-либо побуждения со стороны НСДАП. Кроме выделения 50 тысяч рейхсмарок проект был поддержан добровольным трудом местных жителей. Благодаря этой новостройке община хотела избавиться от славы «оплота политического марксизма». То есть создание дома было использовано для того, чтобы засвидетельствовать лояльность новому режиму. Само здание было построено из дерева в «деревенском стиле».

Учебный замок «Немецкого трудового фронта» «Эрвитте» (1934–1936).

Эрвитте (Вестфалия).

Строение сохранилось. В настоящий момент находится в частном владении.

Архитектор – Юлиус Шульте-Фролинде (в сотрудничестве с Рудольфом Роглером и Гвидо Гёрресом).

Первоначально здание водного замка Эрвитте было построено в 1648 году в стиле немецкого Возрождения. Замок находился поблизости с одноименным вестфальским городком. В 1934 году замок был приобретен за 60 тысяч рейхсмарок «Немецким трудовым фронтом». Здание планировалось использовать для учебных целей. После этого замок был основательно перестроен. Была изменена даже его внутренняя планировка. В полуподвальном помещении находились кухня, столовая и санитарные помещения. На двух этажах замка размещались просторные пространства. Здесь расположились церемониальный зал, «вестфальский зал», учебные классы. Позже началось строительство примыкающих к замку корпусов, которые по своей площади многократно превысили изначальное здание. Среди новостроек были хозяйственные постройки, жилые дома, административное здание, «зал Хорста Весселя», спортивные залы. Все они были соединены между собой узкими длинными проходами. Фасад замка был отделан в фахверковом стиле, что соответствовало канонам «регионального» стиля. Западные ворота комплекса были украшены орлом со свастикой, изваянными Вилли Майлером. Примечательным в структуре этого учебного замка является создание «культового сооружения» – зала во имя легендарного национал-социалистического «мученика» Хорста Весселя. Именно этот зал был идеологическим и архитектурным центром всего комплекса. Здесь проводились все партийные праздники, которые были призваны укрепить «верность фюреру» и «чувство сплоченности». Приведенные выше отсылки к церковному лексикону являются отнюдь не случайными, так как псевдосакральный характер «зала Хорста Весселя» невольно наводит на мысль о нефах в соборах. Пространственная организация замка и его архитектурное оформление являлись отражение схемы «народного сообщества».

На открытии школы «Немецкого трудового фронта» (1938)

Молодежная туристическая база «Бальдур фон Ширах» (1935–1936).

Вальхензее (Верхняя Бавария), Миттенвальдерштрассе, 17.

Архитектор – Карл Фессар.

Строение сохранилось.

Эта база была одним из самых удачных и показательных примеров использования в национал-социалистической архитектуре региональных строительных методов, местного стиля и колорита. Молодежное общежитие, расположенное в Альпах, было рассчитано на 165 спальных мест. Этот комплекс был построен по инициативе Имперского союза молодежных туристических баз. Строение находилось на холме, возвышаясь над живописным альпийским озером. На верхнем этаже здания был выстроен балкон, который лентой по периметру опоясывал основное здание базы. Это позволяло молодежи видеть не только озеро, но и созерцать открывавшуюся панораму гор. Строительство базы шло, по сути, на небольшом клочке земли, который был с разных сторон ограничен горными массивами. Подобное расположение здания придавало ему характер бастиона. Внешняя и внутренняя отделка здания полностью отвечали баварским традициям. В районе цоколя здания имитировалась кладка из бутового камня. У здания имелось несколько крылец и выступающих из стен террас. Фасад был оштукатурен в белый цвет. Деревянные ставни покрашены. Внутри здания имелись крестьянские изразцовые печи. Кроме того, часть стен внутреннего интерьера были расписаны фресками, автором которых выступил художник Генрих Бикель.

Лагерь гитлерюгенда

Глава 8. В арийском теле арийский дух

Стадионы и спортивные площадки постоянно использовались в Третьем рейхе для проведения демонстраций и массовых акций, которые по своему характеру были далеки от спортивных мероприятий. Форма и масштабы спортивных сооружений как нельзя лучше подходили для того, чтобы стать местом для политических ритуалов НСДАП. Вальтер Бенджамин в своей известной статье 1936 года «Шедевры в век технического воспроизводства» весьма удачно сформулировал мысль о том, что важнейшим аспектом фашизма являлась «эстетизация политики», что являло полную противоположность советскому коммунизму, который предпочитал «политизировать эстетику». Автор этой статьи, в частности, писал: «Фашизм пытается организовать заново возникшие пролетарские массы, не меняя имущественных отношений. Он видит выход в том, чтобы позволить массам без учета их прав выражать их сплоченность».

Вне всякого сомнения, Бенджамин не только обнаружил взаимосвязь между эстетизацией и укреплением политического господства, но также указал на то, что массовый спорт изменил общество столь же сильно, как в свое время его изменили средства массовой информации. В этой связи можно утверждать, что национал-социализм не совершал насилия над массами, он околдовал их ранее незнакомой эстетикой.

В массовом спорте руководство национал-социалистической партии видело предпосылку для обеспечения своей власти, а затем и установления доминирующей роли Германии в мире. Даже от молодежи, далекой от политики, требовались максимальные спортивные достижения, которые планировалось достичь благодаря спортивному воспитанию, более напоминающему муштру. По этой причине сразу же после прихода к власти национал-социалисты стали создавать множество союзов, которые предлагали организацию досуга и занятия спортом. В данном случае для национал-социалистов образцом могла послужить организация «Дополаворо» («После работы»), которая была создана с подачи фашистского режима в Италии. Спорт пронизывал все слои общества, проникал в каждую его ячейку. Это относилось не только к военно-спортивным объединениям, но и к «Национально-политическим воспитательным заведениям» (Наполас) – элитарным школам, курируемым СС, а также к многочисленным проектам «Силы через радость», какая была создана как досуговая организация при «Немецком трудовом фронте». По самым различным каналам шло финансирование строительства спортивных площадок, стадионов, спортзалов и бассейнов. Спорт трактовался в данном случае как «подготовительная школа» нации, как инструмент, способствующий «национальному оздоровлению и обновлению». Но не надо забывать, что в первую очередь спорт был связан с допризывной подготовкой молодежи, а потому почти всегда был военно-ориентированным. Согласно представлениям Гитлера, вся воспитательная работа национал-социализма должна была быть сосредоточена на формировании здоровых тел.

Факельное шествие на Олимпийском стадионе

Олимпийский стадион перед открытием в 1936 году

Желая от молодежи лишь слепого солдатского послушания, Гитлер на имперском съезде партии 1935 года произнес ставшие знаменитыми на весьма мир слова: «Мы желаем от молодежи нечто иное, нежели от нее спрашивали в прошлом. В наших глазах немецкий юноша должен быть стройным, гибкими и проворным, как борзая, выносливым, как кожа, твердым, как сталь Круппа». Очевидно, что даже такие на первый взгляд неполитические и частные явления, как спорт, должны были починяться диктату тоталитарного государства. Еще в «Майн кампф» Гитлер писал: «В национальной державе физическая закалка не может быть проблемой отдельно взятой личности, а требованием государства». Сразу же после прихода к власти национал-социалистов Альфред Боймлер, новый заведующий кафедрой политической педагогики Берлинского университета, прочтет специальную лекцию, которая была формально посвящена вступлению его в должность, но в действительности пропагандировала запланированное «книгосожжение». В этом докладе мелькали слова о том, что «в отблесках огня крепнет солдатский дух, который является послушанием». Таким же духом была пропитана написанная сразу же после окончания Олимпийских игр 1936 года работа «Спорт и государство». Ее автор Вольфганг Дрессен рассуждал о взаимосвязях тела, спорта и государства. Он писал: «Не так давно Альфред Боймлер опубликовал статью, посвященную политическому и физическому воспитанию (“Команда и достижения”), в которой он обращается к задачам Национал-социалистического имперского союза физического воспитания. Автор проводит принципиальное различие между гражданами прошлого и нынешними народными товарищами. Для граждан их тело за исключением правовых вопросов не являлось важным. Для народного товарища достижение результатов в рамках народного сообщества, напротив, является важнейшим критерием. А потому его тело приобретает политический смысл. Его воспитание должно быть сосредоточено на культивировании воли и мужества. В данном случае речь идет не о простых движениях или гигиене, а о том, что каждое физическое упражнение должно являться заданием для тела, при помощи которого должны достигаться свершения». В меморандуме от 1937 года, которым предусматривалась перестройки баварской столицы – Мюнхена, весьма метко характеризовалась функция спорта в национал-социалистическом обществе: «Более нельзя вести речь о том, что физические упражнения всего лишь полезны для здоровья отдельно взятого человека, что он должен получать от них радость физической деятельности и повышать свои личные спортивные результаты. Вся сфера физической культуры должна проецироваться на народ в целом». Как видим, занятия спортом являлись не самоцелью, а частью государственной политики, которая была нацелена на укрепление в немцах таких качеств, как сила воли, выносливость, дисциплина, послушание, самоотверженность. Объединение принципа послушания государству и принципа вознаграждения по достигнутым результатам неизбежно вело к элитарному мышлению, базировавшему на силе, иерархии и отборе (селекции). Одним из итогов национал-социалистической политики должно было стать появление «нового арийца» в «грядущей немецкой империи», которая должна была строиться на авторитарном и патриархальном общественном укладе. Под агитационной триадой: «народ, империя, фюрер» – национал-социалисты проектировали «идеальное (читай – утопическое) расово-чистое народное сообщество». В искусной демагогической манере использовались консервативные лозунги критики современной цивилизации, провозглашался курс на примирение природы и техники.

Рисунок Альберта Шпеера, на котором изображен проект «Немецкого стадиона» в Нюрнберге

При таких идеологических установках режиму требовалось очень много спортивных сооружений. Поскольку большинство из них были ориентированы на молодежь, то, как и в ситуации с ГЮ-домами, допускались определенные стилистические вольности. Если это были небольшие спортивные площадки или локальные спортзалы, то использование местного колорита и стилистических особенностей было разрешено. Однако если речь шла о крупном стадионе, то жесткие стандарты были непременными. В данных случаях требовалось, чтобы каркас стадиона был возведен из железобетона, а после этого сама конструкция уже оформлялась заводскими деталями, но никак не элементами ремесленного производства. Руководитель гитлерюгенда ничего не имел против стали, стекла и бетона до тех пор, «пока они были красивыми и нравились нашей молодежи». Делая акцент на молодежной психологии, он любил говаривать: «Мы строим высотные здания и самые маленькие дома, то есть разными путями справляемся с этими задачами».

Но поскольку летом 1936 года Берлину предстояло принимать летние Олимпийские игры, то Имперская спортивная площадка должна была стать не просто представительным строением, но самым величественным спортивным сооружением в мире. На меньшее Гитлер не был согласен. Огромные сооружения и высотные здания Олимпийского стадиона, которые в 1934 году начал проектировать Вернер Марх, служили не столько спортивным целям, сколько выполняли пропагандистскую задачу – они должны были на международном уровне прославлять национал-социалистический режим. «Праздник народов» должен был превратиться с презентацию Третьего рейха. Мировое сообщество должно было увидеть в национал-социалистической Германии «мирное» и «благоустроенное» государство.

Для достижения этой цели предполагалось скрестить «античные идеалы» с «технологически безупречными конструкциями в их монументальном проявлении».

Олимпийский стадион в Берлине

В итоге Олимпийский стадион должен был стать гигантской версий греческого амфитеатра, способного вместить до 110 тысяч зрителей. Поскольку устройство Имперской спортивной площадки и Олимпийского стадиона рассматривалось в главе, посвященной «официальному неоклассицизму», то не будем останавливаться на данном сюжете еще раз.

В Третьем рейхе, кроме берлинского стадиона, имелось еще несколько величественных строений подобного рода, которые на фоне Олимпийских игр несколько затерялись. В данном случае можно вести речь о Штутгарте, Швайнфурте и Нюрнберге, где планировалось на полях имперских съездов создать огромное здание стадиона. Несмотря на то что в иерархии стадионов и спортивных объектов они находились несколько ниже Берлина, все равно это были современные и исключительно функциональные, почти образцовые строения. В их проектах даже не сразу можно было обнаружить национал-социалистический архитектурный стиль (наверное, за исключением Нюрнберга). Проектировавшие многочисленные германские спортивные сооружения Пауль Бонац, Клеменс Клоц, Вернер Марх, Эмиль Фаренкамп, Курт Дюбберс, Дитер Эстерлен, Ганс Хертлайн, Франц Шустер, а также Фриц Шумахер и Отто Эрнст Швайцер занимали в национал-социалистической Германии особое, если не сказать, специфическое положение. Они пользовались общественным признанием, принимали заказы, но все-таки сохраняли дистанцию от гитлеровского режима. Впрочем, никто из них никогда не пытался позиционировать себя как оппозиционер или критик национал-социализма.

Проект стадиона в Дрездене (1937)

Трибуны на «Майском поле» и Олимпийская башня

Неприкрытый конструктивизм обычно обнаруживался в тех случаях, когда спортивные объекты были освобождены от обязанности являться выражением национал-социалистической идеологии. Конечно же, они не могли быть полностью избавлены от представительских функций, впрочем, как и все общественные строения Третьего рейха, но, тем не менее, в данных случаях архитекторы могли значительно расширить свой стилистический багаж, добавив в него выразительные средства, присущие стилю «новой вещественности». Хуберт Шраде в своей книге «Здания Третьего рейха», которая увидела свет в 1937 году, признавал, что в случае со спортивными объектами и индустриальными строениями «стиль, который основывался на использовании новых материалов, смотрелся отлично». Далее автор данного издания отмечал: «Здесь имеется поле для конструктивистских экспериментов (!) и свободного от традиции поиска». Там, где требовались максимальные достижения (либо спортивные, либо производственные), архитектурный стиль, основанный на новшествах и предельном рационализме, казался национал-социалистам оправданным. Даже один из самых ортодоксальных поборников «канонической» национал-социалистической архитектуры Вернер Риттих проявлял поразительную снисходительность, когда дело касалось спортивных сооружений. Он полагал, что их «новый облик» должен был трактоваться исключительно «в программном и пропагандистском контексте» национал-социалистического функционализма. Конструкция стадиона «Вилли Закс», который возводился в Швайнфурте в 1935–1936 годах по проекту Пауля Бонаца и Курта Дюбберса, смогла даже заслужить похвалу от Риттиха: «Всеми сооружениями (трибуна, спортивный ресторан, теннисный корт и здание гимнастического союза) архитекторы демонстрируют способность функционально планировать строения, а затем придавать им нужное оформление… Тем не менее, все эти здания являются выражением идей фюрера: в зданиях не должно чувствоваться предпочтений какому-то одному стилю или определенному архитектурному направлению, а лишь выражение одних новых зодческих идей… Следование этим идеям предполагает, что представительские здания в зависимости от выполняемых ими функций и задач должны иметь различное внешнее оформление». Как ни покажется странным, но национал-социалистический идеолог от архитектуры обвинял стиль «Новые строения» в уравниловке и призывал к стилистическому плюрализму!!! Таким образом, можно однозначно утверждать, что спортивные стадионы, равно как плавательные бассейны, при возведении являли собой органический синтез функционального предназначения (спорт), новых конструктивных возможностей (в первую очередь связанных с новыми материалами – железобетон, стекло, расчет нормы частей из дерева) и «ремесленного ощущения» формы (отделка клинкерным и тесаным камнем).

Рассказ о спортивной архитектуре будет неполным, если не упомянуть дочернюю организацию «Немецкого трудового фронта» – «Силу через радость». Та, в свою очередь, через подразделения: «Спортивный союз», «Красота труда» и «Предприятия народного образования» – пыталась устроить досуг немецких рабочих. «Сила через радость» организовывала поездки в отпуска, торжественные собрания, всевозможные конкурсы и соревнования. При помощи подобных мероприятий и идеологического контроля происходило не только манипулирование свободным временем немецких трудящих, но и некоторое повышение их работоспособности. Кроме того, производительность труда планировалось повышать при помощи проведения акций по «эстетизации рабочих мест». Так, например, на предприятиях создавались комнаты отдыха и читальные залы. Однако самыми популярными мероприятиями были поездки в северные страны и туры в Венецию на лайнерах «Силы через радость». Казалось, что в национал-социалистическом обществе были преодолены классовые антагонизмы, так как участники подобных круизов происходили из всех слоев общества.

Вход в Олимпийскую деревню

Если говорить о гостиницах «Силы через радость», чья превосходная организация вызвала восхищение даже у зарубежных туристов, то их архитектурный стиль можно было бы назвать «деловым». Именно с «Немецким трудовым фронтом» и «Силой через радость» был связан самый грандиозный спортивно-досуговый проект того времени. Было запланировано создать самый крупный морской курорт в мире, предназначавшийся для рабочих, которые направлялись на отдых по линии «Силы через радость». После нескольких лет планирования с огромным запозданием курорт было решено возводить на острове Рюген, южнее населенного пункта Засница.

Это был первый из пяти проектов – непосредственно вслед за этим планировалось заложить еще два курорта на берегу Балтийского моря. Автором проекта являлся кельнский архитектор Клеменс Клоц, который уже давно сотрудничал с «Немецким трудовым фронтом». В свое время он проектировал для этой организации учебный замок. Туристический комплекс должен был быть рассчитан на одновременное проживание в нем 20 тысяч отдыхающих. При этом длина пляжа должна была составлять (без каких-либо разрывов) 5 километров. Если морской курорт «Силы через радость» на острове Рюген задумывался как самый крупный в мире, то все остальные дома отдыха и спортивные базы были значительно скромнее. Стиль гостиниц для отпускников «Силы через радость», которые возводились в горах, колебался между архитектурным традиционализмом, хайматшутц и выхолощенным модерном. «Сила через радость» вынашивала грандиозные честолюбивые планы. Некоторые из них уже находились буквально накануне реализации, однако изменившееся международное положение и начавшая Вторая мировая война смешали все карты национал-социалистическому союзу по организации досуга. Вместо «хорошего настроения» и комфортабельных квартир немцам пришлось брать курс на «укрепление военных сил нации». С этого момента когда-то элегантные океанские лайнеры «Вильгельм Густлофф» и «Роберт Лей» превратились в плавучие госпиталя. Внутренний дизайн лайнеров, разработанный Вальдемаром Бринкманом, в свое время отличался элегантным консерватизмом. В годы войны подобная утонченность оказалась неуместной. Получилась обратная сторона «эстетизации политики» – происходило невольное приукрашивание жизни в военных условиях.

Пример спортивно-досуговых сооружений

Стадион «Вилли Закс» (1935–1936).

Швайнфурт (Нижняя Франкония), Нидерверрнерштрассе, 98.

Архитекторы – Пауль Бонац (общая планировка), Курта Дюбберс (высотные сооружения), Альвин Зейферт (зеленые насаждения).

Строение сохранилось.

У данной стройки была своя предыстория. По поводу своего 40-летия местный промышленник-меценат Вилли Закс преподнес городу «круглую сумму», которая должна была быть потрачена на строительство стадиона его имени. Работа над проектом началась тут же в 1934 году. «Отцы города» давно планировали возвести спортивное сооружение, для чего даже определили место в городском парке, но на стройку хронически не хватало бюджетных денег. Вилли Закс был тесно связан с военной промышленностью, а потому его «щедрое дарение» могло многократно окупиться за счет поступивших заказов, так как стадион должен был непременно отвечать «новым» (читай – национал-социалистическим) тенденциям в архитектуре. То есть это пожертвование было своего рода пропагандистским трюком, неким заявлением о лояльности гитлеровскому режиму. Как уже говорилось, спортивные арены и стадионы в Третьем рейхе были не просто физкультурными сооружениями, а местами для проведения политических акций. В этой связи весьма удивительным кажется, во-первых, что архитекторы предложили проект стадиона в конструктивистском стиле; во-вторых, что этот проект был единодушно принят, хотя некоторые места в проекте выглядели весьма провокационно. Крытая трибуна стадиона была рассчитана на тысячу человек. Еще 12 тысяч человек могли расположиться на боковых порталах. Если стадион был конструктивистским, то примыкающие к нему строения (ресторан, киоски, входные ворота) полностью соответствовали представлениям национал-социалистов о «величественном немецком стиле» – все они были обрамлены тесаным камнем и кирпичом. При входе на стадион на каменном пилоне находилось бронзовое изваяние имперского орла, восседающего на земном шаре (проект скульптора Людвига Гиза).

Городская купальня на открытом воздухе в Нюрнберге (1932–1933).

Нюрнберг, Эльбингерштрассе, 85.

Архитекторы – Пауль Зиги, Вальтер Блайх.

Строение сохранилось.

Это сооружение было редким случаем того, когда его постройка, вызванная партийными съездами НСДАП, началась до прихода национал-социалистов к власти. Постоянный приток членов партии на съезды, проходившие в Нюрнберге, заставил проявить инициативу владельцев предприятий общественного питания и сервиса.

Купальня «Опель» (1933–1934).

Нероберг-Висбаден (Геесен), Мельничный проезд.

Архитектор – Франц Мюллер.

Строение сохранилось.

Бассейн под открытым небом был создан для рабочих предприятия «Опель» поблизости от популярной пригородной зоны отдыха, которая располагалась на частично покрытой лесом горе Нероберг. Первая терраса, окруженная со всех сторон деревьями, предназначалась для принятия солнечных ванн. Ниже по склону находились кабины для переодевания. В этом месте имелось два бассейна: большой плавательный бассейн и спортивный бассейн (50×13 метров). Оба они были возведены на специальных бетонных опорах. Извилистые лестницы изящной конструкции связывали между собой этажи. Постройка была органически вписана в ландшафт. Сквер близ бассейна проектировался ландшафтным дизайнером Вильгельмом Хиршем.

Плавательный бассейн и водный стадион в Кельне (1934–1936).

Кельн-Мюнгерсдорф.

Архитектор – Отто Бонгарц.

Строение сохранилось.

После расширения уже имевшегося стадиона и нескольких плавательных бассейнов под открытым небом был создан спортивный бассейн. Комплекс был рассчитан на 2 тысячи посетителей. Он состоял из спортивного бассейна длиной 100 метров и нескольких бассейнов-купален. Вместо снесенных деревянных кабинок для переодевания которые были разбросаны по территории, вдоль бассейна была возведена железобетонная конструкция, которая была строго ориентирована на Ахенскую улицу. Построенный трехэтажный, открытый и изящный зал для переодевания покоился на нескольких бетонных опорах. По мнению специалистов, это было одно из самых функциональных и в то же время самых красивых зданий той эпохи. Стремление максимально увеличить количество посетителей бассейнов и купален привело к тому, что здание было решено сделать трехэтажным. Почти конструктивистская форма комплекса объяснялась тем, что проектировщики намеревались существенно сэкономить отпущенные средства как на самом строительстве, так и на отделке здания. В специализированных журналах того времени плавательному комплексу в Кельне было посвящено несколько статей. В октябрьском выпуске журнала «Архитектор» за 1936 год сообщалось следующее: «И хотя форма здания является предельно функциональной и даже конструктивистской, но, несмотря на этот кажущийся на первый взгляд примитивным стиль, сам комплекс является очевидным выражением нашей бурной спортивной жизни».

Олимпийский плавательный бассейн ночью

Морской курорт «Силы через радость» на острове Рюген (1936–1939).

Прора на острове Рюген (Верхняя Померания).

Архитектор – Клеменс Клоц.

Строение частично сохранилось.

Модель пляжа на курорте «Прора»

По приказу Гитлера «Немецкий трудовой фронт» должен был создать место отдыха для своих членов. После того как было рассмотрено несколько вариантов возможного местонахождения курорта, выбор пал на вытянутую полосу залива острова Рюген, которая находилась между Бинцем и рыбацким поселком Ноймукран. Как только были завершены формальности с оформлением земельного участка под застройку, Роберт Лей – глава «Немецкого трудового фронта» – объявил конкурс на лучший проект этого туристического комплекса. Несмотря на то что конкурс, по большому счету, носил формальный характер, в нем все-таки приняло участие одиннадцать архитекторов.

Впрочем, знающие люди сразу же говорили, что победит проект Клеменса Клоца, который считался любимым архитектором Роберта Лея. Одним из самых интересных требований конкурса было условие, чтобы каждая комната имела вид на морской берег. Аналогичным образом создавались лайнеры «Силы через радость», где каждая каюта имела иллюминаторы, выходящие к морю. Кроме того, строительный проект предусматривал наличие гигантского пляжа, пять километров которого должны были тянуться вдоль кромки моря. Возведение нескольких шестиэтажных зданий, каждое из которых должно были иметь в длину 55 метров, позволяло бы разместить на курорте одновременно 20 тысяч отдыхающих. Комплекс зданий имел радиальную схему, в центре которой должно было находиться озеро. По этой причине «туристическая улица», связывавшая между собой все корпуса курорта, имела форму латинской буквы U. В данном случае Клоц использовал элементы арт-деко. Скорее всего, это было связано с тем, что он был в свое время очарован берлинским пляжным комплексом «Ванзее», который в 1929 году был возведен по проекту Рихарда Эрмиша. В августе 1937 года началась закладка фундамента самого большого в мире морского курорта. К 1940 году было закончено строительство служебных помещений (кухонь и жилья для персонала), а также барачного лагеря, в котором должны были селиться строители. Кроме того, до уровня шестого этажа были возведены некоторые из туристических зданий, законченными в которых оказались только помещения ресторанов. В ходе строительства в проект были внесены некоторые изменения. Так, например, на побережье должен был возникнуть 80-метровый причал, который предназначался для швартовки больших пароходов и лайнеров, а также два небольших причала, у которых должны были останавливаться катера и яхты. Оттуда большие лестницы должны были вести к центральной площади (приблизительно 400 тысяч кв. м), в центре которой был запланирован гигантский фонтан. Задняя часть площади должна была быть оформлена аркадными сооружениями. Там же должны были находиться здания кафе и кинотеатров. Курорт так и не был сдан в эксплуатацию.

Проект центральной площади на курорте «Прора»

Рисунок, изображающий проект пляжа на острове Рюген

Однако недостроенные здания, которые располагаются на площади в несколько квадратных километров, были переданы под контроль органов охраны памятников культуры. В настоящее время ведутся поиски инвесторов, чтобы эти строения могли иметь практическую значимость. В обосновании инвестиционного проекта, кроме всего прочего, сообщается: «Ансамбль курорта Прора в Бинце является исключительным свидетельством своей исторической эпохи. Он должен был стать самым большим морским курортом в мире, а потому комплексу присущи черты мегаломании. Блочное строительство свидетельствует о высоких технических достижениях, которых удалось достигнуть в 30-е годы». Впрочем, вопрос о художественной ценности недостроенного курортного комплекса до сих пор остается спорным.

Дом-купальня «Силы через радость» «Пфальцский двор» (1936–1938).

Унтераммергау (Верхняя Бавария).

Архитектор – Отто Тиль.

Сооружение не сохранилось.

Дом был создан для членов «Немецкого трудового фронта». На краю Пульвермозес на реке Аммер была построена купальня «Сила через радость». Однако после войны за объектом никто не ухаживал и бассейн под открытым небом превратился в болото.

Крытая галерея с концертным залом (1934–1935).

Бад-Висзее (Бавария). Архитектор – Бруно Биллер.

Строение сохранилось.

Курортный дом был построен с учетом возникших потребностей популярного баварского места отдыха. Учитывая особенности объекта, было осуществлено искусное «приращивание» новостройки к старому зданию. Галерея, которая имела в длину 75 метров, а в ширину 1,35 метра, представляла собой строение, чьи большие окна простирались до самого пола. Кроме того, она имела большую террасу. Здание было выполнено в стиле необарокко с учетом баварских архитектурных традиций. Во внутреннем оформлении здание отвечало «духу времени» – интерьеры были очень простыми.

Олимпийские строения в Гармиш-Партенкирхен (1934–1936).

Вопреки существующей традиции в 1936 году Германия должна была принимать не только летние, но и зимние Олимпийские игры, которые должны были проходить с 6 по 16 февраля 1936 года в Гармиш-Партенкирхене. В штаб по архитектурному проектированию зимних олимпийских объектов входили Йозеф Дюрр, Арнульф Альбингер, Артур Хольцхаймер (они проектировали высотные строения), а также Ганс Остлер и С.Й. Лютер, которые должны были создавать технические строения. В центре зимнего Олимпийского комплекса должен был находиться «лыжный стадион», который, несмотря на свое название, использовался в основном для открытия игры и чествования победителей. В центре этого строения находился «олимпийский дом», где спортсмены должны были встречаться с Гитлером. Близ подковообразного стадиона были сооружены объекты для прыжков на лыжах. Здесь же располагалась судейская башня. Кроме того, был возведен стадион с искусственным льдом. Лыжные трассы и ледяной желоб для бобслея в силу недостатка времени в срочном порядке построили на основе деревянного каркаса.

Глава 9. Политика вперемешку с досугом

На первый взгляд может показаться, что строительству театров в Третьем рейхе фактически не уделялось никакого внимания. Однако при более близком рассмотрении данного сюжета можно убедиться в обратном. Дело в том, что строительная активность в этой сфере наступила сразу же после 1933 года, однако она была перехвачена так называемым «тинг-движением», которое пыталось придать театральной сцене «новый импульс», была ориентирована на формирование специфической формы постановок, которые должны были стать отражением сути национал-социализма. Кроме того, нельзя не упомянуть о том, что в рамках «суперпланирования» для пяти «городов фюрера» в них предполагалось построить не только величественные партийные и государственные здания, но и не менее монументальные культурные сооружения: театры, оперы и т. д. Сразу же надо оговориться, что эти планы так и не были воплощены в жизнь. Кроме планов по созданию самого большого оперного театра в мире, который должен был располагаться в Мюнхене, новые здания театров должны были возникнуть в Дортмунде, Циттау, Киле, Регенсбурге, Аугсбурге, Бамберге, Мюнстере и Лейпциге. Однако, невзирая на это обильное планирование, в немецких провинциях было построено только лишь три новых театра. В данном случае речь шла о Фрайбурге, где строительство театра проводилось в 1936–1937 годах, а также Дессау и Саарбрюккене, где строительство культурных объектов шло приблизительно в то же самое время. Отдельное внимание надо уделить последним двум случаям. Дело в том, что Дессау и Саарбрюккен были пограничными городами, а по тому здания новых театров в них приобретали очевидное политическое значение. В Саарбрюккене надо было создать «цитадель культуры, направленной против Запада» (Франции) – в данном случае строительство театра было благодарностью властей («подарок фюрера») за то, что жители Саара приняли решение войти в состав Третьего рейха. В случае с Дессау была совершенно иная ситуация. Этот город считался «оплотом красных», что находило даже некое культурное выражение в архитектуре города, где преобладали постройки в стиле «Баухаус». Дессау долгое время считался центром современной архитектуры в Германии. После прихода к власти национал-социалисты взяли курс на «возвращение» Дессау к «истинной» архитектуре, что должно было сопровождаться разрушением некоторых зданий, которые не отвечали эстетическим вкусам фюрера. Кроме того, не стоило забывать о том, что Дессау был рабочим городом и строительство театра было предопределено хотя бы тем, что здесь не было такого культурного сооружения.

Если в Саарбрюккене здание театра являлось почти полной копией старой Дрезденской оперы, которую в свое время спроектировал Земпер, то в Дессау все-таки учитывались современные тенденции, а потому здание недостроенного во времена Веймарской республики театра по своей форме напоминало куб. После того как здание театра в Дессау было уничтожено при в пожаре, городские власти объявили в 1926 году конкурс на новое строение. Тогда предпочтение было отдано проекту Альбинмюллера, однако национал-социалисты выбрали для этой цели Фридриха Липпа и Верри Рота. В данном случае речь шла исключительно о политической благонадежности, а не эстетических критериях, так как проект Липпа – Рота почти полностью повторял формы театра Альбинмюллера. Итак, было ли строительство театров в Германии составной частью национал-социалистической архитектуры? Надо отметить, что в 30-е годы повсюду в мире чувствовалось тяготение к монументальным постройкам, напоминающим храмовые строения. Национал-социалисты не были исключением. Они присоединились к этой мировой тенденции, хотя и возводили свои «храмы» в блочном схематизме, что могло являться (по наблюдению немецкого архитектора Эгона Эйермана) отличительной чертой «фашистской театральной архитектуры». Эйерман не только отметил этот признак, но и набрался мужества решительно выступить против подобных устремлений в зодчестве. Впрочем, критика представителя стиля «новых строений» не имела никаких шансов на успех в Третьем рейхе. Однако факт остается фактом – в мае 1935 году Эгон Эйерман на страницах журнала «Строительный мир» пытался оспаривать архитектурные решения, связанные со зданиями немецких театров. Он писал: «Итоги этих конкурсов производят самое тяжелое впечатление. Утрачен контакт со всем, что было создано ранее. Во многих проектах чувствуется замешательство форм. Чтобы дать архитектурное выражение новому времени используются элементы псевдобарокко, псевдоренессанса, архитектуры эпохи грюндерства, придворное мировоззрение бидермайера. Свой триумф празднует ошибочный монументализм. Градостроительный успех в таких условиях становится формальным.

Новый театр в Саарбрюккене (1938)

«Швабский зал» Эдуарда Крюгера

Успех превращается в неудачу. Вокруг театров свои щупальца простирают новые строения. В перспективе надо специально создавать улицы с парками и насаждениями, которые бы могли с двух сторон подчеркнуть форму здания. В Дессау имеется множество тесных улиц. И в этих условиях жюри отдает предпочтение проекту, который является самым неудачным градостроительным решением. Впрочем, остается вопросом, могло ли это жюри выбрать нужное решение, в котором театр был бы вписан в свободное пространство, а соседствующие с ним здания были бы не самой большой высоты». Эйерман позволял себе нападки не только на жюри, но и на сам стиль государственной (представительской) архитектуры. «В данном случае вместо народного театра предпочтение было отдано придворной сцене. И к этому приложили руку члены жюри, хотя все необходимые – и смею подчеркнуть правильные! – требования были изложены в техническом задании конкурса. Однако где написано, что новый театр должен ассоциироваться с декоративными украшениями, гирляндами, тяжелыми кессонными потолками, помещениями с плохой акустикой, большими стеклянными люстрами и пыльными бархатными портьерами?»

Набросок здания театра, сделанный Гитлером

Хотя если посмотреть на 250 конкурсных работ, которые были присланы в Дессау, то 96 % из них выполнены именно в новом стиле монументально-героической архитектуры. Строительство театра в Дессау шло достаточно быстро – он был торжественно открыт 18 июля 1938 года. Здание нового театра почти полностью соответствовало идеалам официального неоклассицизма – вытянутое строение, чей фасад украшало множество квадратных колонн. То, что оно в некоторой степени напоминало прямоугольник, не имело никакого отношения к кубизму. Это должно было быть выражением статической мощи. Впрочем, аналогичные проекты можно было найти и в других городах. Это относилось и двум главным музыкальным центрам Третьего рейха (Байройт и Зальцбург), в которых строительство находилось под личным контролем Гитлера. Но поскольку во многих случаях приоритет отдавался срочности реализации проектов, то бесцеремонным образом перестраивались уже существующие театральные здания. Так, например, уже в первые годы национал-социалистической диктатуры были перестроены вполне приличные театры в Аугсбурге, Байройте, Бреслау (Вроцлаве), Ганновере, Гейдельберге, Кельне, Лейпциге, Познани. Кроме того, полностью были перестроены оперные театры в Нюрнберге и Берлине. Если говорить о столице Третьего рейха, то только в Берлине в общей сложности было перестроено пять театров. Их перепланировкой руководил пользовавшийся покровительством национал-социалистов театральный архитектор Пауль Баумгартен. Кроме академических театров, в Третьем рейхе существовал повышенный спрос на «дома артистов», которые должны были выступать в качестве «заведений народной культуры». «Народную культуру» (в национал-социалистическом ее понимании) также должны были развивать так называемые «народные сцены», по своему стилю отвечавшие принципам консервативного модерна, который должен был быть скрещен с грубой монументальностью национал-социалистов. А потому в этих строениях наличествовали фойе и вестибюли, которые весьма напоминали помещения официальных (представительных) зданий. Едва ли в Германии тех времен имелся хоть какой-то театр, которому посчастливилось избежать (хотя бы во внутренней перепланировке) архитектурных изменений, отвечавших «мировоззренческой сути национал-социализма». Художники-декораторы и оформители не упускали случая, чтобы создать уже в существующих театрах подобие «ложи фюрера», даже если Гитлер никогда не планировал появиться в этих зданиях. Внутреннее оформление большинства немецких и австрийских театров было эклектическим и содержало как феодальные и «придворные» элементы, присущие классицизму, так и «цитаты» из «буржуазных стилей». В итоге само театральное здание находилось на некоем распутье между «аристократическим» придворным и «народным» театром. Подобному внутреннему противоречию способствовало то обстоятельство, что в архитектурном отношении национал-социализм тяготел к неоклассицизму (по крайней мере, это касалось представительных зданий, к которым также относились театры), но при этом режим покровительствовал «народному» репертуару. Если вскользь коснуться этого вопроса, то надо отметить, что самыми популярными постановками в Третьем рейхе были оперетты, а также комедии, посвященные жизни простых людей. Классики немецкой литературы ставились только в «государственных театрах», деятельностью которых ведала Имперская палата культуры, фактически руководимая Йозефом Геббельсом.

Концертный зал для рабочих в Вольфсбурге (1938)

«Дом немецкого воспитания» в Байройте

Впрочем, сам Геббельс отдавал предпочтение несколько иному жанру, нежели театральные постановки. Принято считать, что в Третьем рейхе не было великого кино – это заблуждение. Хотя наличие талантливых фильмов никак не исключало того, что киноискусство, равно как и архитектура кинотеатров, находилось под жестким контролем Имперского министерства пропаганды и Имперской палаты культуры. Почти сразу же после прихода национал-социалистов к власти повсеместно в Германии стали закрываться кинотеатры. Но это было временным явлением – они открылись несколько недель спустя, будучи «ариизированными». Проходил активный процесс «передачи» собственности арийцам, в первую очередь это касалось кинотеатров, которыми в годы республики владели евреи. Нельзя сказать, что за годы национал-социалистической диктатуры в стране значительно выросло количество кинотеатров. Наиболее существенно изменилось не их число, а внутреннее оформление и техническое оборудование. Под знаком «модернизации» проходила реконструкция как кинотеатров в крупных городах, так и в небольших селах. Несмотря на то что многие из кинозалов полностью поменяли свой интерьер, нельзя сказать, что он был каким-то специфическим, сугубо национал-социалистическим. Хотя у этого процесса были и свои последствия. Так, например, Берлин полностью утратил свое некогда доминирующе положение в качестве центра кино-театральной архитектуры. Во времена Веймарской республики он выделялся на международном уровне своими модными и даже экстравагантными интерьерами, равно как и павильонами, использовавшимися для киносъемок. Напротив, при национал-социалистах по всей Германии стали возникать «ларьки» еженедельного киножурнала («Вохеншау»), которые сначала использовались для партийной, а затем для военной пропаганды. Очевидная политическая функция этих строений не вызывала никаких сомнений. В 1942 году Геббельс записал в своем дневнике: «Информационная политика в годы войны – это боевое средство. Его надо использовать, чтобы вести войну, но отнюдь не для того, чтобы снабжать новостями».

«Дворец УФА», украшенный специально перед премьерой фильма Л. Рифеншталь «Олимпия» (1936)

Впрочем, были и более показательные случаи того, как киноархитектура использовалась режимом для своих собственных целей. Так, например, по поводу премьеры фильма Лени Рифеншталь «Триумф воли», которая состоялась 29 марта 1935 года, было запланировано временно изменить внешний облик берлинского дворца студии «УФА». Для выполнения этой задачи был привлечен сам Альберт Шпеер. Он решил задрапировать фасад «подобающим образом». С этого момента национал-социалисты решили активно использовать фасады зданий для пропагандистских целей. Так, например, все тот же Шпеер к премьере фильма «Олимпия» создал убедительную иллюзию, повторяющую украшения Берлина во время Олимпийских игр. Фасад кинотеатра превратился в гигантский макет, украшенный знаменами и залитый потоками света. Шпеер всегда отличался тем, что любил использовать световые иллюзии. Эти кинопремьеры были неким связующим звеном между кинематографом и реальностью, преобразуя одну в другую. Яркое освещение превращало немецкий павильон в Париже и новую Имперскую канцелярию в еще более фантастическое зрелище, нежели павильоны и сооружения, которые оказались запечатлены кинематографом Веймарской республики.

Набросок для оформления трибуны на партийном празднике (1938)

Позже фонтаны света станут окутывать спортивные строения, церемониальные залы, памятники, здания гау-форумов, выставочные площадки. Игра света и тени являлась одним из типичных выразительных средств национал-социалистической архитектуры. В данном случае Альберт Шпеер даже не создавал реальные строения, а довольствовался иллюзорной архитектурой света, которая использовалась на самых различных праздниках и партийных мероприятиях. Когда Шпеер оказался подключенным к оформлению партийной трибуны, с которой 1 мая 1933 года на поле «Темпельхоф» в Берлине должен был вещать Гитлер, то оформление этого первого крупного массового празднества в Третьем рейхе «более подобало для слета вестфальских стрелков». В кратчайшие сроки из деревянных сооружений, света прожекторов и партийных знамен Шпееру удалось создать что-то вроде кулис для съемок фильма. Позже появился «собор света», когда ночью каменные колонны заменили лучи 150 мощных прожекторов, устремленных в темное небо. Направленные вертикально в небеса, они создавали ощущение бескрайнего замка с величественными залами. Несмотря на то что оптически-архитектурные иллюзии Шпеера буквально околдовывали массы, его учитель Генрих Тессенов относился к подобного рода нововведениям весьма скептически, если не сказать негативно. «Вы полагаете, – говорил он Шпееру, – «будто бы создали что-то новое? Вы создали только впечатление, но не более того». Однако «соборы света», традиционно выстраиваемые на «Поле Цеппелин» во время партийных съездов в Нюрнберге, равно как световое оформление летних Олимпийский игр в Берлине, находили среди партийных бонз одобрение и восхищение. Партийные съезды строились не только в соответствии с «орнаментом масс» (Зигфрид Кракауэр), но следовали принципам «световой хореографии». Это еще более роднило их с театральными постановками и кинофильмами. Если «собор света» в Нюрнберге предназначался исключительно для массовых пропагандистских мероприятий НСДАП, то Немецкий павильон на Парижской всемирной выставке 1937 года должен был использоваться для иных целей, а потому должен был иметь иные формы выражения. В Париже было уже недостаточно одной оптической иллюзии. Визитная карточка Третьего рейха должна была быть осязаемой, являть собой «демонстрацию в камне упрочения новой веры». В данном случае Шпеер совместил «реальную» и «световую» архитектуру. Это был еще один феномен национал-социалистической архитектуры: реальность и иллюзия взаимно дополняли и обуславливали друг друга. Наиболее помпезные здания Третьего рейха словно в стиле театральных подмостков и павильонов для съемок фильмов часто исполнялись в огромных моделях. Это были испытательные площадки, на которых Гитлер и его приближенные первыми должны были испробовать на себе ощущение от новых корпусов. Речь шла не просто о моделях, а о гигантских макетах. Так было в случае с «Залом конгрессов» в Нюрнберге. Так происходило с новой Имперской канцелярией, чей большой и весьма реалистичный макет позволял представить, как это строение выглядело бы в реальности. Не только возведенные здания, но даже их макеты стирали грань между реальностью и фантазией. Впрочем, не все строения, предназначавшиеся для партийной пропаганды, были монументальными кулисами.

«Немецкий павильон» при ночном освещении

Одним из инструментов национал-социалистической пропаганды должен был стать основанный в 1933 году Имперский союз немецких народных постановок и представлений под открытым небом. Согласно уставу этой организации она подчинялась Имперскому министру народного просвещения и пропаганды, что сразу же обнаруживало ее действительные цели. На первый взгляд могло показаться, что Имперский союз немецких народных постановок и представлений под открытым небом был сообществом театральный деятелей, которые в силу моды тех лет прибавили к названию своей организации приставку «имперский». На самом деле речь шла исключительно о пропагандистском проекте. Еще во время так называемой «эпохи борьбы», наиболее драматичные страницы которой пришлись на последние годы существования Веймарской республики, национал-социалисты обнаружили, что в их распоряжении не имелось достаточного количества площадок, которые были пригодны для проведения массовых мероприятий. Имеющиеся помещения были слишком малы либо, с точки зрения Геббельса, не могли отвечать требованиям, которые он предъявлял к местам, где планировалось вести «национал-социалистическую работу» (читай – индоктринацию масс). Массовые мероприятия, проводимые национал-социалистами, имели достаточно жесткую «литургику», в первую очередь связанную с четким построением облаченных в униформу подразделений (СА, СС, гитлерюгенд и т. д.), а также с выходом к «массам» их руководителей и вождей. Идеальными для подобного рода действ являлись площадки под открытым небом. Однако до прихода к власти Гитлера подобных площадок в Германии было не так уж много.

Тинг-площадка в Гейдельберге (1935)

После того как национал-социалисты оказались у власти, идея проведения массовых мероприятий должна была найти нужное идеологическое обоснование. Ссылаясь на традицию «германских предков» проводить судебные заседания под открытым небом, было решено реанимировать этот обычай, более известный под названием «тинг». В итоге «тингами» стали называться все массовые мероприятия, которые проводились под открытым небом по линии Имперского министерства пропаганды. Места, где проводились национал-социалистические тинги, получили название «тинг-площадок». Создание этих специальных празднично-церемониальных объектов было вменено в обязанности ведомству Йозефа Геббельса. В перспективе планировалось, что в целом на территории Третьего рейха возникнет приблизительно 400 тинг-площадок, которые характеризовались не иначе как «культовые места национал-социалистической веры». На практике же было заложено всего 66 тинг-площадок. Первоначально предполагалось, что на каждое гау должно было приходиться по две подобного рода церемониальные площадки. Чтобы сэкономить средства на строительстве, к возведению тинг-площадок активно привлекались добровольные участники службы труда. По сути, возведение тинг-площадок стало стартовыми мерами национал-социалистического правительства, которое намеревалось благодаря Имперской трудовой службе (РАД) осуществить первую программу сокращения безработицы.

Обслуживание тинг-площадок поручалось Имперскому союзу немецких народных постановок и представлений под открытым небом, для чего в нем был создан специальный комитет, в который вошли театральные деятели, симпатизировавшие Гитлеру. Именно комитетом Имперского союза в начале 1933 года было инициировано создание так называемого «тингдвижения». Осуществить строительство и превратить тинг-движение в массовое явление надо было в самые сжатые сроки. Возведение первых 20 тинг-площадок планировалось завершить уже в 1934 году, собственно, когда и начались основные строительные работы. Почти сразу же выявилась проблема того, что выполнение поставленных задач было неразрывно связано с соответствующим оформлением тинг-площадок, что было, в свою очередь, отнюдь не простой задачей, так как национал-социалистический стиль в архитектуре только начал формироваться. При этом дизайн и оформление тинг-площадок должны были быть таким, чтобы массовые национал-социалистические мероприятия постепенно превращались в «культовые служения». Людвиг Мозхамер, который в 1934–1935 годах построил пять тинг-площадок между Галле и Пассау, сформулировал шесть пунктов, которые служили отправными моментами для его проектов.

Здание нового вокзала в Гейдельберге (1938)

Эти позиции был изложены зодчим в одном из выпусков «Ежемесячника архитектуры и городского строительства». По мнению Мозхамера, при возведении тинг-площадок надо было учитывать следующее:

1. Оптимальное включение объекта в окружающую его естественную среду;

2. Возможность установить тесную взаимосвязь между зрительными рядами и площадкой, на которой шло действие;

3. Возможность использования современной режиссуры, которая бы позволяла включать в сценическое действие как отдельных актеров, так и массовые хоры;

4. Решение транспортных вопросов: возможность прибытия массовых делегаций, прокладка хорошей дороги;

5. Выбор правильной ориентации по сторонам света с учетом особенной небосклона;

6. Минимальный шум, который бы мог доноситься от проезжающих мимо машин и поездов (удаленность от железной дороги).

О том, как национал-социалистические режиссеры представляли себе тинг-игры, можно узнать из прессы, которая освещала открытие гейдельбергской тинг-площадки «Хайлигенберг», состоявшееся 22 июня 1935 года. «На тинге были представлены сцены из эпохи борьбы; а потому вынос знамен и штандартов, хоровое пение, устные декламации всегда будут основой каждого тингового действия». Не менее сжато характеризовалась новая поэзия, которая звучала на тингах: «По своей сути национал-социалистическая поэзия принимает звучание, которое можно слышать в ритме марширующих колонн».

Для строительства и планирования тинг-площадок при Имперском союзе немецких народных постановок и представлений под открытым небом был создан специальный консультационный орган, куда вошли преимущественно архитекторы. Кроме того, проводились специальные учебные семинары, итоги которых публиковались в виде отдельных книжек и брошюр. Кроме того, министр пропаганды Йозеф Геббельс создал специальный кружок литераторов, который возглавлял имперский драматург Райнер Шлессер. В его задачу входила подготовка сценариев для постановок и тинг-игр. Именно Геббельс проявил инициативу по созданию пьес и инсценировок. По мнению руководства Имперского министерства пропаганды, именно они должны были определять истинную суть тинг-площадок как мест, где проводились культовые мероприятия в духе национал-социализма. Однако выполнение этой задачи сталкивалось с новыми и новыми трудностями, что привело сначала к крушению всего проекта, а затем и к полному запрету наименования «тинг».

Тинг-игры в Гейдельберге, проходившие в ночь на 22 июня 1935 года

Уже первые тинг-игры показали, что превозносимая национал-социалистами новая художественная форма не выходила за рамки туманной мистики и пространных культовых действ. В первые годы национал-социалистической диктатуры тинг-движение, естественно, именовалось как «значимое для рейха». Однако оно было распространено только в некоторых областях. При этом большую часть финансовых затрат на строительство тинг-площадок и организацию тинг-игр должны были взять на себя местные власти, что не вызвало у них особых восторгов.

Чтобы тинг-площадки были восприняты общественностью и закрепись в массовом сознании, значение и суть этого слова многократно обсуждали в прессе Третьего рейха. Была даже создана концепция, что тинг-игры, которые должны были со временем распространиться по всей стране, должны были являть собой полную противоположность «одномерной игре в античном театре». Подобное сравнение было отнюдь не случайным, так как тинг-площадки по своей форме весьма напоминали античные театры. Относительно содержания этих постановок, в которых зрители должны были принимать некое культовое участие, поступавшие предложения не выходили за рамки изображения политической борьбы, которая предшествовала приходу национал-социалистов к власти. Этот «перспективный» на первый взгляд проект, связанный с новой культовой формой национал-социализма (тинг-площадки и тинг-игры), был закончен столько же стремительно, как и начат. 23 октября 1935 года Имперское министерство пропаганды официально запретило немецкой прессе использовать в своих материалах «такие неясные и мистические понятия, как тинг, культ и культовый». В пояснительной записке, кроме всего прочего, говорилось: «Надо однозначно констатировать, что [национал-социалистическое] движение не хочет иметь ничего общего с этими словарными изысками».

Сразу же после этого в Гейдельберге произошло официальное переименование местной тинг-площадки в церемониальный объект «Хайлигенберг». Уже в 1936 году в «Ежемесячнике архитектуры и городского строительства» архитектор Фриц Шаллер заявлял: «Подчеркивающее мнимую историчность название “тинг-площадка” ушло в прошлое. И это, наверное, к лучшему, так как попытки устроить в этих местах театр под открытым небом потерпели полную неудачу». Год спустя после этого оказалось распущенным и тинг-движение. Имперское правительство и национал-социалистическая партия пытались идти в ногу со временем, а потому предпочли использовать для политической пропаганды «молодые» средства массовой информации: кино и радио. Массовые мероприятия же проходили только в тех городах, которые могли без проблем принять большое количестве участников, то есть выступить в качестве городской альтернативны тинг-площадкам (поля партийных съездов в Нюрнберге, «майское поле» в Берлине, луга Октоберфеста в Мюнхене).

Схема тинг-площадки в Гейдельберге

Из 400 запланированных на территории Третьего рейха тинг-площадок (они должны были создаваться в каждом городе с населением свыше 150 тысяч жителей) до момента решительного вмешательства партии, то есть до конца 1935 года, было создано несколько десятков объектов. Официально было заявлено, что тинг-движение прекращало свою деятельность, так как «из тинг-площадок не удалось сформировать надежное и эффективное пропагандистское средство». Если принимать в расчет сохранившиеся модели, чертежи и планы, которые не раз демонстрировались на выставках в Берлине и Гейдельберге, то все тинг-площадки можно было разделить на четыре типа:

1. Тинг-площадка в пределах города или крупного села, где строению придавалось некое сценическое значение. В качестве примера можно привести фестиваль «Ремерберг», который проходил во Франкфурте-на-Майне, а также объекты, имевшиеся в Кобленце, Гейдельберге, Пассау, Галле, Мариенбурге.

2. Долговременное сооружение под открытым небом, так сказать «классический» объект. В качестве примера можно привести «трибуну Дитриха Эккарта», являвшуюся частью Олимпийского комплекса в Берлине.

3. Насыпь перед ниспадающим склоном, которую можно было использовать для массовых мероприятий. В качестве примера можно привести сооружения в Аннеберге и Бад-Зегеберге.

4. Тинг-площадка, находящаяся в низменности. В данном случае надо упомянуть Борну, «Прусскую Голландию» и Штедингсере.

Кроме того, нередко в орденсбургах и учебных заведениях гитлерюгенда тинг-площадкой назывались места, где проводились партийные и государственные праздники.

Примеры сооружений культуры

Реконструкция театра Шиллера (1933–1934).

Берлин, Бисмаркштрассе, 110.

Архитектор – Пауль Баумгартен.

Строение сохранилось.

С 1996 года вновь используется как театр.

Произошло изменение структуры внешнего фасада, который должен был отвечать новым идеологическим требованиям, то есть облик театра был «нацифицирован». Чтобы придать зданию еще более внушительный вид, его фасад был увеличен на два метра, что должно был подчеркивать «стремительность колонн». Кроме того, над входом появилось изображение имперского орла. Внешний облик театра стал более лаконичным и замкнутым. В самом зале бывшая императорская ложа была переделана в «ложу фюрера».

Реконструкция «Народной сцены» (1934–1935).

Берлин, Люксембургплац.

Строение сохранилось в слегка измененном виде.

Архитектор – Пауль Баумгартен.

Переделка возведенного в 1914 году по проекту Оскара Кофманна театра, который являлся характерным строением эпохи Вильгельма II, была опять же поручена Паулю Баумгартену. Он предпочел ограничиться несколькими, но весьма смелыми вмешательствами в облик здания. Почти все они касались внутренней обстановки. В зале появилась «ложа фюрера», в фойе возникли многочисленные декоративные элементы с изображениями свастики. По новой традиции на фасаде было установлено изваяние имперского орла.

Праздничное здание Рихарда Вагнера (1933–1941).

Байройт, холм для проведения праздничных мероприятий.

Архитектор – Эмиль Рудольф Мевес.

Строение не сохранилось. Летом 1933 года во время Вагнеровского фестиваля Гитлер предложил несколько вариантов перестройки «Дома Рихарда Вагнера». Он мог быть заново перепроектирован либо же заменен новым строением, которое бы находилось на том же самом месте. В качестве альтернативы рассматривался вариант строительства нового театра. Однако все эти предложения натолкнулись на непонимание любителей творчества Вагнера, включая Винифред Вагнер, которая являлась горячей поклонницей Гитлера. Все прочие работы приходилось проводить при соблюдении определенной секретности. В 1940 году строительному бюро Мевеса было поручено преобразовать старое закулисное помещение театра и зрительный зал, которые должны были оказаться включенными в структуру нового четырехэтажного здания. К нему должны были примкнуть новый двор, который выполнял функции пространства для проведения церемоний, а также здание в форме латинской буквы U. Здесь должны были находиться крытые галереи, помещения для гостей, музей и архив Рихарда Вагнера. Кроме того, на подъезде к аллее, ведущей к данному комплексу, должен был возникнуть монументальный каскад, с двух сторон окруженный скульптурными группами коней.

Модель площади перед «Большой оперой» в Мюнхене

Кинотеатр «Скала» (1936–1937).

Кельн, Херцогштрассе.

Архитекторы – Вернер Хюрефельд, Лизенфельд и Штумпф.

Строение не сохранилось.

После длительной реконструкции кинотеатр был оснащен самым современным оборудованием и высококачественной технической аппаратурой. В немецкой прессе «Скала» характеризовалась как «образцовое заведение немецкой культуры». «Архитекторы Лизефельд и Штумпф позаботились о том, чтобы фасад кинотеатра отвечал современному стилю крупного города, а зрительный зал был одновременно уютным и отвечающих духу традиции». Кинотеатр в торжественной обстановке 1 мая 1938 года был отмечен дипломом гауляйтера Йозефа Грохе.

Перестроенное здание Берлинской оперы

Тинг-площадка «Брандберге» в Галле (1934).

Архитектор – Людвиг Мозхамер.

Сооружение сохранилось.

Это была первая тинг-площадка, созданная по инициативе Имперского союза немецких народных постановок и представлений под открытым небом. Проект был подготовлен к 30 января 1934 года, то есть был приурочен к годовщине пребывания Гитлера у власти. В феврале началось строительство площадки. Открытие тинг-площадки было запланировано на 1 мая 1934 года, когда на ней состоялось подобие трудового парада. Впрочем, официальной датой открытия считается 5 июня 1934 года, когда здесь были проведены первые тинг-игры, режиссером которых являлся Курт Хайнеке. На это мероприятия прибыло более 6 тысяч гостей. Под застройку была отведена небольшая низина, располагавшаяся между большими и малыми Огненными горами («Брандберге»), которые лежали к северо-западу от города. Естественный склон позволял гармонично вписать тинг-площадку в ландшафт. Кроме того, данное место было весьма благоприятно для движения: к нему выходили две улицы, по которым ходили трамваи. Торжественность обстановки подчеркивало то обстоятельство, что тинг-площадка находилась в непосредственной близости от памятника погибшим немецким солдатам, который по своей форме напоминал микенские купольные захоронения.

Проект городского театра в Киле (1941)

Тинг-площадка в Аннеберге (1934–1935).

Аннеберг (Верхняя Силезия).

Архитекторы – Франц Бемер и Георг Петрих.

Сооружение не сохранилось.

Проект этого внушительного сооружения, которое должно было стать одной из первых тинг-площадок Третьего рейха, был подготовлен 9 июля 1934 года. Торжественная закладка площадки состоялась 14 июля 1934 года и сопровождалась трансляцией по радио. Проект предусматривал 7 тысяч сидячих и 20 тысяч стоячих мест, для чего была искусно использована топография находившейся по соседству старой каменоломни. Выбор места был отнюдь не случайным, так как здесь когда-то находилась старая паломническая церковь. Тинг-площадка была затем дополнена могучим памятником, возведенным в честь фрайкоров (добровольческих корпусов). Именно в Аннеберге в 1921 году состоялось сражение, в котором участникам «силезской самообороны» удалось предотвратить захват Верхней Силезии польскими войсками. Эта агрессия противоречила всем международным соглашениям того времени. По своему стилю памятник напоминал могилу Теодориха в Равенне или Кастель-дель-Монте. Близ Аннеберга были захоронены около полусотни бойцов фрайкора, которые погибли в боях с поляками. Памятник, похожий на замок, являлся символом преданности империи. Его можно назвать самым грандиозным из построенных «замков мертвых» – специфической формы погребальных памятников эпохи национал-социализма. Вместе с тинг-площадкой они создавали странный комплекс, который, находясь на восточных границах Германии, должен был напоминать о «мучениках», павших в борьбе против польских агрессоров. Сооружение тинг-площадки и памятника не были одновременными процессами. Площадка были создана уже в 1934 году, а памятник был заложен только в августе 1936 года, когда тинг-движение находилось на грани своего роспуска. Кроме того, на возвышенности был построен ГЮ-дом. После окончания войны все эти строения были взорваны поляками.

Тинг-площадка «Штедингсере» (1934–1935).

Ольденбург – Брокхаузен (Верез – Эмс).

Архитектор – Вальтер Райман.

Сооружение сохранилось.

Вероятно, это была самая невероятная и гротескная тинг-площадка, которая должна была являться наглядным выражением идеологии «крови и почвы». По своей форме она являлась полной противоположностью тинг-площадки в Гейдельберге. В основу этого сооружения были положены «наивные представления» Альфреда Розенберга о «возрождении германской культуры», которые даже сами национал-социалисты полагали опасными фантазиями. Указанные идеи должны были обрести свое воплощение в странных и диковатых формах. Согласно представлениям Альфреда Розенберга, «Штедингсере» должен был «вновь пробудить к жизни тысячелетия древней немецкой истории». Обширная программа строительства должна была осуществляться в соответствии с проектом, подготовленным (что характерно) художником по декорациям. В итоге сам объект должен был напоминать некий «город кулис». Закладка этой тинг-площадки произошла 19 октября 1934 года в присутствии Альфреда Розенберга, Генриха Гиммлера и гауляйтера Карла Ревера. Ее открытие в торжественной обстановке состоялось 13 июля 1935 года. Вальтер Райман, известный в первую очередь тем, что создавал проекты павильонов и декорации для фильма «Кабинет доктора Калигари», в своем архитектурном проекте сотворил открытую сцену, а также подобие «древнегерманского военного поселения», огороженного защитными валами. На открытии было много актеров в стилизованных германских костюмах. Несмотря на запрет тинг-движения, ежегодно здесь проводился праздник, посвященный битве при Альтенеше (27 мая 1234 года), когда местные крестьяне смогли дать отпор «армии наемников». Это действо, напоминавшее гигантские костюмированные киносъемки, собирало от 40 до 50 тысяч воодушевленных зрителей. Подобные мероприятия проходили до того момента, пока между Геббельсом и Розенбергом не разразился конфликт, обусловленный «борьбой компетенций». В итоге в конце 1937 года Имперское министерство пропаганды запретило этот крупномасштабный исторический спектакль. После этого макет древнего германского поселения стал использоваться в учебных целях как музей под открытым небом.

Глава 10. «Коричневый» модерн

Проекты по перестройке целых немецких городов не ограничивались только партийно-государственными зданиями, они касались также почтовых, культурных, муниципальных сооружений, строений полицейского назначения, вокзалов, а также административных зданий промышленных предприятий. Как уже говорилось, выше к партийно-государственным зданиям предъявлялись вполне конкретные требования. Поначалу возникали только единичные строения, предназначенные для партии и вермахта, которые должны были служить для самопрезентации национал-социалистического режима, а также в некоторых случаях выступать в качестве архитектурного обрамления массовых мероприятий. На тот момент еще учитывалась архитектурная ценность данных строений. Однако начиная с 1936–1937 годов, когда немецкое общество было унифицировано (в понятиях национал-социалистической пропаганды «окончательно консолидировано»), перестройка должна была коснуться в крупных немецких городах не только общественной, но даже частной сферы. Отличительными чертами перестройки столиц всех гау Третьего рейха должно было стать «архитектурное возвеличивание» НСДАП. Этой цели должны были служить не только гау-форумы, но также кассовые залы филиалов Имперского банка, вестибюли ратуш, офисные и административные здания. Корпуса немецких концернов и их филиалов в данной ситуации не были исключением. При подобном подходе фактически исчезала граница между торжественными государственными строительными проектами и строительством, которое велось отдельными фирмами, предприятиями и индустриальными концернами, изначально ориентированными на повседневность и трудовые будни.

Административное здание промышленного предприятия, расположенного в Бохуме (1936)

В архитектурной инсценировке, своими законами весьма напоминавшей театральную, возникали подлинные «храмовые строения», которые фактически стирали функциональные различия между отдельными типами зданий. Большая часть строительных проектов была ориентирована на «супермодели» Альберта Шпеера, предназначенные для Берлина. То, что планировалось в гигантских размерах возвести в столице Третьего рейха, несколько позже в более скромных масштабах имитировалось в провинциальных городах. Здания в большинстве своем возводились в условном стиле архитектурного неоклассицизма «Новой Германии» или же были отсылками к традициям эпохи Вильгельма II. В любом случае они должны были являть собой исключительно «великолепные имперские сооружения». Казалось бы, в Германии возобладал «консервативный стиль». Это, например, как нельзя лучше демонстрировало здание Имперской железной дороги. Однако нельзя было не принимать в расчет то, что здание Имперской почты имело множество модернистских элементов. Оно фактически не имело строительных швов на фасаде, что было отличительной чертой архитектуры эпохи Веймарской республики. Большинство представительских зданий отделывалось либо гранитом, либо специальными плитами, имитирующими каменную кладку.

Здание электростанции, построенное по проекту Эмиля Фаренкампа (1936)

Административные здания частных компании и предприятий, подобно партийно-государственной архитектуре, должны были выполнять некую пропагандистскую (в данном случае рекламную) функцию. Они должны были являться символом экономической мощи того или иного концерна. Подобного рода здания возникали во всех городах Германии, но наиболее показательные из них строились прежде всего в Берлине и Гамбурге. Это были офисы индустриальных предприятий, крупных страховых контор и экономических структур, контролировавшихся государством. Если осуществить некое обобщение данного вида строений, то можно выделить несколько их типов, которые были представлены в Третьем рейхе. Во-первых, это были служебные здания и административные корпуса крупных промышленных предприятий, которые в некоторой мере имитировали «официальный» стиль партийных сооружений. Во-вторых, имелась целая прослойка частных предпринимателей, которые отдавали предпочтение «старому» представительскому стилю зданий (необарокко, неоисторизм, артдеко). В отдельных случаях фасады зданий стилизовались под национал-социалистическую партийную архитектуру. В данных случаях могли появляться колонны, цоколи, вальмовые крыши, гербы. В системе «национал-социалистической грамматики» подобные строения занимали нишу «умеренного модерна». Третий тип зданий был присущ малым сельским предприятиям, владельцы которых предпочитали использовать местные архитектурные мотивы и местный колорит. Данный «почвеннический» стиль в Третьем рейх был более известен под названием хайматшутц. И наконец, имелись административные здания военных предприятий, которые возводились с применением самых последних технологий и современных материалов того времени. Они имели железобетонный каркас и массу стальных и стеклянных конструкций. Данный стиль можно было бы охарактеризовать как «патетический функционализм». Он был ориентирован сразу же на практичность здания, улучшение благодаря подобным строениям имиджа компании, а также на рачительное использование финансовых средств и строительных материалов. Этот стиль представляли архитекторы, чей взлет начался именно во времена национал-социалистической диктатуры. Можно назвать такие имена, как Фриц Шупп, Герберт Римпль, Эгон Эйерман, Эрнст Нойферт, Рудольф Лоддерс, Гельмут Гентрих, Ганс Фет.

Поскольку предприятия оборонно-промышленного комплекса Третьего рейха не предназначались для демонстрации сторонним зрителям, то они в значительной мере оказались освобождены от обязанности выгодно представлять «новый режим». Хотя бы по этой причине в отношении подобных строений Гитлер проявил немалую снисходительную сдержанность, позволив владельцам концернов не заниматься подражанием партийному стилю в архитектуре. Дело доходило до строительства самых инновационных строений. Преимущественно смелые архитектурные решения для данного типа зданий появлялись в рейн-вестфальском районе, где еще до 1933 года возводились самые современные промышленные строения. В данном случае подразделение «Немецкого трудового фронта», именовавшееся «Красота труда», не могло оказывать ни малейшего влияния на организацию труда рабочих данных предприятий, но оно могло бесплатно консультировать руководство предприятий, проводить мероприятия по оформлению интерьеров. «Красота труда» также могло призывать участвовать в конкурсах на звание самого образцового национал-социалистического предприятия, что было связано в том числе с так называемой «эстетизацией трудовых процессов». Благодаря подобным мерам планировалось устранить знаменитое «отчуждение» рабочих от результатов своего труда и тем самым повысить производительность фабрик и заводов.

На химическом предприятии (1936)

Едва ли есть необходимость рассуждать о том, что Берлин был самым важным управленческим центром рейха. Здесь были сосредоточены не только партийные и государственные, но также военные, экономические и хозяйственные структуры. Филиалы крупных промышленных предприятий и административные здания – представительства индустриальных гигантов – располагались не только в центре германской столицы, но и во многих районах города – у Берлинского зоопарка, в западных кварталах, в промышленной зоне. Гамбург, подобно Берлину, с самого начала считался «городом фюрера». Когда ему было присвоено подобное звание, портовый город на севере Германии стал переживать невиданный ранее экономический подъем. До прихода к власти национал-социалистов здесь преобладали типичные «офисные здания», в которых размещалось по нескольку контор. Они занимали помещения в зависимости от их финансовых возможностей. Однако со временем крупные фирмы стали возводить собственные административные строения. Большинство подобного рода проектов заказывались архитекторскому тандему: Эриху Элингиусу и Готфриду Шрамму. Едва ли какое-то из административных зданий Гамбурга эпохи национал-социалистической диктатуры возникло без их поддержки и проектирования.

Если изучать вопрос о функциональной промышленной архитектуре Третьего рейха, то в глаза бросается несколько принципиальных моментов. Во-первых, становится очевидным, что в истории немецкой архитектуры пресловутый 1933 год был отнюдь не «роковым» и не «переломным», как это принято утверждать в работах, посвященных архитектурному модерну (собственно, подобные скоропалительные выводы делались на основании заявлений «апостолов» этого модерна). Во-вторых, «модернистский стиль» с его функциональностью отнюдь не сошел на нет во времена национал-социализма. Впрочем, его применение было ограничено исключительно сектором утилитарной и промышленной архитектуры, которые находились в иерархии национал-социалистических художественных ценностей на самой нижней ступени. Тем не менее, факт остается фактом, данный стиль в архитектуре не исчез и не оказался под запретом. Не будет открытием, если заявить, что Германия, осуществлявшая программу перевооружения, остро нуждалась в самом современном промышленном оборудовании. Этим объясняется, почему в промышленной архитектуре могли сохраниться модернистские стилистические элементы. Некоторые исследователи утверждали, что эти элементы не просто сохранились, но уверенно заняли несколько ниш, к которым можно отнести рекламу, дизайн и промышленную архитектуру. Здесь модерн мог открыто использоваться в интересах национал-социалистического режима.

Модель административного комплекса «Немецкого трудового фронта»

При изучении индустриальной архитектуры и промышленного дизайна Третьего рейха очень важно задаться вопросом: в какой мере соотносились понятия «национал-социалистическое искусство», «авангард» и так называемый «реакционный модерн»? В своих пропагандистских материалах германские национал-социалисты, подобно итальянским фашистам, не раз называли свое движение «авангардом», подразумевая «политическую революцию» и «художественное обновление». Национал-социализм был массовым националистическим движением, и надо отдельно подчеркнуть – молодежным движением, которое являлось воплощением мужского, шовинистического духа «арийской элиты». Организация национал-социалистического движения была предельно структурирована – каждому человеку отводилось конкретное место в рамках «народного сообщества». Отдельно взятый немец являлся небольшой шестеренкой в общем механизме, построенном на принципах иерархии и подчинения. При этом национал-социализм планировал вырастить в Третьем рейхе «нового человека» – именно так обозначалась будущая «раса господ». Появление «нового Зигфрида» являлось целью и надеждой национал-социализма, его политической пропаганды. Для осуществления этих планов требовалось не только послушание и формирование «народного сообщества», но активное использование эстетического и политического «авангарда». Национал-социализм, планировавший создать «нового человека», был вынужден ориентироваться на «новую эстетику труда», но при этом трансформируя понятие «современное» в «национальное». Именно для выполнения данных задач в свое время было создано подразделение «Немецкого трудового фронта» «Красота труда». Оно должно было разрабатывать директивы и рекомендательные инструкции, в которых описывалось, как надо было по-современному (читай – в национал-социалистическом духе) оформить рабочие места на фабриках и заводах. «Культурное требование доступных для народа продуктов, которым по исполнению в материале и по форме должно быть присуще чувство художественной органичности, может высказываться только в контексте идеологии и обусловленных расовыми принципами идеалов красоты» – так было написано в одной из брошюр, которая была выпущена «Красотой труда». То есть фактически утверждалось, что если следовать этим принципам «немецкой воли и немецкого порядка», то можно было воплотить в жизнь любые, даже самые утопические проекты. Но поскольку национал-социалисты хотели резко разграничить свой собственный лексикон и словарь политических предшественников из ненавистного им «системного времени» (именно так нередко называлась эпоха Веймарской республики), то происходила трансформация некоторых понятий. Так, например, в порыве желания «освободить» немецкую архитектуру от «еврейско-большевистских тенденций» слово «функциональный» заменялось на «органический», а вместо «социальный» или «социалистический» использовалось определение «общественно полезный» и т. д. Однако многие из национал-социалистов высказывали определенные сомнения относительно того, имелась ли насущная необходимость специально отказываться от «эклектичного архитектурного стиля». Подобные сомнения высказывались не только представителями Имперского молодежного руководства, но и даже Альфредом Розенбергом, который считался не только главным идеологом партии, но и самым догматичным национал-социалистом. Он писал: «Если бы архитектор даже сегодня мог по мере надобности создавать “романтические” и “вещественные”[11] строения, то вполне пригодным мог оказаться и либерализм, который в политическом плане давным-давно преодолели… Не архитекторы создадут национал-социалистическое искусство, которое воспримет и воплотит в себе все новое, а только те, кто происходит из самой молодежной жизни».

«Полукруглое» здание финансового управления «Немецкого трудового фронта» в Берлине

Германский искусствовед Рут Шмиц-Эмке в своем исследовании, посвященном орденсбургу Фогельзанг, пришла к выводу, что от нового немецкого архитектурного стиля ожидали не просто набор новых стилистических элементов, а воспитания «человека-господина», то есть «вопрос о стиле архитектуры превращался в проблему смены поколений». В качестве примера, подтверждающего данный вывод, приводилось высказывание одного из основоположников идеологии национал-социалистической архитектуры Пауля Шмиттеннера, которые еще в 1934 году заявил, что находящиеся в его распоряжении архитекторы являли собой настолько вопиющую посредственность, что она была еще более ужасной, нежели идеи «Новой вещественности». Сам же Шмиттеннер видел проблему «новой немецкой архитектуры» следующим образом: после осуществления «национальной революции» в «мастерстве немецких архитекторов» ровным счетом ничего не поменялось. Повсюду имелись как эксперты, так и дилетанты, но их работы не являли ничего нового. В итоге делался вывод: «Я не верю в многочисленные сокрытые таланты, которые тут же явят себя в свете нового дня. Нет, я не верю в них. Но я верю в новую немецкую молодежь».

Знаменитая школа «Баухаус»

Несмотря на то что многочисленные выпускники и преподаватели знаменитой модернистской архитектурной школы «Баухаус» под давлением национал-социалистов были вынуждены покидать Германию, отрицать тот факт, что их наработки активно использовались в Третьем рейхе, было бы нелепо. Для этого достаточно посмотреть на фабричные здания, выпускавшие вооружения (в первую очередь это относилось к авиационным заводам), на транспортные строения Имперской железной дороги или на сервисные сооружения, которые в великом множестве возникали вдоль новых автобанов. Конечно же, этот стиль никак не соответствовал зданиям полей имперских партийных съездов, когда архитекторы делали акцентирование на идеалах Гитлера (строения должны были подчеркивать значимость исторического момента) и использовали упрощенные элементы архитектурного неоклассицизма. Однако тот факт, что для возведения промышленных построек и так называемых «зданий целевого назначения» привлекались архитекторы, которые происходили из модерна 20-х годов, говорит уже о многом. Несомненно, принципы модерна прошли «арийское очищение», но в большинстве своем архитекторы 20-х годов, которые были задействованы в эпоху национал-социалистической диктатуры, не изменяли своим принципам. Скорее всего, именно по этой причине Герберт Римпль, Пауль Бонац, Рудольф Лоддерс, Эмиль Фаренкамп, Фриц Шупп, Вернер Марх и Эгон Эйерман (здесь перечислены только самые громкие имена) принимали активное участие в восстановлении страны после окончания Второй мировой войны.

В условиях перевооружения Германии в промышленном секторе Третьего рейха такие элементы, как «типизация», «стандартизация», «мобильность», «рентабельность», «вариативность», «производительность», оказались почти незаменимыми. Казалось бы, они были просто созданы для того, чтобы в условиях гигантской мобилизации индустриальных рабочих национал-социалистическая Германия начала свою экономическую и политическую экспансию. Те же самые «ясность» и «решительность», которых национал-социалисты требовали при ведении борьбы против своих противников и которые принадлежали к одним из высших «ценностей» национал-социалистического государства, нашли свое яркое воплощение в оформлении предприятий военно-оборонительного комплекса. Здесь отдавалось предпочтение простым материалам, а также ясной четкости линий и форм. Пусть модерн в рамках национал-социалистической архитектуры использовался отнюдь не в самых крупных и, вероятно, не самых важных (с представительской точки зрения) проектах, в данном случае важным является совершенно иное. В Третьем рейхе собирали и превращали презираемый («дегенеративный») «авангардистский репертуар», чтобы его можно было обработать и использовать в соответствии с новыми требованиями там, где это казалось уместным режиму. Где же это казалось уместным? При строительстве мостов и сооружений автобанов, при возведении зданий павильонного типа, при сооружении выставочных комплексов. Идеи архитектурного модерна оказались более чем востребованными в химической промышленности, при строительстве инженерных сооружений (электростанции и гидроэлектростанции), при планировании гражданских и военных аэродромов. Подобное употребление не было тайным, так как использование идей модерна, как ни покажется странным, было очень важным для национал-социалистической идеологии. В данном случае режим мог преподносить себя (в виде исключения – для международного сообщества) как «прогрессивный» и «современный». Затем модерн позволил режиму изображать себя как решительное и динамичное движение.

На заводе «Хайнкель» в Ораниенбурге (1938)

Если же говорить сугубо об индустриальной архитектуре эпохи национал-социализма, то она настолько многослойна, что едва ли ее можно привести под общий знаменатель, впихнуть в одну-единственную тенденцию. С одной стороны, мы могли бы видеть полностью современные и даже конструктивистские заводские помещения Мессершмитта, Хеншеля и Хайнкеля. С другой стороны, не стоило забывать о том, что многие из фабричных помещений продолжали возводиться в патетичной манере «кирпичного экспрессионизма» или же имперско-феодальном стиле, присущем архитектуре периода правления Вильгельма II. Можно было бы указать даже на переходные типы, когда старый стиль переходил в ранний модерн, что можно было обнаружить в промышленных сооружениях, которые накануне Первой мировой войны были спроектированы Петером Беренсом или Гансом Пёльцигом.

Здания в стиле модерн, преображенные на архаичный манер, напоминали какие-то вавилонские сооружения, которые устремлялись в высоту. Видимо, они должны были импонировать и сторонним наблюдателям и людям, работавшим в этих «германских зиккуратах», но на практике они вызвали лишь боязливый трепет. Несмотря на то что многие из индустриальных строений были построены из современных материалов и имели современный по тем временам дизайн, они продолжали выражать волю к власти, что, казалось бы, было уделом гранита партийных зданий. В данном случае можно указать на проекты, которые были подготовлены тандемом – Фриц Шупп и Мартин Креммер. Их здания стали едва ли не образцом для всей промышленной архитектуры Третьего рейха. Отличительным признаком их качественных фабричных сооружений стали стереометрические корпуса зданий, которые были отделаны гладким клинкерным кирпичом. По форме они являли собой правильные прямоугольники с очевидными осями симметрии и репетитивными (минимальными) элементами оформления. Это был синкретизм «архаичного» и «нового», чего всегда избегал авангардистский модерн.

Здание промышленного предприятия в Эссене, спроектированное Фрицем Шуппом и Мартином Креммером (1932)

Апофеозом национал-социалистической индустриальной архитектуры можно считать простирающиеся в городе Вольсбург на многие километры корпуса, спроектированные Эмилем Рудольфом Мевесом по заказу «Фольксвагена». При более детальном изучении этой внешне функциональной архитектуры можно обнаружить, что она все-таки далеко ушла от фабричных строений кайзеровской Германии. В кайзеровской Германии присутствовала структура предприятий, использование один и тех же элементов, которые демонстрировали тягу к кристаллическим формам, пафосу и гигантомании. Индустриальные строения Третьего рейха были компактными, замкнутыми, с гладкими стенами, которые по возможности были лишены всяческих украшений и декоративных элементов (нередко в качестве такого выступало только лишь изображение имперского орла или свастики). Прямоугольные блоки индустриальных корпусов и мощные кирпичные пилоны лестничных домов, построенных в позднеэкспрессионистской манере, должны были являть собой полную противоположность горизонтальным фасадам застекленных офисных зданий. В своей точности и четкости контуров индустриальная архитектура Третьего рейха должна была «говорить», подобно башенным сооружениям «Марсова поля» в Нюрнберге. Предприятие «Фольксвагена» обладало не только наилучшими на тот момент производственно-техническими возможностями, но и имело также ярко выраженную фигуративную значимость. Пафос этого гигантского промышленного комплекса становился очевидным всем, когда на город опускалась темнота. Он превращался в море огней и представал ночью, как внушительное «световое зодчество».

Некоторые из западных исследователей после окончания войны пытались отстоять творчество Пауля Бонаца, замечая, что «чем более конструктивно мыслил архитектор, тем легче ему удавалось освободить архитектуру Третьего рейха от национал-социалистических догм». Подобное высказывание кажется небесспорным. Архитектурный модерн частично был уже подточен изнутри, частично был лишен своих эстетических и моральных принципов, а затем и вовсе утратил свое истинное значение, будучи полностью поглощенным политической демагогией. Национал-социалистический модерн в архитектуре был патетичным и в значительной степени формалистским. Как известно, Пауль Бонац был назначен ответственным за проектирование и оформление множества мостов, которые возникали при строительстве автобанов. Представители консервативного направления в архитектуре, равно как и поборники идей полностью противоположных, приводили эти сооружения в качестве примера «свободной от идеологии» строительной программы. Однако строительство мостов, собственно, как и строительство автобанов, в свое время считалось одной из разновидностей «пропаганды действием». И эта пропаганда была направлена на укрепление национал-социалистического режима. Этот проект не раз превозносился на выставках, посвященных выполнению четырехлетнего плана, а потому автобаны и мосты были предельно политизированными сооружениями, несмотря на внешнюю аполитичность.

Национал-социалисты никогда не намеревались отказываться от «благородного» призвания их промышленной архитектуры, а потому она нередко была увенчана символикой труда, которая была самым циничным образом «позаимствована» у Советской России (изображение серпа и молота и т. д.). Впрочем, все партийные строения выступали в качестве носителя «новой государственной мифологии». Индустриальные постройки не только в силу своего призвания, но и эстетических особенностей были предназначены для воплощения собой определенных символов. С одной стороны, они могли восприниматься как приметы технического прогресса и экономического взлета «Великой Германии», что становилось весьма очевидным после нескольких лет затяжного мирового кризиса. С другой стороны, новые фабричные корпуса являлись признаком обширной программы по ликвидации безработицы. Использование рабочих рук на новых военных заводах, кроме всего прочего, возвращало немцам утраченное после поражения в Первой мировой войне чувство национальной гордости и уверенности в себе.

Герман Геринг закладывает одно из промышленных предприятий (1938)

Если оценивать высокий потенциал немецкой индустрии накануне прихода национал-социалистов к власти, то станет понятно, что он мог быть легко использован НСДАП в политических целях. В свою очередь, государственная индустрия была более «независима» и менее централизована, нежели партия. Она должна была проявлять рвение, чтобы использование по-своему революционной и перспективной технократии было выгодно не только с хозяйственной, но и с идеологической точки зрения. Рано или поздно современная тому времени технократия должна была подчиниться национал-социализму, и стать инструментом его «вечного» мирового господства. В своем заключительном выступлении на Нюрнбергском трибунале Альберт Шпеер озвучил следующую мысль: «Диктатура Гитлера была первой диктатурой индустриальной эпохи, которая была установлена в одном из ведущих государств мира, обладавшем самыми современными техническими средствами. И это была диктатура, которая весьма эффективно использовала данные средства для осуществления контроля над собственным народом».

Национал-социализм использовал этот принцип, когда взял под свой контроль архитектурный модерн и стал развивать его в изменившихся условиях промышленного производства, по сути, превратив этот стиль в бесплатное приложение к перестройке Германии. Несмотря на то что официальная партийная позиция в отношении архитектуры и ее стиля излагалась в хорошо изданных книгах и журналах: «Искусство в Третьем рейхе» (архитектура), «Здания нового рейха», «Новое немецкое зодчество», – не менее важное значение имел не самый большой журнал, который назывался «Современные строительные формы».

В нем читателю предлагался более-менее объективный анализ пропагандируемого архитектурного стиля и приводились весьма интересные примеры индустриальных сооружений, которым фактически не уделялось внимания в официозных изданиях. Этот журнал издавался до 1940–1941 годов. «Современные строительные формы» выпускались Гербертом Хоффманом в Штутгарте, городе, который считался оплотом идейного консерватизма в архитектуре, наиболее яркими представителями которого являлись Шмиттеннер и Шульце-Наумбург. Тем удивительнее, что на страницах журнала помещалось большое количество изображений зданий, которые по своему стилю весьма напоминали модерн. В первую очередь внимание уделялось индустриальным сооружениям, высотным зданиям промышленного предназначения (исследовательские учреждения, лаборатории, электростанции и т. д.), сооружениям, возникавшим вдоль автобанов, и инженерным сооружениям (мосты, бензоколонки, водоподъемные плотины). В отдельных случаях публикации были посвящены примечательным сооружениям «Силы через радость», спортивным объектам, туристическим базам. Несмотря на то что в немецкой исследовательской литературе до определенного момента говорилось о «скоропостижной кончине архитектурного модерна», прерывании традиций «Новых строений», которые были заложены во времена Веймарской республике, в действительности 1933 год не стал чем-то катастрофическим. Просто прошел процесс, который на национал-социалистическом жаргоне мог обозначаться как трансформация «нестилевого модерна эпохи системного времени». Впрочем, это не исключало того, что в иерархии архитектурных стилей Третьего рейха национал-социалистический модерн находился на самой нижней ступени «эстетической лестницы». Модерн стал некой золушкой от архитектуры Третьего рейха. О том, что он не был полностью запрещен, говорит хотя бы перечень архитекторов, которые продолжали придерживаться модернистских принципов: Герберт Римпль, Петер Беренс, Рудольф Лоддерс, Эмиль Фаренкамп, Пауль Бонац, Вернер Иссель, Фриц Шупп, Эмиль Рудольф Мевес, Вернер Марх, Генрих Берш, Эрнст Нойферт, Эгон Эйерман, Гельмут Гентрих, Вальтер Кралау, Александр Попп, Эрнст Загебиль, Макс Кетто. Принимая во внимание этот список, нельзя говорить о модерне, как исключительном стилистическом явлении «системного времени», он неоднократно и во многих областях (и самое главное – открыто) использовался в интересах нового государства.

На предприятии «Лойна» в Мерзебурге (1941)

В этой связи неизбежно напрашивается вопрос о конформизме и сопротивлении в архитектуре. Среди перечисленных выше архитекторов можно обнаружить как упрямых нонконформистов (Эгон Эйерман), которые всегда оставались преданными идеалам «Новых строений», так и прагматиков (Герберт Римпль), которые предпочли «скрыться» в строительстве индустриальных зданий. Были среди них и «приспособленцы», к числу которых можно отнести Пауля Бонаца, почитаемого в Штутгарте профессора Высшей технической школы. Он всегда придерживался умеренных взглядов. Но это не мешало ему начать сотрудничество с Фрицем Тодтом. Кроме того, он никогда не отказывался от высокооплачиваемых проектов, которые ему предлагались национал-социалистическим режимом. Однако своей карьерой в Третьем рейхе Пауль Бонац был обязан не столько благосклонностью национал-социалистов, сколько исключительно своему таланту. Несмотря на столь различные судьбы и внутренние убеждения, всех этих архитекторов роднило одно обстоятельство – возведение промышленных зданий повышало их уверенность в себе как архитекторов, что в свою очередь усиливало лояльность к национал-социалистическому государству. В итоге во внешне модернистских индустриальных сооружениях им удавалось акцентировать внимание на моментах, которые были предложены немецкой промышленности десятилетиями ранее Петером Беренсом.

Одно из зданий предприятий АГФА (1936)

Совершенно иначе ситуация выглядела в сфере строительства жилых и частных зданий. Здесь никогда не поощрялись «модернистские тенденции». Исключительные случаи были примерами того, что подобные проекты являлись личной инициативой отдельных зодчих. Это в первую очередь относилось в Эгону Эйерману и Вильгельму Рифану. В Третьем рейхе можно было найти лишь несколько жилых домов, чей внешний вид говорил о традиции модерна. Их было настолько мало, что власти предпочитали не обращать на них внимания. В качестве примера можно привести жилые дома, построенные во Франкфурте-на-Майне по проекту Мартина Эльзессера, а также проекты Эгона Эйермана и Ганса Шароуна, осуществленные в Берлине. Но самым показательным примером подобной архитектуры является дом, который в 1936 году был построен в поселке загородных особняков, который располагался близ Бабельсберга.

Если говорить о национал-социалистическом модерне как части «программного эклектизма», который, собственно, и являлся определяющим общий стиль национал-социалистической архитектуры, то имеет смысл обратить внимание на некоторые высказывания Гитлера. В своем выступлении на одном из партийных съездов, традиционно проходивших в Нюрнберге, Гитлер обрушился с гневной критикой на «традиционалистские» устремления некоторых членов партии. Фюрер говорил о «внезапно проявившемся откате в прошлое, которое пытается приспособить истинное “немецкое искусство” национал-социалистической революции к кудрявому миру собственных романтических представлений». Гитлер полагал, что «в век стали, стекла и бетона» не должно быть места «мнимым готическим изыскам». Это были не просто слова, касающиеся только искусства, это была своего рода программа, увязанная с политическими реалиями. Можно уверенно говорить о том, что после 1934 года в НСДАП одержало верх крыло, которое настаивало на более тесном союзе с крупными промышленниками. Это событие являлось продолжением идеи о том, что «Новая Германия» могла занять «подобающее» место в мире, только опираясь на достижения технического прогресса, научные открытия и максимальную производительность немецкой индустрии. После этого на идеях корпоративного государства ремесленников можно было поставить крест.

Несмотря на то что партийные бонзы не раз провозглашали идею необходимости создания «подлинно новой» и оригинальной национал-социалистической архитектуры, подобные требования никогда не были подняты до уровня конкретных эстетических разработок. В итоге в Третьем рейхе не было никакого «оригинального» унифицированного архитектурного стиля. В первые годы национал-социалистической диктатуры одновременно существовало несколько развивавшихся параллельно друг другу направлений. Подобное положение вещей сохранялось до того момента, пока в 1936 году Гитлер не отдал официальное предпочтение монументализму. Только война положила конец этой архитектурной мегаломании. Хотя бы в силу указанных выше обстоятельств не может быть удивительным, что на ранней стадии национал-социалистической диктатуры в архитектурных журналах и изданиях, посвященных проблемам искусства, можно было обнаружить изображения «модернистских» заводских корпусов и фабричных сооружений. Даже перелистывая страницы официозного журнала «Искусство в Третьем рейхе» (архитектура), который издавался и редактировался Герди Троост и Альбертом Шпеером, можно обратить внимание, что на его страницах находилось место не только для «объективного» архитектурного стиля, определенного строгими канонами. Он мог соседствовать с прочими стилистическими направлениями.

Стальные конструкции для одного из зданий концерна Круппа (1939)

В индустриальных зданиях Третьего рейха была наглядно продемонстрирована непрерывность традиций архитектурного модерна, который являл собой полную противоположность как монументальному государственному классицизму, так и «почвенничеству» домов небольших поселков и поселений. Заводские постройки на первый взгляд подчеркивали торжество рационалистических принципов. В то время как в других сферах культуры и искусства модерн являлся «дегенеративным» явлением, подлежащим преследованию и искоренению, в архитектуре не ощущалось сильных гонений на «строительный авангард». Здесь существовал повышенный спрос на оба направления: и консервативный традиционализм, и прогрессивный модернизм. Архитекторы, придерживавшиеся модернистских принципов, могли спокойно работать в Третьем рейхе – конечно же, при условии сохранения верности режиму, политической благонадежности, ну или, по крайней мере, отсутствия открытой критики национал-социализма. Очень скоро вслед за частными заказчиками к «модернистам» стали обращаться общественные организации. В данном случае можно вспомнить фабрику по производству пожарного оборудования в Апольде (Тюрингия), которая в 1939 году была построена по проекту Эгона Эйермана. Кроме того, достойны упоминания: производство небольших самолетов «Зибель» в Галле (1940), по-своему выдающиеся здания завода и сборочных цехов автомобильной фирмы «Ганза-Ллойд» (предприятие «Голиаф»), построенные в 1937 году в Бремене по проекту Рудольфа Лоддерса, или созданные в 1938 году в Мюнхене по проекту Герберта Хене заводы «БМВ». Все это были типичные постройки целевого назначения, которые были весьма функциональными. Впрочем, не стоит забывать, что этот архитектурный модерн был ориентирован на наращивание вооружений и подготовку к войне.

Корпуса предприятия «Хайнкель» (1938)

Несмотря на то что промышленный модерн в Третьем рейхе подвергался случайным нападкам наиболее догматичных поборников «истинной национал-социалистической культуры», современным индустриальным зданиям нашлось место в престижном каталоге первой Немецкой выставки архитектуры и художественных ремесел, которая проходила в 1938 году в Мюнхене. Сам каталог назывался «Германия строит». Положительная оценка современных зданий, которые по своему стилю тяготели к модерну, полностью вписывалась в контекст официальной пропаганды Третьего рейха, по крайней мере той ее части, что касалась немецкой архитектуры. Модерн стал неотъемлемой частью национал-социалистического «программного эклектизма». Для самих национал-социалистов «программный эклектизм» (хотя они и не употребляли этого словосочетания) оставался важнейшим принципом. А потому и речи не могло быть, что появление в этом «стилистическом коктейле» элементов модерна было случайным явлением.

Промышленная архитектура эпохи национал-социализма, в отличие от партийно-государственных строений, должна была оказывать влияние на массы не посредством символов, эмблем и «властных жестов», а при помощи солидных, ясных и внушительных архитектурных решений. Если вся архитектура Третьего рейха в некоторой степени являлась декорацией к «национал-социалистическому спектаклю», то вне всякого сомнения можно говорить о том, что тоталитарный модерн узурпировал «таинственные образы титанических сооружений из фильмов донацистского периода».

Иллюстрацией к этому тезису могло являться морей огней, разливавшееся каждую ночь в Вольфсбурге над сборочными цехами предприятий «Фольксвагена». До начала Второй мировой войны, когда светомаскировка стала обязательной для всех, некоторые из корпусов этого автомобильного города в городе специально освещались мощными прожекторами, чем достигался удивительный эффект. По большому счету это было сродни «соборам света», которые создавались по проектам Альберта Шпеера во время партийных съездов. Национал-социалисты не намеревались отказываться ни от современной техники, ни от современной архитектуры.

Модель административного корпуса концерна ИГ-Фарбен

Однако в полной мере идеи модерна в традициях «Баухауса» раскрылись в промышленном дизайне, в рекламе и выставочных павильонах. Впервые это стало очевидно во время проходившей в 1934 году в Берлине выставки «Немецкому народу – немецкий труд», к организации которой были привлечены такие выпускники «Баухауса», как Вальтер Гропиус, Йост Шмидт и Людвиг Миз ван дер Роге. Именно эта выставка побудила Эгона Эйермана несколько лет спустя провести казавшийся почти футуристическим смотр национал-социалистических достижений. Эта выставка, посвященная четырехлетнему плану, проходила в 1937 году в Берлине под названием «Дайте мне четыре года времени». Примечательно, что выставочные стенды проектировались и оформлялись Гербертом Байером, известным своими симпатиями к модернизму. Власть прореагировала на это событие нейтрально-благожелательно. Впрочем, это не исключало нападок на Эйермана со стороны отдельных, наиболее радикальных почитателей стиля хайматшутц. Среди них была и художница Беттина Файстль-Ромедер. На страницах издаваемого ею журнала «Немецкие ведомости культуры» она гневно обрушивалась на архитектурный модерн: «Надеюсь, в будущем не будет домов, напоминающих мусорные ящики, церквей, подобных теплицам, и лагерей для военнопленных, которые по недоразумению выдаются за жилье для рабочих». Впрочем, со временем сторонникам германского модерна перестали давать важные заказы и прекратили приглашать для чтения лекций перед студентами. Наиболее левоориентированные архитекторы, озвучивавшие идеи «бесклассового общества» и «повседневной культуры», провозглашались консервативными и реакционными представителями культуры как «не немцы» и «большевики от культуры».

Между тем Гитлер не уставал выказывать восхищение немецкой техникой и немецкой индустрией. Так, например, он во время посещения одной из выставок дал весьма лестные отзывы «прогрессивному уровню развития автомобильной промышленности». Отдельной похвалы заслужил дизайн автомобилей. Несколько позже Гитлер произнес: «После того как Германия перешла под контроль и управление национал-социалистов, она переживает невиданный подъем. Наши конструкции являются не просто лучшими из тех, что имеются. Они являются образцовыми. Немецкий труд в своей точности нисколько не уступает зарубежной работе. Он, без всяких сомнений, может рассматриваться как максимально возможная производительность».

Здание предприятия «Голиаф» в Бремене (1937)

Самым известным примером использования «прогрессивных технологий» и «современного дизайна» являлись упоминавшиеся в предыдущих главах имперские автобаны, которые строились силами «Организации Тодта». Для национал-социалистической пропаганды, наверное, не имелось более удобного средства, нежели возникавшие по всей страны автомобильные шоссе. Из чисто хозяйственного проекта строительство автобанов превратилось не просто в пропагандистский символ, а некое мифическое действо. Но нельзя отрицать того факта, что именно при строительстве автобанов и примыкающих к них заведений и сооружений (рестораны, гостиницы, мосты, заправки) использовались самые смелые инженерные и архитектурные решения. Таким образом, кроме всего прочего, имперские автобаны явились немцам как воплощение «современного образа жизни». Они были не просто олицетворением скорости, деловитости, мощи, красоты и целесообразности, но и грядущего всевластия Германии в мире. «Функциональность» проекта, связанного со строительством комфортабельных шоссейных дорог, могла вызвать не просто ожидаемый импульс воодушевления, но и являлась живым воплощением технической и экономической мощи Третьего рейха, то есть составной частью партийной пропаганды. Так, автобаны превратились в архитектурно-инженерное средство массовой информации.

Административный корпус одного из промышленных предприятий, расположенных в Любеке (1936)

Сразу же надо оговориться, что между «новыми культурными артефактами», созданными в национал-социалистической Германии и фашистской Италии, имелись не просто расхождения, а даже некоторые противоречия. Итальянский фашизм смог примириться с техникой, тем более если его представители, вышедшие из лагеря футуристов, время от времени дистанцировались от сугубо фашистской политики, которая проводилась в области культуры. Германский национал-социализм в некоторых из своих проявлений, например взятой на вооружение идеологии «крови и почвы», был более реакционным, а потому почти изначально выступал против модернистского функционализма. Это нашло отражение почти в культовой мифологизации ремесленного труда, который являлся регрессивной противоположностью промышленному развитию. Однако, с другой стороны, национал-социалисты продолжали верить в технику и в технический прогресс. «Функционализм» не подвергался никакому сомнению, если он применялся в областях, где был подчинен вполне конкретным целям, то есть в крайне негуманном производстве: в концентрационных лагерях, на войне, в исправительно-трудовых заведениях.

Вместо этически-моральных принципов и лозунга о «справедливости», присущих представителям раннего модерна (Ле Корбюзье, Салливан, Райт и т. д), национал-социалистами была воспринята только максимальная техническая производительность. Они провозглашали не единство функции и формы, а требовали вслед за Йозефом Геббельсом, чтобы «форма следовала за пропагандой». Этот лозунг был воспринят также главным идеологом НСДАП Альфредом Розенбергом и теоретиком национального права, политическим философом Карлом Шмитом. У всего, что было связано с наукой, техникой, движением, промышленным производством, вооружением и техническим совершенством, должны были быть самые современные формы. Это касалось и фюзеляжа экспериментальной модели «Юнкерса-287», кузова автомобиля «Силы через радость» (более известного как «фольксваген») и корпуса «народного радиоприемника». При этом национал-социалистическая пропаганда использовала современный дизайн того или иного продукта исключительно для собственных целей. Выпускавшийся немецкой промышленностью массовый продукт должен был иметь «народный дизайн» вне всякой зависимости от тенденций рынка и моды. Появление национал-социалистического модерна было полезным режиму по крайней мере по двум причинам. С одной стороны, национал-социалисты могли полностью деполитизировать стиль «Новые строения», то есть выхолостить его, лишить изначального идейного содержания. С другой стороны, национал-социализм благодаря подобным мерам мог долгое время сохранять имидж «прогрессивного молодежного движения». Извращенная версия «Новой вещественности», которая была соединена с национал-социалистическим пафосом, должна была технически связать изначально либеральные идеи функционализма и с националистской идеологией «германской расы господ».

Корпуса завода «Маннесман» (1938)

Идеологический контроль над немецкими архитекторами был процессом постепенным. Сначала часть из них присоединилась к Союзу борьбы за немецкую культуру, возглавляемому Розенбергом. Затем они были унифицированы в рамках Национал-социалистического союза немецких техников, потом они оказались влиты в состав Имперской палаты культуры. Все эти организационные манипуляции позволяли на вполне «законных основаниях» лишать работы политически неугодных и «расово неполноценных» архитекторов. Именно в рамках этих организаций начался процесс формулирования «указующих директив», согласно которым должен был быть выработан единый новый архитектурный стиль.

В сентябре 1933 года Гитлер в своем выступлении на партийном съезде недвусмысленно произнес: «Многие дилетанты и фигляры могут внезапно поменять знамена и вести себя так, будто бы ничего не произошло. Но если они вольются в новое государство, чтобы хоть как-то определять политику в сфере искусства и культуры, то их слово будет вторичным, мы не будем учитывать их мнение». На тот момент национал-социалисты еще не определились с подобающим их режиму архитектурным стилем. Но в любом случае из строительной сферы происходило «удаление» евреев и коммунистов. Гитлер громогласно заявлял по этому поводу: «Мы ни в коем случае не хотим дать этим элементам возможность фальсификации культуры нашей империи: так как это государство является нашим, но отнюдь не их».

По мере того как усиливался натиск правых и консервативных деятелей культуры на стиль «Новых строений», в Германии наряду с партийным неоклассицизмом возвысился стиль хайматшутц. Промышленные здания стояли особняком – к ним было очень сложно применить канонические формы «новой архитектуры». Появление национал-социалистического модерна было во многом предопределено тем, что даже самые яростные противники идей «Баухауса» не видели в этом процессе ничего негативного. Впрочем, архитектура цехов предприятий Германа Геринга (Зальцгиттер и Линц), завода «Хайнкель» (Ораниенбург), а также заводов, выпускавших «мессершмитты», отличалась некоторой патетической монументальностью, что можно воспринимать как постепенный отказ от принципов функционализма. Хотя в данных случаях воспринималась лишь следующая директива: «Они могут сооружаться, столь же мало напоминая государственный монументализм крупных городов и столиц гау. Они должны получить свою собственную форму, подобно тому как свою характерную форму обрели наши автобаны».

Еще в 1931 году Ганс Пёльциг, наивно претендовавший на роль главного идеолога национал-социалистической архитектуры, на заседании Союза борьбы за немецкую культуру обратился к своим коллегам с призывом. Он говорил о том, что фабрики и заводы не должны были напоминать ни византийские дворцы, ни загородные особняки эпохи Возрождения. Но при этом национал-социалистический функционализм не должен был превратиться в «архитектуру мыльной коробки» (слова Альберта Шпеера). Возможно, именно в силу подобных установок этот специфический архитектурный стиль оказался очень востребованным. Он быстро восстановился в Германии после окончания Второй мировой войны. Это позволяет по-новому взглянуть на возможную взаимосвязь между «демократической» архитектурой послевоенной Германии и национал-социалистическим модерном. В «послевоенном модерне» отчетливо цитируются элементы «наци-модерна».

Административное здание одного из концернов в Дюссельдорфе (1941)

Примеры административных зданий концернов и предприятий

Административное здание компании «Стандарт Ойл» (1936–1937).

Гамбург, Нойер Юнгферстиг, Эспланада 21.

Архитекторы – Эрих Элингиус, Готфрид Шрамм.

Строение сохранилось. В настоящее время в нем располагает Немецкий институт заокеанских стран.

Здание было создано для германского филиала американского концерна «Стандарт Ойл», а также для Германо-американского общества «Петролиум», чье руководство нуждалось в новых офисных помещениях. Архитекторам было предложено создать проект более просторного и представительного здания, принимая в расчет снос старых строений. При ясных архитектурных формах и сдержанности в оформлении внешних фасадов первоначально ставка была сделана на детальную проработку внутренних интерьеров. На первом этаже здания располагалась огромная бензоколонка. На верхних пяти этажах находились офисные помещения, рассчитанные на 600 человек. На шестом этаже должна была находиться столовая и комнаты для отдыха. В башне здания планировалось поместить гимнастический зал и подсобные помещения. В подвале здания была сооружена гаражная стоянка, способная вместить 40 легковых автомобилей. Позже здесь было создано бомбоубежище. Конструкция здания являлась железобетонной. Фасад был облицован плитами из желтоватого песчаника. Карнизы башни выполнены в классической манере.

Глава 11. Гибкая презентация мировоззрения

Национал-социалистическая пропаганда активно использовала до начала Второй мировой войны как общегерманские, так и международные выставки, чтобы показать общественности достижения Третьего рейха. На самом деле у данных мероприятий была одна-единственная цель – эстетизировать агрессивное мировоззрение, причем делалось это очень расчетливо как в самом рейхе, так и на международном уровне. В этих случая применялись различные технологии: одни были рассчитаны сугубо на немцев, другие ориентированы на иностранных наблюдателей. Для организации ярмарок и выставок в масштабах Третьего рейха был специально создан Институт немецкой культуры и экономической пропаганды. Начиная с 1933 года этот институт развивался как некое подобие верховного органа власти, в ведении которого находилась не только организация выставочных мероприятий, но и контроль за оформлением любых выставок. Это относилось не только к сугубо хозяйственно-экономическим ярмаркам имперского масштаба, но также к региональным мероприятиям («Саксония в работе») и выставкам, носившим сугубо политический характер. К числу последних можно отнести скандально знаменитые мероприятия «Вечный жид» и «Большевизм без маски», заказчиком которых выступило имперское руководство пропаганды НСДАП. С организационной точки зрения Институт немецкой культуры и экономической пропаганды являлся инструментом национал-социалистов, при помощи которого они намеревались осуществить унификацию всей выставочной деятельности в Германии. Однако на практике институт поначалу сотрудничал не столько с партийными органами, сколько с так называемым «Рекламным советом немецкой экономики». Весьма показательно, что во главе института на должность директора был поставлен берлинский архитектор Вальдемар Штайнекер. Его единственной заслугой было давнишнее членство в национал-социалистической партии. В начале 1934 года руководство НСДАП рекомендовало всем подразделениям развивать активное сотрудничество с институтом. Ситуация не изменилась, даже когда 8 апреля 1934 года при НСДАП было учреждено управление выставок и ярмарок – во главе его был поставлен опять Штайнекер. После того как было создано Имперское министерство народного просвещения и пропаганды ведомство Штайнекера стало подчиняться непосредственно Йозефу Геббельсу.

Предтеча неоклассицизма – выставочный зал, построенный в Дрездене по проекту Генриха Тессенова (1910)

Если поначалу сотрудничество всех партийных подразделений с Институтом немецкой культуры было желательным, то после попадания Вальдемара Штайнекера в обойму Геббельса требования стали ужесточаться. Несмотря на то что влияние партии на проведение некоторых выставок было если не решающим, то весьма большим, до поры до времени имелась свобода оформления павильонов и стендов, тем более если речь шла о сугубо рекламных мероприятиях. Показательным примером симбиоза стиля «новой вещественности» (по форме) и политики национал-социализма (по сути) стал проходивший с 21 апреля по 3 июня 1934 года в Берлине смотр достижений «Немецкому народу – немецкий труд». Выставка была под покровительством рейхспрезидента Пауля фон Гинденбурга. Возможно, именно этим обстоятельством объясняется ее несколько «фривольное» оформление. Стенды «Немецкого трудового фронта» были оформлены художником Бенно фон Арентом. Если не принимать во внимание несколько небольших выставок, которые проходили в первые годы установления национал-социалистической диктатуры (как правило, они все были приурочены к сбору зимней помощи), а также сотрудничество с Имперским продовольственным комитетом, то выставка «Немецкому народу – немецкий труд» стала весьма заметным событием в культурной жизни Третьего рейха. Она вдвойне примечательна, так как при ее оформлении активно использовались идеи и концепции преподавателей и учеников легендарного «Баухауса». Оформление каталога выставки было поручено Герберту Байеру. Вальтер Гропиус и Йост Шмидт оформляли часть второго павильона. Все это было выдержано исключительно в стиле «Баухауса». Выпускниками этого учебного заведения были также Эрнст Вальтер, Зергиус Рюгенберг и художник-экспрессионист Цезарь Кляйн, который спроектировал патетический почетный зал, находившийся едва ли не в самом центре выставочного комплекса. Если не считать нескольких красных знамен со свастикой, то это сооружение не обнаруживало ни малейших признаков стиля национал-социалистического искусства. Несмотря на постоянно озвучивавшиеся нападки на «большевистский» модерн и его буржуазную разновидность («белый социализм») на периферии общественной жизни шло очевидное приспособление современного искусства к новым политическим реалиям. Выставка «Немецкому народу – немецкий труд» наглядно показывала, как в условиях нарождавшейся национал-социалистической диктатуры могла использоваться эстетика предшественников (экспрессионизм, «новая вещественность»), равно как и копирование явно «дегенеративного» авангарда (футуризм, кубизм, супрематизм и т. д.). Не надо было сбрасывать со счетов и новые средства массовой информации (радио и кинематограф), равно как и рекламу, которая стала тоже их разновидностью. В первые годы после прихода Гитлера к власти фотореалистичный стиль «новой вещественности» использовался как в потребительской рекламе, так и в партийной пропаганде. Например, в художественном проекте «Единение немецкого народа под началом фюрера» принимали участие два известных художника-конструктивиста Вернер Грефф и Ксанти Шавински. Если же возвратиться к выставке «Немецкому народу – немецкий труд», то один из павильонов был построен по проектам Людвига Миз ван дер Роге. Этому выразителю идей архитектурного модерна был поручен зал немецкой горнодобывающей промышленности и металлургических предприятий.

Выставочный зал в Дюссельдорфе (1937)

Стоит отметить, что, кроме мастеров «Баухауса», на внешний вид немецких выставок очень сильно (хотя и невольно) повлияли скрывшийся в эмиграции коммунист Джон Хэртфилд, а также художники-футуристы Эль Лисицкий и Энрико Прамполини. Впрочем, это утверждение справедливо только по отношению к выставкам, которые проходили в Третьем рейхе до 1937 года. Дело в том, что новые власти решили использовать новые иллюстративные техники («динамическое зрение»), которые как раз и разрабатывались указанными выше представителями культуры. Тот факт, что авторство этих новшеств принадлежало политическим противникам НСДАП, Геббельса нисколько не волновал. Если техника и технология могли эффективно использоваться в пропаганде, то «доктор-малютка» (именно так за глаза звали невысокого ростом Геббельса) сразу переставал быть идеологически разборчивым. По этой причине организованная в 1933 году в Берлине «ариизированным» «Немецких веркбундом» большая выставка, называвшаяся «Камера» (имелась в виду фотокамера), имела множество экспонатов, которые по своему стилю напоминали монументальные фотоколлажи Эля Лисицкого, которые он демонстрировал пятью годами ранее в Кельне на выставке «Пресса». Собственно, диктаторские режимы не раз обращались к модерну и авангарду, чтобы продемонстрировать свои достижения. Например, так произошло в Риме в 1932 году, где была организована крупная юбилейная выставка, посвященная 10-летию прихода Муссолини к власти. Особое внимание наблюдателей привлек большой иллюстративный фриз с изображением дуче, который по своему стилю был очень близок к работам Лисицкого. На мысль об использовании в Третьем рейхе советского и итальянского футуризма наводили не только гигантские фотографические коллажи, на которых изображались страницы из истории национал-социалистического движения, но и выставочная архитектура, которая делалась по заказу руководителя «Веркбунда», архитектора Винфреда Вендланда. Она ни в коем случае не вызывала нареканий у современников, даже такого апологета национал-социалистического искусства, как Вильгельм Лотц. Он заявлял о выставке «Камера»: «Если сравнивать выставки последних лет, в которых все больше внимания уделяется пропаганде России, то простые, непосредственные, но вместе с тем великолепные образы, кои можно найти в одном из павильонов “Камеры”, наводят на мысль, что огромные образы несут в себе гораздо больше, нежели путаница, возникающая при монтаже фотографии, рисунка и росписи». Если говорить о текстовом оформлении этой выставки, то оно было выполнен шрифтом антиква[12]. Сам этот шрифт был запрещен к использованию в сентябре 1934 года. Предпочтение было отдано готическому шрифту. Парадокс этой ситуации заключался в том, что шрифт швабахер (более известный как готический) на самом деле был создан и долгое время использовался евреями, однако это обстоятельство не мешало национал-социалистам считать его типично немецким! Антиква был вновь возвращен в печатное и книжное обращение по приказу Гитлера 3 января 1941 года. Вызвано это было отнюдь не соображениями «еврейского происхождения» швабахера, а куда как более прозаическими причинами – Германия распространила свое влияние почти на всю Европу, а потому было признано целесообразным использовать более привычные для прочтения литеры.

Если же возвращаться к выставке «Камера», то для ее освещения Вильгельм Ниман подбирал образы, фотографии и подписи к ним таким образом, чтобы они могли трактоваться исключительно в национал-социалистическом духе.

Проект выставочного зала «Немецкого трудового фронта» (1934)

Некоторые из подписей могли сразу же использоваться НСДАП в качестве лозунгов, а некоторые были весьма каверзными. Это, например, относилось к фотографическим портретам, сделанным Эрной Ландвей-Дирксен. На этих фотографиях изображались «немецкие народные лица». Пояснительная же подпись к ним гласила: «На этом стенде доказывается, что фотография имеет огромное значение для расовых исследований». В данном случае даже скудная архитектура безобидной выставки, организованной «Веркбундом», могла использоваться как эстетический инструмент политической инсценировки и средство для саморекламы нового режима. Так, из затемненного торжественно оформленного прохода посетители выставки попадали в залитый светом «зал славы» (некоторые называли его «почетным залом»), стены которого были украшены огромными фотографиями марширующих штурмовиков. Большая часть этих фотографий была сделана в Нюрнберге во время имперского съезда партии. Оформленные в красном и черном цвете, крупномасштабные документальные фото должны были погрузить посетителей выставки в подобие панорамы, посвященной «захвату власти». Однако выставка была воспринята неоднозначно. Причина неудачи этого фотографического проекта крылась в концептуальной слабости самого проекта, а потому гигантские фотоизображения, помещенные на стены, всего лишь изображали пустые ритуалы, но не передавали «духа времени».

Еще в 1924 году Гитлер на страницах «Майн кампф» написал: «Что сказали бы мы, например, по поводу плаката, который должен рекламировать один определенный сорт мыла, но который стал бы при этом проводить в массу ту мысль, что и другие сорта мыла довольно хороши. В лучшем случае мы бы только покачали головой по поводу такой “объективности”. Но ведь это относится и к политической рекламе. Задача пропаганды заключается, например, не в том, чтобы скрупулезно взвешивать, насколько справедливы позиции всех участвующих в войне сторон, а в том, чтобы доказать свою собственную исключительную правоту». Бесконечное повторение «правоты» относилось к постоянно звучащей политической рекламе автобанов. По заказу Фрица Тодта даже была проведена специальная выставка, которая называлась «Улицы и здания фюрера». Подобные слоганы звучали почти повсеместно. Пропаганда важных строительных объектов проводилась на выставках, в прессе, кино. Названия этих пропагандистских материалов были почти всегда одинаковы: «Здания нового рейха», «Здания Адольфа Гитлера», «Слово из камня» и т. д. Но пропаганда уделяла внимание не только индустрии и строительству. Не меньшее значение в рамках выставочной деятельности уделялось сельскому хозяйству и политике автаркии. Как уже говорилось в первых главах, накануне прихода национал-социалистов к власти Рихард Вальтер Дарре сформулировал идею «крови и почвы», которая должна была содействовать расцвету немецкого крестьянства. Когда стали проходить первые имперские выставки и ярмарки, было решено, что аналогичные мероприятия надо провести в крестьянской столице, городе Госларе, который в прошлом являлся резиденцией германских императоров. Провозглашение этого небольшого населенного пункта «имперским городом крестьян» побудило местные власти начать планировать строительство зала конгрессов немецкого крестьянства. Предпочтение было отдано проекту ганноверского профессора архитектуры Фишера. Здание предполагалось использовать не только для собраний и заседаний, но и для проведения выставок, которые должны были быть приурочены к ежегодному имперскому съезду крестьян. Однако проект Фишера, понравившийся властям Гослара, не был одобрен руководством НСДАП. В результате был выбран новый проект, его автором был Пауль Шмиттеннер. Однако в итоге здание так и не построили – этому помешала Вторая мировая война.

Проект выставочного комплекса в Эссене (1935)

Выставки нередко проходили, будучи приуроченными к мероприятиям с минимальной политической нагрузкой. Так, это стало общераспространенной практикой Национал-социалистического народного вспомоществования (официальная благотворительная организация Третьего рейха), которое ежегодно проводило сбор зимней помощи. Впрочем, даже эти акции курировались Имперским министерством пропаганды. Не меньшее внимание ведомство Геббельса уделяло рекламе туризма. Если говорить о немецких городах как крупных выставочных центрах, то наряду с Берлином и Лейпцигом, где традиционно проводилось множество ярмарок, необходимо выделить столицу Швабии – город Штутгарт. Его архитектура могла уже сама выступать в качестве пропагандистского фактора. Штутгарт получил несколько неофициальных званий. Во-первых, ему был присвоен титул «города немцев, живущих за рубежом». Кроме того, он был провозглашен «зеленым городом рейха». Это обстоятельство привело к тому, что в близлежащем местечке – Каннштатер-Вазен – стали постоянно проводиться садовые ярмарки и выставки. Для этих целей на горе Киллесберг на территории 44 гектаров был разбит великолепный сад. Авторами этого проекта выступили специалист по городской застройке Герхардт Грабнер и ландшафтный дизайнер Герман Маттерн. Открытие этого объекта было приурочено к началу III Имперской садовой выставки, которая проходила с апреля по сентябрь 1939 года. Годом ранее II Имперская садовая выставка с большой помпой прошла в Эссене. Кроме того, немецкая пресса уделяла очень много внимания так называемому «Груга» (аббревиатура от Большая выставка садоводства в Руре). Первая же Имперская выставка садоводства была проведена в Берлине. Выставочная деятельность не затихала даже в годы войны. Так, например, в начале войны в Кельне планировалось провести Международную транспортную выставку. Под нее предполагалось создать специальную площадку, которая должна была затмить Международную выставку в Париже 1937 года (выставка именно этого года считалась символом амбиций и гигантских конструкций). Но проект так и остался проектом.

Один из залов «Немецкого трудового фронта»

Под пристальным вниманием немецкой и зарубежной прессы с 30 апреля по 20 июня 1937 года в Берлине прошла выставка «Дайте мне четыре года времени». Ее название намекало на знаменитые слова Гитлера, некогда произнесенные фюрером в рейхстаге: «Дайте мне четыре года, и вы не узнаете Германию». В почти футуристическом павильоне, спроектированном Эгоном Эйерманом, на современных механизированных стендах показывались последние достижения Третьего рейха: автобаны, мосты из стали и бетона, ультрасовременное оружие, боевые самолеты, гоночные машины «мерседес». А рядом с ним соседствовали изображения гау-форумов и проекты поселков с домиками, рассчитанными на одну семью, – одним из мнимых воплощений идеи «крови и почвы». Эта хвастливая выставка была передвижной. До начала Второй мировой войны она не только побывала во многих городах Германии, но также вывозилась в аннексированную Судетскую область и присоединенную к рейху Австрию. Организаторы выставки ни в коем случае не хотели забывать, что пропаганда должна была быть ориентирована на всю «Великогерманскую империю».

Выставочное здание, построенное в 1926 году по проекту Вильгельма Крайза

Кроме всего прочего, на выставке «Дайте мене четыре года времени» рассказывалось об итогах Олимпийских игр, которые летом 1936 года проходили в Берлине. На одном из стендов утверждалось, что эта Олимпиада пользовалась всеобщим международным признанием. Если верить сообщениям прессы, то на различных мероприятиях Берлинской Олимпиады побывал 1 300 000 человек. Кроме того, для Геббельса было немаловажно, что иностранная пресса в большинстве случаев положительно или нейтрально отзывалась об Олимпиаде и увиденном в Берлине. И пока Лени Рифеншталь принимала поздравления в Венеции, где с огромнейшим успехом прошел ее фильм «Праздник народов» (сейчас он более известен как «Олимпия»), Имперская палата культуры, курируемая Геббельсом, решила провести в Берлине ранее не виданную выставку. О внушительности данного проекта говорит хотя бы тот факт, что только под это мероприятие было специально создано «Немецкое ателье пропаганды». Среди инициаторов создания этой структуры были Пай Христиан Кристенсен и Ганс Хицер. Они создавали титанические, почти монументальные фотографии, в которых использовалась техника монтажа. Возникало ощущение, что речь шла о мероприятии в лучших традициях «Нового видения» – направления в фотографическом искусстве, которое характеризовалось образностью и оптической декомпозицией. В любом случае исходный (документальный) фотографический материал подвергался образному искажению. Планировалось, что «Немецкое ателье пропаганды» по заказу Имперского министерства пропаганды в будущем будет оформлять все выставки, а также заниматься их рекламой. Однако из-за сильной конкуренции и пресловутой «борьбы компетенций» удалось лишь частично осуществить этот проект. Исключение, пожалуй, составила только упоминавшаяся выставка «Дайте мне четыре года времени». Ателье не предполагало в будущем использовать рекламные концепции Герберта Байера, но заключило договоры с несколькими художниками, которые работали в манере, напоминавшей Байера. В итоге к сотрудничеству были привлечены братья Нойнер. Ими был оформлен буклет для выставки «Здоровая жизнь – веселое творчество», которая проходила осенью 1938 года в Берлинской радиомачте. Поскольку Геббельс считал творчество австрийского типографа и рисовальщика Герберта Байера «излишне модернистским», то этот художник лишился всякой поддержки со стороны Имперского министерства пропаганды. Вина Байера состояла в том, что он разрабатывал энергично-четкий тип отточенной потребительской рекламы, в которой увязывал «сюрреалистические» элементы с типично национал-социалистическим направлением в фотографическом искусстве («фотография настроения»). После того как произошел аншлюс Австрии, Герберт Байер предпочел эмигрировать в США.

Идеи бывших архитекторов «Баухауса» были незаменимыми для нового рекламного образа Третьего рейха, хотя на первый взгляд подобное сочетание было не просто странным, но даже крайне противоречивым. Причины подобного симбиоза были самыми различными. Если же говорить только о выставочных комплексах и рекламной деятельности, то данная не очень продолжительная «любовная связь» касалась в первую очередь экономической рекламы. Скорее всего, представители художественного авангарда предчувствовали, что политические чистки грозили их существованию, а потому оказались крайне «восприимчивыми» к любым формам сотрудничества с национал-социалистическим режимом. Некоторые из представителей «Баухауса» оказались слишком наивными, слишком уступчивыми, чтобы видеть противоестественность данного союза. Абсолютно некритическую позицию к национал-социализму и Третьему рейху в сфере выставочной архитектуры заняли такие представители «Баухауса», как Герберт Байер, Курт Кранц, братья Хайнц и Фердинанд Нойнеры, в чьих экспериментальных фотомонтажах можно обнаружить однозначное преклонение перед национал-социализмом. «Попутчики» Третьего рейха со своей авангардистской прогрессивностью не могли быть полностью защищены в тоталитарной системе.

Альберт Шпеер беседует с Гитлером

Очевидное изменение тенденций в выставочном деле произошло в 1937 году. Именно тогда по проекту Альберта Шпеера для Парижской всемирной выставки был создан немецкий павильон, который был в прямом смысле слова противопоставлен советским «Рабочему и колхознице». Стоящие друг против друга титанические символы двух тоталитарных режимов оптически были разделены лишь силуэтом Эйфелевой башни. В павильоне Третьего рейха, который значился в каталогах как Немецкий дом демонстрировались технические и культурные достижения Третьего рейха, в том числе, гоночные машины «мерседес» («Серебряная стрела») и модель полей имперских съездов в Нюрнберге. Приблизительно в то же самое время всему миру и Германии было вновь продемонстрировано значение Мюнхена. Если этот город воспринимался ранее исключительно как «столица движения», то в 1937 году он был провозглашен также «столицей немецкого искусства». Это «награждение» сопровождалось торжественным праздничным шествием, которое получило название «Две тысячи лет немецкой культуры». На следующий день в Доме немецкого искусства, который был создан по проекту Трооста и заложен еще в 1933 году, состоялась Первая Большая выставка немецкого искусства. В ее оформлении нельзя было найти ни одного модернистского элемента. К тому моменту Геббельс, некогда симпатизировавший современному искусству, решил перейти на него в атаку. Причиной этого было его шаткое положение на посту имперского министра пропаганды. Его слишком часто обвиняли в сотрудничестве с представителями «дегенеративного» искусства. Чтобы опровергнуть эти обвинения, Геббельс организует политические выставки «Дегенеративное искусство» и «Вечный жид». С этого времени сотрудничество Имперского министерства пропаганды с конформистами от «Баухауса» прекратилось.

Примеры выставочных павильонов

Немецкий павильон на Всемирной выставке в Париже (1935–1937).

Париж, площадь Трокадеро, берег Сены.

Архитектор – Альберт Шпеер.

Сооружение не сохранилось.

Данное строения даже в наши дни воспринимается как одно из выражений «истинной» национал-социалистической архитектуры. На самом деле этот проект был всего лишь «пробой пера» Альберта Шпеера в создании официального архитектурного стиля Третьего рейха. Не стоит забывать, что сам проект разрабатывался значительно раньше, нежели был представлен международной общественности. Шпеер начал работу над ним в 1935 году, а в Париже немецкий павильон был продемонстрирован уже в 1937 году. Хотя не стоит отрицать того, что именно после 1937 года Шпеер начал работу над наиболее помпезными проектами, связанными с перепланировкой Берлина. Немецкий дом на Всемирной выставке в Париже был точно противопоставлен советскому павильону, автором проекта которого выступил Борис Михайлович Иофан. Имеется мнение, что устроители выставки хотели сравнить два архитектурных стиля: советский и национал-социалистический. Альберт Шпеер весьма подробно рассказывал о предыстории создания Немецкого дома. Шпеер писал: «Поначалу он (Гитлер. – А.В.) так же решительно отверг участие ив Парижской всемирной выставке 1937 года, хотя приглашение было уже принято и отведена площадка для немецкого павильона. Но все представленные ему варианты не удовлетворяли его. Вскоре ко мне с просьбой нарисовать эскиз обратилось Министерство экономики. На выставочной территории строительные площадки советского и немецкого павильонов были расположены прямо друг против друга – продуманная шпилька французской администрации выставки. По чистому случаю, заблудившись, я попал в помещение, где увидел сохраняющийся в тайне проект советского павильона. С высокого цоколя прямо на немецкий павильон триумфально надвигалась десятиметровая скульптурная группа. Я быстро сделал новый набросок нашего павильона в виде массивнейшего куба, расчлененного на тяжелые прямоугольные колонны, о которые, казалось, должен был разбить вражеский порыв, а с карниза моей башни на русскую пару сверху вниз взирал орел со свастикой в когтях. За это сооружение я получил золотую медаль, мой советский коллега – тоже».

На Парижской всемирной выставке 1937 года немецкий и советский павильоны были противопоставлены друг другу

Если сейчас массивная колонна немецкого павильона воспринимается как отражение холодно-презрительной сути национал-социализма, то сразу же после выставки у подобного стиля обнаружилось множество восторженных поклонников, которые видели в нем прежде всего торжественную монументальность. «Это строение уже своим видом является выражением современного немецкого жизнеощущения и культурной воли. Оно является символом гордости, силы и уверенности в себе». Изображение освещаемого ночью снизу прямоугольного сооружения, которое на высоте 65 метров было увенчано имперским орлом, было широко растиражировано национал-социалистической прессой. Впрочем, восторги не ограничивались только Третьим рейхом. Морис Баррет, корреспондент уважаемого французского журнала «Современная архитектура», в те дни сообщал читателям: «Фактически невозможно говорить о немецкой архитектуре, не упоминая имени человека, который уже не один год со страстным пылом руководит строительством и планированием застройки городов. Этого человека зовут Адольф Гитлер. Он действительно является вождем Третьего рейха. В нем можно увидеть не только руководителя Германии, которая обрела свое новое призвание, но и архитектора, чья карьера началась в Венской академии искусств… Под руководством Адольфа Гитлера повсеместно возникают архитектурные и градостроительные шедевры, чье величие и техническое совершенство очень сложно отрицать. Хотя можно поспорить о вкусах и стиле». Строительство главной колоннады павильона, которая должна была якобы подражать античным образцам, велось с использованием техники тоннельных конструкций, что иногда применялось для фасадных решений. Современная и весьма смелая стальная конструкция была полностью обрамленная тесаным камнем. Фронтальная часть «башни» была оформлена подобием десяти колон, которые охватывали ее по периметру. Эту конструкцию венчал карниз, составленный из нескольких каменных плит. На карнизе «восседал» бронзовый имперский орел (проект Курта Шмида-Эмена). Лестница, ведущая внутрь павильона, была с двух сторон окантована возвышениями, на которые были водружены скульптурные группы Йозефа Торака «Германское товарищество» и «Немецкая семья». Они должны были прославлять соответственно немецких мужчин и немецких женщин. Перед каждой из пилястр находились мощные светильники-прожектора. Пространство между колоннами «башни» было украшено золотой мозаикой, на фоне которой была изображена алая свастика (проект Людвига Каспера). Ночью, когда «башня» подсвечивались снизу, колонны слегка погружались в тень, а промежутки между ними превращались в подобие столпов света, которые устремлялись наверх к имперскому орлу. В освещенном состоянии «башня» напоминала кристалл. Вернер Риттих в своем альманахе «Архитектура и скульптура» восхищенно писал: «Вечером прожектора и прочие источники света позволяют башне вспыхивать настолько ярко, что отражающий свет камень и мозаика превращали ее в сияющий кристалл, который сам напоминал источник света».

Гитлер, Шпеер, Гизлер и Брекер в оккупированном Париже

Глава 12. Казарменный дух

При национал-социализме возведение зданий, предназначенных для армии, занимало центральное место в строительной политике, тем более что это позволяло существенно сократить безработицу в стране. Уже при принятии государственного бюджета на 1934 года было заложено, что 60 % средство пойдет на военные расходы. Подобная ситуация сохранялась вплоть до 1938 года. Одновременно с этим развивалась и инфраструктура германской армии. При каждом роде войск (сухопутные силы, военно-морской флот и люфтваффе) создавались специальные штабы, которые занимались вопросами строительства. Именно они являлись едва ли не самыми крупными государственными заказчиками. В 1935 году Верховное командование сухопутными силами Германии учредило собственное Имперское поселенческое общество, которое должно было заниматься изучением необходимых для войск территорий. Кроме всего прочего, данная организация также должна была ведать вопросами, связанными с запланированной программой обширного строительства. Несмотря на то что здания, предназначенные для вермахта (казармы), для люфтваффе (авиационные базы) и для военно-морского флота (верфи) проектировались разными архитекторами и возводились в самых различных местах рейха, они все обнаруживали в стилистике своей архитектуры упоминавшиеся выше черты официальных национал-социалистических зданий. Но это не исключало различий между «городскими» и «сельскими» армейскими строениями.

Проект нового здания Верховного командования сухопутных сил Германии

Если говорить о казармах вермахта, то они должны были отражать в своей архитектуре такое качество, как «боеготовность». Полковник Цизенисс, директор располагавшегося в Берлине Армейского управления строительства, знал, о чем он говорил, когда восторгался «неслыханным взлетом замечательных новых строений, предназначенных для армии», в чьей «конструктивной форме воплотился наш сильный дух». То есть, строгие корпуса казарм должны были соответствовать организационной структуре вермахта, выражать ясную установку на соблюдение жесткого армейского распорядка. По словам того же самого полковника Цизенисса, здания казарм должны были напоминать вытянувшихся на построении роты солдат. Старший правительственный советник Вальтер Дайсснер в своей статье «Казармы Адольфа Гитлера», которая была опубликована в 1939 году в журнале «Немецкий зодчий», говорил о «казармах Адольфа Гитлера», о «силе» и «воздействии» новых армейских строений, которые возводились «согласно идеям нашего фюрера». Он достаточно сухо отмечал: «Мы узнаем в них старую прусскую бережливость и истинный солдатский порядок, который возникает повсюду, где должны господствовать самообладание и справедливость. А стало быть, suum cuique»[13]. Из статьи явственно следовало, какой должна быть армейская архитектура в Третьем рейхе: «Мы ожидаем, что военные здания будут выражать солдатскую простоту. Не примитивность, но здоровую простоту, которая появляется лишь при осознанном восприятии истинных ценностей». В армейских кругах ожидали от «нового немецкого архитектурного стиля» не что иное, как «формирование нового немецкого человека». Автор опубликованной в мае 1937 года статьи «Немецкое люфтваффе строит!» писал: «В тщательном и разнообразном внешнем и внутреннем оформлении зданий обнаруживается их особая миссия – соответствовать новому  сознанию, которое связано с напоминанием того, что военная служба является исполнением долга перед Отечеством. Она начинается с военной подготовки, однако является лишь продолжением целеустремленно начатого воспитания нашей молодежи, которая должна пробрести здоровый, уравновешенным характер, сильный и веселый нрав».

Эсэсовские казармы в Вене

Однако если говорить о заложенной в архитектуре программе воспитания и национал-социалистической закалки, то она была настолько разнородной и противоречивой, что могла вызвать самые разные суждения современников. Для вермахта могли сооружаться и одноэтажные здания, построенные по самым современным методам, и вполне конструктивистские ангары, и массивные сооружения, которые своими башенками и зубцами на стенах напоминали романтический стиль средневековых замков. Вопрос о различиях армейской архитектуры в Третьем рейхе в первую очередь касался проблемы соотношения между «традиционным» и «современным», и лишь во вторую очередь в Германии задавились вопросом: в каком стиле надо строить? Нередко говорили лишь о «порядочных архитектурных идеях». Однако старший правительственный советник по вопросам строительство Карл Эрдманнсдорфер нередко критиковал неправильно понятое и легкомысленное использование «народных» и «местных» мотивов и элементов оформления. Чиновник полагал, что они могут «скрыть военный характер казармы за этим внешним маскарадом». По его мнению, выполнять строительные задания надо было не при помощи использования эклектичного архитектурного стиля, не посредством сомнительного «выстраивания на горном ландшафте строений в местном стиле, с их покатыми крышами и ставнями, от чего уже осознанно отказалась молодая гвардия архитекторов в армейском управлении строительства». Карл Эрдманнсдорфер писал: «Мы нуждаемся не в точной копии, а в осознанном местном строительном стиле, чтобы использование подобных форм не служило лишь тому, чтобы новые казармы горных стрелков лишь украшали собой местные пейзажи».

Итак, все казармы Третьего рейха предназначались для «солдатской закалки и воспитания». В этой связи их внутренняя структура и оформление должны были быть предельно строгими. Группировка подобных строений и их невольная геометризация делали эти массивные здания очевидным воплощением воинского призвания. Однако не стоило забывать, что далекие от гуманизма идеи национал-социализма с его тотальным притязанием на власть и специфической «манией величия» обнаруживали эти болезненные явление именно в зданиях, предназначенных для вермахта. Четкая организационная структура вооруженных сил Третьего рейха проявлялась также в архитектурном воплощении зданий, предназначенных для армии. «Национал-социалистическая лексика» с ее идеологическими догматами находила свое место во внешнем виде казарм и армейских сооружений. Один из идеологов национал-социалистической военной архитектуры Вильгельм Лоц писал в своем анализе, посвященном зданию военной школы в Данциге: «Как место, предназначенное для физического и духовного воспитания, это строение объединяет в себе дисциплинированность форм с мастерски использованными оживляющими конструктивными элементами. Истинное творчество в данном случае проявляется в том, чтобы придать духу и сути нашего времени наглядную форму». Гитлер в свою бытность мечтал о том, что при помощи зданий он одержит еще одну победу (некогда подобные наказы давались кайзером). После того как фюрер получил известие о капитуляции Франции, он воскликнул: «Мы выиграем войну, однако окончательную победу нам обеспечат наши здания, которые превратят Германию в центр Европы».

Госпиталь Люфтваффе в Галле

Несмотря на то что по стилистике и даже по типологии казармы Третьего рейха имели много существенных различий, у них было нечто общее. В данном случае надо говорить о демонстрации авторитарной власти государства, решительной воли к «окончательной победе» и убежденности в необходимости государственного террора. Армейские строения, кажется, воплощали собой принцип, некогда выдвинутый Гитлером: «Личность – ничто, государство – всё». В своей программной статье, которая была написана в 1941 году, майор Биндер писал о новых армейских строениях: «Вместо удовлетворения индивидуальных требований мы находим в этих строениях воплощение идей совместных действий во имя великих целей». Вальтер Дайсснер приводил указанные выше пункты государственной идеологии, весьма лицемерно указывая на то, что «казармы народной армии» естественно способствуют складыванию «иных отношений», нежели это происходило в «казармах прошлого, в которых жили наемники». Далее он писал: «Армия осознанно ищет свой путь для собственных зданий. Она хочет найти в этих строениях собственное выражение целевых установок фюрера, которые помножены на мощь национал-социализма. Стиль наших армейских зданий будет вырабатываться повсюду, где вообще создание подобных сооружений будет развивать творческую мысль. Стиль является развитием, движением, а не застоем. И мы уверены, что он может рождаться только в рамках великого народного сообщества, которое на века будет воодушевлено идеалами нашего мировоззрения».

Здание военно-морского училища в Киле (1938)

Тот факт, что под постройки люфтваффе и сухопутных войск отводились места, преимущественно находившиеся на окраинах городов, а нередко даже в сельской местности, которая не имела застройки, создавало не одну проблему. Выбор форм и строительных материалов в данном случае определялся желанием вписать новое здание в облик города или ландшафта. А потому нередко в казарменных строениях преобладал «местный стиль». Хотя в данном случае имелись некоторые ограничения по использованию строительных материалов.

Распределение заказов на строительство происходило централизованно. Они поступали от командования сухопутными силами Германии и проходили через Управление распределения строительных услуг, которое появилось в Берлине в 1935 году. Подобный механизм позволял значительно упрощать расчеты, так как обычно они осуществлялись с ориентацией на стандартные здания и стандартные строительные формы. Однако если в сухопутных войсках для старших офицеров возводились в соответствии с существующими нормами простые трехэтажные дома, то в люфтваффе предпочтение отдавалось домам, рассчитанным на одну офицерскую семью. В итоге при каждой авиационной базе возникало подобие коттеджного поселка, предназначенного для проживания семей штабных и старших офицеров. Впрочем, это не исключало практики того, что для офицеров сухопутных войск все-таки создавались специальные поселения, но обычно они находились в соседних населенных пунктах, а не в непосредственной близости от казарм и полигонов. Для планирования каждого из таких поселков привлекались местные архитекторы. Это должно было позволить избежать однообразия. Однако почти во всех случаях данные архитекторы являлись всего лишь консультантами, которые делали только эскизы строений. Затем указанные проекты направлялись командованию соответствующих родов войск, которое поручало завершить проект специальным архитектурным и строительным структурам. Как видим, в большинстве случаев перед архитектором ставилось задание, выполнение которого отнюдь не предполагало наличия «блестящих идей», а только лишь способность создать программу «освоения пространства в простой и наглядной форме, исходя из принципов экономической целесообразности». Вальтер Дайсснер писал по этому поводу: «Художественная воля архитектора должна осознанно базироваться на прусских добродетелях и простоте солдатской жизни. Автор проекта должен довольствоваться элементами, которые подобают этому заданию. Наверное, нигде, кроме как в казарме, мы не сможем обнаружить такой точности и четкости в формировании жизненных условий коллективного организма… Является излишним и ненужным, чтобы армия обращала внимание на проблему оформления зданий. Дух солдата, дух армейской части являются наивысшими компонентами военной архитектуры. Чтобы она стала эффективной, архитектор сам должен разделять эти принципы. Армейские строения хотя бы в силу своей природы являются зданиями, предназначенными для коллектива. Кроме того, они являются местами, где постоянно соблюдается повышенная боеготовность. Насущным творческим заданием, которое поставлено сегодняшним днем перед архитекторами, является осознанное выражение сути этого военного коллектива и его духа». Подобные установки не могли не вызвать желание навязать всем строительным проектам, предназначенным для армии, жесткую «дисциплину» стиля. Это в свою очередь порождало множество проблем и трудностей. Из-за расхождения во мнениях между частными архитекторами и заказчиками строительных работ, а иногда из-за вопиющих примеров «борьбы компетенций», которая осуществлялась в пределах армейского управленческого аппарата, Генрих Гиммлер, как рейхсфюрер СС, решил взять в свои руки вопросы строительств эсэсовских казарм. Опять же Гиммлер предполагал существенно сэкономить на этом строительстве. Если строительство армейских объектов, как правило, осуществлялось силами «Организации Тодта», то эсэсовские казармы и сооружения строились преимущественно заключенными концентрационных лагерей, о жизни которых Гиммлер мог ничуть не заботиться.

Спроектированное «под старину» военное здание в Бреслау (1940)

После того как с началом Второй мировой войны на Германию участились воздушные налеты, в список военных сооружений были включены строения, которые предназначались по большей части только для гражданского населения. Речь идет о бомбоубежищах. Несмотря на то что их строительство было предусмотрено специальными предписаниями о соблюдении противовоздушной обороны, а их сооружение должно было начаться еще в августе 1939 года, на самом деле возведение бомбоубежищ началось пару месяцев спустя, то есть в том момент, когда Вторая мировая война уже началась. Под бомбоубежища, как правило, использовались глубокие подвалы и отдельно стоящие бункеры. Тайным приказом от 10 октября 1940 года, который был дополнен предписаниями от 13 и 25 октября того же года, была утверждена программа незамедлительных действий. Эта программа, предполагавшая строительство специальных бункеров, касалась тех городских районов, не имевших сооружений, которые могли бы использоваться в качестве бомбоубежищ. К тому моменту для всей немецкой противовоздушной обороны был предписан единый «бомбоустойчивый строительный метод». Строительство бункеров военного предназначения было сосредоточено в нескольких областях:

Бетонный бункер в Бреслау

– сооружения противовоздушной обороны при собственных предприятиях (например, бункер для укрытия подводных лодок «Килиана» в Киле, а также сооружения противовоздушной обороны в Бермерхафене и Вильгельмсхафене); в дальнейшем тайные и подземные бункеры, возникавшие на предприятиях военной и авиационной промышленности;

– сугубо армейские сооружения противовоздушной обороны – данные бункеры были оснащены гнездами для зенитной артиллерии, которая при необходимости могла вести огонь по наземным объектам;

– укрытия для строителей автобанов, шоссейных дороги и мостов;

– на оккупированных территориях Западной Европы, в рамках создания так называемого «Атлантического вала».

«Организация Тодта» отвечала за осуществление работ по двум последним пунктам этого списка. Именно «Организация Тодта» должна была создавать дороги для немецких войск, а позже возводить «линию Зигфрида». Немецкое командование возлагало огромные надежды на «Атлантический вал», который должен был тянуться от Бордо к Нормандии, затем по голландскому, датскому и норвежскому побережью вплоть до Нордкапа. Однако он был создан лишь частями, полностью его возвести не позволило время. В национал-социалистической пропаганде постоянно муссировался сюжет о том, что под немецким владычеством должна была возникнуть «крепость Европа». Строительство «Атлантического вала» предполагалось осуществить с привлечением множество крупных промышленных фирм и предприятий, а также при помощи дешевого труда пригнанных на принудительные работы иностранных рабочих.

Если говорить все-таки о строительстве бункеров на территории Германии, то статистика выглядела следующим образом. До 1938 года было построено чуть более 6 тысяч бункеров и бомбоубежищ. В 1939 году (по большей части во второй половине года) их было возведено 13 700. В 1940–1941 годах было построено 25 тысяч бункеров. Если говорить о наземных сооружениях данного вида, то они были не просто «монументальными», но и весьма функциональными. Их конструктивная отделка являла собой мнимую неприступность массивных стен. В этом отношении они весьма напоминали архаичные оборонительные сооружения. Кроме того, пейзаж многих городов стали определять башни для зенитной артиллерии, которые были весьма компактными, но при этом достаточно высокими.

Примеры казарм и армейских строений

Проект военной академии (1941).

Берлин-Шарлоттенбург, не возведено.

Архитектор – Ганс-Герман Клае.

15 октября 1935 года было открыто вновь под своим старым (прусским) названием «военное училище» в Шарлоттенбурге. На его открытии присутствовал сам Гитлер, которого сопровождали представители командования вермахта. Однако вскоре выяснилось, что старое здание было не только слишком маленьким, но и считалось по-своему «неподходящим», чтобы отражать притязания новых властителей. В рамках перепланировки Берлина, на месте которого должен был возникнуть город титанических построек «Германия», планировалось возвести новое здание военной академии, которая бы полностью отвечала требованиям, предъявляемым к представительским сооружениям. Проект нового здания военной академии был подготовлен армейским управлением строительства под общим руководством Альберта Шпеера, являвшегося генеральным строительным инспектором по имперской столице. Предполагалось, что здание будет возведено после «окончательной победы» Германии во Второй мировой войне, приблизительно в 1950 году. К квадратному корпусу основного здания должны были примыкать два симметричных крыла. В соседних с академией зданиях планировалось разместить гимнастический зал, плавательный бассейн, помещения для занятий боксом и фехтованием и т. д. Эти сооружения должны были быть значительно ниже самого здания военной академии, чья высота должна была составлять приблизительно 200 метров. В главном корпусе должны были находиться не только большой актовый зал, но также целая серия внушительных по своим размерам помещений.

Модель здания Военной Аакадемии в Берлине (1941)

Военно-технический факультет (1937–1944).

Берлин-Грюневальд. Архитектор – Ганс Мальвиц.

Здание не сохранилось.

Сначала оно было серьезно повреждено во время боев за Берлин. Окончательно снесено в 1960 году.

Закладка здания военно-технического факультета Берлинской высшей технической школы произошло 27 ноября 1937 года. Строительство должно было осуществляться в рамках общей перепланировки Берлина. Проект Ганса Мальвица предусматривал наличие двух соединяющихся между собой учебных блоков, высотного главного корпуса квадратной формы и трехэтажного павильона, который должен был осуществлять деятельность при высшей школе. Все здания были симметрично сгруппированы, выстроившись в два ряда. Главный корпус факультета должен был быть украшен угловыми ризалитами, напоминающими башенки, и заостренными цоколями. Строительство здания (без внутренней отделки) было закончено к концу Второй мировой войны. Во время ожесточенных боев за Берлин оно было превращено, по свидетельствам очевидцев, в гору обломков.

Казармы пехотного полка «Великая Германия» (1939).

Берлин-Моабит, Инвалиденштрассе – Каналштрассе.

Архитекторы – Ганс-Герман Клае, Эрих Финке, Конрад Шнайдер.

Не было построено.

Первый проект реконструкции Берлина предусматривал наличие новой штаб-квартиры гвардии Имперской канцелярии в юго-западной части города. После того как перепланировка Берлина была поручена Альберту Шпееру, он взял за основу создание гигантской оси, которая тянулась с севера на юг. На ее южном окончании было предусмотрено возведение нескольких армейских кварталов. Проект был воплощен только в виде огромной модели из дерева, которая имела в высоту 29 метров.

Казарма эсэсовского штандарта «Великая Германия» (1942–1944).

Мюнхен, Ингольштедтерштрассе – Нойхербершрассе.

Архитекторы – Освальд Эдуард Бибер, Тео Лехнер, Карл Мосснер, Карл-Хайнц Тишлер.

Строение сохранилось.

Строительство велось под началом Главного управления СС по вопросам строительства. В связи с запланированным расширением и перестройкой Мюнхена на севере «столицы движения» должен был возникнуть военный городок. Его предполагалось создать на базе уже ранее существовавших казарм. В «военном городке» должно было квартироваться и проживать от 30 до 40 тысяч человек. На общем плане застройки от 25 июня 1942 года можно отчетливо увидеть два монументальных сооружения – казармы эсэсовского штандарта «Великая Германия». Одна казарма предназначалась для рядового состава, другая – для офицеров. Согласно задумке архитекторов, они должны были примыкать к окончанию имперского автобана Берлин – Мюнхен, то есть казармы выступали как бы в качестве «ворот». Оформление казарм должно быть «строго тектонически ясным». Однако позже было решено оформить въезд на автобан в форме тетрапилона, триумфальной арки с двумя пересекающимися проездами. Появление двух казарм, каждая из которых должна была быть размером 600×300 метров, именно в данном месте было признано неприемлемым. В итоге общую казарму было решено возвести вдоль Ингольштадтской улицы. В настоящее время в ней располагается санитарная академия бундесвера.

Казармы штандарта СС «Великая Германия» в Мюнхене

Казармы штандарта СС «Великая Германия» в Мюнхене

Летная академия Гатов (1935–1936).

Берлин-Шпандау, Кладовердамм, 193–195

Архитекторы – Рихард Биндер, Йозеф Браун, Альфред Гунценхуазер.

Строение сохранилось. С 1946 года используется как больница Шпандау.

Данная летная академия должна была выполнять государственные и политические задания, а потому в архитектуре здания более чем в каком-либо другом сооружении люфтваффе, был воплощен принцип «официального монументализма». В пропагандистском материале «Немецкое люфтваффе строит!» говорилось следующее: «Служба в люфтваффе – это больше, чем обычная военная служба, так как воздушная безопасность значит для Германии противостояние численно превосходящему противнику». Центр комплекса приходился на просторный двор для почетных построений и большой пруд, к которым вели длинные коридоры. Эта центральная часть была окружена одноэтажными сооружениями, предназначенными для научной работы, и зданием, в котором располагался актовый зал. Опоры мощных портиков были обрамлены в плиты из ракушечника, а пол и ступени лестниц были оформлены плитами из черного базальта.

Двойная казарма люфтваффе в Любеке (1935–1939).

Любек (Шлезвиг-Гольштейн), Раценбургское шоссе, 4.

Строение сохранилось.

Эта двойная казарма, предназначенная для полка зенитной артиллерии люфтваффе, находилась на территории, покрытой сосняком. Земельный участок, который по своей форме напоминал гигантский треугольник, принимая во внимание перелесок и необходимые подъездные пути, позволял рассредоточить силы зенитной артиллерии. Продольная ось этого комплекса пролегала в полутора километрах от окружной дороги. Здания были рассредоточены с двух сторон от нее. Спортивные и хозяйственные постройки оказались расположенными поперек этой оси, которая могла выступать в роли парадной улицы. Кроме имевшихся сосен во время строительства были проведены дополнительные посадки, что придало двойной казарме замковый характер. Если говорить о спортивных сооружениях, то в распоряжении немецких зенитчиков имелся остекленный плавательный бассейн. Он был подогреваемым и имел 10-метровую вышку. Также наличествовали учебные помещения, хозяйственные постройки, помещения для проживания офицеров, одноэтажные строения связи. Все они были разных размеров и выполнены в различной форме, что позволило казармам избежать монотонности и показной монументальности. Дом отдыха для офицеров-зенитчиков являл собой элегантное строение, весьма напоминавшее павильон. Оно было украшено плитами из ракушечника и свастичными орнаментами. Главные входы в казарменный комплекс были частично оформлены тесаным камнем, частично – майоликой. На окнах были установлены решетки ручной работы. Кроме того, внутри казарм имелись украшения в виде мелкой пластики и имперских гербов, которые также были выполнены вручную. В отличие от обыкновенных казарм, в Любеке каждое жилое помещение было рассчитано на четверых служащих… В каждом из таких помещений имелась изолированная уборная. Вахтенное здание имело великолепные ворота с аркадным оформлением, которые были выполнены местными ремесленниками. В настоящее время в казармах располагается военное училище Федеральной пограничной охраны Германии.

Штаб одного из артиллерийских училищ

Казарма горных егерей в Берхтесгадене (1937–1938).

Архитектор – Бруно Билер.

Строение сохранилось.

Поскольку казармы 2-го батальона 100-го горнострелкового полка располагались в непосредственной близости от считавшегося филиалом Имперской канцелярии Оберзальцберга («Бергхоф»), то им уделялось самое повышенное внимание. Эти казармы считались едва ли не самыми образцовыми в Третьем рейхе. В одном из выпусков журнала «Искусство в Третьем рейхе» о них писалось: «Это здание является образцом весьма удачного использования местного колорита в архитектуре. Оно находится на территории неровного плоскогорья, а потому было крайне важным сохранить этот неповторимый пейзаж. Все это предопределило конструктивное использование архитектурного стиля Верхней Баварии». Но даже отношение к альпийскому стилю было весьма сдержанным, то есть речь не шла о непосредственном копировании. Типичный баварский дом больше всего напоминало здание, примыкающее к въездным воротам на территорию казарм. Но даже в этом случае чувствовалось военное предназначение данного здания. Подобное ощущение подчеркивалось видневшимися пулеметными вышками и суровым оформлением внутреннего двора, который выступал в роли плаца. После войны эти казармы использовались американскими военными, а затем перешли в ведение горных стрелков бундесвера.

Казармы зенитной части в Люденшайде

Глава 13. Покойные замки

Самой циничной главой в истории национал-социалистической архитектуры являются памятники и памятные сооружения, возведенные в честь погибших солдат. В исследовательской литературе они до сих нередко характеризуются как «замки мертвых». Эти сооружения являются непосредственным выражением сочетания архитектуры и войны, выступая в роли самой что ни на есть «декорации насилия»[14]. Систематическое проектирование этих пугающих памятников началось в 1941 году и активно продолжалось до того момента, пока Германия одерживала военные победы. Подобно неким символическим меткам, они должны были возводиться уже на захваченных территориях, словно говоря, что они отошли в состав «Великогерманского рейха». С этой точки зрения «замки мертвых» являли собой нечто среднее между пограничными знаками и героическими изваяниями. Нередко в национал-социалистической прессе в связи с этими сооружениями употреблялись слова «предупреждение и напоминание». Они должны были напоминать о «самоотверженности и кровавой жертве» немецких солдат, которые «героически отстаивали новую империю». Чтобы проанализировать эти сооружения, необходимо обратиться к истории данного типа памятников в Третьем рейхе.

Памятное сооружение в честь погибшего немецкого солдата в Мюнхене

Чтобы осуществлять программу возведения памятников погибшим в едином эстетическом стиле, отвечающем национал-социалистической идеологии, для архитектора Вильгельма Крайза была создана должность генерального советника по вопросам строительства и оформления немецких воинских кладбищ. Именно ему было поручено сначала создать программу строительства памятных сооружений, а затем заняться ее реализацией. Крайз и до этого являлся специалистом по погребальным памятникам, монументальная архитектура которых фактически не претерпела существенных изменений на протяжении нескольких десятилетий. Ее первые образцы датировались 1910 годом, то есть она стала создаваться накануне Первой мировой войны, а затем эта традиция была продолжена уже в Третьем рейхе. При национал-социалистах было решено сохранить стиль и функции прежних образов. Можно было бы говорить о Вильгельме Крайзе как об одном из поборников «новой немецкой архитектуры» («новой» в национал-социалистическом смысле слова), который во времена «тысячелетнего рейха» получал беспрецедентные строительные заказы. Однако, рассуждая о непрерывности традиции, мы должны учитывать, что подобного рода архитектурные сооружения в исполнении Крайза были востребованы как в кайзеровской Германии и Третьем рейхе, так в Веймарской республике и ФРГ. Одним из первых проектов «почетных памятников» от Вильгельма Крайза стала так называемая «башня Бисмарка» (1899), а также проект памятника, посвященного «Битве народов» при Лейпциге, конкурс на проект которого был объявлен в 1895 году. Именно в этом конкурсе Вильгельм Крайз получил первую премию. Позже «башня Бисмарка» была растиражирована Крайзом во многих городах – длилось это с 1911 по 1932 год. Уже в годы Веймарской республики Вильгельм Крайз получил награду на конкурсе, объявленном на проект памятника погибшим в Берка (1931). Много позже в биографии Крайза, которая увидела свет в 1943 году, Ганс Штефан напишет: «Еще тогда он предвосхитил проекты, которые уже зрелым художником будет создавать в годы Второй мировой войны». Только приняв в расчет эти сведения, становится понятно, почему сразу же после прихода к власти национал-социалистов Вильгельм Крайз моментально стал получать от них заказы. В одной стороны, в НСДАП всегда поддерживался «культ мертвых», с другой стороны, Крайз, наверное, как никто другой, мог отразить в своей архитектуре героическую патетику, помноженную на монументальность строения. Но не стоило полагать, что Крайз в Третьем рейхе занимался исключительно погибшими. Так, например, в период с 1935 по 1938 год он проектировал и строил гражданские сооружения в Дрездене. Однако «мир мертвых» не оставлял его. Культ армии, прославление войны и героизация погибших, которые процветали в Третьем рейхе, всегда поставляли Крайзу заказы. Но сам он вынашивал другие планы. Ему больше льстила перспектива, возвести в рамках глобальной перепланировки Берлина так называемый «солдатский зал». Архитектор Фридрих Таммс писал в свое время об этом проекте Вильгельма Крайза: «Солдатский зал, который планируется построить в столице Великогерманского рейха, должен являть собой полную противоположность всем памятникам в честь павших солдат, которые призваны чтить их память на завоеванном жизненном пространстве. Фронтонные колонны зала будут на своем архитектурном языке говорить о наследии Европы. Огромный свод, в который будут упираться лучи света, заявляет скорее о торжественных клятвах живых, а не о завещании погибших. Только если спуститься в расположенную под залом крипту, где находятся захоронения, можно прочувствовать дух памяти… Таким образом здесь, в столице рейха, будет иметься место почитания жертв, которые были принесены во имя Родины и освоения жизненного пространства… Это будет истинный новый немецкий собор, рожденный принесшими себя в жертву, чтобы мы смогли жить в будущем».

Внутри памятного сооружения в честь погибшего немецкого солдата в Мюнхене

Внутренний вид «солдатского зала»

Возникновение «солдатского зала» придавало культу почитания павших солдат несколько иные качества, которые отличались от привычных чествований воинов, традиция которых известна еще с античных времен. Если в историческом прошлом погибшим всегда воздавались почести, то «солдатский зал» планировался как «место посвящения в герои», то есть фактически звучало приглашение к смерти. Прежде чем Германия развязала агрессию в Европе и началась самая кровопролитная война в истории человечества, Вильгельм Крайс уже задумывался над принципами иерархии саркофагов, которую должны были венчать так называемые «священные крипты». То есть должна была быть выработана система надгробий для фельдмаршалов, генералов, офицеров и т. д. Проекты строительства «замков мертвых» в этой связи являются всего лишь логичным продолжением данной идеи. Они должны были готовить еще живущих солдат к принятию «смерти во имя расовой общности». Поскольку идея расовой борьбы являлась стержнем национал-социалистического мировоззрения, то фигура воина обретала черты «белокурого героя», а потому прославлению погибших в ритуалах НСДАП отводилось едва ли не центральное место. Основной задачей новых памятников становилась символизация подобных примеров. Смысл жизни в Третьем рейхе сводился к «жертвоприношению», которое должно было находиться по ту сторону причин и тягот войны. Чтобы придать более глубокую осмысленность завоевательной политике, национал-социалисты вводили в оборот совершенно иррациональные понятия: «рок», «судьба», «предназначение». Подобные воззрения должны были найти отражение в каменных монументах, которые формально опирались на античные образцы, средневековые сооружения и памятники эпохи Вильгельма II. Повсюду на захваченных территориях немецкие «памятники павшим» должны были провозглашать власть и превосходство германской расы, то есть пресекать любое возможное сопротивление. В планах Вильгельма Крайза было создать подобие гигантского кольца из «замков мертвых», которые, кроме собственно героизации немецких солдат должны были символизировать «величайший исторический поворот в истории Европы». Стоило только Германии, начавшей Вторую мировую войну, одержать очередную победу, как Вильгельм Крайз тут же готовил проект каменного монстра, который провозглашал вхождение данной территории в состав рейха. В этой своеобразной «игре» архитектура стала составной частью военной машины, которая при помощи террора и насилия намеревалась «преобразовать Европу». «Когда мы выиграем войну, то должны гарантировать победу нашими зданиями», – на различные лады любил повторять одним из своих излюбленных тезисов Гитлер. В действительности же речь шла о многоуровневом планировании захватнической политики. «Гарантия» осуществленных захватов должна была быть подтверждена даже архитектурными сооружениями. Когда «замками мертвых» отмечалось новое прохождение границы рейха, то Имперское ведомство организации пространства (было в Третьем рейхе и такое) получило задание «навести порядок» на захваченных территориях. Собственно под «организацией пространства» понимался стратегический контроль «восточных просторов».

Кроме «замков мертвых», на некоем условном уровне обеспечивать захваты территорий должно было еще одно сооружение – речь идет о знакомых нам имперских автобанах. Как уже говорилось в предыдущих главах, возникшие по инициативе Фрица Тодта скоростные автотрассы («улицы фюрера») должны были способствовать «унификации немецкой нации и немецкого жизненного пространства». На начальной стадии войны, пока еще продолжали строиться автобаны, планировалось, что они выйдут за границы Германии, «откроют ворота на Восток и Запад, перекинутся через Вислу, Варте и Рейн, присоединив к старым немецким ландшафтам новые территории». В данном случае автобаны и «замки мертвых» имели одно и то же культурное предназначение: они должны были «гарантировать» на символическом уровне захват территорий.

Памятник горным егерям

В то время как в Европе шли бои и уничтожалось мирное население, Альберт Шпеер завершал проект перепланировки Берлина, который после «окончательной победы» Германии, должен был быть переименован в «Германию». Эстетизация ужаса и насилия достигла своей высшей точки гипертрофированной городской оси «север – юг», архитектура которой являлась неприкрытой демонстрацией претензий на мировое господство. При этом в проектировании данной оси война и смерть являлись едва ли не центральными структурирующими понятиями. Если Аллея трофейного оружия должна была напоминать о победоносном походе против Франции, то примыкавшая к ней Триумфальная арка, уходившая ввысь на 120 метров, была стилизованной данью памяти 2 миллионам немецких солдат, павших в боях Первой мировой войны. Они задним числом провозглашались «победителями». Упоминавшийся выше «солдатский зал» предусматривался как строение, предназначенное для «героев будущих войн». Отсюда путь вел к «Большому залу», который, символизируя мировое владычество Германии, был увенчан гигантским орлом, сжимавшим в своих острых когтях глобус. Показательным являлся тот факт, что при основательной перестройке Берлина не предусматривался снос здания Старого арсенала, находившегося на улице Унтер-ден-Линден. Уже в 1939 году здесь планировалось устроить Музей мировой войны. В проекте не уточнялось, какой именно из войн, но это и не имело принципиального значения. Вильгельм Крайс, подобно всему рейху пребывавший в 1941–1942 годах в эйфории, предусмотрительно планировал расширение Старого арсенала, чтобы получить возможность показать в нем всю историю «освобожденной национал-социалистами Европы». Одновременно он продолжал проектировать новые «замки мертвых». Как после войны отмечал Альберт Шпеер, «военные преступления нельзя было узаконивать, их можно было только эстетизировать».

Рисунок, изображающий памятник в Кутно

«Замки мертвых» были важной составной частью политики эстетизации войны и насилия. Однако их функциональное предназначение можно полностью постичь только в данном контексте. В начале 1943 года было заложено множество подобных памятников. Если изучить их предположительное местоположение, то можно увидеть, что новая империя должна была раскинуться на востоке вплоть до Урала, на юге – до Греции, на западе протянуться вдоль Атлантического побережья и закончиться на территории Северной Норвегии. Фридрих Таммс, который работал под началом Шпеера, высокопарно заявлял, что «замки мертвых» были «духовной дамбой, оберегающей от приливов враждебных чувств и вражеской воли». В статье, опубликованной в мартовском выпуске журнала «Искусство в Третьем рейхе», все тот же Таммс писал о «замках мертвых»: «В величественном молчании они возвышаются на краю Северного моря и на берегах Атлантики, в диких горах Балкан, на восточном пространстве и на бескрайних равнинах России. Когда-то эти молчаливые стены и колонны соединится в кольцо. Они замкнут в себе часть мира, который остается непостижимым для человеческого разума и людских чувств. Но они будут поняты в этой части света, где жертвы дали начало новой жизни. Итак, эти памятники – это истинные Божественные сооружения, которые напоминают о Вечности и Всемогущей силе Творения. Они высоко вознесутся над полями этой мировой войны… В Висле далекие шторма поднимают потоки воды, но каменная кладка остается незыблемой. Десять круглых башен вписаны в мощную стену, увенчанную зубцами. Они окружают место посвящения, крышей которого является само небо… На горе Кутно стоит памятник погибшим в битве при Бзуре. На невысоком холме возведены четыре могучие квадратные колонны, которые наверху образуют четырехугольную плиту. Она защищает этот символ боев, которые в этих местах были самыми ожесточенными. Об этом говорит меч, возвышающийся из алтаря этого места посвящения. На склонах фьорда Нарвик стоит огромный Зигфрид, хранящий покой немногих смелых мужчин, которые, находясь за тысячи километров от Родины, выполнили свой приказ. Они держали оборону, отразив все натиски противника. Высоко по течению, близ Динанта, где танковая группа Роммеля форсировала Маас, на крутой скале стоит высоченный камень. На нем восседает победоносный немецкий орел, широко раскрытые крылья которого простираются над местными землями. На меловых ли скалах каналов, при замках ли Саара, в кипарисовых ли рощах близ Рима, в пустынях ли Северной Африки – повсюду находятся суровые стены строений с простым контуром, со страстной пластикой и лапидарными символами. Они возвышаются и говорят на языке, который понятен каждому. Это язык крови, пролитой здесь. Этот язык настолько прост, что он продолжит вещать даже тогда, когда эти события уйдут в прошлое. Тот, кто может говорить так просто, всегда возвысится!.. Они стоят от Нарвика до Африки, от Атлантики до просторов России, начинаясь у самых границ Великогерманского рейха и заканчиваясь на фронтах боев этой самой великой войны».

Проект памятника на Днепре

Среди всех «замков мертвых» памятнику, который должен был быть установлен на Днепре, придавалось особое значение. Он планировался как самый крупный и самый величественный из подобного рода сооружений, что должно было олицетворять превосходство «германской расы» над славянскими «недочеловеками». Национал-социалистический биограф Вильгельма Крайза писал об этом сооружении: «Однако самое его великое творение – это тот грандиозный монумент, который по праву можно назвать памятником Битвы народов. Он возвышается над долинами близ Днепра… На высоту почти в 130 метров устремляется огромный конус. Они высится над землями, которые немецкая армия и ее союзники отвоевали у большевизма». Агрессивный характер этой смертоносной архитектуры нашел наглядное выражение в памятниках-монстрах. Они не оставляют никаких сомнений относительно характера войны, которую вел Третий рейх.

Памятник немецким горным егерям близ Осло (1941)

Если же говорить об архитектурных принципах этих сооружений, которые по своим гигантским размерам с трудом вписывались в пейзаж, то они почти всегда были одним и теми же. Это были стереометрические конструкции с неизменной аксиальностью. Орнаментальное оформление почти полностью отсутствовало. Если же такое и имелось, то являлось простыми геометрическими формами, что, по задумке авторов этих памятников, должно было придавать «замкам мертвых» ощущение «вечности», «вневременного существования». Украшение фигурами имелось только в единичных случаях. Огненные светильники, равно как и грубо обработанный камень, должны не только подчеркивать «торжественный характер» этих сооружений, но и придавать им некий архаичный вид. Фортификационный характер большинства «замков мертвых» является прямым указанием на героизацию смерти в ходе войны. «Церемониальные фортификации» отчасти обыкновенными, отчасти религиозными средствами не просто способствовали превращению погибших солдат в образец для подражания, но восхваляли смерть и как бы призывали следовать по этому пути. Оставшиеся в живых солдаты в качестве благодарности за свою жизнь (своеобразное искупление) должны были восхвалять смерть как наивысшую добродетель.

Примеры памятников погибшим солдатам

Памятник погибшим Лангемарк (1932).

Лангемарк (Фландрия).

Архитектор – Роберт Тишлер.

Состояние объекта неизвестно.

Торжественно открытая в 1932 году в Лангемарке (Фландрия) «роща героев» была построена по инициативе Народного союза по уходу за могилами немецких солдат. Внешне строение напоминает архитектуру бункера или сооружений «линии Зигфрида». Оформление входа возвращается к традиции германских дольменов. На дубовых досках были вырезаны имена погибших в этих краях.

Памятник погибшим Линьдевант-Дун (1933).

Линь-девант-Дун (Фландрия).

Архитектор – Роберт Тишлер.

Состояние неизвестно.

По заказу Народного союза ухода за могилами немецких солдат Роберт Тишлер проектирует данный памятник, превращаясь в одного из ведущих архитекторов. Памятник павшим солдатам был украшен гофрированным сланцем и изваяниями мюнхенского скульптора Карла Рипля.

Памятник погибшим Вальденбург (1936–1938).

Вальденбург (ныне территория Польши).

Архитекторы – Вильгельм Крайз, Роберт Тишлер.

Состояние неизвестно.

Памятник был воздвигнут в честь 170 тысяч немецких солдат, павших в годы Первой мировой войны на Восточном фронте. Был построен по заказу Народного союза по уходу за могилами немецких солдат. Крайз использовал типичное для его творчества заигрывание с доисторическими формами и «германским прошлым», что достаточно неплохо вписывалось с местный простой пейзаж. Памятник находился на небольшом холме, откуда открывался вид на Силезскую долину, известную как центр промышленного производства. Близ памятника были установлены огненные светильники работы Эрнста Гайгера.

«Замок мертвых» в Вальденбурге (Силезия), построенный про проекту Крайза и Тишлера

Погребальный комплекс Битоль (1936).

Битоль (ранее Монастырь), Македония.

Архитектор – Роберт Тишлер.

Состояние неизвестно.

Без какого-либо сопротивления со стороны местных властей Народному союзу по уходу за могилами немецких солдат удалось построить два мемориала на Балканах. В Битоле комплекс являлся типичным «замком мертвых», который должен был напоминать о павших здесь в годы Первой мировой войны 3 тысячах немецких солдат. Строение стояло на вершине горы. Кольцевая стена из бутовых камней по своему стилю напоминала архаичные формы. Внутреннее помещение было оформлено гранитными плитами, на которых высечены имена погибших и профиль имперского орла. Саркофаг являлся центром комплекса. Потолок был украшен мозаикой с изображением орла – проект мюнхенского художника Густава ван Трека. Сооружение было открыто в торжественной обстановке в присутствии руководителя Народного союза Эммо Ойлена.

Памятник погибшим ПородойЙох (1939–1943).

Греднерталь (Южный Тироль).

Архитектор – Отто Майер.

Сооружен на скале из каменных плит в форме октогона. В псевдо-ритуальной крипте находились изваяния двух солдат, которые скорбят о павших боевых товарищах. Огненные светильники придавали объекту характер погребального объекта с религиозным назначением.

Памятник погибшим.

Питросу-Борза (Карпаты, Румыния)

Архитектор – Роберт Тишлер.

Состояние неизвестно.

Это был первый «замок мертвых», установленный властями Третьего рейха на захваченной территории. Со временем он должен был замкнуть «кольцо» «замков мертвых» на Востоке. Сооружение в виде мощных башен-близнецов с высокими каменными стенами находилось на вершине горы. В строении имелся специальный дворик и крипта.

Памятник «Назарет» (1935).

Назарет (ныне Израиль). Архитектор – Роберт Тишлер.

Состояние неизвестно.

Народный союз по уходу за могилами немецких солдат смог распространить свою деятельность даже на территорию Палестины, чтобы создать памятное сооружение в честь немцев, погибших здесь в боях против англичан. Памятник являлся подобием колокольни, так называемой «башня верности», с христианским крестом и изваянием Святого Георгия. Из центрального зала можно было попасть в шесть склепов, которые были связаны между собой проходами. На каменных стенах были высечены имена погибших солдат. После 1945 года Роберт Тишлер предпринимал попытки создать памятники в Северной Африке: в Тобруке и Эль-Аламейне.

«Замок мертвых» в Болгарии

Памятник погибшим в гау Эссен (1936).

Архитектор – Эмиль Фаренкамп.

Сооружение не сохранилось.

Памятник, созданный в честь шестнадцати «мучеников движения», почитание которых в Третьем рейхе превратилось в своего рода ритуал. Во внутреннем дворе строения находился саркофаг с огромной фигурой упавшего «мученика» Йозефа Энзелинга. Две грубо высеченные фигуры (факельщики) стояли по бокам от наружной лестницы. Слева и справа от памятника находилась территория, рассчитанная на захоронение 500 членов партии, то есть со временем этот комплекс должен был превратиться в партийное кладбище.

«Площадь свободы» в Бингене (1935–1938).

Бинген (Рейнланд-Пфальц).

Архитектор – Вильгельм Крайз.

Сооружение сохранилось.

Памятник был сооружен в честь возвращения Рейнской области в состав Третьего рейха. Официально сооружение было посвящено солдатам, погибшим на так называемых «высотах Бисмарка», – этот вариант памятника был спроектирован Крайзом еще в 1911 году. Однако с некоторыми изменениями был построен десятилетия спустя.

Комплекс «Ганс Маллон» (1937).

Остров Рюген.

Архитектор – Роберт Тишлер.

Строение не сохранилось.

Комплекс «Ганс Маллон»

Алтарь внутри комплекса «Ганс Маллон»

Этот мемориальный комплекс был особым среди памятников погибшим. Дело было даже не в том, что он был в честь «мученика гитлерюгенда», а в самой архитектуре. Строение, стилизованное под нордические крестьянские дома, было окружено подобием дольменов. Особо выделялась покатая вальмовая крыша, которая была покрыта соломой. Внутри помещения находился погребальный алтарь, сложенный из каменных блоков.

Имперский памятник Танненберг (1925–1927, 1935).

Танненберг (Восточная Пруссия).

Архитекторы – Вальтер и Иоханнес Крюгеры.

Строение не сохранилось.

После смерти генерала-фельдмаршала и рейхспрезидента Германии Пауля фон Гинденбурга, которому в 1934 году были устроены пышнейшие государственные похороны, по инициативе Гитлера первоначальный памятник, возведенный к 1927 году, был перестроен.

Комплекс Танненберг

Внутренний двор комплекса Танненберг

После переделки в нем, кроме могилы Гинденбурга, появилась «солдатская роща», которая должна была служить напоминанием о немецких солдатах, погибших во время битвы при Танненберге. Комплекс представлял собой восемь башен, соединенных между собой мощными стенами. Внутренний двор этого «солдатского кладбища» также был заново оформлен. Теперь архитекторам приходилось принимать в расчет эстетические требования национал-социализма, который ориентировался на культ героев и проведение массовых мероприятий. Преобразование пошло по пути существенного сокращения строительных форм до нескольких четких и предельно простых конструкций. Позже подобное оформление можно было встретить в национал-социалистических орденсбургах. По своей форме комплекс Танненберг весьма напоминал средневековые строения, например легендарный замок Кастель-дель-Монте, который в середине XIII века был построен вернувшимся из шестого Крестового похода императором Фридрихом II Штауфеном. Подобно средневековому замку общая форма Танненберга с его восемью призматическими башнями и толстыми стенами идеально подходила для архитектуры, предназначенной исключено для «ритуально-театральных» инсценировок. Танненберг превратился в место проведения массовых церемоний, в ходе которых «ныне живущие» должны были отдать почести погибшим или умершим национал-социалистам. Здесь же проходили пышные празднования летнего солнцестояния. После уничтожения комплекса Танненберг в 1945 году тело Гинденбурга было перевезено в Марбург.

Замок Кастель-дель-Монте

Глава 14. «Германия» вместо Берлина

Берлин никогда не был национал-социалистической «твердыней», напротив, он на протяжении всех 20–30-х годов считался «красным городом», который должен был завоевать направленный туда гауляйтером Йозеф Геббельс. Гитлер относился к немецкой столице всегда брезгливо-пренебрежительно, полагая ее «городом космополитов и культурных преступников». Фюрера не могли не раздражать процветавшие в Берлине либеральные нравы и декаданс, которые были, по его словам, «проявлением снобизма и гостиничной культуры». Не было ничего удивительного в том, что сразу же после прихода к власти национал-социалисты вознамерились основательно изменить город. Из «оплота красных» он должен был превратиться сначала в «столицу рейха», а затем в «столицу мира». Уже в качестве центра мирового господства Берлин должен был обрести новое имя – Германия. Альберт Шпеер не раз вспоминал высказывание Гитлера о том, что «Берлин должен приобрести облик, достойный своей великой новой миссии».

Когда же речь зашла о том, чтобы оказать влияние на консервативно настроенные городские власти, которые весьма скептически относились к идее основательной «перестройки» Берлина, то Гитлер и Шпеер стали проявлять изрядную поспешность. Шпеер писал в своих мемуарах о возникавших задержках и проволочках: «Он от случая к случаю набрасывал какие-то идеи по реконструкции Берлина, но только в июне Гитлер показал мне план городского центра Берлина. “Я долго и подробно объяснял обербургомистру, почему эта новая улица должна быть шириной 120 метров[15], и вот он чертит мне какую-то шириной всего 90 метров”. Липперта не воодушевили строительные планы Гитлера. Сначала Гитлер только был раздосадован и назвал Липперта мелочным, неспособным управлять мировым городом, еще более неспособным понять уготованную ему роль в истории. С течением времени эти замечания усилились: “Липперт неумека, идиот, неудачник, ноль”. Удивительно было, что Гитлер все же никогда не проявлял свое недовольство в присутствии бургомистра и никогда не пытался убедить его». Некоторое время спустя Гитлер в припадке бешенства заставил Геббельса незамедлительно отправить Липперта в отставку, что тут же было исполнено.

На Курфюрестендам в 1936 году

Однако если посмотреть на первые годы национал-социалистической диктатуры, то можно обнаружить, что в 1933 году в планировании городской застройки Берлина не произошло никаких значительных перемен. Эксперт по берлинской архитектуре и градостроительству Вольфганг Шехе объяснял это следующим образом: «Ни организационные формы, ни сфера деятельности компетентных органов не были преобразованы. Планирование городской застройкой по-прежнему велось в соответствующих строительных управлениях, равно как осталась неограниченной компетенция строительного надзора, который выдавал разрешения на возведение объектов. Единственными переменами были кадровые перестановки в этих структурах, что происходило почти повсеместно. Из органов власти выгоняли оппозиционеров, которые тут же подвергались политическому преследованию. В архитектуре и градостроительных концепциях едва ли можно было заметить хоть малейшие перемены».

Как уже говорилось в предыдущих главах, Гитлер планировал закончить реконструкцию Берлина приблизительно к 1950 году. Для того чтобы осуществить этот титанический план, который свидетельствовал не столько о величии Германии, сколько о мании величия Гитлера, предполагалось ежегодно выделять из имперского бюджета по 60 миллионов рейхсмарок. Кроме того, ежегодно городские власти германской столицы должны были выделять по 70 миллионов рейхсмарок. Вряд ли стоит удивляться тому, что местные власти были лишены оптимизма по поводу таких гигантских финансовых трат, а потому при первом же удобном случае пытались «саботировать» проект перестройки столицы. Утомленный бесконечными промедлениями и накладками Гитлер назначает своего молодого «фаворита» Альберта Шпеера генеральным строительным инспектором по имперской столице. Сам Шпеер вспоминал об этом событии так: «Вплоть до сентября 1936 года Гитлер, по-видимому, намеревался поручить берлинским властям работу над генеральным планом реконструкции Берлина. Теперь он велел мне прийти и, не долго думая, совсем неторжественно дал мне задание: “Этот город Берлин никуда не годится. С настоящей минуты над проектом будете работать вы. Возьмите с собой этот чертеж. Когда у вас что-нибудь будет готово, покажете мне. Для этого, как вы знаете, у меня всегда есть время”. Как мне сказал Гитлер, его мечты о сверхширокой улице возникли при изучении далеких от совершенства планов реконструкции Берлина, которые в 20-е годы побудили его развивать собственные идеи. Уже тогда он, по его словам, принял решение перенести Ангальтский и Потсдамский вокзалы на южную оконечность Темпельхофского поля, это высвободило бы значительную площадь, занимаемую в центре города путевым хозяйством. С ограниченным сносом зданий от Аллеи Победы получалась парадная улица длиной 5 километров, с монументальными зданиями… 30 января 1937 года мне было официально доверено осуществление “величайшего строительного проекта фюрера”. Гитлер долго подбирал благозвучное, внушающее почтение название для моей должности, пока его не изобрел Функ – генеральный строительный инспектор по имперской столице. Вручая мне диплом о моем назначении, Гитлервы глядел – и это было очень показательно для его отношения ко мне – почти что оробевшим. После обеда он сунул мне его в руку, сказав: “Постарайтесь”. С этого момента я – при благожелательной интерпретации этого документа – получал ранг статс-секретаря правительства рейха. В мои 32 года я занимал место в ложе правительства».

Поскольку и Гитлер, и Шпеер являлись поклонниками архитектурного неоклассицизма а-ля барон Хауссман, то это не могло не отразиться на планах перестройки Берлина. Шпеер вспоминал: «Еще большее впечатление на него производили широкие улицы и новые бульвары, созданные в Париже Жоржем Хауссманом с 1853 год по 1870 год и стоившие 2,5 миллиарда франков золотом. Он считал Хауссмана величайшим градостроителем в истории». Первые проекты капитальной переделки немецкой столицы Шпеер предоставил Гитлеру в качестве «подарка» на день рождения – 20 апреля 1937 года. Это был макет центра Берлина, по середине которого проходила «большая ось» – ось «север – юг». О взаимоотношениях Гитлера и Шпеера очень много говорит один момент. Архитектор не решился приписать себе авторство данного проекта, а потому под ним значилось: «Разработано на основе идей фюрера». В данном случае «идеями» были не самые грамотные предложения Гитлера, касавшиеся широчайшего проспекта, который должен был вести к центру Берлина. Гитлер непременно хотел иметь собственные «Елисейские Поля», но только большего размера и более величественные. Именно по этой причине ширина улицы должна быть обязательно не менее 120 метров; ее длина должна была быть также в полтора раза больше, чем у Елисейских Полей в Париже. Подобная мегаломания подавалась немецкими средствами массовой информации исключительно как позитивное явление. «Рука фюрера решила навести порядок в неорганичном хаосе города, который вырос в системное время», – заявлялось в одном из киножурналов. Подобно Елисейским Полям Берлинская ось, которая проходила в проектах с севера на юг, должна была обнаруживать на своих окончаниях два значимых объекта. В качестве таковых должны были выступать Триумфальная арка высотой 117 метров и «Зал конгрессов» («народный зал», «купольный дворец»), который по своему облику являл нечто среднее между пантеоном и собором Святого Петра. Главным отличием от собора Святого Петра в Риме являлись размеры «зала конгрессов»: если бы это здание было выстроено, то в нем могло бы уместиться несколько соборов. А ведь собор Святого Петра считается одним из самых великих зданий в мире! Осуществись эти планы, и половина Берлина стала бы жертвой проекта Альберта Шпеера.

Проект площади Адольфа Гитлера в «обновленном» Берлине

Гитлер и Шпеер обсуждают планы реконструкции Берлина

Проект реконструкции Берлина досконально изучен в немецкой исследовательской литературе. Исследователи не могут прийти к единому мнению лишь по одному вопросу: что произошло с гигантской моделью, которая педантично была выстроена из древесины дуба? Кто-то предполагает, что она была специально уничтожена накануне капитуляции Германии, кто-то придерживается мнения, что она погибла во время боев за Берлин, кто-то считает, что она пошла на «топливо» холодной зимой 1946–1947 годов. Этот макет был особой гордостью Гитлера. Он сооружался в больших залах Академии искусств. Специфика этого макета заключалась в том, что его можно было разобрать на части и каждую выдвинуть при помощи столика на колесах. При этом можно было проникнуть внутрь макета, чтобы представить, как должна была выглядеть та или иная часть города в «реальности». По имеющимся сведениям, Гитлер предпочитал перспективу путешественника, который прибыл с южного вокзала. Макета показывался только избранной публике. Лишь немногие имели доступ к этим охраняемым от любопытных помещениям. Никто без специального разрешения Гитлера не имел права разглядывать большой макет Берлина. И вот в конце войны он оказался утраченным. Впрочем, сохранились многочисленные фотографии этого макета, которые позволяют утверждать, что после «окончательной победы» (случись таковая) Берлин превратился бы в архитектурного монстра. Даже Альберт Шпеер после своего освобождения из тюрьмы оценивал свой проект как «что-то невообразимое». В 1969 году он писал по этому поводу: «В моем собственном развитии этот проект обозначил решающий шаг от сознательного следования неоклассицизму, который, вероятно, еще чувствовался в новом здании Имперской канцелярии, к звучной и новаторской архитектуре парадно-репрезентативного стиля». Итак, Берлин был столицей Третьего рейха, но должен был стать «столицей мира», центром мировой германской империи. Этот статус должен был быть подчеркнут многочисленными административными зданиями и музеями. Показательно, что все эти утопические планы строились исключительно на возведении отдельных представительских объектов, которые даже не были вписаны в единый градостроительный контекст. Пропаганда должна была произвести впечатление, будто «весь Берлин являлся гигантской строительной площадкой фюрера». Это было использовано не только для публичного провозглашения политики, направленной на сокращение безработицы, но и стать инструментом, стимулирующим «национал-социалистическую трудовую битву». В Берлине на заборах новостроек нередко можно было увидеть вывески: «Здесь строит фюрер!», «Мы обязаны фюреру за то, что ведем здесь строительство!».

Общий вид «большой оси» «север-юг»

В первых главах книги уже описывались многочисленные представительские здания партийных и государственных ведомств, которые были построены в Берлине в 1934–1936 годах: центр «Немецкого трудового фронта», Имперское министерство авиации, Имперский банк и т. д. Однако стройки в имперской столице не ограничивались лишь возведением зданий для партийно-государственных учреждений в «официальном» стиле. В Берлине строилось огромное количество объектов, которые принадлежали крупным экономическим предприятиям, частным банкам, торговым фирмам, страховым конторам.

Когда Гитлер запланировал «перестройку» Берлина, то исходил отнюдь не из практических соображений. Это подтверждал Альберт Шпеер, который в своих воспоминаниях написал: «Уже при этих первых обсуждениях, когда наши градостроительные проекты находились еще в самом начале разработки, Гитлер считал, что он должен объяснить мне, что при определении величины дворцов собраний нужно отталкиваться от средневековых представлений. Ульмский собор, например, говорил он, имел площадь 2500 квадратных метров, когда его начали строить в XIV веке, в Ульме было всего 15 000 жителей вместе со стариками и детьми. “То есть они никогда не заполнили бы это помещение. Напротив, для миллионного города Берлина зал на 150 000 человек можно считать маленьким”». Впрочем, не исключено, что «Зал конгрессов», рассчитанный на 200 тысяч человек, иногда все-таки наполнялся бы до отказа. Этот зал был отправной точкой «Берлинской оси». Приблизительно в трех с половиной километрах от него было запланировано возведение не менее гигантской Триумфальной арки, портала, который весьма напоминал по своей форме одноименное строение в Париже.

Как-то Гитлер сказал Шпееру: “По крайней мере, это будет достойный памятник нашим погибшим в мировой войне воинам. Имя каждого из наших погибших 1,8 миллиона будет высечено на граните. Все-таки что за недостойная штука этот берлинский Памятник республики! Как убого и недостойно великой нации!». После этого фюрер передал своему придворному архитектору несколько листов с набросками. «Эти чертежи я сделал десять лет назад. Я все это время берег их, потому что никогда не сомневался, что в один прекрасный день построю их. И вот давайте, осуществим это», – произнес Гитлер. Шпеер оказался поражен до глубины души: «Сравнение с изображенными там людьми показывает, что он уже тогда предусматривал диаметр купола свыше 200 метров, а высоту Триумфальной арки свыше 100 метров. Ошеломляли не столько масштабы, сколько удивительная одержимость, с которой он проектировал монументальные триумфальные сооружения, когда у него еще не было ни искры надежды на их осуществление. И скорее чудовищным кажется мне теперь то, что он в мирное время, уверяя всех в своей готовности к взаимопониманию, начал осуществлять планы, которые можно было представить себе только в связи с военными гегемонистскими претензиями на господство».

Набросок Триумфальной арки, сделанный Гитлером в 1925–1926 годах

Южнее Триумфальной арки на «Берлинской оси» должны были расположиться министерские здания, строения различных подразделений НСДАП, «культурные строения» (Имперская опера, государственный театр, филармония, Дом наций, музеи и т. д), а также гостиница «Силы через радость». На так называемой Круглой площади планировалось отстроить деловые и торговые центры. Конечными точки оси (как на юге, так и на севере) должны были стать огромные железнодорожные вокзалы. Об одном из этих проектов Шпеер писал: «Вокзал выгодно бы отличался от всех иных чудовищ своим раскрыто-видимым стальным каркасом, облицованным медными пластинками, и распахнутыми стеклянными поверхностями. В нем предусматривались четыре возвышающихся друг над другом уровня для движения транспорта, связанные между собой лифтами и эскалаторами. Он должен был затмить нью-йоркский Гранд-Сентрал Терминал. Официальные иностранные делегации должны были бы спускаться по огромной внешней лестнице. Предполагалось, что они, да и простые пассажиры, выходящие из здания вокзала, сразу же должны были пережить потрясение – быть буквально “раздавленными” – градостроительной панорамой и могуществом рейха. Вокзальная площадь длиной в тысячу и шириной в триста тридцать метров, по подобию аллеи от Карнака к Луксору, должна была быть обрамлена трофейным оружием».

Проект Триумфальной арки на оси «север-юг»

В исторической литературе принято высказывать мнение, что планы этого строительства было едва ли не секретными. Это не совсем соответствует действительности. О них предпочитали не слишком широко распространяться, но это не помешало Гитлеру в 1936 году объявить в Нюрнберге, на партийном съезде, о «новом строительстве Берлина как столице немецкой империи». Однако между этим заявлением и принятием конкретных документов прошло немало времени. Закон «О перестройке немецких городов», который заложил основу для перекройки Берлина, был принят только 4 октября 1937 года. В целом же «перестройка» Берлина регламентировалась целым рядом документов:

– Предписанием о перестройке имперской столицы от 5 ноября 1937 года;

– Предписанием от 25 января 1938 года;

– Предписанием от 23 апреля 1938 года;

– Предписанием от 30 января 1939 года.

Не в пользу версии о полной секретности «перестройки» говорит хотя бы тот факт, что в конце 1937 года вышел специальный выпуск журнала «Здания – поселения – жилье», в котором был напечатан следующий материал: «14 июня 1937 года постановлено, что генеральный строительный инспектор возьмет под свое начало все важнейшие строительные проекты, которые будут осуществляться в Берлине. Он будет курировать в том числе осуществление следующих строительных работ:

– ось “север-юг”: в точке пересечения большой оси с Потсдаммерштрассе, там, где возникнет Круглая площадь диаметром в 210 метров, близ Потсдаммер-, Маргаретени Викторияштрассе будет заложен фундамент Дома немецкого туризма, который станет первой крупной новостройкой большой улицы, идущей с севера на юг;

– Имперская железная дорога: полная реорганизация всех железнодорожных сетей в Берлине начнется с трех строительных площадок:

а) строительство линии метро на Королевской площади; б) в Гросбеере строительство новой сортировочной станции, которая заменит старую сортировочную станцию в Темпельхофе; в) строительство новой сортировочной станции в Темпельхофе, которая заменит старую станцию на Папештрассе. Эти строительные работы станут предпосылкой для последующего возведения новых вокзалов на юге и севере большой оси;

– городская электричка: на трех строительных площадках начнутся подземные строительные работы по созданию новой ветви метрополитена, идущей с севера на юг вдоль большой оси. Строительство начнется на Королевской площади, в месте пересечения большой оси с Шарлоттенбургским шоссе и в Темпельхофе. С этой стройки начнется большая программа перестройки метрополитена;

– перенос течения Шпрее на Королевскую площадь. Пробивка русла по Королевской площади позволит ходить по Шпрее баржам с тоннажем в 1000 тонн. Сюда они смогут попадать из Средне-Германского канала;

– пересечение двух больших осей: в месте пересечения с Шарлоттенбургским шоссе (бывшая Аллея Победы) начнется строительство большого тоннеля, который позволит осуществлять перекрестное движение по обеим осям;

– новая Аллея победы: строительство начнется с переноса памятников на территорию нынешней аллеи Великих Звезд близ зоопарка».

Начало изменения русла Шпрее, что позволило бы выделить место для строительства «зала конгрессов»

Несмотря на высокомерие, которое сквозило в этой статье в отношении старого Берлина, многие из этих проектов были запланированы еще до того, как национал-социалисты пришли к власти. В очередной раз Гитлер перехватил идеи, которые были сформулированы еще во времена Веймарской республики. Так, например, двенадцать вокзалов должны были быть связаны между собой транспортным кольцом, при этом головными станциями должны были стать Берлин-Юг и Берлин-Север (окончания большой оси). Создав внутри города четыре концентрические окружные дороги, предполагалось снизить транспортную нагрузку в четыре раза. При этом кольцо имперского автобана, которое проходило вокруг столицы рейха, должно было стать пятой разгрузочной трассой. При этом еще во времена Веймарской республики планировалось проложить по Берлину две большие оси: север – юг и запад – восток, которые должны были пересекаться в районе Бранденбургских ворот.

«Преображенный» Берлин, кроме всего прочего, должен был являться наглядным подтверждением того, что национал-социалисты отказались от своей прошлой критики крупных городов. С некоей натяжкой можно сказать, что даже в этом случае нашли свое воплощение (хотя и в самом извращенном виде) идеи Готфрида Федера. Облик немецкой столицы должны были определять высотные здания, которые тянулись до самых окраин и северных городов-спутников. Шпеер вспоминал: «Обе оси обрамлялись бы многоэтажными административными и торговыми зданиями. Напоминая пирамиды, они сбегали бы в обе стороны террасами, находя свое продолжение в строениях с постепенно понижающейся этажностью, пока и вовсе не переходили бы в индивидуальные дома, утопающие в пышной зелени». Длина оси «запад – восток», которая должна была пройти по территории Берлинского зоопарка, в проектах составляла около 7 километров. Она должна тянуться от Бранденбургских ворот до площади Адольфа Гитлера (ныне площадь Теодора Хойсса). Эта ось была в торжественной обстановке открыта в апреле 1939 года, являясь своеобразным «подарком фюреру». К этому юбилею ось была украшена торжественной иллюминацией, за которую отвечал Альберт Шпеер.

Проект большой Берлинской оси «север-юг». В центре видна Триумфальная арка

Ось «север-юг», чья длина была чуть более 4 километров, должна была превратиться в центр нового Берлина (читай – Германии). Планировалось, что по своему великолепию она затмит такие объекты, как Елисейские Поля в Париже и Венская окружная дорога Рингштрассе. Последнюю Гитлер помнил почти наизусть, что не раз доказывал Шпееру, делая наброски стоявших там зданий. Окружная дорога в Вене была не просто великолепным архитектурным ансамблем, а неким подобием музея под открытым небом, где «выставлялось» зодчество Австро-Венгерской империи. Ориентация Гитлера на эти объекты является не случайной. Как-то он заявил своему окружению: «Берлин – крупный город, но не мировой город. Посмотрите на Париж, самый красивый город в мире! Или даже Вену! Это города со своим лицом. А Берлин не более чем беспорядочное скопление зданий. Нам надо превзойти Париж и Вену». Большая ось «север – юг» должна была стать имперским объектом, где могло пройти празднование победы стремившейся к мировому господству Германии. Предполагалось, что вдоль это оси будут выставлены «боевые трофеи», которые рейх получил бы в боях с поверженными европейскими странами. Впрочем, здесь было запланировано также строительство представительств крупнейших немецких предприятий и промышленных концернов. Так, например, на большой оси намечалось возвести:

– новый дом концерна АЭГ по проекту Петера Беренса. Проект был откровенно слабый, так как архитектор планировал вернуться к своим прежним «героическим» архитектурным идеям;

– высотное здание концерна ИГ-Фарбен (проект архитекторов Пауля Мебеса и Пауля Эммериха) с несколькими внутренними дворами;

– представительство «АГФА» (архитектор – Готтхольд Нестлер).

Ось «север-юг». Наверху виден «зал конгрессов» («купольный дворец»)

Здесь же должны были быть построены превосходные универсальные магазины, рестораны, кафе, кинотеатры, а также сооружения, которые в документах именовались «культурными и национальными памятниками». Большинство из них должно было находиться на обновленной Прахтштрассе. В самом центре оси, на так называемой «Большой площади», должны были возведены парадные здание, близ которых планировалось установить памятники погибшим солдатам вермахта и ветеранам партии. На Парижской площади близ Бранденбургских ворот должны были возникнуть сооружения «Организации Тодта». Их планировалось возвести на месте дворца промышленного магната Фрица Фридлендера. Эта новостройка (архитектор – Фридрих Таммс) так и не была закончена. Частично возведенные стены были разрушены в годы войны. В этом же районе предполагалось построить «министерский квартал». Здесь должны были располагаться здания многочисленных имперских министерств: колониального, экономического, финансового, транспортного, юстиции, внутренних дел и Министерства пропаганды. Однако эта идея так и осталась идей, она не была развита даже до уровня проекта. На этом фоне весьма странными кажутся предложения создать на Парижской площади и на «музейном островке» около Бранденбургских ворот Дом пива и Музей мировой войны.

Здание Имперского министерства авиации

Наибольшие амбиции при перепланировке Берлина проявил Герман Геринг, который всегда был склонен к роскоши и почитанию. Его не устраивало, что на оси будет присутствовать только здание Имперского министерства авиации. Он настоял, чтобы здесь же был построен его личный дворец, который официально должен был именоваться «ведомством рейхсмаршала Геринга». Тщеславие Геринга было настолько велико, что он даже настоял на том, чтобы ему возвели часть фасада этого дворца в масштабе 1:1! Это должен был быть не единственный дворец, находивший на большой оси. Здесь по проекту Альберта Шпеера следовало возвести Дворец фюрера, который в обиходе назвался не иначе, как «королевский дворец Гитлера». Здание дворца по своей форме весьма напоминало новую Имперскую канцелярию, строительство которой закончилось в 1939 году. Здание дворца должно было возвышаться напротив старого Рейхстага. Последний проект этого объекта Альберт Шпеер показал Гитлеру в 1942 году. Он являл собой трехэтажный корпус, по центру которого располагался массивный портал – по своему стилю это напоминало прусский классицизм. По бокам от портала должны были находиться два симметричных крыла, украшенные колоннами. По верхнему этажу над колоннами намеревались проложить небольшой портик. Над входом во дворец был запланирован балкон. Судя по всему, Гитлер намеревался произносить с него речи. Ризалит, выступавший за линию фасада, должен был быть украшен имперским орлом. В этом проекте обнаруживались все черты дворца периода абсолютизма. Впрочем, нечто похожее можно было найти не только в прусской, но и римской истории. Гитлер никогда не стеснялся выражать свою волю к новым просторным помещениям. Так было в случае со строительством новой Имперской канцелярии, так было и с проектом «дворца рейхсканцлера». Пребывая в здании старой канцелярии на Вильгельмштрассе, он не раз жаловался приближенным, что не мог находиться в помещениях, «напоминающих коробку для сигар», так как они «являлись недостойными государственного деятеля его масштаба». Словно вторя этим словам, Геббельс как-то записал в своем дневнике: «Так не может продолжаться. Рейхсканцлер живет подобно разорившемуся дворянину, хотя владеет всей Европой».

Взгляд на модель «министерского квартала»

Альберт Шпеер, желая угодить Гитлеру, даже выступил с инициативой снести старое здание Рейхстага, построенное по проекту Пауля Валло в 1884–1894 годах. Пострадавшее от пожара 1933 года, строение предполагалось заменить на «Великогерманский рейхстаг», спроектированный Альбертом Шпеером и Вальдемаром Бринкманом. Однако в этом начинании он не нашел поддержки фюрера. Неожиданно для себя Шпеер обнаружил, что Гитлеру нравился старый Рейхстаг. Впрочем, тот не предполагал использовать его в качестве парламента, а употребить для «общественных нужд». Относительно нового предназначения Рейхстага Гитлер не любил распространяться, но однажды он все-таки решил быть откровенным на эту тему. Он заявил Шпееру: ««В старом помещении мы можем разместить читальные залы и комнаты для депутатов. Я не возражаю против размещения библиотеки в зале пленарных заседаний». В любом случае осуществление всех этих градостроительных планов должно было привести с одной стороны, к «музеезации» немецкой столицы (чего, к счастью не произошло), с другой стороны, к превращению немецкой столицы в воплощение метрополии. Это намерение становилось все более и более явственным по мере укрепления имперского характера Третьего рейха. Если рассмотреть все эти планы по отдельности, то они полностью соответствовали стандартному представлению о том, что «архитектура и градостроительство были низведены до уровня размещения осей, площадей и корпусов зданий». Если приблизительно до 1937 года подобная планировка имела хотя бы какое-то градостроительное значение, то после 1939 года строительство большой оси было продиктовано исключительно идеологическими соображениями, что придавало этому объекту мемориальный характер.

Макет здания Имперского министерства почты

Предписанием Альберта Шпеера как генерального строительного инспектора от 28 апреля 1939 года были созданы предпосылки для реорганизации пространства вокруг Бранденбургских ворот. Однако действительное проектирование началось только в 1942 году – это задание было поручено архитектору Конраду Даммайеру. Представленное в 1943 году готовое решение проекта предусматривало снос находившихся близ ворот зданий, что должно было придать эффектность двум новым строениям. «Вследствие этого преобразования будет получено достаточно места для нормализации транспортного движения, которое ранее здесь было сдержано. Предстоящее строительство колонны Победы позволит Бранденбургским воротам выглядеть более выгодно на фоне близлежащих сооружений. Они превратятся в остров, вокруг которого будет идти транспортное движение». В планах перестройки предусматривалось, что с двух сторон от ворот будут возведены два здания, в которых расположатся ведомства «Организации Тодта». Являясь совершенно симметричными сооружениями, они должны были превратиться во «флигели» Бранденбургских ворот.

На пересечении Постдаммерштрассе и оси «север – юг» должна была возникнуть площадь, которая чаще всего называлась «Круглой». Работы в этом районе начались еще в 1938 году. В основном они заключались в сносе зданий, которые некогда принадлежали евреям. Осуществление этого проекта началось в такой спешке, что даже некоторые из чинов Имперского министерства экономики считали его в высшей мере рискованным. Возмущение было настолько большим, что статс-секретарь Герман Эссер даже решился направить официальный протест в Имперскую канцелярию. Однако Шпеер обратился напрямую к Гитлеру с просьбой оказать давление на городские власти, дабы те в кратчайшие сроки разрешили закончить снос домов. Подобная поспешность объяснялась еще и тем, что Шпеер не хотел создавать «ненужных» прецедентов, так как Имперское министерство авиации уже успело «зарезервировать» за собой отдельные земельные участки.

Круглая площадь

Круглая площадь предназначалась для магазинов, деловых и административных зданий, принадлежавших крупных коммерческих структурам и торговым предприятиям. В центре площади должен был разместиться круглый фонтан, посредине которого находилась бы квадрига с немецким Аполлоном. Эту скульптурную группу в два человеческих роста поручили вылепить Арно Брекеру. Кроме того, этот скульптор планировал создать шесть женских статуй, которые выступали бы в роли муз-покровительниц. Четыре мощных фонтанных прожектора должны были освещать по ночам это сооружение различными цветами. Размеры площади должны были соответствовать ширине оси «север – юг». Диаметр Круглой площади должен был составлять 210 метров. Сама структура площади выглядела следующим образом: 32,5 метра – проезжая часть, 3 метра – велосипедная дорожка, 17 метров – тротуар. Проезжая часть задумывалась как трехполосная дорога для движения автомобильного транспорта. На сохранившихся проектах видно, что Круглая площадь выглядела несколько пустынной, так как здесь не планировалось разбивать скверов и делать каких-либо зеленых насаждений.

Хотя на Круглой площади не намечалось строить здание по проектам Альберта Шпеера, его все-таки можно считать автором данного объекта, так как он как генеральный строительный инспектор не только курировал все работы, но и утверждал проект площади, в значительной мере предопределив ее облик. 14 июня 1938 года состоялась закладка первого здания на площади, которым должен был стать Дом немецкого туризма. Это сооружение не было достроено, впрочем, равно как и все остальные шесть зданий, находившихся на площади. Руины филармонии, Государственной библиотеки и Национальной галереи были окончательно снесены в 1963 году. Здания на Круглой площади должны были носить официально-представительский характер, но это не мешало в качестве заказчиков выступать самым различным структурам. В этом месте должен был быть построен кино-дворец студии «УФА» (архитекторы – Тео Дирксмайеер и Ганс Флер), «Товарищеский дом» вермахта (архитектор – Вильгельм Крайс), заказчиком которого выступило Верховное командование вермахта. Кроме того, был предусмотрены Дом товарищества немецких художников, Дом немецких техников, представительство земли Тюрингия (Дом Тюрингии, архитектор – Герман Гизлер), который возводился по заказу гауляйтера Фрица Заукеля, а также упоминавшийся выше Дом немецкого туризма, владельцем которого должна была стать по поручению «Немецкого трудового фронта» «Сила через радость». Наконец, архитектурный комплекс Круглой площади завершал здание «Штутгартского страхового союза» (архитекторы – Карл Вах и Генрих Росскоттен).

«Дом немецкого туризма» на Круглой площади (1938)

Здания на Круглой площади должны были быть строго унифицированными. Их высота д составляла 24,35 метра. У всех сооружений первый этаж предполагалось оформить аркадными перекрытиями, причем они должны были не фронтально примыкать к строениям, а как бы углубляться внутрь площади. Геометрическая точность и единая высота зданий должны были привести к тому, что Круглая площадь через четное количество осей фасадов при одинаковом количестве этажей зданий превращалась в совершенно симметричный (почти зеркальный) объект. Единственное, что придавало ей разнообразия, была рекламная стена кинодворца, которая бы сразу привлекала к себе внимание благодаря ярким вывескам. В дальнейшем происходила детализация фасадов первого этажа («piano nobile»), на котором непременно должны были быть высокие полукруглые окна.

Модель берлинского аэропорта Темпельхоф

Вдоль Шпрее предполагалось отстроить целый музейный район, который привел бы к значительным изменениям не только в историческом центре Берлина, но и на известном «музейном островке». Поскольку «островок» уже был полностью застроен, то Вильгельм Крайз разработал план, согласно которому на противоположном берегу Шпрее, непосредственно напротив «островка», планировалось возвести шесть новых музеев. Вертикально впадающий в Шпрее «Медный канал» становился новой осью музейного городка. При этом Крайз предполагал использовать возникшее в 1930 году здание Пергамского музея, которое было построено по проекту Альфреда Месселя. На северном берегу Шпрее должны были возникнуть следующие музеи: собрание египетских, исламских и переднеазиатских коллекций, Музей XIX века, Германский национальный музей, Музей мировой войны и Музей расы (этнографический музей). Они должны были занимать территорию от Фридрихштрассе до Ораниенбургской улицы. При планировании Вильгельм Крайз предложил придать трем музеям (азиатскому, германскому и XIX века) стилевое оформление, которое несколько отличалось от привычного для музейных зданий. Собрание египетских и исламских коллекций являло собой, по замыслу Крайза, монументальный корпус с пилонами и терракотовыми элементами оформления, что, по идее архитектора, должно было придать ему вид древнего восточного дворца. В случае с Германским национальным музеем Крайз прибег к образцам французской архитектуры эпохи революции, которым было придано дорийское оформление. Музей XIX века являл собой вытянутый корпус, стены которого были оформлены грубо обтесанным камнем. Кроме того, он должен был приковывать к себе внимание благодаря 90-метровой колокольне. Этот комплекс весьма напоминал по своему виду Национал-социалистическое строительное училище в Штутгарте. На южном берегу Шпрее, напротив этих трех музеев, должен был возникнуть новый этнографический музей (архитектор – Ганс Дустман), который, по предложению Альфреда Розенберга, был заранее переименован в Музей расы.

Близ уже построенной Имперской спортивной площадки и строений Олимпийской деревни, которые в 1934–1936 годах по проекту Вернера Марха были возведены в Шарлоттенбурге, в декабре 1937 года произошла закладка университетского городка. Сразу же надо оговориться, что этот проект никогда не был реализован. В конкурсе на лучший проект университетского городка принимало участие приблизительно 700 архитекторов со всего света. Конкурсная комиссия не решилась кому-то одному присудить первый приз – она выбрала 20 лучших проектов. В данном случае объявленный конкурс был не только частью запланированной перепланировки имперской столицы, но и удобным поводом, чтобы начать поиск новых имен среди архитекторов, которые могли быть привлечены к грандиозной перекройке Берлина. Проведение конкурса на лучшее архитектурное решение университетского городка являлось идеальным поводом для подобных поисков, которые могли проходить без особого привлечения внимания публики.

Еще во времена Веймарской республики Вернер Марх и его отец Отто Марх получили заказ на проектирование Немецкого института физического воспитания и так называемых «немецкого стадиона» и «немецкого спортивного форума». Предложенные проекты фактически предвосхищали Имперскую спортивную площадку, которая была построена уже по заказу национал-социалистов. Еще до прихода Гитлера к власти становилось очевидным, что монументальность должна быть отличительной чертой новой архитектуры. Кроме того, еще во времена Веймара планировалось украсить эти сооружения пластикой и изваяниями, которые по своему стилю весьма напоминали национал-социалистические скульптуры Альбикера, Брекера, Меллера, Кольбе, Вампера, Торака, Вакерле. Помимо этого Вернер Марх спроектировал по аналогу тинг-площадок «трибуну Дитриха Эккарта» (ныне Лесная сцена). Несмотря на то что она была вписана в систему олимпийских объектов, ее форма очевидно говорила об образцах в стиле тинг.

Модель здания «башни» Верховного командования сухопутных войск Германии (арх. Вильгельм Крайз)

Независимо от всех этих проектов и приготовлений 27 ноября 1937 года в северной части Грюневальда (так называемая «Чертова гора») Гитлер заложил здание военно-технического факультета (проект Ганса Мальвица). Далее должны были последовать Немецкая академия изучения проблем авиации, Управление военной геодезии, Имперское бюро по выдаче патентов, еще несколько научно-исследовательских институтов, которые вместе должны были явить единый комплекс Военной академии.

Близ терм, которые по проекту Цезаря Пиннау (автор внутреннего дизайна новой Имперской канцелярии и архитектор здания японского консульства) должны были возникнуть у «Южного вокзала», планировалось возвести так называемый «Городской форум». Это уравновешивало ось «север – юг», так как у Северного вокзала планировалось построить здание новой ратуши. Подобное решение позволяло хоть как-то справиться с явным недостатком общественных сооружений на схематичном проекте Альберта Шпеера. Это является еще одним доказательством того, что геометричность и симметричность были отличительными чертами «официальной» архитектуры Третьего рейха. Они как бы являлись иллюстрацией к теории Зигфрида Кракауэра об «орнаменте масс». Эту мысль косвенно подтверждал и сам Альберт Шпеер, который многие годы спустя вспоминал о том, что его в первую очередь интересовала красота городского орнамента.

В центре этого орнамента должно было располагаться здание, которое по своим масштабам могло затмить любую постройку мира. Речь идет о «зале конгрессов», или «купольном дворце». Если Берлин планировался как центр новой мировой империи, то «Зал конгрессов» должен был стать самым главным зданием столицы рейха. Поэтому не будет преувеличением сказать, что Гитлер планировал построить не просто очередное сооружение для проведения партийных мероприятий, а здание, которое бы превратило «Берлинскую ось» в «ось мира», став неким новым полюсом, приковавшим к себе внимание всего света. Купол «зала конгрессов» даже в первоначальных проектах должен был быть в пятьдесят раз больше, чем купол Рейхстага. Шпеер планировал это сооружение в течение нескольких лет: если первые эскизы были показаны им Гитлеру весной 1937 года, то первый детализированный макет размером 3×3 метра был создан только в 1939 году. Тогда же были построены макеты внутренних интерьеров «зала конгрессов». Все они были разборными, а потому у них можно было вытащить дно и, наклонившись, чтобы низший уровень проходил на уровне глаз, попытаться себе представить, какое впечатление они будут производить в будущем. Это было одним из любимых занятий Гитлера. Как сообщал в своих мемуарах Альберт Шпеер, «Гитлер никогда не упускал случая подольше постоять у этих макетов, впадая в своего рода мечтательный транс».

Макет «купольного дворца»

Показательным было то, что величайшее из всех когда-либо задуманных зданий мира внутри состояло из одного-единственного помещения, которое должно было без проблем вмещать 150–180 тысяч человек. Именно в «зале конгрессов» предполагалось проводить самые пафосные и торжественные партийные церемонии. Несмотря на то что Гитлер никогда не скрывал своего скептического отношения к мистическим доктринам, которых придерживались Генрих Гиммлер и Альфред Розенберг, в данном случае, вне всякого сомнения, речь шла о культовом строении. Одержи победу Германия во Второй мировой войне, и этот архитектурный исполин на долгие столетия стал бы центром преклонения, приобретя многократно большее значение, чем для католиков имеет собор Святого Петра в Риме. Многие современники отмечали, что не будь у этого здания культового предназначения, то едва ли можно было бы объяснить фанатизм Гитлера, с которым он постоянно увеличивал потенциальные расходы на строительство «купольного замка». Внутреннее пространство «зала конгрессов» должно было вызывать оцепенение у всех, попавших в «главное здание мира». Внутренняя ротонда имела в своем диаметре 250 метров. Приблизительно на высоте 220 метров можно было увидеть завершение колоссального свода, который начинал свое закругление по параболе на высоте 98 метров над уровнем пола. Альберт Шпеер никогда не скрывал, что образцами при проектировании этого здания служили римский Пантеон и собор Святого Петра; хотя бы в силу этих причин он постоянно сравнивал «Зал конгрессов» с этими строениями: «Прообразом для нас в известной мере служил римский Пантеон. Берлинский купол должен был также сохранить в своей вершине круглое отверстие для света; уже только оно имело бы поперечник в 46 метров и тем самым превосходило бы размеры всего купола Пантеона (43 метра) и собора Петра (44 метра). Кубатура зала должна была бы быть в 17 раз больше объема собора Петра».

Внутренний интерьер «зала конгрессов» в соответствии с канонами «официальной» национал-социалистической архитектуры был задуман весьма непритязательным. В данном случае ставка делалась не на богатство отделки, а на монументальность форм, наличествующих во внутреннем пространстве. Вокруг круглого основания диаметром 140 метров должны были быть сооружены трехъярусные трибуны, которые бы ступенями поднимались на высоту 30 метров. Их должны были обрамлять 100 прямоугольных мраморных колонн высотой 24 метров, которые в проектах расступались у ниши, созданной напротив входа в «купольный замок». Нишу размером 15×28 метров предполагалось украсить золотой мозаикой, что отсылало данное сооружение к оформлению немецкого павильона в Париже, где золотой мозаикой было украшено пространство между колоннами «выставочной башни». Альберт Шпеер полагал, что это были единственные сооружения в «зале конгрессов», которые по своим размерам хоть как-то соответствовали росту человека. На фоне «золотой ниши» должен был быть возведен 14-метровый мраморный постамент с восседавшим на нем имперским орлом со свастикой в лапах, которая была увита дубовыми ветками. Это был символ неограниченной власти – именно под этим орлом должно было располагаться место для фюрера, который должен был делать свои заявления и обращаться с речами к мировой империи. Шпеер всеми доступными средствами пытался подчеркнуть значимость этого места.

Однако это было не самой простой задачей. Как вспоминал архитектор, «тут-то и давали себя знать издержки архитектуры, выходившие за рамки всяких разумных масштабов: Гитлер исчезал в ней, растворялся до оптического нуля – его было очень сложно заметить».

Снаружи купол «зала конгрессов», обшитый медными пластинами, должен был походить на исполинскую гору. В некоторой степени можно даже говорить о символике вулкана, так как купол предполагалось увенчать большим застекленным фонарем, созданным из легких металлических конструкций. На фонаре должен был сидеть еще один имперский орел. Чтобы хоть как-то облегчить восприятие этого титанического свода, Шпеер запланировал создать у основания купола колоннаду, в которой каждая из колонн должна была иметь высоту 20 метров. На самом деле с расстояния эти колонны выглядели бы всего лишь венчиком, который на большой высоте охватывал по периметру основание «зеленого купола». Шпеер не терял надежды на то, что рельефность этого украшения придаст купольной крыше масштабы, доступные человеческому взгляду. Однако эти надежды были напрасными. Зеленая гора купола громоздилась бы на глыбе светлого гранита, имевшей размеры 315 метров (длина) и 74 метра (высота). Чтобы придать этому зданию впечатление архитектурного сооружения Шпеер спроектировал тщательно проработанный фриз, по четыре связанные колонны с каннелюрами на каждом из четырех углов и выдвинутый в направлении площади портик. По бокам от портика должны были быть установлены две пятнадцатиметровые статуи. Их наброски были сделаны Гитлером. Это были две аллегории. На одной стороне должно было находить изваяние Атланта, на плечах которого покоился небесный свод. Другое изваяние должно было изображать Телусс, которая держала земной шар. Небосвод и земной шар планировалось покрыть эмалью, в то время как изображение звезд и контуры континентов выделить золотом. Это были еще одни символы притязаний на мировое господство, хотя и облеченные в традиционную мифологическую форму.

Проект «купольного дворца» в сравнении с Бранденбургскими воротами и зданием Рейхстага

С трех сторон «Зал конгрессов» планировалось окружить водными сооружениями, которые, давая зеркальные эффекты, усиливали бы впечатление, производимое и без того титаническим зданием. Для этих целей планировалось расширить реку Шпрее до размеров озера. Впрочем, в данном случае баржам и судам, которые ходили по реке, приходилось бы обходить «площадь Адольфа Гитлера» по двум специальным каналам, проложенным через тоннели по бокам от «купольного дворца».

На первый взгляд могло показаться, что строительство подобного исполина было не просто безумной фантазией, а некоей технической утопией, которую едва ли когда-то можно было претворить в жизнь. Однако Альберт Шпеер в своих мемуарах отмечал: «Купольный дворец ни в коем случае не являлся продуктом вооружения, не имеющим шансов на осуществление». И далее: «Наши планы не могли быть причислены к тем тоже помпезным и превосходящим всякое воображение фантазиям, которыми развлекались, например, французские архитекторы Клод Николя Леду и Этьен Л. Булле, создавшие эскизы памятников, которые должны были изображать оплакивание империи Бурбонов и апофеоз революции, и не помышлявшие об их воплощении. В своих замыслах они оперировали величинами, не уступавшими гитлеровским».

Проект «дворца фюрера»

О реальности данных планов говорит хотя бы тот факт, что в районе предполагаемого создания «площади Адольфа Гитлер», к которой должен был выходить «Зал конгрессов», были снесены почти все старые здания. По личному требованию Гитлера здесь был оставлен только старый Рейхстаг. Кроме того, были проведены геодезические и геологические изыскания, которые должны были подтвердить возможность строительства таких исполинских сооружений в этом районе. В условиях хронического недостатка финансовых средств, что было весьма характерным в годы войны для многих отраслей, Гитлер отдает приказ истратить миллионы на закупку гранита для облицовки фасада «зала конгрессов». Поскольку немецкого гранита добывалось не очень много, то основная часть закупок производилась в Южной Швеции и Финляндии. Закладка «купольного дворца» была запланирована на 1940 год, однако она так и не состоялась.

Набросок «Большого купольного зала», сделанный Гитлером в 1925–1926 годах

Модель «купольного дворца»

Если говорить о чисто технической стороне строительства «зала конгрессов», то уже в то время немецкие мостостроители могли без особых проблем возвести безопорное перекрытие купола. Более того, согласно расчетам немецких инженеров, купол мог иметь (чисто теоретически) еще большие размеры. Альберт Шпеер хотел использовать новые технологии, то есть обойтись при возведении купола без стальных конструкций. Однако в этом вопросе он не нашел понимания у Гитлера. Фюрер заявил архитектору: ««Ведь может случиться, что в здание попадет авиационная бомба и повредит купол. Как вы себе представляете восстановительные работы при угрозе обвала?» Шпеер был вынужден отступить. А потому по его приказу был заказан специальный стальной каркас, который должен был держать свод купола с внутренней стороны. Подобная утяжеленная конструкция вела к тому, что у подобного исполинского здания должен был быть просто чудовищный фундамент. По приблизительным расчетам бетонная подушка должна была иметь объем 3 миллиона кубических метров! Как видим, для начала строительства «зала конгрессов» не хватало только лишь военной победы Германии, то есть возведение самого большого здания в мире не было проектом, отложенным на далекую перспективу.

Это подтверждается двумя косвенными фактами. Во-первых, столь грандиозное строительство, даже не начавшись, вызвало переполох в Имперском министерстве авиации, которое в том числе курировало вопросы противовоздушной обороны столицы рейха. В этом министерстве постоянно настаивали на том, что новые стройки должны были быть рассредоточены по городу. Это снизило бы потери от возможных бомбовых ударов. Шпеер описывал сложившуюся ситуацию следующим образом: «А тут в центре города и рейха могло вырасти здание, которое будет подниматься над уровнем низких облаков и служить идеальным ориентиром для эскадрилий бомбардировщиков, прямо как нарочито указывая на правительственный центр». Шпеер не мог лично урегулировать эту ситуацию, а потому напрямую обратился к Гитлеру. Тот же был настроен более чем оптимистично: «Геринг заверил меня, что ни один вражеский самолет не прорвется в Германию. Мы не дадим помешать нашим планам».

Внутренний вид «купольного дворца»

Вторым косвенным подтверждением намерения «в самое ближайшее время» начать строительство «зала конгрессов» являлось планирование массовых мероприятий, которые должны были проводиться как в «зале конгрессов», так и на «площади Адольфа Гитлера», расположенной перед ним. Разработка этой специальной программы была поручена Имперскому министерству пропаганды. Весьма показательно, что за нее отвечал не сам Йозеф Геббельс, который после скандала, связанного с чешской актрисой Лидой Бааровой, на время утратил доверие Гитлера, а его заместитель Карл Ханке – весьма честолюбивый функционер, который не оставлял надежд подсидеть своего шефа. В данном случае он поведал Альберту Шпееру, что для того, чтобы заполнить «площадь Адольфа Гитлера» людьми, надо было объявлять «высшую степень пропагандистской мобилизации». Действительно, собрать миллион человек – а именно столько должна была вмещать «площадь Адольфа Гитлера» – даже в тоталитарном государстве было не самой простой задачей.

Модель «купольного дворца»

Несмотря на уверенность большинства партийных бонз, Германия не одержала победы во Второй мировой войне. Как результат, монстр, именуемый «залом конгрессов», не смог унестись своим зеленоватым куполом в заоблачную высь берлинского неба. Разрушенная в ходе ожесточенных боев немецкая столица была восстановлена отнюдь не по проектам Альберта Шпеера. Единственным утешением для немецкого архитектора могли служить сведения о том, что Советский Союз, ставший главным победителем в войне, даже не планировал реализовывать не менее пафосный проект – строительство огромного Дворца Советов, чье здание должна была венчать исполинская статуя Ленина. Гитлер, узнавший о подобных планах Сталина, всегда испытывал плохо скрываемую ревность. Особо его раздражало, что он никак не мог помешать этому строительству, издав какой-нибудь указ или распоряжение. Однако Советскому Союзу, победившему в войне, не потребовалось легитимировать свою победу, возводя «самые большие в мире» представительные здания. А потому советский Дворец Советов, равно как и национал-социалистический «Зал конгрессов», сейчас является не архитектурной реальностью, а лишь проектом, оставшимся в истории.

Проект Дворца Советов, который планировалось возвести в Москве

Послесловие

По большому счету, в отечественной историографии проблема архитектуры Третьего рейха всегда представлялась в слегка (а иногда и не слегка) искаженном виде. Если об архитектуре говорили, то исключительно в контексте «городов фюрера» (нередко при этом забывая про Линц и Гамбург), да и то относительно официальных строений. Складывалась ситуация, которая в пословице характеризовалась: «Когда из-за леса совсем не видно деревьев». Новая Имперская канцелярия, поля партийных съездов в Нюрнберге, Имперская олимпийская площадка в Берлине и по сей день продолжают выполнять свою «представительскую функцию». Их огромной тенью оказались накрыты сотни, тысячи строений, которые на первый взгляд никак не вписывались в «общепринятые» представления о национал-социалистической архитектуре. Складывается впечатление, что в Третьем рейхе, кроме партийных зданий, не строили ни школ, ни фабрик, ни больниц, ни кинотеатров, ни фабрик, ни выставочных залов – про гостиницы и бензоколонки вообще говорить не приходится. Все это приводило к ложному впечатлению, что в национал-социалистической Германии помимо нескольких крупных проектов, реализуемых в главных городах рейха, не строилось ничего. Архитектура и строительство заканчивались вместе с окраинами Берлина, Мюнхена и Нюрнберга. Впрочем, реальность оказалась более причудливой. Если посмотреть на самые крупные реализованные (или частично реализованные) архитектурные и градостроительные проекты, то они относились отнюдь не к крупным городам, а к населенным пунктам, чьи названия едва ли что могут сказать рядовому читателю: Вольфсбург, Зальцгиттер, Бинц на острове Рюген. И это не считая не самых крупных проектов, которые, тем не менее, все-таки определяли реалии Третьего рейха.

Макет здания новой Имперской канцелярии

Весьма показательным является то, что большинство зданий, построенных в годы национал-социалистической диктатуры, по своему стилю весьма отличались от того, что было принято считать «фашистской архитектурой». Как ни покажется странным, но впервые мысль о том, что не существовало никакого единого архитектурного стиля Третьего рейха, высказал не кто иной, как Альберт Шпеер. В своих мемуарах он написал: «Невозможно говорить о каком-то архитектурном стиле Третьего рейха, а только лишь о получившем предпочтение общем направлении, несущем отпечаток определенных, эклектичных элементов, но оно заполонило все. При этом Гитлер отнюдь не был доктринером. Он разбирался в том, что павильон для отдыха на автобане или сельский дом гитлерюгенда не должны выглядеть как городские постройки. Ему также никогда не пришло в голову построить фабричное здание в парадном стиле; он по-настоящему мог загореться строительством промышленного объекта из стали и стекла. Но общественные сооружения в государстве, которое намеревается создать империю, должны, как он полагал, нести вполне определенный отпечаток».

Модель моста через Эльбу в Гамбурге

Действительно, облик национал-социалистической архитектуры был далек от унифицированного стиля, существование которого нередко провозглашалось (и продолжает провозглашаться) как в отечественной, так и зарубежной литературе. Архитектура Третьего рейха на самом деле должна восприниматься как архитектура в Третьем рейхе, которая не только не была неким изобретением национал-социалистов, но имела вполне конкретные исторические корни и отнюдь не исчезла с крушением гитлеровского режима. Архитектура эпохи национал-социалистической диктатуры была очевидным смешением традиционализма и модерна, а отнюдь не превозносимым во множестве публикаций монументализмом. Даже если национал-социалисты желали изменить реальность, а потому бесконечно говорили о «собственном архитектурном стиле», то это не является поводом, чтобы следовать их «совету» и подменять реальность мифами. В Третьем рейхе можно было обнаружить архитектурный плюрализм и даже некое подобие соперничества стилей. Если же все-таки характеризовать стиль Третьего рейха как «программный эклектизм», то надо подразумевать, что он состоял по меньшей мере из шести самостоятельных стилей:

– неоклассицизм, который применялся для пропагандистских целей в партийных и государственных строениях – представительский (парадный) стиль;

– стиль хайматшутц, который активно использовался в зданиях национал-социалистических поселений и национал-социалистических орденсбургах;

– умеренный модерн, который употреблялся при строительстве жилых и административных зданий;

– патетический функционализм, приспособленный для нужд вермахта и крупной индустрии при строительстве соответственно казарм и промышленных сооружений;

– объективный функционализм стадионов и спортивных сооружений;

– «новая вещественность», воплощенная в выставочных залах и индустриальных объектах.

Как видим, насколько много национал-социалисты говорили о «новом архитектурном стиле», на столь же мало они заботились о его формализации, превращении множества направлений в унифицированную художественную доктрину. Ярче всего признаки этой двойственности проявились в городах, не претендовавших на звание «столиц». Впрочем, сейчас очень сложно утверждать, что являли бы собой города Германии, если бы была завершена их «перестройка». Большинство из них оказалось под мощнейшими бомбардировками англо-американской авиации, превращавшими даже небольшие населенные пункты в скопление руин. Впрочем, есть показательный факт – когда война закончилась и наступил «час ноль», Германию отстраивали архитекторы, которые сделали себе имя при национал-социалистах, причем отстраивали по проектам, которые были подготовлены еще в Третьем рейхе.

Список использованной литературы

Backes, Klaus. Hitler und die bildenden Künste: Kulturverständnis und Kunstpolitik im Dritten Reich. Dumont, 1988. 234 S.

Bavaj, Riccardo. Die Ambivalenz der Moderne im Nationalsozialismus: eine Bilanz der Forschung. Oldenbourg Wissenschaftsverlag, 2003. 275 S.

Bussmann, Georg. Kunst im 3. [i. e. Dritten] Reich: Dokumente der Unterwerfung: [Ausstellung], 15.10.–8.12. 1974, Frankfurter Kunstverein, Steinernes Haus am Römerberg Frankfurter Kunstverein, Universität Frankfurt am Main. Kunstgeschichtliches Institut. Der Verein, 1976. 226 S.

Die Jungmaedelschaft. Wir bauen für den Führer. Sonderheft vom 23 Januar 1939, 25 S.

Dietzfelbinger, Eckart, Liedtke, Gerhard. Nürnberg – Ort der Massen: das Reichsparteitagsgelände: Vorgeschichte und schwieriges Erbe. Ch. Links Verlag, 2004. 158 S.

Ellenbogen, Michael. Gigantische Visionen: Architektur und Hochtechnologie im Nationalsozialismus. Ares Verlag, 2006. 263 S.

Heinisch, Jan-Philipp. Architektur des dritten Reiches 1933 bis 1945. Ein Architekturstil? GRIN Verlag, 2007. 28 S.

Jaskot, Paul B. Architecture of Oppression. Routledge, 2002. 207 S.

Martini, Wolfram. Architektur und Erinnerung. Vandenhoeck & Ruprecht, 2000. 232 S.

Münk, Dieter. Die Organisation des Raumes im Nationalsozialismus: eine soziologische Untersuchung ideologisch fundierter Leitbilder in Architektur, Städtebau und Raumplanung des Dritten Reiches. Pahl-Rugenstein, 1993. 497 S.

Petsch, Joachim. Kunst im Dritten Reich: Architektur, Plastik, Malerei. Vista Point Verlag, 1983. 78 S.

Porombka, Stephan, Schmundt Hilmar. Böse Orte: Stätten nationalsozialistischer Selbstdarstellung heute. Claassen, 2005. 222 S.

Ribhegge, Wilhelm. Stadt und Nation in Deutschland vom Mittelalter bis zur Gegenwart: die Entstehung der Zivilgesellschaft aus der Tradition der Städte. Waxmann Verlag, 2002. 119 S.

Schäche, Wolfgang. Architektur und Städtebau in Berlin zwischen 1933 und 1945. Die Bauwerke und Kunstdenkmäler von Berlin. Progress in Mathematics. Mann, 1991. 655 S.

Schütz, Erhard H., Gruber, Eckhard. Mythos Reichsautobahn. Ch. Links Verlag, 1996. 179 S.

Scobie, Alexander. Hitler’s state architecture: the impact of classical antiquity. College Art Association Monograph Series. Penn State Press, 1990. 152 S.

Speer, Albert, Wolters, Rudolf. Die neue Reichskanzlei: Architekt Albert Speer. Zentralverl. der NSdAP Eher, 1940. 131 S.

Taylor, Robert R. The word in stone: the role of architecture in the National Socialist ideology. University of California Press, 1974. 298 S.

Troost, Gerdy. Das Bauen im Neuen Reich. Gauverlag Bayerische Ostmark. 1938. 167 S.

Vollbehr, Ernst. Die Strassen Adolf Hitlers – Baujahr 1933–1934. Koehler. 1935. 97 S.

Weihsmann, Helmut. Bauen unterm Hakenkreuz: Architektur des Untergangs. Promedia, 1998. 1166 S.

Zaidan, Daniel. Bildende Künste im dritten Reich: Eine kritische Auseinandersetzung mit einem vernachlässigten Kapitel deutscher Kunstgeschichte. BoD – Books on Demand, 2008. 116 S.

Кракауэр З. От Калигари до Гитлера: Психологическая история немецкого кино. М.: Искусство, 1977. 320 с.

Шпеер А. Воспоминания. Смоленск: Русич, 1997. 696 с.

Примечания

1

Фордизм – система организации массово-поточного производства, возникшая в США в 1-й четверти XX в. Названа по имени американского инженера и промышленника Генри Форда.

2

Тейлоризм – система организации труда и управления производством, возникшая в США на рубеже веков. Характеризуется использованием достижений науки и техники в целях извлечения максимума прибавочной стоимости путем усиления эксплуатации рабочего класса. Названа по имени американского инженера Ф.У. Тейлора.

3

Точный перевод предшественницы НСДАП. В отечественной историографии бытует весьма искаженная версия – Немецкая рабочая партии. В итоге НСДАП искаженно переводится как Национал-социалистическая рабочая партия Германии, хотя в действительности ее название на русском должно было звучать как Национал-социалистическая партия немецких трудящихся.

4

В многочисленных отечественных изданиях «Мифа XX века» этот подзаголовок отсутствует, что заставляет поставить под сомнение точность предложенного перевода работы Альфреда Розенберга.

5

Агора́ (др. греч. άγορά) – рыночная площадь в древнегреческих полисах, являвшаяся местом общегражданских собраний (которые также по месту проведения назывались агорами). На площади, обычно располагавшейся в центре города, находились главный городской рынок (делившийся на «круги» по различным видам товаров) и нередко правительственные учреждения. Агору, как правило, окружали также галереи с ремесленными мастерскими, храмы; иногда по периметру площади возводились статуи. Очень часто агора являлась административным и экономическим центром города. Изначально агора представляла собой открытую площадь посреди городской застройки со стихийной планировкой; однако в классическую эпоху положение агоры стало более обособленным, и позднейший тип агоры – полностью обособленный, с регулярной планировкой – сообщался с городом лишь посредством ворот (наибольшее количество примеров агор такого типа можно найти в Малой Азии). Планировка агоры оказала влияние на архитектуру форумов в Древнем Риме. Одна из крупнейших и известнейших агор – афинская, с развалинами многочисленных торговых и общественных построек VI–I вв. до н. э. (является центром Нижнего города под холмом Акрополя); широко известны также агоры в Спарте и Коринфе.

6

Имеется в виду за счет местного, а не государственного бюджета.

7

Подразумевается так называемая «национальная революция», которая была осуществлена Гитлером в виде прихода к власти.

8

Werkbund – «Производственный союз», объединение архитекторов, мастеров декоративного искусства и промышленников. «Веркбунд» основан в 1907 г. в Мюнхене, в 1933 г. реорганизован национал-социалистами в «Немецкий веркбунд». В 1947 г. воссоздан в Дюссельдорфе. Австрийский «Веркбунд» основан в 1912 г. в Вене. «Веркбунды» способствовали становлению дизайна, реорганизации архитектуры и художественных ремесел на современной промышленной основе.

9

Авта́рки́я (от греч. αυτάρκεια – самообеспеченность, самодостаточность) – экономический режим самообеспечения страны, в котором минимизируется внешний товарный оборот.

10

В рамках данной книги не рассматривается архитектура «Национально-политических воспитательных заведений» (Наполас), так как большинство из них располагались в зданиях, построенных задолго до установления национал-социалистической диктатуры.

11

От стиля «Новая вещественность». Наименование стиля как «Новая вещественность» является устоявшимся в России, хотя правильнее было бы переводить его название как «Новая функциональность».

12

Антиква – класс типографских наборных шрифтов с засечками, появившийся в эпоху Возрождения в Западной Европе.

13

Латинская фраза, которая традиционно переводится как «каждому свое», хотя более точный перевод гласит: «каждому по заслугам». В Древнем Риме она считалась мерилом справедливости.

14

В немецком языке слова «власть» и «сила» имеют одинаковое звучание.

15

Ширина Елисейских Полей составляла 90 метров, а потому Гитлер хотел во что бы то ни стало иметь более широкую улицу в Берлине. – А.В.

Content

Андрей Вячеславович Васильченко
Имперская тектоника. Архитектура в Третьем рейхе

Предисловие

Глава 1. Мегаполис погибель нации

Глава 2. «Оздоровление» городов

Глава 3. «Фашистский» неоклассицизм

Глава 4. Обманчивая идиллия

Глава 5. «Идеальный город» Готфрида Федера

Глава 6. Миф о «Восьмом чуде света»

Глава 7. Архитектурный трахт

Глава 8. В арийском теле арийский дух

Глава 9. Политика вперемешку с досугом

Глава 10. «Коричневый» модерн

Глава 11. Гибкая презентация мировоззрения

Глава 12. Казарменный дух

Глава 13. Покойные замки

Глава 14. «Германия» вместо Берлина

Послесловие

Список использованной литературы

Примечания