Елена Иваницкая

Делай что хочешь

Пролог

Бегство от действительности и прорыв к реальности – одно и то же. Это умонастроение еще называют духовным поиском, обретением своего места в жизни, юношеской неприкаянностью и подростковой дурью.

С годами и под пристальным вниманием не остается ничего явного, что ни стало бы тайным.

Диктаторская власть – это могучий, грозный таран, чтобы сокрушить вражескую твердыню и оставить в развалинах собственную страну.

Среди людей, которые не хотят и не умеют подчиняться, хороших руководителей не найти.

У волка-оборотня человеческая тень, у человека-оборотня – волчья.

В опасном деле лучшая страховка – готовность к поражению. Но она отнимает победу.

Призвуком счастливого «наконец-то!» звучит ребенку всякий стук в дверь. «Ты готов?» – слышит молодость. «Да!» – зрелость. Призвуком «Так скоро?» отзывается даже самый долгожданный стук в старости.

Только жуткие предсказания дают надежду быть услышанным. Чем жутче, те лучше.

Большинство поколений уверено, что живут в аду, что хуже времен не бывало, и при них все кончится. Меньшинство твердит, что все прекрасно – плывем в солнечное будущее, царство разума или еще куда-нибудь. Но большинство этого меньшинства тоже думает, что живет в аду, хуже времен не бывало и при них все кончится.

Спасение человечества – весьма распространенная деятельность, от которой солонее всего приходится спасаемым.

Обида на жизнь – ворон-морок, клюющий печень. И глаза.

Во времени растут города и сады. В лесу времени не существует.

Экзамены на вольные и лихие молодеческие пороки еще противнее гимназических.

Трагическое самопожертвование под иным углом зрения оказывается попросту беспомощным подлаживанием к силе обстоятельств.

Вырвал и сжег одну за другой все страницы дневника, кроме первой. Сам не знаю зачем. Может быть, в честь отъезда на границу и начала новой жизни.

Делай что хочешь. Чего не хочешь, не делай. Понимай свои желания…

Надо же, какие странные бывают принципы.

Часть I

Там, на тревожной границе

История Старого Медведя

(Начало)

…Ты слышал когда-нибудь о рудниках Магона? Я там родился. Может, и хорошо, что не слышал, сейчас расскажу. Вроде бы нашли под Магоном богатые залежи железной руды. Не забывай, это еще при диктатуре. Нагнали народу, закрепили за рудниками. Все худшее, что только можно наскрести у крестьян и горожан, собралось у дагонских недокаторжан. Не воля, не каторга, а поближе к каторге. Не город, не деревня, а поближе к деревне. Залежи оказались то ли скудные, то ли трудные, руда выходила золотая, а не железная. Правда, дороги строили, это да. Порядки полувоенные, нищета оголтелая, уезжать запрещено. Беглецов ловили, судили – и на тот же рудник, но уже настоящим каторжником. Но ребенок ведь не знает, в какую жизнь он родился и бывает ли другая.

Маму звали Катрина, она была из местных, а не пригнанных и жила со своей старшей замужней сестрой, моей теткой Анной. В шестнадцать лет мама вышла замуж и через месяц после свадьбы родила сына. Так что у меня был брат. Он не дожил до года. Мамин муж завербовался на какую-то стройку – единственная возможность вырваться. На рудниках случались лишние рабочие руки. Это было незаметно, потому что на работу гнали всех и очень мало платили. Запрет уезжать закоренел столбом. Ни туда, ни сюда. Вербовщиков однако впускали. Время от времени.

Три года он изредка писал, а когда вернулся забрать жену – где-то там вцепился зубами, удержался и получил разрешение привезти семью, – у мамы уже был я. Кто мой отец, не знаю. Скорее всего кто-то из заезжих вербовщиков. Даже тетка не знала.

Ничего этого я, конечно, не помню, а только слышал. Покричали, поплакали, подрались, посуду побили, мама уехала с мужем, а годовалого меня оставила бездетной тетке. Она была гораздо старше сестры. У нее умерли двое детей, но это особая история. Так что маму я совсем не помню и можно сказать, даже не видел. Только младенческими глазами. Когда уже что-то стал понимать, а на улице говорили «этот, которого шалава-мать годовалым бросила», спросил у тетки, что все это значит. И тетка мне объяснила: шалава слово нехорошее, а мама хорошая, так что это неправда. Моя хорошая мама Катрина правильно сделала, что оставила меня ей, Анне, потому что она, Анна, любит меня больше всего на свете и даже купит мне сегодня леденцов и орехов. В общем, тетка меня утешила, порадовала, а попутно и нечаянно искоренила веру в непогрешимость старших и улицы. Я все понял и с тех пор серьезно отвечал, если приходилось, что мама хорошая и правильно сделала. Надо мной потешались, но стали говорить, сначала в насмешку, а потом по привычке – «этот, у которого мама хорошая».

Я и правда думаю, что хорошая. Страшно представить себе, как могла жить девочка, дите, на рудниках Магона. Не пропала, родила меня. Хвастаться не будем, прямо скажем: ваш Старый Медведь далеко не из последних. Сила есть, голова на месте. Вышел ростом и лицом. Девятнадцатилетняя мама чувствовала, наверное, что если возьмет меня – не справится с мужем, который чужого сына возненавидел, а останется – пропадет. Правильно сделала.

Но кто был настоящий золотой хороший человек, так это тетка Анна. Душа легкая, веселая. Тогда я этого не знал и не понимал, а она давно забыла. Она вышла замуж за доброго славного парня – с любовью и надеждами. Добрый славный парень пил, зверел, лез к Катрине, а потом тетку бросил, на прощанье выбив ей глаз. Двое детей не выжили. Добрый славный парень бил ее и в положении. Он, собственно, жил тут же в соседнем поселке. В казарме. Нам, разумеется, не помогал, тетка сама справлялась. У нее был домик, на ней лежали подати. Тянулась из последних жил.

Она меня никогда не била. Могла наподдать под горячую руку, но не больно, а детей, как и жен, у нас били все и всегда. Били так, что лицо перекосит, зубы посыплются, все тело посинеет и вздуется. Но я не знал, что это называется «бить». Если случалось что-то совсем из ряду вон, а случалось часто, то добрые славные парни показывали кулаки-булыжники и горячо, искренне возмущались: «Кого я бил? Никого я не бил! Не видите, что ли? Да если бы ударил, мокрого бы места не осталось!»

Конец света наступил, когда теткин муж ни с того ни с сего вернулся. Пришел умытый, причесанный, в чистой рубашке, с подарками. Высокий, статный, черноглазый. Мне очень понравился. Тетке бусы стеклянные принес, мне пряничного зайца. Этими бусами в тот же вечер ее душил, пьяный, она уже хрипела. Шнурок лопнул. Я так кричал «Не надо, не надо!», что тоже хрипел. Вся улица слышала, никто не пришел. А чего? Ничего не случилось, дело семейное, утром тетка как всегда пошла за водой, только шею косынкой обвязала.

Вечером он явился уже пьяный и потребовал денег. Тетка протянула ему на кабак, а он ударил ее ногой в живот и закричал: «Не эти гроши, а все давай, что скопила!» Тетка упала, я заорал, он и меня хотел ногой ударить. Или отшвырнуть? Но тетка меня заслонила и на него кинулась. На этот раз он избил ее так, что утром она не пошла за водой. Пошел пятилетний я. Она и на следующий день не встала. Наверное, это было чересчур, потому что помню искреннюю обиду: «Да вы что? Кого я бил? Бил бы – убил бы!» Ритуал соблюли. Но меня он больше не трогал. Он был кровельщик. Говорили, что руки золотые. Дальше было то же самое. Каждый вечер вой: «Всех ненавижу! Разве это жизнь? Убью, раздроблю!» Раздроблю – последнее слово у него оставалось, когда уже сваливался. Лежит тряпкой, но вдруг голову приподнимает и рычит: «Раздроблю…»

А то вдруг появился трезвый, веселый. В руках ведра – оказалось с пивом, за спиной в мешке раки шебуршат. Смеется: «Вари раков, зови гостей, мы что – не люди?» Из кармана достает конфету, по головке меня гладит. Тетка обрадовалась, захлопотала, разговаривает с ним, как с человеком: «Ты пройдись по соседям, пока мы с Модестом управимся». А он взял гитару, говорит: «Нет, ты управляйся, а мы вдвоем пойдем. Такой хороший, скромный сынок, недаром Модестом назвали». Откуда-то он знал, что мое имя обозначает. Идет, на гитаре играет, подпевай, говорит. Заходим к соседям, зовем, они тоже разговаривают, как с человеком. Гитару он на следующий же день понес продавать, но разбил по дороге. И то странно, что она так долго продержалась. Для меня он человеком не был. Я о нем думал не «кто это?», а «что это?»

О диктатуре у нас, понятно, никто никогда не говорил. Никто, кроме него. Иногда, пока еще языком ворочает, стукнет кулаком по столу и заладит: «Правильно! Я говорю – да! С нами только так! Нам без палки нельзя!» Мне никто не объяснял, я откуда-то из воздуха понимал, что это он говорит о том, о чем говорить не положено. Лезет зачем-то, куда не надо.

Пропился он до того, что мы голодали, и нам приходилось просить в долг. Не то что голодали, это я неправильно, но часто ложились спать без ужина, а вот здесь под горлом постоянно тянуло: чего бы съесть? Тетка мучилась – не хотела просить. Почему-то ей и не давали. Этого я до сих пор не понимаю. Пьяницы были все. Перехватывали взаймы все. Большей частью без отдачи. А скрипели, губы поджимали и еле-еле отсчитывали как раз тетке, которая надорвалась бы, но долг вернула.

Тогда он говорит: продавай дом. Тетка заплакала: это же последнее, куда мы с мальчиком? Я тут же стою, слушаю, ноги не держат. Он бутылку на стол стукнул: «Все равно, – говорит, – не жить, да и незачем». Напился, завыл: «Продавай, убью, раздроблю!» Тетка очень тяжело задумалась. Я и тогда понимал, о чем. О том, что пьяный может ведь и не проснуться. Несколько дней он выл, тетка думала. Я через окно увидел, как она колотится лбом об стол, вбежал, рот разинул, хочу закричать – не могу. Самый настоящий конец света.

Но тут вечером его притащили полумертвого, волосы в крови слиплись, бок разбит. Кто бил, неизвестно. То есть те же, конечно, кто и принес. Бормотали невнятно, что нашли у дороги, что сам нарывался. Следствие потом началось, но он отвечал: «Пьяный был, ничего не помню». Тем и кончилось. Тетка побежала на рудник за доктором, тот сказал: ладно, утром зайду. Зашел и сразу сказал: не встанет. Я очень обрадовался. Тетка рыдала. Я не понимал. Умирал он целый год. Почти не вставал, плевал кровью, мочился кровью. Оказалось, все-таки человек. Часто просил: посиди со мной. Я придвигал табуретку, садился рядом с койкой, он мне игрушки из дощечек вырезал. Просил: «Поговори со мной». Я серьезно начинал: «Дядя, зачем ты это делал?» И он отвечал. Только непонятно что. Месил слова, жевал. Ясно слышалось только: «Я не хотел». Я не понимал, думал. Однажды надумал и спросил: «Зачем ты делал, что не хотел?» Он даже усмехнулся: «Подрастешь – узнаешь. Жизнь собачья, и мы собаки». «Нет, – говорю, – я не пес, я так не хочу».

Пришли раз собутыльники эти, которых он не выдал. Принесли угля, муки, денег немножко. Откупились. Тетка работала с утра до ночи – прачкой в казарме, уборщицей в больнице, подсобницей на руднике. Расплатились с долгами.

Однажды парнишки постарше что-то ладили на пустыре возле нашего дома. Я же не все время с больным сидел. Принесли разлохмаченную плетеную корзину, подперли с одной стороны колышком, привязали к колышку нитку. Я вдумчиво пристроился рядом на корточках. Для чего это, спрашиваю. Сейчас увидишь, говорят, и сыплют под корзинку пшена. Но я не увидел, меня дядя позвал. Тогда он уже окончательно слег. Я ему рассказал, что мальчишки на пустыре какую-то непонятную охоту затевают, а он так ртом дернул, что я понял: он знает, какую, но говорить не хочет. Утром они шептались, что троих поймали, а тот, которому ноги отрезали, еще жив. У меня глаза выпучились: «Кому ноги отрезали?» Они смеются, но как-то странно: «Подожди, рыжий, сейчас принесут кому ничего пока не отрезали». Подбегают двое. У одного карман пищит. Всех я, конечно, знал. И этого, по прозвищу Держись, который вытащил из кармана котенка. Совсем маленького, когда, знаете, ушки уже торчком, а коготки еще мяконькие. Все сели в кружок, и я тоже. Ну держись, хлюпики, говорит Держись и обматывает проволокой котенкину шею. Я сижу, вздохнуть не могу, но вижу ведь, что никто не хочет, чтобы котенка душили. А соглашаются, сопят: мол, как лучше, Держись, – только задушить или совсем шею перервать? Было ему лет десять. Маленький, костлявый, бешеный. Мне только что семь исполнилось, но я был крупный медвежонок. Или бычок. Лобастый. Забодал Держися головой в грудь, выхватил котенка, заревел: «Раздроблю!» – и бегом домой. Держись погнался, но никто с ним не побежал. У меня руки дрожали, дядька проволоку снял, говорит: он еще живой, подуй ему в нос. Я запыхтел. Котенок у нас продышался. Мы потом узнали, у кого Держись его украл, хозяева нам отдали.

Дядька лежит, котенок под ухом спит. Тетка умилялась, как он полюбил котенка. Наливала в плошку молока, ставила ему на грудь, котенок заберется, лакает, облизывается, лапкой мордочку моет. Они с теткой жалели друг друга, плакали. Однажды мы с ней огород пололи, она говорит: «Пусть бы он меня и дальше тиранил, только бы живой был». Я этого не понимал. Еще с тех пор, как его принесли, а она рыдала. Если она забыла, то я – нет. Говорю: «Он бы тебя убил, а меня бы сделал собакой, потому что жизнь собачья». Тетка онемела, потом осторожно расспросила и стала робко так объяснять, что он ее любил, что жизнь действительно каторжная, что он и правда был добрый и славный, от этого ему тяжелее других доставалось, он больше боялся, вот и озверел. Но я и тогда не понял, и до сих пор не понимаю, и никогда не пойму, почему от плохой жизни надо любимого человека топтать сапогами, калечить и плохую жизнь делать еще хуже.

А корзинкой они голубей ловили: одному голову отрезали, другому ноги, а третьего живьем ощипали. Нравилось это одному Держисю. Он, конечно, был странный мальчик. Больной. Но я опять думал: почему все соглашались это делать, хотя вовсе не хотели?

С Держисем мы разошлись сурово, но живые. Вызвал он меня на пустырь. Со свидетелями. Встал шагах в пяти, вполоборота, руки в карманы и тихо так говорит: «Зарежу. Понял, рыжий?» Я тоже: руки в карманы, нос отвернул и – еще тише: «Раздроблю». Меня еще спасала, наверное, дядькина слава буйного. Держись зарезали года через два. Будто бы его же старшие братья. Очень темная была и жуткая история: он заманил свою маленькую сестренку… Не буду вспоминать, что говорили. Долго ахали, шептались, причитали.

Это была история очень страшная, и о ней очень много говорили. Но было что-то страшнее, о чем молчали. Взрослые, наверное, быстро забывают, как много они сами видели, слышали и понимали детьми. Что сделал душевнобольной мальчик с пятилетней девочкой, обсуждали во всех подробностях, прибавляли, чего, может, и не было. А однажды вечером пришли за механиком с нашего же рудника. Он бросился с крыши казармы. Об этом ни полслова. Испуганная тишина.

Дядю похоронили. Я его не простил и не полюбил, но жалел больного, а когда хоронили, думал и даже шептал: «Я так не хочу». Много чего не хотел. Лезло в глаза.

Приткнуться душой было совершенно некуда. Вы скажете – а церковь? Как же, как же, у нас все были ужасно верующие. В некоторых обстоятельствах. Об одной семье пошел слух, что они объеретичились – не верят или верят как-то не так. Пьяная ватага среди ночи ворвалась к ним в хибару. Матери косу отрезали, отца по голове долбанули, кричали, что детей нужно отнять, а потом целый месяц, пока не надоело, следили, прилежно ли они в церковь ходят. Если кто и не одобрял, помалкивали. Священник же так осуждал, что прямо ворковал. Говорил, что с радостью будет проповедовать против погромов, но важно, чтобы они были, потому что в погроме – живое народное чувство святыни.

Для тетки имело значение, «что люди скажут». Для меня – никакого. Даже не так. Все, что наши люди говорили и делали, – это и было то самое, о чем я твердил себе: не хочу. Если они смеются, значит, это не смешно. Плюются, значит, это не стыдно. На что они обижаются, не стоит обижаться. Из-за чего дерутся, не стоит драться. Во что верят – не стоит верить. Из-за чего плачут… но плакать у них причины были. От пьянства все мучились, но говорили: как не пить – жизнь каторжная. Гораздо позже догадался, что этим наоборотом от них и зависел.

Не сразу задумался, а чего же я хочу? Чтобы такие мысли не заводились, существовало много присказок. Выбирай горстями. Не так живи, как хочется. Захочется – перехочется. Хотел стать пригожим – получил по роже. Хотел мужик в столицу, да вышло удавиться. Хоть тресни синица, не быть журавлем.

«Вырасту – так жить не буду». Тетка вздыхала. Понятно, что не верила, но меня не разуверяла. Не то что мне не верила, а всей жизни. Она исповедовала убеждение: «Как всем, так и нам». Понимала под этим что-то строгое и хорошее: всем трудиться, и нам не уклоняться, всем нелегко, и нам ношу не сбрасывать. Но я из себя выходил: «Всем воровать – и нам не отставать? Всем пить – и нам пропиваться? Не хочу».

Но чего хочу? Уже сейчас, пока не вырос? Вообразилась мне картинка, развернулась подробностями и здорово понравилась. Чтобы было так: приходит вечером тетка, я кормлю ее ужином, а потом, когда отдохнет и успокоится, говорю, что так, мол, и так, я тоже поработал и немножко заработал: «Вот!» – и скромно протягиваю ей получку. Она ахает, удивляется, радуется, как это я хорошо придумал. Кстати, по хозяйству я ей во всем помогал, и стряпать научился, и стирать. Про себя смеялся: если наши бухтят, что ни один уважающий себя мужик бабским делом заниматься не будет, значит, я – буду.

Посмотрел вокруг практическим взглядом – где подработать? У пацанов была своя система «стырил – толкнул». Не для меня. А бедность такая, что мальцу ничего не светило. Жили бы посвободнее, возможностей сыпалось бы много: кому воды наносить, кому дров нарубить, кому побелить-покрасить.

Все-таки случай выскочил, а я поймал. Строили у нас новое здание для рудничной конторы. И фундамент, что ли, просел. Велели разобрать все к черту и начинать сначала. Я, как узнал, вертелся рядом и уговорил, взяли меня мусор убирать. В школе на одном-двух уроках посижу – и туда. Уставал, но ничего, вполне по силам.

В конце недели выстроились работяги за получкой. И я тоже стою. Предвкушаю. Гроши-то жалкие, а как-никак первый заработок. Выплачивал тот самый, который меня нанял. Запускал в закуток по одному. Захожу. Сидит вполпьяна, пустой мерзавчик в пальцах вертит. «А-а, – говорит, – труженик-малолетка! Хвалю. Молодец. Старательный и трезвого поведения. Все шалтай-болтай, а ты на совесть». И смеется, на стуле качается. Просмеялся и спрашивает: «А тебе чего, малец?» Я так и задохнулся. Он брови поднял, удивляется: «Вопрос, что ли, какой? Так ты не вовремя, люди за получкой пришли». Собрался с силами, выговорил: «Я тоже за получкой. Вы меня наняли». Прищурился и головой качает: «Обманывать нехорошо. Ты хотел помочь, я позволил. Неужели я в тебе ошибся, и для тебя главное – кошелек?» Что я чувствовал? Тоску, беспомощность. Что могу ему в горло вцепиться. Буркнул: «Платите, что положено». А он сокрушенно: «Тебе положено расти трудолюбивым и бескорыстным. А у тебя все мысли о деньгах. Ты подаешь дурной пример. Тебя надо примерно наказать». Молчу, не ухожу. И он молчит. Вдруг рявкнул: «Дурак! Приходи, работай. На!» – и кидает на стол деньги.

Не думайте, что я страдал от унижения или был ему благодарен, что все-таки заплатил: он для меня был никто. Сейчас бы сказал: моральное никто. Шел домой и думал: «Я из этой могилы выкопаюсь, я из этих когтей вывернусь. И тетку вытащу». Пришел, картошки наварил, кастрюлю под тюфяк сунул, чтоб теплая была, сбегал в лавку за маковым пирогом. Жду, сам на седьмом небе. Пришла тетка, серая, замученная. И стал я переводить картинку в жизнь. Вспоминать приятно. Как по писаному вышло. Потом тетка признавалась, что сначала ей страшно стало, что я школу бросил, что надорвусь… Но уж очень я сиял. Заахала, руками всплеснула: «Ты мой кормилец, ты совсем взрослый!» А я скромно так пирог режу. Потом серьезно поговорили. Я рассказал, что на стройке понравилось, что это мое, что хотел бы стать каменщиком. Тетка взяла с меня обещание, что все четыре класса закончу. Мы ведь с теткой разговаривали, а я знал, что в других семьях старшие не разговаривают с детьми.

Строили у нас немного. Кровельщику было бы больше работы. Но на каждой стройке я тут как тут. В основном, конечно, работали по принципу «сойдет». Но мне было интересно, хотелось научиться. Были и настоящие мастера. Умелец все-таки хочет показать, на что он способен, мне и показывали.Тетка со мной серьезно советовалась, я ужасно гордился. Говорю: уходи с рудника, справимся. Как раз было место уборщицы в больнице, все-таки полегче. Обносилась она страшно. Я-то расту, на меня не напасешься. Но говорит: «Давай гитару купим?» Мне и загорелось. Когда нашли, купили, вся улица заметила наше благополучие. Соседки стали губы поджимать: «Да, Анна, тебе хорошо…»

Диктатура – это ведь не только донесут, придут, заберут и с места не стронься. Это и вся повседневность, под нее подстроенная. Коренной принцип – «не высовывайся». Продолжение подразумевалось, но вслух не выговаривалось: «… авось придут не за тобой». Это ведь сейчас «диктатура» слово ругательное. А было священное. Официальное название – Диктатура Славы. Двадцать пять лет славились, подумать жутко.

Что кому положено, что не положено – это в воздухе носилось. Старухе с сиротой положено было бедствовать. Тогда бы нас жалели. Тетка в свои сорок с небольшим считалась старухой. Мне положено было подворовывать, драться и начинать к бутылке прикладываться. Работать всем положено было в обрез на пропой. Нет, непонятно объясняю. Конечно, все понимали, что это плохо хуже некуда. Но равнялись по самому худшему. Потому что жизнь каторжная.

Как только прояснилось, что мы уже не голодаем, к тетке чередой пошли: займи-выручи. Она всегда выручала. Однажды нас даже обворовали. Брать было нечего. Всех ценностей – гитара, а я вечно ее с собой таскал, хоть в школу, хоть на стройку.

Одну вещь мы напрасно сделали. Накопительную книжку открыли. Не надо было. Всем работягам внушалось: заводите накопительные книжки. Вообще приказы были обязательные и не очень. Это был как бы не совсем приказ, поэтому мало кто слушался, а кто слушался, у тех на книжке все равно было пусто.

Работал, четыре класса закончил, записался в дополнительный. Так сильно высунулся, что меня заметил сам подкомиссар. Теперь уже никто и не помнит, что такое были подкомиссары, комиссары и особоуполномоченные. Передал в школу приказ явиться. Тетка так испугалась, что сердце схватило. Отпросилась в больнице, со мной пошла. И я испугался. Но если он воображал, что я боялся его как грозной силы, то ничего подобного. Я боялся его как бешеной крысы, вот как.

Мы ведь с теткой хоть и оставались еще в когтях и в могиле, но землю отгребли, воздухом дышали. А тут я на него смотрю и понимаю, что он опять нас закопает. И закопал.

Военная служба тогда – семь лет. Забирали, считалось, по жребию. Выходил указ: выставить с рудничной зоны столько-то ратников. Кто не мог откупиться, тянули жребий. Но это с двадцати одного года. Волонтерами брали с семнадцати. За волонтеров подкомиссару премия.

Он меня весело встречает, скалится. Выпивши, само собой. «Ты, значит, мечтаешь волонтером пойти? Молодец. Нам такие новобранцы нужны. Что ж сразу ко мне не пришел?» Я не понял сперва. Мне, говорю, четырнадцать. Он горько-горько поморщился, аж глаза закрыл. И молчит. Я тоже молчу. Глаза открывает, посуровел: «Записываю замечание за попытку обмана. Тебе через два месяца семнадцать. Я уже и вид на жительство оформил». Виды с семнадцати выписывали, но они в конторе у него лежали. Лжет не чешется: «Сам прибегал, просился, а теперь в кусты? Не выйдет». Подумал, говорю: «Я единственный кормилец у тетки» – «Записываю, говорит, вторую попытку обмана. Ты снимаешь угол у старухи. Она тебе не тетка, а квартирная хозяйка. Спрашиваю последний раз: будешь дальше врать или заявление напишешь? Ты же сильно грамотный, в дополнительном классе учишься». Я думал, все – вышло удавиться. «Позови, говорит, свою хозяйку, расспрошу ее. Может, ты и не достоин в Армию Славы». Он в окно видел, как тетка сидит поодаль на бревне, плачет. Выхожу на деревянных ногах, рассказываю. Тетка сразу сообразила, побежала.

Ободрал он нас дочиста. Все, что можно продать, продали, разгородили горницу, жильца взяли, еще мой мастер мне взаймы дал. И с книжки: он-то знал, сколько там тетка скопила. Дом только сохранили, потому что на дом тогда покупателей не было. Но ведь как охотник появится, он опять начнет. Еще раз откупимся домом – и все. Меня упечет, премию получит.

Сидим, обсуждаем. Тут просвета никакого. Тетка говорит: «Я еще крепкая, ты с ремеслом, по бумагам семнадцать, давай вдвоем завербуемся». И стали мы ждать первого же вербовщика. Появился. Молодой, а важный. Большой риск был, что подкомиссар пригрозит записать попытку уклониться от призыва. Тогда либо на службу, либо на каторгу. Пошли к вербовщику. Я длинный, плечи широченные, а по рожице видно, что не семнадцать. Всей правды не сказали, но признались, что подкомиссар будет против. Но подействовало не так, как мы боялись. Он оказался высокого полета и на подкомиссара сверху плевать хотел. Так и сказал: «Это наплевать, а что-то вы недоговариваете. Расспрошу о вас, тогда вызову». Мы отчаялись. Но тем же вечером сам заходит. Беру, говорит, прачкой и каменщиком, завтра с утра приходите, контракт подпишете и подъемные получите. Странно, похож на человека. Вот, протягивает, ваши паспорта, они теперь у вас будут. Тетка плачет, благодарит, усаживает, вина предлагает. Мы-то капли в рот не брали, но я стрелой в лавку. Еще страннее – садится, смотрит внимательно. А нам не по себе: может, ему чего надо?

Тетка говорит: «Паренек вовсе не пьет, сама с вами выпью». Он выпил, вздохнул: «Несладко тут у вас живется». Молчим, сказать нечего. А он объясняет, что мы теперь за ним числимся, что подкомиссара можно не бояться, а на сборы неделя, он всех нас партией вывезет.

Из подъемных вернули мастеру остаток долга, внесли подати. Дом на квартиранта оставили, мы же с него вперед взяли. Стали собираться, а собирать нечего. Узелок и две корзинки. В одной поесть, в другой кошка. Дядькин котенок – это была кошечка. И еще гитара. Провожали нас хорошо. Тетка стол накрыла. Пели, плясали. Смеялись, что кошку везем: «Мышеловом завербовалась!»

На рассвете пошли к месту сбора. Это в другом, дальнем поселке. Погрузились в фургоны. Выехали с рудников. Я первый раз в жизни, а тетка впервые после двадцати с лишним лет.

А ехали мы строить крепость в горах. Ту самую крепость Гордого Орла, о которой потом столько ужасов рассказывали. И недаром…

Глава 1.

У нас на границе

Герои Бальзака едут в Париж, герои Скотта – на беспокойную границу…

А впрочем, лучше начать прямо с того разговора, в котором завязалась безобразная интрига.

Выпивали. Здешний герой-ополченец по имени Андрес вдруг навязался мне в приятели. Мы перебрасывались репликами, он покручивал и покусывал ус и слегка насмешливо, это чувствовалось, ждал, что же я скажу. Внутренне поймав момент и отхлебнув вина, я начал, как бы проговариваясь, как бы выдавая, о чем все время думал:

– Нет, это поразительно! Какая красавица эта Марта. Троянские старцы встали перед Еленой Спартанской, но если бы они увидели Марту, встали бы тоже.

Он подавил улыбку:

– У вас по отношению к ней серьезные намерения?

– Можете считать, что во мне говорит бескорыстное восхищение: видя такую красавицу, я не согласен оставаться в стороне.

– То есть вас можно поздравить, а нашего холостого полку убыло?

Разговор доставлял мне даже большее удовольствие, чем я ожидал. Хотелось поиграть с фантазиями и возможностями.

– Почему бы и нет. Красота искупает почти все, если не все. Такую красавицу можно ввести в любое общество. Но я хотел сказать другое. Я со всех сторон слышу – «здесь у нас на границе». Почему здесь у вас на границе вы остались в стороне?

– Ах даже так… – Он вытащил трубку, вычурную вещицу с чашечкой из красного янтаря, бесцельно повертел и начал сосредоточенно набивать табаком из янтарной шкатулки, которую не сразу нашел, хлопая себя по карманам.

Неужели я его смутил? Мне бы этого хотелось, хотя я и понимал, что веду себя по-мальчишески. Табак у него был замечательный. Медовый, луговой дым поплыл над столом.

Он продолжил:

– Что ж, объяснюсь. Кстати, вы не слышали от сестер их любимую присказку – «говорите прямо»?.. Говорю прямо. Когда я приехал сюда и увидел ее, то подумал то же самое, что и вы. Волк во мне щелкнул зубами. Но и у старого циника есть свои представления о порядочности. Она богиня-охотница, она странно воспитана и очень высоко себя ценит, но ведь по сути она маленькая провинциальная мещаночка. Об их фундаментальном принципе тоже не слышали? Еще услышите. Впечатляющий принцип: делай что хочешь! С такими убеждениями, с такой красотой глупый олененок прямо идет волку в зубы… Но волчина на охоту не вышел.

Если я и смутил его, то он все отыграл. Волчина. Прямо в глаза мне заявляет, что Марта может высоко носить голову только потому, что он ее пощадил. Если он хочет обострения разговора, то получит.

– Мне не нравится ваша самоуверенность.

Он опять усмехнулся и нарисовал трубкой плавный зигзаг в дыму.

– Не надо принимать близко к сердцу. Я не настаиваю. Надо ведь брать в расчет и почтенного отца. Так называемого Старого Медведя.

– Могучей лапой голову проломит?

– И это тоже. Но такая угроза только подзадорила бы. Нет, и мне тогда, и вам сейчас, каждому придется выдержать с ним сравнение. А мы против папаши не тянем, ни каждый по отдельности, ни оба вместе. Если сестры ищут избранников по образцу Старого Медведя, то мы для них опасности не представляем, но искать они будут долго. Старшая проискала до двадцати шести лет и никого не нашла. Вы скажете, что она уж очень некрасивая. Но наша богиня-охотница всего на два года моложе.

– Некрасивая? Разве? – искренне удивился я. – Да нет, все три как на подбор. И старшая тоже ничего. – Мне стало весело. – Только очень уж рыжая. Рысь. Скулы кошачьи, глаза круглые… Старому Медведю есть чем гордиться.

– Не спорю. Если намерения у вас не только очень серьезные, но и очень добродетельные, догадываетесь ли вы, что вас ожидает? Пусть красота искупает многое, но скажите прямо, искупает ли она большие планы, широкие замыслы и твердые убеждения? Вам нужна жена с широкими замыслами?

– У Марты есть замыслы?

– А как же. Вы уже слышали про целебные источники?

– Что-то слышал.

– И не раз еще услышите. Действительно, источники целебные. Сестрам загорелось не то лечебницу строить, не то воду в лечебницы поставлять. Только они сами не справятся и хотят вдохновить энтузиастов на совместную деятельность. Но это замыслы недавние. А про глину вы уж точно слышали, на глине мир стоит.

Вино приятно шумело в голове. Я хотел преувеличенной мимикой изобразить, что стоящий на глине мир вызывает у меня комический ужас, но вспомнил, что действительно слышал про достоинства местных глин, про черепицу, изразцы и про что-то еще такое…

– Вы хотите сказать, что с кирпичным заводиком ей интереснее, чем со мной?

– Почему же только с кирпичным? Вам еще доложат об увлекательных замыслах расширять производство.

– Посмотрим. А что это за принцип: делай что хочешь?

– Это вы лучше у них спросите. Принцип, насколько мне известно, семейный, авторство принадлежит Старому Медведю. На меня доморощенная этика провинциальных мудрецов наводит зевоту, я не углублялся. У меня другие принципы: я делаю то, что хочу, из того, что должен. И над тем, что должен, не иронизирую. Так воспитан. А женщина делает только то, что должна, а должна она делать то, что хочу я. Очень стройная система взглядов, вы не находите?

– Не знаю, – с удовольствием произнес я и приготовился противоречить. – Не знаю, потому что не понимаю.

Он иронически, но и с интересом поднял бровь.

– И что же вам непонятно?

– Такую власть проверить можно только произволом. Ей приходится повиноваться капризному деспоту?

– Меня как-то не интересовали ее мысли.

– Когда вы говорите «ее», вы представляете себе Марту?

– Никого не представляю, – уклонился он. – Пустяки все это.

В углах комнаты совсем стемнело, но окно выходило на запад, и свет еще не померк. За изломами черепичных крыш тускло горела последняя полоса заката, а над ним зажигались первые звезды в светлом, ясном, синевато-сером небе.

– У нее глаза вот точно такого цвета. – Тут я почувствовал его досаду, но мне не хотелось менять разговор. – Хочу попросить у вас совета.

– Валяйте.

– Здесь у вас на границе…

– Почему у нас? Теперь и у вас тоже. Вы случайно не врач?

Я не донес до губ серебряный стаканчик и преувеличенно осторожно поставил его обратно.

– И случайно и намеренно – нет. Но что вы имеете в виду?

– То, что сестры очень скоро поинтересуются, если еще не интересовались, с какой целью вы прибыли и что намерены делать. А нам как раз нужен доктор, ищут.

– Кто ищет?

– Как кто? Коллегия местного самоуправления. А непосредственно ваша богиня, потому что она секретарь коллегии.

– Вот даже как. Буду знать. Скажу, что был при смерти болен и приехал лечиться, прослышав про целебные источники.

Он захохотал.

– Спросить я хотел вот о чем. Сейчас сформулирую… Что можно ей подарить?

– Да, вопрос. Цветы у нас не посылают. Билеты на вернисаж не посылают тоже за неимением вернисажей. Вот что сделайте. Посоветуйтесь с ними и закажите ящик книг для библиотеки. Докажете, что вы щедрый поклонник широкой души.

– Сделаю. Но ей, ей самой?

– Дайте подумать. Я бы котенка подарил. Хоть и богиня, а заберет его в ладошки ковшиком, станет ахать и сюсюкать и ползать за ним на коленках. Вот увидите. Сам бы с удовольствием посмотрел.

– У них там кот львиных размеров. Но не в том дело. Вы же сами сказали – провинциальная мещаночка. Мещаночке дарят колечко и сережки. Можно?

– Как вы это себе представляете?

– А вот как. – Хмель в голове соблазнительно навевал картины. – Прогулка вдвоем. Тропинка в солнечных зайчиках. Мы говорили, но замолчали. Понизив голос, признаюсь, что хотел бы подарить ей что-нибудь на память об этой тропинке. Из нагрудного кармана достаю сафьяновую коробочку. Там золотая цепочка с брильянтовой капелькой. Прошу разрешения застегнуть на ней цепочку. Как вам такой сюжет?

Он хмурился и беззвучно барабанил пальцами по столу.

– Так-так, цепочка вместо колечка, чтобы слишком многозначительно на палец не надевать. А где вы возьмете такую вещицу?

– В нагрудном кармане в сафьяновой коробочке! – засмеялся я. – Вот она.

– С собой привезли? Зачем? Славная безделушка. Только она не возьмет.

– А я так поверну коробку, чтобы под солнцем рассыпалась радуга. И буду очень красноречиво и смиренно уговаривать, удивляться и обижаться. Почему не возьмет?

– Так мне кажется. Да нет, конечно, не возьмет. По очевидной причине ваших красноречивых намерений.

– Пари! На что? Назначайте срок. Через неделю?

– Не выдумывайте. Вы при любом исходе пожалеете, что предлагали. Это некрасиво.

– Не морализируйте. Вам-то не о чем будет жалеть, если вы в ней уверены. На что?

– На ящик коньяка. Ни через неделю, ни через месяц, никогда. А коньяку я бы выпил. Пойдемте в буфет. Вино хорошее, но слишком сладкое.

Коньяк у меня был, я достал фляжку. Выпили.

– Через неделю вы увидите на ней цепочку.

– Нет.

– Через неделю и скажете. А сейчас скажите вот что: неужели и к такой красоте можно привыкнуть, проскальзывать глазами?

– Я и до сих пор, как ее вижу, с бескорыстным восхищением думаю: это какая же была жена у Старого Медведя, если Марта – живой портрет? У нас такой не будет.

– А вы ее не видели, она давно умерла?

– Никто ее не видел. Он приехал сюда уже вдовцом.

Совсем стемнело.

– Хватит сентиментальничать в темноте. – Он хлопнул ладонью по столу и встал. Стакан зазвенел на плитках пола. – Предлагаю закончить приятный вечер в обществе мадам Луизы и ее воспитанниц.

Вот спрашивается, зачем я туда потащился? Зачем мне были нужны эти воспитанницы?

– Здесь у нас на границе нравы высокие, – издевался он по дороге. – Не ждите, что у мадам вас встретит юный цветник. Все воспитанницы в годах и все рожи. Чертополох. Но что есть, тем и угощаю.

– Подпольный притон? – пьяно похохатывал я, неубедительно держась на ногах, но что-то пытаясь изобразить.

– Абсолютно легальное заведение. Пансион. Спросите у секретаря местного самоуправления. С вывеской. «Mens sana in corpore sano”. Пришли.

Глава 2.

Легенда о воплощенной красоте

Солнце перевернулось на запад и горячо лилось прямо в лицо через незадернутые занавески, когда я проснулся и вспомнил, чем закончился день, начавшийся под светлым знаком прекрасного впечатления. Головная боль и гадливость разом вцепились в тело и в душу. Стук в дверь попал на злобные мысли о том, как все это выбросить из памяти и завтра – увы, завтра, а не сегодня – вновь увидеть Марту. Я потащил к двери свое всклокоченное похмелье и впустил зловредного искусителя, который насмешливо и шумно, сам зеленый и помятый, явился меня лечить. Мне хотелось одного: чтобы он оставил меня в покое. Вдобавок выяснилось, что мы успели перейти на «ты». Через силу отвечая, я вспомнил, что можно «говорить прямо» и заявил, что чувствую себя отвратительно и спать хочу.

– В таком случае неделю отсчитываем с завтрашнего дня, – усмехнулся он и убрался наконец.

Но возник как из-под земли с вопросом «куда это ты?», когда на следующий день я поздним утром спускался по лестнице, чтобы ехать к Марте.

– По-моему, это и так ясно, – сухо ответил я, не собираясь останавливаться.

– Если к сестрам, то их дома нет. У нас на границе красавицы в это время работают. Или они тебя на завод звали? К вечеру поезжай, а сейчас давай-ка лучше партию в бильярд.

Воображением я уже приближался к их дому и видел у веранды пурпурно-розовые костры отчаянно цветущего шиповника, но когда увидел глазами, все равно оказалось рано. Мальчишка-работник повел мою лошадь. Герти, младшенькая, вышла на веранду все в том же белом платье, с озабоченным видом: «Ах, это вы».

Бессовестные глаза сами собой по привычке изобразили «ты прекрасна, дитя мое…», но я встряхнулся – мысленно, конечно – и взглянул на нее просто и дружески.

– Никого еще нет, – улыбнулась Герти. – Вы посидите, я вам вина принесу. А я пока позанимаюсь. Сестры вот-вот вернутся, обедать будем.

– Позанимаетесь – чем? – спросил я, когда она принесла узорный кувшин и керамический стакан.

– Приход-расход, я же счетовод, – срифмовала она, но не засмеялась. И преспокойно скрылась в доме. Оставить гостя одного – это, наверное, в нравах границы.

Она сосредоточенно считала на маленьких, с ладонь размером странных счетах вроде античного абака, внимательно записывая результаты в две толстые книги. На меня смотрели ее летящие брови и ресницы, похожие на крылья черной бабочки или на лепестки черного мака. Я удивился тому, что она сидит ко мне лицом и свет ей падает справа. Вот как, она левша… На подоконник тяжело вспрыгнул громадный кот, растекся рыжей шкурой по ту сторону решетки, уставившись на меня золотыми монетами. Глаза желтые, как у Юджины… Окна зарешеченные – граница…

Мне было лет пять-шесть, когда дядя привел меня в студию скульпторши, показавшейся мне страшной каменной старухой. Я жался к дяде, стараясь не смотреть на жуткие предметы, окружавшие толстую ведьму в сером балахоне, особенно на белый обрубок человека без головы и бурую ногу без человека. Крупная рука с толстыми пальцами отщипнула кусочек глины от влажного кома, пальцы пришли в движение, мне захотелось зажмуриться, но вдруг на широкой ладони появился крошечный улыбающийся щенок. В семейные анналы внесено, что я всплеснул руками, подпрыгнул, завизжал и прокричал в восторге: «Я понял! Ты не ведьма, ты мать-природа!» Альма Друд, став действительно старой и по-настоящему знаменитой, продолжала любить меня – наверное, за то, что никто больше не называл ее от всей души матерью-природой.

На пороге заветных дверей должен прозвучать отчаянный вопрос: «Ты меня любишь?» – и мой медленный, строгий, сомневающийся ответ: «Это зависит от тебя…».

Кот просунул сквозь решетку круглую башку, вихрем перелетел через перила и замелькал в траве рыжим сполохом.

– Это они, – сказала Герти, но я ничего не видел и не слышал и даже привстал.

– Точно, точно! – засмеялась она на мое движение. – Еще не так близко. Как-то он их нутром чует, мудрец хвостатый.

– Может быть, это ваш отец возвращается?

– Папка вряд ли сегодня вернется…

(Ах вот как, его не будет!)

– … да и сообщает о нем разбойник по-другому. Ясным человеческим языком орет: Старый Медведь едет!

– Совсем человеческим?

– Вот увидите. И услышите. – Она убрала книги в шкаф и появилась на веранде со стопкой толстых красных тарелок. Начались сердцестучательные, признаюсь, минуты. Герти накрывала на стол, не потрудившись расстелить скатерть, а я даже сквозь волнение удивился простоте и грубости их трапезы: хлеб, сыр, оливки, холодная пшенная каша. Это к такому обеду меня приглашают? Я даже вздрогнул от неловкости за их то ли бедность, то ли неумелость. Или на границе так принято?

Но тут показались всадницы. Кот выступал впереди, словно вел их на буксире.

– У нас гость! – крикнула Герти, хотя они и сами это видели. Подбежал мальчишка, они спешились и ушли с ним. Наконец появились снова. На обеих синие штаны, синяя рубашка, тяжелый пояс с кобурой, косы скручены на затылке.

Почему мать-природа так пристально потрудилась над одной из своих дочерей? Какой замысел она воплощала, когда грубой рукой выглаживала этот лоб и ясную линию шеи, выводила длинные черные брови и длинные серые глаза?

Вдруг меня укусила отвратительная мысль: а если Марте уже доложено о моих приключениях в небезызвестном пансионе? Я не только глазами, а всем нервным вниманием впился в ее прекрасное лицо: да или нет? Перевел дыхание: нет.

– Мы вас вчера ждали, – сказала Марта. – Устала, пить хочу. – Сняла пояс, повесила на перила.

Герти налила ей вина – о ужас, в чашку! – разбавила водой. Откуда здесь на границе средиземноморские привычки?

Кот растянулся на верхней ступеньке. Юджина присела на корточки, достала гребешок, спрятанный где-то здесь же возле ступенек, и провела им по рыжей шкуре. Кот завибрировал, собрался в комок, поднялся на задние лапы, потянулся лбом за рукой с гребешком, зевнул, уперся ей лапами в плечо.

– Вот такой кот, вот такой рыжий разбойник, – вполне бессмысленно приговаривала Юджина. Я понял, что меня смущало: они вели себя так, будто меня здесь не было. Юджина закинула кота воротником на шею и ушла в дом вслед за Мартой. Появились они нескоро, раскрасневшиеся от холодной воды. Черные косы и рыжие косы, перекинутые на грудь, картинно спускались по белой холстинке открытого платья. Напоказ мне, хотелось бы думать. Мать-природа не слишком-то заботилась о старшей: ее худые мускулистые руки были остры, плечи прямы. А руки и плечи Марты, гибкие и сильные, пели лебедиными линиями.

Пора было брать разговор с свои руки.

– Где-то, не помню уже, я слышал одну легенду и хотел бы обсудить с вами, – начал я, не сомневаясь, понятно, в согласии. Оно тут же было дано. Простодушно и с увлечением.

…События начались в месяц винограда. Глашатаи возвестили: назначить состязание на картину, изображающую высшую красоту, воплощенную в образе женщины. Картину победителя водрузят на главной площади… Ровно через год художники призывались со своими творениями на всенародный суд. Город цвел талантами, но граждане были уверены, что только один способен выполнить задачу, – старый художник по имени … допустим, Флегонт, то есть «пылающий»… Но сам он чувствовал в душе некоторый страх: он знал силу своего ученика. Его назовем – допустим, Хрисанф, то есть «златоцветный». Глашатаи еще кричали на перекрестках и рынках, а старик уже шел к городским воротам. Он шел искать по миру высшую красоту, запечатленную в женском образе.

– Холст не вешают на площади, – заметила Юджина. Младшие сестры тактично промолчали.

Я продолжил.

– Но сначала учитель зашел проститься с учеником. Они сели перед хижиной в тени виноградных лоз. Хрисанф позвал свою молодую жену. Назовем ее Агния, то есть «светлая». Она принесла им вино, сыр и виноград.

– В самом деле, – сказала Герти, – это правильно. Подождите. – Встала и ушла. Принесла миску с изюмом и цукатами.

– Художники заговорили разом. Один спросил: «Куда ты идешь?», другой: «Почему ты еще дома?»

И оба удивились. «Как куда? – переспросил учитель. – Я иду искать высшую красоту!» – «А я уж нашел ее», – сказал ученик. Сердце старика горячо забилось. «Где?» – осторожно выдохнул он, не надеясь получить правдивого ответа. «Вот она», – улыбнулся Хрисанф, переведя взгляд на Агнию. Старик закрыл и открыл глаза. Но заговорило в нем чувство учителя: «Счастлив тот, кого обнимают эти загорелые руки, кому улыбаются эти румяные уста. Но, подумай, та ли это красота, которая должна повергнуть пред собою мир?» – «Да, именно та самая», – уверенно сказал Хрисанф, и старика на минуту взяло сомнение: не обманул ли его опытный взгляд мастера, не просмотрел ли он чего в этой молоденькой женщине? Легенда, как ни странно, не говорит, что же видел старый художник. Сказано только: обыкновенная, как всякая другая. В груди учителя забился ликующий смех будущей верной победы, но лицо оставалось серьезным. Он встал и сказал, пряча лукавство: «Радуйся, ты так близко нашел то, что мне предстоит искать так далеко и долго». И ушел.

Он искал в храмах и на базарах, в рыбачьих хижинах и на виллах богачей, но нигде не находил той, в кого мать-природа вложила лучшую свою красоту. Конечно, он встречал красавиц. Раз или два даже замирал в колебании: «Может быть, она?» Но высшая красота несомненна, как рассвет. Если «может быть» – значит не она. Когда в горе и радости, под дождем и солнцем прокатился год, на площади, скрытая алой тканью, суду горожан предстала только одна картина.

Я договорил, понижая голос, и выразительно замолчал. Повисла пауза, как раз такая, как надо.

– Картина ученика? – подхватила Герти. – Значит, старик не нашел лучшую красоту? Смысл легенды в том, что ее нет?

– Не нашел… – преувеличенно серьезно отозвался я. – Он же не был в вашем доме.

Сестры встрепенулись и заулыбались. Мы посмотрели на Марту.

– Красивый комплимент, – постановила Юджина и пристукнула чашкой, как печатью. – Это у вас замечательно вышло. Приятно. Спасибо. А чем кончилось на самом деле?

– Когда настал месяц винограда, на площади от картин было тесно. Все художники города решили попытать счастья. Было множество портретов трех дочерей правителя, его жены и фаворитки. Всех богатых наследниц, куртизанок и актрис. В городе кипели интриги…

– Да не может быть! – засмеялась Юджина. – То есть в жизни может. В легенде вряд ли.

– В легенде рассказывается, что старый художник совсем отчаялся… Но однажды он проснулся на заре на берегу моря. Солнце торжественно выкатилось и зазвучало на небе. На тропинке появилась дева в венке из фиалок. Сотряслась душа художника, и он ликующе воскликнул: «Это – она!»

Сестры, вопрошая зашевелились.

– Он действительно увидел на берегу живую женщину? – с сомнением сказала Юджина. Я не сразу ее понял, а когда понял, удивился тонкости замечания. – Или он, как говорится, духовным оком увидел в образе женщины рассвет?

– По-моему, в легенде живая женщина. Но ведь это не важно. Главное, что он увидел высшую красоту и перенес ее на холст. В заветный день месяца винограда площадь, как море, шумела народом. Закрытые занавесом, над толпой возвышались две картины. Бросили жребий. Выпало Флегонту. Он откинул завесу. И все увидели несравненную красоту. Но нее было больно смотреть, она слепила глаза, хотелось заслонить их рукой, как от солнца, но невозможно было оторваться. Женщины на площади пристыжено отворачивались, а мужчины с горечью спрашивали себя, что же нравилось им в обыденных лицах подруг? Тоска по красоте щемила сердце и становилось страшно, с кем суждено им проводить долгую, серую жизнь. Когда упала завеса, ропот недоумения прошел по площади. На пороге хижины, обхватив колено руками, сидела и смотрела на толпу Агния. Возмущение, смех, разочарование прокатились по площади и смолкли. Люди смотрели на Агнию, а она на них. Вспоминались каждому лучшие минуты любви. Тем же светом и теплом, что сияло в Агнии, светились и лица их подруг в минуты искренности и доверчивой радости. Тем светом вечной красоты, которую природа вложила в каждую без исключения женщину…

Помолчали. Я несомненно имел успех.

– Вы так интересно рассказывали, – вступила Герти. – Давайте обсудим. Если этот свет теплоты-красоты есть в каждой без исключения женщине, то он был и в той красавице. Почему же она только ослепляла и причиняла боль? Разве красота Марты причиняет боль?

Я засомневался, сказать или не сказать, что безусловно причиняет. Но меня выручила Юджина.

– Если в каждой без исключения, то почему художники рисовали только молодых красивых женщин? Было бы выразительнее и понятнее, если бы ученик изобразил свою мать… или бабушку… – она замялась. – Мы же не видели маму совсем молодой… Но какая красавица она стала с годами…

Поворот на дороге разговора позволял спросить: «Отчего умерла ваша мать?» Мне чудилась в этом какая-то тайна или трагедия. И видно недаром. Но за произнесенными словами я слышал другие: не спрашивай.

– …вы недорассказали. – Юджина иначе распорядилась течением разговора, задав тот вопрос, которого я поджидал. – Чьей же картине присудили победу?

– Сначала присудите сами, – мигом предложил я, – а секрет я открою потом.

Мне хотелось знать, что скажет Марта.

Намеренно или случайно, сестры высказались по старшинству и соблюдая стиль легенды.

– Раз задание требовало изобразить красоту, повергающую перед собой мир, то на площади повесили картину учителя, – вынесла приговор Юджина.

– Учитель и ученик изобразили два разных и равноправных обличья красоты. На площади повесили обе картины, – решила Марта. – Но у красоты не два обличья, а гораздо больше, поэтому со временем на площади висело множество картин.

– Победа досталась картине ученика, потому что она радовала. А картину учителя, причинявшую боль, скрыли в тайнике, – придумала Гертруда. – Но кто хотел ее увидеть, тот мог проникнуть в тайник. А как в легенде?

– В легенде не так интересно, как у вас, – польстил я. – Победу присудили ученику, а что стало с картиной учителя, непонятно.

– Еще вот что непонятно, – заметила Юджина, а я заметил, что общее мнение всех трех сестер, как правило, высказывает она. – Почему люди на площади, когда смотрели на красавицу с морского берега, думали, что у них серая жизнь? Как это понять? Что, глядя на красоту, всякую жизнь чувствуешь серой? Но ведь это не так. Или они действительно жили серо, тоскливо, но не понимали этого, пока не увидели красоту?

– Думаю, и то, и другое.

– Нет, как же… – сказала Юджина, помолчала и вновь удивила меня вопросом: – Разве бывает серая жизнь?

Я бы с удовольствием продвинул воплощение замысла, печально намекнув, что моя собственная жизнь кажется мне беспросветно серой, что ненавижу ложь, что устал от правды… Но насквозь видел, что ни частички сострадания такие ламентации не вызовут.

– А как бы вы определили, какая бывает? Яркая?

– Страшная, опасная… – перечисляя, начала Юджина, но на том и остановилась. Помолчали.

– Вы учились в университете? – впервые задала вопрос Марта. Эту тему мне не хотелось обсуждать. Андрес был прав: сейчас сестры начнут допытываться до цели моего приезда на границу. Коротко ответив, что окончил юридический факультет, я интонацией поставил точку. И тут же переменил разговор, с улыбкой напомнив, что видел у них гитару:

– Пожалуйста, спойте. Ведь вы поете?

– Поём, – ответила Юджина. – У нас многие поют, это даже принято. Такое у нас на границе увлечение.

Я подумал, что у них есть психологически уязвимое место: если им задан вопрос, они отвечают. Именно о том, о чем спрошено. Герти принесла и быстро настроила гитару. Увы, с пошлым бантом на грифе. Сестры перекинулись несколькими словами, и Юджина объявила решение:

– Мы вам балладу споем. Ее у нас любят и часто поют, но она не местная. Еще лет пять назад первую строчку пели «Рыцарь Дитмар на юге был», а теперь начало само собой переделалось – «Юноша знатный на севере был».

Незнакомый язык, даже не вслушиваясь, называют гортанным, непривычную мелодию – странной и дикой. Попадая в эту колею, я именно так назвал про себя их песню. Его стихи не повторялись, а складывались в отдельный сюжет, и получалось, что поются две песни сразу. У Юджины голоса не было, а Марта и Гертруда не знали, наверное, что у них настоящий прекрасный голос, низкий и глубокий. Пели они в простонародной манере, с подвывом.

Юноша знатный на севере был.

Красивую девушку он полюбил.

Птица поет у сухого пня.

Снова тревога будит меня.

О чем ты плачешь, о чем слезы льешь?

Боишься, что счастья со мной не найдешь?

Любимая, почему ты грустна?

Оттого мне страшно и слезы лью,

Что знаю горькую участь мою.

В чарку налей золотого вина,

Брось в него три волшебных зерна.

На мост широкий взойду я с тобой,

На дно утащит меня водяной.

В путь пора, вспорхнула птица,

На траву роса ложится.

Вдаль уводят мои дороги.

Беда стоит на моем пороге.

Похвалить исполнение и балладу я не успел: кот вспрыгнул прямо на стол и громко, отрывисто замяукал.

– Старый Медведь! Старый Медведь! – закричала Герти. – Папка приехал!

Сестры вскочили и побежали навстречу. Старик подъехал в тележке, запряженной крупным серым мулом. Дочери все сразу повисли у него на шее.

– Подъезжаю – поют. Далеко слышно, – сказал старик, пожимая мне руку.

Это значило: хорошо возвращаться домой и слышать, что дома радуются.

Герти убежала на кухню, Юджина вместе с отцом пошла распрягать тележку. Марта вернулась ко мне.

Я удивился, где же их мальчишка-работник и вслух спросил об этом, хотя глазами говорил другое.

– Где ж ему быть, дома давно, – ответила Марта на вопрос, не отвечая на взгляд. – Нас дождался и уехал. У него свой отличный мул, не хуже Серого. Отец придумал: накопишь, сказал, половину, вторая будет тебе премией. Он и постарался, накопил на самого лучшего.

Все опять собрались за столом. Старый Медведь, что и говорить, был картинный старик. В ярко-синей рубашке и белом платке на белых волосах смотрелся празднично.

– Вот что мы сделаем, – объявил он, – достанем сейчас одну из тех пыльных бутылок, и я тоже спою. Принимается предложение?

– Принимается! – поддержали сестры, и Герти принесла бутылку темного стекла.

Старик сосредоточенно откупорил ее, разлил черное вино и объявил, что пьем мое здоровье. Я поблагодарил, не зная, надо ли тут же провозглашать здоровье хозяина. Но он уже перебирал струны и вдруг заиграл смутно знакомое вступление. Я не сразу его узнал: никак не ожидал услышать, да и на гитаре звучало странно, непривычно. Старик запел великую «Липу». Хотя и безголосый, пел он хорошо. Есть такой феномен – хорошее пение без настоящего голоса. При всем своем снобизме я это признавал. «Давно забыт я дома, брожу в краю чужом…» Юджина иногда подпевала. Старик доиграл. Я почувствовал, что хвалить не надо. Он снова запел, и снова Шуберта – «Прощай, спокойно спи». Любимая мучительная мелодия покатилась своим зимним путем, ниспадая на октаву.

Баллада – это понятно, но откуда они знали «Зимний путь», и так уверенно и задушевно? Потом старик пел «Шарманщика», а я решил, что пора прощаться. Сестры захотели проводить меня.

Я вел в поводу лошадь, сестры шли под руку. Смеркалось. Молчали. Гертруда убежала вперед. Я отдавал себе отчет, какие чувства вызывает у меня Марта, но мне не нравилось, что именно такие. В них не было человеческой симпатии или эротического притяжения, они слишком похожи были на то бескорыстное эстетическое восхищение, о котором я совсем напрасно говорил с иронией. Бывает красота горячая, яркая, жаркая, греющая. Красота Марты светилась, как холодное зеркало синего озера на рассвете. Но надо было вести разговор.

– Почему вашего отца называют Старым Медведем? Разве ему не обидно, что вы повторяете такое прозвище?

– Он сам себя прозвал. С нашей помощью. – Она ясно и ласково улыбнулась. Улыбка безусловно относилась к отцу. – Очень давно… Юджина лучше помнит, а я почти нет. Мама нам придумывала сказки. Там всё действовало и разговаривало. Звери, деревья, дом, дорога… А чтоб мы не боялись темноты, она придумала, что темноту охраняет большой медведь, очень добрый и сильный. Который всех может защитить. Его всегда видно в темноте, потому что он старый и седой. Нужно только присмотреться. Однажды мама рассказывала, а отец слушал вместе с нами. Мы вскарабкались на него и догадались, что он и есть этот старый медведь. Он сам себя прозвал – ваш старый медведь. Потом просто Старый Медведь. А уж почему это прозвище за ним ходит, откуда его узнают чужие… Подозревают ли, что оно значит… А ведь узнают и повторяют. Так что в Старого Медведя он превратился молодым. А старый… Какой же он старый, ему пятьдесят пять еще только будет.

Старый Медведь и Юджина опять запели «Липу». Смягченное и очищенное расстоянием, пение звучало пленительно. Подлетела Гертруда и схватила нас за руки.

– Стойте, на меня смотрите! А теперь медленно повернитесь и глядите через правое плечо.

Я взглянул, не понимая. Небо уже наливалось густой синевой полного вечера. Огромный дуб застыл в тишине черным контуром. Над дубом справа переливалась из золотого в голубое чуть заметная ниточка молодого месяца.

– Вы разве не знаете эту примету? – весело удивилась Герти. – На новую луну нужно смотреть через правое плечо. – Вспомнив что-то, она по-детски дернула меня за руку. – Пойдемте, пойдемте, чего еще вам покажем!

Мы свернули с дороги. Могучие корни выступали из земли, как лапы мифического чудовища. Под дубом уже настала ночь. Неохватный ствол словно клубился темнотой, и вдруг снизу из мрака на меня оскалилась резко-белая клыкастая пасть. Я еле удержался, чтобы не дернуться назад. Над корнями, примерно на уровне наших колен, в кору была вделана кабанья челюсть.

– Что это?

Герти присела и кончиком пальца тихонько провела по страшным клыкам.

– Так удивительно, правда? Будто в стародавние времена. Это же древние галлы поклонялись дубам? Здесь надрублено. Тогда, во время событий, захватчики, комбатанты эти, дуб хотели срубить. Зачем, спрашивается? Не справились, бросили. А потом кто-то видите что придумал – вставил в пораненное место охотничий трофей. Может, в обозначение, что дуб тоже бился с захватчиками? С той стороны порублено сильнее, там целый череп вделан. Но не так странно и страшно. Сразу видно, что череп вепря, а здесь словно само дерево грозится.

Мы медленно двинулись вокруг дуба. Череп белел плоским лбом довольно жутко, надо признаться. Вдруг сестры вскрикнули. Младшая прижалась к старшей. В темноте казалось, что с клыков каплет кровь.

– Этого не было, не было! Смотрите, смотрите! – прошептала Герти то ли со страхом, то ли с восторгом.

Кровь обернулась ниткой коралловых бус. Я почувствовал, что эта минута с ее зеленоватой тьмой и тайной действительно существует. Мы стояли, как будто ожидая чего-то. Герти сняла сережки и осторожно привесила их к бусам. Но тут же вскочила и выбежала из-под шатра ветвей. Марта догнала ее и, обняв, покружила на месте.

– И что это значит?

– Просто так, – смутилась Герти. – Нам всем на удачу.

– А дуб тебе ответил?

– Разве не слышали? Конечно, ответил.

– Вы верите в приметы? – вмешался и я.

– Да не верю я ни в какие приметы. Захотелось. Красиво. Как в сказке.

– Значит, вы мне подарили удачу? И дуб, и месяц. Давайте увидимся завтра вечером, я тоже придумаю, что вам подарить.

– Завтра вечером, – сообщила Марта, – мы с Юджиной уезжаем на кордон.

От удивления я переспросил:

– Вы – на кордон? Зачем?

– Наша очередь в дозор. Мы же в ополчении.

– Втроем в дозор? – не понимал я.

– Герти в дозор еще не ездит…

– До совершеннолетия устав не пускает! – крикнула через плечо опять убежавшая вперед Герти.

В памяти промелькнуло что-то из прочитанного в детстве: «бесшумно снять часового»… «вырезанная дикарями застава»…

– Завтра сменяются оба дозора, вот мы и едем с отрядом. На двое суток. Вы как обживетесь немножко, тоже ведь запишетесь в ополчение. Тогда вместе поедем.

В словах Марты внятно звучало то самое, что называется давлением общественного мнения. Так это и делается, очаровательные губы произносят: «Вы ведь тоже, конечно…»

– А если запишусь сегодня, как вернусь, – скажите только, у кого записаться, – я смогу поехать с вами?

– Считайте, что записались у меня. Завтра собрание коллегии, я скажу капитану. – Не дожидаясь вопроса, Марта объяснила: – У нас начальник ополчения называется капитан. Это Стефан Борк, оружейник, вы с ним познакомились?

– Да, видались. Сегодня же скажу ему, что готов ехать. – Я настаивал.

– Это не так делается. Вас определят в десятку, десятник проверит, что вы умеете делать…

– А что нужно уметь? Я увлекался охотой, неплохо стреляю. – Охота ради развлечения меня всегда возмущала, но говорил я уверенно и наступательно. Невольно задребезжавшая фальшивая струнка прозвучала чуть заметно, но Марта расслышала.

– Сильно увлекались? Разок-другой съездили?

– Один-единственный. Поперек души убивать несчастного зверя. – Почувствовал, что ей это нравится, и добавил гуманности. – Возмутительное варварство. Но я действительно неплохой стрелок. Упражнялся в тире.

– Вот и прекрасно. Покажете на стрельбище свою меткость. Но это же не все. Хотите, запишу вас в нашу десятку, будем вместе тренироваться.

– Конечно, хочу. Десятник – Старый Медведь?

– Нет, ваш новый друг.

– Андрес? – Злая досада ударила в голову: городишко, пересуды, шагу не ступи… ей насплетничали? И кто? Я быстро перевел разговор, сказав, что мы ушли слишком далеко, что не могу оставить их посреди дороги, что должен довести назад… Прощаясь, я сказал, завтра приду проводить их. Оказывается, идти никуда не надо было, отряд всегда собирался на площади перед гостиницей, возле фонтана.

Глава 3.

Заповедь телемитов

Утром пришла почта, а с ней целая пачка писем из дома. Письма отправились вдогонку с безалаберным приказом вместо адреса на конверте: «… непременно разыскать такого-то в тамошних гостиницах!» Итак, меня разыскали снисходительно-высокомерные «упования» отца, что я возьмусь наконец за ум. Нервное многословное беспокойство матери. Сухая записка от брата, написанная под несомненной тучей родительского раздражения – «… впрочем, желаю успехов, а на каком поприще, тебе видней». От дяди шутливые новости и реестрик ироничных вопросов на две темы: способствует ли знакомство с границей самопознанию и хороши ли местные красавицы с винчестером в крепкой ладошке?

Зачем я сюда явился, что здесь делаю? Тоскливая вторичность и фальшь всего происходящего придушили до вульгарного желания напиться. Молодой герой, вступивший в период странствий и поисков. Обретение себя среди опасностей и экзотики. Лень и скука. Любовь к прекрасной дикарке. Кордон, дозор, кулер локаль… Но во вчерашнем дне действительно что-то было. Такое, что не хочется забыть. То ли далекое пение, то ли юный месяц, то ли светлые глаза в черных ресницах. Сентиментальный набор.

Что было в тот же день год назад? Память не подсказывает ничего. Охватывает безнадежность от исчезновения времени и от собственной бездарности. Вопрос ведь не в том, допустимо ли остановить мгновенье, а совсем в ином – зачем это хочется сделать? Остановить мгновенья – это не соблазн Мефистофеля, а главная задача всех живущих, которую обыкновенно берут на себя поэты. Остановить – разглядеть и расслышать. Запомнить и попытаться понять. Иначе не только мгновенья, но и чувства, вещи и слова исчезнут не узнанными и позабытыми, оставив будни вместо дней и бесплодное беспокойство немоты. Не я ли мечтал жить как бы в несмолкающих звуках торжественной музыки? Не мне ли достались от судьбы счастливые дары – редкая восприимчивость, желание мыслить и чувствовать, независимость, обеспеченность? Слава, известность – их пустое обаяние осталось в ранней юности. Человек немногим долговечней мотылька, даже если мгновенное мелькание крылышек раскрашено триумфом. Сумерки души не с кем разделить, а значит, и рассеять. Но неужели я пожаловал сюда в поисках привязанностей? Не найдя их ни в родной семье, ни среди тех возможностей, которые щедро разворачивались перед баловнем судьбы, каким все меня считают.

Бывают минуты, когда, размышляя, не замечаешь движений, поэтому я очнулся, лишь увидев себя под ослепительным солнцем на крутой улице. Настал полдень, тени исчезли, воздух словно зачерпнул зноя из далекой середины лета. Я забрел куда-то на окраину. Вокруг стояла особая полуденная тишина: за окном с раздувшейся от сквозняка белой занавеской лепетал ребенок, из-за двери напротив раздавалось ровное перестукивание – наверное, работал сапожник или чеканщик, где-то вдалеке ухали удары, словно заколачивали сваю.

Зной отяжелел. Темнота сгустилась быстро, как по волшебству, и пролилась водопадом ливня. Просверкала молния, словно тяжелую сизо-фиолетовую портьеру распахнули на слепящий свет и тут же задернули. Дождь стоял непрозрачной стеклянной стеной, закипая на земле. От грома заложило уши. Машинально я хотел укрыться под навесом балкона, но тут же понял, что незачем, вода кипела всюду. Под теплым ливнем было отлично. Приоткрылась низкая дверь:

– Заходите, ой, скорей заходите, – звала круглая старушка. Я вошел из любопытства увидеть дом изнутри. – Ой, только бы град не ударил. Ой, как же вы измокли. Ой, проходите, выпейте.

Комнатки были тесные – каморки, но сплошь по стенам и потолку разрисованные желтыми, зелеными и синими цветами и птицами. Над дверью желтые черточки лучей окружали лилово-красное солнце с синим глазом посередине.

Старушка быстро прокатилась туда-сюда, налила мне темной настойки, приговаривая «славная, ежевичная», с удовольствием плеснула и себе. Хлебнув глоток, спросила, кого я тут знаю. Передумав отмалчиваться, я назвал Старого Медведя, с интересом ожидая, что она скажет. Ответ удивил.

– Да, Старый Медведь… как же… его слушают… дочки у него красавицы… – заколебалась старуха и еще прихлебнула ежевичной. – Только его судьба не любит. Мы-то местные, а он приезжий. Он с горя приехал. У него в одну ночь убили всю семью – отца с матерью и жену с ребенком. Всю семью, – повторила старая сивилла. – Вот как.

Я спросил, ей-то откуда это известно, но старуха то ли не хотела говорить, то ли сама не помнила.

К вечеру тучи исчезли. Воздух освежило дождем, но было по-прежнему жарко. Перед локандой на площади выстроились столики. Я ждал появления отряда, сидя над стаканом вина и глядя на игру воды в фонтане.

У фонтана остановился тот хромой охотник-метис, который в первый день принес на кухню фазанов. Я уже успел вырядиться в здешнее и теперь присматривался, все ли правильно. Местный колорит вполне удался, только у метиса волосы были стянуты шнурком на затылке, а белая косынка завязана сбоку. Его узкое лицо словно рисовал угловатыми чертами капризный художник: острые скулы, впалые щеки, длинный подбородок, резкий тонкогубый рот. Но все-таки было в нем что-то отталкивающее, то ли оттенок темной кожи, то ли слишком черные, антрацитовые глаза. Вдруг я заметил, что он тоже искоса наблюдает за мной. Перехватив мой взгляд, он слегка поклонился и улыбнулся.

Раздался говор, из переулка вывернулась толпа человек в тридцать. В ней были и Гертруда с отцом. Еще я узнал капитана Борка. Значит, я пропустил отряд? Рядом со Старым Медведем шагал белоголовый высокий старик и что-то нервно ему втолковывал, рубя рукой воздух.

– Нигде нельзя, а у нас особенно! – стали слышны слова. – Если вы не понимаете, я вам объясняю! Сердца не хватает!

Герти помахала мне. Она тоже была в местном наряде: широкая короткая юбка кирпичного цвета, белый передник, белая блузка с пышными рукавами, на шнурках у ворота и запястий. Я встал. Но охотник подхромал раньше и – ах вот как это здесь принято? – поцеловал ей руку. А может быть, и не принято: старик резнул взглядом, развернулся и вошел в гостиницу.

Старый Медведь приветственно хлопнул меня по плечу, потом так же похлопал подошедшего с Гертрудой охотника.

Выяснилось, что метиса зовут Гай Тергенс, что он мне покажет самую лучшую охоту, что отряд уже отбыл прямо от школы, как только закончилось собрание. Школа и ратуша помещались в одном здании, но его почему-то называли не ратуша, а школа. Гай присел с нами за столик, но только на минуту. Старый Медведь казался не то озабоченным, не то удивленным. Я спросил, что произошло, но тут опять возник его взбудораженный собеседник.

– У меня душа не на месте! Не могу я с девчонкой об этом говорить! Всё ваше попустительство! Делай что хочешь!

– Поругались и хватит, – сказал Старый Медведь, успокоительно выставляя ладонь. – Марта не девчонка, а такой же член коллегии, как вы. У кого какие принципы, давайте попозже обсудим. Хотите, устроим публичный диспут? …

– Ваши принципы – отрава!

– Виртус, успокойтесь…

– Как я могу успокоиться… – Он махнул рукой и исчез в темноте.

Слуга принес керосиновые лампы. Карло, хозяин, зажег фонарь у входа. Стало нарядно. На площади было много народу. Гудели голоса, звенели стаканы, журчал фонтан.

– Случилось… да, – негромко начал Старый Медведь. – И раньше бывало, а сегодня как-то чересчур. Зашла речь об этом самом пансионе. «В здоровом теле», слышали?.. Виртус давно призывает его запретить. Марта опять заспорила.

– Марта? Почему?

Старик вздохнул.

– Потому, – объявила Герти, строго наставляя на меня прекрасные ресницы и повторяя чужие слова, – что хуже проституции только подпольная проституция.

– Вот оно самое, – кивнул Старый Медведь. – Виртус вспылил, что невозможно ничего обсуждать серьезно, пока тут сидит девица. Потребовал убрать Марту из коллегии.

– Марта в коллегии единственная женщина?

– Нет, конечно, но такая молодая – единственная. Раскричался, что мы проповедуем безнравственные принципы. Но Марту нельзя вывести из коллегии, земляки ее выбрали.

– А это правда, что ваш принцип – делай что хочешь?

– Мой тоже, – улыбнулась Герти.

В защитники высоких постулатов долга я годился хуже всех, но так удивился, что сразу принялся возражать.

– Но ведь это действительно опасно. Что будет, если каждый станет делать, что хочет?

Старый Медведь внимательно на меня посмотрел:

– И что же будет?

– Хаос.

– Почему?

Старик дольше и лучше обдумывал проблему и теперь владел инициативой. Я чуть было не ответил беспомощным доводом «это очевидно», но вовремя опомнился. Что ж, если хотите – пожалуйста:

– Человеческие желания переменчивы и непредсказуемы, исчезают и возникают, сегодня хочу, завтра не хочу. Твердое желание возделывать свой сад и кормить его плодами голодных – если такое и бывает, то редко. Куда чаще совсем другое. Желание славы, власти, удовольствий. Желание мучить. Унижать. Убивать.

– Вот у тебя, дружище, не обижайся, есть желание мучить, унижать и убивать? Нету у тебя такого желания. Не надо и на других валить. Юджина хорошо говорит, чего она хочет. Все нормальные люди этого хотят. А мучить и убивать хотят выродки, таких все-таки мало.

– А чего хочет Юджина?

– И я этого хочу, – горячо вмешалась Герти и отчеканила: – Жить с теми, кого люблю, там, где мы сами выбрали, заниматься делом, какое нравится.

– А Марта?

– Марта еще много чего хочет, – улыбнулась Герти. – Вы у нее сами спросите. А в желании славы, власти и удовольствий ничего плохого нет. Но власти мало кому хочется. И славы тоже. Это нужно особый склад иметь. А удовольствия – это замечательно, мне очень хочется. Вот сейчас большое удовольствие здесь сидеть и разговаривать.

– Сам скажи, – подхватил старик, – или не говори, а вспомни, не приходилось ли тебе гораздо больше раскаиваться, когда ты делал что-то такое, чего вовсе не хотел?

Незаметно для себя я слишком серьезно втягивался в разговор.

– Согласен, так бывает. И не хочешь, и не нужно, и мог отказаться … Потом злишься на себя: зачем я это сделал? Но если всякий будет делать только то, что хочет, никто не станет выполнять неприятное и тяжелое. Необходимое, но такое, чего никому не хочется.

С моей стороны довод был фальшивый, но только с моей.

– Это что ж за такое за необходимое дело, которое никто не хочет делать? – напоказ удивился мой оппонент и даже руками развел. – Такого не бывает. Ну, например?

Я почувствовал досаду, но тут же ее понял и решил говорить откровенно:

– Вы ловко меня поймали. Что бы я ни назвал, это будет пример того, чего я сам не хочу и боюсь. Такие примеры приводить неприятно. Но если бы Марта или Юджина сказали, что им на кордон не хочется? Или вы опять скажете, что такого быть не может?

– Кто живет по принципу «делай что хочешь», в своих желаниях и нежеланиях разбирается. На кордон всем нам хочется по очень серьезной причине: чтоб нас тут всех не зарезали. Если не хочется, значит, тоже есть серьезная причина – беспокойство какое-то страшное, мало ли что еще, лихорадка начинается… Не нужно такому человеку в дозор, толку от него там не будет, пусть дома посидит… – Вдруг он посмотрел мне прямо в глаза ясно и весело – И чего ты, Алекс, мне выкаешь, как чужой. Говори просто: ты, Старый Медведь!

– А ты знаешь, Старый Медведь… – со смехом сказал я, – есть такая книга, где тебя опередили. Там описана счастливая Телемская обитель. В уставе телемитов значилась только одна статья: “Делай что хочешь”.

Герти услышала и тоже засмеялась.

– Знаю, “Гаргантюа и Пантагрюэль”, – улыбнулся старик. – Врать не буду, только это место и прочитал. Очень понравилось.

– Вот как?

– Делай что хочешь, – это да. И без меня умные люди об этом думали. Еще там правильно про стены: где спереди и сзади глухие стены, там и зависть, и ропот, и взаимные козни. Потом еще объясняется, что такое стены.

Он прикрыл глаза и произнес, как стихотворение:

– Когда люди порабощены низким насилием, они направляют все свое благородное рвение на сокрушение рабства, ибо мы всегда стремимся к тому, что запрещено, и жаждем того, в чем нам отказывают.

Помолчали. Герти смотрела торжествующе.

– Но! – он почему-то постучал по стакану. – Какому строителю понравится, что стены обозначают насилие. Вот и мне не понравилось. И потом. То есть главное. Телемиты могли делать, что хотят, а ничего не делали. Наряжались, выпивали, играли в мяч, охотились с ловчими птицами. Вот и все, про что сказано. Отдохнуть вот так, за игрой и со стаканчиком – понимаю, приятно, но чтобы отдохнуть, надо поработать. А за них работали другие. Не бывает, чтоб одни работали, а другие делали, что хотят.

– По-моему, именно так и бывает.

– Нет-нет-нет, – заторопилась Герти. – Такого противопоставления и быть не может. Если люди находятся в полной зависимости от других, как телемиты от своих работников, они не могут делать, что хочется. Им придется городить стены, то есть гарантии, что работники и дальше будут их обслуживать. И потом: всю жизнь выпивать да в мяч играть – это приговор на каторгу, а не исполнение желаний.

Да, обдумывали они вопрос давно и всестороннее, но тут у них явно было слабое место.

– Люди вовсе не хотят трудиться. Недаром у всех народов существует мечта о счастливой стране бездельников, где реки текут вином и медом, а на деревьях пироги растут.

– Это мечта замученного человека, а не бездельника, – как-то грустно сказал старик. – Она тогда и возникает, когда люди через силу делают то, чего не хотят. А на самом деле принцип у нас не один. Их три и все три главные. Первый: делай что хочешь. Второй: чего не хочешь, не делай. Третий: понимай свои желания.

– Но как же воспитывать детей на таких принципах? А если ребенок захочет луну с неба?

– Хороший пример! – разулыбался старик. – И я хотел луну. Получил подзатыльник. Так до сих пор и стоит красная луна над колодцем, я реву, тетка меня стукнула и унимает. Все три мои красотки тоже хотели луну. Получили. Но другим способом. Правда, котенок?

Герти закивала и очень доверчиво, даже жаль ее стало, принялась рассказывать, перевоплощаясь в ребенка.

– Мы гуляли по набережной. Это в столице. Луна была… прямо, голубая. Почему-то я на нее засмотрелась, хотя и фонари, и толпа, и музыка. Вот, говорю, какая луна. Юна взяла меня на руки и спрашивает: «Хочешь луну?» Я кричу: «Да, да!» Тогда мы спустились к морю – знаете, уже за поворотом, где не так светло и шумно. К самым ступенькам – лунная дорожка. Марта рассказала сказку про небесного оленя. Серебряные рожки, золотые ножки! Я сразу будто увидела этого оленя, но потребовала: «А как взаправду?» Тогда Юна сказала, чтобы я внимательно посмотрела и запомнила, какая сейчас луна круглая, потому что она будет становиться тоньше и тоньше, потом совсем исчезнет, но опять появится. А почему так бывает, они дома покажут. И показала. Свечка обозначала солнце, апельсины – луну и землю. А потом я эти апельсины съела.

Взвились веселые крики: Карло стоял на ступеньках с аккордеоном. Грянула плясовая. Что это? Ах да, «Юноша знатный на севере был». Подхватили, запели. Несколько пар вышли танцевать. К ним присоединялись новые. Здесь на границе танцевали так: девушка придерживала юношу за пояс, он ее за плечи, и они дружно отбивали подметки о кирпичную мостовую. Расходились, притопывая, опять сходились и обнимались.

– Старый Медведь, чего сидишь, спляши с дочкой! – заорал кто-то.

– Вдаль уводят мои дороги! – радостно горланила площадь. – Беда стоит на моем пороге!

История Старого Медведя

(продолжение)

…Пять лет строили крепость. Не достроили. Диктатор умер, наследник оказался ничуть не лучше, террор поднялся больше прежнего, наследника свергла военная хунта, во главе хунты менялись генералы, в столице строили баррикады, а мы только и знали, что Знаменосец Славы копыта отбросил, дуба дал. У нас все замерло, нам было ясно, что диктатура кончилась. Хотя на самом деле еще долго было неясно, по-всякому могло повернуться. Сейчас об этом мало вспоминают. Время было смутное, трудное, в недостроенной крепости потом засели повстанцы, но это уже без нас. Строителей бросили на произвол судьбы. Все эти годы нам не платили, только выдавали два раза в месяц такие карточки, на которые можно было что-то взять в лавке. Считалось, что это необходимая и мудрая мера, призванная предотвратить безнравственность и разгул среди мобилизованного на стройку человеческого материала, а рассчитаются с нами, когда достроим. Воровство, конечно, и обдираловка. Кто оставался, кто ждал, что помогут, вывезут и хоть что-то заплатят, тем пришлось хуже некуда. Сначала голодная зима в горах, потом повстанцы. Там, рассказывали, до людоедства доходило. А кто ушел, почти все дошли до людей. И мы с теткой ушли. Пешком, пешком, как еще. С теми же двумя корзинками. Только кошки уже не было. Сдохла наша старая кошка. А мы выбрались живые.

В кармане ни гроша, хлеб доели, а мне весело. Молодой, сила медвежья. Диктатура накрылась, иди куда хочешь. И пошли. На пропитание по дороге зарабатывали. Добрели до первого города, я побегал, нашел работу, сняли угол, живем не тужим, хотя бедность невообразимая. А тут и свобода настала. Решили немного поднакопить денег и ехать прямо в столицу. Мечтали, что я буду строить не бараки и не крепости, а красивые большие дома. Почему нет? Свобода, простор, паспорта в руках, кому угодно под нос их сунем и дальше пойдем. Не в руках, конечно, – паспорта тетка на груди носила. На шнурке в кисете. А в паспортах черным по белому написано, что я ее сын. Пока мы строили крепость, тетка меня усыновила. Все эти годы бумажки туда-сюда ходили, отказ за отказом, а потом вдруг пришло разрешение. Теперь не скажут, что мы друг другу никто.

В столицу мы преблагополучно по железной дороге прикатили. Третьим классом, конечно, с теми же двумя корзинками, но работа меня уже ждала. Почти случайно да не случайно вышло, я ведь искал возможности перебраться на стройку именно в столицу. Меня соглашались взять в артель, если прямо послезавтра за дело. А нам что? Подхватились да поехали. Поезд на рассвете прибыл, корзинки на хранение сдали, я побежал свою артель искать, тетка пошла нанимать угол. Договорились вечером тут же на вокзале встретиться. Встретились вечером с победой. Мы в столице! Работа, крыша над головой, паспорта прописаны. Тетка ужасно боялась, что нас не пропишут, а оказалось легче легкого, секундное дело. Дворник показал, как квитанции заполнить, записал нас в домовую книгу, и все.

Про себя от гордости лопался: я работяга, я добытчик, тетка больше не мучится, не рвет жилы, может жизни порадоваться. Даже не верилось. Долго не мог привыкнуть, все сиял. Понемножку, потихоньку, а зажили мы хорошо и радостно. Уже не угол, а комнату сняли, а потом и целую квартиру на рабочей окраине. Тетка огляделась и тоже дело нашла. «Нянькой по соседству», так это называлось, – за детьми присматривать, пока матери-работницы на фабрике.

Кошку завели. Оказывается, это у меня вторая специальность – спасать котят. Шел как-то вечером с работы, поздно уже, тихо. На мосту слышу раздирательный писк. Перегнулся через перила, а там на краешке – котенок. Кто-то выводок топил, прямо в речку вытряхнул, а один зацепился. Что за люди, тоже подумать. Топили бы сразу, а то ведь уже глазки прорезались. Я его вытащил, домой принес. Вымахал у нас огромный черный котище. Нынешнего-то рыжего разбойника тоже я нашел. Ехал на работу, а он в кустах на обочине орал. Откуда взялся – непонятно. Но очень вовремя голос подал. Почуял, наверное, что я еду.

Удивительно приятное чувство – сами себе хозяева, работа по душе, никто не давит, ни за кем не числимся, никаких комиссаров, подкомиссаров и особоуполномоченных. Я еще думал: а куда они подевались, где попрятались?

Но нельзя все время радоваться, что живем как люди, а не как рабы. Еще чего-то хочется. А чего? Когда досуг выдавался, я часами бродил по городу. Если идти к парламенту со стороны набережной, там будет такое место, где над деревьями парка видны только колоннада и золотой купол. Очень красиво. Я остановился и подумал две мысли. Что люди не должны так ужасно жить, если умеют так красиво строить. И что я хочу весь этот город вдохнуть, проглотить, обнять, обхватить, запихнуть себе в грудь.

Это я сейчас так резво излагаю. А тогда я был парень бессловесный. Ходил и смотрел. Мало что мог назвать. Но в том, что построено, красоту чувствовал. Однажды подумал, как открытие сделал: я же не единственный, кто это видит, видели люди поумнее меня и могут объяснить. Но где эти люди?

Тогда увлекались «просвещением народа» – общедоступными лекциями. Ухватился я за эти лекции, потому что на первой же просто онемел от чуда, которое показывали и объясняли. Это был опыт Паскаля, когда одна унция воды в узенькой трубке удерживает непомерный груз – сто фунтов! Объяснений, конечно, не понял, но очень загорелся тем, что вот же какие чудеса можно, оказывается, понимать. Еще раз на ту же лекцию пошел, про гидравлический пресс усвоил, быстро стал прилежным слушателем и тетку с собой таскал. Она отбрыкивалась: «Я старая, ничего не пойму», а я руками размахивал: «Нет, надо идти, мы темные, слепые, слишком много гадостей видели. Надо про интересное послушать». Правда, много рассказывали интересного, хотя еще больше о вреде пьянства. А про пьянство что-то не получалось. Слушатели еще лучше лекторов знали, что пьянство – зло, что от него смерть, убийства, увечья, нищета, пожары, осиротевшие дети и покалеченные жены. Но никто ведь и не хотел спиваться, сиротить детей и калечить жен. Никто себе такой цели не ставил!

Это особый разговор. Я сам себе дал слово не пить и тетке обещал. Но как не пить, если в артели все пьют? И пьют не по злой воле и даже не только потому, что так заведено. Начинают-то с того, что выпьешь – и помогает. Бывает, что наломаемся за день до того, что руки-ноги отваливаются, а стопка-другая, я же своими глазами видел, возвращает силы. Я суматошился, уговаривал, что нельзя, про дядьку очень убедительно разъяснял. Но артельщики таких убедительных дядек больше моего видали. Молод я был уговаривать. Спившихся синяков они сами всячески презирали. «Но мы-то не пьяницы, а культурно выпиваем для поправки здоровья, и нечего нам тут проповеди разводить». В чем мне невероятно повезло – в том, что товарищи мой зарок не то что уважали, но все-таки признавали. Совсем не пить нельзя было, но я присоединялся вином. Посмеивались, но принимали: «Рыжий водки не пьет, кислятину употребляет».

Так мы жили, и ведь славно жили. Особенно один дом строили, так прямо любимый. Доходный дом Сиропитательного приюта. Огромный, четырехэтажный, из темно-красного и желтого кирпича, весь как будто вышит золотыми стежками по вишневому фону – сложная кладка, узорная. Дом с трех сторон огибает маленькую часовенку. Во дворе деревья сохранили, посмотреть – глаз не оторвешь.

А все равно мало, еще чего-то хочется, еще что-то должно быть и наверняка есть, только я не знаю. Тетка иногда начинала: «Женись на хорошей девушке, это тебе детей хочется, а мне пора внуков нянчить». Но нет, это мне не детей хотелось. Я думал: пока сам не знаю, чего хочу, не готов и детей иметь. Нельзя же на детей свое незнание перекладывать.

А насчет так называемых соблазнов города, так даже говорить неловко. Я и представить себе не мог, хотя помалкивал про это, как это можно купить женщину. Как я буду ей в глаза смотреть и как потом смотреть в глаза детям, если про себя такое помню. Ну уж нет.

Были у меня подружки, не скрою, но я был незавидный кавалер. Они веселые, бойкие, а я нудный, неловкий. Да еще рыжий. Потом познакомился с соседкой-вдовой, она меня приветила, и я к ней очень привязался. Но она была старше меня лет на десять и откровенно говорила, что хочет устроить свою судьбу, выйти замуж за порядочного обеспеченного человека своих лет. Мы с ней три года прожили, а потом она меня со слезами, но бросила. Говорила: время идет, я не молодею, так нельзя, сам понимаешь. Из дома съехала, адреса не сказала. Потом письмо прислала: вышла замуж.

Ну вот я и подошел к тому, о чем и хочется рассказать, и слов не хватит.

Было пятое июня. Самое райское время. Возвращаюсь домой, поздно уже, а светло, дни долгие и еще прирастают. Открываю дверь, тетка прямо бежит навстречу, руками всплескивает, улыбается до ушей и ахает: «Ах кого я видела, ах кого я встретила!» И вдруг в слезы. «Кого?» – осторожно так спрашиваю. Потому что подумал – маму. Потому что мы уже двадцать пять лет ничего о ней не знали. О ком же еще тетка может так радоваться? Она как уехала, первый год писала изредка, то есть не она сама, она была неграмотная, кого-то просила, а потом приходит отчаянное письмо, что так невозможно, что другая жизнь – так другая жизнь, а помнить и надеяться – только душу ножом резать, а ничему не поможешь. И все. Молчание. Это я, конечно, не сам помню, а тетка потом часто рассказывала. Мы пытались искать, запрашивали, но нет, не нашли.

«Кого?» – спрашиваю. А тетка улыбается и решительно так говорит: «Невесту твою!» И добавляет: «Она с минуты на минуту придет, ты дома сиди, пойду встречать». Я очень удивился: как это так и что случилось? Тетка наскоро рассказала, что сегодня утром приходила молодая фельдшерица из Объединенного лазарета посмотреть детей у «няньки по соседству». У тетки тогда восемь малышей под присмотром были. Каждого ребеночка осмотрела, объяснила, что матерей надо убедить сделать детям прививки, что она сама к родителям пойдет, но и тетка пусть со своей стороны поможет. Часика два побыла, кофе пить не стала, сказала, что пора бежать. Тетку потрясла и очаровала. «Я таких не видела, я и не верила, что такие бывают!»

Потрясенная тетка проявила однако военную хитрость и целеустремленную изобретательность. Стратегически тут же все рассчитала и попросила фельдшерицу зайти вечером попозже, потому что вернется одна молодая мамаша, у которой малыш все хворает, а она его к знахарке носит, вот и сегодня понесла. Это все было правдой, но стратегический замысел целил поскорее нас познакомить. Молодую девушку нельзя поздно вечером отпускать одну по нашей окраине, и тетка позовет меня – проводить. «Сиди, говорит, никуда не отходи, я тебе в окно покричу». Хотела идти, остановилась, повседневный фартук сняла, нарядный повязала, руками всплеснула, мне скомандовала: «Рубашку белую надень!» – и бегом.

Целый час тихо. Ни о чем я не думал, ужинал, газету читал, рубашку переодевал. Вдруг топот, говор, песню затянули. Прошли, и опять тишина. Стемнело. Я со свечкой сидел. И слышу под окном теткин голос. Мы жили на первом этаже, окно высокое, сразу возле подворотни, тут же за краем окна фонарь на крюке. Я выглянул. Они стояли под фонарем. Тетка меня увидела, но виду не подала. О чем-то тихо заговорила. А она стояла вполоборота. В белом платье, невысокая, в черных волосах ровный прямой пробор, на затылке свернута густая коса, на щеке тень от ресниц. В руке чемоданчик в белом чехле с красным крестом. Что-то тихо отвечает. Тут тетка громко меня позвала, а она обернулась. Какая она была красавица, это и сейчас каждый может видеть. Обе младшие – материнский портрет. Но вот что удивительно. У нас на границе народ простой, в гимназиях не учился, в столицах не жил, а все согласны, что у Старого Медведя дочки красавицы. А ее красоту никто, оказывается, не замечал. Она ведь тогда недавно в нашем лазарете служила, скоро ее все узнали и полюбили. Говорили: сердечная, понимающая, терпеливая, руки чудесные, только прикоснется и сразу как будто и не больно уже. А красоту – нет, не видели. Даже говорили: жаль только, что такая невзрачная, худенькая да глазастенькая.

А я смотрю на нее и молчу. Не поздоровался, не поклонился. И вдруг через подоконник к ним выпрыгнул. Она улыбнулась, а тетка страшные глаза мне делает и говорит: «Вот он вас проводит, он вообще-то скромный парень и в окошки не прыгает, это не знаю что на него нашло». Стратег. Полководец.

Довел ее до квартиры при лазарете. Иду назад. Голова кругом. Смотрю: навстречу тетка. Мы остановились посреди дороги и стоим. Тетка спрашивает: «А говорили-то вы о чем?» Я сразу вспомнил, о чем говорили, а пока возвращался, не помнил. «О тебе», – отвечаю. О чем, спрашивается, я мог с ней заговорить, что сказать? Она сама начала разговор. Велела, чтобы тетка непременно пришла к ее отцу, доктору, показать глаз. Тетка ведь с черной повязкой ходила, и глаз болел часто. Потом спросила, как это вышло, что я тетке и сын и племянник. Тогда у меня развязался язык. Рассказал. Может, и складно. А может, и нет. Но я понял, что в ней сразу покорило тетку. Обаяние сказочное. Юное лето земной жизни. Она слушала с таким светлым сочувствием, с таким внимательным доверием, что хотелось сразу и защитить ее, и у нее искать защиты.

Тетка спрашивает: «А сказала она на прощанье, что так, мол, и так, мы теперь знакомы, заходите как-нибудь в гости по соседству?» Я даже удивился: «Нет, поблагодарила и ушла». Тетка расстроилась: «И зачем было обо мне говорить! Что интересного! Не разглядела тебя, не сумел ты показаться». Но мне об этом не думалось. «Пойду, говорю, пройдусь». Головой кивает: «Иди-иди, так и надо»

Ноги сами принесли к тому дому, вышитому золотым кирпичом. Стою, вспоминаю, как вот этот узор над окном выводил, и о ней думаю. Даже не думаю, а вижу ее мысленно. Вдруг как из-под земли появляется полицейский с фонариком: «Что такое? Чего торчишь тут целый час?» А у меня вдруг губы разъезжаются, улыбаюсь во весь рот. Он остановился рядом, немолодой, усы седые, в свете фонарика бляха блестит. Смотрит грозно и голос повышает: «Чего по ночам шляешься?» Но тогда полиции уже не боялись. «Ничего, говорю, красиво». Он покрутил пальцем у виска и потопал дальше охранять. А ночь лунная, все окна спят, и она, наверное, спит.

И вдруг все вокруг проявилось, как на переводной картинке. Словно со всех чувств сошла какая-то завеса. Тени глубокие, черные. По краю крыши кошка крадется, а прямо у меня под ногами крадется ее тень. Тишина, только с проспекта стук колес. Воздух теплый, и остро пахнут цветы. Я оглянулся вокруг. Нет никаких цветов. Только под стеной часовни жиденькая зеленоватая не то лиловатая травка, от нее и аромат прямо волной. Что это, думаю? Вот так, наверное, пахнет лунный свет. Бродил до рассвета. Пришел домой, тетке показаться, что жив-здоров. Крылатое утро. Сна ни в одном глазу.

Тетка еще раз во всех подробностях рассказала про ее появление, даже в лицах изобразила, а потом спрашивает: «Как же теперь быть?» А и в самом деле. У нас же не складывалось, как бы сказать, общественных и обиходных возможностей не то что встретиться, а даже увидеться. Я целый день на работе, и она тоже. С теткой у нее все-таки есть общее дело, а со мной-то? Заболеть, что ли? Вроде живем рядом, четверть часа расстояния, если с прохладой прогуливаться, а добежать, так я бы и за две минуты добежал. А получается, как ни беги, не добежишь. Если бы она позвала заходить в гости, но не позвала же.

Во мне решительность взыграла, смело так заявляю: «Делать нечего, как прямо объясниться. Найду возможность, встречу и поговорю. Скажу, конечно, что все понимаю, но пусть сразу не отказывает, пусть немножко посмотрит». Пока говорю, догадываюсь, что духу не хватит. И сам себя спрашиваю: почему не хватит? Сегодня вечером! Но тут же: посмотрит, и что увидит? На что смотреть-то?

Тетка будто подслушала: «Не спеши, говорит, не сегодня». И давай меня утешать и хвалить: «Ты не бойся, что ей не пара. Ты такой верный, преданный, самоотверженный». Говорю: «Никакой я не самоотверженный, даже не знаю, что это такое». Тетка смеется: «И вообще вы похожи. Я вас таких отличаю, кому чего-то особенного хочется». Тут я вцепился: «Чего ей хочется особенного?» – «Это уж, говорит, у нее спросишь. А если б ей хотелось не чего-то особенного, она бы с такой внешностью сделала блестящую партию и в театре бы в бархатной ложе сидела, а не в заводской больнице служила». Права была, как в воду глядела.

Седьмой час уже был, я на работу опаздывал, но пошел крюком мимо лазарета. Подхожу и вдруг чувствую: сейчас ее увижу. Такая уверенность, что стою и жду. Минуты две прошло, открывается дверь парадного, и она выходит в сестринском костюме. Весь белый, видно только лицо и кисти рук, как монашеский, на груди красный крест вышит. Заметила меня, улыбнулась, пожелала доброго утра и свернула в ворота больницы. Я досмотрел, как она по двору прошла, поднялась по ступенькам и еще мелькнула белым за стеклами двери.

А за день надумал я одну вещь. Мы тогда строили тот громадный дом в мавританском стиле на углу Корабельного проспекта и Южной улицы. Все его знают. Одна из столичных достопримечательностей. Он идет тремя порядками в глубь участка. Первый корпус уже закончили. Лепнина такая пышная, что нельзя было леса сооружать, с раздвижных лестниц красили. Двое хозяев, отставной генерал и архитектор, хотели размахнуться, но, кажется, сами не ожидали, что до того грандиозно получится. Выставили дом на все конкурсы – по фасадам, по благоустройству, по новому облику столицы. Если бы они выиграли, заработали бы хорошие налоговые послабления. Стройка-то дорогущая. Теперь затевали торжественное открытие. Праздник с речами, с музыкой и угощением.

Объясниться, думаю, храбрости не хватит, а пригласить на открытие – хватит. Дом этот, кстати, по двум конкурсам золотые медали получил, а за фасад – только бронзовую. Пересластили пышности.

Я сначала думал: до вечера не доживу. Но день так ровно катился, ярко. Еще странное такое чувство, как будто стал лучше видеть и слышать. Как будто чистой водой вымыли какие-то душевные окна.

Дом под самое небо, высоченный. Мы как раз на пятом этаже во втором порядке работали. Стою на подмостках, далеко видно. Вон купол парламента, вон колоннада собора, вон башня водонапорная, тоже мы строили, и крыши, крыши – красные, черные, зеленые. И море сияющее. Товарищ меня толкает: «Ты чего сегодня такой?» Какой, спрашиваю? «Не такой!»

Закончили поздно. Иду мимо ее дома. Хочу угадать окно. Слышу, на рояле играют. Медленное что-то, строгое. Вот, подумал, ее окно, во втором этаже, это она играет. Стою, слушаю. Долго стоял. Вдруг ее голос. Окликает меня. Оглянулся, она подходит. Серьезно так смотрит. И немножко растерянно. Я, говорю, думал, это вы играете. Она все так же смотрит: нет, говорит, это папа. Я в двух словах рассказал, что да как, и пригласил ее на праздник вместе с отцом. «Прошу вас, говорю, быть моими гостями». И она согласилась. Она согласилась!

Потом спрашивал, конечно, почему да почему согласилась? Она отвечала, что пригласил уж очень хорошо, что боялась обидеть, что интересно было посмотреть на дом-диковину. А я все приставал. Однажды она смеется и говорит: «Понравился ты мне с первого взгляда». Это было не так, я знаю, но приставать перестал.

Тетка за ужином затеяла меня наставлять: «Теперь, говорит, все должно быть деликатно и благородно». Смешно стало и даже досадно. А раньше, говорю, не должно было? Только рукой махнула. «Ты послушай!» Слушаю, и жалко ее ужасно. Она ведь рассказывала, какое намечтала себе деликатное и благородное обращение. А я и не знал.

Про эти мечты, оказывается, не знал. Жалко ее прямо до слез, слушать невозможно. Перебил на полуслове: «Завтра же начинай шить белое платье, к воскресенью успеешь». Отказывается, руками машет: «Зачем мне белое платье?» – «Не спорь, говорю, а шей, чтоб к празднику было готово». С теткой иногда тяжело было столковаться. Уперлась: «Не нужно мне туда, я помешаю». Стоит на своем. Но вижу: ей приятно, что настаиваю. Утром зашел в магазин напротив того дома, купил ей материи на платье и белую шаль. И отправил с посыльным. Посыльный, конечно, вытаращился на меня и на адрес, но понес как миленький на окраину.

Утром опять иду мимо лазарета. Догадался, что у нее в половине седьмого дежурство начинается. На этот раз спрятался. Она меня не заметила. На третий день утром она не проходила. Так и не видел. Оказалось, очень тяжело.

В самый день праздника, я рассчитывал и ей сразу сказал, что мы с теткой встретим их и отправимся все вместе. Но вдруг велят быть на стройке раным-ранешенько.

Расстроился ужасно. Это с первого слова я такой ненадежный. Да и как заявить: пожалуйте, дескать, сами, а я занят буду. Странно, что наплевать на приказ, как и следовало, мне и в голову не пришло. Чересчур послушный был и ответственный.

Делать нечего, поплелся в лазарет, попросил вызвать ее. Шел с тяжелым сердцем, но как сообразил, что сейчас ее увижу, чуть не подпрыгнул от радости. Выслушала, улыбнулась: не беспокойтесь, мол, приедем, встречайте.

Ждал-ждал шести часов, изождался. Что там такого срочного было, зачем вызывали, и близко не помню. Ничего не было. Чтобы жизнь медом не казалась. А может, последнюю красоту наводили. На доме флаги, гирлянды. Высокую тройную арку всю цветами оплели, во дворе фонтан плещет, столы накрывают. Тетка пришла в новом платье, кинулась было помогать, а я наперерез: прогуливайся, говорю, отдыхай, ты гостья.

Ее заметил сначала так, что кровь в виски ударила, а потом глазами. Идет под руку с отцом. Прекрасная, как белый парус в голубом тумане. На ней блузка с матросским воротником, шелковая синяя юбка, простая батистовая шляпа. Доктора я тогда в первый раз увидел. Небольшого роста, голова белая, брови черные, лицо острое, немного ястребиное. А глаза – ее глаза.

Вокруг толпа. Духовой оркестр играет. У входа хозяева. Наш архитектор как зыркнул на нее, губу прикусил и вдруг разбежался: «Доктор, доктор, счастлив видеть! Прошу на почетные места! Мадам!» – и по-французски рассыпается, руку целует. Я растерялся и еще подумал: почему «мадам», он что, принимает ее за жену доктора? Они что-то ему отвечают и ко мне идут. Хозяин оглядывается и длинно на меня смотрит.

Так я нажил – ну, можно сказать, соперника. И узнал в тот день неожиданное. Я считал ее совсем юной, а оказалось, мы ровесники. Оказалось, она вдова. Ее молодого мужа, художника, арестовали во время последнего приступа террора. Семью тогда тоже забирали, но их с отцом успели предупредить, они скрывались. Угольщик прятал в своем сарае. Потом начались баррикады, где они и встретились с нашим архитектором. Ее и доктора я очень легко представлял себе на баррикадах, а его – ну никак. Но он там с ними был. Это как раз той осенью, когда мы с теткой из крепости выбирались. Такой гладкий осанистый красавец. На лбу написано, что любитель вкусной жизни. А вот однако ж.

Надо отдать ему справедливость: он был не только модный и богатый, но и талантливый. Этот дом его сильно прославил. Но предлагал, как потом оказалось, ту самую бархатную ложу. В переносном, конечно, смысле. Да я-то что мог?

Провел их по дому, показал, рассказал, как в небе летел. Доктор тетку под руку ведет, я с ней иду. Разговор повернул к тому, что семь лет назад было, как диктатура кончилась. Потом, гораздо позже, она рассказала, что ее мужа убили в тюрьме, как и многих тогда. Еще надеялись, что он жив, но когда начали вскрывать могилы, убитых же просто в ямах закапывали, они его нашли. Вот как оно было.

Торжество удалось на славу. Потом во всех газетах писали: подъем строительного дела, всесословный праздник, веяние прогресса. Речи, шампанское, музыка…И стал я бывать у них. Тут еще странно вышло. Соседка забежала, разговорилась с теткой, а я слышал. И сказала о докторе ужасную вещь: «Доктор больно добрый, такие долго не живут, такие богу нужны». Есть такое поверье-не-поверье, что очень светлые люди умирают рано и страшно. Испугался за нее. Отгонял от себя эти мысли: да ну, глупости! Не отгонялись. А время такое, что грубые, жуткие страхи отступили. Никто не боялся, что с голоду помрет или заберут на рассвете. Хорошее время. Вернулись страхи вечные, неотменимые. Вот у меня такие, что за нее страшно было. Что с нею что-то случится. Что я сам ее обижу нечаянно. Признаться, я ведь был неотесанный.

А о докторе я бы не сказал, что он больно добрый. Сказал бы иначе: у него были такие убеждения, которые все понимали как доброту. Когда первый раз к ним пришел, как ни волновался, а заметил, что обстановка у них скромная, мебель казенная. Еще сильнее смутился. Но жили они роскошно. Только у доктора роскошь была знать, а у нее – уметь. Доктор, по-моему, знал все на свете. Я и теперь так думаю. А если чего не знал, прямо загорался узнать. Меня так расспрашивал, будто в каменщики готовился. Мне и приятно. Конечно, мечтал, что он будет моим отцом. Думал, взвешивал, страшно было ошибиться, но как будто чувствовалось, что и он не прочь от такого сына. Однажды спросил, чего я хочу, какие у меня замыслы. А какие тогда могли быть замыслы, одно думалось: если с ней, то жизнь впереди, а если нет, то и ничего нет. Но не решился сказать. Стал вспоминать, о чем раньше думал, какие обещания себе давал на руднике. Как по городу ходил и чего хотел. Он очень внимательно слушал. У них обоих прямо талант был слушать. Доктор бывало повторял, что люди удивительно даровиты, но слишком часто не знают об этом. Иногда смеялся, что природа как раз на него поскупилась, наделив только одним – упорством знать. Кто был удивительно одарен – она. За что ни бралась, все получалось. Тогда как раз затеяла огород лекарственных растений. К чему она прикладывала руки, все росло, цвело, сияло. Говорили, в ее дежурство еще никто не умер и даже самым тяжелым больным легче становится.

Был у них враг, с ним они и боролись, служа в таких больницах, как наша. Это когда дети умирают. А еще доктор платил стипендию двум студенткам-фельдшерицам, еще в каждой больнице создавал библиотеку. Он очень много книг покупал, но все для больниц. У них и пианино было не свое, а прокатное. Доктор говорил, что совсем не аскет, но это жестокая выучка времен диктатуры: иметь только то, что можно отнять лишь с головой вместе, и ничего больше.

Здесь на границе тогда было тихо и мирно, но случилась беда. Холера. Они с доктором уезжали на эпидемию. Заволновался: поеду с вами, возьмите и меня. Нет, отказываются: это не нужно. Но там же будут бараки строить, пригожусь. Бараки, отвечает доктор, уже строят – легкие, деревянные, потом их сожгут. Убеждает: для нас опасности никакой нет, холера не чума. Да, подхватив заразу, вылечиться трудно, но не подхватывать ее очень просто. Не волнуйтесь, будем телеграфировать. И сами так спокойно, быстро собрались. Уезжали ночью, со специальным санитарным поездом. Я, конечно, провожал. Очень много людей провожало поезд. И архитектор наш был. Кто-то речь сказал: «Свободная республика справится с испытанием». Такое настроение вокруг, особое: и тревога, и подъем, и поддержка. И как она посмотрела на прощанье…

Но последний фонарик мигнул, и я прямо воем взвыл. Что я наделал, как мог остаться? Пошел в Комитет по борьбе с эпидемией. Записаться волонтером. Там и ночью было открыто. Но меня не взяли: благодарим, говорят, за ваш человеколюбивый порыв и гражданскую сознательность, но людей достаточно и добровольцев очень много, весь медицинский факультет просится ехать, а в карантинах полиция и ополченцы, так что работайте спокойно. Еще добавляют: не геройствуйте.

Телеграммы нет и нет. Я же не знал, где они. Где именно. А что-то не заладилось с телеграфом. Тогда постоянной линии еще не было, временную тянули. В Комитете говорят: положение трудное, но все меры взяты, надеемся, что беспорядков не будет. «Да не волнуйтесь вы так, если б что случилось, мы бы уже знали». То есть ничего я не выяснил. Вышел в таком отчаянии, что в глазах темно. Напротив, через улицу блестит надпись над дверью, золотыми буквами: редакция газеты «Ведомости». Ворвался туда: «Есть у вас репортер на эпидемии?» – «Конечно». – «Он сегодня телеграфировал?» – «Разумеется». – «Что там?» – «Читайте наш вечерний выпуск!» Но окружили меня, расспрашивают: «У вас там родные? Объясняет, что в районе действий отряда была нарушена связь, но их репортер там побывал, ничего нештатного не происходит, связь к вечеру восстановят. «Бегите домой, телеграмма вот-вот придет». Пришла!

Я им тоже телеграфировал. Но как напишу, так руки опускаются: слова какие-то неживые. «Сердцем с вами», «все мысли о вас». Даже совестно, хотя совершенная правда.

Все мысли о них, но работаю, стиснув зубы. Вдруг подходит ко мне старшина и говорит, головой крутит: «Ты что, нахамил хозяину? Когда успел?» Оказывается, приезжал наш архитектор, вызывал старшину, устроил очередной разнос, а под конец велел выгнать «этого наглого типа» – меня. Стою молчу, удивляюсь. Вроде порядочный человек, за свободу сражался. Что ж он делает? А мысли – не сказать чтоб грустные: кончился у меня соперник – сам себя перечеркнул. Да если узнает она, если узнает доктор, они и говорить с ним больше не станут.

«Выгоняй, говорю, если тебе не обидно, только хозяину я не хамил» – «Мне, говорит, обидно, но ссориться с хозяином тоже не дело. Не бойся, без работы не останешься. Мы обменяемся: отдам тебя на время старому приятелю, это который на судоремонтном эллинг строит, а у него выберу, кого взять». Ну и ладно. Только я все удивлялся. Отвык. Да ведь отвык же!

С холерой справились энергично. Почти без волнений и беспорядков. Только на одном карантине паника была, помяли кое-кого.

Объявили национальный траур по жертвам эпидемии, флаги приспустили, а как только подняли, началось чуть не ликование. Словно случилось что-то очень хорошее. Сирот усыновить – так желающих оказалось больше, чем сирот. Благотворительные балы, концерты, выставки, народные гулянья в пользу пострадавших. Торжественную встречу десанта нерабочим днем объявили.

Встретить их у вагона – целая задача. К дебаркадеру по билетам пускали, на площади толпа, но я не сомневался, что так и будет. Жду такой радостный, а как их увидел, сразу понял, что это было такое и как тяжело им пришлось. Доктор постаревший, измученный, она – в чем душа держится, сизо-бледная, одни глаза остались. На праздник не пошли, отвез их домой. Я о себе, молодом, думал, что двужильный, но по-настоящему двужильный был доктор. Ей скомандовал заснуть, меня выпроводил: «Завтра! Все завтра!», – а сам – в больницу.

Посидел у нее под окном в затмении чувств не помню сколько, потом добрался не помню как до постели. И свалился мертвым сном. Все проспал, ничего не видел, не слышал, не догадывался. А к ним приезжал вечером наш архитектор. Похвастаюсь: у него-то билет был, а к вагону он не пробился, на билет понадеялся. Приезжал объясняться. И она отказала. Тогда он заявил, что ради нее совершил недостойный поступок: выгнал меня с работы. Не знаю, на что рассчитывают люди, которые сначала такое учиняют, а потом с трагическим видом признаются. Но это все я потом узнал.

А тогда в прежнем затмении чувств явился к шести утра, как положено, на работу. Каждый кирпич мне говорит: живы, вернулись, живы, вернулись. Кирпичи – они, когда, хотят, разговаривают, это правда.

Даже не радость – отдохновенный покой. Живы, вернулись, живы, вернулись! К обеду прозрел: кинулся отпрашиваться. Новый старшина отпустил. Примчался, а их дома нет. Постоял перед запертой дверью, они без прислуги жили, вышел, вернулся, опять вышел. Тут уж каждую минуту до вечера на себе тащил. Еле дотащил. Вижу, наконец, спускается по ступенькам она, идет к больничным воротам, приближается, обе руки мне протягивает. И выговаривается у меня очень умная вещь: я, говорю, все для вас сделаю, я ради вас на все готов, верьте, мне, верьте! За руки держимся, а она улыбается и отвечает: «Конечно, не верю». Но рук не отнимает и так светло смотрит. Молчу, пытаюсь понять. «Вы же, спрашивает, ради меня профессию не бросите?» – «Брошу! – кричу. – Чем захотите, тем и буду заниматься!» Улыбается. «А чего вы ради меня не сделаете?» Удивился: но вы же, говорю, ничего плохого от меня не потребуете. И тут понял, чего не сделаю. «С теткой, говорю, не расстанусь». – «Зачем же, отвечает, расставаться, мы будем все вместе жить».

Вот так и было. Прямо земля под ногами качнулась. Бормочу: мы поженимся, вы согласны, когда, когда, завтра? Тут она и говорит: «Зачем завтра? Сегодня. Сейчас скажем вашей тете, а я папе уже сказала, и пойдем к нам. Папа нас сегодня одних оставляет, а потом вместе решим, как заживем». Вот так и было. Вот такой и должна быть жизнь.

Разве мог я поверить, что будет то, что стало?.. Ее нет, а я жив. И женат. И песни пою.

Глава 4.

Перебежчик

«Постоянство в любви – это вечное непостоянство, побуждающее нас увлекаться по очереди всеми качествами любимого человека, отдавая предпочтение то одному, то другому; так постоянство оборачивается непостоянством, но сосредоточенном на одном предмете…»

Так я мечтал над томиком Ларошфуко, краем внимания улавливая нарастающий шум внизу. Он казался мне обычной утренней гостиничной суматохой, но вдруг отчетливое слово «перебежчик!» прорезало гул невнятных голосов.

Спустившись на веранду, я увидел, как через площадь к гостинице быстро идут четверо, и тотчас угадал перебежчика, хотя он был одет так же, как остальные. Оказывается, здесь на границе – я замечал это и раньше, но не отдавал себе отчета – выработалась своя походка. Сознательно или бессознательно подражая друг другу, ополченцы шли широким легким шагом, плечи назад, подбородок вверх, взгляд вперед. Невольно мелькнуло: оперные герои-победители. На перебежчике горело клеймо «вышел из леса»: крадущийся шаг, плечи ссутулены настороженностью, нервное дерганье взгляда из-под опущенного по-волчьи хмурого лба. То ли старый, то ли нет, смугло-бледный, сизо-небритый. Рядом с ним шли Андрес и капитан Борк, третьего я не знал.

Все мы, зрители, стихли, как будто дуновение события задуло голоса. Капитан с ополченцем и перебежчиком молча отвязали лошадей, вскочили в седло и умчались. Андрес поднялся на веранду, пожал несколько рук, хлопнул меня по плечу (надо тоже научиться хлопать по плечу – насмешливо подумал я не в такт происходящему), взял стакан из рук подбежавшего Карло, медленно выпил и, доведя свидетелей до белого каления, наконец начал: «Видали волчугу? Выполз на рассвете к посту сестер. Они его чуть не подстрелили. Белой тряпкой замахал. Знаете, что рассказывает?..»

То, что в передаче Андреса рассказывал «волчуга», было мне не то что непонятно – просто незнакомые подробности.

Толпа загудела. Несколько голосов добивались: «И что теперь? И как дальше? Чем обернется?»

– Ладно, успокойтесь. Чем хуже у них, тем лучше нам, – скрепил на прощанье Андрес.

Я пошел за ним, чтобы по праву дружбы услышать приватное объяснение, что все-таки произошло и чего ждать. Но он неожиданно остановился и закатил мне пощечину. Нравственную, разумеется.

– Эти два дня тоже не считаются.

Тогдашнее пари уже не казалось мне особенно удачной идеей. Наверное, благороднее было бы сразу признать себя проигравшим и прекратить эту историю. Но привыкнув принимать пороки за неизбежную тень оригинальности, я не отказывался постоять в этой тени. Как соглашался и с тем, что дружба – это ревниво-неприязненное состязание самолюбий. Пока пари не выиграно, Андресу удается первенствовать.

Толпа исчезла так же быстро, как и появилась. Несколько человек задержались выпить наскоро холодного вина. Я уверенно к ним присоединился и сказал, что угощаю. Спокойно одобрили. Но взявшись за стаканы, заговорили не о происшествии, а обо мне:

– И вы, значит, к нам на границу? А с чем? А зачем?

Это было забавно. Вдумчиво покивав, я предоставил им самим отвечать, за что они и принялись с большой готовностью. В перебивчивых полуфразах я поначалу ничего не понимал, но внимательно молчал. Мне хотелось расслышать, пусть в искаженном эхе, как отзывались обо мне сестры. Словесные осколки сложились в неожиданную мозаику. От меня, оказывается, давно ждали серьезного разговора. Каких-то, надо полагать, ритуальных признаний приезжего перед местными. Осуждали, что с легкомысленным гонором опоздал это сделать и не проявил уважения к старожилам. Но великодушно прощали, раз поспешил записаться в ополчение, а теперь в смиренном молчании выслушал справедливые упреки. Я невольно испытывал привычное чувство превосходства и задумался, откуда оно берется. Равным собеседником для меня не был даже Старый Медведь, а этим добродетельным сединам хватит нескольких пустых словесных жестов. Они даже не догадываются, что будут тянуть нитку разговора, пока это не надоест мне. Но что такого я испытал или знал, чтобы иметь право на высокомерие?..

К столу подковылял старичок с младенческим пушком на лысине и плохо выбритой белой щетиной вокруг ввалившегося рта. Ему освободили место, а я хозяйской рукой налил вина. Когда он глотал, уши у него дергались вверх-вниз, а щеки то втягивались, чуть не соприкасаясь, то распускались гармошкой. Почмокав и вновь подтолкнув ко мне стакан, что, должно быть, обозначало благодарность, он вцепился в меня моргающими красными глазками и проскрипел:

– Ну, рассказывай!

Я даже не нашелся, что ответить. Такие формулы расхожего абсурда ставят в тупик: чего ждут и что думают те, кто их произносит?

– Ну, недогадливый! Тебе Старый-то Медведь кем приходится? Родня, нет? Близкая, дальняя?

Сам он был похож на старого кролика. Я ответил, что родня, но лишь в том смысле, все мы дети матери-природы.

– Значит, близкая? – уморительно переспросил он. – Ну, не повезло тебе.

– Это почему? – искренне удивился я.

У него разъехались щеки и поднялись уши: он улыбался.

– А потому, что я, когда был молодой и жадный… Ты не думай – не на карман жадный, а на желания, я бы не хотел, чтобы такие красавицы были мне близкой родней.

Неужели эта ходячая немощь, этот облезлый кролик был таким же сильным и бессмертным, как я? Самая банальная мысль, но она схватила меня когтями настоящей жути, и я вдруг понял, что ни разу в жизни не видел неприкрытое безобразие старости лицом к лицу.

– Нет, я б, конечно, радовался таким сестрам, если б с ними вырос. Но ты ж их раньше не встречал, правильно? – Он разливался, явно наслаждаясь общим вниманием, но вдруг остро глянул и уколол вопросом: – Чего смотришь? Не веришь, что и я был молодым?

Понимая, что отгадал, он довершил торжество под общее радостное шевеленье:

– Мало жизни видел. Ничего, у нас на границе научишься.

Старичок оказался ядовитый. Но он еще не знал, что ехидство не останется безнаказанным.

– Я молодежь всегда пойму! – бормотал он, уже подхваченный хмелем. – У меня душа молодая!

Над ним стали подшучивать, поминая какого-то «жильца». Я кое-как понял, что он пустил постояльцем того метиса, Гая, и уже несколько лет жил с ним в комической дружбе, защищая и опекая чужака. Старичок отмахивался: «Он хороший!» – и рвался делиться житейской мудростью:

– Иногда и не верю, что старый. Оглянусь: как вчера было. Неужели, думаю, столько лет прошло? И так быстро? Ты слушай, потом поймешь. Вспомнишь: дедушка Юлий предупреждал.

Я внутренне расхохотался над игрой случая: Гай и Юлий. Хромой Гай и дряхлый Юлий. Но этого Цезаря пора было проучить. С самым серьезным и недоумевающим видом я переспросил, о чем же предупреждает дедушка Юлий. Если дочери Старого Медведя мне не сестры, то можно с жадностью желаний видеть в них добычу? Он мне это подсказывает?

Наказание получилось суровым. Старики нахмурились и накинулись на Юлия:

– Ты что языком мелешь? Чему учишь молодого?

Быстро моргая и чуть не плача, он залопотал, что ничего такого не говорил. «Да вы что, да как можно подумать?» Собеседники расправлялись с ним вместо меня:

– А что ты говорил? Что нужно думать?

Он неожиданно затих, словно перебирал свои слова и не мог их объяснить. Все, и я тоже, смотрели строго и вопросительно. Он повесил голову, чуть не касаясь стола лбом. Потом, медленно разгибаясь, робко взглянул снизу.

– Ну, простите. Так получилось. Это я выпил. А ты не думай. Я тебя плохому не учил.

Но его уже не слушали. Ему и оставаться было тягостно, и уйти неловко. Но раз уж он провинился, а его пока не отпускали, то приходилось сидеть. Но над столом витало облако добродетели: порядок восстановлен, порочные поползновения пресечены:

«Когда молодой человек вхож в семью… С честными намерениями, а как иначе… Он делает предложение старшей дочери… А младшие становятся ему сестрами… Не нами заведено… Что ж тут непонятного… Но мы не о том говорим…»

Юлий понуро смотрел в пустой стакан, не решаясь вставить слово. Словно сам собой появился еще один кувшин вина, и я налил старику, жалея, что обидел его. А тем временем мое будущее становилось все отчетливее. Разговор «о том» оказался обсуждением моих планов. «Мысль-то неплохая… Хорошая мысль… Надо попробовать…» – твердили старейшины, а я не без любопытства пытался понять, что же за мысль меня посетила. Они еще долго жевали слова, но в конце концов стало ясно, что речь идет об адвокатской конторе. Вот оно что. Забавляясь игрой, я объяснил, что адвокатская контора – слишком серьезное начинание, а мои планы скромнее – юридическая приемная, бюро правовой помощи.

– Ну и почему сразу не сказал?..

– Мысль-то верная… – Внутренне рассматривая неожиданную идею – это сестры придумали? – я сказал, что дело хоть и нужное, но нескорое, потому что разрешения у меня еще нет и ждать его придется долго.

Старики вдруг рассиялись морщинами, даже Юлий ожил и задвигал ушами.

– Не нужно ничего ждать…

– Это у вас в столице шагу не ступи без позволения, а у нас на границе свои законы…

– Просто заявляй в коллегию и открывай хоть завтра…

И я вспомнил то, что давно знал: правовая автономия. Парадокс границы. Здесь, в полувоенных условиях, действовали, как ни странно, более либеральные во многих отношениях нормы.

– Чего откладывать? – вдруг спохватился один из стариков и пристукнул стаканом. Я сосредоточился и напомнил себе, как его зовут. – Пошли посмотрим. У меня хорошая комната под контору. Место удобное и сдам недорого.

Я пригласил Карло идти с нами и повернулся к обиженному старику, но он исчез.

В пристройке белого двухэтажного дома хозяин распахнул дверь в пустую побеленную каморку. Вторая дверь вела в комнаты. Одно окошко смотрело на улицу, другое в сад, на невысокие деревья с блестящими листьями. «Лимоны и апельсины», – похвастался хозяин. Улыбаясь про себя, я ждал спектакля по вытягиванию денег из нестреляного приезжего воробья.

Карло деловито измерил комнату шагами.

– Так, шесть на шесть. Тесновато, но для начала самое оно. Есть за что благодарить.

Я мигом поблагодарил.

– Но окно на улицу надо растесать. Такое оконце не годится. Контора есть контора.

– Сделаем, сделаем, – кивал хозяин.

– Теперь мебель. – Карло энергично входил в мои интересы. – Стол, лавка для клиентов, полки повесить.

– Сделаем, сделаем.

Развлекаясь ролью, я вмешался:

– Нет, мебель закажу новую. Плетеные стулья, два стола, застекленный книжный шкаф.

Уважение ко мне росло на глазах.

– Вот вы как хотите! На широкую ногу! Мы к вам сегодня же мастера пришлем.

А Карло распоряжался дальше.

– Над окном и дверью навесы. Белые или зеленые. Даже не так. Большой тент. Скамейку поставить. Кадку с цветами. И дверь перекрасить. – Он пошевелил дверь и всплеснул руками. – Она ж дубовая! Всю краску соскоблить. Налощить.

– Сделаем, сделаем, – радовался хозяин непонятно чему.

Чувствуя странную приятность быть не собой, я ответил в тон общему настроению и приготовился рассуждать о самом вкусном – о мелких подробностях. Только безделицы позволяют испытать полное удовольствие от дела. Старцы начали совсем издалека, добиваясь, олеандр или фикус у дверей мне больше нравится и белый натянуть или зеленый навес. Наконец, добрались до вывески и пустились воспевать достоинства местного умельца, который преотлично напишет и нарисует. Шедевр малярного вдохновения. Забавно было бы взглянуть. Но мне уже надоело. Сказав, что достаточно латунной пластинки на двери, я решил сворачивать разговор и спросил о цене. Хозяин помолчал и с достоинством назвал сумму. Настолько умеренную, что пришлось уточнить – за месяц? А то, может, тут на границе считают по неделям.

– Да что вы! – всполохнулись все. – За три, за три месяца. Вы ж сначала снимите на три? Ну, пока не уверены, как дело пойдет? Четверть в задаток, это как положено, а остальное потом.

Меня царапнула досада, и я оттолкнул ее, сказав, что плачу за полгода вперед и все переделки беру на свой счет. Кто-то засмеялся, хозяин смутился и стал оправдываться:

– Вы поймите. Так не делается. Что люди скажут? – Помолчал, пошептал что-то, но закончил твердо: – Скажут: молодой не умеет деньги считать, а старый пользуется. Скажут: связался черт с младенцем. Уж давайте как принято. Вы не обижайтесь.

– Хорошо, пусть будет ни по-вашему, ни по-моему: на три месяца с оплатой вперед.

Старик сокрушенно качал головой, но уже неискренне: хотелось согласиться. Я в этом не сомневался, и даже любопытно стало: удастся ли настоять на своем?

– Карло, поддержите меня, и тут же подпишем договор.

Хозяин повернулся к итальянцу: поддержит или нет? Остальные развеселились:

– Договор, договор! Законник приехал! Не хочет просто по рукам ударить!

Карло с самого начала был заметно доволен, что понадобилась его помощь, но теперь не понимал моей прихоти. Я подтолкнул его решение простейшим приемом:

– Не молчите, Карло, вы же меня сразу поняли. – Он польщено кивнул и заговорил быстро, бурно и, на мой слух, совершенно бессмысленно. Мне были понятны только постоянно выскакивавшие итальянские слова –«infatti!» и «affatto!» Лишь потому, что он наставил палец не на меня, а на хозяина, можно было догадаться, кого он убеждает. На этом комедия закончилась к общему удовольствию. Отказавшись от договора, мы ударили по рукам – самым натуральным образом, хозяин подставил мне широченную лопату-ладонь.

Вернулись в гостиницу, я вручил старику деньги, и теперь уже он пригласил всех выпить – обмыть удачное начало. Посидев с ними, я заметил, что седые головы крепче моей в единоборстве с местными винами, густо-сладкими и обманчиво легкими. Я никак не мог понять сути хлопотливых вопросов: «Вы когда ждете багаж? Мастер сегодня же возьмется. Когда крайний срок? Боитесь, не успеет?» Какой багаж? Чему срок? Ответив, что через неделю, я распрощался, и только поднявшись к себе и свалившись на диван, понял, о чем они говорили. В том застекленном шкафу, за который сегодня же возьмется столяр, должны стоять книги и лежать бумаги. А еще со мной нет ни диплома, ни свидетельства. Я вообразил потрясение отца, читающего письмо с просьбой немедленно выслать все необходимое для юридической приемной, – и с нервным смехом вскочил к конторке.

Весело сочинил грустное послание родителям о взаимных обидах, добавив в беглой приписке, что последовал их совету немедленно приняться за дело и нуждаюсь в помощи, небольшой, но срочной. А именно… Потом с удовольствием принялся за письмо дяде. Изобразил в красках пеструю сцену, из которой выскочил с общественно полезным начинанием в руках, то есть на шее. Пустился в психологию. «Сейчас, за письмом к тебе, я понял, чем оправдывается мое высокомерие по отношению ко всем моим колоритным собеседникам-собутыльникам. Честная бедность (нечестная тем более, но все они честные люди), честная бедность замечательно наполняет существование живым повседневным волнением и великолепной перспективой – обрести достаток. Они могли бы мне позавидовать, если б знали, что я уже при рождении достиг всего, о чем они только мечтают. Они и не догадываются, что счастливы. Надежда благополучно проводит их до самого кладбища. А у меня давно не осталось ни наивных надежд, ни простодушных радостей, ни желания обманывать себя самого». На последней фразе гладко бежавшее перо само собой пошло медленнее, выводя каллиграфические буквы с безупречным нажимом. Я и раньше знал это предательское свойство собственной руки. Попытка на бумаге приврать и покрасоваться тут же превращала почерк в образцовые прописи. Наверное, и дядя давно разгадал этот неприятный фокус. Переписывать не хотелось. Достав из буфета фляжку и отрезвившись хорошим глотком, решил продолжать. Разгадал так разгадал. Дядя был страшно виноват передо мной, из-за него я ни разу не смог выговорить гордую жалобу: никто меня не понимает. Еще прихлебнув коньяка, написал о дядиной вине и потерял мысль. Но письмо думало вместо меня. «Обновление времени на новом месте действительно произошло, я все еще живу подробно, и мне теперь предстоит запомнить каждую морщину и реплику смешных стариков. А ведь они с легкостью навязали мне свою волю. Зачем мне это дело, которое я все же собираюсь продолжать? Кто его придумал? Они спрашивали, с чем и зачем я приехал, но не мог же я им ответить, что сам не знаю Вернее, знаю, но это знание плохо ложится на бумагу, а тем более не выговаривается. Ладно, попробую: чтобы в моей жизни появились события и сложились в действие. Сколько себя помню, я хотел быть таким, как ты. В детстве не сомневался, что я такой и есть. Потом был уверен, что скоро таким стану. Потом ненавидел тебя и себя, не понимая, почему это невозможно. Как сочетается твой необъятный цинизм с несомненным великодушием? Ну, пусть не цинизм, если сильно сказано, но слишком ясное понимание чужих мотивов. И собственных тоже. Откуда у тебя столько замыслов и желаний и почему все они приводят к действию? И почему ты в меня не впечатал эти – как их назвать? – умения, дарования? В печальном итоге я неизвестно зачем сижу на краю света наедине с коньяком, а ты – что ты сейчас делаешь?»

Фляжка стояла рядом и звала подкрепиться. Последовав приглашению, прихватил ее с собой и понес письма на почту. Улица так остро сверкнула солнцем и тенью, что я прикрыл глаза. А открыв, ничего не увидел, только почувствовал подушку под головой. Память качалась, как маятник, отбивая удары кровью в висках. Обнаружив себя на диване, в локанде, попытался сообразить: это уже завтра или еще сегодня? Что за синева в окне – вечерняя или предрассветная? Тишина вокруг говорила о ночи. Алкоголь растворяет время. Был я на почте или не был?

Добравшись до графина с водой, припомнил и почту, и стук в дверь. Приходил столяр, и я с ним договаривался. С бодрым видом, но заплетающимся языком. Все это невыносимо. На почте дописывал письмо дяде, хотя и без того настрочил совершенно лишнего. Не ел целый день. Теперь желудок скручивали разом и голод, и отвращение к еде. Нужно вспомнить, о чем писал. И кого встретил по дороге. И как вернулся к себе. Тоска, унижение и бессмыслица.

Встряхнул фляжку – плеснуло тяжело. Вспомнил, что наполнял ее, и о чем-то толковал с Карло.

День, как блестящий орех, лежал на ладони, обещая золотую сердцевину. Но рассыпался черной пылью. Что за мысли и сравнения мне в голову приходят? Отчаянно хотелось заснуть, но в мозгу как будто тлела и болела заноза. И гасла долго, долго, долго, пока не разгорелось утро.

Глава 5.

Закатные знаки

Скучать – верный знак бездарности. Изнывать от безделья – тем более. За все эти дни я даже не пытался увидеть и понять здешнюю жизнь. Вчера капризно позволял старикам расспрашивать, ни одного разумного вопроса не задал, а воображал, что владею разговором.

В зеркале хмурый субъект с больными глазами и мужественной щетиной смотрелся приемлемо. Я думал о том, что мог бы стать здесь своим и написать книгу о границе. И сосредоточенно вглядывался: бриться, поддерживать мрачную небритость или отпустить бородку?

В дверь деликатно поскреблись. Появился Карло с подносом, накрытым белой салфеткой. Он разом смущался и посмеивался, бормоча: «Вы вчера на радостях… Я уже беспокоился, решил заглянуть… Вот, выпейте горячего бульона с перцем, как рукой снимет». Выяснилось, что вчера он сам тащил меня по лестнице и укладывал на диван, а я требовал лошадь и порывался куда-то ехать. Впрочем, и все приключения. С мастером, оказывается, побеседовал вполне здраво. Он сегодня ждет меня. Я признался, что не помню, где его искать. Карло с готовностью объяснил.

Был полдень. Марта вернется вечером. Слишком сильно, чуть не с тоской хотелось увидеть ее, но я понимал, что это обман чувств от неприкаянного ожидания в чужом городе. Волевым усилием, как с камнем на шее, вышел на улицу и побрел к «своей» конторе.

Бело-солнечно-нарядный город с веселым шумом жизни и работы разгулял меня. Над будущей юридической приемной уже натянули тент. В его зеленой тени трудились двое. Старик-хозяин маленьким топориком тесал боковину оконного проема. Беловатый камень легко крошился. Крутилась пыль. Девочка лет пятнадцати в красной юбке и красной косынке скоблила дверь широким ножом и распевала песенку. Быстрая горячая мелодия, зовущая притопывать. Приближаясь, разобрал и слова. Странные у вас на границе плясовые песни.

Не скрывай! Вернется ль милый?

Что, седая, ты бормочешь?

Видишь черную могилу

Или счастье мне пророчишь?

Песенка оборвалась, на меня метнулись круглые, как черные вишни, глаза. Девочка со смехом прыгнула в комнату и медленно притворила дверь, подглядывая.

– А, вот и вы! – обрадовался старик. Хлопнул меня по плечу и крикнул в окно: – Анита, принеси…

Но быстрые руки уже выставили табурет. Сидеть и глазеть, ведя степенный разговор, было бы смешно, но от меня явно этого ждали. Поставил на табурет ногу, упер ладонь в колено. Перед стариком появились два стакана и кувшин, он налил себе и мне и принялся рассказывать, что столяр приходил, все измерил, не беспокойтесь, к сроку закончит.

Черные глаза мелькали в окне, выглядывали из-за двери, а то вдруг появились над каменной оградой.

– Внучка! – похвастался хозяин, хотя и так было ясно. – Она у вас и прибираться может. Вы ей назначьте сколько-нибудь, пусть дите учится деньги зарабатывать.

Надо будет спросить у сестер, какую сумму означает цифра «сколько-нибудь».

Дверь распахнулась. Как в раме, передо мной предстала Анита. Она не только сняла косынку, но и расплела косы. Чтобы я получше разглядел, как хороши русые кудри, встряхнула головой. Скомандовала: «Ногу уберите!» – поставила миску с маслинами. Вздернув нос, гордо удалилась. В комнате послышался топот и хохот. Я искренне похвалил девочку. Она, конечно, подслушивала. Старик лицемерно покачал головой. В окне появилась рука с маленькой скамеечкой.

– Вот, дедушка, дай ему, пусть ставит свой сапог!

Мы рассмеялись. А она заметила мои щегольские сапожки.

Прелюдия окончена, надо заводить беседу. Первые такты – мои.

– Хотелось бы расспросить вас…

– Да уж понимаю. Спрашивай, все расскажу.

Старикам нужны не вопросы, а слушатель. Я потянул паузу. Отложив топор и взявшись за стакан, он посмотрел на меня с предвкушением долгого повествования.

– Нет, ты не думай. У нас хорошо. Жить можно. Тебе понравится.

«Понеслось…» – подумал я. Неисчерпаем и однообразен набор неопределенностей, смысла которых я никогда не мог понять. Для полноты мог бы добавить еще одну сентенцию, например – «больно, но терпимо».

А он словно подслушал:

– Поживешь и скажешь: беда здесь у нас, но терпимо.

Я постарался не усмехнуться, но он неожиданно разулыбался.

– А, подглядывает? Дразнит тебя? – Он погрозил пальцем внучке за окном. – Бойкий ребенок. Ты не обижайся. По ней видишь, справляемся. Когда совсем плохо, дети не такие… Я тебе вот как скажу: у нас жизнь правильная. У нас свобода. Не то, что у вас. Что так смотришь? Говорю – у вас и у нас? В одной стране живем. А так и есть. У вас законы приставучие, но необязательные. На пользу чиновникам, кто наблюдает за неисполнением. Твой родственник, Старый Медведь, так говорит. Я так и не понял, кем он тебе приходится. Чего толком не объяснишь? … А у нас закон строгий. По военному времени. Двери можешь вообще не запирать. У нас не воруют. Забудешь где-нибудь кошелек, вспомни, где оставил, приходи, там и лежит. Не вспомнишь, подберут, весь город на ноги поставит: кто кошелек потерял? И вернут. А чтобы убийство, разбой или девочку обидели, так даже не думай. Не бывает. Но знай: у вас смертной казни нет, а у нас есть. Даже без суда и следствия. Пристрелят на месте или повесят на площади.

– За что?

– Сам понимаешь за что.

– За воровство тоже?

– Если во время военных действий. Подумай головой, человек в бою, а какая-то нелюдь его дом грабит.

– Без суда и следствия?

– Здесь граница.

– Публичные казни? И дети видели?

Старик как-то поскучнел, а до сих пор излагал гордо.

– Это давно было. Скоро после событий. Дети тогда и не такое видали. Кто жив остался. И я тебе вот как скажу. Или уж ты совсем против смертной казни, тогда я тебя поспрашиваю кое о чем, а ты отвечай мне. А если не против, то сам себе отвечай: это что, правильнее, чтобы палач где-то там его прикончил, а ты и не видел? У нас нет палачей.

– А кто же?..

– Кто сам так решил.

– И за дезертирство?

– Какое дезертирство? У нас ополчение. Народная милиция. Не уверен в себе, боишься – не записывайся. Не выдержал, не можешь, не по силам – выпишись. Все поймут, никто слова не скажет. А в бою струсил, сбежал – дело другое. Тут уже не тебе, а с тобой никто не скажет слова. Как жить будешь? Да и нет у нас трусов. У нас люди хорошие, вот увидишь.

Анита выглянула через ограду, легко подтянулась и уселась наверху.

– Скажу тебе. Если опасность, люди серьезно живут. А настанет красота и покой, распояшутся, поди, начнут грызть друг друга. Что скажешь?

Ничего странного и нового в этой мысли не было.Духовная мобилизация общества. Сплотимся ради будущего. Может, настоящая опасность только здесь, но о границе наши газеты предпочитают помалкивать.

Однако, с бедой кончится и самоуправление… и тогда

– … получите наместника и те самые приставучие законы.

– А вот и нет. У нас гарантии. На все годы послевоенного восстановления – прежние нормы. Наместник-то и сейчас есть. Мы же к южному округу относимся. Только он сам по себе, а мы сами по себе.

Старик смотрел совсем довольным. О том, что гарантии гроша ломаного не стоят, я промолчал, естественно.

Если он видел мои вчерашние выходки, сейчас «предостережет по-отечески». И точно.

– Ты вино-то пей. Коньяк проклятый брось, забудь про него совсем. У нас места виноградные. Все заново насадили. Уже и винодельни есть настоящие. Пей смело, одна польза.

Я выпил. Старик начал о повседневном. У семьи сад, половина винодельни, а еще ягодное вино, яблочное, – дело новое, но хорошо началось. Где привыкли с виноградом работать, там и с ягодами удается. Ничего, жить можно. Я решил оставить его в торжественных размышлениях и распрощался, сказав, что мы еще не раз вернемся к этому разговору. Забытая Анита с досадой перекинула через ограду стройные ножки в красных туфельках на каблучке и спрыгнула, только алая юбка взметнулась. Но я удалялся, как будто ничего не заметил.

В столярную мастерскую идти было неприятно в ожидании откровенных или спрятанных косых взглядов. Принял вид сухой и деловитый, но встретили меня простодушно-радушно. Тоже налили стакан, подставили новенький плетеный стул – «Вот, сами испробуйте» – и я, как загипнотизированный, час и другой и, кажется, третий следил за размеренной, молчаливой работой мастера и подмастерья.

Пообедать заглянул в подвернувшийся кабачок, а возвращаясь, свернул куда-то не туда и оказался на самой окраине. В густо заросшем овраге шумел полноводный ручей, горбатый мостик с тремя ступеньками вел к последнему ряду домов. Я увидел маленькую площадь, мутно-зеленую воду. На белом постаменте – черного всадника со старым, страшным, изглоданным лицом и гневно-молодым разворотом плеч. Он с угрозой вонзал бронзовый взгляд в мирные ставни на той стороне канала. Его тень черным крылом достигала воды. Вдруг из тени выступила Марта. Изысканно-нарядная, в жемчужно-сером атласном платье с высокой талией, в треуголке из белых кружев и с кружевным зонтиком. Свернутая узлом коса в серебряной сетке. Присмотрелся: а я тоже там? Увидел и себя. Появилась гондола, раздалась баркарола, но эту романтическую пошлость досматривать не стал, а серьезно задумался: может ли в действительности тень памятника так перерезать площадь Сан Дзаниполо, как мне это вообразилось?..

На закате устроился за столиком, любопытствуя, кто ко мне подсядет, в то же время ведя этнографические наблюдения и ожидая возвращения дозора.

Толпа густела. Вечером женщины снимали косынки, да и многие мужчины тоже.

– Людей посмотреть, себя показать? – спросил объявившийся вдруг старик, сдавший мне комнату для конторы. – Вон, полюбуйся, наши молодожены. Какая парочка, а?

Он присел за мой столик. Я оглянулся и увидел до смешного юную и действительно очень яркую пару. Красавица новобрачная была, как двойняшка, похожа на Аниту, такая же черноглазая, крепкощекая, русая, кудрявая, с хитрым вздернутым носиком. Счастливый супруг, совсем мальчишка, с неправильным треугольным лицом и целым вороньим гнездом чернейших волос, был выше ее чуть не на две головы. Совсем некрасивый, но неотразимо сияющий, он по-детски держал ее за руку.

– Она тоже ваша внучка?

– Делли? С чего ты взял?

Странно, что он не видел несомненного сходства. Значит, это здешний тип красоты, круглой, жаркой и лакомой: глазки – вишни, губки – малина, щечки – персик, кудри – орех.

– Не внучка, но знал малыми детьми и его и ее. Феликс сирота, после событий никого родных не осталось. Его город растил. Хороший парень. Ополченец. А у нее отец погиб и дядья. Мать с бабкой сами девочку поднимали. Они портнихи знаменитые и вышивальщицы. И она тоже. Видал, какие нарядные?

Теперь и я обратил внимание на обдуманность местного франтовства. У нее белая вышитая рубашка, красная юбка, украшенная черным сутажом, белые чулки, черные башмачки. У него черные штаны с красными шнурами, как с лампасами, красная рубашка и синяя безрукавка с густой вышивкой.

– Ишь какие счастливые. А вон смотри, кто идет. Сам Дон Дылда. Герой. Лучший стрелок на границе. У него, как в сказке, пули заговоренные. А вообще-то он телеграфист. Начальник нашего почтового участка.

Я удивился, что герой носит такое непочтительное прозвище. Хотя про себя признал, что убедительное: он был нескладный и узкоплечий.

– Дон Довер. Увидали – обозвали дылдой. Это когда приехал. А когда узнали поближе, так и прозвище само собой стало почтительным. У нас никого долговязого просто так дылдой теперь не назовут. Это, знаешь, еще заслужить надо, если самого Дона Довера так называют.

Действительно, на площади разыгрывался спектакль под названием «наш герой». А тот смущенно раскланивался, хлопал по плечам и пожимал руки. Так, а в каких случаях жмут руку?

– Давай познакомлю. Народ у нас хочет его с твоей сестрой поженить. Со старшей. Ну, с ним-то никто не сравнится, но она тоже знаменитый стрелок.

Тоже знаменитый? Надо же. Дон Дылда как раз приближался к нашему столику. Старик встал. Я тоже поднялся, здороваясь. На мой циничный взгляд, герою сильно не хватало брутальности. Он был какой-то мягко-бесцветный. Под высокими скулами щеки так сильно втянулись, что в углах губ складывались робкие полуулыбки. Каким-то загадочным образом казалось, что он смотрит не сверху вниз, не с высоты своего роста, а нерешительно снизу вверх.

– Рад знакомству, – сказал он, пожимая мне руку обеими руками. – А я только что попрощался с вашими сестрами.

– Где? Как? Вы тоже были на кордоне?

– Нет. Дозор вернулся, я проводил их немного. Они на завод уехали.

Почему я был уверен, что отряд появится на площади? Мне стало так досадно, что рассердился и на героя, и на старика. На языке зашевелилось что-то язвительное.

Но по площади вдруг словно прокатилась волна. Раздались восклицания: «Лев! Лев!» Головы поворачивались. Что за притча, откуда взяться льву? В голосах слышался настоящий испуг, словно кричавшие и правда видели зверя. Моя голова сама собой повернулась со всеми вместе. И я тоже увидел.

Закатные облака. Золотой лев с колеблющейся гривой и раскаленной красной пастью торжественно переставлял в небе могучие лапы. Долго, полную минуту, облака оставались львом, и толпа, стихнув, смотрела и смотрела.

Настроение на площади сломалось. Дохнула тревога. «Лев, кровавая пасть, перебежчик, знаки, дурная примета…»

Волной унесло Дона. Его окружили и добивались, что он об этом думает. Старик только что был здесь, но куда-то пропал…

Перекрывая гул, над площадью раскатился уверенно-насмешливый бас Андреса:

– Дамы и господа! Сограждане и ополченцы! Народ, я кому говорю! Что вы как дети, честное слово! Перебежчиков никогда не видали? Ничего плохого тут нет. Я же первый его и допрашивал. У них раскол и резня. Вот он и побежал. И еще побегут. Им не до нас. Пусть на здоровье режут друг друга.

Подойдя ко мне, сел и расхохотался:

– Закатные знаки, кровавая пасть? Когда же закончится эта напасть? О! Впервые в жизни срифмовал две строчки. Здесь все сочиняют стихи. Считай и меня поэтом. А тебя ждали. Обе. Очень даже. Я, по правде сказать, думал, что непременно явишься встречать. Прости, недооценил. Характер ты выдержал отменно. Поздравляю.

– А ты их недолюбливаешь, оказывается?

– Думаю, они меня тоже. Тебя зато любят так горячо, что приглашают в воскресенье прокатиться вместе с ними к источникам в горы. И меня заодно, раз уж я твой задушевный друг. Сам по себе никогда не удостаивался. Собираемся у дуба, у великана, в девять утра

– Конечно, с удовольствием. Очень любезно с их стороны.

– А, быстро же ты перенял эту манеру: здесь все на редкость вежливые. Даже я иногда.

… И дальше в том же духе на два голоса. Задушевный друг сильно действовал мне на нервы. Но я сам был виноват, нелепо и случайно установив такие отношения между нами. Изменить их потребует времени. Либо поссоримся, тоже неплохо.

Веселье не вернулось, песни и танцы не завязывались. Звонкий дуэт начал было: «Что, седая, ты бормочешь», – но как-то испуганно смолк на том же месте, что и Анита утром. Так и осталось неизвестным, что же предсказала колдунья.

Почему-то я думал об этом, отворяя дверь в свою комнату. Легкая занавеска взвилась, и вместе с ней пролетела быстрая тень. Птица слепо металась от стены к стене. Я ее не столько видел, сколько чувствовал. Вдруг в промельке на фоне белой кисеи черным изломом прочертились какие-то дьявольские пальцы. Это не птица! Желание выскочить в коридор, позвать прислугу и велеть выгнать мерзкое существо… Стыдно. Да черт же побери, что это такое и что с ним делать? Я не то что испугался, но чувствовал себя очень неуютно. Пока пробирался к конторке, пока чиркал спичками – и две сломал, все-таки догадался, что это летучая мышь. Лампа не хотела зажигаться, будто взмахи зловещих крыльев задували огонь. Вдруг существо исчезло. Когда, наконец, фитиль слабо засветился, я увидел на белом чехле дивана жалкую серую тушку. С дрожью брезгливости накрыл дернувшееся тельце газетой и выбросил в окно.

Не было никаких огромных черных крыльев. Лучше б были.

Глава 6.

Ожидание

Воскресным утром… – это легко сказать в романе. В суровой реальности до воскресного утра еще надо было доскучать. Многообещающая идея лично поблагодарить за приглашение не привела ни к чему. Их дом немо смотрел зарешеченными окнами, в тени на пороге лениво растекся кот. Пылал шиповник, стояла жаркая тишина. Конечно, я не стал проверять, правда ли, что на границе не запирают двери.

Вернувшись, набрел на забавную мысль и тут же ее осуществил: отправился к «нашим молодоженам» заказать себе вышитую рубашку. В мастерской застал их обоих и вынужден был наблюдать наглое, беспардонное, солнечное счастье. Как мало людям надо. Когда я объяснил, что видел вчерашний наряд Феликса и хочу для себя похожий, они расцвели еще пышнее, хотя пышнее некуда. Юный муж вспомнил, что он взрослый, и солидно принес неизбежный кувшин. Хорошенькая Делли вертелась и ахала: вы заметили? ах, правда? так приятно…

– … я очень старалась!

– Медом по сердцу, – вставил супруг, и даже не в шутку.

За обсуждением мне пришло в голову, что неплохо бы и дядю угостить здешним рукодельем. Мастерица даже испугалась:

– Подарок в столицу? Ах, пусть лучше мама…

Вместе со словом «мама» я надумал и матери послать… – что бы такое? Расшитый носовой платок.

Зардевшись, красавица спросила с деликатной запинкой: платочек кому? Ах, вашей матушке! Тогда нужно шить белым по белому. Ярко – если невесте. Или даже не белым, а вот, взгляните.

Принесла и развернула очень тонкий шелк – цвета пожелтевшей книжной страницы.

– Восьмиугольником сделать. А нитки не точно в тон, а чуть темнее или чуть светлее, вам как больше нравится?

Я выбрал все три вариации. Постарался вспомнить, как был вышит роковой платок Дездемоны, чтобы заказать и четвертый, но не вспомнил.

– Пожалуйста, встаньте на минуточку. Обмерить.

Пикантный момент. Быстрые прикосновения черной ленточки в ловких пальчиках, наивный детский запах – цветочного мыла и молока, что ли. Она была маленького роста и, чтобы измерить мне шею, приподнялась на носочки, потянулась, обняла. Я близко и пристально посмотрел в черные глаза. Улыбнулась весело. Привыкла, что ею любуются. Ресницам быть бы потемнее.

Задумалась, покусала алую губку.

– Смотрите, ей не терпится начать! – радостно сообщил супруг. Она смущенно кивнула, а он объяснял вместо нее: – Такой заказ интересный. Иголка сама в руки просится.

– Вы пейте, разговаривайте, а я вам пирога принесу и кроить буду.

Мы сели так, чтобы смотреть на нее, и стали пить и разговаривать.

Я вспомнил чересчур завитушечный фонарь над дверью и спросил, не его ли шедевр. «Вы заметили, правда?» – удовольствие пошло по второму кругу. Чтобы нагнать холода в это цветение, я поинтересовался, как же им разрешили жениться так рано. Он встрепенулся, разулыбался: решил, что я по дружбе хочу узнать подробности. За кого меня здесь принимают?

Заявив, что у них все было удивительно и необыкновенно – «и ничего не рано, мне уже девятнадцать! позавчера исполнилось!», он начал, все больше увлекаясь, рассказывать очень заурядную историю. Делли тихо слушала, позвякивая ножницами, потом не утерпела и подсела к нам, сияя черными глазами: помочь повествованию. Что ж, понятно, им первый раз выпала возможность выговориться: здешние обыватели и так все знали, рассказать было некому. Я слушал со смесью приязни и неприязни, зависти и отвращения. Этакое счастье – пошлость. А может, и всякое…

Еле отбившись от горячих приглашений к обеду, спросил на прощанье, есть ли в городе библиотека. Оказалось, даже две. Муниципальная – «за школой повернете и сразу увидите» и частная – «у старого Виртуса, платная, но недорого, а книжки такие, каких в городской библиотеке нет».

Старый Виртус взглянул на меня таким особенным взглядом, что я сразу отгадал бывшего учителя. Полюбопытствовал, так ли это.

– Учителя бывшими не бывают! – строго отрезал он, но тут же переменил голос на ласковый. – Советую взять абонемент на месяц – хоть каждый день приходите. Есть у меня одно условие, мои читатели уже привыкли. Вместе с книгой я даю одну-две брошюрки, а потом кое-что по ним спрашиваю. Так, пару слов. Вы увидите, что это интересно.

Еще бы не интересно. Что такое он проповедует?

Подойдя к полкам, усмехнулся и удивился. Никак не ожидал от учителя такого набора книг. Пестрые корешки обещали тайны, страсти, приключения, преступления и успех в жизни. «Роковая тайна», «Страшная тайна», «Тайна старого замка», «Парижские тайны», «Ключи к счастью», «Ключи к здоровью». И так далее.

Он внимательно следил, что я выберу. Стоило бы подурачиться и нервно схватить «Ключи к богатству», но я попросил помочь. И он вручил мне «Ключи к женскому сердцу». Потом, поколебавшись, «Роковую тайну». А стопку брошюрок с крупным синим заглавием «Сущность…» я сгреб, не разбирая.

Сложив книжонки на полу у дивана, принялся за «Роковую тайну». Зачем он мне ее подсунул? Открыл где-то на середине. Закрыл. «Юноша храбро вступил в схватку, и скоро из пяти мертвецов в живых остался один…»

Взялся за брошюрки: «Сущность государства», «Сущность брака», «Сущность свободы». Пролистывая, зацепился взглядом: свобода есть бремя. Как же, как же. А принуждение и рабство – это, надо полагать, избавление от бремени. Стал просматривать внимательнее и собрал впечатляющую коллекцию.

«Не следует отказывать человеку во внешней, отрицательной свободе; но, давая ее ему, необходимо объяснять ему, что человек, не сумевший освободить себя к дисциплине, не заслуживает политической свободы»

«Может ли быть назван гражданином тот, кто не принимает Цель своего государства? Он явно будет пользоваться удобствами жизни и правами, но будет паразитом, или приживальщиком, или, в лучшем случае гостем, но не гражданином»

«Что мужчина представляет активное, а женщина – пассивное начало, что первый должен образовательно влиять на ум и характер второй – это, конечно, положения азбучные.

Женщина должна видеть в своем избраннике действительного спасителя, который должен открыть ей и осуществить смысл ее жизни»

«Государство говорит каждому из своих граждан: «Не только ты служишь, но и тебе служат. Твое служение состоит в отречении и жертвенности. Но если у тебя есть духовно-верный и интерес, то он должен быть защищен государством»

Имени автора на брошюрках не значилось. Интересно, библиотекарь сам это сочинил? Сочинитель не замечал, похоже, что выключил себя из рода человеческого. Бесподобные фразы вроде «человеку необходимо объяснять то-то и то-то» или «человек есть что-то такое относительно своего женского дополнения» явно написаны с позиции надчеловеческой.

Я заметил, что собираюсь с проповедником сцепиться. Этого еще не хватало. В раздражении я все листал брошюрки, а они стучали молотком:

«Человек должен веровать…»

«Человек должен понять и усвоить…»

Скука. Досада. А вечером опять толпа, песни и танцы на площади. Мертвая зыбь. Что я здесь делаю?..

– Теперь всем известно, кто ты такой, – насмешливо возгласил Андрес, явившийся в сумерках поднимать меня с дивана и вытаскивать в народ.

А он-то что здесь делает? И чего ради ходит вокруг меня кругами? Собеседника не хватает?

– Ну, и кто же?

– Нашлась проницательная личность, которая открыла правду и сообщает всем желающим. Нежелающим тоже.

Андрес покачал головой наивно-сокрушенно.

– Ну так телись. Хоть узнаю, а то всю жизнь в потемках.

– Дословно: такой отличный парень, душа-человек, все понимает, веселый-превеселый и совсем простой. Доволен?

– А как Феликс определяет тебя?

– Забыл поинтересоваться. – Андрес заметил книжки. – А это что? Побывал у Виртуса! И как тебе роковая тайна?

– Одну строчку прочел. Смешно. Ты разве читал? В чем там дело?

– В том, что простой отличный парень узнает, что его родной отец – самый настоящий разбойник. Грабит и убивает. Родного сына собирался прикончить. В таком духе.

– И простые парни жалуются Виртусу, что у них тоже с отцами нелады. Понятно. А зачем это ему?

– Наставник-энтузиаст. Мечтает о духовном водительстве. Да и правда водит кое-кого. Кстати, у тебя хорошие шансы. Ведь Марта не пользуется женским успехом.

– Не может быть.

– Где ваша проницательность, маэстро? Ее слишком торжественно признают красавицей. Разумному человеку не нужен музейный уникум. Это раз. Здесь все ужасно порядочные. Это два. С честными намерениями на нее не претендуют, с нечестными – тем более. Сокровище очень плохо лежит и ждет, чтоб его подобрали. А ты ведешь партию грамотно.

– Она же тебе боевой товарищ.

– Ах да! Это три. Надежный боевой товарищ. Гражданка и ополченка. Такую не за что любить.

– Разве?

– Ты идешь или так и будешь валяться? Тогда наливай. … И что значит «разве»? Женщин любят не за гражданские доблести. Или думаешь, за доблести?

– И за что же?

– Ровно за то же самое, за что презирают. За бабью логику. За ветер в голове. За жадность к танцам, побрякушками и тряпкам. За стервозность и капризы. За глупый эгоизм и предательскую ненадежность. За рабскую преданность и собачью самоотверженность. За то, что с ней опасно. За то, что с ней безопасно. Как в игре. От огромного выигрыша каждый нерв дрожит и ликует. И от проигрыша тоже.

– Вот как? Здесь азартные игры запрещены? А неазартные тебя не занимают?

Он то ли не понял, то ли не обиделся.

– Здесь мало что запрещено. Нет, дело в другом. Народ не такой, чтоб трудовые гроши просаживать. Здесь нравы тугие. А риска без того хватает. Кстати, вот и четвертый пункт: в игре с дочками Старого Медведя рисковать никто не станет. Кроме тебя да меня.

Эта тема слишком горячо его занимала. Или он провоцировал меня на что-то. Пауза. И вопрос:

– Это правда, что они тебе родственники?

– Вовсе нет. Я и сказал, что нет, когда спрашивали. Не понимаю, откуда взялось. Да пусть говорят, какая разница.

– Если ты родственник, то – недуэлеспособен.

– Что-что такое? – Все-таки он меня зацепил. Пришлось встать.

– Имей в виду. Здесь дуэли разрешены не всем. Есть особый список, кому нельзя. Но таких и обижать нельзя: они ответить не могут. Кто входит в десятку стрелков, те ни вызвать не имеют права, ни принять вызов. И вся семья тоже. Юджина в десятке, поэтому подразумевается, что вызов любому члену семьи – или от любого – приняла бы или предъявила она, и шансы были бы неравные. Потому и нельзя. Наши стрелки не промахиваются.

– То есть как? У вас тут и женщины стреляются?

– Стреляются там, где это строжайше запрещено. А у нас дуэлей вообще не бывает. Сколько я здесь, ни единого случая. Но по закону – пожалуйста, полное равенство. Для совершеннолетних, разумеется, ополченцев и ополченок. Еще услышишь историю. Кто-то когда-то не так взглянул на Марту, а потом сбежал, струсил стреляться с Юджиной. Если ты из их семьи, к тебе будут очень бережно относиться, но зато и ты никого задеть не можешь. А то скажут: распоясался от безнаказанности.

– А я вчера чуть не нахамил Дону Дылде. Так, от плохого настроения. Он тоже в списке?..

– В первую очередь.

– А твои слова обидны для Марты.

– Даже так? Вот какой я нехороший человек, нарушаю хорошие правила. Если кому-то обидно, вина не моя. Говорю как есть. Ты же не побежишь пересказывать.

– Есть еще понятие «предостеречь».

– Против кого из нас?

Глава 7.

Идол

Воскресным утром к дубу-великану я отправился задолго до срока, чтобы задушевный друг не навязался в попутчики. Поехал окольным путем и заблудился. Куда бы я ни поворачивал лошадь, везде меня встречал лес, то дымящийся сырой тенью, то сверкающий солнечной зеленью. Время стояло, как вкопанное, и бежало, как пришпоренное. Тишина, прозрачный ручей, щелканье неизвестной птицы, слитный шорох кузнечиков. Давно катился десятый час. Положение и смешное и отчаянное. Но ведь я не мог забраться глубоко в чащу!

Вдруг ясно донесся окликавший меня голос. Мужской, незнакомый. Я отозвался, с удивлением, но и с самой детской радостью. Скоро на полянку вынырнул всадник. Метис Гай. Он-то здесь откуда? И как меня нашел?

– Сразу подумал, что вы в заколдованном месте. Я ведь тоже еду с вами. Проводником.

– Заколдованное – это как?

– Здесь такие петли у ручья, что заставляют кружить, держат. Непривычному человеку трудно выбраться.

Когда мы выехали на опушку, впереди вместо дуба оказалась скала.

– Где мы?

– У идола.

Я переспрашивать не стал. Сам разберусь. Обогнув скалу, увидел маленький отряд, лошадей, тележку. Герти всплеснула руками и завизжала. Старшие сестры улыбались сияюще. Андрес хмурился удивленно. Старый Медведь хлопнул по плечу. Собираясь, я нарядился в здешнем духе: синие штаны, белая рубашка, белая косынка, и теперь со смехом заметил, что и все остальные одеты точно так же. В последний момент по вдохновению нацепил тяжелый пояс с кобурой и был очень доволен, что не ошибся. Кроме Гертруды, все были вооруженные. Зачем – неизвестно. Но увлекательно.

Меня призвали смотреть идола, явно гордясь диковиной. Где же он? И вдруг понял. В рельефе скалы проступала – чем дольше вглядываешься, тем яснее – получеловеческая-полузвериная фигура метра в три высотой: грозный поворот рогатой головы, воздетые руки-лапы, широко открытые глаза – один слепой, другой огненный. Вдруг мнительная мысль перебила настроение: пожалуй, визги и улыбки приветствовали догадливость проводника, а вовсе не мое появление. Да или нет? Незаметно отступая, присматривался. И заметил: Андрес упорно, угрюмо, сощуренно и явно забывшись глядит – да на кого же? На Герти. Ничего себе. Впрочем, можно было и раньше догадаться. Интересно, а она знает? Они все – знают?

Метис обернулся и перехватил мой взгляд. Вот у кого глаза на затылке. От чужой тайны, так легко доставшейся, мнительность испарилась. Я принялся расспрашивать об идоле. В каменном существе и правда чудилось что-то могучее и жуткое. Что это такое? Откуда и зачем? Неужели игра природы?

– Она и есть, – сказал Старый Медведь. – Зубило с молотком только помогли. Вон же, заметно где. Правый глаз, красноватый, – это какое-то естественное включение. Левый глаз высверлен, и над правой лапой поработано.

– Разве это доисторическая древность?

– Конечно, нет. Камень мягкий, выветрился бы.

– И легенд о нем мало, – добавил проводник. – Дедушка Юлий уверяет… когда увлекается… что еще мальцом слышал от своего деда: это лесной царь, и его надо просить об охотничьей удаче. Но Юлий не местный, не жил здесь ребенком.

– «Отец! Лесной царь со мной говорит!» – пропела Герти.

– «Не бойся, малыш! То ветер шумит!» – мигом отозвался Старый Медведь.

Мне очень понравилось. Да и всем тоже. Только Андрес уставился себе под ноги.

Увы, два джентльмена не сообразили помочь дамам сесть в седло. Поздно спохватились. Когда Андрес дернулся в сторону Герти, Старый Медведь уже подсадил ее. Как перышко.

Тихонько тронулись. Старик что-то объяснял мне, поминая «вулканическую историю». Местность редкостная: горы, скалы, ущелья, долины – и все вместе. Вода в изобилии. Зима совсем мягкая, а летом изнурительной жары почти не бывает. Как будто меня это интересовало. Хотя почему нет?

Понемногу прибавили шагу. Проводник впереди, за ним старик, по бокам повозки Андрес и Герти, а я остался позади со старшими сестрами.

Прежде мне никогда не приходило в голову обращать внимание на мулов, и теперь, вспомнив свою заводную игрушку, не удержался сказать о курьезном сходстве. Сестры посмотрели с интересом, ожидая продолжения.

– Что-то в нем и забавное и отталкивающее. Словно механизм. Неужели к такому существу можно привязаться?

Юджина улыбнулась и закивала, как будто услышала подтверждение своим мыслям, но ответила вразрез жесту.

– Можно-можно. Двоих точно знаю. Наш Санди – Александр, парнишка-работник, ваш тезка – он своего прямо обожает.

Надо же, тезка. Досадно узнать.

– А кто же второй?

– Второй – я сама. Мул отличное животное. Одни сплошные достоинства, лучше не бывает.

– Как, лучше лошади? – Пришлось поддерживать разговор, если уж сам его начал.

– В работе – конечно. Лошадь – она нежная, капризная. Заболеет, надорвется. А выносливее мула вообще никого нет, и болезни к нему не пристают. Не болеет и все, как будто с другой планеты. Мул хозяина всегда прокормит, а хозяину прокормить его – и заботы мало.

Во мне нарастал внутренний смех и складывались строчки письма к дяде: «Мог ли ты вообразить, что мне придется с серьезным видом обсуждать хозяйственную выгоду мулов? Представь себе, как я рассудительно возражаю, хмуря умный лоб: – Но лошадь гораздо резвее. Как же вы забываете об этом?»

– Да нет, помню. Где нужна высокая скорость на короткое время, там, конечно, лошадь. Но с грузом лошадь выбьется из сил, а мул идет себе и горя ему мало. Хотя лошадь красивее, уж это так.

«Знаешь, премудрый дядюшка, в этот момент я все понял: тайную зависть некрасивой и трудолюбивой старшей сестры к нежным и капризным красавицам-младшим…». Я взглянул на своих спутниц, и мысленное письмо скомкалось. Конечно, очень приятно писать и думать «я все понял», но видно было, что нет, не угадал. Слишком свободно, уверенно и одинаково они держались. К одной подозрение в зависти даже не подкрадывалось, а в победительной красоте другой вовсе не было капризной хрупкости.

– А что говорят – упрямый, как мул, – так это выдумки. Послушный и безотказный. Почему же мулов не любят?

– Так вот оно что! Вы говорите о несправедливостях любви, а не о мулах?

Сестры поулыбались, показывая, что оценили шутку, но вернулись к прежнему. Почему-то они думали, что меня сильно занимают хозяйственные перспективы приграничья. Муловодство – дело нужное и доходное. Золота, серебра и каменного масла здесь нет. Может быть, и к счастью, как вы думаете? Аграрные возможности богатейшие. Садоводство и виноградарство здесь и раньше было, до событий. Тогда разводили…

Не первый раз я замечал, что местные жители называют резню и оккупацию «событиями», странным образом повторяя давнюю официальную формулу: «К событиям на границе».

– … разорение ужасное, но виноградники восстановили. А сады… вы сами видели. Из совсем нового – шелководство. Глина – отдельный разговор. Глины здесь замечательные. Мы вам завод покажем, хотите? Но все-таки будущее здесь санаторное, лечебное. Так нам кажется. Для местных жителей горные ключи – средство от всех болезней. Есть и холодные, и теплые, и прямо горячие.

– Холодные и горячие рядом? Разве так бывает? – вяло-вежливо удивлялся я, нацеливаясь повернуть разговор в более увлекательном направлении, подальше от хозяйственного отчета. Услышал радостный ответ, что так бывает редко, что в мире совсем немного таких курортов, что самый холодный источник – одиннадцать градусов по Цельсию. Ледяной, правда? А самый горячий – пятьдесят три! Но термальные ключи – они подальше. Нет, мы сейчас туда не поедем. Дороги еще строить и строить. Да, конечно, вы правы, источники изучать надо по-настоящему. А расспросите Гая! Он сейчас занялся этим.

Расспрашивать Гая – только этого мне и не хватало.

Тропинка полого поднималась среди густого леса. Склонившаяся ветка с мелкими и яркими до синевы листьями опахнула очень знакомым и почему-то городским, парковым запахом. Что это? Где, где? А! Это самшит. Вы привыкли видеть его подстриженным, вот и не узнали. Скоро уже будет первый источник – Паутинки. Называется так. Возле ключей травы считаются особенно целебными. Нина велела мяты набрать, зверобоя, цикория…

– Нина – это кто? – терпеливо уточнил я. Сестры словно удивились. Провинциальная манера. Все друг друга знают.

– Нина! Жена, подруга папы.

Вот как. Что ж задушевный приятель не предупредил? У красавиц, оказывается, молодая мачеха. Впрочем, ничего странного, очень понятно. Обаяние здешних черных глаз я и на себе чувствовал.

Впереди у поворота прошуршала трава, скользнуло что-то гибкое, быстрое, золотистое, каштановое. Змея? «Бурундук, бурундук!» – вскрикнули сестры и вдруг принялись выспрашивать, как я обживаюсь на новом месте, что делал в эти дни, где был, что видел, с кем познакомился, не скучал ли? Зверек переломил разговор без моей помощи.

Рассказывалось с приятностью. Я даже разболтался. Со смехом вспомнил, как мысленно скрежетал зубами и спорил с теориями Виртуса, – когда читаешь или слышишь «человек должен, должен, должен», то невольно чувствуешь, что человек – ты сам, а должен тому, кто это барабанит.

Собеседницы поддержали меня чересчур энергично. Пришлось морально попятиться:

– Вы разве совсем не признаете долга?

– Очень даже признаем, – смеялись они. – Взяли деньги в долг – надо вернуть. В крайнем случае можно с отсрочкой и частями, но не хотелось бы.

– А если серьезно?

– Если серьезно, тогда так, – начала Юджина. – Признаем добровольно взятые на себя обязательства.

– А как быть с недобровольными, но неизбежными?

– Тут сразу спросить бы: с какими, например? Но можно не спрашивать, а сразу сказать: неизбежность неизбежностью и назовем. Без долга вполне обойдемся.

– Чем же бедное слово помешало?

– Где начинается про долг, там жестокость и путаница.

– Жестокость – согласен. Бывает. Суровый долг. Но почему путаница?

– Потому что о долге, – сказала Марта, – не разглагольствуют, не торгуются, его исполняют.

– Да, разумеется. Нет, что это значит?

– С человеком, который чего-то хочет, пусть даже вредного и неудобного для других, с ним все-таки можно препираться, торговаться и до чего-то договариваться. А когда появляется долг – ужас! Особенно если восстанет долг на долг. У одного долг перед добродетелью, у второго долг перед будущим, у третьего – перед собой, у четвертого – перед судьбой, у пятого – перед родиной, у шестого – тоже перед родиной, но другой. Когда лицемерят и долг только на языке, а на уме кошелек, тогда еще можно кое-как удержать, чтоб хоть головы не поразбивали. Себе и другим. А если и впрямь думают, что исполняют долг, тогда всему конец.

– Вы этих мыслей не скрываете? – очень мягко спросил я. До каких еще нелепостей додумались в провинциальной глуши милые сестры?

– Не то что скрываем… – улыбнулась Марта. – О таких вещах как-то не принято говорить. Между собой обсуждаем. Иногда спросят, как вы спросили, – Неужели в долге нет ничего хорошего? «Родина ждет, что каждый исполнит свой долг». Приказ Нельсона перед Трафальгарской битвой. Красиво же? Воодушевляет?

– Уберите долг – тоже красиво получится. Родина верит, что каждый из вас хочет ее защитить.

– По-моему, с долгом лучше.

– А по-моему, нет, – вмешалась Юджина. – Недаром же на очень серьезное и опасное дело не приказом требуют и не по долгу, а добровольцев зовут.

– А добровольцев что зовет? Разве не долг?

– А вот и нет. Кого что. Тяга. Сила. Удальство. Мастерство. За друга отомстить – если в бою. Мало ли.

– Но вы же не станете спорить, что хотя бы некоторых зовет долг?

С комической добросовестностью обе кивнули, глядя на меня с каким-то наивным ожиданием. Пришлось добавить:

– Такие люди заслуживают большего уважения, правда?

– Почему? – откликнулись в унисон. То ли простосердечно, то ли с подвохом. А почему, в самом деле?

– Потому что они действуют из более высоких побуждений.

Обе заволновались:

– Нет, непонятно. Из более высоких – чем что? Почему долг выше других побуждений?

Мне было и любопытно и смешно. Так упрямо противоречить поклоннику – не самое умное поведение. Неожиданные мне сегодня выпали разговоры. Ладно, сформулирую с пафосом:

– Действуя из чувства долга, человек преодолевает свою низшую природу.

– Не хочет, но идет? Боится, но заставляет себя?

– Можно и так сказать.

Они вздохнули и помолчали. Но напрасно я надеялся, что поладил с долгом и спорщицами. Оказывается, опять – «нет-нет!» Нельзя идти на опасное дело, когда не хочешь и боишься. Не справишься. Сам погибнешь, людей подведешь.

– Но если больше некому?

– Тогда придется. Не по долгу, по неизбежности.

Все-таки настояли на своем! Зачем, спрашивается? Ласково и задумчиво я сказал, что они отлично спорили, поэтому убедили меня – перейти на сторону пострадавшего. У господина Долга слишком сильные противницы. Хочу защитить слабого.

Наконец-то смутились. Но тут же стали смеяться и умолять: не надо, не надо, у этого господина и так несметная рать в защитниках!

– Решение принято. Приговор вынесен

– А мы его обжалуем.

– Обжалованию не подлежит.

– По вновь открывшимся обстоятельствам. Свидетелей позовем. Давайте спросим Старого Медведя!

Мне стало весело. Прогулка складывалась удачно. Серые прекрасные глаза, зазеленевшие в густой малахитовой тени леса, смотрели на меня прямо и увлеченно. Брильянтовая капелька в черной коробочке лежала в моем кармане и дожидалась своей минуты.

Мы сильно отстали. Но Юджина сказала, что будем на месте первые: поедем напрямик – поднимемся и спустимся.

Когда мы свернули с тропы, сестры соскочили на землю и повели лошадей в поводу. По-моему, крутизна была не так уж опасно велика. Захотелось побравировать, оставшись в седле, но вдруг я почувствовал, что «здесь у нас на границе» куда больше уважают осторожность.

Глава 8.

Симпозиум о долге

Паутинно-тонкие струи рассеивали в воздухе жидкое серебро. Бисерный полукруг крохотного водопада звал подставить ладонь. Горьковатая холодная вода слегка отдавала – йодом, что ли? Чудилось, что прозрачные нити еще и звенят.

Моральные прения были совсем не к месту. Но обе любительницы умных разговоров кинулись пересказывать, о чем и как мы поспорили. Мне можно было не участвовать: с недовольным видом возражать принялся Андрес, повторяя мои аргументы. Старый Медведь вспоминал диктатуру: она до того заездила долг, что загнала человека насмерть: «Ты должен подчиняться, потому что должен делать это», «Ты вечно в долгу перед родиной (читай – диктатурой)», «О долге не спрашивают: почему, его выполняют»… Да кто эту диктатуру помнит, горячился задушевный друг Андрес, тысячу лет прошло! И не все, что было тогда, было плохо. Это правда – о долге нельзя спрашивать «зачем да почему»!

– Откуда ж вы тогда о нем знаете? – наивно вмешалась Герти.

Андрес аж глаза прикрыл и зубы стиснул. Но собеседники внимательно ждали, что он ответит. Мне тоже стало любопытно, как он выкрутится.

– Долг принимают, исполняют, а не обсуждают.

– От кого принимают? И как – добровольно? – спросила Марта.

– По-моему, разговор какой-то ненужный.

– Но все-таки?

– Если хотите, формулирую: от такого авторитета, который выше частных интересов.

– От диктатора, например?

– При чем тут диктатор?

– Попадает под определение. И вообще матрица та же. Пресс-форма.

Все засмеялись, даже Андрес усмехнулся:

– Пусть пресс-форма. Очень наглядно. Долг действительно впечатывается. В принудительности – надежность. А добровольные обязательства – что ж? Сегодня по собственной воле взяли, завтра по собственной воле сложили.

– Может быть, – кивнул Старый Медведь. – В зависимости от обстоятельств.

– Значит, руля у лодки нет, плывем, куда ветер подует?

Острое слово всем понравилось. Сестры просияли, Старый Медведь хлопнул по плечу Андреса, который уже явно не считал, что разговор какой-то ненужный. Я глупо не вытерпел чужого успеха и полез с репликой:

– Пусть дует хоть встречный, хоть поперечный, главное – вцепиться в руль. Никуда не доплывешь и на мель сядешь, зато будешь трагической личностью.

Андрес взглянул снисходительно и припечатал:

– Кто следует долгу, тот и так трагическая личность.

– Ты о себе?

Но он не удостоил обидеться:

– А если отсчитывать от обстоятельств, то выйдет, что мораль относительна.

Ответом было недоуменное молчание. Потом Герти спросила: а как же иначе? И сама ответила: конечно, относительна! Молчание стало напряженным, но тут проводник как-то очень удачно вмешался. Следующий источник – Зеркало, за ним – Изумрудный, а за ним…

В ожидании чудес набрали целебной воды в мех и бочонок, набили травами кожаный мешок. Потом долго пробирались неприметной тропинкой.

Наконец, метис сообщил, что почти прибыли, лошадей тут оставим – «кто в первый раз, советую зажмуриться». Андрес отказался – «ребячество!» Я бы согласился, но «ребячество» царапало.

– Хотите, завяжем глаза? – предложила Герти, а я обрадовано и коварно воспользовался:

– Хочу. С удовольствием. Завяжите вашей косынкой. – Она послушалась, и мне на глаза легла мягкая душистая ткань.

– У вас апельсинные духи, – заметил я, предоставляя Андресу раскаиваться, завидовать и беситься.

– Это не духи, – хозяйственно объяснила Юджина. – Здесь у нас на границе лимоны и апельсины недавно стали перерабатывать. Сок, мармелад, эфирное масло. Еще ароматическую вытяжку освоили. Она и вместо духов и всюду добавляют, хоть умываться, хоть белье полоскать.

С тем Юджина и Герти подхватили меня под руки и повели, остерегая и разжигая любопытство: «Здесь корень, перешагните… здесь, как в сказке!..» Но что могло скрываться на лесной полянке? Капище? Райская птица в золотой клетке?

Послышалось восклицание Андреса: «Надо же! И впрямь чудеса». Мы вышли из густой тени. Сквозь повязку на веках загорелось солнце. Осторожные пальчики потянули ленту: «Сезам, отворись!»

Впечатление оказалось сильным и нереальным. Среди кустов и деревьев, окружающих круглую, как по циркулю выведенную поляну, не было ни одного зеленого. Но нет, это напоминало не осенние краски, а детскую фантазию о невероятном..

Больше всего было кленов с остро вырезанными, крупными пятипалыми листьями. Одни светились алым закатом, у других цвет кроны сгущался до ярко-вишневого и шоколадного или размывался до оттенка розового облака. Молодые дубки темнели иссиня-багровой листвой. А кусты были разные: и откровенно, беспримесно фиолетовые, и лиловые с кармином, и медные, и черные с синим.

– Что это? – спросил я, вспомнив, что на днях почти в тех же условиях задавал тот же вопрос.

– Смотря о чем вы, – рассудительно начал проводник. – Дубки и клены – это понятно. Но они недолго бывают такими. Летом на жаре загорят, станут зелено-коричневыми. Вот эти два деревца – яблони. А вот лещина. Орехи тоже будут красные. Вон те кусты, до черноты фиолетовые, – просто бузина. Если же спрашивать, откуда это, то никто не знает. Можно прикинуть, когда посажено. А кто это придумал, зачем и почему, неизвестно. Но красиво придумал. И еще кто-то должен был полянку поддерживать. Иначе дикий лес забивает.

Тут я заметил ухоженность алого круга. Трава – единственное зеленое пятно – бережно скошена.

– Правильно я понимаю, что вы эту поляну нашли и теперь о ней заботитесь?

– Да, присматриваю. Когда нашел, лес ее сильно потеснил, видно было, что постояла забытой. Но кто-то ухаживал, и недавно. Кто? Погиб, наверное, во время событий. Мне и захотелось продолжить. Думал, что это был за человек. Тут, похоже, и трава росла сиреневая. Совсем удивительно. Но такую траву восстановить не могу. Вон те розовые кусты – барбарис. Это уже я посадил.

– Где же вы их взяли?

– Ну как где? Выписал. Прислали. Из Ботанического сада, из дендрария университетского.

Что за фокусы на границе – метис-проводник в переписке с университетом?

Старый Медведь принес корзину с припасами. Сестры расстелили на траве темно-синюю скатерть, расставили знакомые красные миски. Мы с удовольствием выпили и принялись за еду. Хлеб, сыр, оливки. Странно, что проводнику не только не налили, но и не предложили. От здешних товарищеских чувств я как-то не ожидал такого пренебрежения к человеку подчиненному.

Заговорили все о том же. Относительна ли мораль?

– Сейчас докажу, – уверенно начала Герти, но вдруг смутилась и разрумянилась. – В сказках… – Мы заулыбались. – Ну да, в сказках… герои часто оказываются на распутье. Видят валун у трех дорог или железный столб в густом лесу. На камне или на столбе надпись: прямо по дороге – голову сложить, налево – коня потерять, направо – женатым быть. Обычно вспоминается такой выбор. Вот и давайте сыграем. Испытание устроим. – И первым делом она обратилась ко мне: – Алекс, вы что выбираете?

Я выбрал потерять коня и тут же пожалел о своем дешевом благоразумии, потому что Андрес усмехнулся, прищурился и отрывисто заявил, что едет прямо: «Голову сложить!»

– А вы, Гай?

– Направо, – решил проводник. Все засмеялись. Теперь была очередь Юджины.

– Сначала нужно спросить, куда я собралась, – уклончиво ответила она. – Может, это вовсе не моя дорога.

– Не моя точно, – поддержал ее Старый Медведь. – Я выбрал бы – домой поеду. Это совсем в другую сторону.

– Марту не спрашиваю, потому что она знает секрет, – продолжала Герти. – Вернее, мы обсуждали и вместе секрет обнаружили.

– Мы любим сказки, и нам их рассказывают, – объяснила Марта. Наклонилась к сестре и установила подбородок ей на плечо. Как же они похожи и какие разные. – Здесь у нас на границе люди собрались отовсюду. И привезли свои сказки. Кто умеет рассказывать, рад слушателям. Мы даже записываем. Тут тоже есть секрет. Нельзя слушать и записывать одновременно. Рассказчику трудно. Слушатель должен ахать и в глаза смотреть. А кто пишет – тихонько в сторонке сидеть. Вот ребенок записывал-записывал и заметил удивительную вещь.

– Да, что и к поражению и к победе может привести любой выбор. Вообще-то на камне, на столбе – или на старом дубе, на скале – написано бывает всякое. Почти всегда в сказках есть смерть – убитым быть, голову сложить, а другие обещания меняются. Вместо коня потерять – сума да тюрьма, вместо женатым быть – богатство да веселье. Или вместо сумы да тюрьмы – стать оборотнем, вместо богатства да веселья – остаться самим собой. Однажды витязю выпало так: ехать прямо – погибнуть, налево – коня потерять, направо – сума да тюрьма. Повернул он налево. Тут же налетел вихрь, обернулся волком-великаном и загрыз коня. Как будто рок его принуждал или на нем заклятье лежало. Загрыз, а потом сам же героя и возил, представляете? Вместо коня.

Неожиданно я почувствовал, что это интересно. Мы слушали внимательно. Герти вдохновилась, не усидела на месте, порывисто вскочила и продолжала неожиданный доклад, чуть не пританцовывая.

– Но в одних сказках обещания – роковые, а в других – нет. Если обещание роковое, витязь то и получит, куда повернул. Ехать прямо – самоубийство и безрассудство. Поэтому он – любимый сказочный герой, моральный образец – выбирает из всех зол меньшее. Теряет коня, но совершает подвиги и возвращается с победой. Случается по-всякому. Но как отличить роковое обещание от – вероятного, что ли? – это в сказках не объясняется. Да и понимать обещания можно по-разному. Однажды герою выпало или погибнуть, или превратиться в колдуна, или остаться самим собой. Он выбрал остаться собой и вернулся с победой и прекрасной невестой. Но эта сказка рассказывается и по-другому: Старший брат выбрал остаться собой и вернулся с чем вышел. То есть ни с чем. Не досталось ему ни приключений, ни побед, ни красавицы. А победителем чудовища, спасителем целого царства и мужем волшебной девы стал младший, который пошел на гибель. Но когда сражался с чудовищем, видел гору из черепов. Вот что случилось с теми, кто шел туда раньше. А еще бывает так: кто выбирает смертельную дорогу по своей воле, погибает. А кто поневоле, кто отправляется на выручку, – побеждает. Кажется, никто никогда не выбирал суму да тюрьму, а на все остальные возможности охотники находились. Или бывает, что в самый миг победы все колеблется. Герой одолел, снес голову злодею, а мертвые губы выговорили: «Ударь еще раз». Ударить или нет? В одной сказке богатырь ответил: молодецкий удар и один хорош. И не ошибся: второй удар оживил бы врага и удвоил его силы. А в другой сказке ответил так же, но непонятно, правильно это было или нет. Голова укатилась, и мертвый враг еще долго строил козни. Герой даже погиб. Живой водой оживляли. А в третьей прямо говорится, что нужно было ударить. Второй удар снял бы заклятие, а иначе чудовище не может умереть и обречено злодействовать. Вот сколько наговорила!

Она остановилась, прижимая ладони к разгоревшимся щекам, легко и нервно смеясь. Я собрался было вслух порадоваться ее уму и наблюдательности, но Андрес хмуро спросил:

– Какой же вывод? Вы ведь собирались доказать недоказуемое – относительность моральных норм?

– Сказки – это же вековая мудрость … – как-то сбилась Герти. – А они говорят, что ничего не предрешено, заранее не угадаешь. Все возможно.

– Нет, не в сказках, а у вас получается, что убивать, воровать и обманывать можно.

– Разумеется, можно, – вступила Марта. – В зависимости от обстоятельств. Мы здесь все ополченцы. Когда обстоятельства требуют, то… Можно ведь сказать: идем сражаться с врагами. А можно: идем убивать. Сказки говорят о том, как трудно понять обстоятельства, как легко ошибиться. Казалось бы, условия одинаковые, а поступать надо по-разному.

– Но я о том и спрашиваю: вы на какие моральные нормы опираетесь, когда решаете, как поступить? Обстоятельства обстоятельствами, но вы-то на чем стоите, когда хотите их понять?

– Да ведь мы не первые на свете живем, – сказала Юджина. – А люди чего только ни испробовали за тысячи лет. Испытанные возможности отложились опытом. В законах, обычаях, привычках, предрассудках. Вот и в сказках тоже. Опыт говорит, что нет нерушимых норм.

– Так. Вы уже постановили, что убивать можно. Воровать – тоже?

– Да не только мы. Даже в законе есть положение о безвыходной необходимости.

– И обманывать можно?

Словно не замечая, что Андрес не только спорит и досадует, но и по-настоящему рассержен, старшие сестры заговорили вместе:

– Обманывать – это как раз норма. Ложь предписана обычаями.

– То есть как норма?

– В зависимости от обстоятельств!

Андрес вскинул голову и неприятно побледнел.

– Тут не на что сердиться – успокаивающе вмешался Старый Медведь. – Ведь и в самом деле далеко не всегда надо быть правдивым и откровенным. Правила вполне внятные. В обычае, к примеру, неправда из вежливости. Кто этому не следует, слывет хамом. Такого не уважают. А бывает иначе – уважают и опасаются как человека резкого и сурового. Или еще: хранить доверенную тайну. Тут каждый сам решает, когда и почему нельзя дальше скрывать, а надо рассказать. Каждый взвешивает, сомневается. Ошибается. В ту или другую сторону. Еще врачебная тайна. Обман больного. Наверное, и еще что-то. Не могу сразу сообразить. Твердо осуждается не ложь вообще, а особая, для которой и слова особые. Клевета, наговор, интриганство, предательство, измена, двоедушие. А еще враки, брехня. Тут не столько осуждают, как презирают. Или посмеиваются.

– Я так и не понял, вы в зависимости от обстоятельств что сделаете? Предадите и наклевещете? А если нет, то почему?

– Легко ответить. Тут принцип простой: сам живи и другим давай.

Мы с Андресом переглянулись и нечаянно начали в унисон:

– Но это же…

– Да, это присказка о воровстве и мздоимстве. Мол, сам подворовывает и руки греет и на такие же делишки соседа сквозь пальцы смотрит. Как не знать. Но почему так вышло, что хорошие слова стали обозначать плохие дела, в толк не возьму. Я их понимаю прямо. Живи сам и давай жить другим – то самое, на чем можно стоять. Если для той же мысли подскажете другие слова, буду говорить по-другому.

– Для той же мысли другие слова – снисходительность к пороку, – отчеканил Андрес. – Устоять можно совсем на другом: делай, что должен, и будь что будет.

После такой фразы остается только замолчать, и я пожалел, что не сам ее сказал, но Юджина вдруг засмеялась.

– Извините, над собой. Пришло в голову, что для этой мысли тоже есть другие слова. Смешные. Прокукарекал, а там хоть не рассветай. Не обижайтесь, нечаянно вышло.

Не очень-то вежливо перебив спорящих, я сказал, что хотел бы от моральных категорий обратиться к эстетической практике. И рассмотреть удивительную полянку. Вслед за мной поднялись проводник и Марта. Скоро ли он сообразит, что лишний? Я вскользь слушал, как однажды на охоте он увидел за деревьями бесшумный и неподвижный пожар и как пытался, но не сумел разгадать секрет.

Под алыми кронами как будто таяла вечная заря. На просвет кленовые листья горели раскаленными рубинами. Проводник сказал, что пойдет проверить, как там лошади. Мы с Мартой остались вдвоем. Я смотрел на нее и не сразу понял, о чем она спрашивает. Ах да, на чьей стороне я был в споре. Не хотелось ни продолжать все о том же, ни отделаться отговоркой. Все-таки решил ответить откровенно.

– Не могу сказать, что на вашей. Слишком рискованные и ненужные парадоксы. Я ведь понимаю, что вы куда нравственнее меня или Андреса. Тем более обоих вместе. Зачем же говорить, что мораль относительна, что лгать и убивать можно?

– Но ведь те, кто говорит, что нельзя, не убий и подставь другую щеку, точно так же воюют и казнят.

Прямо перед нами солнце выхватывало из тени ярко-малиновые листья. Взяв Марту за руку, я расправил ее пальцы на пальцах клена. Она не сопротивлялась. Быстро перевернув лист, поцеловал ее ладонь через прохладные кленовые жилки. Не смутилась, не возмутилась, спокойно убрала руку и, похоже, собиралась продолжать спор. «Так почему же…», – сказала она – явно не о моей дерзости. Был ли это знак поощрения, или на границе такие вольные нравы, но я решил, что настала самая удобная минута, и достал из нагрудного кармана заветную коробочку. Полушепотом произнес давно заготовленные слова. Алмазная капелька вспыхнула, на красные листья посыпался павлиний блеск. Я тихо уговаривал. Вдруг ее лицо замкнулось, словно в окне погасили свет и захлопнули ставни. Коротко сказала, что пора возвращаться, нас ждут. Я понял, что путешествие кончилось плохо: я проиграл не только пари, но и доверие. Пожалуй, история обернется не только неприятным объяснением со Старым Медведем, но и прекращением знакомства.

– Марта, постойте. Я вижу, что вы огорчены, но, честное слово, не понимаю чем. Это же право поклонника – преподнести подарок в знак восхищения красотой или талантом. Почему же мне вы отказываете в таком праве?

Помня, что сестры всегда отвечают на прямой вопрос, я понадеялся на ответ и не ошибся. Остановилась, ответила.

– И огорчена, и не понимаю. Если бы вашей сестре поклонник дарил брильянты, вам бы это понравилось?

– Наверное, я постарался бы понять искренность его поступка… Особенно если бы он поспорил на ящик коньяка, скотина такая, что сестра примет подарок… Но довод подействовал. С самого начала они все отнеслись ко мне очень доверчиво – из-за дяди, конечно, – и теперь Марта колебалась: верить ли своему впечатлению или моим честным и недоумевающим глазам. Она поддавалась, оттаивала, а я втягивал ее в разговор:

– К сожалению, у меня нет сестры. Только брат, и мы не ладим. Если ошибся – простите. Но разве вам совсем ничего нельзя подарить? Мне этого хочется.

Она все-таки поверила мне, а не себе, и теперь смотрела растерянно и смущенно. Наверное, раскаивалась, что приписала мне злой умысел.

– Да, как-то неловко вышло… Но подарить? Конечно, нет. Здесь это было бы последнее дело. Для меня.

Такого ответа я непритворно не понял. Почему абсолютный запрет действует только здесь? Кстати, где – здесь? На алой полянке? «У нас на границе?»

Нельзя спрашивать, если не понимаешь, и признаваться, если не знаешь, – это правило понятно всякому, кто хочет доминировать в разговоре.

Покаянно опустив голову, я захлопнул коробку, но вновь протянул ей:

– Что ж, мне очень жаль. Тогда выбросьте эту злосчастную безделушку. – В глазах Марты метнулась тень отчаяния, о котором я только что вспоминал. – Но если не хотите даже прикоснуться, значит, приказываете, чтобы я выбросил ее сам.

Через секунду черный квадратик мелькнул бы среди красных листьев, но она перехватила мою руку. Неожиданно сильные пальцы сжали запястье, но тут же отпустили, и ладонь тихо раскрылась согласным и принимающим движением. Никакой радости от выигранного пари я не чувствовал, но иначе поступить не мог. Проводник, вновь оказавшийся рядом, ловко встал между нами – неужели подслушивал? – и остро скосил на меня свой обезьяний глаз. Мы вышли на полянку, и я понял, что история не закончилась: предстоит расправа. Не обманув догадки, Марта строго сказала:

– Возьмите эту вещь. Здесь, при всех. Андрес, передайте её, пожалуйста, вашему другу.

Застыв на мгновенье в мимике прерванного разговора, поднятые к нам лица стремительно перелепливались: у Герти и Старого Медведя – в одинаковое жалобное недоумение, у Юджины – в улыбку насмешливого понимания, у Андреса – в маску стиснутой злобы. Боялся ли он, что я поздравлю его с выигрышем, но у него рука не поднималась передать мне вещицу. Все это заметили и вопросительно ждали чего-то от нас обоих. Минута неловкости.

Юджина легко вскочила, быстро взяла коробочку, взглянула, откинув крышку, сказала: «Понятно. Красивая», – каким-то неуловимым движением опустила в мой нагрудный карман и скомандовала:

– Собираемся. Пустяки. Потом обсудим.

По-моему, никто больше не произнес не слова, но стало ясно, что они уезжают с Андресом, а я остаюсь с проводником.

Простучали колеса и копыта. Отшвырнув коробку, я растянулся на траве, глядя в сияющий голубой круг, схваченный красной резной окантовкой.

– Вы сами отыщете или мне искать? – спросил метис, стоявший поодаль с чем-то вроде мотыги.

– Ты подслушивал?

Улыбнувшись с выражением ангельского терпения, он отступил и исчез.

Мне казалось, что я лежу на дне глубокого озера, а пылающие кроны словно опрокинулись и отражаются в синей прозрачной воде. Вдруг на поверхности воды возникла рука с черной коробочкой.

– Больше не бросайте, ладно? – попросил проводник, и тихо опустил находку на траву. – Отыскать я и снова отыщу. Да не больно хочется.

Проследив, когда он отвернется, забросил подальше злосчастную вещицу. Отхлебнул коньяку и блаженно утонул в красно-голубых волнах. Досада и неловкость исчезли. Верная интуиция подсказывала, что они достались Марте. Пожалуй, не просто неловкость, а почти что горе. Да, именно так.

Легкая полудрема покачивала меня, пока флегматично учтивый голос проводника не спросил, хочу ли я ехать. «Или вы не готовы? Тогда подождем сколько скажете» Лениво поднимаясь, протянул ему фляжку и предложил подкрепиться.

– Спасибо, мне нельзя. Я алкоголик.

Слышать такую характеристику в первом лице – очень неожиданно и смешно.

– Глоток не повредит.

– Не уговаривайте. Когда вокруг выпивают, мне ничего. А наедине за разговором труднее удержаться

Отвинтив крышечку, я налил ее до краев и протянул искусительно. Он покачал головой, улыбнулся углом безгубого рта.

– Зачем вы это делаете? И как отсюда выберетесь?

Но протянул руку. И сразу опустил. Темные пальцы нервно сжались и разжались. Мне стало неприятно играть чужой слабостью. Выплеснул коньяк, спрятал фляжку. «Ладно, извини, поедем»

Последнее приключение этого дня догнало меня вечером в локанде.

– Вы обронили, – сообщил с порога Карло, подавая мне проклятую черную коробочку. – Гай заметил, подобрал, просил передать. Сам постеснялся почему-то.

История Старого Медведя

(продолжение)

… Тогда мне и в голову не приходило говорить мгновенью «повремени, постой». Не сомневался, что следующее будет таким же прекрасным, хоть и по-другому. Мелодию не останавливают. Красивая была мелодия… Жили так хорошо, что лучше не бывает. Доктора я стал называть отцом. Она тетку – тетушка Анна. Даже слышать было как-то забавно и странно: я-то тетку всю жизнь так прямо и называл – тетка.

Докторская квартира при больнице большая была. Она предложила всем вместе в ней и жить. А нашу прежнюю оставить для детишек, если тетка захочет по-прежнему за малышами присматривать.

Я-то тетку наизусть выучил и ожидал сложностей. Они и начались. «Да куда мне, да помешаю, да я уж здесь», – и глаза утирает. «Вот, говорит, ты и достал луну с неба, а мне больше ничего не надо». Это же от души, и вправду помешать боялась, я и растерялся.

А она только улыбнулась: «Сама уговорю». И уговорила.

Не простая, надо сказать, задача: вытащить из тетки, чего она хочет для себя. А она приручила тетку играючи. Слышу, советуются. Тетка признается, что хотела бы остаться с малышами, пока что, но одной тяжеловато стало, хорошо бы помощницу. Но не получается. Мамочки платят сколько могут, по чуть-чуть, а с помощницей как же? Она вдруг и говорит: «Это я виновата, надо было раньше сообразить». И взялась добиваться от фабричного начальства, чтобы оно помогало нянькам, которые не только работницам нужны, но и фабрикам. Она же всего добивалась, за что бралась.

Оказалось, венчаться она не намерена. Я знал, что они с доктором атеисты, и сам был не больно-то верующий, но тут как-то не задумывался про убеждения: если такой порядок… ну, считал, и мы общим порядком. А она так не считала. Я убеждения уважал, но испугался: «А если нас разлучат по приговору?» Мы сидели все вчетвером и обсуждали. Доктор за столом, тетка в уголке в кресле, все пыталась первое время в уголок забиться, а мы рядышком на черном казенном диване, она мне голову на плечо положила и смеется: «Пусть попробуют». А доктор говорит: «Конституция провозглашает свободу совести. Обязательность церковного брака входит в противоречие с конституцией. Подадим встречный иск и выиграем процесс. И непременно еще один – против поражения в правах внебрачных детей. У нас не диктатура, а свободная республика».

Я удивился, что свою жизнь можно, оказывается, соотносить с конституцией и настаивать на личных убеждениях даже против государства. Сам-то я, если выговаривать словами, от государства всегда уклонялся, а самое последнее убеждение, за которое держался бы в крайности, – это чтобы гадостей не делать. А все остальное, думал, – ладно уж.

У меня что-то такое в уме промелькнуло, а сказалось неожиданно совсем другое: «Но ведь с твоим первым мужем ты же…» Она смотрит на меня удивленно: «Конечно, нет, говорит, у нас был такой же свободный союз, как с тобой». Свободный союз. Чувствую, обиделась. «Тем более при диктатуре, когда приходилось скрывать все, что только можно было скрыть» Меня прямо горе охватило. Ведь получилось, будто я ей не доверяю. Она так головой встряхнула, словно отогнала какие-то мысли, и опять улыбнулась: «Это мы еще плохо друг друга знаем. Ничего, познакомимся. Подружимся!»

Потом, вспоминая эти дни, пересматривая, увидел, как ласково и настойчиво она со мной дружилась…

Вместе ходили по городу. Она говорила, что вдвоем стало лучше видно. И порассказать могли: она по зодчеству, я по строительству. Или вот еще – гитара. «И меня, говорит, научи». А я как-то само собой умел и не помнил, как выучился. «Вы покажите, просит, я тоже само собой разберусь». Ей же все давалось! Заиграла как по волшебству, еще и переложила для гитары свои любимые песни.

О ее первом муже я все правильно понимал. Не сомневался, что достойнейший был человек. Уважать его память – так всей душой и с готовностью. Она иногда рассказывала чуть-чуть. Но я видел, что тут больное место, страшно вспоминать. Понимал, каково это – найти любимого человека в яме с расстрелянными. Но почувствовать не позволял себе. Чтобы почувствовать, мне надо было бы ее представить в этой яме. Это не мог. Это уж слишком.

Она была такая светящаяся, серебряная, от природы задуманная вся целиком из чистого вещества радости. А тут такое, что не забудешь и не примиришься.

Работы ее мужа почти все погибли. Когда его забирали, то разгромили мастерскую. Был приказ нагонять страху. Осталась только одна картина и папка с рисунками, которых в мастерской на ту минуту не оказалось. Эту папку мне доктор показывал. Рисунки – жуткие сказки, ночной кошмар. Река, запруженная зелеными трупами. Пиршество людоедов, свежующих иссохшего человека. Сад, где росли, пуская могучие корни, виселицы с казненными. Огромные языки казненных висели до земли, и на них раскачивались, хохоча, дети. Я вполне понимал, о чем это. О страхе, арестах, о терроре, о нашей крепости. Немножко» по-детски… Да ведь ему и было двадцать лет.

Но вздрогнул от последнего рисунка – ее портрет. Акварельный. Измятый, надорванный. И отпечаток сапога.

Мы были вдвоем. Солнце в комнате. Закат. Она подошла сзади, обняла меня и смотрит на рисунок из-за плеча. И говорит: «Что ты видишь?» – «Тебя», – отвечаю, – «Ты думаешь, это я?» – «А кто же? Я тебя узнаю. Разве не ты?» – «Написано с меня, но не знаю, кто это. Расскажи». Странно, сам спросил и сам стал рассказывать.

Улица. Высокие дома. Впереди перекресток. Но нечетко. Как, например, от солнца глаза слезятся. Или просто не докончено. Город такой непонятный. Можно узнать Корабельный проспект и Платановый бульвар, но ведь на самом деле они не пересекаются. Совсем раннее утро. Бьют косые лучи, лежат длинные тени. И женщина в черном платье, очень коротком, разве что до колен. Почему-то босиком. Шла или бежала, но приостановилась и вот сейчас оглянется. Рука, отнесенная слегка назад, висок, линия щеки, мимолетное усилие шеи в сторону поворота. Если все вокруг словно расплывается, то женская фигура написана очень осязательно, поэтому нельзя ошибиться. Она оборачивается. Может быть, кто-то окликнул. Но никого нет. Кроме нас. Значит, она оборачивается к нам. Правда же?

«А это, спрашивает, не смерть?» – «Конечно, нет. Она оглянется, и все увидят твое лицо», – «Но кто это?»

Тут меня осенило. «Это сама столица и есть. Это ее душа. Которую обычно никто не видит. Только нарисовано наоборот: душу лучше видно».

Хотел на нее взглянуть, но она крепко меня обхватила и не позволяла повернуться. Чувствую, провела щекой по рукаву. Все до дна прозрачно. Она же присмотрелась к этой картине и уже не видела, а я разбередил, вновь разглядела, плачет. Чего же тут не понимать?

Не было у нас никаких размолвок и недоумений. Правда, о свободе однажды поспорили. Они вечно с доктором на два голоса: свобода да свобода. Что-то меня царапало. Говорю: «А вот я не свободен. От тебя завишу. А ты от меня нет?» – «И я от тебя, отвечает. Значит, мы свободны вместе». А я закусил удила: «Красиво сказано, говорю, но если ты захочешь от меня уйти, мы не будем свободны вместе. Как тогда ты поступишь?» Неприятно так сказал. Она вдруг улыбается: «Точно так же, как и ты, если ты захочешь уйти от меня» – «Нет, кричу, ни за что с тобой не расстанусь!» Она головой качает: «Тебе воображается, будто меня отнимают или тебя принуждают уйти, а ты кричишь: «Ни за что!» – А ты представь, что сам хочешь расстаться». Я так пылко начал: «Это никак невозможно…», но вдруг все слова проглотил: увидел, как прошел мимо ужасно опасного поворота и не заметил. Подумал: что было бы, если бы моя подруга, моя первая жена сама меня не оставила? Если бы она надеялась прожить жизнь со мной? Что бы я тогда делал? Молчу, ничего выговорить не могу, даже покраснел. А она лукаво так смотрит. «Что ты, говорит, вообразил? Признавайся». Я и признался. А она серьезно, грустно говорит: «Наверное, ты бы все-таки расстался. Но тогда у нас бы не было так чисто и хорошо».

А другой раз спрашивает, хочу ли я ребенка. Я весь расцвел: «Дочку, говорю, похожую на тебя». Думал, сейчас и услышу радостное известие. А она говорит, что тоже хочет, но боится. Жизнь слишком страшная, чтобы приводить в нее младенчика и обрекать всему этому. Стал переубеждать. Тут родители вмешались. Мы же не скрывались, не секретничали. Тетка поет: «Только и мечтаю, пылинке не дам упасть, вон нас сколько, защитим». Доктор – чуть не стихами: «Дети – это доверие жизни к самой себе. Вечность – это ребенок, играющий в камешки на берегу моря. Отказываться от ребенка – отказываться от доверия и вечности».

А дите оказалось похоже на меня! Но когда принесли вот такусенький сверточек, меньше нашего кота, головенка рыженькая, вот тут меня проняло. Испугался. Нас-то много, а защитим ли – неизвестно. Но она, когда решилась, вроде бы перестала бояться. Из лазарета уволилась, поступила в женский медицинский институт, держать экзамен на детского врача, для фельдшериц с опытом как раз открылись двухгодичные курсы. Мы, как вспомню, много работали, но все успевали. Она малышку сама кормила. Как-то и то, и другое получалось: и малышка, и курсы. С теткиной помощью, конечно. Детишек своих тетка передала помощнице: поработала, говорит, для общества, теперь только внучкой хочу заниматься. Такая полная была жизнь. Хорошая.

Тут-то меня и выслали по приговору. После рождения малышки в управе обратили внимание на внебрачное сожительство, нарушающее закон и оскорбляющее общественную нравственность. Отец, как и обещал, начал процесс. Суд тянулся месяц за месяцем, мы без тревоги к нему относились: интересная борьба. И вдруг – приговор: в течение недели вступить в законный брак, а в случае невыполнения в семьдесят два часа отправляться мне в административную ссылку. Куда сам выберу, но в отдаленную сельскую местность. Сельская местность почему-то везде считается исправительной. Натворит человек дел в городе, а его – сельской местности в подарок. Получите, вам своих сложностей не хватает.

Меня так и оглушило. Что делать? Она говорит: это ты у нас административно высланный, а я свободная гражданка, куда захочу, туда и поеду, – например, с тобой. Уезжать с ней – это совсем другое дело, конечно. Но малышке и годика нет, еще от груди не отнимали. Как ее оставить? Тетка с доктором в один голос: мы сами справимся, а вы обязательно поезжайте вместе.

Сюда, на границу, где холера была, медицинский департамент снаряжал прививочный отряд. У нее ведь уже диплом врача, ее мигом туда включили. И меня, решили, наймут, но там, на месте. А здесь отец подаст апелляцию.

Пошел я в полицейское управление заявляться, что выбираю приграничную местность. И крепко там сцепился. Мне полагалось получить предписание. Приводят к чиновнику. Не старше меня, но очень покровительственный. Спрашивает: «Как, вы уезжаете?» А я уже был языкатый: «Что значит – как? Приговорили – уезжаю». А он так заботливо: «Нет, – настаивает, – никто не хотел вас высылать. Вам помогали исправить ошибку. Дали возможность выбора. Зачем вы уезжаете?» – «Затем, говорю, что приговору подчиняюсь, а сам насиловать убеждения не буду. И не надо со мной задушевным тоном. Высылаете – высылайте», – «Нет, вы сами себя высылаете нелепым упрямством. У вас же маленький ребенок. Вам что дороже – ребенок или убеждения?» Я аж зубами лязгнул: «Вы государственный, чиновник. Вы понимаете, что сейчас сказали? Вы сказали, что у нас такое государство, где человек вынужден выбирать между ребенком и совестью. Надеюсь, что не такое. Мы обжалуем приговор». Он ртом дергает, усмешку давит. «Да, – вздохнул, – тяжелый случай. По-дружески вам советую – опомнитесь. Вот уж не думал, что кто-то пойдет в ссылку за право оставить дочь незаконной». – «Такие законы значит. Лицемерные. Мы против них судились». Он расхохотался и последнее слово за собой оставил: «Запомните, лицемерие – это пошлина, которую добродетель взимает с порока». Я и запомнил. Потом только узнал, что он это не сам придумал.

К нам на границу и сегодня добраться не очень-то просто. А тогда в три приема: сначала на поезде, потом в почтовой карете, потом на чем получится. Малышка тоже нас провожала. И такая веселая была, что сердце болело. Не понимает, что мама с папой уезжают надолго. Получилось – почти на полгода. Доктор выиграл второй процесс. Мы еще дождались снятия ссылки и вернулись. С известием, что семью ожидает пополнение.

А вдруг бы проиграл? Ну, обвенчались бы. Если государству так хочется взять с нас пошлину лицемерия и назвать это добродетелью, то пусть. Уплатим. Это, в конце концов, не тот случай, где так уж надо на рожон лезть. Но мысль, что могут принудить к выбору между ребенком и совестью, во мне засела. Ведь человек все-таки выберет ребенка, правда? Но каким он вырастет?

Когда поезд тронулся, вдруг я почувствовал, что тяжесть пропала куда-то.

Две малышки – радости вдвое, а трудов, если здоровенькие, конечно, – не вдвое, а столько же, как с одной. Воспитательные принципы у нас смешные были: на руки брать почаще, разговаривать побольше, подкидывать повыше. Я и подкидывал, но спрашивал: а что будет?

Да, с малышками славно жить. Но встает какая забота? ДДевочек надо обеспечить? Я думал, что надо. И убедил. Знаете, бедным людям нечего терять, кроме своих детей. Со средствами надежнее. А то даже дома своего нет, только служебные квартиры.

Тогда вот как сложилось. Три года мы прожили в провинции. Богатый филантроп, горнозаводчик-миллионер, строил огромную больницу. Отца пригласил главным врачом наладить медицинскую часть. На большое жалованье. Нам всем там нашлось много дела, было куда руки приложить. Через три года контракт истек. Хозяин подарил отцу дом с садом, предлагая остаться насовсем. Отец подарка не принял. Хозяин обиделся, они крупно поспорили. Я не сомневался, что откажется. В самом деле: что за подарки, да еще на условиях? Если труд доктора стоит больше, чем заплачено, – плати, а не дари. А если не больше, то не загоняй благодеяниями в зависимость. Все ясно, но соблазн был. Дом красивый, звонко-деревянный, бревна золотые, два этажа, еще под крышей просторная комната, веранда оплетена розами. В зале рояль. Тоже подарок. Звучал в этих стенах удивительно. До конца признаюсь: если бы заметил, что она колеблется, решился бы уговаривать отца. Но она села за рояль, заиграла и сказала: «Конечно нет». Улыбается: «Мы сами построим».

Вернулись в столицу. Что ж, решили сами строить, так надо начинать. Но и она, и отец – они были необыкновенные. «Строить, – сказали, – так не только себе» Воображалось им большая кооперация строителей собственных квартир. Принялись мы узнавать: что для этого в мире придумано? Много чего умные и предприимчивые граждане изобрели. Узнавать – самое увлекательное дело. Легкое и приятное. Самим взяться – куда труднее. Но у людей же получилось, чем мы хуже?

Стали возникать строительно-сберегательные общества, союзы для устройства постоянных квартир, кооперативные домостроительные товарищества. Мы с отцом тоже вошли в учредительный комитет и основали кооперацию. Длинное такое было название: Товарищество по борьбе с жилищной нуждой семейных работников строительного дела.

Это я без конца могу рассказывать. Целая эпоха в жизни. Как искали участок и как удачно нашли. Как проект разрабатывали. Все сами: были у нас в товариществе молодые инженеры и архитекторы. С идеями и замыслами. Претензии большие: чтоб и дешево, и удобно, и со всеми санитарными достижениями, и обязательно красиво. Чтоб со всех сторон посмотреть приятно. Пять этажей, шестой – мансарды. Большой подвал, помещение для двух магазинов на первом этаже – это все сдавать в аренду. От штукатурки отказались. Темно-красный кирпич и отделка сине-зелеными плитками. Чуть-чуть, как кисточкой тронуть. Очень нарядно и как-то тревожно. Романтично. Да все знают эти дома. Их потом прозвали «Крепость вольных каменщиков» или «Братья водонапорной башни». Не то что похоже на крепость, а как-то навевает.

Совсем особое чувство, когда свой котлован растет. Закладывали торжественно, весело. Люблю строительные праздники. И девочки были, и она. В белом, как облака весенние. С белыми цветами – с пионами. На них оглядывались. Очень заметные. Спрашивали у меня, кто не знал: «Это ваше семейство? Это ваши дочери?» Я гордо отвечал: «Мои!» – а про себя думал, что это я – ихний.

Лучше не бывает. То есть всякое, конечно, случалось. Два кирпича сорвались, пробили настил. А я как раз внизу стоял с одним товарищем. Его чудом не задело, а меня по голове. Но легко отделался, вскользь ударило. Сильнейшее сотрясение мозга, почти месяц провалялся, и ухо вон изуродовано. Сам виноват. И как не досмотрел, что настил ненадежный? Ужасно обвинял себя. Если б не это, еще бы лучше почувствовал, почему так бывает, что люди совсем не прочь поболеть. Лежу, как большой младенец, надо мной порхают, с ложечки кормят, шепотом колыбельные поют, на цыпочках хороводы водят и даже сказки читают. Хочешь, говорят, папочка, мы тебе почитаем, чтоб не скучно лежать? Конечно, говорю, хочу. Притащили скамеечку, развернули на коленках толстенный том сказок и читают тихонько, одна одну страницу, другая – другую. Черненькая головка и рыженькая.

А сразу вслед она заболела. Она заразилась на обследовании трущобного дома. Привезла в больницу мать с двумя детьми, а скоро и у самой озноб, жар, боль голову прямо разрывает. Отец всех спас. Когда встала она, вижу – худенький мальчик остриженный. На руки взял – веточка невесомая… Они любили, когда я всех троих, маму с дочками, подниму и кружу в воздухе.

Построили быстро. С мая до мая. Жеребьевку на квартиры тоже праздником устроили. На мансарды – отдельно. Они дешевле. Все квартиры тем равноценные, что окна комнат – на улицы или в проезд. Вот представьте себе: дом поставлен квадратом, а изнутри пространство поделено внутренними корпусами, как четырьмя лучами, на четыре двора. А в самой сердцевине лестница. Очень удобно, и много места сберегается. Первый дом заложили в банке и совсем скоро принялись за второй, большой.

Так хорошо, что еще чего-то хочется. Как бы подтвердить, что ли. А девочки просят: хотим братика или сестричку. Будем, говорят, сами нянчить, сами воспитывать. Девочки большие уже, а мы-то еще молодые. Вот и говорим в один прекрасный день: ждите братика или сестричку, нянчить и воспитывать. В жутком сне не могло присниться, что это окажется такой правдой. Что придется им и нянчить, и воспитывать, а ее не будет.

Но все это было потом…

На первой жеребьевке нам квартиры не выпало. А тут и задумались, в счастливом-то ожидании, что теперь четырехкомнатной, пожалуй, маловато. Вот-вот нас будет семеро. Герти уже на свет просилась.

Правду сказать, я тогда забыл давно, что жизнь – штука мучительная и безжалостная. То есть умом и языком помнил, а сердцем забыл. Если новое дело начиналось трудно, мне даже нравилось. Привык жить с таким чувством, что горы сворочу, что еще столько впереди… Вовсе поразительно, что и тетка забыла. Я это мигом заметил, когда она уверенно заговорила в будущем времени. Невероятное дело. Само слово «будет» я с детства слышал от нее только в испуганном шепоте: «Что будет, ой что будет». А теперь – как ни в чем не бывало: и то будет, и это будет, и «когда дом достроим», и «когда девочки вырастут». И в себе самом разглядел кое-что особенное, чему бы раньше не поверил. Сложно объяснить. Когда выговариваешь словами, получается как-то надуто, а чувство простое. Такое, что я у себя дома, что республика – моя, и дела в ней идут куда надо. На стройку нашу похоже: сложностей хватает, но этажи растут. Да ведь так оно и было. Тогда… Не заметил, когда и как на другую дорогу повернуло. А там, куда ни ткнешься, – перегорожено.

Опять стены!

В некоторых – маленькая железная дверца, при каждой ключари. Не заплатишь – не отопрут. Кому деньгами или квартирой, кого бери в долю, а кого не просто в долю, а ставь во главе. Желающих много толкалось. Я не сразу разглядел, что в толпе и нежелающих хватало. Начал презирать всех скопом. Но проситься туда – это был такой знак благонадежности. Сигнал на трубе. И в нужную партию вступить, и в нужные фонды жертвовать – «ах, только возьмите, от всей души и от чистого сердца». Без этого трудно стало вести дело. Почти невозможно.

Что ж, значит, республика не моя? Опять не моя? Положение знакомое. Толкаться не буду, сигналы дудеть не буду, ничего мне от вас не надо, ухожу в глухую оборону, кирпичи кладу и не тронь меня. Так думал, но скоро пришлось подумать иначе. Девочки повзрослели, и оказалось, что вовсе не нужный и даже подозрительный, я владею ценностями не по чину: слишком яркими дочерьми. Для девочек все заперто наглухо. Кроме одной двери, которая, наоборот, очень настоятельно распахнута. При диктатуре либо их, либо меня попросту забрали бы, а тут зашелестели намеки, советы и предложения. Однажды – девочки тогда на стройке со мной работали – подходит к ним вежливый человечек, молоденький и прилизанный: «Я фактотум вашего хозяина». Ну, в переводе, холуй на побегушках. «Уделите мне минутку вашего милого внимания. Вас приятно поразит то, что я скажу». Они, как только поняли, остановили его: «Повторите это нашему отцу!» В голове не укладывается, но он прикатился повторять: им – приличное содержание сейчас и модный магазинчик со временем, мне – покровительство, а прямо на днях обеим отправляться с барином в морское путешествие на яхте. Я слушал и не понимал, на каком я свете. Он еще пошутил: «Торг уместен». Взял его вот так за шкирку, вот так за штаны, раскачал и в окно выбросил. Да ничего с ним не случилось. С первого этажа летел, руку сломал…

Малышка родилась. Старшенькие сразу почувствовали себя большими и ответственными. И нам всем бросилось в глаза, как они повзрослели. Помощницы и собеседницы. Отлично у них получалось маленькую нянчить. Они сами это видели и серьезно решили: надо учиться на детского врача, как мама. Но сначала хотели пойти в больницу волонтерами – попробовать, проверить себя. Там ведь всегда работы много: упаковать-распаковать, отнести-принести, письмо больному прочитать или написать. Четырнадцать лет исполнится – уже будет можно. Затем – фельдшерские курсы. Туда с шестнадцати принимали. Вот так загадали на будущее, которое не наступило… Потом ни словечком они об этом не вспоминали. Я заговорил как-то: мамино дело и дедушкино – может быть, все-таки?.. Нет, отвечают, невозможно, нет…

Второй дом чуть подольше строили – полтора года. Достался нам первый этаж. Окна прямо в цветущий жасмин.

Не только у нас все цвело. Сейчас обдумываю и вижу, что не ошибался. Был подъем, был расцвет. Когда провозгласили это начинание – Движение на Северо-Запад, оно многих захватило. Освоение богатого, почти не тронутого края. Новый город. Живой символ достигнутой свободы. Детище государственных замыслов и гражданской инициативы. Город-сад. Сердце лесов. Город братства. Помню эти пропагандистские формулы. В них было много правды. Тогда…

Глава 9.

Шуберт. Der Leiermann

Бархатная коробочка опять возникла на сцене, уже не вызывая досады. Ей нашлось великолепное применение. Призванный на совещание Карло покачал подвеску на ладони, прищелкнул языком, изобразив восхищение и дал нужный совет. Именно такой, как я ожидал. Расспросив еще кое о чем, я поручил доставить Андресу ящик коньяка. «Задушевному другу». Впрочем, у сконфуженного Карло коньяка на целый ящик не нашлось. Он предложил здешнее достижение – бренди местного разлива. Распробовав, я согласился. Даже очень неплохо.

Предвкушая интересный и забавный психологический поединок, я ждал долго и даже не без волнения. Не дождавшись, решил, что будет еще выразительнее, если парламентер меня не застанет. Ноги сами нашли почту. Энергично потребовал начальника, и меня проводили к Дону Дылде. По ступенькам в полуподвал. Кабинет – каморка с небелеными кирпичными сводами. Не по росту хозяину, которого я оторвал от какого-то дела. Но он приветливо встал мне навстречу, попросил поскучать минутку, пока он освободится – сейчас поговорим и все обсудим.

Ждал меня, что ли? Заполнив и сколов какие-то бланки, он вышел, вернулся – и начался нелепый разговор, в котором собеседники плохо слышали один другого. Я кивал, выражал полнейшее одобрение, соглашался – неизвестно с чем. Впрочем, речь шла о моей конторе, о вступлении в ополчение, о десятке стрелков, о стрельбище, еще о чем-то. Наконец, я перешел к своему замыслу, не уточняя, что он-то и был целью визита. Объяснил, что хочу полной тайны и анонимности. Рассчитываю на его помощь. Он слушал со своей странной робкой полуулыбкой, приговаривал «да-да, понимаю», но явно не понимал. Да-да, все сделаю… Прямо сейчас, потребовал я.

– Как скажете. Но зачем по секрету?

Молчание в ответ. Он тоже помолчал, обдумывая, и, похоже, понял мои намерения как-то патетически.

– У нас многие благотворительствуют. Но все и всегда открыто. Кое-кто даже напоказ. А вы, значит, вот как. Да-да, понимаю.

Забавляясь, провозгласил: вовсе не благотворительствую и слов таких не знаю, а просто считаю своим долгом. Понял ли он, что это насмешка, или нет, но как-то рыскнул удивленным взглядом и спросил, какую сумму перевода и на какие цели я назначаю. Эта подробность была у меня обдумана. Пожалуй, на что-нибудь из общественно-полезного досуга, но хотелось бы с ним посоветоваться. Когда я назвал сумму, он дернул головой и надолго задумался. Меня уже досада взяла. Он начал осторожно:

– Взнос щедрый. Сразу за год вперед, да? Я бы вот что предложил, если вы не обидитесь. Получилось бы так: я немножко добавлю, и как раз хватит на пианино для школы. Через неделю-другую и привезут. Инструмент в школе есть, но старенький, дребезжащий.

Первым движением моим был обиженный и обидный отказ, но я сразу его прикусил и положил на стол конверт. Отличная мысль. Так и сделаем. Спасибо за помощь. Я рад, что в таком деле мы по-товарищески вместе. Он даже смутился. Обрадовано сказал, что сейчас принесет деньги, это полминуты, у него квартира здесь же при почте. И сразу все оформим.

Мне уже надоело. Не терпелось в локанду – узнать, кто приходил в мое отсутствие. Прощались сердечно. По-моему, чересчур. Он звал заходить, а я только на веранде гостиницы сообразил, что сам не ответил приглашением.

Солнце блеснуло в мелких фасеточных стеклах двери. Карло посмотрел диковато и сказал, что ящик отнесли. Приходил ли кто-нибудь, спрашивать было не нужно. Никто не приходил. И Андрес теперь не придет. Выиграв пари, он проиграл первенство в отношениях и даже попал от меня в зависимость. Забавно.

Поднявшись к себе и рассмотрев бланк перевода, понял, что широтой души щегольнул мой напарник. Добавив к сумме почти четверть, он не только не назвал себя, но и не написал, что пожертвование исходит от двоих. Отправителем значился Аноним.

К вечеру пустого дня Аноним оказался возле школы. Дверь стояла открытой. Почему-то потянуло войти. Взглянуть на старое пианино, что ли? А ведь именно так. Надо же. Когда я шагнул на порог, раздались тихие соль-минорные аккорды. Заиграли что-то странное. Сквозь приблизительные фантазии я с трудом узнал Шуберта. Свернув из короткого широкого коридора, я задел пустое ведро и чуть не споткнулся о брошенные поперек дороги щетки и тряпки. Ведро звонко застучало и покатилось. Три девочки вздрогнули, взвизгнули и уставились на меня, приоткрыв румяные губы. За громоздким, действительно, дребезжащим пианино сидела Анита с подружкой-близняшкой, а третья, такая же темноглазая, но постарше, повыше и пышного сложения, стояла над ними и любовалась на себя в зеркальце. Мгновенно спрятав его в карман фартука, она заулыбалась первая.

– Здравствуй, крошка Анита. Познакомь меня со своими подругами.

Черные глаза-вишни сердито заметались. Знакомить меня с другими красотками у крошки желания не было. Она стремительно сорвала косынку, перебросила на грудь косы, вскочила и затараторила. Ах, что ж вы не пришли, все уже готово, дедушка ждал, он и сейчас ждет, правда-правда, пойдемте скорей, я вас провожу к дедушке, уборку без меня начнут, ничего страшного.

Тоненькая подружка наклонилась над клавишами, толстуха же уверенно перебила.

– Без нее не начнем, а без нее познакомимся. Я Марго. Или Рита. Вам как больше нравится? – Пойдемте, дедушке надо с вами поговорить… – А еще меня называют Яблочко. Что вы на это скажете? – Дедушка велел вас найти, пойдемте. – А вечером будете на площади? Потанцуем. Я вас приглашаю. – Да помолчи ты! – А вы меня приглашаете?.. – Марго! – А вам сколько лет? Мне шестнадцать!

У Аниты щечки-персики полыхнули гневным румянцем. Она чуть слышно прошептала: «Вот же наглая!» – но взяла себя в руки и подбородком указала на третью подружку: «Она тоже Рита!»

– Что вы играли, красавицы?

– Такая песня грустная… – решилась тихонько ответить Рита-маленькая.

– А вы поете? – тут же вмешалась Рита-большая. – Когда мы с вами споем?

Но, оказывается, предстоял бенефис Аниты.

– Это моя песня! Мы с дедушкой недавно ездили за Реку. Да, я за Рекой побывала, а они нет. Там в гостинице музыкальный ящик. Красивый. Играет разное. И вот эту песню. Запомнила до капельки. И девчонок научила. Слова сама придумала! Ну, девчонки помогли. Самую чуточку. Хотите, споем? Мою песню?

– Очень хочу.

Не закоченевшая рука шубертовского нищего музыканта, а крепкие юные ручки начали великую мелодию. И три голоса завели любовные жалобы.

Миленький уехал, не сказал, куда.

В синем небе светит яркая звезда.

Отзовись, любимый, вспомни обо мне.

Синей ночью светит свет в моем окне.

Для тебя зажженный, он зовет: приди!

Если будем вместе, счастье впереди.

Рита-Яблочко выводила «приди!», глядя на меня пристально и многозначительно. Анита тоже оглянулась через плечо. Песню она запомнила не до капельки, а присочинила половину. Да и что мог нагудеть ей механический органчик? Конечно, это было уморительно смешно. Но и ужасно жалко. Непонятно кого. Разумеется, я похвалил, но зачем-то сказал: «Только по-настоящему не совсем так и в другой тональности».

Анита заволновалась, завертелась. А вы разве знаете? А где вы слышали? Ах, разучивали? Сыграйте, ну пожалуйста! А я подыграю. Не бойтесь, сразу перейму! Садитесь на мое место. А ты брысь!

Старое пианино дребезжало не «чуточку», а основательно. От этого глухая квинта в басу звучала особенно уныло. Именно так, как надо. Пальцы все вспомнили сами. Анита напряженно дослушала, не подыгрывая, и сразу потребовала: а про что там на самом деле? Какие слова? Я изложил знаменитую историю. Она кисло спросила: «И все?» Рита-скромница шепнула: «Но это же хорошо, что он позвал старичка с собой». Рита-кокетка смотрела без выражения. Анита раздумывала, покусывая то верхнюю губку, то нижнюю. И вдруг рассердилась.

«Ну и что это значит? Ах, у старичка ни гроша на тарелочке и собаки на него ворчат! А зачем он торчит за деревней? Там никто не услышит эту его лиру. Или шарманку. Или на чем он там играет. На рынок надо идти, вот куда. А если озяб, пусть сыграет в кабачке. Там и накормят и стаканчик нальют… Этот тоже хорош, одинокий странник на зимней дороге! А тот из ума выжил, и ветром его качает. Что он с ним делать будет? Вместе горе мыкать, песни распевать? Ну и дурак! Кому это надо?»

Добрая Рита что-то тихо возразила, я не понял. А сочинительница отрезала:

– Толку-то, что будут вдвоем. Меня бы спросил, я бы ему все сказала. У нас нищих нету! А песни петь молодым нужно с молодыми! Вот так-то. У меня вышло лучше. И правильнее!.. Сыграйте еще раз, ну пожалуйста.

С великолепной чуткостью перестроившись на точную мелодию, она запела. Своими правильными словами. Но было уже не смешно. Старый лирник потому и ушел подальше от людей, чтобы нагонять тоску не на всех подряд, а только на тех, кто его разыщет. Как я разыскал.

– Один раз услышу – что угодно спою! – похвалилась певица. – Надо еще парочку куплетов придумать. Чтоб все хорошо кончалось. И чтоб мелодия под конец повеселее. Поможете? – и она торжествующе сверкнула вишнями на Яблочко.

– Научите меня настоящим словам, – не сдавалась та. – Научите?

– Да ну, про босого старика с собаками! – смеялась крошка, забывшись от успеха. – За пятки его хватают! Еще петь про это!

Нудным учительским голосом я сообщил, что старик сам схватит кого угодно.

– Глупости! – с разгону выпалила Анита и опомнилась, ахнула испуганно.

– Схватит… – прошептала маленькая скромница. – Потому что старичок – это совесть. Правда?

Бойкие подружки смерили тихую ледяным взглядом.

Вечером на площадь я, разумеется, не пошел. Оттуда смутно доносилось: «Миленький уехал…» Похоже, красавицы обучали сограждан новой песне. Стук в дверь так и не раздался.

Этот шубертовский старик был демон тоски. Написать такое можно, а подумать или сказать вслух стыдно. Но чего и зачем я ждал? Пошлое пари не надо было затевать. А теперь не стоило забавляться последствиями. Не смешно. И милых подружек-певиц вовсе незачем было разглядывать сатирически. Я кокетничал с ними точно так же, как они со мной, и упивался ситуацией. Как петух в курятнике. Позорище…

В дверь бурно застучали рано утром. Нервы отозвались очень чувствительно. Но стоял на пороге – неизвестно кто. «Срочная телеграмма!»

Телеграмма была от матери. «Одобряем и поддерживаем начинание. Береги себя. Твои любящие родители». Часа через два – вторая. Опять срочная. «Отправили посылку со всем необходимым. Смело рассчитывай на любую помощь Твоя любящая мать». Я не успел сбежать от третьей: «Почему не отвечаешь? Немедленно телеграфируй. Телеграфируй немедленно. Мама». Если не ответить, мать не уймется. Наверное, я уже стал всеобщим посмешищем. Скрежеща зубами, пошел на почту. Вернулся – стучат. На этот раз сдержанно и с достоинством. Кого еще прислал ко мне демон тоски? Подмастерье от столяра-мебельщика. Принимайте работу.

Так, покончил и с этим делом… Заглянул в будущую контору, чтоб хозяин не вздумал явиться. Когда постучали вновь, уверенно и раздельно, сердце дало перебой. Теперь некому было прийти, кроме тех, кого я ждал.

Но это был Виртус. «Углубить знакомство и услышать о впечатлениях». Выпроводил, вернув ему книжонки.

Велел подать лошадь и уехал. Карло удивленно спросил: надолго ли и когда вернусь. «Ненадолго» И не вернулся.

Выехав из города, полетел – забыться в скорости. Но на шоссе мною взволновалось хозяйственное движение. «Что случилось? Что случилось?» – с тревогой окликали с повозок. Свернув с дороги, петлял по зеленым тропинкам, неведомо как оказался возле идола, вновь выбрался на шоссе и вновь кинулся по бездорожью.

Изнеможение почувствовал внезапно, на горном склоне. Может быть, передалась усталость лошади. Пустил ее отдохнуть и сам решил прилечь. Но сразу вскочил. Так же лежал недавно на алой поляне. Все время одно и то же. Только тут пришло в голову, что скоро стемнеет. Не ночевать же в лесу. Обнаружив крутую тропинку, решил вскарабкаться. Тропинка вывела к обрыву. Распахнулся простор. Быстро проехал всадник, проползла нагруженная кирпичом подвода, потом появилась тележка. Не веря своим глазам, узнал в вознице Старого Медведя. Не может быть. Как же так? Неужели все эти часы я кружил на одном месте?

Выбравшись на дорогу, решительно не понимал, где нахожусь и даже в какой стороне город. Так и ехал вперед, не зная, что появится за поворотом. Чувство, пожалуй, приятное. Появился очевиднейший постоялый двор, совершенно незнакомый. С вышедшим навстречу хмурым стариком разменялись вопросами: «где я?» – «кто вы?» Возле его локтя возникла огромная, как бочонок, голова. Сумеречно-серый, черно-седой пес тихо, но тяжело загудел утробой. На недоверчивые расспросы я назвал себя и Карло, сказал, что совсем недавно видел на шоссе Старого Медведя, которого прекрасно знаю. Насупленно выслушав, бдительный гражданин пощелкал пальцами и спросил: а жену Старого Медведя как зовут? Громадный волкодав подкрепил вопрос, заворчав погромче. Я не помнил, есть ли у Старого Медведя жена. Ах да, у сестер молодая мачеха… Из памяти вынырнуло имя Нина.

– Ну-ка опишите ее!

А ведь меня сейчас арестуют как подозрительную личность. То ли потеха, то ли скандал. Переведя метафоры здешней красоты на стиль предельно краткого протокола, отчитался: глаза черные, волосы русые, роста невысокого. Красивая. Пока договаривал, запоздало сообразил, что меня сейчас предъявят Нине, которая явно живет где-то рядом, и точно арестуют. Но никудышный сыщик разгладил хмурость и кивнул, оказавшись вовсе не стариком. Как же вы заблудились средь бела дня? Долго плутали? Замучились? Почему без пояса, без оружия? Куда ехали-то? Ладно, поешьте-выпейте, сейчас решим, что делать.

Служанка подала на веранде ужин. Куда-то исчезнувший гражданин вернулся и загадочно сообщил: «Все уладил, удачно сошлось. Отдыхайте, ночуйте. Тут ваши проезжали, знают вас, я просил предупредить». Какие наши, кого предупредить, о чем? Вашего хозяина, что вы живы. Да я вроде не кот, чтоб иметь хозяина. Какой еще кот? Не шутите, здесь граница, вас бы проискали всю ночь. Вы что ж, не думали об этом, не беспокоились? Вы здесь у нас на границе зачем? И откуда?

Неужели меня можно принять за вражеского лазутчика? Вообще-то нет, но странно. Сворачивает с главной дороги, а начинает с вопроса: где я? И все-таки – где я? В «Крылатом псе», где же.

Понятнее не стало, но из названия следовало, что слабостью бдительного гражданина был его пес-переросток. Заговорив о собаке, я скоро приручил хозяина. Он позвал волкодава каким-то горловым кликом и показал жутковатый фокус. Пес поднялся на задние лапы, и оба встали рядом, плечом к плечу, в обнимку. Собака была чуть ли не выше коренастого гражданина. Эту пару радостно приветствовала появившаяся компания, и скоро под гитару раздался знакомый напев, припечатанный в конце беспардонным мажором. Песню не только выучили, но и сочинили ответ

Ты не плачь, родная, помни обо мне.

Верю: ночью светит свет в твоем окне.

Для меня зажженный, он зовет: приди!

Скоро будем вместе. Счастье впереди.

Глава 10.

Объяснение

«Кирпич и глина. Журнал глиноообрабатывающего и строительного дела». Черные буквы, шершавая красноватая обложка.

Юджина, войдя, положила журнал на конторку, а я разглядывал его с преувеличенным интересом. Листая, увидел их фамилию под заметкой, название которой перечитал несколько раз: «К вопросу о разреженной садке в целях увеличения выхода и ускорения оборачиваемости». Мы заговорили вместе – и вместе замолчали. Она улыбнулась. Ни гнева, ни растерянности. Так странно.

Миролюбиво сказала, что все очень волновались. Сразу поняли, что заблудился, когда не увидели меня на военных занятиях. Тем более что я договаривался с Доном Довером пройти испытания на меткость стрельбы и предупредил Карло, что вернусь к началу сборов. Уже снаряжались искать, когда пришло известие. Да, она понимает, каково мне досталось, как я беспокоился, что меня ждут и волнуются. А они со Старым Медведем чувствовали себя виноватыми. Догадывались, что не обошлось без переживаний из-за того недоразумения. Правда же?

В самых невнятных чувствах я осторожно кивал и подтверждал.

– Но вы же не могли подумать, что в моем поступке было неуважение к Марте…

Она разом удивилась и смутилась. Неуважение? Нет, конечно. Да если бы они так думали, она бы не пришла. С недоразумением надо покончить. А то, что вы хотели эту вещицу выбросить… Проводник доложил! Зачем, спрашивается? Кто его просил?

– Я просила! Алекс, разговор неприятный, но давайте договорим. Как-то нехорошо получилось. Мы-то думали, что вы в тот же вечер приедете обсудить и забыть. Но вы так сильно обиделись, что и появляться не хотели. Нет, мы понимаем, это тяжело, когда искренний подарок отталкивают, вместо того чтобы обрадоваться…

– Если так, в чем же я виноват?

– Наверное, в том, что со своим уставом распоряжались в чужом монастыре и отказов не слушали. Марта и вообще не взяла бы дорогого подарка…

– Простите и не обижайтесь, но это мещанство. Какая разница, дорогой или нет.

– Значит, не взяла бы из мещанства. Но дело не только в этом. Здесь она в самоуправлении, пусть на вспомогательной должности и только с совещательным голосом. Ее выбрали! Какие могут быть подарки? Тем более дорогие. Это уже называлось бы коррупцией.

– Как? – Вот уж о чем я и подумать не мог. Невольно рассмеялся, но и обвинительница улыбнулась.

– Мы догадались, что вы не поняли. А теперь вот что. Марта через меня просит у вас прощения.

Об этом тоже я не мог и думать. Ясно было, как надо отвечать, но слова долго не складывались. Я-то знал, в чем виноват. Молчание неприятно затянулось. Наконец, взяв себя в руки, ответил, что тоже… что прошу и надеюсь…

– И взгляните. Думаю, теперь ваша строгая сестра примет эту безделушку. Официально!

Из ящика конторки вытащил приготовленное заявление на имя секретаря коллегии: вношу ювелирное украшение в благотворительный фонд. Юджина сосредоточенно прочитала и сияюще подтвердила: теперь примет. Но заявление надо переписать. Давайте продиктую. Адресовать не ей, а капитану и еще Виртусу, он у нас отвечает за благотворительность.

– Отлично, продиктуйте, но сначала возьмите и это.

И я вручил Юджине бланк анонимного перевода, рассказав о нашем с Доном совместном предприятии. Хотел было спросить, не для нее ли герой столь великодушен, но в последний момент решил, что с интимными вопросами лучше не торопиться. С удовольствием написал под диктовку и услышал, что бумагу сам смогу завтра отдать Марте, что «вы ее утром застанете в ратуше».

– Прощено и забыто?

– Раз и навсегда!

Она встала, но я просил посидеть со мной. Налил вина, подвинул пепельницу. Одним зрачком «оборотился внутрь души», а другим разглядывал ее.

Внутри было смутно. И радостно, и досадно. Пожалуй, я не только ждал, но и хотел, чтобы к этой истории они отнеслись жестче. Опять мне приписывали какие-то благородные мотивы, каких у меня вовсе не было. А какие были? Чего я, собственно добивался? Теперь не мог вспомнить.

Вовне слушал о том, как хорошо, что я подружился с Карло, он человек понимающий, надежный и сердечный. Вчера первый забил тревогу, прибежал на стрельбище…

Она сидела у окна, опершись локтем на спинку стула и приоткинув голову на ладонь. Поза красивой женщины. И грубая мужская одежда: синие штаны, клетчатая синяя с серым рубашка. Я вдруг заметил, что под закатанными рукавами, куда не достает загар, кожа у нее очень светлая, с голубым жилками. Солнце ее изгрызло, испятнало, так что лицо было темнее небрежно заплетенных вьющихся волос, которые на фоне белой занавески казались даже не рыжими, а точно венчик подсолнуха. Высокие скулы, большие желто-зелено-серые глаза, заостренный подбородок – кошка кошкой.

Разглядывание навело на слишком естественные мысли. Голубую жилку у сгиба локтя было бы приятно поцеловать. Неужели она, неужели они все так уж уверены, что никто не решится и не захочет их обидеть? И что обозначает это приписывание простодушно добрых мотивов – слепоту, наивность, снисходительность к пороку?

Я быстро переменил разговор.

– Говорят, за бесцеремонное слово о Марте вы хотели с кем-то стреляться, а противник испугался и сбежал. Правда?

– И правда, и нет. Легенда.

– Расскажите.

Задумчиво повела головой, но с готовностью принялась рассказывать.

– Тот человек… он был на особенном положении. Почему – непонятно. Вернее, намбыло непонятно, мы еще недавно приехали. Ну да, молва, слава, неукротимый храбрец, знаменитый лазутчик. От него житья никому не стало. Разбесчинствовался. Вы, говорит, домашние, а я вольный, вы собаки, а я волк. Слушали, морщились, но хоть бы кто сказал: если и так, мол, то хвастать нечем. Потом и морщиться перестали. Такой у него был взгляд. – зашибу! И зашибал, и оскорблял. Вечно с похмелья. Нарочно цеплялся. Сторонились и уступали. Если кому-то закон не писан, к нему и другие подтянутся. Где его шайка появлялась, там люди глаза опускали. Но разве его боялись? Непонятно. Ополченцы как раз и есть волкодавы, как на подбор. Может, его уважали за прошлое, но мы-то видели настоящее. И вдруг узнаю подлую историю. И говорю себе: я его убью. Прямо этими словами. Он быстро, думаю, со своими выходками под вызов подставится. Тоже хороша была. Полная голова ума.

– А что он сделал?

Дернула ртом, помолчала. Вытащила из нагрудного кармана маленький портсигар – черный, лаковый – закурила тонкую папироску, не ожидая, чтоб я поднес огня.

– Так странно. Я никому об этом не рассказывала. Не моя тайна. Папа знает и Марта, больше никто. Хотя столько лет прошло. Все поразъехались. Можно и сказать?.. Тогда вот как вышло. У одной нашей работницы молоденькая дочка была невеста. А он принудил ее к связи и грозился, что шепнет жениху. Куражился: свадьбе конец, а вякнуть женишок ничего не посмеет. Мать не то что пожаловалась, но я как-то застала ее – рыдает прямо, не в себе. Ну, добилась я, в чем дело. Вынула из души. Плачет-трясется: не говорите ему, не говорите никому, не делайте ничего, хуже будет. Я тоже затряслась: ну погоди же! А он очень кстати и вовремя в тот же вечер неудачно пошутил. Обращался к Марте и лапу тянул: взять за подбородок. А я его по лапе хлыстиком – хлысь! Да не символически, а больно. Он молча схватил табуретку – тяжелую, зеленую – и на меня. А вокруг народ. Набросились, удержали. Я говорю: секундантов присылайте. Табуретку злосчастную он на свою беду схватил. Этой табуреткой в нем гордость убивали. Он: «Я с бабами не стреляюсь!» – а ему: «Табуретками желаешь? Стреляться-то слабо?» Смотрит своим взглядом прицельным – на одного, на другого: никакого действия. Ругается, бесится, а ему: «Ты же волк, ты порычи! На табуретку залезь!» С ним настоящий припадок начался. Рвется, задыхается, глаза красные, даже пена изо рта. Его водой окатили. Толпа стеной, и все против него. Ужас. Он взял себя в руки. Да, вот так руками себя обхватил, встряхнулся. Говорит: большой кровью кончится, вызываю всех. Пальцем тычет: тебя, тебя, тебя! Убью, говорит, эту суку, и вас по очереди. Еще унижение: никто не идет к нему секундантом. Потом Карло спохватился, сам предложил.

– Хозяин гостиницы секундантом?

– Почему нет? А у меня, конечно, папа. Старый Медведь и Карло – два умных человека взялись за дело и уладили.

– А вы сильно рисковали. Как ваш отец допустил?

– Да не допустил же! Еще не хватало, чтобы я убила нашего же ополченца.

– Вы тоже стояли бы под выстрелом. – Фраза напыщенная, но произносить ее было приятно.

– Куда он годился, руки ходуном. Наверное, он был болен. Если не психически, то нервами. Но он был не совсем негодяй. Оказывается. Тут большая трудность получалась. Если опасность взаимная, то легче договориться. А у него и скорость не та, и глаз не тот, и дрожь его бьет. И сам понял: он мне будет как мишень в тире. Его хотели под домашний арест посадить. Он прямо побелел: «Вы, что ж, говорит, думаете, я способен из-за угла зарезать?» А ему: «Трус на все способен». Та женщина прокралась ко мне, за руки хватает: «Деточка, не жалей его, не прощай его, чтоб по земле не ходил, чтоб его совсем не было». А секунданты старались, чтоб уехал по-хорошему. Но его прямо добивали: трус, трусит поединка! Он только рукой махнул: убьет – тем лучше. Страшно, когда все на одного. Что ж раньше-то ему ни слова поперек? А теперь в угол загоняют. И меня тоже. Я еще не понимала, да и сколько лет мне было, но отец и Карло говорят: это сейчас все злы на него, а погибнет – мигом пожалеют: такой был отчаянный удалец! Долго с ним договаривались. Но закончилось тихо. Уехал. А легенда вон как сложилась…

– Тогда и появились дуэлезапретные списки?

– Не сразу. Но эту историю тоже припомнили, когда новые правила составляли.

Рассказывала она горячо. У меня возникло интересное подозрение, о котором не так просто было спросить.

– Юджина, а признайтесь. Вам хотелось его спасти? Не просто от смерти, а для жизни? Ваши чувства к нему переменились?

– Не от смерти, а для жизни? Красиво сказано. – Она серьезно замолчала, я был уверен, что угадал, но она покачала головой. – Нет, но такие странные были дни. Мне со всех сторон твердили: «Ах, какой он был, а какой стал…». Все время приходилось о нем говорить, помнить, думать. Если человек каждую минуту на уме и от мыслей о нем невозможно избавиться, это и правда напоминает…

– Влюбленность?

– Да. Но и волчья ягода напоминает кизил, только лучше не пробовать.

– Но вы ведь его все равно, что убили. Разве вы не были обязаны попробовать?.. Попробовать спасти.

– Да. И об этом думалось. Ведь правда убила. Мысленно… Но как он поступил с той девочкой? Какая женщина могла бы простить?

На мой цинический взгляд, могла бы всякая. И вдруг меня осенило:

– Он сделал вам предложение?

– Нет. Но собирался. Мне зачем-то сказали об этом. Я ни разу его больше не видела. – Она медленно, чуть-чуть улыбнулась. Очень обаятельная улыбка. – Вот вы какой проницательный. Да и как сказать? Внезапные и очень тесные отношения с человеком – это всегда нелегко. Даже если по делу, в работе. Или когда полюбишь. Ведь почему-то сначала полюбишь, а узнавать начинаешь потом. А уж если из-за того, что человека хотелось убить… это просто ужас!

Что ж, впечатления ей достались любопытные. В ответ я задумчиво и неясно заговорил о том, что совсем не понимаю, какое это переживание – любовь. Она сосредоточенно вслушивалась в путаные метафоры. Догадавшись, закивала, но возразила:

– А представьте себе, как будто вам любить нельзя. Запрещено! Можете такое представить?

– Могу, конечно.

– Вот и доказательство. От противного.

Разговор получался увлекательный, но какое-то странное чувство – уж не его ли называют нечистой совестью? – подталкивало вертеться вокруг «прощенного и забытого» и чуть ли не рассказать о безобразном пари.

– Меня вы тоже заставили бы уехать?

Она вскинулась: зачем, за что? Ах, за подвеску. Александр, забудьте! И не говорите об этом с Мартой. Такой пустяк, а столько серьезных …

Нараставший шум плеснул в дверь

. Возбужденный народ затопил комнату. Большие ящики, обшитые рогожей, один, второй, третий – встали в торжественный ряд. «Посылка из столицы! Курьерская доставка! В ранге Citius! Примите пакет!»

Время вдруг прибавило темпа. Два курьера, этакие молодцы в зеленой форме с синими кантами, командовали четко и стремительно, демонстрируя, что очень спешат. «Шнуры, пломбы, опись вложения! Своей рукой обозначьте время. Девять часов тридцать восемь минут. Распишитесь. Начальник участка, подтвердите своей подписью. Спасибо! Обращайтесь в курьерскую службу! Успехов!»

Повернулись на каблуках и пропали. Несколько человек кинулись за ними, вытаращив глаза. Остались Дон и Карло, еще несколько полузнакомых.

Прошитый зеленой ниткой белоснежный пакет размером почти в газетный лист. Зеленые витые шнуры на ящиках. Сорвал нитку. В белом пакете черный, поменьше, за ним красный, еще меньше, и три письма. Документы явно были в красном, и я его распечатал, достав диплом и свидетельства. Народ вздохнул, наконец-то застеснявшись беспардонного любопытства. Извиняясь и поздравляя, попятились в коридор. Я объявил, что завтра же регистрирую контору и – «всех приглашаю на открытие!»

Юджина стояла за преградой ящиков. Мне хотелось ее задержать, чтобы вместе посмотреть посылки. Взял ее за руку, но сообразил, почему Дон Дылда медлит в дверях. Быстро поцеловал ей пальцы, ладонь, запястье, сказал, что прошу всех трех сестер быть у меня на открытии хозяйками, и попрощался. Она соглашалась и благодарила, но мгновенный странный взгляд я поймал. Поцелуи ли показались ей не очень братскими, или она охотнее осталась бы? Получилось, что я выпроводил ее. Досадно. Позвольте, а может, ей вовсе не улыбалось уходить с Доном?

Но Карло уже принес ножницы и гвоздодер с молотком. Я почувствовал себя, как в детстве в день рожденья. Ну-ка, что там такое? Книги. Свод законов. «Всемирная энциклопедия». «Исследования по гражданскому праву», все девять томов. Собрание сочинений Цицерона. И Шекспира. И еще – Макиавелли! Карло ахал и цокал языком. Я посмеивался, но было приятно, что и говорить. На дне обоих ящиков с книгами одинаковые записки – рукой матери: «От любящего отца». Из третьего ящика появились тяжелые картонные коробки, из них, завернутое в черно-серый войлок. Что это? Нервная арабеска крыльев, когтистые лапы. Филин и сокол в яростной схватке. Пресс-папье! Письменный набор чугунного литья. Чернильница – замшелый пень среди камней и корней. Подставка для календаря – волчий след среди трав и ягод. И часы – дикий валун.

Карло засмотрелся на сокола с филином, но я взялся за письма, и он исчез.

«Твой горячо любящий отец» Любящий отец давно разучился, если когда-нибудь умел, разговаривать с любимым сыном без постоянного раздражения, резкого, как нашатырь. Интонации дружеского одобрения отцу не давались. Письмо было написано словно через силу. Одна строчка начата и вымарана. Но я упорно вчитывался, поворачивая листок под лампой, и разобрал: «Хоть раз в жизни ты, который вечно…» Вместо зачеркнутого значилось – наверное, после совета с матерью: «Ты понимаешь, как я рад был узнать, что мой сын, в которого я всегда верил…» Мать вложила в свое письмо ощутимую сумму крупными купюрами … и еще: она диктовала брату его письмо ко мне, это без сомнения. У самого брата не получилось бы так шутливо-заботливо.

А впрочем, как это говорил Феликс: медом по сердцу.

Что находится в черном пакете, я знал. Вынул чертежную папку, раскрыл – показалась блестящая полупрозрачная бумага. Откидывать ее не стал. Посмотрю вместе с сестрами. Но в пакете лежало еще что-то. Брошюра. С обложки на меня смотрел знакомый фасад. Дядя выставлял свой особняк на международный конкурс архитектурных достижений десятилетия. В брошюру было вложено письмо Старому Медведю, который это достижение строил.

Маленький летящий балкон на втором этаже. Тройное окно. Там комнаты, которые я считал своими. Вдруг словно закружилась голова. Показалось, что с моего отъезда прошло очень, очень много времени. Как будто я здесь давным-давно. Так давно, что надо записать, чтоб не забыть. Глядя на громоздящиеся книги, я взял лист плотной бумаги и начал:

«Герои Бальзака едут в Париж, герои Скотта – на беспокойную границу…»

Остановился за полночь. Не спалось. Вышел на площадь, залитую голубым светом заметно покруглевшего месяца. Стояла мертвая тишина. Нет, живая! Мертвая настает после ужасного известия. Ночь дышала. В серебряно-синей темноте пульсировало что-то, шуршало, шелестело. Пульсировало – это же лягушки! То ли далеко, то ли близко запели колыбельную. Невольно обернулся – где поют? – и на меня выплыл белый воздушный шар. Или огромный ворох цветов повис в воздухе.

Я понял – зацвело дерево над фонтаном. Еще красивее, чем каштаны парижских бульваров. Кисти крупнее, пышнее. Ярко-белые, в сердцевине каждого цветка, похожего разом на колокольчик и на львиный зев, пурпурные или синие брызги, в темноте не разобрать…

За спиной послышалось движение. Карло тоже не спит. Подошел, помолчал, заговорил полушепотом. Примета хорошая – на растущем месяце дело начинать. Карло, что это? Да, красотища. Недели две будет цвести, даже больше. Это трубник. Не может быть. Должно быть другое имя. Почему? Для трубника слишком красиво.

Глава 11.

Птицы

Доброжелательность. Вот как разгадываются удивлявшие меня странности здешнего поведения. За подчеркнуто вежливыми манерами скрывается именно она. Даже и не скрывается. С моей привычкой к регламенту недоброжелательства я, пожалуй, даже отдыхал в неприятных разговорах с Андресом. Язвительная настороженность, схватка самолюбий, подозрительность и ловушки сарказма – мы с ним прошли одинаковую выучку. Как обороняться от доброжелательности и надо ли – пока оставалось вопросом.

Затевая открытие конторы, я не понимал, что делаю. Мне представлялось то самое, что я предпринял бы дома: заказ организаторам торжеств, сумма расходов. Всё.

Здесь же на крыльях – или на цветочном воздушном шаре – прилетела доброжелательная Герти и опустилась посреди комнаты, все еще загроможденной ящиками и книгами. «Спасибо за приглашение, большая честь». Уверяла, что справится, что хозяйкой на открытиях уже бывала. У кого? Получилось ревниво. Она заметила, засмеялась. У Нины, у Нины! А что она открывала, лавочку? Аптеку. Вы идите оформляйте, Марта уже на месте, а я здесь разберусь. Только скажите, какие книги в контору, а какие оставить. Ой, вам Шекспира прислали! А можно «Гамлета» взять? Я еще не читала! Я аккуратно!

Она была – гибкий стебель с белыми цветами, только я пока не мог сообразить, с какими. Может быть – кисть таинственного трубника. Вдруг подумалось: а старшие сестры – другие. Не стебель, а что-то пожестче… Ушел оформлять. Вернувшись, увидел милый стебелек за совещанием с Карло. По-итальянски. Guarda un’po! Да еще и на «ты». Это как понять? Я вмешался. Кто все равно приедет? Il gazettiere. Газетчик. Оказывается, встал вопрос, звать ли репортера. Вы его недолюбливаете? Не то чтобы… а очень своеобразный господин. Где же редакция газеты, почему я не видел? Получил ответ, что не в нашем городе, а в том, до которого я добрался, заблудившись. Тогда – non fara’ in tempo: не успеет. Этот всегда и всюду успевает. Что ж, если пресса сама жаждет, тем лучше. Лишняя реклама.

Значит, зовем, решила Герти. Но и прямую рекламу все равно надо дать. Карло положил на стол газету – «Голос границы», как же иначе. Посовещались. Надо разместить слов сто, доложила Герти. Двадцать пять строчек обычной колонки. Сейчас будете завтракать, вот и сочините.

Расположился на веранде в углу, откуда было видно цветущее дерево. Вместе с завтраком мне принесли бумагу и карандаш. Но скоро выяснилось, что я не способен измыслить решительно ничего. Полная умственная немота. На листке обозначилась точка и сиротела тоскливо. Кажется, я вообще писать разучился. Быстро начал: «Дорогая мама, дорогой отец! Душевно тронут вашей заботой…». И карандаш застыл, как примерз. Но тут я понимал, в чем дело. Я действительно был «душевно тронут», это и вообще трудно выразить, а при моих отношениях с родителями – тем более. Письмо не напишется, пусть будет телеграмма. «… ваш благодарный сын»

Принялся за послание дяде, живописал появление курьеров, взбудоражившее народ, признался, что оно застало меня за непростым объяснением. Карандаш сам рассказал всю историю пари, а потом пожаловался, что не дается простейшая заметка, где всего-то и надо, что начать с какой-нибудь крылатой латинской фразы, вроде legem notamus – разъясняем закон, а потом… Только закончив письмо, понял, что неуловимые строчки нашлись сами собой. С веселым облегчением переписал их и вручил Герти, сообщив, что иду на почту. «Скорей возвращайтесь, ладно?»

Но на обратном пути пришла в голову любопытная мысль: проверить на Андресе догадку, как действует доброжелательность. Застал его дома на диване с трубкой и книгой. Остановившись в дверях, задумчиво-сокрушенно заговорил о том, как жалею об этой истории, в которую вольно и невольно его втянул. Сама идея, что я мог его во что-то втянуть, делала меня старшим в отношениях. А он сгоряча подтвердил, потому что и правда сердился именно за это. Я брал всю вину на себя, признавал, что подвел его (хотя чем я его подвел?), раскаивался. Так и сказал: «подойдет это слово – раскаиваюсь». Он хмурился и молчал. Я продолжил в том же духе. У него глаза загорелись: что ты ноешь!

Сильный ответ, язвительный. Но доброжелательность сильнее. Я улыбнулся виновато и сказал, что жду его сегодня на открытии. Сестры будут у меня хозяйками.

Чтобы уравнять позиции, ему надо было признать и собственную вину, а у него не получалось. Или не хотелось. Он бесился и еле сдерживался. Но ведь не мог не помнить, как провоцировал меня.

– Придешь или нет?

– Приду. – Он мрачно усмехнулся.

– Выпьешь?

Прежним доброжелательно-покаянным тоном я безжалостно сказал:

– Извини, не могу, обещал Гертруде не пить.

И вышел вон.

Возле конторы увидел зрелище, от которого обожгло стыдом. Тонкий стебелек катил тачку с двумя привязанными столиками. А под зеленым тентом стояли еще четыре. Подбежал, схватил ее за руки: «Милая, что ты делаешь, зачем сама?» Она улыбнулась: «Сейчас с вами вместе возьмемся». – «А разве некому помочь?» Сразу понял, что некому. Обычный будний день, люди заняты. Герти горячо уверяла, что нам и так все помогают. Карло и столы дает, и посуду, и скатерти. Хозяйка довела до блеска контору, вечером поможет стаканы мыть, а сейчас плетет нам зеленую гирлянду. Какая хозяйка? Но сам догадался – мать Аниты. А почему она не показывается? А с Карло вы на «ты» только по-итальянски?

– Не только. Еще с тех пор, как мы приехали. Я ведь совсем ребенок была. Вы пока расставьте книги, ладно? Еще много чего надо обсудить.

Обсуждать пришлось угощение. Вино, изюм, цукаты, соленое печенье. Попросил взять у Карло бренди. И для детей орехов и мармелада.

Подлетевшая Анита кинулась Герти на шею и горячо расцеловала. Повернулась ко мне, разрумянившись с разбега: «Я помогу, я помогу!» Подхватила стопку пестрых скатертей и порхнула на улицу застилать столы. Через минуту ворвалась обратно и попыталась отнять у меня книги: «Сидите, сама справлюсь!» Когда я не позволил, вновь вылетела и влетела. Принесла вина. Немножко плеснула и себе, пока дед не видит. Вдруг начала хвалить Герти. Такая красоточка, на нее так заглядываются! А почему у вас разные фамилии, ведь Старый Медведь вам дядя? Наверное, муж покойной тети, да? Ну скажииите!

Вот оно что. Хитрая лисичка расхваливает любящему брату любимую сестренку. Ответил, что с дядей у нас и правда разные фамилии, но мой дядя далеко. Она прикусила губку. Где? Не понимаю. Разве они вам не двоюродные? А сколькоюродные?

Крошка Анита и в одиночку создавала впечатление, что вокруг слишком много женщин.

– Видно, отцом будешь хорошим, – сказал мне старик-хозяин, хлопнув по плечу. – Ну какой парень про детвору бы вспомнил? А ты позвал.

Можно было бы ответить словами Ларошфуко: хвалить человека за достоинства, которых у него нет, значит безнаказанно наносить ему оскорбление.

Улочку затопил народ, освободив круг, где малыши стайкой воробьев носились за Герти, завивали хоровод змейками и восьмерками, ныряли в воротца из поднятых рук и пели что-то, из чего я разбирал только припев: «С камушка на камушек, с камушка на камушек». Речка, что ли, бежала с камушка на камушек?.. Жизнь, наверное.

– Жизнь написана женщиной? – спросил я Марту, чуть-чуть пожимая ей пальцы и показывая глазами на Герти с детьми. Она сразу поняла и улыбнулась:

– Нет, всеми вместе. А эту главу вы сами придумали.

Малыши не уставали бегать и визжать, а взрослые – любоваться. Я видел, что Герти замучилась.

– Беготню прекращаем, – тихо сказала Марта.

Взрослая церемония состояла в том, что народ втекал в контору и вытекал к столу, разбирая стаканы. Над дверью висела гирлянда из виноградных листьев, ивовых плетей и веток цветущего шиповника. На двери блестела латунная табличка: «Бюро Александра Нермана». В керамических кувшинах по краям стола были расставлены кисти трубника. Разлапистый фикус в тяжелой керамической кадке дополнял парадность.

Дядин подарок, чугунная скульптура пользовалась таким успехом, что я вынес ее наружу. Рассматривали, обсуждали. Кто это схватился с филином, сокол или ястреб? И кто кого задерет? Я понятия не имел, дерутся ли эти птицы в природе, но не удержался заявить, что где-где, а на письменном столе побеждает филин. Как символ мудрости.

Юджина не появилась. Старый Медведь извинялся: на заводе осложнение, как бы не пришлось выключать камеру, вызвали помощь, да и ему самому, наверное, придется поехать туда. «Ты уж прости, если исчезну»

Надежда увидеть сестер нарядными не оправдалась. Они только сменили клетчатые рубашки на белые. Зато Анита цвела красно-желтыми лентами и оборками.

Почтенный возраст расселся на скамейки и табуреты. Молодежь выпивала стоя. Чуть поодаль некто с костылем и палкой гордо-упорно оставался на ногах. Светлолицый, немолодой, очень прямой. К нему подходили, словно на поклон. «Это десятник лазутчиков, – с почтительным придыханием объяснила Анита. – У него, представляете, нет ноги по колено и руки по локоть» Понятно, что герою оставили должность из уважения и для морального руководства.

Старый Медведь и сестры наливали вино и занимали народ разговорами. От меня требовалось только стоять у дверей в контору и обмениваться репликами и рукопожатиями. Анита упорно держалась рядом, словно пришпиленный к плечу бант.

– Глядите, капитан пришел, – бурно зашептала Анита. – Глядите, с женой. Значит, приехала. Она тут нечасто бывает. Ой, какая шаль! Да куда вы смотрите?

Смотрел я на Андреса, медленно подвигавшегося к нам. Заметила, взмахнула ресницами и выпалила: «Красавчик, правда? А вы красивей!»

Андрес и капитан приближались с разных сторон. Бессознательно глядя то на одного, то на другого, я удивлялся их сходству, не понимая, в чем оно. Капитан был гораздо старше и никак не красавчик. Грубый шрам тянулся у него со лба на висок, разрывая сильную бровь и оттягивая вниз левый глаз. Так в чем же дело? Может быть, в этом повороте головы – орлиная шея над распахнутым воротом? Но так держались многие.

Догадался. В них обоих чувствовалось страшное напряжение, которое оба пытались скрыть. Что происходит с Андресом, я представлял довольно точно. Но что с капитаном? Когда он подошел, я спросил: что случилось? Неприятные известия? Он удивился: почему вы решили? Потому что ваша тревога бьет в барабан. Даже странно, что никто не слышит.

– Нет, пока по-прежнему. Хотя перебежчик…

– Ах, не надо об этом, – взволновалась его нервно-красивая жена. – Пожалуйста, не сейчас.

Кружевная шаль от нетерпеливого взмаха руки плеснула белым крылом. В круге пернатых образов капитан – больной орел, жена – беспокойная голубка.

– Это ваша невеста? – заворковала она, приобняв Аниту. – Такая милая.

Повисла неловкость, которую я нарочно хотел потянуть. Но капитан мигом ее сгладил. Герой джентльмен. Мы выпили, жена подхватила его под руку, и они поплыли по реке народа. Вокруг них завивались водовороты. Я подумал: его здесь любят, а ее – нет. В конце улицы вскипел прибой.

– А вот и знаменосец порядка, – сообщила Анита. Отцепить этот бант было невозможно. Я вздохнул:

– Что это значит?

Впрочем, странное словосочетание напоминало о чем-то… историческом, но недавнем.

– Это же титул диктатора?

Она растерянно заморгала.

Чей-то нос просунулся между нами, и скрипучий голос выдал справку:

– Диктатора называли знаменосцем славы. Знаменосец порядка – это гражданская экспедиция. То есть общественная безопасность. Детка, иди отсюда. У нас интервью.

Репортер. Но я увидел – цаплю. Длинный нос, длинная шея, круглые внимательные глазки, приглаженные перышки серых волос на вытянутой голове, а еще серая куртка и высокие сапоги на длинных ногах.

И вдруг я понял, откуда прилетели все эти птицы. Из раннего детства, когда меня почти не было. Словно раскрылись позабытые сказки с картинками. От этого воспоминания стало так неловко, что я не расслышал вопроса репортера. Он подождал, помолчал и покровительственно щелкнул клювом. То есть усмехнулся.

– Не получается? Ничего. Пишем: впечатления переполняют меня. Я восхищен мужеством и героизмом ополченцев, стоящих на страже дальнего рубежа нашей родины, – стилограф бежал по странице блокнота. – Хотя трудные обстоятельства требуют постоянной готовности к отпору, жители границы добились замечательных хозяйственных успехов. Свободолюбие и неустанный труд, широкая песня и задорный смех – вот душа моих новых земляков. Ясно? То-то же. Ваша писулька уже у меня. Если поправить, то сойдет. А что вам сказал капитан?

Да, такие цапли в столичных газетах давно не водятся. Внезапно он отпрянул и нырнул в толпу. Вынырнул, ухватив за локоть самого настоящего индюка. Толстого, полыхающего, с красной косынкой на шее. Индюк бурлил не гневом, а энергией, хохотал, запрокидывая голову и тряся могучим животом. Это и есть знаменосец порядка? За ним тенью держались двое мальчишек лет восемнадцати. С такими же красными косынками. Телохранители, что ли? Порученцы. Репортеру он что-то пошептал на ухо и сразу отпихнул пальцем в грудь. Налетел на меня, схватил за руку обеими руками – толстыми, сильными и мокрыми. Слова посыпались проворно, иногда ускоряясь до захлебывания.

– Ну-ка признавайтесь, зачем сюда пожаловали? За карьерой? Или вы у нас патриот? А я знаменосец! Уже знаете, конечно. Гулянку с какой целью устроили? Порадовать народ или развлечений не хватает? Если надеетесь отмолчаться, то не надейтесь. Может, вы меня боитесь? Правильно делаете. Шучу! А почему мы раньше не видались? Меня трудно не заметить! Ах, ну да. Это же из-за вас тревога была. Это же вы у нас заблудились. Сказал бы – в трех соснах, да боюсь обидеть, у меня сердце доброе. Ладно, чего там! Давай выпьем «на ты»!

Со всей вежливостью я довел до его сведения, что мне это не подходит.

– И не сомневался! От моего напора все пятятся. Вы не исключение. Ну, ваше здоровье, желаю чтоб! Чтоб что? С лужайки закона что хотите настричь? Барышей ждете? Без обид! А это что за драчуны? Сова с ястребом! Кто кого разорвет?

Ответил, что исход схватки сегодня вечером интересует всех.

– Так и знал, что вы это скажете! Я съязвил, что вы не исключение, вот и вам захотелось щепку воткнуть. Не извиняйтесь, я не в обиде. На обиженных дрова возят! Подождите, еще сойдемся. Отлично поладим! А пока отдохните от меня. Утомил, признавайтесь?

Уж в нем-то доброжелательности не было. Стремительно развернувшись, он столкнулся с Андресом, жизнерадостно завопил: «Вот кто мне нужен!» – и повлек его за собой. Тот с готовностью повлекся от меня подальше.

Уже веяли сумерки. Было приятно и празднично. На столе засветились лампы. В толпе скользнул Гай и напомнил черного лебедя все из той же книжки. Подошла Марта и взяла меня за руку: «Теперь наш выход». Мы тоже поплыли по реке народа, а Старый Медведь и Герти заняли мое место у двери.

Совершенно спокойно, как будто иначе и быть не может, я обнял Марту за плечи. Так и двигались в толпе. Меня благодарили. Я благодарил. Шепнул ей: «Сегодня слышал, что вы мне двоюродная. А на самом деле – родная». Задержала взгляд, обвила меня рукой за пояс, но промолчала. Мы приплыли на поклон к великому лазутчику-инвалиду.

Месяц вышел и налился светом. Стемнело. Быстро и тихо толпа исчезла. Но праздник продолжался. Разбирать столы тоже было весело. Старый Медведь рассказал, что произошло на заводе: справились, уже все в порядке. Я признался, как только что превратился в ребенка, вспоминая свои сказки с картинками. Сестры смеялись, сбросив напряжение ответственности. У них была – «и есть, дома лежит!» – точно такая же книга. К центру оживления подтянулся народ. Спрашивали о лекции. Да, в воскресенье. Можно прямо здесь. Перед обедом. Вы умеете говорить на воздухе? Не страшно, что не пробовали, когда-то надо начинать. В политику, например, пойдете. На митингах выступать придется. В политику? Ни за что!

Оживление не спадало. «Загляденье у вас сестрички! Сероглазые!»

Меня звали посидеть-выпить, поближе познакомиться. Возле самого фонтана сдвинули два стола. Откуда-то возник Андрес, теперь спокойно-решительный. «Извини, что не подошел. Ты видел, меня перехватили». Честно говоря, без него было лучше.

Спускалась та тишина, которой никогда не бывает в бессонной столице. Луна задремала в чаше фонтана. Ярко чувствовался свежий запах воды и цветов. Все мы невольно понижали голос. Разговор колебался, как пламя свечи. Открытие, вечер, серые глаза, перебежчик… Где-то совсем близко – за углом в переулке? – поднялась возня. И что-то вроде ворчания, отрывистого то ли лая, то ли карканья. Как будто собаки сцепились над костью. Но в городе не было собак, которые бегали бы без дела. Вдруг хриплые слова прорезали животное рычание: Из черной тени в зеленоватый свет качнулись две фигуры. Одна точно была репортером, но я не мог понять, кого он тащит с собой. Почти на себе. Их ждали молча и поглядывали на меня вопросительно. Похоже, это я должен был решить, что делать с пьяными – прогнать или позвать. Было любопытно.

– Пусть будет так, – проскрипел репортер неизвестно о чем. Второй безобразно сел мимо стула, побарахтался на четвереньках и застыл на бортике фонтана, уткнув локти в колени и лицо в ладони. Это, конечно, был Гай, но неузнаваемый. Теперь он напоминал не черного лебедя – как это мне померещилось? – а раздавленную колесом ворону. Им налили, хмуро посмеиваясь и чего-то ожидая. Цапля ухватила ворону за шиворот, втащила на стул и потребовала: «Пей! Очухаешься». Воронья лапа раздавленно дернулась, но поймала стакан. Все выпили.

– Пусть будет так, – повторил репортер. – Предрассудки неистребимы. Понимания не дождешься. Я для них неудачник из жалкой газетенки. Слетают сюда из своих «Ведомостей», как небожители. А сами такие же, как я. Газета – плохой путь к бессмертию.

Поусмехались: бессмертия хочется?

– Точно так же, как и вам, – отрезал он, и собутыльники стали слушать внимательно. – Если умрет репортер, никто не заметит. Его строчек больше нет, но вместо них есть другие, такие же безымянные. И эти серые строчки смыкаются над его памятью, как волны над утопленником.

Непризнанный поэт, вот он кто. Гений недоношенный. Наверное, эта мысль как-то на мне отразилась. Он строго наставил на меня нос и палец:

– Только я имею право сказать – стертые строки. А ты, столичный, на пустяковый вопрос ни словечка не вякнул. Думал – запросто, да оборвался.

Герти предупреждала – напьется и сцепится. Только не со мной. Со мной не выйдет. Двину против него рать доброжелательности. Сказал очень серьезно:

– А вы мне помогли. Спасибо. Может, прочтете что-нибудь свое?

Оказывается, я не ошибся. Ко мне присоединились, негромко постукивая стаканами: давай, читай! Выпили. Стихослагатель встал. Пробормотал: «Справедливость – очень редкая птица». Вздохнул. Покрутил шеей. Вытер ладонь о карман. Приложил к сердцу. И задекламировал:

После сумрачного плена без конца, без перемены

На отлогих, на убогих берегах чужой реки,

После мертвого молчанья, после мглы и ожиданья

В тишине угрюмой думы и мучительной тоски,

После тягостной разлуки, после дней безумной муки,

После долгих, одноцветных, беспросветных зим и лет, —

Здравствуй, небо! Я вернулся. В синеве твоей очнулся,

И ключом кипящим в сердце необъятный хлынул свет.

Странно. Куда лучше, чем можно было ожидать. Вокруг что-то завосклицали. Я попросил прочесть еще раз. Он сел, словно подломились ноги. Спросил: «Правда?» И медленно, с рыдающим хрипом прочел сначала. На этот раз все притихли. И вдруг раздался безжиненно-стеклянный голос Гая:

– Здравствуй, небо, я вернулся. Это хорошо. Но только это. И таким размером писать нельзя. И так рифмовать нельзя.

– Кто тебя спрашивает? Почему нельзя? – заступились за стихотворца слушатели.

Гай посмотрел стеклянным взглядом и медленно выговорил:

– Потому что это ворон. Потому что черный ворон. Потому что страшный ворон. Каркнул ворон: никогда.

И сам закаркал, закашлял, попытался отпить из стакана. Захлебнулся, облился. Вино потекло у него изо рта и носа. Стянутые на затылке волосы рассыпались, намокли, липли к щекам. Почему-то все смотрели, хотя было противно до тошноты. Вдруг Андрес крикнул: «Свинья! Дохлятина!» – и вскочил. Чтобы расправиться? Злой на меня, нашел выход бешенству? Но мигом появился Карло. «Тихо, тихо, сейчас, сейчас». Выдернул Гая из-за стола и уволок, как тряпичную куклу.

Благорастворение «посидеть-выпить» не удалось. Мои новые земляки чувствовали себя неловко. Кто-то начал передо мной извиняться. Накинулись на виновника: «Зачем ты его притащил?» Сердито допили и разошлись. Стихотворец попробовал удержать меня, но остался ни с чем.

А ведь раздавленная ворона сразу угадала напев «Ворона». Как это может быть? Даже я не узнал.

Глава 12.

Первый клиент

Увидел издалека. Интересная неожиданность. В тени зеленого тента на зеленой скамейке под фикусом меня уже ждали. Кто же это? Увы, с торжественным видом навстречу поднялся старый Юлий. Выбритый, принаряженный, в белой косынке. Завязки свисали ему на плечо грустными кроличьими ушами. Обозначилась унылая перспектива служить безотказным слушателем для всех стариков, кого потянет поговорить.

Приветом от хозяина – скорее от Аниты – на столе кудрявился букет маленьких красных роз. Подшаркивая, старик обошел комнату, все осмотрел и одобрил, растягивая в улыбке беззубый рот. Долго устраивался на стуле. Наконец, начал.

– Ты это… Ты чего ж расценки не повесил? Говори сразу, сколько с меня возьмешь. У меня очень важное дело. Ты вот здесь в окне прикрепи ценник.

Невозможно было и подумать, чтобы с этих кроличьих ушей брать какую-то плату. Ответил, что внимательно слушаю, а денег с него не возьму.

– Это как это? – Он задумался. И вдруг мелко затряс головой, закипая и брызгаясь слюной: – Это почему? Я тебе кто – нищий? Я мастер! У меня мастерская! Ты зачем меня обижаешь? Мне подаяний не надо!

Внутренне поеживаясь от неловкости, догадался ответить, что есть такая примета. Он прямо задохнулся:

– Какая примета? Кого ты слушаешь, кому веришь? Молодой, образованный! Не знаешь, так меня спроси! Я-то все правильно сделал. Головой подумал. Пришел пораньше, чтоб у тебя первый клиент мужчина был. Как положено. Для удачи. Чтоб дело пошло. И бумажку принес крупную, чтоб не мелочью платить. Тоже для удачи. Скидочку для первого раза можно сделать, не спорю. А чтоб бесплатно – это просто чушь!

И в довершение тоскливой нелепости вытащил свою «крупную бумажку»: на, смотри! Говоря честно, я его боялся. Бедность, дряхлость, безобразие, а с ними вместе достоинство, сердечность и глупая наивность – это страшно.

Откипев, он принялся излагать дело. Оно и правда оказалось важным. И сложным. Свою единственную ценность, дом с мастерской, он хотел завещать жильцу, обойдя родного сына.

– Ты уж мне помоги. Надумал недавно, да посоветоваться было не с кем. Понимаю так, что он, Гай, мне и глаза закроет. Пожить-то я не прочь. Охота пожить! Сам потом поймешь. Но решать пора. Ты спрашивай, что надо, все расскажу.

Наверное, страх перед стариком наводил на меня помрачение. Первый вопрос получился на редкость неудачным: почему Гай такой темный? Кротко кивнув носом, клиент доходчиво объяснил бестолковому консультанту: уж таким уродился. Второй вопрос вышел еще хуже: но он кто – араб, тамил, мексиканец? Это как это, что такое тамил? Да паспорт, паспорт у него чей?

Старик попятился вместе со стулом:

– Ты что, ты что? В чем его подозреваешь? Что он по чужому паспорту живет?

– Какое у него гражданство! – наконец-то сформулировал.

– А! Так бы сразу и спрашивал. Наше у него гражданство, какое ж еще.

С трудом сосредоточившись, стал обдумывать дело. Гаю известно о вашем намерении? Нет, я ему не говорил.

– А он примет наследство?

Старик пожевал проваленным ртом, вздохнул.

– Ты уж так постарайся, чтоб принял. Он меня любит, уважает, знаю. А вот примет или нет, не знаю. Меня-то сразу видно, вот он я. Сердце простое, душа нараспашку. Думал-думал, еле удержался, чтоб ему не сказать. Не умею ничего таить. А он не такой. Умный он слишком. Умных нелегко понять. Если б я был молодой и без гроша, а старик бы мне от души дом завещал, я бы радовался, старика добром поминал. А он знаешь какой? То ли обрадуется, то ли скажет: нельзя. А почему нельзя, я и не пойму.

– Есть у него собственные средства?

– Какие средства? Нету. Я уж говорил ему: да живи так, не надо мне ничего. А он: нет, дедушка Юлий, нельзя! А почему нельзя?

– Он охотник?

– Охотой не проживешь. Это так, для души. Или Карло попросит дичи.

– Но он работает где-нибудь?

– У меня, у меня. Кто вот в это твое окошко новую раму ладил, кто стеклил, кто навешивал? А в шкафу дверцы? Я-то думал, ты заметишь, скажешь. Стекло-то смотри как вырезано. Фигурное. Он еще и подрабатывает. Ну, это где придется. А раньше у твоих сестер на заводе работал. И зарабатывал хорошо, но ушел. Ты не думай, его не выгнали. Наоборот, отпускать не хотели. И сейчас зовут, если что срочное помочь надо. Вот вчера звали. Так что не из-за этого…

– Алкоголизма? То есть с других мест его сгоняли из-за этого?

– Ты не думай, он сейчас не пьет. Ну, почти. А я-то на что? Помогу. Когда удержу, когда похмелю. Ну, болен человек.

– А как людям понравится, что вы ему оставите дом? К нему, похоже, плохо относятся?

– Тяжелый ты вопрос задаешь. Плохо-то плохо. В ополчение долго не брали. Сейчас-то взяли. Он в лазутчиках.

– Как, с хромотой?

– Ну и что? Ты с ним наперегонки бегал? Побежишь, так я на него поставлю… Косятся на него до сих пор. Чужой, говорят. Да еще болезнь такая проклятая, да еще темный. И вообще странный. А люди тоже не всегда правы. Он хороший. Меня на ноги поднял. Ты вот думаешь, я совсем старый. А не совсем! Это со мной после событий. Ранен был. Я воевал!

Он оттянул ворот и показал, как от страшной дряблой шеи уходит вниз под рубашку жестокий шрам.

– Когда старуху свою похоронил, один-одинешенек остался, только помирать. Плохо мне было. Работать не мог. Ну, взял жильца. Его никто пускать не хотел, а мне все равно было. Видишь – оклемался, скриплю. Ноги еще носят, руки работают. Он за мной ухаживал, выходил меня.

– Это важно. Расскажите.

Слушая, достал из шкафа картонную папку, листы бумаги, начал записывать за стариком. Он замолчал, глядя с каким-то детским вниманием.

– Так берешься? Поможешь?

– Конечно, вы же за этим пришли. Но дело у вас непростое. Нельзя завещать все имущество постороннему человеку, когда есть прямой наследник.

– Это как это? Завещать нельзя?

– Все объясню, а сейчас… – Не зная, как его назвать, воспользовался этим смешным обращением: – Дедушка Юлий, как ваша фамилия?

Регистрируя дело, постарался растолковать ему принципы наследственного права, основанного на приоритете семьи и ограничении индивидуального произвола наследодателя. Он затосковал. Так что ж, ничего не выйдет? А бывает так, что кому хочу, тому и завещаю?

Ответил, что в других странах бывает. Он заволновался: разве так не справедливее? Подбирая понятные слова, прочел целую лекцию о противоречивой сути наследования. Он вдруг просветлел.

– А ты тоже умный! Придумаешь что-нибудь! Ну, говори, советуй, спрашивай.

– Когда вы последний раз видели сына? Где он и чем занимается? Вы в переписке? Он вас поддерживает – деньгами или как-то иначе? Он был на похоронах матери? У него есть свои дети? Расскажите, я помечу что нужно.

Он пошарил по столу руками, свесил голову. И вдруг растянул рот, сморщил щеки и посмотрел этим ужасным беспомощно детским взглядом.

– Так тебе жизнь мою рассказать? – Помолчал, утер глаза. – Я расскажу. Ведь была жизнь. А иногда кажется, что не было. А ты разве не нальешь? Я ж вижу.

Только тут и я увидел. На окне, выходящем в сад, стоял шоколадно-блестящий кувшин с непонятной фигуркой на крышке. То ли зверь, то ли птица. И шесть керамических стопок. Налил старику. Подумав, и себе тоже.

– Вот люблю выпить, и все ведь хорошо. А с ним такая беда. И себя виноватым чувствую. Сам сколько раз предлагал посидеть вместе за стаканчиком. А не надо было. Ему нельзя. Ты о нем всякое услышишь.

– Уже слышал. И видел. Вполне хватило.

– Ты с налету не суди. Это болезнь. Вчера его бумагомарака сбил. Да и что было? Он же не буянил. Ничего ж не было. Он никогда не буянит, ты не думай. – Повздыхал, допил, снова протянул стакан. – Ты не поверишь, я тоже в столице родился. Мальцом море видел. Хорошо помню. А потом даже не знаю. Диктатура была. Родителей сослали. Значит, и меня тоже. Родители померли, сиротой остался, к фабрике прикрепили. В армию не взяли: туберкулез. Как-то аж сюда докатился. И такие чудеса – выздоровел. Воду пил целебную. Никуда больше не уезжал. Женился. Любил покойницу. Старуха у меня добрая была, молодая, красивая. Да и я ничего себе. Двое деток, сынок и дочка. А потом холера. Холера тут была, мор. Такая беда, померла девочка. Покойница все глаза выплакала. Сынок остался. Надышаться не могли. Но скоро подрос, и как подменили. Не любил он нас. Не хочу, говорит, с вами жить. Матросом, говорит, хочу. Мы с покойницей отговаривали. Хорошо ведь здесь. Нет, сбежал из дома. Деньги прихватил. Подсмотрел, где у покойницы тайничок. Да это ладно, сами бы дали, если так невтерпеж… Четыре года ни слуху, ни духу. Думали, в живых нет. А потом письмо. Ведь поступил матросом. Плавал. Может, оттого это, что я на море родился? Ты как думаешь?

Ответил, что очень вероятно. И спросил:

– Где же он сейчас? Сколько ему лет?

Старик молча жевал губами и тряс головой. Ужас, он не мог вспомнить, сколько лет сыну. Наконец, прошептал: «Лет сорок».

– Главное, есть ли у него дети! Поймите, даже если вы лишаете сына наследства, вы не можете ущемлять права несовершеннолетних внуков.

Он опять утер глаза.

– Нету у него детей. А у меня внуков. Вот только Гай. Наполовину сын, наполовину внук, а на третью половину нянька. А другой раз я ему нянька. Так и живем.

Повторяя и повторяя вопросы, выяснил: сын в столице, на похоронах матери не был, больше не плавает, держит в порту то ли склад, то ли лавку, помогать не помогает, пишет к праздникам, живет неплохо, а детей нет.

– Какого он характера?

– Да откуда ж мне знать, какого он характера! – по-настоящему заплакал старик. Потекли жуткие, крупные, мутные слезы. – Был сыночек-душенька, а был и такой, что не подходи. Сколько лет прошло, как он сбежал? Больше двадцати! Я ж его два раза только видел. Первый раз – он сам приехал. Матрос, из себя молодец. Обезьянку привез. Сама серенькая, мордочка черненькая. Долго у нас жила. Это уж потом ее собака загрызла. А второй раз перед событиями. Незадолго. До нас не доехал, а написал, что будет по делам – ну, в городе одном за Рекой. Мы со старухой сами ездили повидаться. Вот и все. Не знаю, чего тебе еще рассказать. Ничего больше и не было.

Кое-как успокоил я его, налил вина. Сказал, что его сын в любом случае сможет оспорить завещание. Найдет советчиков, в суде у него будет очень сильная позиция… Гай станет с ним судиться?

– Не станет, – вздохнул старик. – Сразу уступит. И ничего нельзя сделать? Все напрасно?

Кроличьи уши задрожали. Сейчас опять разрыдается.

– Будете плакать, не буду говорить – Он притих, заморгал. – Слушайте внимательно. Вы же воевали, получили тяжелое ранение?

– Ох, правда, как только жив остался… – Мы сделаем вам билет инвалида боевых действий на границе. – Да я ж вроде ничего, скриплю? Кто мне его даст? – Сегодня же договорюсь о медицинской комиссии. У вас есть какие-нибудь документы об участии в боях? Любые: например, справка из госпиталя. – Документы покойница хранила, у меня с тех пор руки не подымаются коробку открыть. – Принесите коробку. И свидетелей соберем. И получим билет ветерана-инвалида. Гай у вас работает по договору? – Ннеет… просто работает. – Подпишем с ним договор, что он ваш ученик-подмастерье. Он согласится, если такой умный? – Что ты цепляешься? Согласится, конечно. – Дальше так. Инвалид имеет право на опекуна-помощника. – Да я ж на ногах, работаю! – Что работаете, это ваше личное геройство. Вам полагается пенсия. И я добьюсь, что назначат. Но это, может, и не сразу. А сразу мы запишемГая помощником ветерана-инвалида. Все ясно? Сами же говорите, что он вам нянька. Этот умник не откажется? – От чего не откажется? Не понимаю – Быть вашей нянькой по всем бумагам он согласится? – Да, да, это да. – Вот и прекрасно. Своей няньке вы на определенных условиях подарите дом и мастерскую. Не завещанием нужно действовать, а дарением! – Это как это, завещать не могу, а подарить могу? – Совершенно верно. Налог будет самый маленький, раз вы живете вместе, а он ваш ученик и опекун. – Значит, получится? Прямо сейчас можно? – Никаких «прямо сейчас». Действуем шаг за шагом. Сначала – боевая инвалидность. За ней – опекунство. Вашего умника Гая на комиссию с собой возьмите. Да зачем, я и сам хожу. – Да затем, что он вам помощник…

– Он один у меня и есть… – забормотал старик и опять растекся слезами.

Кроличьих ушей было жалко, но я уже чувствовал какой-то веселый подъем сил, страх испарился. Дело выстраивалось ясно и победно. Внушительно прикрикнул:

– Меня во всем слушаться! Плакать запрещаю! У вас же, наверное, и собственность на дом не оформлена? Да или нет? Есть бумага, что дом ваш?

– А чей же?.. – удивился старик, глядя робко и послушно. Я подумал: даже если бумаг нет, герою-инвалиду их восстановят… И услышал бормотание:

– …ты с Гаем-то подружись. Увидишь, какой он. Он такой. Особенный. А подарок-то примет?

– Не подарок, а дар. Чтобы принял, можно выставить условия. Например, так: вы принимаете его заботу, если он принимает дар. Но до этого еще дойдем.

– И тогда нельзя отсудить? Ну, оспорить?

– Третьим лицам очень трудно оспорить дарение. Договор так составим, что никакой суд протеста не примет. Ни от кого, кроме вас. Знаете, я хоть и не такой умный, как ваш жилец, но тоже кое-что соображаю. С жильцом раньше времени не откровенничать. И ни с кем!

Он вдруг протянул свою страшную руку в коричневых пятнах и погладил меня по рукаву. Я застыл. Но тут же отчеканил: все понятно? Он задумался – понятно или нет? – и застенчиво шепнул:

– А соврать-то я не сумею.

– Это еще что? О чем соврать?

– Ну, если спросят, про что мы с тобой секретничали.

Я даже расхохотался. Дедушка Юлий! Ни слова вранья. Говорить чистую правду и ничего, кроме правды. Вы ко мне пришли, чтобы в конторе первый клиент был по всем приметам правильный. Так дело было? Вот видите. Жизнь свою рассказывали. Тише-тише, верю, что ничего не утаили. Шрам показали, верно же? Верно. А я что на это сказал? Сказал, что вам нужно получить ветеранскую инвалидность. Посоветовал, как это сделать, обещал помочь и скидку дал. Как первому посетителю. Все точно? Ни единого слова вранья.

Он смотрел на меня, как ребенок на фокусника. Потом заулыбался, достал свою «бумажку», провел ею над столом и махнул на четыре угла комнаты. Я торжественно отсчитывал ему сдачу, следя краем глаза, и добавил пару монет после верещанья «лишнего, лишнего скидываешь!» И очень серьезно и строго объяснил:

– Если спросят, вы ответите. Всю эту чистую правду. А потом скажете так: но про это, дорогие земляки, спрашивать не положено. О чем говорили клиент с адвокатом, тайна по закону. Понятно? Повторите! А теперь идите домой, соберите письма сына, возьмите коробку с документами и возвращайтесь, мы с вами еще поработаем. Да, чуть не забыл, вы в мастерской кроме стекла чем занимаетесь? Замки можете врезать? В шкаф и в ящики стола. Значит, принесите замки, я делаю вам заказ. Документы должны быть под ключом. По закону!

Соединяя полезное с приятным, начал прорабатывать дело в письме к дяде.

При всем при том Гай по-прежнему оставался мне неприятен. Потому что видел меня в некрасивой роли? В истории с черной коробочкой. За вчерашний хмельной сюжет я ему скорее сочувствовал… Историю надо забыть, антипатию – контролировать.

Красное платье, красная косынка. Окно в сад словно вспыхнуло. Анита присела на подоконник, явно располагаясь поболтать. Интересно, с чего начнет. Поздравляю с первым клиентом! Что ж, неглупо. Старый Юлий зачем приходил? А это уже никуда не годится. Поблагодарил крошку за цветы и спросил, могу ли рассчитывать на ее помощь и понимание. Когда появится свободная минутка, взгляни, пожалуйста, на входную дверь. Там висит расписание. Да я сто раз видела, знаю! Вот и отлично. Ты умница. Стало быть, в приемные часы у окошка не останавливаться, в комнату не заглядывать, на подоконник не садиться. Ты же исполнишь мою просьбу, правда? Буду очень благодарен за поддержку. И добавил таинственным шепотом: ci siamo intesi? Словечки Карло давно разошлись по всему городу. Красотка поняла, подумала и повеселела: договорились! А в неприемные часы можно? Конечно, буду искренне рад, но сейчас слушаемся расписания. Так у вас же никого нет! Я укоризненно вздохнул, и крошка упорхнула.

Глава 13.

Бремя власти

В щель приотворенной двери решительно просунулась рыжая лапа, глянул желтый глаз и длинный ус. Гибко втек кот и сразу взлетел, провеяв золотым хвостом. С разлету вспрыгнул на грудь Юджине, лежавшей на диване с кожаной подушкой под головой. Распластался, зарылся носом ей в волосы и замурлыкал так, что вся комната запела-завибрировала.

– Что это? Что он делает?

– Сейчас – лечит, – серьезно объяснила Герти. – Лекарство почуяло, что у хозяйки мигрень, и само пришло. Если голова болит или ударишься, это правда помогает – кота приложить. А вообще-то все кошки любят тыкаться мордочкой в волосы. Неизвестно почему. И лапками вот так, вот так перебирают, как будто тесто месят. Коготками покалывают.

Гроза стихла так же быстро, как налетела. В комнате было сумрачно и тесновато. Почему-то я ничего не узнавал, хотя был здесь в день знакомства. Топорный диван – скорее широкий топчан с низкой спинкой. Грубый стол, грубые стулья. Книги на полках.Разговор складывался легко и приятно, хотя я сразу заметил, что сестры то ли усталые, то ли расстроенные чем-то. Но меня встретили заботливо и слушали увлеченно. Старый Юлий успел пропеть мне такой гимн, что после обеда явились еще несколько посетителей. Двоих принял, троих записал на завтра. С врачебной комиссией вышло затруднение. Обратился к Виртусу, но оказалось, что комиссии не существует. Никогда не собирали. Что ж, соберем. Пусть Марта как официальное лицо сразу же возьмется за это. Боевому инвалиду пора помочь. В сущности, беспомощный старик. С такой сомнительной нянькой, как жилец-алкоголик.

Официальное лицо, красивое до головокружения, смущенно расспрашивало, что надо сделать. Нехорошо, стыдно, что никто раньше не подумал. Только вы… – и светлые глаза посмотрели так, что сердце тихонько стукнуло.

Перебирая вчерашние впечатления, натолкнулся на индюка-знаменосца. Что это за шут? И что за нелепое название должности? То ли диктатуру напоминает, то ли цирк-шапито. У него всегда такие манеры?

Нет, не всегда. И он не шут. Наверное, очень сильный человек. То, что он проделывает, требует железных нервов. Или уж совсем больных. Держится он по-разному. Сегодня – запанибрата, завтра – хмурый начальник, послезавтра – любезный сосед. То простецкий мужичок, то брюзгливый герцог. Если ему отвечают в том же духе, он сразу перескакивает в другой образ. Он тут новый человек. Его назначили из центра. Вроде бы он заместитель капитана, а на деле подчиняется ему только наполовину. Его должность всегда называлась так – руководитель гражданской экспедиции. А он объявил, что теперь будет иначе – знаменосец порядка. С ним спорили. Особенно Старый Медведь. Что напоминает диктатуру. Что нехорошо. А он в ответ – не он один, кстати, что диктатура была тысячу лет назад, давно пора забыть, и не все, что было тогда, было плохо.

– То есть разом и забыть и вспомнить?

Вот именно! Если человек при диктатуре родных потерял, или сам сидел, или семью сослали, а таких ведь большинство, он говорит: вы судить не можете, это у вас обида осталась.

– … а на обиженных возят дрова…

Уже слышали? А если кто-нибудь ругает диктатуру, а сам не пострадал, опять то же самое – «вы судить не можете, вас это не коснулось». Здесь люди прямые. Теряются. Сам-то как судишь? Спрашивают. Он хохочет: «Мы с диктатором разминулись. Я родился на следующий день, как он помер. Может, новым диктатором стану? Шучу!» Неприятно, конечно. Разобидит и твердит, что шутка и обижаться не на что.

И вдруг все вместе, дополняя и перебивая друг друга:

– Мы хотели вас просить быть нашим представителем как раз перед ним. Запишите нас на прием. Или вот как: мы приглашаем вас на завод. А давайте сразу после лекции? Вместе пообедаем. Все покажем, расскажем и обсудим. Пожалуйста, приезжайте!.. А все же… внимание он приковывает, это правда. Вот и сейчас о нем говорим. Давайте перестанем, ладно?

– Комната наливалась закатным светом. Намурчавшийся кот запрыгнул на спинку дивана и победительно поглядывал кругом, улегшись в позе сфинкса.

Я достал из кармана брошюру, которую дядя издал, выставляя свой особняк на конкурс: «Там письмо для вашего отца».

Ответом было дружное «ах!» Юджина встала.

На конкурс десятилетия? Как хорошо! А знаете, что у архитектора это была первая в жизни работа?

– … и последняя – в этой области. Он теперь железнодорожные мосты проектирует. Может быть, после успеха на конкурсе вернется к архитектуре. Это дядин замысел.

Должен быть успех, должен. Такой дом удивительный. А почему вас никогда на стройке не было?

– Учился за границей. А то бы мы раньше познакомились… – Но эта тема, увы, растаяла. Когда говорили о знаменосце, в фокусе внимания все равно оставался я. Теперь же средоточием интереса оказалась брошюра. Вернее, сам особняк.

А ведь участок совсем небольшой. Попросту маленький. И дом невелик. И рядом громада четырехэтажная. А все равно он торжественнее. Очень строгая красота. Никакой пышности, ни мрамора, ни лепнины. Кирпич, стекло, чугун. Поэма кирпича. А зимний сад – стеклянный цилиндр? Вот он. Удивительно прозрачно и красиво. А зал под стеклянной крышей? В центре, круглый, как светило, а вокруг планеты. Ни одного темного коридора! А где ваша комната? Другого такого дома и нет. Папе так приятно будет. Спасибо.

Каждую фотографию они разглядывали очень пристально, вспоминая и обсуждая.

Я не сразу понял, что интерес какой-то грустный. Почему? Постарался подумать о них, а не о своем настроении. Получилось. И тут же догадался. Вспомнил, что рассказывал дядя. Тогда Старому Медведю грозило следствие. Сначала за неуплату налогов, потом за контрабанду. У него откровенно отнимали дело, его артель опасались брать на работу. В поисках подрядчика дядя потому и выбрал его – при прочих равных, что решил помочь человеку в отчаянных обстоятельствах. И показать, конечно, что никого не боится. Хотя об этом дядя не говорил.

– Вам тяжело вспоминать о том времени?

Вздохнули, помялись, улыбнулись. Разве заметно? Вон вы какой чуткий. Да нет, все хорошо. Но… Ваш дом – последнее, что мы строили в столице. Потом уехали.

Надо было спросить: вам хочется вернуться в столицу? Предчувствовался непростой переплет желаний. Возможно – откровенность. Но по инерции прежнего замысла я принес оставленный у дверей чехол, открыл папку, откинул с черно-белой гравюры шелковую бумагу. На темном фоне – светлый прямоугольник маленького окна. В него вписан профильный портрет прекрасной женщины. Возрожденческая фантазия на тему классической красоты.

– Удивительное сходство, правда? На черно-белой гравюре заметнее. В красках она ало-золотая. А вы, Марта, – сине-серебряная.

Что ж, получилось отлично. Заинтересовались, засмотрелись. А кто она? И кто живописец? Я рассказал кое-что о Флоренции времен Лоренцо Великолепного. Очень кстати вспомнил: «Domani non c’e certrezza».

– Завтрашний день ненадежен… – мигом перевела Герти. Придвинула стул к окну и принялась создавать из Марты живую картину, всматриваясь в образец. Подобрала ей косы в узел на затылке. Синей шалью изобразила перекинутый через плечо плащ. Рукав повыше локтя перевязала жгутом косынки, как он был перевязан у флорентийки на портрете. Пригласила нас полюбоваться.

Ужас. Черная, грозная решетка была фоном прекрасному профилю. Словно тюремная, она царапала зрачок. Но сестры так привыкли к зарешеченным окнам, что не обращали внимания.

Затем в живую картину превратилась Герти, и все мы даже растерялись от удивления. При несомненном сходстве сестер только Марта была похожа на красавицу с гравюры. Как это может быть?

– Глаз художника увидел бы сразу, – глубокомысленно рассуждал я, купаясь в удовольствии. – А нам нужно вглядеться повнимательнее.

Принесли зеркало, наводили с разных сторон. Что за чудеса? Чем же мы такие разные?

Герти вскочила и убежала. Вернулась с чертежной папкой, почти такой же, как и я принес. Достала из черного конверта акварель. Мастерский, любовный портрет Марты, но совсем юной, лет семнадцати – восемнадцати. Позвольте. Или это сама Герти? А кто же маэстро? Кто здесь так рисует?

Угол картины был обернут полупрозрачной бумагой, прикрывавшей какое-то темное пятно. Очень странное. Как будто нежную акварель топтали ногами. Не подумав, спросил, кто это? – имея в виду – кто из вас?

Недоуменная пауза. Я не понял очевидного и тотчас был наказан:

– Это мама, – тихонько сказала Герти. Спрятала портрет и унесла.

От досады я чуть не начал оправдываться. Выручил кот. Покрутившись каруселью вокруг Марты, он сел и прежалостно заплакал.

– Такая огромная кошесть, – сказал я, перебивая настроение .

– Кошесть… – прошелестела Герти и засмеялась.

Марта сложила пальцы щепотью, как будто хотела посолить кота, а он взвился вверх, ловя отдернувшуюся руку. С довольным видом проскакал по комнате и вновь изготовился прыгать, страдальчески мяукая.

Я попросил совета о назначенной на воскресенье лекции. Если люди здесь простые и прямодушные, то как отнесутся к истории – скажем так, извилистой?

Милые собеседницы задумались и посоветовались. Прямодушные – да. Привыкли во всем на себя полагаться. Очень крепкие. Доверчивые и недоверчивые. Хорошие люди. А простые или нет… – вот послушайте, какую легенду и как рассказывают…

– Извилистую! – улыбнулась Герти. И начала рассудительно-завлекательным тоном сказочницы:

– Жил-был добрый и справедливый царь. Своим подданным он был как отец родной. Под его заботливым правлением страна благоденствовала. Однажды царь пировал с народом в прекрасном саду. Белый голубь упал на колени к царю и взмолился: «Спаси меня, защити меня!» Царь спрятал голубка на груди в складках своего парчового халата – или кафтана, или во что он там был наряжен – и ласково сказал: не бойся, птаха! Гости умилились и продолжали пировать.

Но тут сверху послышался голос: «Отдай мою добычу, государь!» На дереве сидел – рассказывают по-разному – сокол, орел или ястреб. Он требовал: «Отдай голубя, о справедливый!» – «Нет, – сказал царь, – не отдам. Мой долг – защитить всех, кто просит защиты». – «И я прошу, – сказал хищник. – Прошу защиты от голодной смерти. Я охотился ради пропитания себе и своей семье. Я голоден. Голодны мои дети. Я такой же отец своим птенцам, как ты нам всем. Будь справедлив. Не дай погибнуть моим детям и мне. Отдай голубя». – «Пируй с нами, – сказал царь. – Возьми что хочешь и отнеси в свое гнездо». – «Царь, ты мудр, – сказал сокол. Наверное, имел в виду: не говори глупости. – Я не могу пировать с вами. Ваши яства не по мне. Моя пища – живая теплая плоть. Такова сила вещей. Спаси меня. Дай мне мою пищу».

Наверное, гости уже отставили кубки и прислушивались с удивлением. Беленький комочек на груди царя пищал: «Нет, нет, не отдавай, защити!» – «Не отдам, – успокоил его царь. – Я никогда не нарушаю своего слова». – «Не нарушай, – согласился сокол. – У тебя есть голубятни. Я не прошу именно этого голубя, раз ты обещал ему защиту. Дай любого другого. Я его разорву и накормлю детей».

Мне кажется, гости уже начали вскакивать с мест и тесниться поближе. Но пока еще молча. «Нет, – сказал царь. – По справедливости я не могу отдать на растерзание невинного вместо другого невинного». – «По справедливости ты и меня не можешь обрекать на голодную смерть, – стоял на своем сокол. – Не по злой воле я питаюсь живым мясом, а по своей природе. Такова сила вещей. Я измучен и не в силах начать новую охоту. Накорми меня». Тогда царь сказал: «Если я вырежу кусок мяса из собственного тела, ты его примешь?» – «Да, – ответил хищник, – такую пищу я приму. Но будет ли твой поступок разумным? Не лучше ли отдать мою законную добычу?» – «Ради тех, кто ищет у меня убежища и помощи, я готов пожертвовать самой жизнью», – сказал царь.

Потрясенные гости зашумели. «Прогони, прогони его!» – убеждали одни. «Отдай, отдай ему добычу!» – кричали другие. А третьи взывали к голубю: «Пожертвуй собой! Спаси царя!» Голубок встрепенулся, уронил головку и лишился чувств.

Царь остановил суматоху одним движением руки и взялся за большой острый нож. «Постой, – сказал хищник. – Если выкупаешь жизнь жертвы, выкупай равным весом». Наверное, царь и гости не сразу поняли, что это значит. «Вели принести весы», – объяснил сокол. Принесли маленькие весы. Блестящие, светлые. Наверное, серебряные. На одну чашу положили голубка, похожего на горстку белых лепестков, а на другую царь твердой рукой бросил кусок собственного мяса, которое бестрепетно вырезал из бедра. По серебру потекла кровь. Чаши весов поколебались, но беленький комочек слегка перевешивал. Царь опять взялся за нож и отрезал еще кусок. А потом еще и еще. Но чаша с маленькой птичкой все равно стояла чуть-чуть ниже. «Это злое колдовство! – в отчаянии закричали гости. – Враги покушаются на царя. Убейте скорее проклятых птиц, и ту, и другую». Но царь опять остановил шум и приказал принести большие весы. «Здоровье и сама жизнь не вечны, – сказал он. – Вечен только долг милосердия, справедливости и верности». Истекая кровью, царь сам шагнул на чашу больших весов. Но беленький комочек все равно перевешивал. «Что же делать, мудрый царь? – сказал хищник. – Ты обещал равным весом. Позови кого-нибудь, кто согласен отдать жизнь вместе с тобой».

Я до того заслушался, что даже вмешался – по примеру царя остановив сказку движением руки:

– Постойте, царевна-сказочница! Неужели чаши не уравновесились?

– Да, правда, рассказывают и так, что уравновесились. Что это добрые боги превратились в птиц. Они хотели испытать искренность царской добродетели. Убедившись, что царь и правда готов пожертвовать собой, они приняли свой величественный и ослепительный облик, залечили раны праведника, вернули ему не только здоровье, но и молодость. Хотя Старый Медведь говорит, что молодость – вряд ли. Это, говорит, уже лишнее. Потом боги произнесли хвалу самоотверженному герою и просили у него прощения. А царь сказал: «Для меня было счастьем, что вы сочли меня достойным испытания». Еще добавляют иногда странную подробность, будто сначала царь предлагал буйвола, оленя или кабана взамен голубя, но я об этом и упоминать не стала. Тогда в истории смысла нет.

– А вы думаете, пир был вегетарианский?

– Интересно было бы знать. Но ведь у настоящего сказочника не спросишь.

– Простите, царевна. Вы настоящая сказочница, и я не должен был спрашивать.

Старшие сестры смотрели как-то даже не по-сестрински, а по-матерински. Царевна улыбнулась и опустила пронзительные ресницы.

– Нет, чаши не уравновесились. А дальше… Дальше то, что подданные тоже следовали долгу. И любили царя. Нашлись добровольцы, которые вместе с ним встали на чашу весов. Но крохотный голубок все равно перевешивал. Наверное, гости уже не кричали. Наверное, многие в ужасе пятились оттуда. «Отрекись от своего слова, государь, – сказал сокол. – Или позови тех, кому ты можешь приказывать». – «Слово нерушимо, долг суров, милосердие превыше всего», – ответил царь и повелел своим детям встать рядом с ним. Тут однажды рассказали так, что кончилось совсем плохо. Царь приказывал, а люди шли и шли. Царские жены и сестры по долгу любви, царские министры и военачальники по долгу присяги, царские слуги по долгу преданности – все вставали на весы, а те таинственным образом все увеличивались в размерах. Но голубок перевешивал. «Все мое царство кладу на весы!» – собрав последние силы, крикнул царь. И вздрогнула земля, затрещали, ломаясь, деревья. Сокол обернулся огромным страшным драконом, сожрал сперва царя, потом голубя и взревел, вздымая ревом бурю: «Теперь я ваш царь!» Но обычно рассказывают иначе. Когда царь пожертвовал детьми, чаши заколебались. «Кто ты такой?» – спросил царь у хищника. «Я тот, кому принадлежит твоя жизнь, – ответил сокол. – Но весы колеблются. Скажи, государь, а кто ты такой?» – «Я тот, кто до конца был верен долгу». Чаши остановились. Голубок опять перевешивал. «Кого ты теперь позовешь?» – усмехнулся хищник. «Спроси снова, – прохрипел царь. – Кто я такой?» – «Спрашиваю, говори». – «Я тот, кто погубил свою страну». Едва он произнес это, как чаши уравновесились. «Может, еще не погубил, – сказал сокол. – Ответь, мудрый, почему невесомые перышки перетягивали вас всех?» – «Я понял, – прошептал царь. – Этот голубь – вся несправедливость мира. Перевесить ее не хватает наших жизней». – «Нет, – покачал головой сокол. – Попробуй еще раз». – «Тогда это сама сила вещей». – «Нет, голубь – всего лишь маленькая птица. Если в третий раз ошибешься, погубишь страну». Царь надолго замолчал. Сотни глаз смотрели на него в ужасном ожидании. Подозреваю, что многие хотели бы подсказать ему правильный ответ. Но стояла тишина. Только хищник пощелкивал клювом с угрозой или насмешкой. Наконец, раздался слабый голос царя: «Это не голубь перевешивал всех нас. Перевешивало мое неразумие, которое вместе с ним лежало на чаше весов и росло с каждой новой жертвой». Пока он говорил, чаша с людьми опустилась. А сокол взмахнул крыльями и взвился ввысь. «Так это ты – сила вещей?!» – крикнул ему царь. Но сокол не отвечал, и скоро черная точка растаяла в солнечном небе.

Глава 14.

Свидетельство грозы

– Ну что, переживаешь?

Услышав этот вопрос в первый раз, я не понял, о чем речь, хотя заверил, что «переживаю» и даже изо всех сил: лицо вопрошателя ясно выражало одобрение. Оказывается, волноваться мне полагалось из-за лекции. «Такой молодой!» Наверное, лекторов здесь представляли седобородыми и в очках. Нисколько я не волновался. Какой должна быть лекция, чтобы ее благополучно дослушали, готов объяснить любому профессору. Во-первых, короткой. Если по самой сути она короткой быть не может, надо порезать ее на куски. Во-вторых, сюжетной. Высшее мастерство – интрига мысли. Но от меня сейчас таких взлетов не требуется, хватит и драматической истории. В-третьих, надо постоянно тормошить слушателей, чтоб не спали, а участвовали. В-четвертых, ни в коем случае не нудеть по написанному.

Историю, которую собирался рассказать, я отлично помнил и знал – и не только из газет.

Но утром перед лекцией спокойствие полетело кувырком и разбилось вдребезги. Его опрокинула посетительница, которая очень нежно постучала, очень плавно вошла, очень странно заговорила – и робко, и нахально. «Ах, Алексаааандр, в газете написано, что вы принимаете на дому. Не беспокойтесь, я черным ходом. Кажется, никто не видел. Ах, мне надо посоветоваться». Белое платье, белая шаль, черные запухшие глаза, толстые щеки. Кто это? И вдруг словно ледяной воды налили за шиворот.

– Мадам Луиза, я вас не приму. Ни здесь, ни в конторе.

– Ах, Александр, хотя бы выслушайте. Вы же мой дорогой клиент…

– Мадам Луиза, измените форму обращения, у меня есть фамилия. Не приму и слушать не стану.

– Но почему, за что? У меня все законно, мой пансион признан местными властями …

– Посоветуйтесь с ними о ваших трудностях.

– … и ваша сестра меня поддерживает.

Следовало, наверное, завопить: «И не упоминайте о моей сестре!»

– Мадам Луиза, если вы намерены оставаться здесь, то уйду я.

Поджала губы и щеки. Оскорблено удалилась.

Мысли закрутились клубком. Никаких сомнений, что слушать ее нельзя и ни единого совета давать ей нельзя. Это смерть репутации. Это позор навсегда. «Бюро Александра Нермана? Того самого, что был советником в публичном доме?» – обязательно скажут. Могу назвать, кто именно. Не промолчат и о дяде: «Его племянник консультировал знаете кого?» – «Не может быть!» – «Достоверно».

Спустился в зал таким взбудораженным, что у стойки народ стал смеяться и подбадривать.

Слушателей собралось … заставляя себя успокоиться, принялся их считать. Досчитав до тридцати, поймал вертящийся клубок нервов. Отпил из стакана. Не разобрал, вино или морс. Площадь стихла. Шаг вперед. Начали.

– Дорогие земляки…

Так, говорить чуть громче и ниже тембром.

– … спасибо, что собрались послушать меня. Мне хотелось бы обсудить с вами одну драматическую историю, которая задает нелегкие вопросы.

«Свидетельство грозы» – так назвали это дело, когда оно было раскрыто. Ужасное преступление потрясло столицу. Найти изверга во что бы то ни стало! – требовал глас народа.

Трагедия произошла в дальнем пригороде, в таком месте, которое у местных жителей считалось (Чуть тише, медленнее) – «нехорошим». На излете диктатуры там начали строить нечто грандиозное – мемориал поклонения славе. Воздвигли монумент диктатору. Какие-то арки для колоколов вечности. (Пауза. А теперь другим тоном и быстрее) Дорогие земляки. Может, кто-нибудь объяснит, что это такое, колокола вечности?

Секунда тишины. Потом легкий гул и движение. Никто не знал толком. Вот и верь после этого в неодолимость пропаганды. Наконец, два голоса из задних рядов – поочередно: «Это по праздникам звонить… столько раз, сколько лет диктатору… нет, диктатуре… в смысле, что она будет вечной… песня такая была… да, учить заставляли». Песню вспомнили еще несколько голосов – неуверенным речитативом:

Потомки услышат и сотый удар,

И тысячный в небо взовьется.

То песнь диктатуре! Она никогда,

Она никогда не прервется.

Смех. Сначала негромкий, потом раскатившийся. Отлично.

– Вот оно что. Спасибо. Никакого сотого удара. Истукана свалили и увезли. Остался постамент и три кирпичных арочных проема.

Ровно год назад после невиданно знойных дней разразилась страшная гроза. Молния ударила в постамент и расколола его. (Пауза, вздох) А рядом нашли погибших, старика и мальчика лет десяти, деда с внуком. Сначала подумали, что их убило грозой. Но потом увидели, что старик застрелен, а мальчик задушен. Убийство с ограблением. Со старика убийца снял пояс с деньгами.

Душераздирающие подробности: размокшие свертки, кулечки с конфетами, красный ботиночек в грязи. Внучке купил. Рыдающая семья рассказала, что старику, он был резчик по камню, в тот день причиталось получить расчет и наградные за большую работу. Он взял с собой внука. Побаловать мальчонку в городе. Понятно было, что на пути домой их застала гроза, они хотели укрыться под аркой, а там либо уже прятался, либо потом появился тот, кто позарился на тугой пояс. (Тишина не шелестнет. Слушают!)

Никаких следов. Все смыло ливнем. Но за поиски взялись железной рукой. Трясли всех окрестных жителей, кто когда-нибудь в чем-нибудь был замечен. Безрезультатно. Но случилось вот что. В соседнем поселке в амбулаторию пришли два брата и пожаловались, что их «долбануло громом» и теперь с ними «чего-то не того». И следователя осенило. Убийца мог попасть под разряд, когда молния разбила пьедестал. Он тихо забрал этих двоих в тюремную больницу, а его агенты стали прислушиваться и приглядываться, не «долбануло» ли еще кого из местных. Эти братья были люди темные, подозрительные и не могли внятно объяснить, где их ударило. «Возле забора. – Возле какого забора? – На дороге у забора вдруг волосы встали дыбом – и долбануло» У старшего брата по виду никаких повреждений, а у младшего большущий синяк на спине. Следователь устроил представление. В мрачно-торжественной обстановке этот синяк долго фотографировали. А на следующий день он показал подозреваемому фотографию. Размытую, подсиненную фотографию места преступления. И сказал, что есть такое явление – фотографирование молнией. Если разряд ударил их возле какого-то забора, то почему у него синяк таких странных очертаний, похожих на три арки и постамент? Заподозренный молчал и за голову хватался. А следователь наседал. Говорил: если признаешься, добьюсь тебе снисхождения, виноватым выйдет твой брат. Если будешь упорствовать, оба получите пожизненное. В рудниках! Там еще пожалеешь, что у нас нет смертной казни! И он признался. И у них действительно при обыске нашли такую сумму денег, какой по их доходам вроде не могло быть. Но старший стоял намертво, хотя следователь и грозил ему, и снисхождение обещал. Нет, нет и нет. Это оговор. Душегубства на себя не возьму. «А деньги откуда? – Скопили… – Твой брат признался. – Он спятил! Нас там не было. А ружья или пистолета у нас отродясь не водилось» Расспросы подтверждали: не водилось. Все это шло тихо. Следователь подгонял агентов: ищите, ищите! И однажды они услышали еще об одном человеке, который спьяну сболтнул, что в ту грозу ему от небесного огня метка осталась. Его немедленно схватили. От небесного огня у него сзади на шее был даже не ожог, а синее пятнышко вроде бесформенной татуировки. Следователь, как в истерике, повторил представление. Еле выждал полчаса, ту же фотографию намочил под краном и сунул ему. Кричал: «Вот что у тебя на шее! Ты там был! Вот арки, вот постамент. Гроза против тебя свидетельствует!» Следователь потом признавался, что даже забыл изложить ему легенду о фотографировании грозовыми лучами. Размахивал фотографией и кричал. Тот побледнел, онемел, и его быстро дожали. Жадный был негодяй. Даже пояс старика себе оставил. Закопал в сарае. Так и нашли. Деньги тратил потихоньку, выжидал. Осторожный был, волевой, а свидетельства грозы не перенес.

Столица испустила тяжкий вздох облегчения. Но буквально на следующий день полыхнул скандал. Следователя обвиняли во многих грехах. В неэтичном поведении. В обмане и провокации. В том, что он цинично воспользовался невежеством подозреваемых. В том, что раненного молнией человека вынудил к самооговору. В газетах зашумели, но скоро последовал совет – вы меня понимаете – не нагнетать страсти. Спор свернули, но все же некоторые обвинители и защитники успели высказаться. (Пауза. Раздумчиво) Дорогие земляки. Надеюсь, что вы тоже скажете свое слово, но сначала чуть подробнее о доводах с обеих сторон. (Запнулся. По-моему, доводы с обеих сторон не годились никуда. Благоглупости против звероглупостей. Но не стоит говорить об этом раньше времени. Взялся за графин. Солидно промочил горло. Это все-таки вино) Обвинители утверждали: обман недопустим. Да, закон не налагает на подозреваемого и обвиняемого уголовной ответственности за попытки выкрутиться ложью. Или умолчанием. Но морально, нравственно они осуждены за обман. Для представителя же правосудия моральные требования повышаются. Безупречная честность, объективность, беспристрастность, хладнокровие, высокая культура – вот что такое следователь. Им кричали в ответ: с волками жить – по-волчьи выть! А в таком жутком деле – особенно. Подумаешь – обдурил дураков. Бить бы стал – и то правильно. Нечего миндальничать. Пусть не по закону, зато по совести. И вообще пора вернуть смертную казнь. На этом дискуссия оборвалась. Более вдумчивые силы в нее не вступили. И следователю объясниться не дали. Но, может быть (Шаг назад, взгляд вокруг, медленно), мы с вами продолжим этот спор? Вы не против? Нет? Кто-нибудь хочет начать?

Загудели, зашевелились. Анита с дедом сидела прямо передо мной. Он поднял руку – «давайте я», а потом опустил так, как будто заслонял внучку.

– Вот что скажу. Когда ребенка убил – это не человек. И не зверь! Не надо зверей обижать. Это нелюдь. Повесить – сам веревку накину. Вот этими руками! Следователь молодец, что нашел. Наградить его, а не судить.

Еще одна седая борода с очень умным видом воздела палец:

– Обман – одно, а хитрость – совсем другое! Надо различать, понятно? Различать надо! Следователь ловко придумал! Это хитрость, а не обман! Это не ложь! Это … это…

… ну-ка, ну-ка, найдет слово, которое есть в юридической теории, или нет?

– Это военный маневр, понятно?

… что ж, по сути нашел. «Тактический следственный прием». Неглупы здесь граждане старики.

С разных сторон: «Правильно! Правильно! А вот и нет! Как различать? А так. Ну как, ну говори. Ничего трудного, по совести. У тебя одна совесть, у меня другая. Э нет, совесть на всех одна. Хитрить – тоже не по совести. Работа такая – бандитов ловить! Значит, у следователя с такой работой все-таки другая совесть? Да послушайте! Здесь все умные, никто не спорит. Зато дурака обдурить нетрудно А если ошибка? Дурака повесят, а нелюдь не остановится, раз уж крови лизнула. Это у нас повесят, а у них нет. Еще неизвестно, что лучше: ихние рудники или наша веревка …»

Пока что высказывались патриархи. Молодые, наверное, ждут своей очереди, а женщины промолчат.

Дон Дылда вскочил, высоченный, как каланча. Руку поднял совсем в поднебесье. Шум затих.

– Есть вопрос! Александр, вопрос! У этих подозреваемых, у этих братьев, у них спрашивали, откуда у них деньги? Им давали хоть слово сказать?

Площадь замерла. Героя слушали. Ответ – негромко, но внятно:

– Безусловно спрашивали. Младший говорил – дословно: «Чего уж теперь, оттуда! – его грех, он меня запугал». А старший – тоже дословно: «Крышу перестилать, давно копили».

– Люди, земляки! Вы понимаете или нет? Вся правда ужасного дела повисла на упорстве того, кого вы называете дураком. Младшего брата следователь сломал. А если бы и старшего тоже? Они бы затаптывали друг друга – и правду тоже! А если бы их били? Я не знаю, сколько бы я выдержал, если б меня били. Может, выдержал бы боль, но не позор. Слышите!

– Нужно присмотреться, чего следователь хотел, – вступил Старый Медведь со своей любимой темой. – Хотел он найти настоящего виновника? Да! Это понятно вот из чего. У него на руках было признание, а он продолжал искать. Он видел возможность самооговора, он с ней считался. Значит, он прав. Алекс, а перед этими братьями извинились или нет?

Лишние полсекунды я протянул паузу. Мне показалось, что не промолчит Марта. Но она промолчала.

– Никто перед ними не извинялся. Отпустили с грозным предупреждением, поскольку попивают и нигде толком не работают. Мне рассказывал участник событий. Они пятились и благодарили. Когда оказались на улице, припустили со всех ног. Опомнились, остановились, постояли…

Смех. Никто не видел себя на их месте. Но нет. Дон Дылда крикнул:

– Что смешного? Младший брат предал старшего. То есть этого добился следователь! Что с ними теперь будет? Они молодые?

– Да, немного за двадцать.

– Вдвоем жили? Сироты?

Поднялось волнение. «Вот оно как! Сироты. Да еще громом ударило. Голова не в порядке! Нет, а если бы впрямь их дело? Это же правильно – бандитов перессорить! Бандитов – правильно, но сначала надо ж выяснить, бандит или не бандит. А то что ж получается? Как только – ну это… пало подозрение! – так уже можно как с бандитом? И обманывать и все такое?»

Мне опять показалось, что Марта не промолчит. Но встал Старый Медведь.

– Алекс, по закону – какой обман разрешен?

Внимательная тишина.

– Закон, дорогие земляки, не знает этого слова – обман. Следствие – объективное, беспристрастное разбирательство в целях истины и справедливости.

Недоуменная тишина. Голоса: «А как же агенты? Агенты же врут, плетут?» Уверенный выкрик: «Что не запрещено, то разрешено! Значит, по закону можно!» – «За что ж тогда на следователя накинулись?» – «А молния правда снимает фотографии?» – «А к вечеру опять гроза будет».

Так. Внимание утомилось. Заканчиваем. Шаг вперед. Первого моего слова не слышно. Но волны шума тут же улеглись. Сказал, что нашему сегодняшнему разговору нельзя подвести итог. Не только каждый юрист, но и все общество стоит перед проблемой компромисса между законом и нравственностью. Такова сила вещей. Но компромисс всегда останется рискованным. Ибо стоит на той роковой границе, где правомерные действия в интересах безопасности людей сближаются с бесчеловечной готовностью «с волками жить – по волчьи выть». И я благодарю уважаемых земляков, которые в интересном споре …

В общем, как положено. Боковым зрением поймал Карло, стоявшего возле ступенек. Завершающим движением развернулся, шагнул назад-вбок:

– … и поблагодарить того, чьей заботой наш разговор состоялся.

Пожал ему руку. Карло тоже не в накладе. Слушатели останутся у него выпить-пообедать. Кто-то зааплодировал, кто-то застучал ногами. Анита замахала розовым платочком.

Вдруг сообразил, что завершать следовало ответами на вопросы. Выскочило из головы. Неужели волновался?

– Александр, объясните, не понимаю! – все тревожился Дон Дылда. – Убийца ведь мог промолчать. Он бы понял по этой фотографии: против него никаких доказательств нет. А как же суд? В суде было бы только признание невиновного?

Я отвечал, прислушиваясь к негромкому говору вокруг. «Прошлым летом гроза со смерчем… а как раз у меня на пчельнике… Когда смертная казнь, то и следствие серьезнее… Нет, если по совести, то одинаково. Так-то оно так, но когда о жизни речь идет, то особенно… Бессовестный ни с чем не посчитается… Нет, так не бывает, чтоб не считался, жить человеку или не жить… Хотел бы и я так думать…».

А ведь понравилось, если все еще обсуждают. Подошли мои сероглазые загляденья. Я поцеловал Герти в ладошку и, продолжая говорить, стал тихо забирать руку Марты себе под локоть. Теснее, теснее. Перехватил ее пальцы, и тут же нас испепелил кругло-гневный взгляд пробравшейся поближе Аниты. Только этого мне не хватало.

Глава 15.

Зубы дракона

Чтоб ехать на завод, нам подали коляску с красными колесами и красными подушками. На четырех штырях белый навес с красными фестончиками. Забавный провинциальный шик, запряженный двумя длинноухими мулами. За кучера мальчишка Санди. Наши красавицы на заднем сиденье, мы со Старым Медведем напротив. Все наперебой радовались моему успеху, даже мальчишка что-то покрикивал. По-детски нежиться в похвалах смешно. Хотя приятно.

В светлый облачный день цветущая дорога была по-особенному красиво ясной. На поворотах зеленая даль открывалась всеми оттенками от изумрудного до густо-синего. По обочине мелькало сиренево-голубое. Что это?

– Цикорий! На солнце закрылся бы, а под облаками смотрит! … Но, значит, закон не использует понятия обмана, хотя использует обман?

Чтобы прекратить разговор о лекции, я расфилософствовался. В дороге сознаешь, что нет ни прошлого, ни будущего, а настоящее – как поворот колеса. Вдруг мне горячо завозражали. Насчет будущего – неизвестно, а прошлое есть. Вот оно! Где? Дорога! Ее прокладывали, мостили. Прошлое – то, что сделано. Время не уходит. Не все уходит. Время – это город. Город – это время…

– А кирпичи – минуты, – любезно вставил я. Вчера вечером в энциклопедии просмотрел керамический раздел, чтобы набраться если не знаний, то слов. И очень кстати прочел в газете рекламную заметку, о которой и завел речь: наш старейший кирпичный завод достиг годового производства в семьдесят пять тысяч штук при четырехстах работниках. Хотел спросить: а у вас сколько? Но Марта и Старый Медведь смутились, а Герти засмеялась:

– Рекламная статья? В столичной газете? Ну и ну!

– Там опечатка, – улыбнулся и Старый Медведь. – В первой цифре два нуля пропали.

– Семьдесят пять тысяч, – принялась объяснять Марта, – налепят не четыреста, а четверо, и не за год, а месяца за три. Хватит на усадьбу. Дом, винодельня… Но это две печи придется складывать, и слишком дорого выйдет обжечь. У нас купить удобнее и дешевле. И знаете, даже на семь миллионов не нужно четыреста работников. И половины много.

Конфуз меня не раздосадовал, а развеселил.

– Надо же, я поверил. А из семи миллионов сколько же домов получится?

Засмеялись: один!

Ответвляясь от шоссе, асфальтовая дорога с кирпичным колесопроводом ныряла в лес. У поворота на подножье из красных валунов кирпичный столбик в форме обелиска. Медальоном латунная пластинка с названием и витой кронштейн с фонарем и терракотовый колокольчик.

Мальчишка остановил коляску и позвонил, подергав за веревку. Раздался металлический звон.

– Неужели колокольчик глиняный?

– Конечно!

– А где же забор?

– У нас не воруют. Без заборов и сторожей гораздо лучше. Честность штука выгодная. Много сил и денег экономит.

Налево открылась просторная пестрая поляна с красными штабелями кирпича. Один ряд беловато-желтый. И еще несколько рядов непонятно чего в мешковине.

– Черепица!

– Черепица стеклянная. Для света на чердаке. Той же формы с теми же пазами, что глиняная. Мы на каждую клетку одну стеклянную прикладываем.

– А правда, что у вас, кирпичников, тысяча больше, чем у нас, простых смертных?

– Это раньше было. При ручном производстве. Формовщикам платили с тысячи, но заводчики примерно четверть закладывали на брак и приплюсовывали. Тысячу считали на клетку больше. А женщинам еще на полсотни больше. Формовщики отвечали за все неудачи садки, обжига, погрузки-разгрузки. Треть или четверть лома в итоге, чудовищно! Это разбазаривание труда и материала, это…

Даже разгорячились.

– А я видела, как работают формовщики-тысячники… – сказала Марта.

– Уходящая натура?

– Почти, но не совсем. Куда-нибудь в глухое место везти кирпич трудно, поэтому зовут тысячника. Если глина своя и топливо свое. Есть такие кочующие кирпичники. Налепят и обожгут. Есть и кочующие обжигальщики. Но ведь раньше тысячники были опорой миллионных заводов. А теперь я видела их работу как драматическое представление. В школе огнестойкого строительства.

Попросил: расскажите. Старый Медведь и Герти тоже с удовольствием приготовились слушать, хотя явно знали эту историю в подробностях.

– Позвали двух тысячников показать мастерство и посоперничать, что ли. Оба уже в годах. Седые, крепкие. Каждый с двумя помощниками. Представьте такой открытый сарай. Навес. Посередине широкий проход, по обе стороны полки из толстенных брусьев. У одного мастера стол, у другого помост. У одного бездонная форма на один кирпич…

– Бездонная?

– … Сквозная. У другого – на два и с дном. Один работал руками, другой ногами. Скомандовали, заметили время. Помощники подвезли на тачках глину – тесто влажное. Один опрокинул тачку на помост, другой поставил рядом со столом. На помосте песок. На столе таз с водой. Первый мастер руками набрал ком и с силой бросил в форму. Придавил ладонями. А другой мастер отсек два кома резаком, прокатил по песку, бросил и ногой утрамбовал. Обязательно босиком, чтоб лучше глину чувствовать. Присел, прокатил скалкой. Помощник схватил, потащил, выставил на ребро. А мастер в эти секунды отдыхал. Через полчаса так разогнались, что казалось – один фехтует, другой пляшет. Однажды тот, который фехтовальщик, надавил ладонями, но вдруг вытряхнул тесто обратно в тачку. Ошибся. Подбавлять глину нельзя, прикидыши не спекаются. Отчистил форму, обтер водой, начал сначала. А тот, который плясун, хитро-гордо покосился на него, но следом сам так же ошибся. Психическая заноза, внушение. И опять начали. Возле навеса еще один стол стоял, с формами и глиной. Для зрителей, кто захочет попробовать. Многие пошли, а я оторваться не могла. Остолбенела. Всякое мастерство, оно… зачаровывает. А тут такое невероятное. И мысли всякие.

Мы слушали внимательно.

– Все, что сделано руками, оно живое. А если машиной, тогда как? Через пять часов передвинулись к середине навеса. И представление закончили. По штукам мастер с бездонной формой обогнал. Он сделал большую (с расчетом на брак) тысячу и еще сотню. А ведь это четыре с половиной кирпича в минуту. Второй мастер остановился ровно на большой тысяче. Но заработали они одинаково. Кирпич из-под ноги дороже. Он круче. Скорей высохнет. Все ахали, восхищались… Машина отменяет такое мастерство. Но ведь мастера сами были как автоматы. Из человека – автомат. Или нет? Вот я и думаю: настоящий автомат лишил человека-автомата того уважения…

Тема любопытная, но печальная, поэтому пришлась не к настроению: было весело.

– Наш кирпичный дед сам был тысячником! – живо сообщила Герти, не объяснив, что за дед. – Но он давным-давно сказал себе: баста! И переучился на машину. И говорит, что это глупость, будто ручной лучше.

Впереди нарастал ровный гул с постукиванием.

– Завод и по воскресеньям работает. Сегодня короткий день. Партию черепицы доделать. А печь работает всегда. Так и называется – постоянная. Есть заводы, где круговые печи не останавливаются по десять лет. Огромные-преогромные. А у нас маленькая. Сейчас увидите. Вот здесь контора и лаборатория. А потом – она. Маленькая хозяйка!

За кирпичным флигелем, увитым плющом, встала темно-красная, грозная, наклонная стена. С выступающими подпорами, с заложенными мрачными проемами. Когда появилась кирпичная труба, восьмигранная на квадратной основе, стало понятно, на что печь похожа. На средневековую крепость с башней. На рыцарский замок. Но какова же большая печь, если это – маленькая?

– И труба маленькая. Пока тянет вовсю. Славная трудяга. Но печь надо хорошенько изолировать, чтоб не захлебывалась посторонним воздухом.

– Посторонним воздухом?

Опять пролетел смех.

Вокруг печи блестящей ниткой лежала однорельсовая дорога. Гул и стук стали громче. Еще шаг – и вдруг на меня выскочил зеленый паровозик с черной мордочкой. С помоста Юджина замахала рукой и закричала: уже заканчиваем! Мы с Мартой поднялись по решетчатым ступенькам. Помост слегка вибрировал. Она взяла меня за руку: осторожно. Юджина в черном фартуке рассиялась глазами из-под черной косынки: – А, любопытно? Сейчас увидите!.. Канат накручивался на колесо, тележка ползла вверх. Доползла, накренилась. Юджина что-то на ней повернула, борт упал, глиняное тесто вывалилось в корыто прямо в полу. «Это последняя, – объявила Юджина, – на сегодня все».

Мы вошли под навес. Навстречу зарычал, заворочался зверь. Кабан, похоже. Черный массивный цилиндр с зубчатыми колесами. От заостренной кабаньей морды тянулся черный войлочный язык. Оказывается, он двигался на роликах. А на языке плыл бесконечный глиняный брус. Работница в черном фартуке и черной косынке резала его на ломти, опуская и поднимая рамку с тремя натянутыми струнами.

Кабан шумно жевал глину. У него обнаружились и клыки. Какие-то загнутые каучуковые трубки. Стучал, пыхтел паровозик. Вагонетка отъехала, на ее место стала другая. Поблескивали, опускаясь и поднимаясь, струны. Прозвенел колокольчик. Вдруг кабан смешно чихнул и выплюнул последнюю порцию глины. Паровозик свистнул. Стук замедлился и остановился.

Подбежала Юджина: а вот и я! Она переоделась. Кирпично-красная юбка, черный лиф. Ей к лицу черное. К рыжим косам.

– Господин инспектор (это я-то!), познакомьтесь с госпожой директрисой! – засмеялась Герти. – Будут ли у господина инспектора вопросы?

Вопрос выпрыгнул сам собой: «А клыки зачем?» – Юджина оглянулась, оценивая, похоже ли, и ответила: «Клыки затем, чтобы побеждать драконьи зубы».

– Где же дракон?

Герти схватила меня за руку и потащила смотреть. Дракон в сказке. Тесто должно быть такой формы, какую он задает. Но в середине глина вытекает легче, а по углам налипает. Забранные у кирпича углы – это и называется драконьи зубы. Очень серьезная погрешность.

Госпожа директриса объяснила мне разницу между штампованной и ленточной черепицей. Она невольно смешивала во мне фабричного инспектора и любопытного невежду, поэтому в ее лекции то появлялись специальные словечки кирпичников, то мелькали забавные картинки.

Юджина говорила, а нервное внимание вдруг стало воспринимать только этот мелкодушный мотив: дорого, дешево, снизить издержки, выиграть, выгадать, сэкономить.

– Экономить и сберегать зачем? – прервал я. – Чтобы потратить – на что?

Она простодушно начала о том, что печь расширять… и котельная нужна…

– Да, на этом вы еще сэкономите, – подосадовал я. – Выгадаете. Но зачем? Чтобы сделать – что?

Она улыбнулась. И все вслед за ней.

– Чтобы город строить.

– Зачем?

Я вдруг опомнился и хотел извиниться. Но она ответила:

– Затем, что человек такое животное.

– Какое?

– Двуногое, без перьев и строящее города.

Все засмеялись. Мне было неловко. На ее месте я бы обиделся. Поцеловал ей руку, потом другую. Старый Медведь сказал, что двуногим без перьев пора обедать. Юджина смеялась и оправдывалась, что на работниках они не экономят, что все застрахованы, что для приезжих есть казарма удобная, можно жить, пока дома не построят… Образцовый завод! Это не бахвальство, это статус. Который надо каждый год подтверждать перед фабричной инспекцией. У инспекторов опросная книжка. Знаете, сколько вопросов? Не меньше сотни!

И мы вспомнили, что я приехал не только на экскурсию, но и по делу.

Столовая в казарме – побеленная комната. На окнах белые занавески, на стенах плакаты, на каждом пылающая крыша. «Кто строит из горючего материала – сам сгорит и других подожжет». «Огнестойкая постройка – залог народного богатства».

– Школа огнестойкого строительства рассылает.

Вдруг я заметил еще один плакат. Юный чернокудрый маэстро в белоснежном фраке прижимал к сердцу скрипку и устремлял вдохновенные очи в морскую даль, рекламируя приморскую гостиницу. Этот плакат я даже помнил. Года два назад в столице висел на каждом углу. У модного вундеркинда-виртуоза было какое-то смешное прозвище…

– … Изумрудный Ангел, – подсказала Юджина и решительно вернула разговор к огнестойкости и народному богатству. К делу перешли после обеда, за стаканом вина. История начиналась так, что и предполагать нельзя было, какой неприятностью обернется. Так странно! Месяца три назад знаменосец порядка попросил о консультации. Любезный, улыбается, благодарит. Рассказал, что представляет интересы одного здешнего гражданина. Героя-инвалида. По законам автономии все, у кого здесь собственность, должны здесь и жить. Но инвалиду в виде исключения дано право жить в санатории. Знаменосец из личной гуманности, а еще потому, что служба безопасности призвана отирать слезы людские, взвалил на себя обязанность помочь человеку.

– Генеральная доверенность у него была? – спросил я.

– Да, сам показал. А у того гражданина кирпичный завод. Но из санатория он не может за ним наблюдать. Завод был у одного арендатора, у другого, сейчас простаивает. Ну, кирпичники же все друг друга знают. И мы знали, что есть такой маленький завод в аренде, то работает, то не работает. Ни разу там не были. Это далеко. Какого знаменосец хотел совета, он никак не мог объяснить. Умолял поехать с ним туда. Посмотреть опытными глазами, а то ведь он – смущался и запинался – в кирпичном производстве не разбирается. Мы с Мартой съездили. Ну, запущенный, конечно. Залежь глины хорошая. Мы думали, что он хочет сдать в аренду. Стали советовать, обещали арендатора найти. А он предложил нам купить. Но не весь, а половину. Чтобы получилось объединенное производство, и тот гражданин стал нашим партнером и содиректором. А практически знаменосец как его представитель. Мы поудивлялись и отказались. А он вдруг стал наседать. Завод простаивает, так нельзя, автономия заинтересована в строительстве. Мы отвечаем: сдавайте в аренду. Нет, арендаторы только портят, нужен хозяйский глаз. Мы начали предлагать ему разные возможности. Продать, например, эту половину арендатору. Он отвечает: я продаю – вам, на тех условиях, какие назвал. Мы говорим: нам это не подходит. А он закатывает глаза: как же так? Ваш соратник, инвалид без ноги, болен туберкулезом, человеку надо помочь, а вы бросаете его на произвол судьбы. Граница не выстоит без солидарности и взаимопомощи! Герою-инвалиду нечем будет платить в санатории. Он погибнет! Разве, спрашиваем, за него не город платит? Ветеранам все расходы на лечение оплачивают их города.

– Этот ветеран действительно существует?

– Наверное, да. Документы существуют. Мы ошибку сделали, что стали объясняться. А он, представляете, почти что угрожает: вы побывали на заводе и все выведали, теперь не имеете права отказываться. Вы взяли на себя обязательства! Что же выходит? Говоря грубо, мы за собственные деньги получаем огромные хлопоты, а главное – себе на шею начальника. Содиректор, видите ли! В вежливой форме так ему и сказали. А он не отступает и давит. Вы что, говорит, мне не доверяете? Вы меня боитесь? А почему ополченцы боятся свою службу безопасности? Что вы скрываете?.. Странно. Как-то даже несерьезно. И мы подумали, что лучше нам с ним не объясняться, а просить вас быть нашим представителем.

Глава 16.

Знаменосец порядка

Золотой хмель утра. Постукивают колеса тележки и узкие копыта темного мула. Я степенно беседую с молодым возницей, у которого за ухо заправлена кисточка жасмина. Мягкий бархат тени, острый блеск солнца. Жарко сегодня будет!

Прощаемся у поворота к конторе. Анита поливает из лейки мостовую. Останавливаюсь, как будто вспомнил о чем-то. Открываю портфель и сосредоточенно перебираю бумаги. Исчезай, крошка.

Листок с задачами на день. Читаю, хотя прекрасно помню. Под вечер соберется врачебная комиссия, поведу старого Юлия. Записанных на сегодня трое. У братьев сад в совместном владении, хотят оформить status quo. Дело простое и мирное. Другое – о страховке – посложней. Бестолковый владелец застраховал дом с лавкой и спохватился, что неудачно. «Выручайте!» А прямо сейчас удивительный клиент. «Зайду с утречка пораньше». Хочет вместе со мной прочесть «от корки до корки» семейный кодекс. Чтобы понять «узкие места». Отец выдает дочку замуж. Решил «вникнуть в закон». По сути, совершенно правильно и всем бы так. А по сложившимся привычкам – редчайшая редкость. А вот и он – появляется в перспективе улицы. Я и не ожидал, что собственная контора – это так увлекательно.

Нервные переговоры ждут потом, в полдень. Посмотрим. Любопытно. Даже очень.

Когда часы собрали стрелки к двенадцати, кодекс был прочитан. Ответственный отец потирал подбородок и размышлял о брачном договоре. «Хорошо бы. Вот только не обидится ли будущая родня? У нас такого еще не бывало». Договорились, что приведет и будущую родню.

Полуденный зной. Я повязал белую косынку и вздумал было по общему примеру заложить цветок за ухо. Нет, смешно.

Гражданская экспедиция располагалась не в ратуше, а на окраине, в белом одноэтажном доме за высоким каменным забором. Похоже, забор недавно надстраивали.

Четыре ступеньки к двери, белый парусиновый навес, кадка с розовым олеандром. На скамейке у крыльца мальчишка что-то выплетал из полосок замши. Увидев меня, бережно убрал с колен рукоделье, браво вскочил и доложился: «Дежурный экспедиции! Вы к знаменосцу? Проходите! Первая дверь налево!» И даже ногой притопнул, гвардеец.

В глухом побеленном коридоре светился полукруг слухового оконца. Я толкнул дверь, и меня расстрелял на месте яростный взгляд. Панически метнувшиеся толстые руки накрыли нечто газетой и уже спокойнее убрали это в стол.

– Да, – медленно сказал знаменосец, – я тоже знаю, что по правилам этикета в официальные двери не стучат. Но на вашем месте я бы догадался, что экспедиция безопасности – исключение.

Ах, так? Еще медленнее ответил, что в таком случае на его месте я бы повесил табличку «стучать, не входить». Принуждать посетителей к догадливости – это форма давления, в официальных местах недопустимая.

Впрочем, весь кабинет был воплощением нажима на вошедшего. Индюк, глядя на меня вполглаза, сказал, что на своем месте знаменосца порядка еще не видел моих документов.

– Паспорт и справку с места жительства положите сюда. Через неделю верну с разрешением – или отказом в разрешении жить на границе. До тех пор каждое утро приходите отмечаться. Вопросы есть?

Ответил, что мои документы в день приезда были проверены капитаном, а сюда я пришел с другой целью.

– Приведите капитана для поручительства. Сейчас же. У вас с ним личные отношения помимо закона?

Я посоветовал ему самому обратиться к капитану – «хотя уверен, что вы давно это сделали». Он заявил, что в советах не нуждается, а категорически требует паспорт и справку. Иначе меня он посадит под замок, а к хозяину гостиницы, который поселил подозрительную личность, примет меры

Я с большим интересом посмотрел в окно и сказал, что на произвол найдется управа.

Он сплел пальцы и положил ладони на голову. Я повернулся уйти.

Нехорошо. Совсем скверно.

Вдруг он захохотал, заколыхался, закинул голову.

– Опять сцепились! Прошлый раз вы меня в штыки, теперь я вас. Ну, куда вы? Все чепуха! Еще разок поругаемся, потом подружимся. Какое у вас дело, чем могу помочь? Ладно, о деле потом. Садитесь же! Здорово я вас? Выигрыш в два хода. Только без обид! Посмотреть документы имею право. Вы же не пошли бы тормошить капитана из-за такой мелочи? Паспорт я бы забрал. Без свидетелей. Вы догадались бы потребовать расписку? А то бы я его потерял. Шучу! Но получить с меня расписку – задача неподъемная. Потерял бы, а потом явился в гостиницу с проверкой. Попил бы крови не только из вас. Из Карло тоже. Шах королю, гарде королеве. Не мат, но чувствительно. Грянули бы слухи, что у вас документы не в порядке. Что вы не тот, за кого себя выдаете. А юридическая приемная требует доверия, верно? Слухи я бы подогрел, клиенты бы от вас шарахнулись. А еще умею мысли читать. Вот вы уселись на подоконник, ногой независимо болтаете, а про себя думаете: наглая скотина и опасная. Признавайтесь!

Скромно и доброжелательно я заверил его честным словом, что ничего подобного не думаю. Потому что и правда подумал о другом. О том, что трюк с пропавшими документами известен каждому младенцу. От него даже расписка не спасает.

– Что на подоконник сели – это правильно. Мои треножники неудобные и шаткие. Сам пробовал. Торчишь курицей на насесте. Глупо, а действенно. Да! Вам, наверное, любопытно, какую тайну я от вас прятал? Держите!

И мгновенно метнул… – то, что я поймал. Пойманное уставилось на меня с пестрой обложки пустыми глазницами черепа. Где-то я уже видел этот пиратский флаг. Швырнуть книжонку обратно – даже пальцы вздрогнули. Но полистал и учтиво спросил, не пора ли перейти к делу.

– Спешите? А может, поговорим? Жаль, что я на вашу лекцию не попал. Произвели вы впечатление. Знаете что? Назначьте вторую и – не в службу, а в дружбу – зайдите ко мне накануне. Время выкрою. Да не смотрите же волком!

… хотя я смотрел не волком, а с терпеливой полуулыбкой.

– На умном человеке лежит повинность – разбираться в людях. На мне тоже, раз не дурак. Еще и по должности. И темперамент распирает. Хочу разобраться в вас. А вы во мне не хотите? Признавайтесь, что вы обо мне думаете?

Я произнес путаную фразу, смысла не имевшую.

– Все ясно. Глухая оборона. Все-таки обиделись. Не надо, а? Какой есть, таким и принимайте. Может, и поддеваю чуть-чуть. Но это чтоб копнуть поглубже. А по-человечески – верите, поговорить не с кем. Я ведь тоже недавно здесь. Читал, читал, что вы напели репортеру. Свободолюбие и трудолюбие дорогих земляков. Героизм и задорный смех. Вы серьезно? Или так, чтоб длинноносый отвязался?

Заверил, что очень серьезно. Он как-то беззащитно, растерянно улыбнулся.

– Вы же умный человек, а все на свете перепутали. Смотрите… Нет, давайте по порядку. – Встал. Широкая спина заслонила сейф. Поскрипела дверца, звякнуло стекло о металл. И он торжественно прошагал ко мне с круглым черным подносом, на котором стояла рюмка коньяка.

Дикая мысль: индюк способен что-то подсыпать. Вторая: этого опасения он и добивался. Я поблагодарил, но не отпил, а только сделал вид.

Он сел на стол, отсалютовал мне бутылкой и хлебнул из горлышка. Так и сидели – на столе и на окне. И каждый качал ногой. Гладиаторы-идиоты.

– Скажите, что в них, в наших новых земляках, плохо?

Заметил ему, что говорить такое с моей стороны неделикатно.

– А вы деликатный? Я-то нет, сами видите. Но лично для вас поясню примерчиком. Допустим, ревнивый муж заподозрил жену и лучшего друга. Допустим, что неповинно. Обоих зарезал и пошел на каторгу, оставив детей сиротами. Другой мирно потолковал с женой и с ее любовником. Все спокойненько развелись и сошлись в новых сочетаниях. Дружат, целый выводок как бы общих детишек растят. Для здоровья общества какой случай опаснее?

Надо же, выговаривает не запнувшись: здоровье общества. Ответил, что не понимаю его иносказаний. Хотя все было понятно: героизм и успехи наших новых земляков при правовой автономии – вот что ему поперек горла.

– Объясняю! Первый случай страшный, но семью как таковую укрепляет. А второй – гниль.

Я промолчал и очень кротко посмотрел на стенные часы.

– Задели вы меня за живое. Давайте распутаем, что вы напутали. Ну, свобода и свободолюбие – это слова пустые. Детские капризы: не хочу, не буду, отстаньте. А героизм и трудолюбие – не пустые. Но вы их неправильно употребляете. Героизм должен иметь цель. Защищать свои виноградники или… кирпичный завод – это не героизм. Для трудолюбия тоже нужна цель. Зажиточно жить, крыжовник растить – это не цель, а жвачка. Меня упрекали, что назвался знаменосцем. Диктатора им напомнило. Не вскидывайтесь, а подумайте. Не так все просто. Диктатор был – Знаменосец Славы. Ладно, он убийца и Знамя Славы забрызгал кровью. Хотя и тут все гораздо сложнее. Кровь знамени не упрек. Но если диктатор держал Знамя Славы кровавыми руками, почему вы не взяли его в чистые руки? Отвечайте-ка! У диктатуры были высокие ставки – слава, возгонка духа, величие. А у вас что? Вот я взвесил свои силы, признал, что их мало, но на своем месте стал знаменосцем порядка. А вы – знаменосцы чего? Лимонного мармелада? … Не примите на свой счет. Это я к дорогим землякам обращаюсь. Мнутся в ответ. Потому что сказать нечего.

– Может, дорогие земляки вовсе не хотят говорить вашими словами, и свобода для них важна. – Сказал и прикусил язык. Все-таки индюк втянул меня в разговор.

Он азартно хлопнул себя по ляжкам.

– Так и есть! Кое в чем вы правы! В том, что у нас сегодня нет общих слов. А при диктатуре они были. Общие для всех. Обозначающие великие цели. Согласны? Без них одна гниль.

Заладил! Индюк-шахматист. Я не собирался убеждать его в очевидном: никаких общих и великих целей при диктатуре не было. Ответил, что тема, конечно, интересная, но самый неумолимый диктатор – это маятник.

И часы пробили – бомм!

Вдруг он предупреждающие поднял руку. Прислушался к чему-то. Казалось, ухо у него вытянулось, заострилось и повернулось. Что такое? Я ничего не слышал.

– Сейчас выйду, – быстро сказал он, повышая голос. И потише, замявшись: – Подождите минутку, ладно?

Приотворил дверь так, что едва протиснулся. Плотно затворил. Я быстро выплеснул коньяк за окно.

Дверь в коридор чуть приоткрылась и мигом захлопнулась. Внятно донесся голос знаменосца: «Извините. Осторожнее». Все смолкло. Опять его голос: «А почему вы решили последить?» Какое-то шуршание и как будто удар кулаком в стену. Голос: «Тише, не волнуйтесь. Хотя похоже».

Мальчишка низал бусины. Мне стало жутко. Если бы кто-то прошел в дом, от крыльца к окну донеслось бы, как дежурный приветствует посетителя. Знаменосец в коридоре один. Он сумасшедший. Это бред.

Хотя нет, конечно. Это представление для меня. И на редкость артистичное. Имитирует разговор с доносчиком. Голос и паузы чередуются очень убедительно. Обращается на «вы», как будто к нему прокрался некто немолодой и почтенный. Но этого абсолютно не может быть. Бдительный гражданин открыто обратился бы к капитану или к своему десятнику. Не побежал бы наушничать индюку. Обида за новых земляков загнала в грудь коготь.

В комнату всунулась голова, словно отрезанная створкой. Громкий шепот: «Идите сюда скорей!» Понятно: увести от окна. Когда я подошел, он вывернулся навстречу и подхватил меня под руку. Придержал на месте. Отпустил.

– Прошу прощения. Но сами понимаете. Служба. Так на чем мы остановились? Не спешите. Вы не представляете, как здесь одиноко. Одиночество ведь не в том, что вокруг нет людей, а в том, что ни одна живая душа твоих мыслей не разделяет. – Он опять беззащитно улыбнулся. Развел руками, нагнул крутой лоб, словно хотел боднуть, и стал похож на трогательного толстолапого щенка. – Дорогие земляки способны рассуждать только о виноградниках и маслобойнях. Ругают диктатуру, что тяжело было жить. Но жить вообще нелегко. И по большому счету в жизни важна только готовность отдать ее. А слышали, как они говорят? «У вас там – у нас тут» Неужели не слышали? Знаете, как называются такие настроения?

Я установил на лице терпеливую скуку и не отвечал. Земляки работают и воюют, а ему сепаратизм мерещится.

– Ну что язык проглотили? Я-то надеялся, вы не такой, как все. Если ваш дядя послал вас на границу…

Сказал, что спешу и вынужден срочно перейти к делу. Он еще смеет о дяде заговаривать!

– Вы думали, я не знаю, кто ваш дядюшка?

Сказал, что внимательно его слушал, но теперь время истекло. Прошу минуту внимания, дело очень короткое. Оповестил, что стал доверенным представителем сестер.

Он вернулся в свое торжественное кресло с высокой спинкой. Побарабанил пальцами по столу. Усмехнулся.

– Вон вы как напряглись. Боитесь, ляпну о красавицах что-нибудь неделикатное. Могу. Они же вам не родня, и только слепой не видит, кого вы… Ладно, о деле. «Нет» – это не ответ. Отказы от них уже слышал. Теперь подослали вас. Если сопротивление растет – значит, действие правильное. Передайте вашим доверительницам: пока еще я открыт для переговоров. Но терпение на исходе.

Коготь покалывал грудь. Сказал, что он пользуется дешевыми приемами пропаганды, которая любые действия властей объявляет правильными на любом основании. Пусть оставит при себе приемы и угрозы. Их никто не боится. Его терпение – его личное дело…

– Так-так. Вижу, вы любитель поболтать, а для ваших доверительниц общественных интересов не существует.

Я не сдержался. Заскрежетал ему, что и это дешевый прием. Но чего ждать от человека, который готов отдать чужую жизнь за какое-нибудь знамя славы или подобную гадость.

Не надо было об этом. Ошибка. Он захохотал, сверкая зубами:

– Теперь только зарычать – и в драку. Но я вдвое тяжелей. Раздавлю. Шутка! … Я вас понял. Предложение остается в силе. Предсказание тоже. Поругаемся, но споемся.

Он учтиво встал проводить меня.

… Возгонка духа. Идеалы величия. Знаю я вашу возгонку. Как чужую жизнь губить, сразу выскакивают возгонки с идеалами. А как собственное свинство оправдывать, мигом разворот: не так все просто, нужно считаться с реальностью.

Я кипел и не замечал дороги. Интересно, а земляки знают, что человек, ответственный за их безопасность, считает их жизнь гнилью и жвачкой? Можно было бы их просветить. Нет, нельзя. Разговор без свидетелей. Отопрется. Хотел меня взбесить – и взбесил. Хотел пригрозить – и пригрозил. Слухи он обо мне распустит. Но хотел убедить, что к нему бегают доносчики, – не получилось.

И вдруг меня словно обдало тухлым смрадом.

Черный ход. В доме наверняка два выхода. Неужели правда кто-то приходил?

Но жаркий воздух дышал цветами. Не было никого! Иначе он не отозвал бы меня от окна.

Бело-розовая акация сияла над невысокой оградой. Я освобождено сорвал кисточку и сунул за ухо. Нет, не победил. Разошлись вничью. Но остерегаться надо. А мои красавицы и Старый Медведь не только не боятся его, но и не опасаются. Это упущение мы сегодня же наверстаем. И на Карло он точит зубы. Предупрежу. Капитан с ним как-то справляется, но убрать его отсюда не может.

Веселый голосок окликнул меня. В окошке улыбалась и кивала Делли. Она так за меня рада, о моей конторе все говорят, хвалят. Заказ сегодня будет готов. Вечером они с Феликсом принесут…

– Ой! – залилась румянцем и зазвенела смехом-колокольчиком. Смущенно поманила рукой. Перегнувшись через подоконник, легкими пальчиками выхватила веточку акации. – Ой, вы не знали! Цветок – только жасмин! И за правое ухо. Мужчины – за правое! Это женщины – за левое.

– Делли, знаешь, кто ты?

– Нннет… То есть знаю! А кто?

– Знаменосец счастья.

История Старого Медведя

(окончание)

Своими руками строить новый город – меня эта мысль увлекала головокружительно Отца тоже. Мы оба загорелись. Ведь не просто мечта. Это возможно. Только взяться. Девочки тоже радовались, предвкушали. Так интересно: жить в избушке, строить город! Тетку тоже своим вдохновением заразил. А она – я же видел, что ей не хочется. Она это скрывала, мы все энергично собирались, и она тоже, но я же видел. Теперь, и до сих пор, сердце сжимается, как ей не хотелось, а я настаивал. Спрашивал: «Ну почему, родная? Давай вместе поймем, почему у тебя душа не лежит? Не веришь, что получится? Или вообще плану не сочувствуешь?» Нельзя так спрашивать. Это не вопросы, а настоящее принуждение. Она призналась, что действительно как-то не хочется, но это неважно. Планы она разделяет, мысль замечательная, а не хочется – наверное, от худших чувств. Может, боится, как поначалу будет тяжело и неустроенно. Да ведь и не нужно было отказываться от планов. Просто ехать одному, или с отцом, а чтобы она с детьми пока подождала. Ослепительная ясно. Если бы я предложил, она бы, наверное, осталась. Может быть, и нет, но я не предложил.

Внесли первый взнос за семь паев, заложили квартиру и отправились.

Приехали из первых. Ранняя весна, совсем тепло, вокруг все зеленеет, вот-вот деревья зацветут. Весело.

Да, было и нелегко. В деревне единственная гостиница. Даже не гостиница, а такой трактир вроде двухэтажного барака. Нас вон сколько, маленькой четыре годика, а поместились в одной комнате с другой семьей. Делать нечего. Но у всех такой энтузиазм. Очень быстро, местных жителей нанимали в помощь, построили временное жилье для приехавших. Бревенчатые избушки. Девочкам нравилось взахлеб: сахарный домик, леденцовые окошки. Перебрались в избушку. Пайщики ведь обязаны были жить на своих участках. Это справедливо: чтобы не допустить спекуляции.

Светлый лес, полноводный ручей, даже скорее речка, а на том берегу, на изрядном расстоянии – другая избушка. Там тоже большая семья, но все дети взрослые. Дел столько, что с ног валишься, но все такие воодушевляющие дела. Первые просеки. Рабочие бараки. Новые избушки. Кирпичный завод закладывали, капитальную печь строили, землекопы уже глину копали. Приезжали всё новые работники. В деревне народу – словно на вокзале встречают поезд. И такая же приподнятая суматоха. У меня действительно было это чувство – братское. Не было ничего плохого! – ни воровства, ни поножовщины.

А потом настал тот день, за которым была та ночь. Мы с теткой с вечера уезжали в деревню, по хозяйству за покупками. А еще на мое имя был выписан кирпичный пресс. Сообщили, что получен. Можно было, конечно можно, выехать назавтра с утра. Не оставлять их ночью. Но это половину рабочего дня потратить. А всем не терпелось.

Никаких предчувствий. Ночью страшный ветер поднялся, на рассвете затих. Только ветер и мешал спать. А никакие не предчувствия. Мы с теткой в гостинице кое-как пристроились. Ей наверху в комнате на стульях постелили, а я внизу на лавке. Народу море. Допоздна разговоры. Рано утром тетка спускается, я уже встал. Обсуждали что-то хозяйственное. Вдруг шум прокатился. Вбегает сосед наш. Увидел меня и как споткнулся. Открыл рот и ничего сказать не может. Но я и тогда ничего не понял и не почувствовал. Только мелькнуло: что с ним? А он схватился за голову и кричит, задыхается: «Дети живы! Ваши дети живы! Отец убит! А жена… она ранена! Может, застанете живой!..»

В такие минуты люди, наверное, думают одно и то же: это не со мной, этого не может быть.

Нас обступили, и такой вздох: «Что?» Он кричит: «На них напали!» И опять вздох, как стон: «Кто?» – «Было пятеро, кричит, девочка всех видела и запомнила». А я все пошевелиться не могу. Повел глазами: где тетка? Она вдруг забилась, рвется: «Поедем, поедем, скорее, скорее». А сама с ног валится. Ее удерживают, мне кричат: «Поезжайте, мы позаботимся!»

Я и поехал. Со мной здешний лекарь. Пока за ним бегали, меня убеждали, что он хоть и пьяница, циник, но служил полковым фельдшером, разбирается в огнестрельных ранениях.

Плохо помню. Была деревенская улица, и сразу – сахарный домик. Солнце сияет, ручей блестит. Гарью пахнет. Крыльцо словно сажей вымазано. Или какой-то огромный зверь черным языком облизал. Ступенька прогорела. У крыльца человек пятнадцать. Вижу, но никого не узнаю. Выходит Марта. Схватила за руку, пальчиками стискивает, держится за меня, но не плачет, очень серьезная. Говорит лекарю: «Вы доктор? Пойдемте, все готово». Как взрослая. Двенадцатый год. Тут меня немножко отпустило: значит, жива и надежда есть. А он перекачнулся с носка на пятку, скривился – тут я его разглядел: длинный, еще выше меня, тощий, весь какой-то презрительный – и говорит мне: «Вы лучше не ходите». Нет, говорю, пойду. И тут понял, что девочки в дом никого не пускают, а их слушаются. Почему-то. Тоже загадка, почему кто-то начинается распоряжаться, а другие слушаются. Заходим. Вижу ее и повторяю про себя, что жива. Только у живых такого лица не бывает.. Даже не бледное, а как известь. Юджина держит ее за руку, пульс считает. Поворачивается ко мне, лицо перевязано. Они воду согрели, инструменты прокипятили. Юджина говорит: «В горло – насквозь, а в грудь – нужно пулю вынимать». Он бинты разрезал, посмотрел и стал бинтовать снова. Мы стоим молча. Что-то внутри мешает понимать. «Что же вы?» – спрашиваю. Он выпрямился: «А у вас, барышня, нос сломан. Давайте вправлю, а то с кривым носом останетесь». – «Да. Потом. Сначала маму». А он с носка на пятку перекачивается. «Родственники, говорит, это беда. Солдату скажешь: отвоевался, брат. Он поймет, сам с собой разберется. А родственники ничего не понимают и придушить готовы». Это правда. Я ничего не понимал и готов был вцепиться в него и душу вытрясти. «Да делайте же что-нибудь!» Кричу. Шепотом. А он: «Только мучить. Странно, что она вообще жива». Мы все втроем начинаем шепотом кричать: «Помогите, вы должны помочь!» Он скривился, рукой махнул: «Ничего нельзя сделать. Не поможет. Приготовьтесь».

Но тут она вздохнула и пошевелилась. Вдруг ей стало гораздо лучше. Открыла глаза. Смотрит и, вижу, узнает. Взгляд прояснел и вдруг словно заметался. Вспомнила. Пытается приподняться. Мы кинулись: «Лежи, не шевелись», а она спрашивает губами, говорить не могла: «Где маленькая? Где папа?» Марта говорит: «Здесь, здесь, сейчас принесу». И побежала. А она повторяет губами: «Папа?» И тут Юджина шепотом и так испуганно, заботливо, но уверенно: «Дедушка здесь, здесь. Он ранен. Он еще в себя не пришел». И так она это сказала, что на меня затмение нашло: значит, это неправда, что отец погиб? И был в затмении еще несколько секунд, пока фельдшер не подтвердил: «Я и оперировал. Вам нельзя разговаривать». Но она еще спрашивает, и рукой просит Юджину снять повязку. Он говорит: «Не шевелитесь. Там ничего серьезного. Перелом есть, но я сейчас вправлю». Взял ее запястье, губами повертел: «Пульс, гораздо лучше. Ровнее, полнее. Сейчас барышне поможем»

Тут Марта маленькую принесла. Глазки трет, разбудили. Фельдшер командует – мне: «Ребенка возьмите!» Марте: «Руки мыть!» Они вышли на крыльцо, Марта полила ему из ковша. Там, слышно, заволновались. Похоже, целая толпа собралась. Я немножко ожил, малышку обнимаю. Он табуретку придвинул к окну, Юджину усадил, Марте велит: «Вот так стоять, вот так за руки держать». И снимает повязку. У меня ноги подкашиваются. Носик сворочен на сторону, личико вздутое, синее. Кажется, впервые себя спросил: что же здесь было? Осторожно – вот упаду – сел возле постели прямо на пол. Она пытается голову к дочке повернуть, но ей не видно. А он командует: «Кулаки сжать, зубы стиснуть, начали». Я тоже кулаки сжал, зубы стиснул. Малышка рядом топочет. Долго или нет, вскрикнула один раз. Он говорит: «Готово, лучше прежнего. Теперь полежать, до свадьбы заживет». Достает из саквояжа фляжку и отхлебывает.

Она еще что-то произносит губами. Не могу разобрать. Она понимала, что умирает, и прощалась. А я не понимал, все еще верил, что ей лучше, потому и слов не разбирал. Не в ту сторону думал. Но дышать стала тяжелее, икота началась, вздрагивает. Фельдшер говорит: могу дать опия. Она глазами показывает: не надо. Маленькая рядом стоит. Она с закрытыми глазами провела ей пальцами по щечке, и вдруг ясно разбираю: «Уведите скорей». Марта сестренку подхватила на руки, но не уходит, стоит у двери. А она вдруг так резко приподняла голову, и кровь изо рта прямо хлынула. И все. А фельдшер говорит: «Феномен природы. Это бывает, что перед самым концом гораздо лучше». И отхлебывает из фляжки.

Наверное, я умом тронулся. Думаю: девочки остались без матери, сейчас останутся без отца, я умираю. Еще думаю: весь в крови. Фельдшер меня за плечо трясет, говорит: а ну-ка отпейте. Я и отпил. Как воду. Не почувствовал, что во фляжке было. Он отодвинул занавеску, там на топчане отец лежал, простыней прикрытый. Простыню откинул, посмотрел, говорит: «Ничего себе». А я думаю: «Как же я ей скажу, она же поверила, что отец жив». И опомнился. А он говорит: «Почему вы ни о чем не спрашиваете?» Повторяю за ним: «О чем?» – «Что произошло, кто это сделал?» А у меня ответ как буквами в мозгу отпечатывается: «Это я сделал». Но молчу. Вдруг Юджина что-то начинает рассказывать, захлебывается. Кое-как понимаю, что она себя обвиняет. Что схватила винтовку, а стрелять руки не поднялись. Тут и малышка закричала. Марта унесла ее. Хочу встать, а в голове мутится, тошнота. Зачем я согласился выпить? Лучше терпеть на ясную голову. Подумал: «Почему тетки до сих пор нет? Что с ней?» А фельдшер еще повертелся по комнате и говорит: «Знаете что, идите-ка отсюда. Мы тут без вас обойдемся».

Приехал староста, испуганный, подавленный. Говорит: «Мы знаем, кто это был. Их скоро найдут». А мне все равно. Ну найдут. Что изменится? Подходит фельдшер. Говорит: «Девочке нужно лежать, она тоже ранена, а что держится, это у нее такая истерика». Соседи уложили у себя. Я сел рядом. Молчу. Ничего не выговаривается. Юджина шепчет: «Давайте скорее уедем отсюда». «Да, да, говорю, да, уедем, уедем». Вечером поставили гробы на телегу, гробы как сами собой появились, и поехали в деревню. Ночевать в этом доме – ни за что. Знали уже, что тетке плохо с сердцем, не встает.

А в деревне же некуда приткнуться. Тем более с детьми и гробами. Но все-таки устроились. Гробы спустили на ледник. Жарко уже было. Девочки на полу легли возле тетки. Она заснула, а то все плакала, задыхалась. А я остался сидеть внизу. Тут же все и спят и выпивают. Со мной пытались заговаривать, что испытание, что дети, что надо переносить. Но я сказал, что не могу не отвечать, ни слушать. Так и сидел. Кажется, и не думал ни о чем. Смотрел в окно, там все равно ничего не видно.

Уже глубокой ночью в окне огоньки. Вошел староста, пробирается ко мне. Говорит на ухо: «Поймали, выходите». И куда-то мгновенно исчез. Выхожу, там двое с фонарями: «Пошли, говорят, быстро». Спускаемся в лощину за деревней. Костер горит. Человек тридцать. Даже больше. Фонари, факелы. Жутко. Под ногами лежат четверо. Связанные. Меня не то что пропускают, а подталкивают. Стою над ними, смотрю. Крепко избитые. Один совсем мальчишка, лет восемнадцати. И я его раньше не раз видел, но не помню, кто это. Тихо стало. Говорю: «А пятый?» И мне рассказывают. Узнали, вытряхнули из этих: пятого она ранила, ему вроде показалось легко, а потом в седле растрясло, что ли, кровь потекла. Эти не смогли остановить. Он был уже мертвый, когда их нашли. «Жаль, не всех», – сказал. Мальчишка хрипит: «Я не хотел, это не я!» Другой: «Она первая начала стрелять!» Стоящие поближе бьют их сапогами в зубы. И крик, ругань. Из крика начинаю понимать такое, что волосы на голове шевелятся. Что их повесили бы сразу, но привезли для меня. Чтобы я отвел душу, сам их прикончил. И топор протягивают. Думаю: с таким началом они город не построят. Еще думаю: а мне все равно, построят или нет. Но сердце сжимается: нет, не все равно. Здесь будет не город, а резня. Схватил топор, бросил, наступил на него и кричу как бешеный, перекрикиваю: «Судить! Их нужно судить!» Стихло немножко. Голоса: «Чего их судить. Это они, это точно. Давай! Они сами друг друга поубивали, мы свидетели». Нет, повторяю, нет, нет, нет, не позволю. Судить! Нарастает гул. Не нужно их судить. Эти будут все валить на пятого, дешево отделаются, а нам здесь таких не надо. Давай! А я как медведь головой мотаю: нет, нет, нет, не позволю. Судить! На минуту тишина, только эти кряхтят и стонут, и сразу крик: «Судить? Чтобы девочка рассказывала, что они с нею сделали? Руби, а то мы их в костер бросим». И хвороста подкладывают. Я задохнулся, прямо завыл: «Нет, нет, нет! Вы что, не понимаете, что тогда совсем нельзя будет жить?» – «Можно, – отвечают, – чище станет». И гул уже такой, что вот сейчас бросятся. Кажется, на меня тоже. И как поджигаются один от другого: «Давай, давай!» Кто-то топор из-под ног дергает. Думаю, если я их не остановлю, это конец. Совсем. Не могут девочки жить в такой жизни, где их отец рубит людей или у него на глазах их в костер кидают. Вот что-то такое и стал кричать. Ору на них, они на меня, вместе доорались до того, что протянули время. Шум, люди бегут. Секрет не секрет, а в деревне быстро узнали. Жутко. Что сейчас будет? Вот она, резня. Но ничего не было. В крик ушло. А как ушло, так и ума хватило. Еще покричали, чтоб уж до конца… этих еще попинали, потом подняли, дали воды, кто-то сцепился, растащили, староста возник, и где он раньше был… Всей толпой пошли обратно. Такое во всех безвыходное напряжение. Что делать? Да ничего. Пить. До утра пили. Меня не отпускали. Громко сочувствовали. Осуждали вполголоса: не надо было этих жалеть. Ты мужик или нет? Ну самосуд. Хоть и пожгли бы. За дело. Не отвечал, да от меня и не ждали.

Этих заперли в подвале, потом в город повезли, в тюрьму. Все без меня. Мы утром хоронили. Никаких обрядов. Тетка тоже пошла. Плакала, причитала. Мы молчим, а она вслух выговаривает, о чем молчим. Обратно привели под руки. Слегла. Девочкам старшим тяжело пришлось, малышка ведь… Тетка лежит. Я не в себе, ничего не могу делать. В дом вернуться невыносимо, в деревне тоже невозможно. Места нет.

И еще это: участок продать три года вообще нельзя. А раз он остается за нами, мы обязаны там жить. Надо решать, а у меня нет сил. Скажите, прошу, как от него избавиться, на все согласен.

Бессонница. В глазах то ее лицо, то костер этот. Возьму кружку пива и сижу всю ночь. Однажды вижу, Юджина выглядывает из коридора на площадку лестницы, кивает мне. Может, и давно там стояла, а я не замечал. Кинулся к ней: «Что?» Подумал, с теткой плохо. – Ничего-ничего, – говорит, «маленькая не спит, перебудит всех. Может, ты с ней походишь?» Обнял ее, потыкалась она мордочкой мне в грудь, как котенок. Выносит малышку, в шаль завернутую. Ночь теплая, темная, тихая. Хожу с маленькой вокруг гостиницы. Куда лучше, чем в углу сидеть. Во сне открыла глазки и ясно так говорит: «Мама, смотри, белочка!» Брови черные, длинные, как тоненькой кисточкой проведены. Как у нее, как у мамы.

Началось следствие. Так и вышло, как меня предупреждали в ту ночь. Эти все валили на пятого: он стрелял, он в дом ворвался, он крыльцо поджигал, а их застращал, они вообще пострадавшие. Судейский чиновник приезжал из города. Юджина не плачет, строгая. Отца ведь у нее на глазах в упор застрелили. «Я все видела, все расскажу, пойду в суд свидетелем». А он: «Не нужно в суд. Злодеи вас ударили, вы были без памяти и ничего не знаете. Согласны? Вы расскажите мне, а я от этих добьюсь, что признаются».

Вызывают меня на серьезный разговор двое товарищей из правления. Приходят с женами. Такое ужасное несчастье, сочувствуем вашей потере, но не надо уезжать, бросать дело. Избушку разобрали, готова новая, поодаль, вы там ничего не узнаете, надо взять себя в руки и перебираться туда. И как-то глаза опускают. Вам, говорят, нужна хозяйка в дом, матушка ваша больна, девочки не справятся, вон вы малышку всю ночь баюкаете. Для семьи, для девочек надо жениться. Мне показалось, ослышался. Это же помешательство какое-то. Нет, мол, выслушайте. Есть хорошая женщина, двух дочек одна поднимает, молодая, девочки поменьше ваших старшеньких, женитесь на ней, и вам хозяйка, и ей поддержка. Говорю, что разговор надо прекратить, это невозможно. Смотрят в пол. Что же вы так, упрекают, поймите правильно, мы же вам не на радость, не на утешение советуем, а чтобы выжить и детей нищими сиротами не оставить. Ведь знаем ваши обстоятельства, они плохие. Да уж, говорю, бывает хуже, но редко. Нет, толкуют, вы сейчас не о том думаете. Если уедете, здесь все потеряете. Квартира ваша заложена и сдана. Куда вы вернетесь? И еще. Вы, конечно, рассчитываете продержаться какое-то время на те деньги, какие на счету товарищества. Но все средства в работе, в обороте, мы не сможем вам сейчас вернуть. Вы, конечно, вправе потребовать, но придется по суду. Вы, конечно, отсудите, но нескоро, да ведь и не станете вы с товариществом судиться. По-человечески не станете. И уезжать, вы не обижайтесь, это предательство не предательство, а что-то вроде. Оставайтесь, работайте, женитесь. С женой покойной в душе посоветуйтесь. Она вам то же скажет. Девочки поймут. Да и как вы от могил уедете?

Поблагодарил за откровенный разговор. Пошел к тетке. Она закуток наш метет. В конце коридора отгородили нам занавеской на веревке. Говорю как в столбняке: меня спрашивают, как от могил уеду. Она в слезы. Тетка все время плакала, глаз не осушала. А девочки – нет, ни разу не видел. «Если ты в силах, говорю, так сегодня же» Меня могилы не держали. И она говорила, что лучшее – это кремация, а прах развеять по ветру. К стихиям огня и воздуха…

В тот же день уехали.

Город – городишко. Сняли комнатку, жилой чердак. Дождаться суда – и назад, в столицу. Возвращаемся.

Когда все вместе молчат об одном и том же, трудно разговаривать о чем бы то ни было. Сядем вокруг стола и тихонько обсуждаем: как, когда, куда? Не говорим только – зачем? И не говорим – домой. Как вернуться к прежнему, когда все так изменилось, ушла душа?

Тетка болеет, плачет, мучится. Как-то раз плохо ей стало, а девочек не было. Говорит: «Это меня, старую, нужно было похоронить, теперь уже скоро». Я так и набросился на нее, вспоминать стыдно. Она за сердце хватается, а я реву во все горло: «Ты что несешь? Ты в уме? Еще и тебя хоронить? Ты соображаешь, что дети маленькие? Что у нас опять две корзинки? Ты соображаешь, о чем я-то думаю?» Долго кипел. Очень уж намолчался. Наконец, выдохся и говорю: «Как хочешь, а чтобы была на ногах здоровая, а то меня похоронишь». Странно или нет, но тетка подобралась как-то и действительно – смотрю, день за днем ничего, встает, оживает. А у меня после этого вдруг голос пропал. Целые сутки вообще ничего выговорить не мог, и кровь во рту. Скрывал, конечно. Потом долго еще сипел еле-еле.

Две корзинки – это да. Надо выбираться. Потащился на телеграфный пункт. Долго сидел над бланками, пером в чернильницу стучал, ничего не мог написать. Кое-как сочинил. Несколько слов. Одну телеграмму в общество строительных десятников, что возвращаюсь, работу ищу. Вторую – тому старшине, с которым много лет назад начинал. Он подрядами занялся и сильно поднимался. Мы дружили. Просил взаймы на первое время и подыскать жилье подешевле, пока наша квартира не освободится. На следующий же день откликнулись. Работа будет. Деньги высланы. В обеих депешах: «Что случилось? – ответ оплачен». А что случилось, как это написать на бумаге? Нашу историю все знали, конечно. Телеграфист говорит: «Давайте я напишу» – «Спасибо, – шепчу кое-как, – напишите». Он: «Вам прочесть или не надо?». – «Прочтите», – говорю. Он помялся и прочел: «Ужасное несчастье. Разбойное нападение. Жена, отец погибли». И я понял, что суд высижу: там будут эти слова, а они переносимы, потому что ничему во мне не соответствуют.

Судили присяжные. Я один ходил. Зал суда – пристройка к тюрьме. Вроде большого сарая. Двери прямо на улицу. В левом углу подсудимые за перегородкой, в правом – заседатели за длинным столом. Посередине за особым столиком председательствующий с колокольчиком. Народу много. Даже в окнах любопытные. Но какое-то слышалось ворчание: «Да что, устроили тягомотину, когда и так все ясно».

Весь первый день разбирались с личностями обвиняемых. Я смотрел, ничего не понимал. Похожи на людей. То есть просто люди как люди. Ничего злодейского. Молодые. Двое деревенских, еще двое наших, приехали город строить. А тот, убитый, не деревенский и не приезжий, а так, перекати-поле, то появится в деревне, то пропадет куда-то. Может, и правда он у них главарем был. Испуганные, набыченные. Еще и мычат, словно говорить плохо умеют. Измолотили их тогда, почти покалечили. Ребра, челюсти поломаны. Мальчишка тянет свое: я не хотел да я не хотел. Потом кто-то научил дурака, он заныл: чистосердечно раскаиваюсь. Его мать привела еще четверых детей. Когда ее вызвали, хлебнула для храбрости, почти не таясь. Помню, жалко ее было. Косынку на груди завязала и, пока спрашивали, все за хвостики тянула и дергала. Потом плакала, чертыхалась, развязать не могла. Не о снисхождении просила, а доказывала, что сын не виноват. Прямо кидалась на этих: «Врете, что он с вами был! Озорник, лентяй, ума нету, пороли мало, но чтобы такое – да никогда! Рады свалить на малолетку! Вы его после затащили!» Еще думал: правда ведь, не верит. А как это – поверить, что твой ребенок вот такое совершил?

Допрашивают: как и с какой целью вступили в преступный сговор? Мычат: «Ну как да ну как, все знали, что у них денег сильно много, он же сам столько раз говорил – проговаривался не то хвастался». Он сам – это я. И что это значит? Оправдываться нечего. Что-то сказал, а дикий слух пополз. Может, о кирпичном прессе, он дорогой был, его долго не решались заказать, я настаивал…

Так все наболело, что уже как бы не боль, а жгучая тупость. Слушаю и словно плохо слышу. Думаю: кто вы такие? Откуда вы взялись? Как странно, если вспомнить какой-нибудь наш день и сопоставить. Как это могло случиться, что мы с ним встретились и его судят за убийство? Ладно, пусть, могу понять, что в жизни бывает и так. Как холера или землетрясение. Но это мне надо было погибнуть. Тогда был бы какой-то понятный смысл. А так ничего не понятно. И что с девочками будет. Это же и сравнивать нельзя, насколько лучше, если бы они остались с нею, а обо мне бы память, что отец, Старый Медведь, погиб, обороняя детей и дом.

Три дня судили. Главным виновником признали убитого. Мальчишке приговорили четыре года тюрьмы. Ему восемнадцать только во время суда исполнилось. Малолетний. До восемнадцати половинный срок. Остальных на каторгу, на острова, на восемь лет, на десять.

А меня к чему присудить? Как сразу подумал тогда, что это я виноват, так ведь оно и выяснилось.

Все, закончился суд, надо уезжать, а мы в городишке застряли. Из-за меня. Никуда не гожусь, ничего не делаю, ночами в кабаке торчу. Маленькая затосковала. Мается, как будто ищет чего-то, просится на ручки и все спрашивает: где мама, ну когда мама придет? Девочки ее отвлекают, уговаривают подождать и оглядываются испуганно. Самим как тяжело и за меня боятся. А тетка посоветовала «Ты совсем ни о чем не думай. Видишь дверь – говори себе: дверь. Видишь дорогу – говори: дорога. И еще говори: пора ехать. Может, как-нибудь и выкарабкаемся». Странный такой совет. Но я и раньше пробовал не думать.

И вот смотрю в кружку, к стене в углу привалился. Накурено, чадно, хотя все окна распахнуты. Стараюсь глаза не закрывать. Едва закрою, как все тело словно вырастает, делается огромным, как дерево, как гора, а в голове колокол гудит или часы бьют. Но часы, похоже, и правда пробили: слышу сквозь шум: «Да полночь уже!» И как-то само собой и очень ясно представляется: так поздно, а ее нет, что же я здесь сижу, надо выйти встретить. Но перевожу глаза и говорю себе: стол, кружка, на скатерти дырка прожжена. А рядом подвыпившая компания все пыталась отхватить песню. Дружно приступали: «Пришла к тюрьме девчонка, рябая стрекоза! Вихлявая юбчонка, подбитые глаза!» Но какое-то сразу словесное месиво, смех, брань и начинают сначала. Не могли договориться, как правильно продолжать. Одни затягивали «Железные ворота, высокая стена…», а другие «Сама ты виновата, тюремщик ей сказал…».

Конечно, виноват. Кто я вообще такой? Когда потребовался защитник, тут-то меня и не нашлось. А разве теперь я детям опора и поддержка? Бросил их тогда, бросил и теперь. Сижу, «Рябую стрекозу» слушаю. Горе-певцов обругали: или заткнитесь, такие-сякие, или пойте как следует. Они как-то поладили, песня загремела: «Любовник твой – убийца, повешен он вчера за то, что кровопийца, в шестом часу утра!» А я, наверное, задремал. И приснилось, то ли привиделось. Так зримо, так внятно, вот прямо перед глазами. Наша комнатка под крышей. Привиделось вот такое, хорошее: нет – меня, а она с отцом – живы. Все живы. Знаю во сне, что это их последняя ночь в городке. Собрались, уезжают. У двери две корзинки увязанные. Вижу ее с малышкой на руках. Успокоила, убаюкала, положила к тетке, села рядом на скамеечку и гладит старую по голове, волосы седые перебирает. Шепчет что-то. Хочу слышать, что шепчет. И тут же слышу. Вспоминает, как тетка нас познакомила. Прошу ее: «Говори, говори еще». Нет, не во сне, а сквозь сон, я же не до конца разума лишился, понимал, что все это только кажется. Вижу девочек моих, сидят на топчане, прижались к дедушке, он их утешает. Говорит, что собственной своей смерти бояться не надо, что смерть тоже часть жизни, но существует только для остающихся. Пока мы есть, смерти нет, а когда есть смерть, нет нас… И тут я очнулся каким-то толчком ужаса. Потому что отец умирал, зная, что дочь ранена, что он помочь ей не успеет, что внучка остается в руках бандитов.

Песня грохочет. «А ты иди, паскуда, пока еще цела. И прочь она, и прочь она, и прочь она пошла!» И я пошел прочь. Схватился за голову, хотелось прямо раздавить себя. Сердце в горле колотится, вздохнуть невозможно. Остановился на крыльце. Уж такая минута пришла. Вдруг за мной сам кабатчик, старый еврей. Крепко за локоть уцепил. Постойте, говорит, уважаемый, два словечка сказать, дело нужное. Хоть понимаю его, ответить не могу. А он чем-то на отца похож. Взглядом. Глаза острые, тоже все на свете видали. Вы, говорит, уважаемый, домой идете, так я вам по дороге скажу. И не то что ведет меня, а тащит за собой. И что-то втолковывает. Но тут я как в черный колодец провалился. Ничего не понимаю. Дотащил, за руку трясет. Вон, говорит, ваша дочечка в окошко смотрит.

Так странно. Не ожидал от себя, что совсем рассыплюсь. Верил, что сильный. И кто б подумал, что кабатчик кинется меня спасать?

Тут девочки выбежали. Марта босиком с постели вскочила, на рубашонку шаль накинула. Даже и не спрашивают ничего, на личиках ужас. Старик говорит: «Не бойтесь, просто вашему папеньке немножко нехорошо стало, вы его уложите». Поднялись к себе. Тетка стоит, воздух ртом хватает, за спинку кровати держится. До чего их довел. Дрожат, уговаривают меня прилечь. И стал рассказывать свой сон. Затихли, слушают во все глаза. Марта лампу зажгла, на пол поставила. Переспрашивают тихонько, за каждое словечко хватаются. Тетка глаза утирает. Юджина шепчет: «Да, да, дедушка так и говорил про смерть, я все помню». Еще раз, просят, расскажи.

С той ночи как-то легче стало. К утру увязали наши две корзинки. В вагоне уснул. Бессонница потом возвращалась, но уже не так сильно. Начали разговаривать, вспоминать. Но дела плохие. Хоть на работу вышел, но бедность самая настоящая. Совсем чуть-чуть – и нищета. Было однажды, что собрали мне вечером поужинать, а сами чересчур честными глазами смотрят: мы сыты, мы раньше поели! Тетка порывалась опять нянькой пойти, но здоровье не то, да и куда ребятишек собрать, теснимся в каморке. Нанялась уборщицей. Лестницы мыть, две парадные, две черные, четыре этажа. Но девочки не пускали, убирали вместо нее. Дворник меня упрекнул: что ж у вас дочери поломойками? Но упрека не послушался. Они сами решили. И правильно, по-моему. С бедностью справлялись. Но с образованием девочек просто горе.

Раньше они занимались дома. В гимназии только экзамены сдавали. Лучше педагогов, чем мама с дедушкой, не придумаешь. А теперь на гимназию денег нет, на заявление об экстернате отказ. Отец добился, а я не смог. Записались в ближайшую муниципальную школу. Скоро вызывают меня к начальнице: дети не подготовлены к учебе. Как так? Гимназические экзамены каждый год прекрасно выдерживали. «Девочкам не привиты необходимые качества характера и поведения». – «Не только привиты – проверены в беде». Спросила, что произошло. Смягчилась немножко: согласна, говорит, дать испытательный срок, если примите меры к исправлению. И протягивает мне два листка. Классное сочинение на тему «Кротость и скромность – лучшие украшения девушки». Мои красавицы изобразили: одна – «тезис не имеет смысла», другая – «утверждение противоречит моему опыту». Вечером советуемся: уходить или потерпеть. Согласились дать школе испытательный срок. Полгода терпели, больше не выдержали. Принуждение, унижение, произвол. Скука столбнячная. С неприятными характеристиками еле-еле устроились в другую. Ничуть не лучше.

Пришлось мне глотнуть этого кислого лекарства – родительского страха перед школой. Зубы сводит. Успешно лечит от самоуважения. Девочки-то теперь не внучки знаменитого профессора, а дочки обнищавшего десятника. Собралась надо мной туча командиров: учителя, учительницы, надзирательницы, попечительницы, классная дама, школьная начальница, три инспектрисы и окружной инспектор. Все в претензии. Угрожают. «Либо вы серьезно беретесь за дисциплину дочерей, либо мы поставим вопрос о школе для трудновоспитуемых девочек!» Возражать трудно – ведь и правда «вопрос поставят». Но не понимал, чего они хотят. Вдруг дошло. Мои гражданки, как в школу поступили, еще до всех неприятностей, проштудировали «Образовательные законы» – брошюрку в библиотеке взяли – и «Устав муниципальной школы». Устав в коридоре торжественно висел. Рамка из фольги под серебро. «Гуманистический характер обучения. Уважение к личности ученика». И тому подобное. Она ведь об этом говорила, я все вспомнил, все! «В социальный контракт школы с ребенком самые важные пункты вписаны симпатическими чернилами. Несправедливостью, жестокостью и скукой школа учит: – «такова жизнь!» Учит, что закон не поможет. Учит смиряться и пресмыкаться, но и противостоять тоже. Страшно ломает и давит, но в самых сильных, умных и человечных учениках воспитывает твердое несогласие с тем, что жизнь такова. Но это сверх задания. А задание – сломать. Школа дает образцы отношения к власти: терпеть и ныть, ворчать и подчиняться, обманывать и трусить. Опыт притворства и хитрости оттачивает до виртуозности. Да, еще изобретательность на мелкие пакости. Категорически нельзя сохранять выдержку и взывать к писаному праву…» Это наши с нею девочки как раз и делали. Я все вспомнил, что она говорила… «У школы есть страшное оружие – коллективная ответственность: «Не подчинишься – не выпущу никого. Три часа вместе с тобой отсидит весь класс. А завтра чтоб отец явился»» Так все и было.

Впервые подумал тогда, что с нашей республикой что-то не то происходит, если школы такие. Тотчас забрал бы детей, но нам бы дали не характеристику, а волчий билет, никуда больше не поступишь. Бумаги послали бы в инспекцию по трудновоспитуемым. Я боялся. Себе больше не верил. Один раз уже не смог защитить. Серьезно собрался обращаться в газеты. Но тетка, стратег мой и полководец, говорит: «Попробую сначала своими средствами». Попробовала. Результат ошеломительный. Я тогда не понял, как ей это удалось, и сейчас не до конца понимаю. Пошла на педагогический совет вместо меня. Вся в черном, на седых волосах черный шарф, прямая, строгая. Рассказывала потом, что почти и не говорила ничего. Но расправа не состоялась. Тетка сама не могла объяснить, головой качала: «Чувствовала, что так и получится. Тебя им интересно травить, а со мной жутковато связываться». Да, наверное. Я ведь каким приходил? Тоска, растерянность, недоумение. На лбу все написано. А тут седая женщина. На лице каменное горе. Страшное. Грозное. Так смотрит своим единственным глазом – лучше отвернуться поскорей. Они перед ней суеверно струсили – вот что.

У нас уже было не так невыносимо и мрачно, как раньше, но тяжело, у всех, правда, губы сжатые. Только малышка – солнечный зайчик. Принялись с теткой думать. И надумали. Говорю девочкам: маленькую пора учить читать. Помните, как сами научились? Стали вспоминать, малышку раззадорили. Прыгает: «Я тоже хочу». На следующий вечер все приготовили, дождались меня и начали. Мы с теткой за столом сидим, смотрим. А они забрались на кровать, маленькая посередине, по листку пальчиком водит, там песенка записана. Читают, поют под гитару. Улыбаются. Тетка посветлела. А я понял, что видеть этого не могу. Никак не могу и совсем не могу. Как будто только вчера все было, она учила читать старшеньких, она была, а теперь нет. Смотрю и прямо задыхаюсь. Боюсь – заметят. Но невозможно терпеть. И остановить их нельзя, впервые радуются за столько времени. Правильно мы с теткой придумали, хорошо получилось.

Глава 17.

Битва с призраком

Шепот. Шелест. Крадущееся движенье. Чей-то взгляд из темноты тянется к изголовью. Шорохи, шаги и черные глаза ночи будят детский таинственный страх. Со сбившимся дыханьем я просыпаюсь. Блестящие зрачки невидимых призраков вьются и тают. Изнеможенье глухого часа кружит голову. Я встаю. Босиком по колючему ворсу ковра пробираюсь в эркер. Отодвигаю тяжелую портьеру. Чувствую сквозь ночную рубашку холодный гранит подоконника, прижимаюсь к стеклу. Высокий дом напротив чернеет спящими окнами.

На белой стене черный выступ над зевом парадного входа. На выступе черный рыцарь. Воин-страж, длиннобородый латник, сжимающий каменной рукавицей рукоять огромного каменного меча. Я не раз слышал, что у старого рыцаря суровый, пронизывающий взгляд.

Притаившись, смотрю налево и направо. Мой дом тоже стерегут суровые стражи. По бокам входной арки на гранитных столбах застыли две огромные собаки. Мне говорили: эмблема верности. Но никто не видит их так близко, как я. Только я знаю, что это не собаки. Это люди с головой и хвостом волка. Никто снизу не замечает, что они упираются в гранит не лапами, а вытянутыми человеческими руками со скрюченными пальцами. Они сидят боком к стене, но головы повернуты к черному латнику. Я давно думаю, но не могу понять, грозят ли рыцарю люди-волки, служат ли ему, или следят за ним.

Мне зябко в эркере, возле холодных стекол. Или это трепет предчувствия? Что-то мешает смотреть. Что-то густеет, клубится в воздухе. Или это пляска снежинок? Сердце замирает и ждет.

В золотом металлическом небе в черных облаках летит черная луна. Голова рыцаря поворачивается. Не может быть. Снится. Я сплю! Хочу зажмуриться. Закричать! Но цепенею и немею под пронизывающим взглядом неживых зрачков. Мне страшно, страшно, но в безумном страхе колотится восторг. Это правда, это существует. Я сам это вижу. Рыцарь ударяет мечом в гранит подножья. Но не каменный удар, а железный лязг проносится над замершей улицей. Неужели я один не сплю и смотрю? Что теперь будет?

Обеими руками воздев меч над головой, старый латник молодым прыжком слетает вниз. Слева и справа через пустую раму тянутся человечески-звериные лапы. Я пытаюсь сдвинуться с места, позвать на помощь. Каменные пальцы с длинными когтями ударяют в гранит подоконника. Раздается частый деревянный стук. Кажется, удалось увернуться. Но перед глазами мелькает меч и со звоном вонзается мне в грудь…

Детский кошмар возвратился и разбудил меня. Мой любимый, захватывающе-увлекательный кошмар.

Как ярко снилось на этот раз! Сердце еще не успокоилось, и полусонный слух полон звоном, колокольным звоном. Изнеможенье глухого часа кружит голову и тянет в забытье.

Холодная вода помогает опомниться. Возвращаюсь к себе в комнату и зажигаю лампу. Только теперь понимаю, что метался на ощупь в темноте. Распахиваю створки стенного шкафа. Мое ополченское снаряженье приготовил и уложил Карло. Быстро одеваюсь с забавным чувством, будто натягиваю на себя не вещи, а слова. Штаны, подшитые кожей, боевой жилет с четырьмя карманами, боевой пояс с кобурой, ножнами и подсумками. Пальцы скользят по гладким заклепкам. Пояс не сразу удается застегнуть. Расстилаю на скатерти косынку и переламываю револьвер. В желтом свете лампы выпрыгивают, блестя, желтые толстенькие патроны. Слова складываются в рифму: пассат и муссон, смит и вессон! Тщательно перезаряжаю. Расстегиваю клапан кобуры и опять со смехом думаю, что это какая-то игра. Откручиваю крышку плоской фляги, переливаю из бутылки коньяк. Пальцы не дрожат, все хорошо. С неожиданным суеверием присаживаюсь перед дорогой. Встаю, забрасываю на плечо ремень карабина. Повязываю косынку, оглядываюсь последний раз. Вижу себя в зеркале и зажмуриваюсь от смеха. Перед закрытыми глазами картинка из детской книжки: храбрый заяц собрался в поход. На спине двустволка, на поясе патронташ. Ухо заломлено под лихой бескозыркой. На груди бинокль. На пятках шпоры!

Сквозь медленный звон набата слышен быстрый звон подков. Неужели я опоздал? Бегу по лестнице. Кажется, в зале пусто. Столы и стулья сдвинуты, дверь распахнута, там свет и голоса. Ныряю в толпу, словно в морскую волну. Вдруг пробирает дрожь. Вот оно что: ночь холодная. Ветер. Качаются развешанные фонари. В пляшущем свете движутся темные фигуры. Хочется поговорить с кем-нибудь, но знакомых не вижу. Оглядываюсь. А где Карло? В зале его нет. Различаю черную косынку, черную косичку, узнаю Гая и хлопаю по плечу. Он оборачивается и оказывается Феликсом. Жмет мне руку и говорит, дергая ртом: «На помощь, граждане, к оружью, ополченцы…» Просит посмотреть мой карабин. Слышу наяву те слова, которые слышал в уме: ореховое ложе, затвор… красавец! Легкий какой!

Мы с Феликсом в одной десятке или нет? Спросить стыдно. И что-то неприятное комом встает в груди. Поташнивает. Но так бывает спросонья. Хочу глубоко вздохнуть и не могу. Что за черт… Нервно сглатываю и скорей вытаскиваю из кармана фляжку. Феликс машет руками и куда-то тащит меня, приговаривая: «Горячего, горячего обязательно!» Под стеной столы, в окне кипит бак – видно облачко пара, на столах чайники, хлеб – и тоже что-то булькает в котелках. Женщины-ополченки кормят бойцов. Кажется, я не способен ничего проглотить, но придется сделать усилие. Это всего лишь говорится, что мужчины геройствуют перед женщинами. На самом деле мужчины геройствуют только друг перед другом. В этом деле имеют значение исключительно мужские приговоры – придирчивые и беспощадные. Женщины судят добрее, шире, сострадательнее, поэтому их решения ничего не значат. Через силу делаю глоток из кружки – это сладкий кофе с молоком. Откусываю от бутерброда – хлеб полит расплавленным сыром. Тошнота проходит. Отлично. Я же мечтал поучаствовать в событиях. Вот они и наступили. Когда выдвигаемся? Занять позиции! Сомкнуть строй! Примкнуть штыки! На плечо! На прицел! Залпом! Огонь! Вперед! Наша взяла! Побеееда! Глупому мальчишке, который во мне обнаружился, стучат в уши команды и крики, мешая слышать Феликса. Внезапно понимаю, что поговорить с кем-нибудь тоже хотелось не мне, а этому мальчишке. ?

Не столько слышу, сколько догадываюсь, что Делли настойчиво предлагает добавки. Улыбаюсь, киваю. И правда разыгрывается нервный аппетит. Уж не страшно ли мне? Нет. Смерть в бою – легкая смерть. Мягким толчком в сердце входит захватывающее любопытство: как это будет? А разве я хочу умереть? Вовсе нет. Рановато. Да и не верится. А если увечье? Из обоих стволов штуцера тяжелыми пулями, а? Раздробленная челюсть воображается так кроваво, что рука невольно отставляет тарелку и обхватывает подбородок.

– Вот и я сомневаюсь, – говорит Феликс, приняв мой жест за ответ.

Набат умолк, но кто-то заколачивает гвозди в ставню. Раз-два-три. И снова. Раз-два-три. А ведь это выстрелы. Совсем близко. Нет, это не то. Какой-то сигнал, что ли.

И знаешь, дядя, хоть я и подумал, что уже началось, но держался уверенно. Надо было бы написать несколько слов тебе и матери. Сейчас даже записной книжки с собой нет. Все эти кувырки воображения – не страх. Но волноваться в таких обстоятельствах естественно, согласись. В мысленном письме можно сказать больше, чем в настоящем. После этих выстрелов я понял, чего боюсь. Мне ведь тоже, наверное, придется стрелять. Но как можно целить в живого человека? Не могу представить. Пытаюсь и не могу. Что будет, если промахнусь? Убьют, наверное. Но совсем непонятно, что будет, если не промахнусь. Все это называют детским словом – драться. Мне казалось, что я этого хотел. Храбрый заяц. Видел себя с карабином поперек седла. И что теперь делать?

Но вот что: как мне жить, если убью человека?.. Раньше я об этом не думал. И зачем я сюда приехал?.. Почему ты не запретил, слышишь, дядя? А впрочем, даже если убью – скорее всего не буду об этом знать. Подумаю: все стреляли, и я стрелял. Может быть, это вовсе не я убил. Может быть, только ранил… А вот Юджина знает наверняка – она знаменитый стрелок. Как странно. Нежные жилки у сгиба локтя под закатанным рукавом. Кошачьи скулы. Рысь моя рыжая. В шоколадных пятнышках.

– … шоколад, сыр, галеты.

Оказывается, все это время я спокойно слушал Делли и даже отвечал. Она протягивает сверток в коричневой бумаге и отвечает на мой вопрос – что это? – Боевой паек. – Не надо, мне некуда его деть. – Как некуда? А что у вас в кармане на спине? Неужели патроны насыпали? – Нет, я про него забыл!..

Смеюсь. Феликс берет у нее пакет и укладывает мне в наспинный карман.

Теперь на площади почти никого. Опять раскатывается звон колокола. Из переулка выбегают неслышные тени. Люди с собаками на поводке. Двое, трое, четверо. Собаки помечены на боку черным крестом по белому квадрату. Зрелище зловещее. Хотя нет, это не боевые псы, а санитары-спасатели. Красный крест кажется в темноте черным. Я никогда не спрашивал и не верил слухам, но до меня доносились, будто они, эти самые те, которым так и не придумали названия, пускают собак-людоедов, добивают раненых и пытают пленных. Мелькает дикая мысль, как интересно было бы попасть к ним в лапы. Но тут же в мозгу отпечатывается фраза: последний патрон себе. Хотя в горячке не сосчитаешь, последний или не последний. О чем я думаю? Что за бред.

Быстро, крепко, но очень нежно меня берут за руку. Оборачиваюсь, не вздрогнув. Обнимаю Марту. И вдруг стискиваю изо всех сил. Сразу успокаиваюсь. Оказывается, мне этого давно хотелось. Чего именно? Почувствовать живого человека или обнять женщину?

Вокруг поднимается движение. Паренек подводит мне оседланного коня. А я и забыл об этом. Паренька где-то видел. Марта говорит что-то.

– … пожалуйста, поменяй, не надо бравировать…

… на «ты». Но о чем речь? А, вот оно что. Темную косынку я расстелил на столе, а выходя машинально повязал белую из отглаженной шелковой стопки.

Делли подает другую косынку.

Марта командует: последняя минута подумать – и пора!

Перенимаю у парнишки повод. Нас шестеро. Делли смотрит вслед, схватившись за щеки. Быстро идем по темным улицам. Я не спрашиваю – куда. Набат молчит. Дробно цокают подковы. Уже предчувствуется рассвет. «И фиолетовый – ближайший родич тьмы, и голубой – воздушный сын рассвета…» Только стихов не хватало. Подумать нужно было о том, не забыл ли чего. Конечно, забыл. Штык-нож остался в кармашке чехла. «И алый, вдохновляющий умы, и белый – совесть песни и поэта». И какой-то сверток на полке. Наверное, перевязочный пакет. Для него вот этот левый карман, а я туда сыпанул патроны к револьверу.

Впереди мелькают фонари за деревьями. Выходим на широкую поляну. Или на площадку. Люди, лошади. Не толпой, а сосредоточенными группами. Расставлены столы. За одним пишут, за остальными кормят. Вокруг чернеют какие-то столбы и перекладины. Виселицы, что ли? Сколько же их? Полгорода перевешать. Ужас. Нет, это стрельбище, это здесь военные занятия, это сюда я не попал, заблудившись.

Вдруг плеснули разом ветер и свет. На шесте развернулось лазурно-зеленое полотнище государственного флага. На синей половине вверху возле древка наш национальный серебряный лев. Он поднялся во весь рост, в профиль, грозные лапы вскинуты жестом защиты: «С добром ли идешь?» Здороваюсь со Старым Медведем, беру у него боевой пояс Марты, обнимаю ее поясом и застегиваю крючки. Теперь жилет. Увесистый. Подаю галантно, как манто, и хочу сказать что-нибудь нежно-веселое. Но язык сам спрашивает, где Юджина и Герти? Мне отвечают, но я не слышу, а сам понимаю, что Юджина со своей десяткой стрелков, а Герти в санитарном обозе. Слышу же, как мне кажется, свое имя. Что такое? Возле стола под знаменем стоят и оценивающе на меня смотрят индюк-знаменосец и Андрес. А ведь он мой командир. И это очень неприятно. И это он бравирует белоснежной косынкой. От них обоих можно ждать подвоха. Зову Старого Медведя выяснить, чего им надо, и взглядом прошу Марту не ходить с нами.

Да, сокрушительный подвох. Индюк хочет оставить меня при себе третьим писарем. «Здесь вы крепко поможете, а там – неизвестно. Без церемоний говорю. Неопытный, необстрелянный…»

«В седло!» Чуть поодаль направо слитные тени превращаются в силуэты всадников, и группа медленно выезжает с площадки. Знаменосец провожает их взглядом.

Рассуждая здраво, он прав. Но соглашаться нельзя. А соблазн есть? Да, копошится где-то в животе.

– Все мы необстрелянные, пока не обстреляют, – отвечаю небрежно.

– Так и есть, – усмехается Андрес.

Старый Медведь трогает меня за плечо. Будет уговаривать остаться. Нет, молчит, но руку не отпускает.

– Собираясь сюда, я заказал курс боевой подготовки.

Чистая правда. Я его заказал. Усердно ли занимался – совсем другое дело.

– Какой? – строго спрашивает знаменосец.

– Разумеется, простейший курс начальных навыков.

Виснет сверляще-вопросительная пауза. Я спохватываюсь, что он не понял, придется объяснять, словно оправдываться. Это самый дорогой, серьезный, трудный курс.

Индюк задумчиво кивает. Он понял, знает секрет. «Кто был инструктором? – Сам начальник школы».

– Лишняя дырка в заднице – это что?! – вдруг кричит он дурным голосом. Проверяет меня. На него оглядываются, но никто не смеется.

– … это лишний геморрой, – тихо, академическим тоном повторяю отвратительную присказку инструктора. – Незачем похабничать. Здесь женщины.

– Не решились прокричать. А людей бы взбодрило. Солдатских шуток боитесь. А там и не такое услышите.

Уезжает еще одна группа. Мы спорим. Андрес вроде бы не возражает, чтобы я ехал с отрядом. Поддерживает меня. Или они оба разыгрывают комедию, чтобы посмотреть, как я струшу и останусь. Не понимаю, чего они добиваются, поэтому мне тяжело, тревожно – и как бы голос не дрогнул.

– Хватит препираться! – взрывается знаменосец. – Оставляю вас здесь приказом! Сейчас продиктую. Садитесь и пишите. Первое задание!

Старый Медведь сжимает мне плечо. Понимаю мгновенно.

– Нет, не имеете права остановить ополченца, идущего в бой.

Секунды молчания. А ведь это серьезный недосмотр в полномочиях. У начальника безопасности должно быть такое право. Неподготовленных идиотов надо останавливать. Толк от них вряд ли будет, а беда – запросто. Никто не замечает, что ножны у меня на поясе пустые. Хотя они в матерчатом чехле, поэтому не видно. Да и все равно. Никого и никогда я бы ножом не ударил. Зачем, спрашивается, Старый Медведь меня провоцирует? Лучше бы убеждал не гарцевать. Но достаточно промямлить: приказу подчиняюсь – и я писарь в надежном тылу. Ни за что. Чему-то же я научился. Нет, почти ничему. «Жопой нужно помнить, а не башкой!» – еще одна мудрость инструктора. Школа себя уважает, свидетельство мне не выдали.

– В седло! – командуют хором знаменосец и Андрес.

Выезжаем. С нами два фургона.

Но я и правда неплохо стреляю. А из револьвера вслепую, не целясь – даже до странности неплохо. «При перезарядке не в магазин таращиться, а стричь глазами по сторонам!» – вдруг слышу как наяву крик инструктора. «Не носить патроны россыпью!» «Ствол и кисть составляют прямую линию». «Это в прятках прячутся, а от пуль – укрываются!»

Прозрачный рассвет. Все вокруг ясно-серое, без теней. «О тени своей всегда помнить, чтоб не выдала!» «Кто выживет сам, спасет товарища». Стрельба по движущейся мишени. По набегающей. Живая набегающая мишень. Что будет?

Ветер стих, как будто, развертывая знамя, исчерпал силу. Наверное, день будет жарким. В каком смысле? Быстрый шум голосов. Все придерживают лошадей и оглядываются. В бесцветном небе горит багровое солнце тревоги, а высоко над ним всплывает в зенит белое облако воздушного шара. Аэростат-наблюдатель. И я то ли вижу, то ли воображаю, как разматываются привязные канаты и вытягивается телеграфный провод.

Часть II

Утраченные границы

Глава 1.

После боя

После боя – он же все-таки кончился, и далекая труба просигналила что-то, возможно, отбой – после боя мы с Мартой возвращались в лагерь. И я не сразу, но разглядел, ощутил жаркий яркий день. Зеленая полумгла сверкала солнечными пятнами. Телесный запах нагретой земли мешался с пряной свежестью трав. Мгновенье назад ничего этого не существовало. Значит, от внутреннего напряжения гасли все чувства? Перед глазами все это время стоял обесцвечено серый пасмурный рассвет. Неужели мне было так страшно? И страх был так плотен, что скрывал весь мир… Я понял, что устал до изнеможения, но и этого прежде не ощущал. Проколотый солнечными лучами воздух как будто сгустился. Стало трудно дышать. Вязкая тяжесть схватывала ноги, резкий жар то ли холод прихлынул к лицу и застучал в висках и в глазах. Брызнули раскаленные искры, и куда-то вбок поплыло ужасное бурое лицо с сизой щетиной. Вспышка и тьма. «Что это?» – послышалось как бы со стороны сквозь гул в ушах. И так же со стороны пришла отгадка: это обморок. Роняя карабин, я шагнул к дереву, чтобы опереться о ствол, но тропинка провалилась под ногами, как бывает, когда ожидаешь упора ступеньки, а встречаешь пустоту. Мигающим сознанием успел заметить, что взбежавшая по тропинке Марта оборачивается и летит ко мне, но тут земля опрокинулась и разлилась черной водой.

Темнота откатилась, как волна, оставив на лбу ощущение влажной прохлады. Черная сеть, висящая над самыми зрачками, взлетела ввысь и обернулась густой листвой на фоне яркого неба. Марта обтирала мне лицо влажной косынкой, брызгала водой из фляжки.

– Алекс, Алекс, ты можешь говорить? – шептала она.

Говорить я, разумеется, мог, но не ответил и опять закрыл глаза. Я сделал что то ужасное. Предал сам себя. Не выдержал первого же испытания.

– Алекс, Алекс! – звала Марта.

Чуткие и четкие пальцы быстро и осторожно ощупали мне голову. Тут только я догадался: она не понимает, что произошло. Она думает, что я ранен! Расстегнула на мне рубашку и пояс тем движением, которое напоминало нетерпение страсти. Пальцы тревожно побежали по груди. Не открывая глаз, накрыл ее руку своей. Напряженная кисть расслабилась и затихла котенком.

– Что ж ты сразу не сказал? Не почувствовал в горячке? Вот здесь… очень больно?

Тихое прикосновение над ухом у виска прозвенело болезненно и ликующе. Постыдная слабость сибарита превратилась в суровое беспамятство ополченца.

– Тошнит? Голова кружится? Вздохнуть тяжело? – выспрашивала Марта.

Раненый воин приоткрыл страдальческие глаза:

– Ты как с маленьким: где больно, где больно?

Она хотела улыбнуться, но улыбки не вышло. Сосредоточенная тревога, крепко сжимавшая ей губы и прорезавшая лоб резкой морщиной, отступала с трудом. Конечно, я видел, как она испугалась. Тень радости, сумерки торжества приподняли меня, я потянулся к ней… но она придержала меня за плечи, не позволила.

– Тихо, тихо, не шевелись пока. Сейчас людей позову, мы тебя доведем. А не сможешь идти – носилки принесут.

Быть героем, которого на носилках выносят с поля боя, помешала ужасная догадка, что я стукнулся головой при нервическом падении, а вовсе не получил удар в схватке. Решился выговорить:

– Я не ранен. Просто ударился, когда упал. Так стыдно. Позор.

– Как – стыдно? Как так? – переспросила Марта.

Так это и правда ранение? На сердце полегчало. Точнее, я понял, что обозначают эти слова. Тихо накрыл веки ее рукой.

– Что, что? Больно смотреть? Скажи, скажи!

– Не скажу, – прошептал я и провел ее вздрогнувшими пальцами по лбу, по щеке. Прижал ладонь к губам. Другую руку так и держал на груди. Было спокойно и радостно. Даже изнеможение нежило. Полурасплетенная коса скатилась с плеча и защекотала мне шею. Не отпуская ее рук, все-таки приподнялся, прикусил прядь волос и медленно откинулся назад, заставляя ее наклониться. Прикоснулась лбом ко лбу, поцеловала в глаза, в висок, но тут же высвободилась. Поцелуи слишком сестринские. Что-то в ней не оттаяло. Но, может быть, она прислушивалась, потому что вдруг крикнула:

– Сюда! Скорей! Алекс ранен!

На тропинку из-за деревьев вывернули человек десять. Я оказался в круге уважительной заботы суровых ополченцев. Детское удовольствие. Но продолжалось оно недолго. Было решено нести меня на сплетенных руках, как на стуле. Вообразив это нелепое зрелище, задохнулся от обиды и отвращения. Но странно: казалось, будто эти чувства не мои, а я в них провалился и не могу выбраться. Рвался вскочить и срывающимся голосом доказывал, что прекрасно держусь на ногах. Марта придвинулась и осторожно, ладонью под затылок, положила мою взбунтовавшуюся голову себе на колени. Меня уговаривали терпеливо и даже растерянно: что поделаешь, человек не в себе.

Непонятное отвращение душило. Снова вернулась уверенность: случилось что-то мерзкое и страшное. Не меня убили, я убил… Закрыл глаза, стиснул зубы. Что это такое, что со мной? Почувствовал у губ края фляжки, но оттолкнул ее, словно пришлось бы глотнуть жирной грязи.

На запястье лег чей-то осторожный, но крепкий захват. Открыв глаза, встретил очень серьезный взгляд Юджины. Наваждение отпустило, воля вернулась. Надо мной теснился большой тревожный круг. Только теперь я стал различать лица. У славного Дона Дылды голова был перевязана, кровь густо проступала сквозь бинты. Я сел и негромко сказал, что действительно могу идти сам, – ничего серьезного, просто нервы.

Тут мне поверили, наконец, и позволили подняться. Кто-то подал лежавший в траве пояс. Я медленно застегивал рубашку и жилет, боясь, что руки будут дрожать и не попаду крючками в петли. Но справился. В груди закрутился веселый воздушный шарик. Ведь ничего ужасного не случилось. Наоборот! Победители и раненый герой. Ликование толкало к пылким действиям. Я хлопнул по плечу Гая и счастливца Феликса, приобнял Старого Медведя, потом Дона. Спросил, как его ранило. Но не расслышал ответа. В ушах загремел барабан. Это кровь стучит или сигнал доносится? Мое настроение всех заражало. Феликс по-мальчишески во весь рот улыбался мне навстречу. Дон стиснул мне локоть. Пролетел смех. Только Марта смотрела тяжело.

Наконец, двинулись. Половина отряда быстро ушла вперед. Старый Медведь, самый высокий среди нас, вел Дона, закинув его руку себе на шею. Феликс предложил мне опереться на него, но я бодро отказался. Тогда они с Гаем пошли обок, чуть впереди и чуть позади. Все-таки боялись, как бы я опять не свалился. Но нет, крутая тропка послушно ложилась под ноги. На полдороге сообразил, что уронил карабин и забыл о нем, ополченец. Осторожно оглянулся. Но сестры несли несколько карабинов. Наверное, и мой. Вдруг всплыла запоздалая мысль, что Марта едва не погибла. Зачем Старый Медведь притащил сюда дочерей? Зачем рискует их жизнями? Прежнее отвращение опять схватило за горло.

Одолели подъем. Впереди уже был виден лагерь. Сквозь деревья белела огромная палатка с красными крестами в человеческий рост. Дымила походная кухня. Навстречу выбежали санитары, без разговоров опрокинули на носилки меня и Дона. Понесли. Марта пошла рядом.

Вдруг раздался счастливый детский визг. Птицей, раскинув руки, словно по воздуху летела Делли. Даже санитары замедлили шаг: посмотреть. И я вывернул шею. Феликс подпрыгнул, помчался ей навстречу. Схватил в охапку, подбросил, поймал, опять подбросил, и они закружились на месте. Я покосился на Марту. Она поймала мой взгляд, губы чуть дрогнули в улыбке, хотела что-то сказать. Над нами навис Старый Медведь: Марту срочно зовет капитан. Пожал мне руку и быстро ушел с нею.

Меня уложили на соломенные маты у стен палатки. Подбежала Герти. Глаза испуганные. Поцеловала в щеку, раскрыла санитарную сумку. Протерла пальцы – резнул алкогольный запах, осторожно повернула мне голову, провела над ухом смоченной в спирте салфеткой.

– Сейчас перевяжу, потом доктор посмотрит. Ты не думай, на вид ничего серьезного. Но почему же обморок? А что ты помнишь? Как это случилось?

Но я решительно ничего не помнил.

Достала круглое зеркальце в костяной оправе.

– Посмотри сам.

Левое ухо немного покраснело и распухло, чуть повыше ссадина и назревающий синяк. И все?

Смазала больное место, объяснила – «это с подорожником», перебинтовала. Смотрела задумчиво.Расстелила полотенце, поставила оловянную миску с пшенной кашей и вареной курятиной, кружку с белым вином. Сбегала за ложкой и хлебом. И я, как древний римлянин, возлег трапезовать. Опять началось то же самое: то накатит, то отпустит. Если это странное чувство – отвращение, то явно к себе. Но что я сделал такого невыносимо ужасного? Занятый только собой, даже не спросил, кто ранен, есть ли убитые. Это плохо, но не настолько. Так что случилось? Да, без сестрички куда хуже. Окликнул подвернувшегося Феликса и попросил позвать ее. Гонец поднял панику. Герти прибежала не одна, а с новым молодым доктором, чуть не вчера приехавшим на границу. Он сам разбинтовал меня, долго рассматривал ссадину, оттянул веки, послушал сердце, попросил взглянуть вверх и в сторону. Но с их приходом наваждение пропало. Доктор подергал губами, поправил большим пальцем дужку очков и начал знакомые расспросы. Я молчал.

В глазах за круглыми стеклами мелькнула искра неизвестных соображений.

– Предписываю лежать и спать. Вечером еще посмотрю. Сестра, пойдемте со мной, дам для него лекарство.

Но через две минуты вернулся один. Я удивленно привстал.

– Нет, пока не вставай, не надо. Не хотел говорить при ней? Что произошло?

Но ни слова не выговаривалось. Он терпеливо ждал. Ничего не дождавшись, спросил слишком догадливо:

– В первый раз? Тяжело пришлось? – Помолчали вместе. – Сейчас примешь порошок, заснешь…

Собирался еще что-то сказать, но смутился, повел головой. Проснулась и моя интуиция:

– Ты хотел о ней спросить?

– Хотел. Сейчас не время. – Снял очки и долго протирал их, надеясь, что я сам что-нибудь скажу.

– Есть погибшие?

– Нет, нет! – Встряхнулся, надел очки. – Просто чудо, что нет. Но раненых много. Есть тяжелые. А с тобой непонятно.

Потом надолго настал сон. Однажды его просквозили тоскливые стоны: «Рука, правая рука!» Послышалась ободряющая крепкая брань сквозь зубы и утешительный шепот. Сбоку страшным комом лежала окровавленная разрезанная рубашка. Тэкла Гран, старшая над сестрами, перевязывала раненого, я его узнал – мастер-столяр. Ей помогала Герти.

– Не вой! – прикрикнула на раненого Тэкла. – Через две недели сможешь работать.

Закончив, встала, хватаясь за поясницу, шагнула ко мне. Высокая, костлявая, с грубым, очень выразительным лицом.

– А это что за чудо в перьях? Ему заехали в ухо, а он размяк.

– Со мной все хорошо, – ответил я, закрывая глаза.

Открыл их уже в синих сумерках. Я лежал в фургоне, рядом со мной еще кто-то, кого я не узнавал. Санитарный поезд сворачивал к площади перед больницей. Все мышцы словно закоченели, хотя я был укрыт одеялом. С трудом сел и стал выбираться наружу. Когда я кое-как выпрыгнул из фургона на костяных ногах, в темноте раздался общих вздох. Наверное, в честь перебинтованного лба. Заметались голоса и тени. Одна из них оказалась Старым Медведем. Он что-то сказал мне, я не разобрал в шуме, а может, и в полудреме, спросил, где Марта. Услышал в ответ, что она возвращается, вот-вот приедет, и слова так зацепились, будто он убеждает меня лечь в больницу. Я взвинченно отказывался, твердил: нет, ни за что, оставьте меня в покое, хочу немедленно идти к себе и остаться один. Вот только дождусь ее. Вокруг выносили раненых, я всем мешал. Старый Медведь с каким-то растерянно-растроенным лицом уговаривал, я отвечал резко, опять чувствуя неприязнь к нему. Мимо мелькнула Тэкла, на его вопрос бросила: «Можно, пусть идет куда хочет!» Яркий бело-желтый свет и фиолетовая чернота клубились не только вокруг, но и под черепом, я засыпал на ходу. Рядом уже была Марта, меня вели в гостиницу. Вдруг, припоминая, понял, что Старый Медведь говорил не о больнице, а предлагал ехать к ним домой. А я-то отказывался чуть не со злобой! Но не было сил объясниться. Действительно хотелось остаться одному. Пробивалось и другое желание: …никогда больше ни в чем подобном не участвовать. Пусть трубят императивы героизма, долга, чести, позы, идеалов. Никогда, ни за что.

Но на следующее утро выяснилось, что императивы умеют не только велеть и скликать, но и расстилать алую ковровую дорожку. Первым по ней явился молодой доктор и усыпал меня цветами уважения и тревоги. Но я со смехом вытянулся на постели, закинул руки за голову и заявил, что хорошенького понемножку, – сестра Гран уверена, что ничего серьезного.

Но он опять перевязал мне лоб. Наверное, чтобы ополченец-герой страдал во всей красе.

Я ждал, как он спросит о Герти. После вчерашней неожиданной откровенности ему нельзя было промолчать.

– Я ведь тоже первый раз, тоже нервы пляшут, – начал он с крайне бестактным «тоже». Улыбнулся смущенно, снял очки. – Как она за мной прибежала… Такая красавица, такая смелая. Чудесная у тебя сестричка.

– Так и передать?

Нервы у него и сейчас плясали. Ему хотелось говорить о ней, он радовался, что жив, что побывал в опасности, он смотрел на меня с доверчивой симпатией и явно не прочь был завязать дружбу. Но мне вдруг с прежним тяжелым чувством подумалось: другие могут радоваться, а я нет.

– Да что с тобой? Ты не скрывай, я же врач.

Кое-как взял себя в руки, ответил, что все хорошо и обязательно поговорим, а сейчас утомился почему-то. Он посмотрел с сомнением, но распрощался, сказав, что еще зайдет. Огромная, но приятная усталость и правда тянула и выкручивала все тело. Я ждал Марту. Ее все не было и не было. Наверное, доктор велел меня не беспокоить. В халате, на правах больного, спустился вниз. Карло замахал руками и погнал меня обратно. Оказывается, Марта и Старый Медведь ночевали в локанде, по очереди дежурили у меня под дверью и уехали только на рассвете. «Как куда? Обратно в лагерь»

Тут к раненому началось паломничество. Об руку вошли наши молодожены. Делли поправила мне подушки – исполнила обряд – и чинно села у изголовья. Феликс рассказывал, захлебываясь, что ночь провел в лагере, что нового приступа не ждут, но в заслон давно подтянулись новые отряды, кое-кто из наших сменился,

– Обязательно к вам зайдут! Держитесь, все будет хорошо!

Приковылял Юлий и – надо же, чего только на свете не бывает – принес пышную ветку желтого жасмина. За ним – Анита с дедом. У нее на плечах переливалась золотистая шелковая шаль с кистями. Старик принялся выспрашивать, как меня ранило, я кивал и старался его не слышать. Старик вспоминал, тяжелый бой, когда капитана ранило, но красотка его перебила:

– Что ты, дедушка, про ужасы рассказываешь. Раненого нельзя волновать и утомлять. Пойдем. – И выскользнула из комнаты.

Я встал проводить старика. Он вскинулся: сказано лежать – лежи!

– Да у меня сущие пустяки.

– Знаю я, какие пустяки. – Одобрительно-осудительно прицокнул языком. – Рвешься обратно. Без тебя заслон не выстоит. Дон Дылда ушел утром из больницы, уехал в лагерь. Один с ума сходит, и другой туда же. Все вы одинаковые. Наизусть вас выучил, героев. Лежи смирно. Тебе сказано.

Вот как. Старик, конечно, не намекал, но нужно возвращаться. Без меня заслон не выстоит. Но я чувствовал, что не могу вернуться. Не могу, не хочу, до отчаяния не хочу. Делай что хочешь. Чего не хочешь, не делай… Я выглянул. Проезжал отряд, чья-то десятка. Потом уеду. Отвернувшись от окна, заметил на полу золотой закатный луч, которому в полдень неоткуда было взяться, и не сразу понял, что это такое. Драгоценная шаль была безжалостно затолкана под стол. Вот хитрый звереныш! Наверное, уже крикнула деду «шаль забыла!» и мчится обратно. Нет, малышка, не получится. Поднял гладкий шелк и решил встретить ее внизу. Жизнерадостного топота в коридоре слышно не было. Но дверь стремительно распахнулась, и порывом грозы ворвалась Анита. Черные глаза блестят от слез, приоткрытые губы горят. Прыгнула на меня, впилась в шею – не поцелуем, а укусом. И задыхающимся воспаленным шепотом, которым надо признаваться в огненной безумной любви, произнесла монолог, уничтожающий великолепное нападение: «Что ты в ней нашел? Я лучше, я красивее! Я красивей всех! Мне скоро шестнадцать, мы поженимся, а ей много лет, она старая, ей верных двадцать пять, так и знай! Она бесцветная, холодная, что в ней хорошего, рыба вареная, белоглазая…». Окутал ее шалью, обнял за талию, повернул, как в вальсе, и глупый самонадеянный лисенок не заметил, как оказался в коридоре – на лестнице – в зале. «Передай дедушке от меня благодарность, милая Анита».

Глава 2.

Наваждение: призрачные голоса

Вместо ответа на вопрос, какая труба меня требует и зачем я ей подчиняюсь, всплыли строки: «… Поет труба – ей вторит сердце». И твердая уверенность: отсрочка не имеет смысла. Уезжаю. Спустился в купальню и облился ледяной водой. Одевался злобно. Застегивая жилет, заметил, что один из карманов оторван – две заклепки сорваны. От этого зрелища настроение неожиданно поднялось и празднично вспенилось. Но я уже знал, меня начнет бросать из стороны в сторону. И действительно, тут же окунуло в лужу: где карабин и пояс? Куда ехать с голыми руками? Герой. Рыцарь. Храбрый заяц. Оружие не то что потерял, а позабыл про его существование.

Бессмысленно распахнул стенной шкаф, словно хотел увидеть потерю на прежнем месте. И увидел. Значит, Марта и Старый Медведь помнили и позаботились, а я и не заметил. Вопрос, как добираться, позорным не был. Понятно, что моя лошадь осталась в лагере.

Свернул к больнице, чтобы найти Герти. Заметил ее издали. У бокового входа она вместе с возницей разгружала телегу и оттаскивала в низкую широкую дверь какие-то тюки в половину своего роста. Возница, в котором я узнал мальчишку-работника, исподлобья уставился на меня упорно-мрачным взглядом. Я хлопнул его по плечу, как взрослого, он весь просиял, но тут же сурово опустил глаза. Вот оно что. Паренек завидует. Особенно перевязанному лбу, надо думать.

Герти ахнула и кинулась меня отговаривать, но у нее не получалось. Мальчишка смотрел на меня зачарованно, уверенный в моей непреклонности, и вдруг завопил во все горло, подпрыгивая на месте:

– Зря стараешься, хозяйка! Он не останется! Я бы ни за что не остался!

От его восторженной дури меня встряхнул нервный хохот. К которому мальчишка с упоением присоединился.

Герти заплакала. Я обнял ее, покачал на месте, словно баюкая.

– Утром была перестрелка, – сказала она мне в плечо. – Передали, что везут раненых, но не сказали – кого.

– Если б с ними что случилось, ты бы почувствовала. – Суеверная отговорка. Сказал, утешая, но жалкие слова неожиданно подействовали на меня самого: – Я бы тоже почувствовал.

Вряд ли успокоилась, но плакать перестала. Вздохнула:

– Что поделаешь. Не в первый раз. Ты иди на сборный круг. На стрельбище, откуда уезжали…

– Я отвезу! – обрадовался мальчишка, мы взгромоздились на телегу, и она загремела по мостовой. – Я тоже в ополчении! – вопил он, перекрикивая стук. – Давно уже! Почти три месяца! На время боевых действий приписан к больнице! У меня ведь собственный мул и повозка! Я тоже хозяин! А давайте я вас до самого лагеря доставлю! Вы не думайте, что нельзя! Можно! Хоть вам и будет вынесено порицание!

Тоже крича, я потребовал ехать, куда сказано, а потом возвращаться, куда приписан.

Но ему не хотелось расставаться. Я угодил в образцы мужества и отваги. Напор общественного мнения на этот раз принял вид мальчишеского завистливого восторга.

На стрельбище царил индюк-знаменосец. Ни суеты, ни мельтешенья. Порядок у него образцовый, надо отдать должное, но его-то самого в бою не было. Он усмехнулся и очень вежливо со мной раскланялся.

Ловко оттеснив меня, мальчишка с деловитой хмуростью заявил распорядителям, что сам повезет ополченца в лагерь.

– Кто еще поедет и какие будут поручения?

К его радости, которую он еле скрыл, в ответ было сказано, что пусть берет второго седока и догоняет фургон, который ушел с четверть часа назад.

– Но чтоб сразу обратно!

Легкая повозка помчалась. Погоняя мула, мальчишка загорланил плясовую. Поехавший с нами незнакомый черноусый ополченец подхватил.

Стрелой несется верный конь,

Горит в глазах его огонь.

Придав мой пыл к его огню,

Я прикипел, прирос к коню.

Синеет даль над головой,

Летит дорога подо мной.

И что мелькало спереди —

Давно уж тонет позади.

Как сердце, мерный стук копыт

Под небом голубым звучит.

Но для чего? Где пристань, цель?

Спроси грозу, спроси метель,

Спроси у быстрого огня

И у сверкающего дня,

А там допрашивай меня-а-ААА!

С песней догнали ровно кативший фургон. На прощанье мальчишка принялся трясти мне руку, и каждый дерг отдергивался в висках. Страшно смущаясь, он долго лопотал о чем-то возвышенном. Чтобы я всегда на него рассчитывал… И он теперь знает, с кого брать пример… Еле остановив нестерпимое дерганье, я сказал, что лучше бы он брал пример со своих хозяек или с Дона Дылды, они-то настоящие ополченцы и граждане. Он мялся, улыбался и пожимал плечами.

Но я сразу забыл об этом. Мне казалось, что меня вообще здесь нет. Словно я где-то на высокой башне или на аэростате. Немного кружилась голова, хотелось спать. «И что мелькало впереди – все утонуло позади». Песня то ли доносилась издалека, то ли звенела в памяти.

В лагере ни сестер, ни Старого Медведя не нашел. Разминулся. Оказывается, сейчас, когда главная опасность миновала (вот как – миновала), всех женщин и пожилых ополченцев отправили в город. «Только что». С неожиданной злобой я не только подумал, но и съязвил, что поступать, по-моему, следовало бы ровно наоборот. А еще лучше совсем исключить из ополчения женщин и стариков. Мою вспышку восприняли с тревогой и велели немедленно идти в лазарет. А там уж решат, можно ли мне оставаться. Ни в какой лазарет, естественно, не пошел, содрал бинты и отправился искать свою десятку. Узнал ужасную новость: в утренней перестрелке очень серьезно – «неизвестно, выживет ли, понимаешь?» – ранен Андрес.

Потом настало напряженное лагерное затишье, когда и делать нечего, и покоя нет. Надо было подсесть к одному из кружков, потягивать вино и разговаривать. Я так и сделал, но и это оказалось тяжело и тоскливо. А может быть, еще действовало вчерашнее снотворное. Ко мне явился вестовой и строго сообщил, что я внесен в список самовольно и неосторожно вернувшихся в лагерь вопреки врачебному запрету. «Вам будет вынесено порицание» Так вот какому порицанию завидуют мальчишки на границе!

И не только мальчишки. Собеседники взглянули совсем иначе, выпили за мое здоровье и дружно замолчали, предоставляя мне вести разговор. Чтобы они похвастались, спросил о приключениях, которые с ними случались в боях. Откликнулись горячо. Почти сразу я об этом пожалел, внутренне корчась от кроваво-безобразных фантазий.

Слушать было невыносимо. Сначала мне казалось, что отвращением душат меня эти выдумки, но пришлось догадаться, что отвратителен сам себе.

День еле дотянул до вечера. Я думал, что так и провалюсь в сон, но долго не мог заснуть.

Приснился отец, бешеная ссора. Не спящим краем памяти я даже понимал, какая именно размолвка превратилась в этот кошмар. Я вцепился отцу в горло, чувствуя пальцами, как мнется, подается живое тело. Отец захрипел. И я увидел, что это не отец. Где-то очень высоко, на башне или на аэростате, я держал за горло противника с ужасным бурым лицом, а он разжимал мои пальцы и теснил к самому краю. Уже не хватало сил удерживать его. Оскалившись, он сбросил меня вниз…

Стояла глубокая, черная, прохладная ночь. Сердце колотилось и кололо, как будто в него всаживали длинную иглу. Маленькая, совершенно круглая, злая зеленая луна смотрела с невероятной высоты. Где-то рядом раздавалось тяжелое хриплое дыханье. Наверное, сквозь сон я его чувствовал, вот и приснился этот ужас. Хрипы стали тише, донеслась сдавленная брань, омерзительные ругательства! Надо было закричать, но голос пропал, словно кошмар продолжался. Медленно приподнялся, прислушиваясь. И услышал еще что-то. Как будто далекие выстрелы. Паника схватила клещами. Вскочил, но вокруг ни шевеленья, только шагах в двадцати ровно горит костер, полузаслоненный неподвижной черной фигурой сидящего человека. Неужели не слышит? Дремлет?

Выстрелы стали ближе, громче, хрип замирал, брань торжествовала. Словно по колено в воде, побрел к костру.

– Не спится? – спросил голос Дона Дылды. – Тихо как…

И я услышал тишину. Ни выстрелов, ни хрипов, ни ругательств. Померещилось. Наверное, в полусне дотлевал кошмар. Я прилег у костра. Огонь мягко колебался, успокаивая.

Но как отчетливо, внятно мерещилось. Ведь и сомнений не возникало. А такие вещи называются – и тут мне стало страшно – называются галлюцинацией. Что теперь делать и как доверять ушам и глазам? Изо всех сил я стерег свой слух. И в такт игре огня опять раздались хрипы и ругательства. Сел, зажав уши. Стало слышнее. Поскорее вытащил спасительную фляжку и оглушил себя коньяком. Отпустило. Теперь особенно пугала только что звучавшая во мне грязная брань. Потом понял еще худшее: наваждением могут показаться мне настоящие выстрелы и голоса. А это значит, что теперь я все равно, что слепой и глухой. Другие тоже заметят и поймут. И скажут: сумасшедший. Может быть, этими перепадами из веселья в отвращение и тоску уже начиналось помешательство?

Коньяк и костер укачивали.

Из петли нового кошмара меня выдернул Дон, встряхнув за плечо. Прежняя густо-черная ночь.

– Ты сильно стонал, – сказал он, словно оправдываясь. – Приснилось что-то или болит?

Покусав изнутри щеку, чтобы зубы не стучали, ответил через силу:

– Гадость какая-то снилась. Спасибо, что разбудил.

До меня дошло, что и он всю ночь сидит у костра не просто так. Мелькнул соблазн признаться: рассказать, что со мной делается. Нет, надо молчать и скрывать.

– А у тебя бессонница? После всего этого?

– Да. Знаю за собой. Дня три не сплю, потом проходит.

В тишине потрескивал костер. Вдруг я подумал, что не уверен, вправду ли слышу это или повторяю затертые слова: потрескивал костер. Но если я могу наблюдать и сомневаться, значит, в здравом уме? Дон Довер знает за собой бессонницу, я буду знать галлюцинации. И я уже заметил, что от живого голоса они пропадают.

Предложил:

– Поговорим?

– Давай, – он кивнул, но посмотрел нерешительно.

Я спросил:

– Зачем Старый Медведь привез их сюда?

Он задумался надолго, выдернул какую-то травинку и принялся наматывать на палец.

– Ты же знаешь и его, и девочек. Такая беда, как на нашей границе, сама не исчезнет. Надо одолевать. А кто это будет делать? Кто-то другой?

– Армия.

– Здесь были армейские части. Ты разве не знаешь? До того дошло, что командиры на ту сторону оружие продавали. Это потом ввели правовую автономию и объявили ополчение.

– Если не армия, то мы с тобой, в общем – мужчины.

– Я приехал три года назад. Они уже были здесь. И еще. Здесь свобода, и возможности. Думаю, автономия и дальше будет продолжаться. Ведь нам это выгодно.

– Что – это? Кому – нам?

– Государству. Выгодно, что у соседа раздрай. Был соперник, а стал послушный союзник. А нам всех неприятностей – стычки на отрезочке границы. Это уж горы постарались.

– А знаешь, что народ хочет тебя поженить с Юджиной? – вдруг спросил я. И договорив, почувствовал, что не надо было, тем более шутливым тоном. Он коротко ответил «знаю» и замолчал.

В молчании опять могла явиться галлюцинация. Я напряженно ждал. И дождался, они пришли. Быстро сказал:

– Слышал: эти, ну, с той стороны… специально за тобой охотятся. Назначили награду за твою голову.

Но собственный голос не прогонял призраков. Только чужой.

– И ты поверил? – неохотно спросил он.

– Да, ты же лучший стрелок на границе. А разве неправда?

– Это выдумал наш знаменосец. Давно уже. А теперь утверждает, что перебежчик сказал. Странная история. Там, на той стороне, ничего о нас не знают. От нас не было перебежчиков. И пленных они не брали. И никого не похищали. А ведь эта выдумка – она очень… опасная. И не для меня. Ведь она означает, что у нас есть предатели. Знаменосец, как только приехал, сразу попытался завести на почте секретную часть. Даже в коллегию не обращался, как будто само собой разумеется. Я тогда раскричался, коллегия ему запретила. Теперь начнет сначала, вот увидишь.

– Ты хочешь сказать, что сейчас перлюстрации нет?

– Конечно, нет. Конституция ведь гарантирует тайну переписки.

– А ты на страже?

– Не только я. Что тут смешного?

Смешна вера в благородство законов. Смешон энтузиазм. Смешно простодушие. Смешна самоотверженность. Смешно бескорыстие. Не смешно с самого начала и до всяких доказательств (которые скоро явятся) ждать обмана и подлости. Вновь смешно, когда ожидания оправдываются. Смешно, что меня здесь принимают за героя и гражданина.

Такие вещи вслух не произносятся. Я и не собирался этого говорить. Но что-то, оказывается, сказал, потому что он сосредоточенно кивнул и ответил:

– Да, я тоже об этом думал. Люди всегда люди. Но ведь здесь, у нас… правда же есть солидарность. Взаимопомощь. Не будет тайны переписки – не будет и этого. Даже так. Стоит людям поверить, что их письма распечатывают, что за ними подслушивают, что на них доносят… останется только власть знаменосца. Но пока что все верят – всё по закону. А он намекает, что конституция конституцией, а дело – делом. От него трудно отбиться. От его волшебных слов. Знаешь каких?

– Еще бы. Наш долг. Дисциплина. На благо общества. В условиях военного времени.

– А еще такие: право на жизнь, право на безопасность, свобода подчинения…

– Свобода подчинения?

– А ты думал. Свобода, говорит, подчинения выше несвободы разгильдяйства.

– Мне он талдычил, что свобода – пустое слово, а в жизни важна только готовность отдать ее.

– А мне – при свидетелях – что право на жизнь превыше всего. Право, говорит, на жизнь и безопасность выше права посплетничать в письмах. Люди слушают, переминаются – и кивают. А он еще козырь выкладывает: порядочному человеку скрывать нечего. Тут, правда, не очень-то соглашаются. Кому понравится, чтобы копались в его личных делах? Мне пока еще верят, что не допущу никакой секретной части. А ведь его уже побаиваются, ты заметил? А другие слушаются, соглашаются. Он ведь целый отряд сколотил. Активное, говорит, меньшинство – что теин в чаю или букет в благородном вине…

Увы, я заметил, что больше нет сил поддерживать разговор. Очень ярко представился завиток душистого пара над крепким чаем, и от этого зрелища затошнило. Отпив из фляжки, протянул ее Дону. Он хлебнул и закашлялся.

– Это же коньяк! Ну мы с тобой отличились. Крепкие напитки в лагере запрещены. Не знал? Поймают – застыдят. Вылей скорей. Я тебе лучше снотворного дам, у меня с собой.

– Страшно заснуть. Боюсь кошмара.

От этих слов вдруг стало несомненно легче. Рассказать остальное? Нет, язык не повернется.

– Ты засыпай. Я все равно не сплю, разбужу.

И будил еще дважды. Опять падение, головокружение, вязнущие в песке ноги. В общем, не смертельно, не как в первый раз.

Рассвет уставился на меня желтым волчьим глазом. Люто болела голова. Никаких галлюцинаций. Ровный гул проснувшегося лагеря. Еще один день здесь – это ужасно. Невыносимо. Следовало разумно пойти в лазарет, сказать, что болен и уезжаю. Меня тут же отправят домой. Еще и с провожатым. Но именно потому, что мигом вытолкают, нельзя даже попросить болеутоляющего. Что меня здесь держит? В заслоне я вовсе не нужен.

Грязный, свинья свиньей, всю ночь на земле. И зубную щетку не взял. И бритву. Кое-как приведя себя в порядок, почувствовал, что падаю с ног в самом прямом смысле. И то ли озноб выматывал душу, то ли было прохладно. Сунулся в ближайшую палатку, но резкий запах пота словно обжег обоняние и выгнал обратно. Прихватив одеяло, ничего не замечая вокруг, пошел искать, куда бы забиться. Увидел циновку на солнечном пятачке, на полянке поодаль, и свалился.

Отдохнув и пригревшись, подумал, что скоро здесь появится Марта. Найдет возможность – повод, поручение – и приедет. Даже боль как будто поутихла. Я прислушался, понимая, что это всего лишь воображение, но, заглушая ее слова, раздались прежние хрипы и ругательства. Да когда же это кончится?

Мигрень просверливала глаз и висок, сон не приходил, тошнота то подкатывала, то отступала. Неужели никто не замечает, что я лежу здесь полумертвый?

Долго маялся в полусне. А открыв глаза, увидел, что рядом на корточках сидит Гай и внимательно смотрит. Но шагов я не слышал и чужого присутствия не чувствовал. Теперь начнет добиваться, что со мной такое. Но он сказал, что разыскивал меня. – Отвяжись, а? И так голова раскалывается.

– Давайте попробую снять боль.

– Ты что, знахарь? Колдун?

Я мрачно поднялся, видя себя со стороны – всклокоченным красноглазым чучелом.

– Зачем ты меня искал?

– Скоро приедут Старый Медведь и …

– Почему ты это знаешь, а я – нет? – Бессмысленная злоба на него и на себя перехватывала голос. Он что-то объяснял, я не слушал. Постучалась подловатая мысль, что Гай не тот человек, перед которым так уж необходимо сдерживаться. Кулаки сжимались сами. Что вам всем от меня надо?

Он как будто и стоял неподвижно, и сдвигался вправо: поддержать, если опять свалюсь. Я хотел то ли отпихнуть его, то ли ударить, но схватился за голову и побрел… куда-то.

Глава 3.

У замкнутой двери

Есть северная легенда о таинственном всаднике, предвещающем беду. Одинокий путник на пустынной дороге вдруг замечает беззвучно пролетающую тень. Или, наоборот, слышит настигающий топот копыт. Оборачивается, но нет никого, а стук все ближе, ближе, рядом, обгоняет, уходит вперед. И вновь слышится позади. А дорога по-прежнему пуста.

Ранним утром я уехал верхом куда глаза глядят. Думал остаться, может быть, на несколько дней в какой-нибудь дальней деревне. Или в «Крылатом псе». Но призраки – и тот, которого не видно, и тот, которого не слышно, – взялись за меня вместе и никуда не пустили.

Сначала за мной погнался невидимый. Дробный разбег нарастал, я оглянулся и раз, и другой, уже догадываясь, что опять мерещится. Вспомнил легенду, и тут же призрачные копыта издевательски застучали рядом. Обогнав меня, привидение исчезло, но скоро опять пустилось в погоню. Беззвучно катились колеса, беззвучно рысил бурый мул, а возчик что-то беззвучно кричал мне. Как будто выныривая из полусна, я узнал его: это он дрался с безголовым мертвецом – тогда, у костра, за кружкой вина. Слух возвращался толчками, выхватывая слова. Не просто дружеские, а почтительные, что ли. Он шутил, хохотал, подбоченивался, чем-то ужасно довольный, а я в умственном ступоре долго не мог понять, чем нагружена тележка. Даже спросил зачем-то. Едва договорив, сам сообразил, что там такое. В плетенке вроде большой клетки были уложены круги и бруски сыра, а белые мешки круглились сырными головами. Он удивленно-радостно вскинулся:

– Не разглядел, что ли? Я ж сыродел! Стой!

Развязав мешок, достал темно-медовую голову.

– Держи! На! Бери без разговоров! Карло тебе похлебку организует – первый сорт. Ты понюхай, как травами пахнет! А! Тебе положить не во что?

В его руках откуда-то возник кусок бечевки, и мигом сплелась ячеистая сумочка. Он поехал шаг в шаг и принялся с энтузиазмом звать в гости, – посидим-поговорим мужской компанией. Теперь и выпить можно. Мать пирогов напечет, пальчики оближешь. Ты парень что надо. А давай завтра?

Не сразу опомнившись, я кое-как ответил: и ты парень ничего себе.

– И я тоже! – смеялся он. – Но это твои дни. Так что окажи честь, как говорится. Нет, правда, аж завидно. В первый раз, и сразу вон как. Как в песне. «Врага одолел он и милую спас». Ну уж Марта тебя наградит! Ждешь не дождешься? Ничего, и подождать приятно. Скоро вернется. А давай прямо сегодня, чего на завтра откладывать?

Я тоскливо скрипел в ответ, что соберемся и посидим, но не сейчас, позже. Он качал головой и спрашивал о здоровье. А может, действительно напиться в компании? Но ведь собутыльники примутся чествовать, это невыносимо.

Вместе с ним вернулся в город. У поворота к гостинице несколько человек шумно перегородили дорогу. «Наш герой!» Приветствовали, расспрашивали. Веселый сыродел, словно опекая, подбадривал меня: «Ты не тушуйся, все правильно», – и осаживал доброхотов: «Не очень-то напирайте, он еще в себя не пришел!»

От Карло я потребовал никого ко мне не пускать. Тот всполохнулся: как же, а доктор придет, а Старый Медведь?

– Карло! – повторил я, словно издалека слыша отвратительный, изнервленный, какой-то притворно-измученный, дребезжащий голос – свой голос. – Вы понимаете, что значит – никого? Nessuno. Как вам еще объяснить?

Он успокаивающе кивал, глядя с очевидной задней мыслью. На лбу крупными буквами обозначалось заповедь «не раздражать больного».

– И не вздумайте доктора звать. Все равно не открою. Со мной все в порядке. Так что не надо устраивать у дверей комедию. Немедленно съеду. Предупреждаю.

Он принялся торговаться: а ему самому можно? Сырный суп, например, принести? И вообще проведывать? Если дверь не запирать, он просто заглядывал бы тихонько. Иногда, изредка, одним глазком. Зачем ее запирать? Пустить он никого не пустит. Да, а приветы от гостей передавать можно?

Можно. Было и досадно, и приятно. И позорно. Неужели мне нравится, чтобы со мной нянчились?

«Мои дни». Небо моего дня смотрело на меня беленым потолком. Не читалось, не спалось, не думалось. Но и не мерещилось.

Появился Карло с золотистой корзинкой и комическим возмущением: «Почему все хотят вас накормить? Разве я сам не накормлю? Это Старый Медведь пришел с семейством. Нина вам посылает». Развернул гостинец. Завязанная в накрахмаленное вышитое полотенце, в корзинке стояла глубокая красная миска, а в ней – сладкие пирожки в сахарной пудре. Таинственная Нина.

– Передайте: спасибо за привет и лакомство.

– Можно им войти?

– Нет.

И вновь белый потолок. Не напишется ли на нем письмо дяде? «Твой племянник угодил в герои. Вообрази…» Письмо стерлось. Не стоило начинать. И вообще вспоминать об этом. Нужно немедленно уезжать. Прочь отсюда! Домой! Я даже вскочил, но опять лег. А ведь Карло боится, что я застрелюсь, поэтому и клянчит дверь не запирать. На потолке проступило – «застрелиться». Смешно. Написалось: «Марта». Тоже смешно. Эти «мои дни» когда-нибудь кончатся?

Заглянул Карло, а с ним нелепое приключение. Пришел знаменосец порядка. «А, индюк? Гнать в три шеи» Карло остро взглянул: «Вот вы его как?» Вышел и вернулся: он настаивает. Скажите: я тоже настаиваю. Вновь вернулся. Говорит: он должностное лицо. Это еще что такое? Если пришел как знакомый, то спасибо, увидимся в другой раз. А если как должностное лицо, то пожалуйте разрешение на разговор с больным. Опять вернулся. Говорит: при чем тут разрешение, вы же у себя, а не в больнице. Мало ли где, я отправлен из лагеря домой как раненый. Вернулся: и что, ни слова выговорить не можете? Могу. Если предъявит бумаги. Вернулся: это не допрос, а беседа, постановления не требуется.

– Нет, требую соблюдения порядка. Он сказал, что все равно войдет.

– Карло, что это значит?

– Да ничего особенного. Все отличившиеся в бою у него на особой заметке. Это называется: работа с людьми. Вот он и пришел. А ему от ворот поворот. Он в амбицию, и вы в амбицию. Оба хороши.

Дверь с силой толкнули. Ввалился знаменосец. Как-то угрожающе дернулся. И я тоже. Довели пустяк до злобной бестолковщины. Он быстрым усилием исправил лицо из раздраженного в торжественное. Заговорил с пафосом: ваша семья может гордиться! Я медленно встал. Голова и правда закружилась. Положил на конторку лист бумаги, взял карандаш. «Сам запротоколирую. Карло будет свидетелем».

– Ну что вы капризничаете, как ребенок.

– Записываю: «Что вы капризничаете, как ребенок».

– Александр, перестаньте.

– Запечатлею для архива, за какой срочной беседой вы ко мне ворвались. Я не разрешал вам войти.

– Не собираюсь оправдываться. Я хотел подписать письмо вашей семье. С благодарностью. Чтобы вашему дядюшке…

Так-так. Ему зудит хоть какой-то крючочек к дяде закинуть.

– С чего это вы подписываете, а не капитан? И почему прохлаждаетесь в городе, а не уехали с конвоем отправлять пленных?

– У меня другая работа.

– «У меня другая работа», – повторил я.

Выскочил, саданул дверью. А, проняло! Так ему и надо. Разгневался, крыльями захлопал. На этот раз я победил. Что-то грохнуло в коридоре.

– Горшок с цветами, – бесстрастно сообщил Карло. – Вы когда обедать будете?

Меня знобило. Тоже расколотить бы что-нибудь. Я оттеснил Карло к выходу, решительно взялся за ключ и выговорил сквозь зубы:

– Прекратите подглядывать. Не лезьте. Не застрелюсь.

Он запнулся на пороге и сунулся обратно. Я выдавил его плечом и запер дверь. Тошно. Унизительно. Оказывается, ему и в голову не приходило, а я сам подвел его к мысли, что способен руки на себя поднять.

Кажется, дремал. А может, и нет. Очень глупо – скандалить на пустом месте с человеком опасным, властным и злопамятным. Ссориться – так по делу. Лучше было бы потерпеть пять минут и постараться понять, чего этой индюшачьей туше надо.

Утешался коньяком. Но покой скоро кончился. Прокатился уверенно-быстрый дробот шагов. В дверь заколотили ногами. Взорвался вопль:

– Кто тут хочет застрелиться? А ну отворяй.

Стало смешно. Я мирно встал. С силой вытолкнутый ключ зазвенел и заскользил по полу. Отомкнули с той стороны. Вот как. Надо запирать на задвижку.

– И что? Не стыдно? – рявкнула Тэкла. – Стреляйся, если дурак. В смирительную рубашку спеленаю!

– Это была шутка. – Я только плечами пожал.

– Шутник недорезанный! Здесь граница! Шути дома у себя!

Круто развернулась, распахнула шкаф, дернула карабин, выставила за дверь, схватила пояс, отцепила ножны и кобуру, сунула в карман фартука с красным крестом.

– Терзания у него! Маменькин сынок!

От души ли она бушевала, или это был терапевтический прием, но гневный ураган забавлял и успокаивал. Наверняка ее позвали после срочного совещания, и теперь в коридоре толпится народ во главе с Карло и Старым Медведем.

– Трясутся над ним! Не ест – не пьет – не спит! Сколько людей до сих пор в заслоне! Нежный какой!

Откинула со стола полотенце, увидела полупустую тарелку, фляжку и заорала – явно для слушателей:

– С голоду не помрет! Пирожки уплел! Коньяку тяпнул! Страдалец! – И сразу, заботливым полушепотом: – Ты сядь. Посмотри-ка на меня. Поговорим и подумаем.

Разыгрывала как по нотам. Вслед за главной темой presto furioso вступила побочная – moderato cantabile.

Тихо подвинула стул. Села напротив. Подушечками длинных костлявых пальцев прикоснулась к шее под ухом, слушая пульс. Ощупала голову. Заговорила медленно, гипнотически:

– Если болит что, нельзя скрывать. Обмороки еще были? Ты правда не спишь? Давай в больницу заберу. Головой не мотай! Есть такая болезнь – боевое потрясение. Понимаешь? И это лечится. Раздевайся.

Тут и я завопил, почему-то перейдя на «ты»:

– Тэкла, отстань! Прекрати! Хватит! Осточертело! Отвяжитесь от меня все!

Но и она поддала жару:

– У него друг ранен, а он выкобенивается! Хоть бы пришел, спросил! Ни до кого дела нет!

Я замолчал, чувствуя, что голова пустая и легкая.

– Наорался? Ложись-ка ты спать. – Наклонилась, цапнула с пола ключ и вышла. Про задвижку забыла. Но нет. Тут же вернулась вместе с Карло, уставилась на меня грозным взглядом, а он выкрутил винт.

И следующий день – точно такой же. Не то тянулся, не то пролетел. Иногда получалось читать.

«Человеческий дух еще не созрел для того, чтобы правящие делали то, что должны делать, а граждане – то, что хотят», – вдруг мелькнуло мне среди насквозь знакомых «Мыслей узника Святой Елены». Надо же, не замечал раньше. Опустил томик на грудь, обдумывая. Уж конечно, сестренки не читали Бонапарта… Но вдруг прежнее отвращение схватило за горло, подкатило тошнотой. Поскорей опять уставился в книжку. Буквы долго не складывались ни во что осмысленное. Усилием воли прочел: «Среди столетий, как в походе, всегда есть отставшие». А меня держит отставший день. Не выпускает.

Под утро заснул, но вскочил, обваренный кошмаром.

В беззащитную дверь легонько постучали.

– Вы не спите? – спросил Карло.

– Нет. В чем дело?

– Вдруг я понял: он там не один. Тяжелые шаги как-то слишком старательно затопали прочь. Марта вернулась. Ранним утром. Значит, всю ночь в дороге. Долго было тихо. Не шевеленья, ни дыханья. Но она там.

Я встал и запер дверь ножкой стула.

– Милый, открой, это я.

Молчание. На полную минуту.

– Милый, пожалуйста, открой. Я не войду, если не разрешишь. Только посмотрю на тебя.

Все то же.

– Алекс, родной, отзовись.

Без перемен.

– Пожалуйста, не молчи. Ты не написал и на письмо не ответил. Я боялась, что тебе совсем плохо. Ведь последний раз видела тебя тогда, помнишь, на носилках. Милый, что с тобой? Мне уйти? Я уйду, только скажи.

Ни слова. Тоска и свобода не открывать стучащим.

Она что-то прошептала. Я невольно подступил ближе. Стул со скрипом покачнулся. Сейчас свалится.

– … мысленно. И ты отвечал. Хочешь, расскажу? …

Да заплачь же ты! Ударь в дверь, она сама распахнется.

Все стихло. Но я чувствовал, что она ждет. Тишина тянулась долго. Вдруг вывернулся и с грохотом и треском рухнул стул. Я понял, что ее там уже нет.

А может, и не было? Может, опять примерещилось?

Глава 4.

Непрочитанное письмо

Одиночное заключение кончилось. Довольно прятаться.

Ночью прошел дождь, и свет солнечного утра пел и переливался. Надо оживать.

Уверенно собравшись, хотя и не решив – куда, я спустился позавтракать. В зале оказалось не по времени людно и шумно. Понятно, у всех нервы еще вздрагивают. Меня приветствовали бережными пожатиями руки, по плечу не лупили. Старый Юлий, менявший стекло в двери, обнял трижды. Я чувствовал себя бодрее, тоже захотелось «опрокинуть и перекинуться». Но сначала надо было узнать, где же письмо, почему мне не передали? У всех вокруг лица стали потрясенно-серьезные. Не дошло? Да как же так? Не доставили! Из лагеря! Раненому! Ждал! Не получил!

«Всех допрошу, найду, из-под земли достану», – клялся Карло.

Их тревога закогтила и меня. Вернулась малодушная мысль, что Марта не приходила, что письмо – это только бред. Они что-то заметили, сочувствовали, уверяли, успокаивали.

В контору пошел, чтобы быть на людях и говорить не о себе. Но под широкими кожистыми лапами фикуса скамейка была пуста. Никто меня не ждал, и я понял, что сегодня посетителей не будет. Город врабатывался в первые мирные дни, словно выздоравливая от лихорадки. И завтра не придут. Я слишком понадеялся, что забудусь в обсуждении чужих дел. Однако, дверь скрипнула, пропев си бемоль, и приоткрылась. Вошла Анита. Глядя прямо и злобно, она процедила сквозь зубы:

– Я скажу, что ты приставал ко мне.

Вот это да! Помолчал.

– Что ж, прямо сейчас и скажешь. В моем присутствии.

– Так и скажу твоей белоглазой.

– Ей тоже. Но сначала деду и матери. Давай позовем их.

– Подожди!.. Думаешь, не скажу?

– Придется сказать.

Краем глаза заметил движение за деревьями в глубине двора и окликнул старика. Он подошел, с улыбкой протягивая руку через подоконник. Но я руки не пожал. Каменно попросил позвать дочь для срочного разговора, растерянно заозирался: «Что, что?»

Анита спряталась за шкаф, кусая губы и смахивая злые слезы. Быстро вошел старик, за ним дочь-хозяйка. Портрет Аниты через двадцать лет. Когда она повернулась, увидел страшные сине-багровые шрамы в пол-лица: от ожогов.

– Ты почему здесь? – спросили в один голос, увидев девочку. – Ты же…

– Анита обвиняет меня. Сейчас скажет, в чем.

Тревога на их лицах сменилась обреченным предчувствием беды.

Бунтарка встряхнула кудрями и решительно вышагнула из своего укрытия. Испепелила взглядом всех нас. Круто развернулась к матери, зажмурилась – и ничего не сказала.

– Что, что? Говори, доченька.

И тогда, упрямо наклонив лоб, она повторила эту гнусную фразу:

– Он приставал ко мне! – Испугалась, увидев ужас матери и деда. – Нет… завлекал, а я… спросила, когда мы поженимся, а он … делает вид, что ничего не было!

Мать кинулась к ней, хотела обнять, но Анита ее оттолкнула. Дед подступал ко мне и еле выговаривал, задыхаясь: «Да как же это? Ты… так… с ребенком?..» Все это было тягостно, и жалко старика, но как-то отстранено.

– Пусть Анита расскажет, что же было, – ровно сказал я.

Она сжала кулаки, метнулась ко мне, к матери, упала на стул, вскочила, бросилась к окну, рванула заглянувшие к комнату листья и звонко заговорила, не оборачиваясь к нам. Романс невоплощенных фантазий.

– Однажды я подметала здесь… захотела все сделать красиво и нарядно. Выбрала розу, самую большую, бордовую. Вазочку принесла. Поставила ему на стол. А потом заглядываю не помню зачем, а он говорит, что я красивая, как эта роза… Что я красивей всех у нас на границе. Что я стройная, как эта вазочка. Мне… мне было приятно, когда он это говорил. Да, я приходила, а он говорил. Что я пою, как птичка. Райская птичка. И всегда к лицу одета. И такая веселая. И танцую лучше всех. Да, я его слушала. Вы же мне этого не говорите. Вы только нудите: честность и трудолюбие. А однажды я… уронила шаль. Он ее поднял и накинул на меня. И обнял, и поцеловал. И я… и я тоже. Я его ждала и приходила. А однажды он подхватил меня на руки и сказал, что я легкая, как пушинка. У меня голова закружилась, а он все говорил. Да, он мне нравился! Он говорил, что у меня глаза, как звезды!

Она все не оборачивалась, и ужас на лицах деда и матери постепенно изменялся. Я почувствовал, что они ей не верят. А поверить было легко: в этом карамельном вздоре билась настоящая искренность. Панически оглядываясь на меня, заговорили вместе:

– Деточка, что ты, зачем ты, ведь это неправда…

– Анита, у него невеста…

Вот уж странный довод: как будто если я подлец, то вспомню о невесте.

Девочка стукнула кулачком в стену и отшатнулась от окна. Глаза горели, зубы стучали. Набрала в грудь воздуха и закричала, срывая голос:

– Чем я хуже?! Пусть она сдохнет! Убью, изуродую! Кислотой оболью! Так и знайте! Ненавижу!

Мать зарыдала, но сразу опомнилась и вытащила ее из комнаты. Из-за двери доносилось: «Повешусь! Я его люблю, жить без него не могу, а он хоть бы словечко…» – «Молчи, замолчи, на улице слышно…»

Старика пошатывало. Я хотел усадить его. Пошел к двери,Он безнадежно покачал головой: «Горе, горе… Ты подожди минутку, не уходи. Поговорим». Его не было долго. Я полусонно ждал, боясь, что в тишине пустой комнаты опять пробьются какие-нибудь голоса. На улице вроде бы раздался говор. Быстро выглянул в окно, чтобы убедиться, что там живые люди, а не наваждение. Да. Поздоровались со мной. Хотелось спать.

Старик вернулся с обязательным кувшином. Налил нам обоим и бесчувственно хватил полный стакан, потом другой. Вздохнул.

– Садись, выпей. Давай вместе думать.

Посидели молча. Вдруг он рассердился.

– Чего ждешь? Чтоб на коленках упрашивали? Обещай, что не скажешь никому.

Пообещал. Начал перед дедом кислую речь, предназначенную для внучки: прелестная девочка, милый ребенок, доброе сердце, первое разочарование, не любовь, а мечта о любви, впереди большая жизнь…

– Хорошо, что понимаешь. Не ошибся в тебе. Но вон ведь как убивается. Плачет. Повешусь, говорит.

Ответил: не убивается, а лакомится захватывающим приключением. Последить, конечно, надо, чтоб не устроила истерической выходки, но лучшее лекарство – задушевные разговоры, танцы и наряды

– Пойдите взгляните, она где-то поблизости, ей приятно, что мы обсуждаем ее страдания.

Старик обиделся, но за дверью раздались осторожные шаги.

– Может, и так. А это правда, говорят, ты из богатой, известной семьи? Что плечами пожимаешь? А правда, что ты ушел из дома и приехал сюда, потому что твои родители были против твоей Марты? Сначала ведь думали, что они тебе родня. А теперь вот как говорят. Правда или нет?

Ответил, что кто-то сочиняет роман. Он понемногу успокаивался.

– Значит, выдумки? – Старый Медведь человек хороший, надежный, но его как-то не поспрашиваешь. Ты с ней – ну, обручился? Отец твой как смотрит?

Меня тоже не поспрашиваешь.

– Чего молчишь? Выходит, ничего у вас не решено, а то не скрывал бы. Ты пей. Я тебе сейчас скажу одну вещь… Девочку понять нужно. Ты парень видный. И вполне правильный. Я к тебе присматривался. Вот о чем подумай. Получилось некрасиво, стыдно, да. – Он робко взглянул на меня: не скажу ли, что нет. – Зато понял, с каким сердцем она к тебе. Жить, говорит, без него не могу. Ты раньше не замечал, думал – ребенок. А теперь ведь не забудешь…

Я ответил, что уже забыл, ни слова не помню.

– Ну… понятно. Верю, что не разболтаешь. Ведь она не со зла. Сам же признаешь: добрая, красивая. Чего тебе еще надо? Ей шестнадцатый год пошел. Райская птичка… Ты действительно так не говорил? Ну, мог бы и сказать, ничего тут такого нет. А разве наши молодожены сильно старше? Нравы и законы у нас строгие, но всё по уму. Ждать и не надо… Ты сейчас не отвечай, а подумай.

Его ободряло, что я мирно слушал и уходить не собирался. Как он представлял себе: что я буду делать с пятнадцатилетней женой?.. Но в общем, эта история меня не касалась. Кроме одной будничной мелочи. Я сказал, что не смогу теперь нанимать у него комнату, придется поискать под контору другое помещение. Он испугался чуть не до слез:

– Да ты нас без ножа режешь! Что люди скажут? Станут ведь спрашивать, почему отказался. А что она такого сделала? Призналась – ну, ты ей по сердцу, вот и все.

Очень мягко я напомнил, что она призналась в ненависти к Марте и грозила ей. Старик вскипел.

– Явился! Кругом правый! А ребенок виноватый! Тебя тут не было. А мы были. Ты хоть представляешь, что тут творилось? – Он махнул рукой, выпил и задумался. – И говорить не хочу. – Но воспоминания тащили его за собой. – Жили ведь тихо, дальше своего носа не видели. Мало кто и знал, что там у них за границей гражданская война началась. Какое нам дело? Вдруг ночью крик, люди бегут, что происходит – непонятно. И стекла звенят, сыплются. Мне с чего-то в голову стукнуло: землетрясение. Выскочили мы с зятем: вроде горит неподалеку. Побежали. Вижу: лавки грабят. Ничего не понимаю. Начальства – ни живой души. На случай пожара – ну, была у нас пожарная команда. Считалось, что есть. Никогошеньки. Добегаем. Постоялый двор горит. Еще можно отстоять. Рукав прицепить к колонке, водой заливать – нету рукава. Во дворе ящик с песком. С каким песком! Пустехонький! На дне крыса дохлая и башмак рваный. Люди мечутся, а что делают? Кладовую разбили, окорока тащат. Зять куда-то пропал. Я туда-сюда. Вдруг стук-грохот, все шарахнулись. Фургон мчится. За ним второй. А ярко уже горит. Узнаю градоначальника нашего. Сын его лошадей нахлестывает, а он рядом, с ружьем, глаза выпучены, орет что-то. Зять мой подскакивает, мешок через плечо, бочонок под мышкой. Толкает его мне в руки. Ты что ж, говорю, паразит, делаешь? Бежим, кричит, на границе две деревни сожгли, резня, сюда идут! – Старик помолчал, вспоминая. – Побежали мы домой. Кто-то лошадей выводит, кто-то окна заколачивает. Анита маленькая, пятилеточка, плачет-надрывается. Зять отвесил ей подзатыльник, она и вовсе закатилась. Да, вот что я хотел. Взрослые ведь люди голову потеряли. А ты от ребенка требуешь, чтоб соображала сгоряча. Все как с ума сошли. Ну когда я зятя своего слушал? Пустой человечек и ненадежный. А тут командует, а я будто онемел. Запрягли, кое-какие вещи покидали, он их увез. В деревеньке одной, в стороне от дорог, у нас родня жила. Вот туда. А я остался, нельзя же просто так дом бросить. Прибрал в подвал что поценнее, окна заколотил. Рассвело давно. Пожар, паника. Поехал я в ту самую деревеньку. Верхом. Приезжаю, а моих там нет!.. Как искал, что думал – вот будут у тебя дочка и внучка, поймешь. И никакой обороны, никакой. Местные разбегаются, как овцы, наступающие их режут, как волки. А люди-то мы были плохие. Те режут и поджигают, и мы рвем друг друга. Куда бегущие докатятся, там сразу пожары и грабеж. В такой суматохе побежали, такой хаос нахаосили, что голод настал буквально на следующий день – это у нас-то, где и костыль зацветет, если в землю воткнешь… Думали, вот-вот кончится. Войска введут, отбросят этих, и все будет, как прежде. Начальство-то наше бежало впереди всех, по мосту успело проскочить. А когда к Реке толпы беженцев сбились, на мост уже никого не пускали. На лодках переправиться тоже запрещено. Считалось, что лодки реквизированы. За переправу несусветные цены ломили. Там и убийства и чего только не было. Когда нашел своих, дочка уже с ног падала. Дом, где они ночевали, ночью загорелся. Дочь завернула Аниту в попону какую-то и выбралась, но сильно обожженная, ты сегодня сам видел… А зятя там с ними не было, он вперед уехал, вроде разузнать, утром обещал вернуться… Попросту – бросил. Ну, понимаешь теперь?

Еще бы. Несчастья дают людям немалые права. Во всяком случае, все склонны так думать.

В здешней обходительной манере я сказал, что понимаю и сочувствую, что желаю Аните поскорее забыть и меня, и досадное происшествие, но прошу и его взять в расчет, что, оставаясь нанимателем, я попадаю в ложное положение. И девочке будет тяжело видеть меня.

Он затряс головой, дернул бородку:

– Да нет же, нет! Ты послушай! – Вдруг, перегнувшись через стол, сжал мне запястье железными пальцами. Сердце прыгнуло и заколотилось в ребра. Я едва удержался, чтобы не оттолкнуть его. Бормотанье за дверью обернулось хриплым дыханием и далекими выстрелами. Удушье встало комом в горле.

– Что с тобой? – забормотал старик. – За доктором, доктора позову… Ты совсем зеленый!

От живого голоса наваждение разбилось. Хрипы и выстрелы стихли. Освободив руку, я глотнул вина и смог вздохнуть, а потом и заговорить. Отказался от доктора и встал, трусливо уклоняясь, чтобы он опять не схватил меня за руку.

– Не уходи так, – наседал он, уговаривая. – Скажи, что не откажешься. Уступи раз в жизни. Ну я тебя прошу. Я никому это не рассказывал, что тебе рассказал. Постой. У меня к тебе дело. Слышишь? Никто ведь не знает, что зять сбежал. Все думают – погиб. Разведи мою дочку с этим паразитом. Поможешь? Ну пойми!.. – И дальше, дальше…

Вырвавшись, наконец, слепо кружил по улицам, считая шаги. Куда деваться? Опять в одиночное заключение?

В локанде меня встретили торжественно и виновато. Карло протянул маленький белый квадратик.

«Тысяча сто четыре…» – достукивал в мозгу счет шагам. Письмо существовало в реальности и отыскалось.

– Тысяча сто пять, – выговорилось вместо «как же вы нашли его?»

Но за помешанного меня не приняли, а стали уверять, что такая беда не в тысячный раз случилась, а в первый. «Честное слово!» Подталкивая, предъявили виновника – встопорщенного подростка, который еле сдерживался, чтоб не зарыдать. Заметно было, что распекали его долго и сурово. А от меня ждали не благодарности, а интереса к поискам. И правда, где же оно было? С нервным любопытством стал расспрашивать. Слова слушались. Оказывается, тут возник настоящий поисковый штаб под председательством Карло. Вызвали всех письмонош, строго выспросили. Чтоб мальчишки утаили письмо или потеряли – да быть не может, и не думайте! Выяснили, кто относил два письма по одному адресу. Послали проверить. И что же? Вот он, дважды разгильдяй! Во-первых, недосмотрел, имена похожие.

– Вечер уже был, темно… – забормотал мальчишка.

Во-вторых, не в собственные руки отдал, а подсунул оба письма под дверь. Не достучался, видите ли. Ты понимаешь, какое тебе дело доверили? Нет, до ополчения ты не дорос. Мал еще. Из-за тебя люди известий не получают, с ума сходят!

Мальчишка зарыдал. Давясь словами, пытался просить прощения. Это оказалось так тяжело видеть и слышать, что у меня самого запульсировали спазмы в горле. Неловко махнул мучителям: перестаньте! От взмаха письмо взлетело у меня с ладони и упало на пол. Десять рук протянулись поднять. Рыдающего преступника отпустили – в первый и последний раз! Потому что герой за тебя просит!

Герой побрел вверх по лестнице. Ноги намертво прилипали к ступенькам. Возвращаться к себе в комнату не было никаких сил. Даже для того, чтобы прочесть письмо.

Я и так знал, что там написано. Жду – помню – люблю. Возможно даже, что этими самыми словами.

Глава 5.

Признание

Череп вепря, врезанный в ствол дуба-великана, получил новое суеверное приношение. Над коралловыми бусами с капельками сережек яркой слезой выкатывалось из глазницы что-то блестящее, сине-золотое… оказавшееся бисерной ниткой. Пересыпая ее с ладони на ладонь, я пытался нанизать рассыпающиеся слова. «Мне плохо, со мной что-то происходит». «Боюсь, что схожу с ума». Глупо и не выговорится. Может быть, на их пороге что-нибудь придет в голову? И вдруг понял, что на пороге могу столкнуться с молчанием за глухой дверью. Осторожно опустил пеструю цепочку на прежнее место. Стучать, не зная, отворят ли, – этого нервы не выдержат.

Жаркая, цветущая дорога успокаивала. Было не скучно, не грустно, не тревожно, ничего не мерещилось. Так и брести бы, неважно куда, пока сил хватит. Я плохо помнил, как добраться на завод, но по наитию свернул правильно и скоро увидел маленькую цитадель с донжоном-трубой, услышал постукиванье игрушечного зеленого паровозика. Кажется, меня никто не заметил. За приотворенной дверью в контору-лабораторию чувствовалось движение. Я чего-то ждал, привалившись в тени к косяку, и видел угол стола, на который из окна лилось солнце. Вдруг в полосу света вплыли руки и поставили на стол плоскую фарфоровую миску. Руки колдовали. Двумя хордами на края чашки, тихо звякнув, легли полупрозрачные стеклянные палочки, а на них – что-то напоминающее длинные пряники, клубничного и шоколадного цвета. Руки исчезли, потом появились вновь и накрыли миску стеклянным колпаком.

Тогда я решился и толкнул дверь. Юджина оглянулась. Черный фартук, черная косынка. Не успел я произнести евангельскую фразу «не прикасайся ко мне», как она задушила меня в объятиях. И ровно ничего плохого со мной не сделалось. Отодвинув меня и крепко придерживая за плечи, Юджина светилась и улыбалась, но словами упрекала.

– Что, что, что ты натворил? Ну как ты мог не открыть? Не ты ведь один живой, у других тоже и сердце, и нервы, и сил нет. Марта вернулась совсем измученная, а сразу ушла кирпичи сажать…

– Что делать?

– То и делать. Самую трудную работу. Идем, узнаешь.

Юджина схватила меня за руку, потащила за собой, чуть не бегом, вокруг печи. Вдруг бросила и убежала вперед, перепрыгивая через рельсы. Между стеной и высокой многоярусной вагонеткой я подошел к открытому «адскому зеву». Из-под мрачного свода вышла Марта. Видны были только глаза под низко надвинутой черной косынкой, а рот и нос были под белой марлевой маской. Не отодвинув ее, не сняв рукавицы, она тихо подошла и опустила лоб мне на плечо. Так и стояли. Кажется, долго. Ни радости, ни облегчения. А я все-таки ждал, что они появятся.

– Идите домой, – сказала Юджина. – Мы сами закончим.

Из пещеры вдруг выступил низенький мужичок, кривоногий гном в красной косынке, и застрекотал:

– Всего ничего осталось. Вчетвером живо управимся. Тогда идите, куда хотите, а я закрывать останусь.

– Нет, – распоряжалась Юджина. – Раненому нельзя, а Марте надо отдохнуть.

Мысль о грубой мышечной усталости вдруг показалась приятной, и я поддержал мужичка. Юджина посмотрела слишком внимательно, но спорить не стала. Обхватив обеими руками голову Марты, я заглянул ей в глаза: возьмемся, доделаем? Ресницы согласно опустились. Переносица и правое веко были испачканы углем то ли сажей. Я поцеловал ее в глаза. И в губы – через повязку. Гном недовольно закряхтел. Юджина куда-то исчезла и вернулась с фартуком и рукавицами: надевай! Настроение поднималось. Что делать-то надо?

– Подносите без затей, молодой – мне, ты – ей. Начали!

– Постой, сейчас, – сказала Юджина. – Надо объяснить. – Повернулась ко мне: – Бери по две штуки, вот отсюда, и неси Марте вон туда. А чтобы на входе не сталкиваться, давай через три такта.

– Через что? – Я уже по-настоящему смеялся.

– Не смейся, от смеха руки слабеют. Смотри, я начинаю, а ты через три шага за мной.

Работа самая простая и однообразная. Снять кирпичи с платформы, два шага к «адскому зеву», еще один шаг в пещере, опустить ношу на скамейку, и все сначала. Скоро почувствовалась приятно-изматывающая тяжесть. Ни о чем не думать. Почти забытье. Как будто укачивает на крутых волнах. Меня здесь просто нет… Но вот начали неметь пальцы и плечи, по-настоящему заболела спина. Юджина мелькала вперед-назад. Идя навстречу, успевала еще и высказаться. «Садка и высадка – больше всего мороки… А ничего не придумаешь, только вручную… Ты командуй, когда перекур…» Кажется, она ждала, чтобы я отвечал. Но работа уже превратилась в пытку. Теперь не приходилось думать, что меня здесь нет. Чтобы не сбиться с шага, чтобы повернуться, наклониться, и опять, и опять… требовалась вся стиснутая воля. Но что-то в этом мне нравилось.

– Глаза есть?! Угол не держишь! – заверещал гном так внезапно и пронзительно, что испуганные кирпичи выпрыгнули из рук.

Юджина быстро подняла и бросила в ящик упавшие кирпичи, подумала и решила:

– Цепочкой станем. Подавай мне, я – им.

Ясно было, что ей достанется более трудная часть, и я не соглашался: лучше по-прежнему.

Все это тянулось так долго, что у меня открылось пресловутое второе дыхание. Но вдруг Юджина объявила:

– Мигом закончили! Смотри, как красиво. Кружева.

Сложенные в сквозную клетку кирпичи с черепицей напоминали скорее фантастическую вышивку на фартуке великанши. Странная красота, но и правда глаз не оторвешь. Не потому ли, что сам помогал складывать?

В лаборатории переодевшиеся сестры весело хозяйничали. Марта мыла стаканы. Надо выпить, сказала Юджина, все нанервничались. А я вдруг стал говорить. Что-то выговаривалось само. Марта стремительно обернулась и спрятала лицо в полотенце. Вдруг слова кончились. Молча и злобно я ждал, что она кинется расспрашивать. Но она медленно опустила руки и эхом повторила мою последнюю фразу. Почему-то помогло, слова потекли дальше. Я словно расправлялся с кошмарами. С одним, с другим. И опять вернулся к первому, опять душил отца. И опять. Если я останавливался, Марта повторяла, задыхаясь, последнее слово, и я говорил дальше. Юджины как будто не было. Она появилась в тот самый момент, когда я почувствовал, что напряжение спадает. Они тоже почувствовали. Марта присела на скамейку у стола, Юджина беззвучно поставила бутылку и стаканы, налила вина.

– Умойся, – сказала как бы между делом, – чумазый, вон щека в саже. Из медного крана вода текла ледяная. От влажного холода стало лучше, но в горле царапалась жажда. Глотнул воды из горсти и вдруг почувствовал, это жажда – говорить! Наконец-то. Словно услышав, сестры принялись спрашивать. Отвечалось в полном безрассудстве откровенности. Я долго не сознавал, что вопросы слишком точные и поворачивают от наваждения к его причинам. И правда, почему это началось со мной? Потому, что оказался трусом. Даже сказав это вслух, не опомнился, а продолжал перечислять. Безобразный от страха обморок. И как не хотел возвращаться в лагерь. Как собирался через силу, надеясь, что Герти отговорит…

– Твердое, видно, было решение, если даже Герти не отговорила, – невесело усмехнулась Юджина. – Ребенок уговорит и отговорит кого угодно. Знаешь, испугаться и быть трусом – вещи разные. Пожалуй, одно к другому и отношения не имеет.

– Откуда это у тебя? – прошептала Марта, перевернув мою руку. От ладони вниз вспухала длинная царапина, а я и не чувствовал. Неслышно встала, принесла аптечку и медленно, чуть прикасаясь, начала перевязывать. Упоительно приятно.

– И вот еще что, – сказала Юджина, как-то дергано закурив у окна. – Первый раз – дело трудное. Неизвестно, что увидишь. Сердце стучит, колотится. Стучало же? И руки дрожат. Надо удерживать. Усилием воли. Дрожали? Не помнишь? Но это все правильно. И не только первый раз, а всякий. Хотя со временем поменьше. А трусость – совсем другое. Не похоже, чтоб ты струсил.

– А струсить на что похоже?

Она отодвинула малиновый горшок с малиновой геранью, села на подоконник, выглянула в окно.

– На бурю, наверное, похоже. Когда ветром опрокидывает. Встать – сил нет, коленки подгибаются. И как будто ветер все мысли вымел из головы. Хочется забиться в угол, сжаться в комок и скулить.

Все мы бессознательно уставились в угол. Кран, из него вода каплет, низкая раковина, над краном крюк. А… вот зачем, чтобы на крюк ведро повесить.

– Ты скулила от страха в углу?..

– Да уж поскуливала. Куда ты смотришь? Не в этом же углу-то.

– А в каком? Не понимаю. То есть не верю.

Взглянул на Марту, но она все так же смотрела в угол.

– В другом углу. Но я оттуда выползла. Кое-как, на четвереньках.

– Что ты говоришь? Зачем?

– Зачем говорю или зачем выползла? Говорю затем, чтоб ты сам сравнил. С тобой же такого не было? Вот видишь. А выползла… Разглядела все-таки одну – как сказать, одну возможность. Увидела, что можно сделать. Желания – они разные. Скулить хотелось сильно, но еще сильнее хотелось…

– Чего?

– … задвинуть корыто под топчан.

Марта сжала мне пальцы. Значит, она знала, о чем говорит сестра…

Какое корыто? Кто здесь сходит с ума? Вдруг в памяти мелькнули ежевично-фиолетовые грозовые тучи, стена дождя, какое-то полузабытое удивление… – эти – как вы их называете? – инсургенты, комбатанты, они ворвались к вам в дом?

– Это было не здесь. И давно. Тринадцать лет назад. Здесь к нам в дом никто не ворвется. Разве что из пушки палить станет. Да и то… – Они узнали, что отец уехал, вот и полезли. Пока не полезли, бандитами не были. Люди как люди. Даже один – приятель. Мальчишка чуть постарше нашего Санди. Всё смотрел на меня круглыми глазами. Однажды крольчонка принес. Его мать кроликов разводила. А тогда слышу: «Придуши её…» Я не могла ни пошевелиться, ни глаза открыть. Но понимала. И слышала. Визг: «Сам души!» Потом чувствую: давит коленом грудь, пальцами хватает за горло. И рычит! Но не душит. Я думала, но не словами, а как-то по-другому: скорей, скорей, уходите, уходите… А ты что думал – ну, тогда, в бою, когда они вам на голову посыпались?

В воображении замелькали картинки: ужасное бурое лицо, пальцы на горле, мои пальцы на горле – чьем? Я помнил, что успел тогда подумать – тоже не словами, а как-то по-другому. Но если перевести в слова, то примерно так: не может быть, в жизни такого не бывает.

– Никакого «струсил», выбрось из головы! – скрепила все сказанное Юджина. Она говорила спокойно, но папелитки прикуривала одну от другой. – Лучше давай вместе думать, что с тобой на самом деле происходит. А о страхе у Марты спроси, она же философ.

Я снял с философа косынку, вытащил, нащупывая, костяные шпильки, расплел упавшую косу.

– Я не философ. Просто не понимаю: страх – зачем он нужен?

– Как – зачем? Кому – нужен?

– Людям. Человечеству. У переживаний, у аффектов есть же смысл. А в страхе – какой?..

– Расскажи, как ты не чувствовала то, что чувствуешь, – негромко попросила Юджина Марту, вытирая стол пестрым полотенцем.

– Расскажу. Хотя сама не знаю – как. Ребенок – он как… крольчонок, не головой, а шкуркой, тельцем все понимает. И так же Герти, она же маленькая совсем была. Нас с нею под топчан спрятали, я ее прижимаю и шепчу: сейчас будем в прятки играть, притаимся тихонько. Она сонная, лепечет что-то, а я губами ее губки останавливаю. И тоже не словами и даже не головой понимаю: сейчас от моего страха она закричит и заплачет. Не скроешь, не притворишься. А что делать? Стала повторять ей на ушко, сначала шепотом, а потом одним дыханием: как хорошо, как интересно, как хорошо, как интересно. Твержу, и что-то странное происходит. Как объяснить? Из этих слов исчезло всякое значение. Появилась какая-то пустота. И как будто сердце все медленнее бьется, а я его со стороны слышу. Но не сон и не обморок…

Она обернулась и обняла меня. Вовремя. От жалости ли, воображения ли, от чего-то такого нервная дрожь все сильнее дергала пальцы и ползла вверх.

– Не говорите никому, не хочу, чтоб знали, – спохватился я.

– Старому Медведю надо сказать, – шепнула Марта мне в плечо, потом повторила громче.

– Папа, наверное, сам уже все понял, – откликнулась Юджина. – Он в таких наваждениях лучше всех разбирается. Поговори, спроси. Тебе он расскажет. А теперь вот что. Начинаем лечиться! Потом вы домой поедете.

Я вспомнил, что не могу ездить верхом. Ожидал сочувствия, но получил выговор.

– Вскормил и взлелеял! – мрачно сказала Юджина. – Чему удивляешься? Болезнь свою вскормил. Надо сопротивляться, а ты ей во всем уступаешь.

Да нет же! И я опять объяснил, в какой момент – единственный – верил в реальность бреда. Вернулся к призракам, опять начал рассказывать, но остановился. Переспросил:

– Это и есть лечение – сто раз повторять одно и то же?

Услышал, что обязательно. А еще – баня! Кирпичный дед скоро все закончит, пойдет в баню и тебя возьмет. Знаешь, что такое глиняное обертывание?

Перепадом настроения в горле защекоталось веселье. Вольная шутка просилась на язык: зачем мне ваш кирпичный дед, пусть меня Марта в баню возьмет! Отказался решительно. Причину смеха они не поняли, а подвижность настроения угадали. Бросает туда-сюда? То смех, то слезы? Ну нет, только не слезы. Почему нет? Тоже помогает. Или ты думаешь, что герой – это железный взгляд и каменные челюсти?

Внезапно, словно оступившись на краю обрыва и сорвавшись…

– Хватит! Не могу больше! Прекратите! Я не герой! Я не помню, что было! Почти ничего! И не хочу помнить!

– Не помнишь? – перебила Юджина и раздельно выговорила: – Убитый в глазах стоит?

От невероятного вопроса истерика схлынула.

– Что ты говоришь? Как тебе в голову пришло? Я никого не убивал. Даже произносить странно.

Они переглянулись.

– … и не переглядывайтесь. Что это значит?

Марта тихонько состукнула наши стаканы.

– Ты пей. Сейчас расскажем. Есть еще одно лекарство. Прямо волшебное. Хотя многие осуждают. Говорят, что нехорошо и нельзя. Ну, ничего. Соберемся в «Крылатом псе». Если сегодня же договоримся, то можно в воскресенье. У нас живет такой человек… его скрипка – вот лекарство. Устроим складчину.

– Концерт? – удивился я. – Нет, подождите – оргию?

Обе опустили глаза и вздохнули. Вовсе нет. Хотя осуждают именно за это. Говорят – разгул. Но ты сам почувствуешь. Орф-скрипач не по струнам, а нервам смычком водит.

Мне вдруг стало любопытно. Деревенский Паганини, виртуоз-самородок? Они обрадовались моему интересу, засветились. Да, да! Импровизатор, представляешь? Характер – только ох! Колючка, огонь! Но не откажет, нет.

– Он Марту очень любит, – улыбнулась Юджина.

– Ах, вот как? По-братски, надеюсь? Признавайтесь-ка. Ну…

– Он в годах. Мы ему, наверное, не в дочки, а во внучки годимся.

– Собирайтесь, отправлю вас, – скомандовала Юджина. – Сейчас разберемся, кто отвезет. Нина тебя живо накормит, у нее не отвертишься. А я здесь ночую. Дела.

В приятной полусонной усталости я наблюдал, как мною распоряжаются. Сестры выходили, входили, вдруг вбежали с известием: Санди приехал! За ними появился мальчишка и, обожающе приоткрыв рот, очень осторожно пожал руку раненому. И вез так тихо, что я даже задремал на плече у Марты.

И все мы втроем оказались в могучих лапах Старого Медведя. Все живы. Все тяжелое кончилось. То ли он это сказал, то ли радостные лапы передали.

Вдруг он ахнул: «Что с тобой?» Я так привык к волнению вокруг собственной персоны, что уже хотел ответить. Но он подхватил Марту на руки и унес в дом. Мы с Ниной кинулись следом, Санди – за нами.

Но Марта, хоть и бледно-серая, уже улыбалась с диванной подушки: все хорошо, все обошлось, только устала немножко.

Все чувствовали такое блаженство облегчения, что хотелось что-то сделать, что-то особенное. Но в таких случаях садятся за стол. Вот и мы сели ужинать. Я забыл, что не могу есть. Оказалось, прекрасно могу и очень голодный. Все, кроме меня, принялись горячо обсуждать последнюю стычку. Эта же было не нападение, не приступ! У соседей началась своя гражданская война! То есть резня. Побеждавшие теснили побежденных до самой границы. Тем просто деваться было некуда. Поэтому они нам сами сдавались. Впервые сдавались в плен! Я плохо понимал, что это значит, а Санди пораздумал и насупился: «Так это конец? Мне повоевать не придется?» Нина замахала руками, схватилась за сердце, за горло, застучала по дереву: «Молчи, молчи, разве можно такое вслух говорить!»

Мальчишку отправили домой. Измученную Марту отец прогнал спать: двое суток на ногах! Меня приобнял за плечи: скоротаем ночь за стаканчиком? У меня тоже бессонница! Нина присела рядом: побуду с вами немножко. И я спросил о том, о чем хотел спросить все последние дни. Старый Медведь, кто ты такой? Нина быстро и как будто испуганно взглянула на меня, потом тихо повернулась к мужу, и черные глаза, опять заблестев слезами, ясно выговорили: он самый лучший человек на свете!

Он выпил и начал:

– Ты слышал когда-нибудь о рудниках Магона? Я там родился…

....................

Глава 6.

Лев и Львица

Острый солнечный луч нашел дырку в парусине и зайчиком прыгал на щеке Марты, а при поворотах влетал мне в глаз, слепя радугой. В нашем фургоне все мы поместились вповалку и в обнимку на свежей траве, покрытой рогожей.Оба фургона уходили от дуба-великана. По секрету? А что будет, когда секрет раскроется? Мне возражали не без смущения: вовсе не по секрету, просто не хотим беспокоить тех, кому это не нравится. Но тронулись piano-piano и запели далеко не сразу. Наконец, четверка мулов ударила резвой рысью. Бесконечная лента дороги разматывалась все быстрей, песни разносились все громче. Тэкла Гран оказалась искуснейшей запевалой. Резкий, пронзительный голос, напряженный до крика (паровозный! – шепнул я Марте, а она остановила меня быстрым поцелуем) повелительно окликал всех нас и пространство.

– Дорогу бы спеть… – крикнул кто-то, и не успел я спросить, что значит «спеть дорогу», как Тэкла затянула: «Но забыть, что цветы лишь от горечи слез так прекрасны, так ясны на свежем лугу…» – «Что румянец заката – предвестие гроз…» – тоненько, бубенцом, поддержала Делли. Но вдруг бубенец разбился. Не вытянула. Ахнула, схватилась за щеки.

– Не споем, она заколдованная…

Второй фургон догонял нас. «Майскую, майскую! – кричали оттуда. – Чтоб земля дрожала!»

Помчались вскачь. И земля задрожала:

Взвейся, песня, к небесам. Ярче засверкай.

Сердце верит чудесам в добрый месяц май.

Ты со мной, навек моя. Вместе – взор во взоре.

Всех теперь счастливей я. Позабылось горе.

Ты со мной, любимый мой. Как не верить чуду?

Распрощусь навек с тоской. Горе позабуду.

Зачем плохое помнить? Не надо!

Лейся, песня, к облакам, веселей звени.

Пусть с небес слетают к нам золотые дни.

Ух ты, эх ты! И ночи тоже!

Колеса заиграли стаккато по мостовой. В фургоне со сбившейся рогожей я блаженно растянулся на траве. Вокруг меня прыгала веселая житейская спешка: «Да, Лев ждать не любит… Характерец! За полчасика обернемся! Нет, надо быстрее! А ваши-то вещи где? А почему без гитары?»

– Прибыли! – закричала Герти, дергая меня за руку.

Чугунный фонарь над дверью изображал чашу, обвитую змеей. Слово «Аптека» было выложено блестящими сине-зелеными изразцами.

Дом полутороэтажный, штукатурка снежно-сахарная. Мезонин – глубокая лоджия, заплетенная виноградом. За невысокой побеленной оградой густел сад.

На дорожке под деревьями появилась Нина. Мои красавицы скользнули в чугунную кружевную калитку: «Идем скорей!» Но я отворил дверь аптеки. Звякнул колокольчик, блеснули частые фасетки зеленоватого стекла, дохнул крепкий настой вечного аптечного запаха. В прохладном сумраке горело яркой точкой душистое курение.

Похвалил аптеку. Провизорша ласково кивала, но вдруг я понял, что сейчас будет: она вспомнит «события». И началось – странно-бесцветным тоном:

– Спасибо на добром слове. Да, у нас хорошо. Но как подумаешь – зачем? Раньше было лучше. Все были живы. Дочке свадьбу сыграли. Муж у меня был аптекарь. Все сгорело. Теперь внучку одна поднимаю…

Невозможно было ни слушать ее, ни остановить. Но спасительно скрипнула дверца за шкафами, и вбежала Марта с чем-то бело-воздушным в руках, что оказалось моей нарядной рубашкой. Все так же кивая и тем же голосом аптекарша попросила:

– Покажи-ка. Не ты шила? Моя-то рукодельница была…

Льющиеся рукава подхвачены высокими манжетами. На острых кончиках распахнутого воротника белые кисточки. На груди, на плечах вышивка – зеленым контуром кудрявые листья, синим и черным – виноградные грозди.

Марта осторожно и даже нежно расправляла тонкое полотно, как будто поглаживая. Быстро сказал: опаздываем!

За дверцей проходная кладовая, что ли… мешки, ящики. Полоса раскалено-зеленого света за приотворенной дверью в сад. Я загородил выход. Стремительные нетерпеливые движения. Она испуганно отвела руку, оберегая рубашку, перекинутую через предплечье. Тесно прижал ее к себе. Отодвинул. Зубами дернул вниз край глубокого выреза, открывая грудь. Поймал губами бледно-красную смородину. Нет, зреющую ежевичку. «Милый, что ты делаешь?» – неуверенно прошептала она. Вот как: она и сопротивляться не умеет, и откликаться тоже. «Точно следую вашим принципам. Делаю, что хочу… Чего не хочу, не делаю… Меня, меня погладь, а не рубашку!» Тихо погладила по щеке: «Пожалуйста, не надо. Сам же говоришь: опаздываем»» – «Пусть идут, мы догоним» – «Нет, не сейчас». – «Сейчас». Шелковая юбка, гладкая коленка, короткое обтягивающее трико. Решительные пальцы нащупывали крючок застежки. «Рубаху уронишь… Надо будет задержаться, чтобы отчистить – так объясним… Роняй!» Она засмеялась, крепко обхватила меня свободной рукой за пояс, притиснула к себе и вдруг, перекружив на месте нас обоих, оказалась у двери. Мгновенно вывернулась из объятий и выбежала в сад, плечом поправляя платье. Но тут же вернулась, остановилась на ступеньке: «Не сердись, милый. И правда пора». Долго стояли, глядя друг на друга через порог. Зеленый свет дымился вокруг нее.

Торжественный выход выглядел так. Впереди Нина со Старым Медведем – в белом с головы до ног, за ними Герти с Юджиной – у старшей в руках гитара, потом мы с Мартой. Нина почему-то заметно помолодела, а Юджина похорошела. Более внимательный взгляд объяснил, что они попросту накрашены. Все три сестры нарядились одинаково: в ярко-синие платья, очень открытые и короткие. Пышные рукава до локтей, густая оборка чуть прикрывает колено. В черных косах – голубые ленты, в рыжих – темно-синие. Черные туфельки на каблучках и ни намека на чулки. Ну и я. В штанах с лампасами и в рубашке с кисточками. Которую мы так и не уронили…

Идти оказалось недалеко. Почему-то только теперь я увидел, что двухэтажное, довольно бесформенное здание «Крылатого пса» сплошь расписано – голубовато-белым по белому.

Дорожка, вымощенная – смотрите-ка – разноцветными черепками битой посуды, вынырнула из-под тенистых крон на пестревшую народом поляну.

Два врытых в землю длинных стола под навесами на столбах. Столики в тени.

И вдруг меня словно толкнуло. Мгновенный просвет в толпе возле дальнего стола показал человека, сидящего у торца. Вот он какой, Лев Орф. Надо же. Ослепительный красавец с золотой гривой. Античная голова, гордая шея, плечи атлета. Солнечный бог, лев-Аполлон в золотой кольчуге.

Я поддерживал Марту под руку, но тут по-хозяйски обнял за талию. «Это он и есть? Это ему ты годишься во внучки, а он тебя любит как дедушка? Твой Лев слишком броско себя подает – для кого старается, для какой публики? Для нас. Разве что для тебя. Только не верится, что ему под семьдесят. Лет сорок, а то и меньше».

Из-за плеч и спин вновь показалась царственная голова. Но как будто за те двадцать шагов, на какие мы приблизились, удивительный скрипач состарился на двадцать лет. Черт возьми, он стал еще лучше. Добавилось мудрости и значительности.

Когда мы подошли к столу – перед Мартой расступились, – Лев взглянул на Марту, потом на меня и гневно сверкнул глазами. Сверкнуть глазами – это вот как: зрачки метнулись в сторону и обратно, тяжелые веки распахнулись и сузились.

– Ты что уставился? – зарокотал он. Правда: я смотрел очень уж вежливо. Издевательски. – Лев стар и скоро умрет, а львица старше меня, она не умрет никогда.

Львица? Какая львица? Он медленно простер руку над столом. Крупная, сильная, идеальная рука. На скомканном карминном шелке лежала скрипка, светлая, с красноватым отливом лака. А на грифе, там, где ему положено перейти в улитку, в завиток, – скалилась черная голова львицы. И колки – колки были вырезаны в виде звериных лап. Львиных, надо понимать

Марта выскользнула у меня из рук, поцеловала его в лоб, заговорила о том, чтоб не упоминал о смерти – «ты всем нам нужен, ты кудесник, ты нас не оставишь». Я понял, что проявляю глупость человеческую. Быстро придумал, как исправиться, и оглушил свидетелей комплиментом, который строго соответствовал истине:

– А я решил, что вы о себе говорите. Вы похожи на солнечного бога.

Все вокруг заулыбались, соглашаясь. Он нахмурился. Между разлетных темных бровей легли три глубокие складки. В нем действительно было что-то львиное. Кудесник напоминал мраморных или бронзовых львов, стерегущих город. Может быть, скульптурно-тяжелым носом и слишком широко расставленными глазами. Молодыми, невыцветшими, зелено-карими глазами. А ровный светло-соломенный тон густой гривы – это, оказывается, седина такая. Хотя неизвестно, природная ли, или позолоченная какими-нибудь колдовскими травами.

Сидел он один, все остальные стояли. Я догадался, что рассаживаться станут, только когда он встанет, а он дожидался Марту. И он встал. Как-то странно, неловко. Шагнул из-за стола. Я с трудом удержал на лице прежнее выражение. Солнечный бог оказался коротконогим. Еще чуть-чуть, и это выглядело бы болезнью, уродством. Но его нескладность удержалась на той грани, когда еще не страшно, а только смешно. Особенно в сочетании с такой красотой, так настойчиво предъявленной. Обдуманный концертный наряд: шелковая золотистая косоворотка, кушак с бахромой, черные бархатные шаровары. И желтые сапоги на высоких каблуках, которые, увы, только подчеркивали роковой недостаток.

Он бережно подхватил со стола львицу – тем движением, каким берут младенца. Я покосился на Марту. Она во все глаза любовалась своим кудесником, но уловила мой взгляд, обернулась. И вдруг бросилась мне на шею. И как будто подала знак. Народ кинулся обниматься. Заплескали руки. Полетел крик. Какое-то трехсложное а! – а! – а! Не скандируя, а вразнобой. «Никогда», что ли? Или «навсегда»?

Кто-то хлопнул меня по плечу. Возник мой веселый сыродел: «Выпьем, тезка!» Но когда я потянулся за налитым стаканом, он ловко перехватил его и расхохотался с видом победителя. Что такое, непонятно, но к стакану метнулась было еще чья-то рука. Игра то ли ритуал. Я ждал объяснений. Марта намочила губы в вине и протянула мне свой стакан. «Вот так-то! – припечатал тезка. – Не знал, что ли? Жених с невестой пьют из одного стакана! А кому удалось отобрать – ну, тоже награда!» И он деликатно поцеловал Герти в щеку.

Солнечный бог куда-то исчез. Зашумела самая обычная деревенская пирушка. Хотя деревенских пирушек я никогда не видел, но именно такими и воображал, разве что с угощением пощедрее. На столах было бедновато. Кувшины с вином. На черных лаковых подносах хлеб, сыр, маслины, орехи, цукаты. Вместо тарелок народ стелил себе бумажные салфетки.

Герти заняла место между отцом и Ниной, с торца стола. Налево мы с Мартой, направо Юджина с Доном. Тезка устроился рядом со мной и быстро зашептал: «Ты не подумай чего. Сегодня можно. И родители рядом. А я уважаю Герти – вот как! – он решительно перечеркнул ногтем переносицу. – Скажи ей что-нибудь про меня. По-родственному. Мы же с тобой давно друзья, верно? А то уже слетелись. Смотри, и доктор тут. Вчера, можно сказать, приехал, а уже очками на нее блестит. Ну, выпьем!»

Он даже приобнял меня, гордо поглядывая на целую выставку молодежи за нашим столом.

Вдруг порфирно пропела фанфара, вслед за ней раскатился барабан. Настолько убедительно, что хотелось поискать глазами: где трубач, где барабанщик? Но в центре полянки был только Лев с львицей. Где-то вдали словно залаяла собака. Заорал полуночник-кот. Тоненько заплакал младенец. Голос матери ясно выговорил: «Баю-бай, баю-бай».

Слушатели наслаждались звуковыми трюками, как малыши цирковым представлением. Сосед в восторге толкал меня в бок твердым локтем.

Заскрипела и хлопнула дверь. Повздыхали и трижды пробили часы. Забулькала вода. Прерывисто потянулось сухое щелканье. И захватывающе мерно, с предчувствием ускорения вспыхнула мелодия плясовой в ликующем соль-миноре. Скрипач мелко отступал, освобождая круг. Народ зашумел, почему-то приветствуя Дона Дылду. Сосед потянулся к нему стаканом через стол. Дон неуверенно встал, но тут же смутился и сел. Сияющая Марта объяснила: «Песня – «Ночь в телеграфной». Дон на дежурстве в телеграфной стихи сочинил. Показал нам, мы – Льву, теперь все поют. И ты выучи. Слушай, как хорошо». Начали сдержанно и негромко.

Мысли ясны, руки чутки.

«Тик да так» трещит контакт.

Ночи долгие минутки

Лента мерит звуком в такт.

Пропев куплет, певцы повторили две последние строчки с добавлением неизменного «ух ты, эх ты» и так пели до конца.

Опять защелкал и затрещал контакт. Песню грянули сначала. В круг вылетели Феликс и Делли, наши молодожены, и вторая пара – несомненные брат и сестра. А юные супруги нарядились в красное и черное – пламя с дымом. Наверное, костер страсти. Делли заплела множество мелких косичек с пестрыми шнурками. Брат и сестра – «Ларс и Лара, – быстро сказал сосед, – они здешние! Сейчас такооое будет!» – брат и сестра сложно и быстро переплели руки, сразу не уловишь, и вместе взлетели в воздух, зависнув как-то очень надолго. Разом приземлились, присели, не расцепляя рук. Все время меняя захват рук, то тесно обнимаясь, то чуть расступаясь, они танцевали что-то зеркальное, играя своим сходством. А Феликс и Делли выплясывали эротический сюжет, хотя не прикасались друг к другу. Ларс и Лара сначала изобразили мельницу, схватившись локтями, а потом очутились спина к спине и докружились в этой позиции. Феликс поймал взлетевшую Делли, она обняла его руками и ногами, очень откровенно, но и как-то по-детски, и они завертелись – разноцветные косички поднялись радугой.

Сошлись в центре и двинулись обратно. Вот оно что: сейчас будет состязание.

Феликс прокатился колесом. Ларс выбежал и словно нырнул, опершись на руки. Вскочил и нырнул снова. Потом оба вколачивали в землю неистовые удары сапогами. Собственно, не совсем в землю: на полянке трава была тщательно подстрижена почти под корень – для танцев. Ларс взвился вверх, сложившись пополам. Феликс повторил за ним и пустился выбрасывать во все стороны руки и ноги. Так, что казалось: оторвутся и улетят.

«Феликс! Феликс!» – завопил мой сосед. За ним подхватили. Здешние отозвались: «Ларс! Ларс!»

Марта стиснула мне пальцы и прошептала, касаясь губами виска: «Не смотри со стороны. Почувствуй!» Оказывается, она наблюдала не за танцорами, а за мной. Обнял ее, перехватывая губами губы. «Скажи – как, радость моя, я почувствую». Рука под столом заскользила ниже, погладила колено под краем юбки и заскользила выше. Радость замерла, но тут же дернулась и вскочила. Я тоже. Не усидели многие. Заметался крик, загудели топанье и хлопанье.

Состязание клокотало. А потом я действительно почувствовал. Как будто их ощущения стали прозрачными. Почувствовал, что Ларс по-прежнему кипит силой, а Феликс держится с трудом и вот сейчас, вот сейчас выбьется из такта и дыхания. Что вообразилось, то и случилось. Это заметила Делли и пронзительно завизжала в поддержку. Кудесник тоже заметил и подошел поближе. А на меня накатывала новая картинка: споткнется и упадет. Казалось, что упадет из-за меня, если картинка проявится. Волевым усилием или помимо воли я пытался остановить воображение. Вдруг скрипка тоже завизжала и сыграла «в ногу» сбившемуся. Он опять вошел в такт.

Что это такое? Вот это, что я чувствую, оно действительно происходит, или опять мерещится?

Ларс пошел вприсядку, а Феликс, собрав последние силы, как-то странно перекатился на коленях, на спине и вдруг встал на голову, вращаясь прямо на темени. Сложился и вскочил, потеряв красную косынку. Вскочил и Ларс, крича: «Молодец! Молодец!» А может, и это мерещится? Даже в глазах потемнело. Я оперся на плечо тезки, вопившего рядом. Он затормошил меня: «Видал? Видал? Пошли! Мы тоже покажем!»

На полянку хлынули парочки. Неутомимый Ларс утащил нашу Герти, пока я нечаянно задерживал соседа. Он с огорченным смехом двинул меня по спине и умчался поздравлять победителя, оставив на скамейке маленькую гармонику.

– Пойдем и мы? – улыбнулась Марта. – Нет, я так не умею. – Так никто не умеет, только они. – Постой, а ты заметила? – Что, милый? – Сейчас соображу, как спросить… Ты заметила, что Орф подыграл Феликсу? – Разве? Это когда перебил темп? А почему ты решил, что Феликсу?

Не вполне понимая, что делаю, но все сильнее увлекаясь, рассказал, что со мной произошло. Она слушала тревожно-сосредоточенно, но улыбнулась и обняла меня. «Ты умеешь чувствовать с другими вместе? Как хорошо!» Что ж тут хорошего…

Сел к столу и потянул ее к себе на колени. Она не поддавалась. Почему, радость? Ведь сегодня все разрешается, правда? – под родительским присмотром! Она шепнула: «Скажи сам почему, скажи, что я чувствую». Но я словно ослеп – внутренне.

Зато преувеличенно ярко увидел колыханье пляшущей поляны. За столом остались только Юджина и доктор, подсевший к ней с разговором. Вот так раз, а где же Дон? И с кем? А вон, смотри, с Ларой. Так у вас здесь сложный переплет чувств?..

Вдруг до меня дошло, что слышится не одна скрипка, а две.

Пестрое мельтешенье остановилось, взбудораженный народ отхлынул к столам подкрепиться. За плечом солнечного бога прочертилась острая фигура второго скрипача. Надо же, это Гай. Вдруг он шагнул в сторону и растворился в воздухе. Еще один колдун. Что-то у вас их слишком много.

Глава 7.

Лишь от горечи слез

Чириканье и щебетанье то расширялись, то опадали. Где-то очень далеко раздался гудок паровоза. Донесся стук колес и, замедляясь, надвинулся. Станция!

Лев сидел на табурете, упираясь каблуком в перекладину и держа скрипку вертикально на колене. Дежурный по станции что-то прокричал. Даже можно разобрать: стоянка пять минут. На перроне поднялся шум, говор, смех. Ударил колокол. Дежурный объявил: «Отправление!» Состав скрежетнул и тронулся. Стук колес растаял вдали. Опять загомонили птицы.

«Слыхал, слыхал? – волновался и вертелся сосед. – Все умеет! И плакать заставит. Увидишь! Это попозже. Сейчас еще попляшем. Так играет – по всему телу раздолье. Ты-то чего сидишь?.. А потом и мы сыграем. У меня гармоника веселая. Строй приятный, душевный. Ну, услышишь!»

Над золотым Львом опять появился черный Гай, взвилась песня, мой сосед и доктор столкнулись возле Герти. Насупились, отступили, но она потащила за собой обоих. Хозяин-гражданин пригласил Нину. Старый Медведь – Тэклу. Вокруг скрипачей заплескал прибой. За столом оставались Юджина с Доном и мы с Мартой. «А вас почему никто не выбирает?» – глупее глупого спросил я сестер. Посмеялся над собой.

Было жарко. В резком солнечном свете проглянул странный оттенок.

– Дождь соберется! А то и гроза, – сообщил подбежавший тезка и жадно выпил вина. – Хорошо-то как! Не сиди, иди! Выговаривай ногами!

Заиграли знакомое вступление. Львица пропела голосом Марты: «Юноша знатный на севере был». Так узнаваемо, словно опять мерещится. Но нет, Марта подхватила, и они запели в унисон. А странный припев этой песни, отыгрыш, перенимала вторая скрипка.

Вдруг Лев взмахнул смычком, словно бросил что-то Гаю. Скрипки поменялись партиями. «В путь пора, вспорхнула птица, на траву роса ложится». Маэстро-виртуоз рассыпал шелест и щебет. Дохнул порыв ветра, застучал дятел. Быстрее, чаще – может, и не дятел, а сердце колотится… «Вдаль уводят мои дороги, беда стоит на моем пороге».

– Странные у вас плясовые. Кого потянет плясать, если беда стоит на пороге? – Разве не жить из-за этого? – вздохнула Юджина. – Здесь граница… – вступил и Дон.

Почему он сидит на слишком целомудренном расстоянии от своей соседки? Вот оно что, между ними лежит гитара.

Народ отдыхал и выпивал. Вдруг львица сказала что-то. Я не разобрал, но все поняли и зашумели: «Дорога! Дорога!» Марта отпустила мою руку и вышла из-за стола. Юджина встала и взяла гитару. Тезка подскочил, как подброшенный. Веселая гармоника раскатилась: «Дорооога!» Что-то готовилось. Лев и Марта тихо пошли навстречу друг другу. Хор начал:

Но забыть, что цветы лишь от горечи слез

Так прекрасны, так ясны на свежем лугу,

Что румянец заката – предвестие гроз,

Никогда я не мог, никогда не смогу…

Таинственная «Дорога» начиналась сразу с «но». С припева, наверное. Он и она стали лицом друг к другу, чуть-чуть соприкоснулись пальцами правой руки, и начали медленно, четко пристукивать каблуками. Отправились в путь.

Я не сразу понял, о чем поют. В конце дороги, где-то там, идущего ожидала отрада – награда, покой – золотой, заря – янтаря и еще что-то… Слова только угадывались, не было там ни лжи, ни тревог, ни обманов… туманов – ураганов… но скоро выяснилось, что путник вовсе туда не торопится.

«Кто это сочинил?» – оказывается, я спросил вслух. Нина расслышала и наклонилась ко мне: «Сам Лев. Но говорят знаешь как? Лесная дорога ему спела, а он запомнил и повторил».

Скрипка закричала. Гитара Юджины отозвалась, но их не сразу услышали. Как играет Лев и как играет Гай – разница бросалась в глаза… то есть в уши. Оборвав мелодию, скрипач завел что-то монотонное. Певцы смолкли, потом тихо подхватили: «Не боюсь никого и не верю никому…» Повторяли раз за разом, громче и громче. Тезка отложил гармонику и перепрыгнул через скамейку. «Не боюсь никого и не верю никому…» Теперь должны спеть: только бога одного, только богу одному. Но скрипка и гитара перекликнулись, и взлетел вопль: «Только тебе! Только тебе!» Все вскочили и опять кинулись обниматься. Как-то очень серьезно. Тезка подхватил Герти на руки. Льва и Марту заслонили. Скрипка и гитара отстукивали: только тебе, только тебе! Долго.

Потом опять грянули «Дорогу», запели и заплясали. Марта и Лев вышли из круга. Он вел ее, обнимая за плечи. Подойдя, уперся в меня каким-то измеряющим взглядом. Спросил: «Ну и за что?» Я не собирался отвечать, даже если б понял вопрос. Помолчали. Он прикрикнул: «Говори!» Нервы удивленно вздрогнули, и я понял вдруг: вопрос был о том, за что она меня любит.Она знала и рассказывала.

Она почувствовала во мне родного человека и очень хорошо помнила, когда именно. Она испугалась этого, а потом обидела меня – приписала нехорошие мысли. Но мысли у меня хорошие. Я знаю, чего хочу. Я заботливый к людям. Я умный, честный и отважный. «И такой красивый, почти как ты!» – «Еще чего! – огрызнулся он – «Неправда… Ты первый раз его видишь, ты мог слышать о нем только хорошее, он, раненый, в лагерь вернулся, а ты такое говоришь!» – «Перед тобой геройствовал!» – съязвил кудесник.

С нервным смехом я прижал ее к себе, сказал, что в герои не гожусь, что сам не знаю, зачем вернулся в лагерь, а что избалованный – это чистая правда. Потом пышно расхвалил волшебную львицу и поблагодарил его за те чувства, которые – «которые сейчас заставляют вас сомневаться во мне». Лев внимательно выслушал, но тут же привязался, по-прежнему обращаясь только к Марте: «Это он голову морочит или в самом деле?» И подставился под ответ: «Как обижать, так был уверен, а теперь спрашиваешь!» – «Ну и дурочка. Думаешь, он запомнит, что ты его защищала? Он запомнит, что ты упрямая, тебя не переговоришь».

Все это уже становилось надоедным и тяжелым. Она сказала: «Лев, пожалуйста, перестань. Не надо больше. Мы же за помощью пришли». – «Тогда чего он сидит? Не знаешь? А я тебе скажу! Он всюду лезет в лучшие, а по-нашему сплясать не умеет, вот и сидит».

Характер ли такой, или нарочно выводит меня из терпения? – но не выведет.

– Лев, ну хватит, довольно! Ты меры не знаешь.

– И знать не хочу! – гордо сообщил он, но смилостивился. Как будто снял маску гнева. – Ладно уж. Пусть скажет, чего хочет. Сыграю.

Не приготовившись к такому повороту, я что-то начал про птичьи голоса…

– И ты как малый ребенок. Понравилась забава. Все взрослые – дети. А я старик. И скоро умру. И вспомнят только, что львица чирикала воробышком.

Махнул рукой, развернулся, взглянул на нас краем глаза и зашагал прочь. Исчез в пляшущей толпе. Марта побежала за ним, как виноватая девочка за обиженным мальчиком. Все старики тоже дети.

Но скоро львица опять запела. Вторая скрипка подхватила, а Лев указал смычком куда-то направо и налево. В круг вышли двое – наша Тэкла и здешний черноусый молодец, которого я не раз уже видел. Кто такой?

– Это Зора, брат Ларса, – с готовностью объяснил тезка. – До чего непохожи, правда? И не скажешь, что двоюродные. Оба знаменитые ополченцы.

Танцоры остановились в центре, притопнули, покружились. Странно, немолодая и нескладная Тэкла двигалась уверенно и размашисто, ничуть не хуже молодца. За столами начали подхлопывать. Это что, теперь Лев сам назначает кому с кем? Марта шепнула: «Нет. Игра такая. Поцелуйная. Если выберут, отказываться нельзя. Не принято. Сейчас увидишь, что будет».

Скрипки выводили все тот же короткий мотив, медленный и отчетливый. Танцоры пошли по кругу. Тэкла остановилась совсем рядом с нами, возле молодого доктора. Он растерянно встал, неловко полез через скамейку, чуть не уронил очки и первый засмеялся. Она обняла его и поцеловала. Кажется, он спрашивал, что теперь надо делать. Они взялись за руки и пошли по кругу вместе. Доктор выбрал нашу Герти, она – меня.

Цепочки прирастали. Скрипки слегка подняли темп. Во главе нашей змейки встал Феликс, во главе другой – Делли. Пошли быстрее, еще быстрее, побежали. В тень под деревья, вновь на поляну. И правда – по всему телу раздолье. И вдруг полетел. Совершенно отчетливое ощущение полета. Как во сне. Плавное, упругое приземление. И кружение до головокружения!..

И дождь…

Музыка остановилась. Вымокшие плясуны огляделись, вздохнули в изнеможении, но со всех сторон полетели крики: «Не останавливайся! Еще! Еще!» Скрипка и гитара перекликнулись, и началось что-то медленное, ритмичное, горячее.

Нет, это не музыка была горячая. Это под тонким, намокшим, прохладным шелком ее грудь была горячая.

Она сразу вырвалась. Руки сами метнулись схватить. Но она ловко увернулась, дробно отступила подальше и вдруг повторила ту фигуру, которая так увлекательно получилась у Делли: высоко подхватив юбку, заиграла коленями. Вновь увернулась, но сразу сама поймала меня и утащила назад к столу, под присмотр Старого Медведя.

Львица требовательно вмешалась. Взвихрила песню, закружила и оборвала. Всех разогнала по местам. Капли дождя застучали в стекло. Раздались тихие, усталые голоса. За столами все замерли, встала тишина.

Один голос жаловался, другой утешал. Что делать, что теперь делать? Или, может, – что будет, что теперь будет? Терпи, потерпи. Мне страшно! Не могу больше! Вздохи, прорвавшийся плач перетекли в медленную песню. В самих звуках слышалось странное подвыванье. Они наполнились пульсирующим током мелких длительностей и словно иголочками покалывали голову. Я понял, что это такое. Это обещанное «плакать заставит». Заставлять не пришлось. Слушатели заплакали с полной готовностью, а Лев шел по кругу, высматривая, всех ли достало до живого. Народ заливался в три ручья. Горькое лекарство почему-то не действовало только на Марту и Юджину, они слушали спокойно. На меня действовало, черт возьми. Марта тихо повернулась и спрятала лицо у меня на груди. Пыталась обмануть. Чтоб я проливал слезы на свободе. Юджина прикрыла глаза рукой. Тоже позаботилась! Но я не собирался поддаваться.

Лев подошел, зорко посмотрел. Львица задохнулась и вскрикнула. Сердце застучало. Скрипач подергал меня за нервы, перепилил их и двинулся дозором дальше. Подвыванье сменилось бьющим, колющим звуком, колыбельная – однообразным изматывающим причитаньем. Словно плачущий человек безнадежно раскачивался на месте. Или маятником шагал от стены к стене. Нина совсем зарыдала. Многие стали покачиваться. Кажется, и я тоже. Этого еще не хватало! Кудесник стоял в центре поляны и упивался властью. Вдруг что-то произошло. Смычок коротко укусил струну. Синкопа перебила мерные шаги. Синкопы запрыгали, словно все шествие заспотыкалось. Или – ударило каблуками? Ух ты, эх ты! Грянула бешеная плясовая. Слушатели подняли головы, зашевелились. Круженье вытянулось в серебряную нитку и взлетело в зенит. Лев очнулся. Вскинул руки со скрипкой и смычком. Секунды тишины – и раскатился рев. Сам я, кажется, орал громче всех.

Глава 8.

Дорога под луной

Ларс и Лара ехали с нами и пылко, но непонятно объясняли, зачем и куда спешат. Впрочем, все называли какие-то срочные дела. Наверное, тоже ритуал. Хотя на самом деле хотелось промчаться под луной. Ночь теплилась тихая и сладкая. Да, сильный и пряно-сладкий запах сочился в воздухе. Что это цветет? Из-за угла веранды выглядывали какие-то невероятные лепестки размером с детскую ладонь, то ли белые, то ли голубые в обманывающем свете зеленого фонарика. Нас провожали. Покрикивала и заводила песни веселая гармоника Ксана-тезки. Скрипка Гая негромко поддерживала. Стоял оживленный гул разговора обо всем сразу. В руках у Марты и Лары возникли полупрозрачные облачка – тонкие косынки. Толпа провожающих любовалась. Повязанная кисея закрыла все лицо, только глаза сияли, светлые у обеих. Зачем это? Словно чадра… Мне с удовольствием объяснили, что красоту надо беречь: дорога…

Медленно, торжественно тронулись. Вслед, разумеется, запели, что верный конь летит стрелой. Шагом выехали на шоссе. Там ночь еще не настала. Где же луна?

– А, луну ждешь? Будет тебе луна, только попозже. И чего ты на север голову выворачиваешь? Луна вон там взойдет…

Небольшая ладная лошадка Марты пританцовывала, играя передней левой ногой, и сдавала вбок. Огоньки и песня остались за поворотом. Прибавили шагу. Быстрее, еще быстрее. Помчались крупной рысью, сорвались в галоп. Потекли минуты бешеной скачки, когда начинает чувствоваться тот особый задор, который роднит между собой лошадь, всадника и дорогу. Как будто огромные качели взлетали и взлетали прямо в небо, а земля уносилась назад. Махом одолели плавный подъем. Пора было дать лошадям передышку. Как только я это почувствовал, пошли тише, тише. Спустились на мост, который под копытами зазвучал ксилофоном. «Споем?!» – крикнул кто-то впереди. Опять полетел стрелой верный конь, пока мы медленно шли вперед в качании отдыха… Но для чего? Где пристань? Цель? Спроси грозу, спроси метель, спроси у быстрого огня… Косынка мешала Марте петь, она проговаривала песню негромким речитативом.

Ощущения блаженно путались. Было темно и светло, тихо и шумно, так безветренно, что не шелохнет, но ветер скорости бил в лицо. Я смотрел, как огоньки тонут в темноте. О чем-то совещались. «Срежем петлю. Вброд!» Жажда скорей доехать схватила за горло. Простая жажда тоже. И сразу оказалось, что по кругу передают фляжку. Глоток легкого вина, золотистого даже на вкус.

Свернули на лесную дорогу. Там было по-настоящему темно. Только над головой лился яркий и светлый Млечный Путь.

Дорога пошла под уклон. Заблестела звездами речушка, дохнуло водой. На том берегу беззвучно метнулись две тени. Лисицы? Дробя воду плеском, тихо ступая среди светил, переправились. Но потом дорога завернула так круто, что пришлось спешиться и вести лошадей в руках. Выбрались. Где мы? Впереди было что-то… спящая деревенька. Понятно. Петлю мы срезали для тех двоих, с кем теперь прощались веселым полушепотом. Неслышно проехали по зачарованной улочке. Разогнались, полетели, полетели!

А вот и дуб-великан. Теперь прощались со мной и с Мартой. «Споем напоследок?» Это была не самая удачная мысль. Песня длилась бесконечно. Миленький уехал, не сказал куда, в темном небе светит синяя звезда.

Но уехали, наконец, и наши спутники.

Марта хотела развязать косынку, но я сказал: оставь так. Помолчали. Она тихонько тронула лошадь. «Постой, расстегни рубашку». Ее испуганная рука взлетела к горлу. Крючок у высокого ворота, он был единственный. «Сними ее совсем…» «Мы уже дома, – ответил улыбающийся полуночный голос из-под косынки. – Сам снимешь все, что захочешь» .

Вдруг жуткий крик ударил по нервам. Совсем недалеко. И даже не крик, а что-то мучительное, сверлящее, похожее разом на мяуканье, лай и рыданье. Вздрогнули лошади. Да и мы. «Шакал, – сказала Марта, опомнившись и смеясь. – Надо же. Вроде не время ему в мае выть». Тоскливому воплю ответил второй такой же, и сразу все стихло.

Звук под копытами изменился, мы остановились на мощеной площадке. Марта соскользнула с седла и растаяла в темноте, пока я придерживал лошадей.

Красный язычок огня сначала сгустил ночь, потом появилась рука с фонарем. Приподнялась, цепляя его на крюк, и в теплом подвижном свете блеснули, улыбнулись зрачки. Марта надела фартук – скорее белый балахон, и казалась белым привидением с черными глазами. Я решительно взялся за ремешки уздечки. Вороной предатель лез мне мордой в руки, словно просил прощения, и вдруг облизал лицо. Вот собака! Я великодушно простил.

Марта накинула на лошадей крученые мягкие веревки, унесла седла. В темноте поскрипела рукоять насоса, заплескала вода, звякнуло ведро. Она сняла фартук, перевесила фонарь. В круге света появился чугунный столбик колонки и керамический бак рукомойника, оплетенного шиповником. Желтый брусок мыла пахнул лимоном. «Умой меня», – попросил я шепотом. Ласковые ладони прикрыли мне веки и заскользили по лицу, намыливая и смывая пену. «Ты, оказывается, послушная: осталась в косынке». – «Ну, если тебе так хотелось», – прошептала она. Я обхватил ее голову, нашел губами губы под кисеей. «Почему целовать тебя все время приходится через что-нибудь?» Быстро выпустил ее, набрал в горсть воды и облил ей грудь. Нервные пальцы вновь почувствовали, что мокрая ткань кажется очень холодной, а живое тело под ней – очень горячим. Она нерешительно перехватывала мои руки. «Почему, радость? Разве нельзя?» – Нет… да… все можно! Смотри, ты луну ждал!»

Я невольно оглянулся. В густо-синем небе взошел ущербный месяц. А мы романтическими героями уставились на него. «Как ломоть хлеба», – сказала она.

Под месяцем тишина совсем замерла. Лошади еле слышно переговаривались в стойлах. Что-то порхнуло в траве. Обнявшись, мы по воздуху поплыли к дому. Я, наконец, развязал ей платок, а она то щекой, то губами гладила развязывающие пальцы.

Дверь все-таки оказалась заперта. Марта вытащила из кармана ключ на шнурке. «А говорили, у вас не запирают». – «Осторожно, милый, ступенька». Я неуверенно шагнул и вдруг ощутил чужое присутствие. Замер с сорвавшимся сердцем. Ее легкие шаги, сухой шорох спичечного коробка, короткий стеклянный стук – больше ничего не было слышно, но кто-то притаился, кто-то крался в темноте. Нет, не мерещится! Чиркнула спичка, вспыхнул огонь свечи, я хотел крикнуть не то «стой!», не то «беги!», темная тень взвилась, полетела – и оказалась котом. Следовало бы рассердиться, и сердце еще колотилось, но было истерически смешно.

Два силуэта в профиль. Кот стоял на столе на задних лапах, передними обнимал Марту за шею и лбом бодал ее в лоб. А потом совершенно ясно и почти что по по-человечески сказал: явилась? корми! Она подхватила его на руки и унесла. Потом вернулась, неся поднос с кувшином, стаканами, с хлебом и сыром. Поставила поднос на стол и сказала как-то очень дружески или привычно-супружески: «Выпьешь, милый? Проголодался?» В горле и правда пересохло. Я отпил вина, тихо отставил стакан, медленно обошел вокруг стола и взял ее за обе руки. Почему ты убегаешь? Нет, не убегаю, нет, я рада. А ты понимаешь, что я тебя больше не выпущу? Я тебя тоже…

… но внутренне вся сжалась. Комок стиснутой тревоги. Что с тобой, радость? Скажи, чего ты боишься. Нет-нет, я нет… Слышишь – ты все время говоришь какое-нибудь нет. Скажи – да. Да, да! Скажи – все можно. Все можно!

Я защипнул тонкую ткань ее рубашки, выдернул из-под пояса и разорвал снизу доверху. Испуганные ладони метнулись и заслонили грудь. Опусти руки. Не так и не туда. А теперь тоже разорви рубашку. Она стиснула мне плечи, то ли прижимаясь, то ли отталкивая, и шепнула в шею под ухом: «Зачем рвать такое рукоделье, я ее тихонько сниму, пойдем ко мне в комнату».

Дымок свечи веял мятой и яблоком. В маленькой побеленной спальне со стены на потолок изломились наши тени. Она подвинула на столе стеклянный стаканчик-подсвечник, ее пальцы налились вишнево-прозрачным светом. Она неуверенно отступала. Пойманная, обняла меня. Звякнули пряжки. Я быстро расстегнул ее пояс, потянул вниз тугие брюки, скользя ладонями по гладким бедрам. Но она тут же спутала мне руки рубашкой. Сквозь белый шелк огонек свечи раздробился. Она поцеловала меня через ткань и прошептала: «С защитой, милый». – «Я об этом не подумал. Доверься, я осторожно…» – «Я подумала и все приготовила». – «Неужели? А откуда ты ее…» Шептались и целовались, разделенные полуснятой рубашкой. Она тянула время. Чуть-чуть гладила мне ключицы. Она боялась. «Скажи словами то, что говоришь руками. Чего ты боишься?» – «Нет-нет, не боюсь. Я с тобой». – «Еще не со мной».

Быстро выпутался из рукавов и решительно опустил ее на постель, раздевая. Неширокий топчан, или тахта, или как сказать. Белое покрывало. Опять это отчаянное движение: она вцепилась мне в плечи, и обнимая и не подпуска. Она словно готовилась перетерпеть испытание.

«Мне так нравится, что ты боишься, – поскорей сказал, чтобы успокоить. – Больно совсем не будет, не жди». И услышал растерянный ответ: «Хоть бы и больно, пусть…» – «Ты моя храбрая луна. Нельзя такие разрешения. А если я воспользуюсь?» И вновь невозможный ответ: «Я потерплю…»

Ну что это? «Слушай, сокровище, раз навсегда. Ничего не нужно терпеть. Не вздумай и запрещаю. Если что не так, говорить словами, и руками, и как хочешь. Но я и сам замечу. Увидишь, что будет». Сосредоточенно сжатые губы вздрогнули, через силу двинулись и вдруг светло улыбнулись. «А теперь проведи язычком мне по губам. А теперь вот так. Похоже на танец. Нет, не только движениями. Еще и тем, что вихрь втягивает, кружит, а время останавливается. Сделай то же самое. Не бойся, не трону, пока не разрешишь. У тебя пальцы перед свечкой были вишневые и прозрачные. Я как будто обжегся этой свечкой, ты чувствуешь? У тебя самая вишневая тропинка. Уже можно? Самой тесной и счастливой дорогой?» «Да, да, – шептала она, – это ты, это ты…»

Глава 9.

Утро

– Слушай, девочка, луна моя… – Хотелось милой, доверительной, сердечной болтовни. – А почему Юджина не выходит замуж за Дона? Ведь он именно такой, как ей надо. Герой. Гражданин. Всеобщий кумир. И любит ее, это же видно.

– Да, он очень достойный человек, – строго ответила луна.

– Так в чем же дело?

– А вот подружишься поближе и спросишь.

– Нет, сокровище, это никуда не годится. Я спрашиваю у своей жены, а жена не хочет отвечать. Обижусь.

Она приподнялась на локте и посмотрела с медленной, расцветающей улыбкой. Вдруг я почувствовал, что тут действительно что-то есть. И, похоже, серьезное. Надо же. Человек не видит того, что видит, не слышит того, что слышит, и не понимает того, что понимает, просто потому, что об этом не думает. И вообще редко думает о других. Наше равнодушие к людям и сосредоточенность на себе – лучшие сторожа чужих секретов. От пристального внимания трудно спрятаться. Пожалуй, и невозможно.

– Но ты ведь знаешь?

Серые глаза согласились.

– Подожди-ка. Начнем дознание. Вчера они все время были рядом, и я прекрасно слышал, о чем они говорили. Слышал и не слышал, вряд ли что-то запомнил, но впечатление ясное. Если об этом задуматься. Юджина относится к нему с подчеркнутым уважением. Esatto… Она боится за него. Смотришь непроницаемо? Смотри-смотри, но теперь я уверен. Это заметно, если хочешь заметить. Он очень достойный человек. Друг на всю жизнь. Она тоже так думает. Однако чувств уважаемого друга не принимает. Что же это значит? Можешь не отвечать. И так понятно. Есть кто-то другой. Вот оно что. А теперь ты смотришь очень странно. Так странно, что сказал бы: за меня боишься. Не меня же. Рассуждаем логически. Вы здесь слишком давно. Если бы друг ее сердца оставался в столице, то положение бы уже определилось. Такую вероятность отвергаем. Этот человек здесь. Прости, но остается думать, что чувство безответное. Кто же это? Неужели Андрес? Не может быть. Вот этого совсем не может быть. Хотя что-то такое непростое между ними есть… между ним и вами всеми. Но это потому, что вы заслоняете от него Гертруду. Да, я давно разглядел. И ты подтверждаешь, вижу. Он, конечно, мрачный красавец и трагическая личность с истерзанной душой. Как же, как же… носит в сердце ад. Вроде меня?.. Ах, неправда? Повтори, что неправда. Вот так, ресницами. Но он сам не знает, чего хочет, и злобствует на весь мир за собственную заурядность. С Доном его и сравнивать нельзя. Вы его и не сравниваете и действительно недолюбливаете. Но вот ведь в чем дело. А она откидывает голову на ладонь совершенно так же, как ты. И этим движением кто-то любуется.

Мгновенно онемев, я понял, что такой человек есть.

Марта спрятала лицо у меня на плече и ждала, что будет дальше.

– Ты хотела, чтобы я догадался. Внушала, что ли? Магнетизировала меня, признавайся? Но ведь Гай ваш работник.

– Да, он был обжигальщиком. Учился у кирпичного деда. Ушел, потому что подумал в одну мысль с тобой: работник и хозяйка – это как-то не совсем хорошо. Крик стоял выше дыма из трубы. Кирпичный дед не хотел его отпускать. Грозился: посмеешь уйти, бросишь дело, я тебя совсем с границы выживу. Его Старый Медведь унимал. Мы для него не авторитет.

– А Старый Медведь знает? И как он к этому относится?

– К чему, милый?

– Всякая тайна опасна. Ладно, у семьи положение твердое. По закону вас даже словом задеть нельзя. Но он-то, Гай, уязвим со всех сторон, и вы ему не защита. Если кто-нибудь узнает, из ваших недоброжелателей, то найдет повод к нему придраться. Тем более что поводов он дает много. Тайна ставит его под удар. Превращает в мишень. Тайну надо истребить. И не просто открытым союзом, а юридическим браком. Вероятно, им придется на время уехать. Пока страсти утихнут. А может, и не понадобится. Вот я и спрашиваю: что думает об этом Старый Медведь, который за всех вас отвечает?

Быстро приподнявшись, Марта смотрела встревоженно и виновато, еще и бормотала что-то вроде: ты прав, ты прав, спасибо, что так рассуждаешь. Я обмотал руку ее косами, собираясь продолжать задушевный выговор, но вдруг подумал, что все это похоже на правду.

– Тайна совсем ненадежная. Кто вообще об этом знает? Кроме вас?

– Кирпичный дед и Санди.

– А Юлий? Извини за цинизм, но есть пословица: о чем знают трое, о том и собаки лают. А я вообще угадал за минуту.

– Сам видишь, Санди молчит. Юлий не догадывается. А я и правда тебя магнетизировала.

– Как?.. ну да, тем, что не отвечала. А что ты могла бы сказать? Что у вас говорят, когда сплетничают об этом?

– У нас на границе не сплетничают.

– Напрасно ты так думаешь! … когда сочувственно обсуждают?

– Говорят: Дон с Юджиной люди подходящие, хорошо, если б поладили. Я тоже могла бы так ответить, и ты перестал бы об этом думать.

– Да, наверное. Но слишком долго тянется. Что говорят, когда спрашивают, почему ж никак не поладят?

– … потому что у Дона маленькие дети. Он в разводе с женой. У него в родном городе остались близнецы, мальчик с девочкой. Вот и говорят: в жизни, конечно, всякое бывает – если такой человек ушел из семьи, значит, причины были, но если она считает, что ему нужно вернуться к детям, то может, оно и правильнее.

– Вот как. А почему ваш кирпичный дед не хотел отпускать Гая? Сам дед – что за чудо морское?

– Не морское. Мы тебе рассказывали. Ты внимания не обратил. Земляное чудо. Как бы сказать, сам дух глины.

– … вроде главного инженера?

– … и совладелец. Мы ему давно уже пай выделили. Такого мастера лелеять надо. Второго такого нет. Он говорил, что вторым будет Гай. Говорил, что не встречал еще ученика, который так понимал бы огонь. Гай, он необыкновенный. Представляешь, он еще и водознатец. Лозоходец.

– Как? С прутиком вышагивает? С рогулькой ореховой? Ты шутишь. Это же шарлатанство.

– Нет, почему? Когда хотят колодец копать, зовут его, и не было случая, чтоб он воду не нашел. К нему за это как-то странно относятся. А рогулька исправно кланяется и вертится. Почему она вертится и зачем нужна, это другой вопрос. Мы тоже пробовали. Интересно же. – Она увлеклась, повернулась, установила поудобнее локти у меня на груди и подперла кулачками подбородок. – У всех вертится. А находят не все. Хотя вода у нас щедрая.

– Ах, так. Он полномочный посол стихий?..

– Где вода близко, там свои приметы. Например, в безветренный день воздух иначе слоится. И трава не совсем такая. Но разглядеть непросто. А прутик, рогулька помогает и сосредоточиться и рассредоточиться, понимаешь? Он так думает. Он ужасно талантливый. Он действительно чувствует стихии.

Рука у меня сама собой поднялась и затворила ей губы. Мальчишка не вытерпел похвал другому мальчишке. Она с готовностью поцеловала ладонь и выжидательно замолчала. Но ждала всего лишь вопроса.

– Слушай, мой ледяной горный родник, ты считаешь, что самое лучшее в постели – это разговаривать.

Так и есть, доверчиво выговорил новый поцелуй.

– А я чувствую стихии?

Зрачки серых глаз расширились и заблестели. Когда скрыта мимика губ, выражение глаз колеблется. Она тихо вывернулась и опустила голову на подушку. Я погладил ее по лбу, прикрыл пальцами веки. На ощупь ее лицо было таким же прекрасным, как и на взгляд. Длинные брови. Поющее закругление от уха к подбородку. И щека не то что шелковая, а как лист сирени на солнце, и теплый и прохладный.

– Помолчали. Моя рука закрывала ей глаза.

– А того, другого человека ты назовешь?

Губы чуть приоткрылись – наивно-удивленно спросить «кого?», но замерли. Она попыталась освободиться, но я не позволил. Пауза.

– Зачем, милый?

– Чтобы я тоже знал. Кого ты любила раньше… до меня? Кто он? Где он?

Она не отвечала, только по губам и щеке пробежало нервное движение. И вдруг каким-то наитием, как будто расслышав, я понял, кто это.

– Сам скажу. Но если правда, ты подтвердишь. Это Стефан Борк. Это капитан.

Молчание.

– Да.

Еще молчание. Я чуть-чуть поцеловал ее напряженно, тревожно сжатые губы, убрал руку с глаз – не плачет ли?

– Гораздо лучше, чтобы я знал. – Но фраза «у нас не должно быть друг от друга секретов» как-то не выговорилась. – Ты бы и сама мне рассказала. Когда больше стала бы доверять. – Тихо погладил ее по щеке. – Никто не знал?

Откинулась на подушку, закрыла глаза.

– Дома знали. Не осуждали. Жалели. Но стояли на том, что нельзя. Что нужно разойтись. Старый Медведь говорил с ним.

– Там, в конвое, вы были рядом, и он… у вас было объяснение. Он просил тебя уехать с ним?.. Нет, подожди… не уехать. Остаться. Вместе и открыто. Потому что… кончилось то, что вас разделяло. Дети выросли, а это нападение скорее всего последнее. Так и было?

– Дети не выросли… Его сыну семнадцать, а дочери… Но почти так.

– Но ведь именно этого ты хотела столько лет. А сколько?

Пауза.

– Нет, не этого. Надо было бы сказать, что хотела встретить тебя, но ведь ты меня не любишь.

– Так, и что ты предлагаешь?

Мой наточенный язык, привыкший мгновенно обрывать любые упреки и неприятные констатации, полоснул сам собой. Что может «предложить» женщина, которой в самой обидной форме подтвердили, что она не любима?

Марта замерла, а я бросился в погоню за вылетевшим словом.

– Забудь, это не я сказал. Это старые привычки. Проклятый язык. Видишь, я не очень-то бережно отношусь к людям… Но ты тоже наговорила лишнего. Почему ты думаешь, что я тебя не люблю? Это он тебя убеждает?

– Не задевай его, милый, зачем? Да и не угадал на этот раз. Никому это и в голову не приходит. Только я знаю.

– Почему ты так думаешь? Скажи правду.

Она тихо повела головой.

– Это опять язык? Я обычно говорю правду или уж молчу.

– Да, извини. Но ты не ответила.

– Сейчас отвечу. Подожди минутку. Соберусь с силами… Потому что любовь – это мучение.

Она приподнялась, глядя мне в глаза. Я поскорей уткнул ее лицом себе в грудь. Хотела взглянуть, я не позволял. Затихла, словно растворяясь в теплой воде.

– Всякая любовь – мучение? – переспросил я.

– Всякая, – шевельнулись губы под моими гладящими пальцами.

– Не любить лучше?

– Не знаю, не пробовала… – по голосу слышно, что улыбнулась.

– А он из-за тебя мучился?

– Он и сейчас… не надо о нем, милый.

– А ты тоже из-за него… и сейчас?

Промолчала. Мне стало до странности, не к разговору хорошо. Почему – непонятно. Она почувствовала, прижалась щекой к щеке, но вдруг выскользнула из объятий и вскочила так стремительно, что успела закутаться в халат, прежде чем я повернулся.

– Пора, милый. Вот-вот Санди приедет. Хочешь в душ? Правда, вода холодная совсем. А я пока завтрак приготовлю. Сегодня к тебе много народу придет, вот увидишь. И знаешь что? Сходи к Андресу в больницу. Нехорошо, что ты его не навещаешь.

– Нехорошо, но вряд ли он меня ждет. Да и ранения у него оказались вовсе не тяжелые…

– Что ты, что ты, что ты, нельзя так говорить!

– Да, радость, не буду. Это я не подумал. Зайду сегодня же.

Она остановилась у двери, но я медленно связал ее тонкой ниткой взгляда и потянул назад, к себе.

Половина третьего

(рассказ-воспоминание)

Они не рассказывают об этом никому.

Первую встречу запомнил он, капитан. Такую красавицу нельзя не заметить, и он заметил. И сказал об этом. Не ей, конечно, – Старому Медведю. И не о ней – обо всех его дочерях.Потом в истории неопределенный перерыв. А потом она заметила за собой, что смотрит на него и расспрашивает о нем. Пора было вспомнить принципы. Делай что хочешь. Чего не хочешь, не делай. Понимай свои желания… Вестовой колокол на каланче не предупреждает о возможной опасности – он звонит, когда несчастье уже подступило. Так и принципы били в набат, когда все уже произошло. Самое добросовестное испытание желаний подтверждало, что случилась несчастье. По неопытности она решила лечиться ядовитыми средствами, которые только обостряют болезнь: не видеть, избегать, забыть. Не видя его, избегая встреч, она заметила, что внутренне все время говорит с ним.

Когда терпеть уже не получалось, она призналась отцу и сестрам. И общее решение было безнадежным: это беда. Чувство к такому человеку, ответственному за весь город, нужно как-то переплавить в почтение, уважение… Нужно, конечно. Только знать бы, как это сделать?.. Старый Медведь очень убедительно объяснял, что иначе будет плохо и ей, и ему. Но неосторожно обмолвился – «вам обоим». И у нее в груди застучало: нам обоим…

В начале этой истории труднее понять, что происходило с ним. Был первый мужской взгляд, отведенный порядочностью. Да и слишком много на него наваливалось других забот. Он уже оглянулся на оставшийся позади рубеж – сорок лет. Можно было трезво сказать, что жизнь прошла впустую. Ничего не сбылось. Хотя что должно было сбыться? Что он за Сципион Африканский? Капитан крошечного городишки на границе…

Любимые люди властны над нашей душой больше и сильнее, чем мы сами. Эта власть смягчается только взаимным правом на любимого. В начале истории ее душой владел человек, которого она даже видеть не имела права. Но жизнь насмешлива, а ее шутки невозможно понять.

Она лежала на диване с котом на груди и смотрела на часы. Есть действенный метод продержаться довольно долго: разделить время на части. Чем тяжелее приходится, тем меньше отрезки. От этого истязания она неожиданно заснула и, конечно, увидела его во сне. Они стояли рядом и о чем-то дружно беседовали. Не слышно было, о чем. Но во сне они были вместе не только в этом разговоре, но и во всем, что было вокруг – и открывалось впереди.

К сожалению – если «к сожалению», ее отсутствие раскрыло глаза капитану. Он понял, что давно ее не встречал и, оказывается, хотел увидеть. Поразмыслив, сказал себе, что это известно какой бес дразнит, а если серьезно, то и думать нельзя.

На следующий день, вечером, он решил зайти в дом ветеранов. Город содержал приют для одиноких инвалидов боевых действий.

Пришел и увидел ее. Она сидела напротив входа у окна, а в стекле распахнутой створки отражались часы-ходики, показывавшие половину третьего. То есть половину девятого, конечно, но в отражении так казалось. Потом он разглядел троих ветеранов в креслах на колесиках и ее младшую сестру. Девочка слушала сказку, ахая и прижимая к щекам ладошки, а она записывала, положив тетрадку на подоконник. Она первая увидела его и встала, здороваясь. Не краснела, не бледнела, в словах не путалась. Ветераны обрадовались, спросили его, не хочет ли тоже послушать. Хочет, конечно.

Сказка была о царе, пообещавшем белому голубю спасение и защиту. Каждый из трех рассказчиков лелеял свой вариант окончания. Конечно, его спросили, как бы он поступил на месте царя. Она ждала ответа, глядя так неотрывно, что он подумал … но сразу передумал. Не только она – все ждали, не сводя с него глаз. Он сказал, что на месте главного героя постарался бы изменить правила игры. Посторонние и подозрительные силы навязывают царю условия, а он безропотно им следует. Человек, отвечающий за других, не имеет права так поступать. Он сказал это и подумал, что внешние силы, пусть не подозрительные, а самые неизбежные, давно навязали ему условия, а он безропотно им следует. Именно потому, что отвечает за других. А она вдруг спросила, что на самом деле означают слова «груз ответственности». Словно услышала его мысли. Он сразу распрощался и ушел. Груз ответственности давил и сигналил: граждане-земляки навострили чуткие уши. Человек, отвечающий за других, не имеет права допускать пересуды…

Зима была тяжелая. Потом говорили «та самая зима». Вслед за изматывающими мелкими стычками в начале февраля случилось сильное нападение. Она была в охране обоза. Однажды днем – наверное, в половине третьего, но никто не запомнил, – раздался истошный вопль: капитан убит! Рядом с ней стоял пожилой ополченец с санитарной собакой. То есть со своей собственной собакой, но специально обученной. Большой дымчатый пес в парусиновой попонке с красным крестом, с ранцем на спине. Она села на землю и обняла пса. Шерсть жесткая, сверху мокрая, холодная, а в подшерстке теплая и пуховая. Дождя не было, а морось висела в воздухе, туман шевелился. Из тумана прибежала Герти, поднимала ее, трясла и кричала: «Жив, жив, ранен!» Оказывается, вокруг кричали все.

Сначала была опасность для жизни, в больнице трижды в день вывешивали бюллетени. Приехала его жена. Потом объявили, что опасности нет. Но и улучшений не было.

Для него это «упражнение в смерти» осталось переживанием блаженным. Покой, никаких страданий, тихое скольжение на волне, поистине самая легкая, райская смерть. Выздоровление началось с безумной боли, как будто смерть пришла еще раз, но теперь с мучениями. Стоило ли выздоравливать – это был вопрос. Сможет ли он остаться капитаном, неизвестно. Его жену граждане-земляки не любили. Уверенные, что жена должна быть здесь, на границе, рядом с мужем, они молча осуждали ее. Ей приходилось придумывать поводы, чтобы объясниться: ее удерживает только долг перед слабым здоровьем детей… Все напрасно. Сограждане считали, что дети тоже должны находиться здесь. Здесь и здоровье поправится, если впрямь слабое! Но не ее же обвинять, что все сложилось так, как сложилось. Мало того, что жизнь коротка и безотрадна, она вся уходит на ожидание. Обманывать себя можно только тогда, когда еще сохраняется иллюзия, будто есть нечто, чего можно дождаться. Надо принимать в расчет последствия ранения. Он знал, что если встанет и опять впряжется в лямку, то повезет воз и дальше. Впрягаться не хотелось. А тоскливые нежелания коварны, и у него начались осложнения: то нагноение швов, то плеврит… Сочувствующих земляков он велел благодарить и не пускать. А тем, кто пришел по делу, запретил отказывать. Однажды санитар спросил, примет ли он посетительниц по делу личному, но срочному. Конечно, примет, зовите. Это была она. Пришла со старшей сестрой. Принесла какие-то синие первоцветы. Да, весна уже наступила. У изголовья стоял стул. Она села. Сестра взяла у нее цветы, взяла стакан и сказала, что пойдет за водой. Вышла и затворила дверь. Она сползла на пол, нашла губами его пальцы и сказала то, что сама не запомнила. Он ответил то, что сам не запомнил. Болезнь его изглодала, по его пальцам можно было изучать кости. Но руки вдруг стали сильными. Он поднял ее, на какое-то мгновение они оказались в постели рядом. Под окном раздался громкий крик: половина третьего уже! – и негромкий окрик: тише, чего шумишь! Звякнуло стекло о ручку двери, послышались голоса Юджины и санитара. Марта потом признавалась, что меньше всего это было похоже на радость. Больше всего – на страх, отчаяние, что ли. А для него как будто еще раз началось выздоровление. Но теперь не с мучением, а с ликованием. Тоске и безнадежности он сопротивлялся, а ликованию сопротивляться не стал.

Разумеется, полная тайна. Разумеется, нехорошо и опасно. У него появились внутренние трудности при встречах со Старым Медведем. Он, кстати, не понимал, как может отец позволять такое дочери. Он сам своей дочери не позволил бы. Хотя, что же было? Им даже просто увидеться и поговорить почти не удавалось. Капитан всегда на виду, о нем всегда известно – должно быть известно, где он находится. Надо было сменить место действия. Марта уехала в столицу: накопились всякие житейские дела. Ему предоставили краткий отпуск для консультаций со светилом-профессором в санатории нервных болезней. Он выезжал не один, поэтому не мог сразу лететь к ней.

… Но вот когда он распрощается со спутниками… В тесной комнатке станционной почты на черный стол ляжет голубой бланк телеграммы, и бледными разведенными чернилами из чернильницы с утонувшей мухой, царапающим пером он напишет чародейные слова: «Буду завтра южным экспрессом. – И еще напишет: «Телеграфируйв третий вагон». В дороге, в третьем вагоне – получит от нее ответ. А потом увидит ее на перроне.

Впереди была бесконечность воли и счастья. Совершенно не сознавалось, что бесконечность кончится послезавтрашним вечером. Три дня и две ночи. Он зашел в вокзальную гостиницу принять душ и переодеться. Полусонный парикмахер невольно вскинулся от его шрамов, но вежливо оживился: «С границы? Шрамы украшают мужчину!» Но он еще не привык к своему новому лицу. Потом рубцы побледнеют, но тогда он багровели ужасно…

Ночь была уже совсем летняя, черно-прозрачная. Пустынный проспект уходил вдаль двумя рядами фонарей и платанов. Когда он подошел к ее дому, веял рассвет. Узорные ворота на кирпичных столбах были заперты, но калитка только притворена.

Цветущий открытый двор. Вот ее окна. На первом этаже сразу налево от ворот. Она спит. Не надо будить. Он стоял, стоял, стоял, глядя, как чернота стекол становится зеркально-стальной под светлеющим небом. Было очень тихо. Он тихо отворил и затворил тугую дверь парадного. Нашел стерженек звонка и тихо надавил. Колокольчик не зазвенел, а чуть-чуть стукнул, царапнулся, шорохнулся. Но через мгновенье дверь распахнулась. Они оба вскрикнули. Обнялись на пороге, спотыкаясь о брошенный саквояж. «Это ты? – Это ты?

Я думал, ты не услышишь. – Я думала, ты не приедешь… – В половине третьего… Не хотел будить…». Он обернулся, запер дверь и сказал: пойдем скорее. Она пробормотала: «Ты здесь, а я как будто все еще жду тебя». Но он уже видел, где ее комната с белевшим углом раскрытой постели. «Не бойся, – шептал он, – я тебя поберегу. Скажи… Назови сроки». Она добросовестно назвала, глядя растерянно и одной рукой расстегивая пуговицы его куртки, а другой не позволяя ему развязать пояс черного кимоно. Гладкий шелк скользил. Невесомо слетел на пол.

Он опустил ее на постель, и она словно попала в жестокий прибой, который крутил, тащил и не давал дышать. «Постой, подожди, отпусти!» – вскрикнула она, и он мгновенно отпустил. Приподнялся с улыбкой, любуясь испугом. Провел щекой по щеке. Она почувствовала бугорки шрама и перестала сопротивляться. И опять прибой понес ее на камни, разжимая, как раковину. Когда все было открыто, он ощутил преграду, жестче отворил ей бедра и сорвался с цепи. Как будто цепь долго держала его за горло, а теперь рассыпалась. Освободительно. И это была она. Он не забывал ее ни на мгновенье.

Долго, стыдно и ужасно. И настолько больно, что ей приходилось стискивать волю, чтобы терпеть. И когда это наконец кончилось, она не успела исправиться: он увидел и прикушенные губы и зажмуренные ресницы. «Ну прости меня, ну прости, девочка моя», – шептал он с искренним раскаянием, сдерживая благодарный смех и целуя ее в глаза. «Я так тебя люблю…» – отвечала она, хотя на «прости» надо отвечать «прощаю».

Он рассказывал, как менял поезда и мысленно рвался прицепить себя вторым паровозом, чтоб побыстрей доехать. Ему было так радостно рассказывать, что он даже удивился – почему? Она слушала, улыбалась, осторожно обнимала его, но с нарастающим беспокойством. Пора было сказать одну вещь, которую говорить совсем не хотелось: попросить его встать, чтобы сменить простыни. Спокойно, чуть стеснительно, в тоне доверчивой дружеской простоты. Она долго собиралась с духом, но ничего не вышло. Еле выговорила, путаясь в словах и задыхаясь от мучительного смущения. Неловко встала и поскользнулась на брошенном халатике. Он вскочил и поддержал ее. На белой простыне горел вишневый круг. Как разлитое горячее вино. Его словно ожгло. Как будто тонкий язык огня побежал по телу. Он сжал ее, смял, бросил лицом в подушку и надолго потерял голову. Потом гладил, как ребенка, целовал растрепавшиеся косы, но она все не оборачивалась. «Девочка моя, маленькая моя, что? Больно?» Но теперь тон дружеской доверчивости был наготове. «Пройдет. Не смотри, а то мне неловко. Поменяю белье». Пятно протекло насквозь. Пришлось подстелить полотенце. Все это ужасно. Подхватила снятую простыню и убежала. Не знала, спешить или медлить. Холодной водой кровь отстиралась. Пальцы подрагивали. Пузырек с марганцевым порошком укатился под ванну. Еле вытащила.

Но вернулась с улыбкой. Он обнял ее в дверях, нежно уложил и стал целовать, опустившись на пол возле постели. И вдруг раскрыл ей колени, как раскрывают книгу, и прижался жадными, жесткими губами к самому пораненному месту. Она зажмурилась и старалась не дрожать.

Дрожала прозрачная занавеска, раннее солнце кружевным светом смотрело на постель. Заснули, крепко обнявшись, но скоро она проснулась и тихонько, чтобы не разбудить, змейкой вывернулась. Неслышно собралась. Глицерин должен был смягчить боль, но привычные синие штаны пришлось отложить. Сгрызла яблоко, чтоб не выходить из дому на голодный желудок. Написала записку, положила на нее ключи, на цыпочках отнесла в спальню. Портфель был приготовлен с вечера. У выхода в зеркале увидела багровые пятна на шее. Повязала косынку.

В центральном банке нужно было продлить договор, списать налог за проценты, внести страховые взносы, еще что-то. Заставила себя думать об этом. В прохладном сводчатом зале долго передвигалась от одной застекленной стойки к другой. Три высоких распахнутых окна смотрели в сквер, их фигурные решетки напоминали о границе.

Под колоннадой в тени лоточник торговал газетами. Выбрала правительственную и утреннюю. Приподняв стопку, нашла оппозиционную. У входа в сквер купила сладкую сигарку, закурила.

Пора было ответить себе откровенно. Признать, не обманываясь, что чувства у нее тягостные и угнетающие, а значит, ненужные, неправильные и безответственные. Увы, поэтичное слово «страсть» обозначает и такие подробности, как закатившийся пузырек с марганцовкой и марлевая салфетка с глицерином. Других подробностей она не допускает до памяти, а это тоже неправильно. Пора и о них спокойно подумать. Нет, спокойно не получается, ведь надо сказать себе, что все это очень хорошо. Этого надо хотеть. Радоваться этому. Может ли она радоваться? Конечно, пусть не за себя, а за него. Придется потерпеть. Она и сама не права. Не замирать надо, а участвовать. Дружескую доверчивость испытывать на самом деле, а не изображать через силу.

Нужно вернуться радостной. Ведь все хорошо. Он приехал. А она так его ждала, что даже не верила, что дождется. Сладкая сигарка помогла думать. Чтобы погасить ее, гранитная урна протягивала пепельницу.

Вдруг налетел порыв ветра, превратил струи фонтана в снежную, перистую сеть и взмахнул ею, как крылом, рассеяв вокруг радугу и брызги. Завизжали в восторге дети. Сирень рассыпала алые отблески.

– Приезжая, предъявите паспорт.

Двое шагнули ей навстречу. Нет, не полицейские. Она сразу догадалась, кто это. Молодые, сплошь в серо-мышастом. Высокая фуражка. Шаровары заправлены в сапоги. Она мгновенным движением накинула на шею ремешок портфеля. За ее спиной стоял третий, его выдавала тень.

– Дайте пройти.

Двое подбоченились, выставляя нарукавные повязки: «добровольцы порядка».

– Не имеете права останавливать. Не имеете права требовать документы.

Тень третьего качнула головой, подавая знак.

– Э-э-э, – сказал самый зеленый паренек. – Общество имеет право себя защищать. Да. Но добровольцы не требуют, а просят добровольно показать паспорт. Все по закону. Да.

– Нет. Вы нарушаете мои права в моей стране.

Народ у фонтана быстро поредел, оставшиеся делали вид, что ничего не замечают. Тень опять подала знак.

– Права честного человека… – уверенно начал мальчишка, но запнулся.

– … не пострадают, – подсказала тень.

– … не пострадают, если честный человек добровольно покажет паспорт добровольцам. А ты приезжая. То есть вы приезжая. Да. Мы пока что по-хорошему просим.

У тени появилась рука, в руке – плетка.

– Права им подавай, – сказала тень. – Все они такие.

Ополченским, отработанным приемом она крутанулась, выскальзывая из их кольца, и оказалась за спиной у пареньков, лицом к тени. Этот был постарше, с желтыми отечными щеками и словно приклеенными усиками. Не хотелось смотреть. Ведь в такой день запомнится.

– Забираем в штаб! – крикнул старший.

– Если вы ко мне прикоснетесь, я закричу: грабят.

– Держи ее!

– Грабят! Бандиты!

Голос полетел по дорожкам сквера. Плетка взвилась и хлестнула. Очень неудачно. Задетый паренек визгнул и отпрыгнул. Из-под земли возникли два полицейских. Обменялись взглядом с добровольцами. Хмуро потребовали документы. Теперь ее окружали кольцом пятеро.

– Проверьте документы у налетчиков. Вы видели, как они на меня напали.

– Паспорт давай! Последнее предупреждение!

Вот такова жизнь в столице. Из-под косынки на шее она потянула цепочку – крепкую стальную цепочку, – и на ладонь лег документ. Плотная картонка в кожаной окантовке. Крупные черные рубленые буквы: «Правовая автономия. Ополчение». Мелкой печатью имя и особые приметы.

– Ополченка… – шепотом ахнул самый молодой и вдруг сдернул фуражку. – На страже дальних рубежей любимой родины…

– Молчи, дурак, – бормотнул старший.

– Будете жаловаться? – пасмурно протянул полицейский. Бляха номер двести тридцать.

– Нет. Дайте пройти.

Полицейские посторонились с задумчивым видом. Младший доброволец неуверенно шагнул за ней, прижимая фуражку к груди.

– Ты извини. То есть вы извините. А что, все правда? И дуэли? Минуточку постой! Ты такая красивая!

– За это и забрать хотели?

– Ну… так вышло. Я не виноват. Старший тебя приметил. Бедно одета, одна… Кто ж знал, что ты ополченка?

– Ты знал, чем занимаешься.

Его позвали коротким свистом.

Время подвигалось к полудню. Она полетела домой с расцветающим чувством праздника. В переулке увидела вывеску винного погребка. Раньше его здесь не было. Прохлада за дверью дохнула настоявшимся горько-сладким медово-кофейным запахом. Крутобокая бутылка муската долго не хотела помещаться в портфель. У поворота к дому купила белых и красных пионов у старушки-цветочницы. В домовой кухне взяла судки с завтраком. Когда вбежала в парадное, дверь уже отворялась навстречу.

Пробуждение в одиночестве кольнуло его тревогой, но растерянно-нежный лепет записки вернул в прежнее состояние. Пожалуй, оно больше всего напоминало то самое «повремени, мгновенье», которое не дает покоя моралистам. Повремени, задержись, продлись еще немного, чтобы потом воспоминание запускало в сердце острые когти. Долго и жестоко, пока сила мгновенья не истает во времени. Он стоял, стоял, стоял у окна, а мгновенье тянулось, смотрело на него решеткой ворот, и въехавшим во двор возом с пирамидой стульев, и кустом цветущего жасмина. И наконец, зазвенело ее появлением. Он бросился отворять, каблучки легко простучали не по ступенькам, а по его сердцу, он поймал ее в объятия, увидев то, что сразу и сказал: «Смотри-ка, ты меня простила!»

По-студенчески, на кухне, весело завтракали, читая газеты и разговаривая. Столешница была выложена гладкими зеленоватыми плитками. Позвякивали вилки и стаканы. Смеясь и сердясь, она рассказала о нападении добровольцев порядка. Не стала писать жалобу только потому, что спешила домой, но потом сообразила, что этого и нельзя было делать. Так-то обошлось без большого скандала, теперь они, может, и подумают, прежде чем на людей кидаться. А с большим скандалом подумали бы о том, как отменить действие ополченского удостоверения.

Утренняя газета сообщала о выступлении скрипача-виртуоза. Решили пойти. Она сказала, что в пять часов придут наниматели смотреть квартиру, но это ненадолго. Он посожалел, что никогда не слышал знаменитую львицу знаменитого Льва.

Она вымыла тарелки, он откупорил бутылку. Перешли в гостиную. Вся мебель стояла в чехлах. Пианино тоже. Она развязала и сняла рогожку. «Сыграем в четыре руки?» – «Сто лет не играл, совсем разучился. Найди мне вторую партию полегче». Она что-то нашла в книжном шкафу и присела рядом с ним на диван, развернув ноты. Но он медленно отложил их, и притянул ее к себе на колени.

Он чувствовал себя так, как будто многолетняя усталость ослабляла хватку, выпуская его на свободу. Он подумал, что это можно сказать вслух, и сразу вспомнил, что теперь можно говорить все что хочется. И делать все что хочется. Прижался губами к нежной ямке под шеей, двинулся ниже, ниже. В ложбинке языком ощутил родинку. Оторвался, чтобы посмотреть. Отвел край халата, встретил испуганный взгляд. «Ты нервная и стыдливая, правда?» – «Наверное, правда. Поэтому и страшновато. Знаешь, несовпадение в стыдливости…» – «А мне хочется задеть твою стыдливость…» – «Пожалуйста, не надо!» – «Почему не надо? Ведь все мое?» – «Все твое! Но и мое тоже». Он стиснул ее и засмеялся. «И твое тоже. Но ты миноритарный акционер, а контрольный пакет у меня». – «… как?» – «… не так серьезно, маленькая моя, чуть легче, чуть больше дыхания… – Да ты мне вздохнуть не даешь…». Он опять поцеловал родинку и услышал губами, как у нее сердце колотится. «С перебоями стучит. Расскажи, о чем. – «О тебе, конечно. Ужасно странно и совсем непонятно». – Любовь?» – Ну да. Называется любовь. Но от названия яснее не становится. А ты разве понимаешь? Неужели объяснишь?» – Попробую. Я много лет сам себя не чувствовал, а теперь чувствую не только тебя и себя, но даже… как пели в вагоне или как звякнул колокольчик. Понятно теперь? – «Пока нет. Я подумаю». – «Девочка моя маленькая, не мыслями подумай, а по-другому. Ты словно боишься ко мне прикоснуться». Она тихонько обняла его, прижалась щекой к щеке, потом сомкнутыми губами чуть тронула губы. Но ее испуганная скованность зажигала ему кровь сильнее любой вакханалии.

Передышку в мучительном жизненном беге дарит тело. Тревога и угрозы отступают за край сознанья. Он просил «позволь, разреши», она отвечала «да» и повторяла себе, что все это хорошо, правильно и этого надо хотеть, но в оцепенении закрыла глаза, когда он медленно взглянул на свои пальцы в крови и вдруг жадно поднес их ко рту.

Подробности протекли для них в разном темпе, но потом время совпало. Пора было ждать нанимателей квартиры. Переодевшись для выхода, они наконец-то заиграли в четыре руки, и она подумала, что за пианино близость чувствуется гораздо сильнее, чем в постели. Но не сказала, конечно, а спросила, что пели в вагоне.

– Да то же, что и у нас. Но одну песню раньше не слышал, а ее много раз повторяли. Наверное, новая. – Он тронул клавиши, подбирая мотив. Подобрал и стал напевать, педалью изображая вздохи гармоники. Граждане-земляки и вообразить бы не могли своего капитана за таким занятием.

Думал, верил, что судьба пополам:

Все счастливцы позавидуют нам.

Дни мелькнули немой чередой.

Я вернулся лишь проститься с тобой.

Плачет сердце, скорбя и любя,

Навсегда я уйду от тебя.

Где я был, не скажу, не гадай.

Позабудь меня, родная, прощай!

Смотрит с неба голубая звезда.

Не увидишь ты меня никогда.

– Где же он был? Откуда вернулся? – заинтересовалась она, подхватывая мелодию.

Любительница сказок еще выдвигала предположения, а певец уже понял, что петь не стоило. Герой баллады побывал не в зачарованной чаще и не на том свете, а попросту у себя дома. Поглядел на жену, на детей, и простился с весною своей… Не хочу, не пущу, не отдам…

– Что с тобой? – осторожно спросила она.

– Мотив крутится, и рифмы прыгают. – Он обнял ее и речитативом проговорил, наигрывая одной рукой: – Ни волкам, ни гробам, ни врагам сероглазую весну не отдам.

Серые глаза просияли. Она тоже обняла его и спела: – В занавесках синеет рассвет, я ждала тебя тысячи лет.

– Вот как, тысячи? Срифмуй-ка мне половину третьего.

– … ... Только не на эту мелодию, ладно? Она о расставанье. Давай на «Майскую». Знаешь ее? Я с тобой, навек твоя?..

Сквозь быстрые аккорды зазвенел колокольчик. Пришлилюди по объявлению, наниматели квартиры, тихие супруги с подростком-сыном.

Марта представила капитана: мой коллега и советчик. Разбегаясь вниманием на обстановку квартиры и жуткие шрамы «коллеги и советчика», наниматели этого не услышали. Они спросили: почему мы заключаем договор не с вами, а с вашей дочерью? Его это не ранило, он только улыбнулся: потому что она хозяйка.Поторговались и договорились. Решено было завтра же записаться к нотариусу и как можно скорее оформить контракт. Но до завтра были тысячи лет, а послезавтра никогда не наступит.

Чтобы понять свое состояние как счастье, человеку нужна – пусть тайная, неясная, в колодце души – уверенность, что впереди бесконечность, что это только начало. Счастья не бывает «в последний раз». Капитан никак не мог вспомнить, зачем ему так уж обязательно уезжать послезавтра. Для этого были серьезные, неотменимые основания, но какие? Память словно огл

В зеркальной воде канала отразились золотые крылья грифонов, охраняющих мостик. Сверкнул виртуозностью юный скрипач. Это был новый идол публики – Изумрудный Ангел, знаменитый, впрочем, не столько дьявольскими трелями, сколько искрящимися глазами и вдохновенными кудрями. Прославленных глаз они не увидели, потому что им достались стоячие места на балконе позади сцены. Восторг зала кипел взмахами белых платочков и летящими цветами.

Сравнивая Ангела и Льва, она с наивным провинциальным патриотизмом решила, что Лев лучше.

– Ты говорила, что львица мяукает и чирикает.

– Да, да! И рассмешит, и плакать заставит.

Огонек свечи сквозь зеленое волнистое стекло создавал впечатление подводного царства. Ужинали в ресторане на крыше гостиницы. Столики на двоих прятались в беседках, заплетенных плющом. К низкой стеклянной вазочке с белыми петуниями была прислонена карточка: Изумрудный Ангел в белоснежном фраке прижимал скрипку к сердцу и устремлял изумрудный взор в безоблачную морскую даль. На втором плане белела новая гостиница модного курорта.

Обстановка царапнула его напором нарядной банальности. Он сказал об этом. Она откликнулась так, словно была гораздо старше себя самой: «Все это пошлость, пока все это есть. А когда не станет, то из пошлости превратится во что-то совсем другое…»

Зелено-голубая, полная, пронзительная луна встала над морем, проводила их домой и внимательно смотрела в спальню, споря со светом лампы. Откуда-то долетел нежный, дрогнувший звон: пробили часы.

Все эти годы он был каменным истуканом, изваянием долга и должности. Теперь живая радость текла по нервам, как будто выветренный сухой гранит вздохнул и обернулся человеком.

Она вошла и погасила лампу. Стало еще светлее. Она сама развязала пояс, уронила кимоно с плеч и качнулась ему в руки. Тихо, покорно, отдающимся, беззащитным движением. Страсть – тоже иной мир. Заколдованный лес, где цветет папоротник. Алыми огоньками на шее. Он был оборотнем заколдованного леса. Он впился губами ей в грудь, чтобы расцвели новые огоньки. «Я тебя люблю», – сказал он, но слова ничего не выражали. «Где ты была раньше?» Но эти слова тоже не значили ничего.

На краю света, на границе оставалась другая жизнь, где они были другими и куда нужно будет вернуться. Зачем они выбрали полную тайну – опасную и ненадежную? Что их разделяло? Она считала себя виноватой перед ним: тем, что нарушила покой человека, отвечающего за других. Но ведь он так не считал. А если хотел оставаться в глазах земляков все тем же изваянием долга, то выбирал ложь, потому что уже не был им.

«Кто ты такая? Откуда ты взялась? Кто я такой?» А пальцы мяли и рвали ее. «Что мне с тобой делать? Ну что, говори!» Он руками и словами искал – и находил – соответствие своей острой, пронизывающей радости. Она в страхе искала и не находила ответа, потому что не понимала его. Ей казалось, что она пробудила какие-то страшные силы, с которыми не может справиться. Ей хотелось просить у него прощения.

Он шагнул назад и повлек ее за собой так, что ей пришлось опуститься на пол. Поддерживая под затылок, запрокинул ей голову. И прикоснулся к ее губам самым чувствительным для себя прикосновением. Она не отстранялась, но закрыла глаза и замерла. Он подушечками пальцев погладил ей веки, ожидая. Не дождавшись, шепнул: «Не бойся. Потерпи немножко. Я тебе помогу». Губы испуганно разомкнулись. Новая близость не давала дышать и отзывалась в груди тошнотой. Он крепко обхватил ее голову, направляя движения. В последний миг она совсем задохнулась, и это вино попало в дыхательное горло. Он уложил ее на постель, стучал по спине, как поперхнувшегося ребенка, подал другого вина, виноградного, и она подумала: «Не захмелеть ли?» Чтобы хмель унес самые трудные подробности. Но тут же прогнала эту мысль как предательскую. Жизнеруководительные принципы велели понимать свои желания, а больше всего она хотела взаимности с ним. И если вмешалась в его жизнь, не имея на то никакого права, то следовало терпеть. «Я напугал тебя, маленькая моя», – сказал он. «Хотя обещал поберечь!» – она чуть не произнесла вслух эти слова, сразу мелькнувшие в уме. Но оказалось, что ей больно говорить. Шепнула: «Напугал. Немножко». Он приподнял ее голову вместе с подушкой, поднес к губам стакан с вином. Тоже зашептал: «Обещал поберечь, а накинулся, как волк-оборотень. Но если скажу, что раскаиваюсь, то неправда». Он сидел на полу у изголовья. Луна сияла в окне. Чуть слышно трижды пробили часы. «Это на почтамте…» – прошептала она. «Расскажи, как ты меня любишь, – прошептал он. – Моя девочка, мой храбрый ополченец». И вся ночь шептала, и звенела, и дышала…

Второй день. Истерика встречи прошла, как проходит гроза. Под ясным временем-небом появился рыцарственный друг, мудрый муж, добрый товарищ и нежный любовник. Взаимность раскрывалась. Третий, последний день встретили дружно и весело. С утра были у нотариуса, подписали договор с нанимателями. Заехали на книжный склад заказать и отправить новые книги – к себе, на границу, в городскую библиотеку. Возвращаясь, услышали, как пробили часы на почтамте. «Уже час? – удивился он. – Или половина первого?» Но была половина третьего. Рыцарь, герой, друг разом исчезли. Подступающая разлука – на три, на четыре недели – не казалась ей мучением. Да, очень грустно, но печаль светлая и обещающая. Был чудесный, нелегкий праздник. Они начали узнавать друг друга. И вся жизнь впереди! Выговорить это трудно, а спеть в рифму, на два голоса, подыгрывая в четыре руки, – и просто, и весело, и самая настоящая правда. Свою детскую иллюзию она поняла в тот момент, когда иллюзия рассыпалась. Его злое отчаяние говорило о том, что это не начало, а конец, что настает долгая расплата за краткую краденую, страшную близость. За новую жизнь.

Вечер на разлучающем вокзале наступил не через тысячу лет, а словно через несколько минут. Шум, говор, запах перрона – все, что было волнующе-радостным, стало режущим и невыносимым.

Они молчали и молчали. В опущенном окне вагона трепыхалась занавеска. Он так и не вспомнил, почему нельзя остаться еще на несколько дней. Прощание давалось очень тяжело, хотя расставались совсем ненадолго. Но у обоих пропала уверенность, что это только начало.

Легкая занавеска, белая, но грязная, вылетела из окна прощальным взмахом. Оставалось две минуты. «Девочка моя, пойдем домой», – сказал он. Ее распухшие губы, искусанные волком, дрогнули в беззвучном шепоте. Как будто столкнулись «пойдем» и «нельзя». Потекла последняя минута. Он мог, даже и не говоря ничего, взять ее за руку и увести…«Заходите, пора!» – прикрикнул кондуктор, недовольно указывая на ступеньки. Он слепо подхватил саквояж и поднялся на площадку вагона. С лязгом, свистом и вздохом поезд тронулся. Она пошла рядом со ступеньками. Потом побежала, побежала… «Назад! Осторожно!» – сердился кондуктор.

Он мог бы спрыгнуть. Или выйти на первой же остановке. Или на второй. На третьей…

Войдя в зал ожидания, села в изнеможении на скамью, откинула голову на высокую спинку. Дыхание выравнивалось, стиснутые мышцы понемногу разжимались. И оказалось, что все тело болит, как избитое. Вдруг она почувствовала кровотечение. Что это такое? До конца женского месяца оставалось три дня. Может быть, сроки сбились. А может быть, не следовало бегать, когда больно даже ходить.

«Вам плохо?» – спросил подошедший дежурный, приглядываясь и принюхиваясь, не пьяная ли. «Плохо», – бессознательно ответила она. «Можете встать? Провожу в амбулаторию» – «Спасибо, нет. Проводите, пожалуйста, на стоянку, я поеду». Она решила поехать к доктору – старому другу, дедушкиному коллеге. В первый же день в столице она навестила его. Теперь лучше быть с ним, чем одной.

Старый доктор по привычке многих лет называл ее «девочка моя» и гневался с откровенностью медицинского цинизма. Осмотр и манипуляции прошли в мрачном молчании, потом он с досадой швырнул в лоток блеснувшее и зазвеневшее зеркало и разрешил: одевайся. Когда она вышла из-за ширмы, хмуро подозвал: «Ну-ка зев посмотрю. Открой рот и скажи «а». Так я и думал! Девочка моя, ты в уме такое позволять? Тебе нравилось, признавайся! А если нет, что это значит? Зачем ты терпела? Если он не знает, что можно, а что нельзя, почему не запретила? У тебя своя воля есть? Ты понимаешь, что он тебя повредил? Любовь – это дело десятое, а первое – слизистые оболочки. Ты дура набитая, девочка моя!»

Вынес приговор: никуда не пущу, тебя наблюдать надо, останешься ночевать здесь… Когда этот, твой… хватится, пусть идет сюда, я сам с ним поговорю. А хочешь правду, девочка моя, он и не хватится, не вернется. Такое у меня ясновидение.

Не вернется, согласилась она. Но телеграмму пришлет. «Жду, помню, люблю, прости меня, девочка моя». О дальнейшем ясновидение молчало. И она поняла, что в душевном ошеломлении трудно понять, что произошло, различить горе и счастье, надежду и ужас, преступление и наказание, начало и конец.

Глава 10.

Вечер

Последний запрос я дописал, когда сумерки легли на бумагу густо-зеленой тенью. Блаженно потянулся, закидывая руки за голову.

На улице было еще розово-ясно. Настойчивый стук, который я раньше слышал и не слышал, оказался загадочной работой на высоте. Старик-хозяин и двое соседей, сидя на крышах, еще залитых солнцем, крепили к стенам над вторым этажом какие-то брусья. Спросил, перекликнувшись. Вот оно что. Натянуть на кронштейнах проволоку, накрыть перекресток виноградным навесом. А если высокий воз? Нет, такого высокого не бывает. Хозяин отвечал смущенно-сдержанно. Я взялся за это дело – развести его дочь со сбежавшим мужем. Или выяснить, что предателя нет в живых. Анита не заходила, но весь день мелькала за окном в глубине сада.

Странно-приятное, но раздражающе-язвящее чувство крутило нервы. Поначалу оно пряталось, но нашептывало и покалывало. Утром, случайно встретив Феликса, я вдруг привязался проводить его на завод. Он обрадовался. То забегая вперед, то прыгая на одной ноге, горячо рассказывал, что на семейном совете решили сегодня же просить у города ссуду и начинать строительство. Остановившись у заводских дверей, я входил в подробности и переспрашивал. Он весь светился. Хлопал меня по плечу, тряс за руку, улыбался до ушей. Я и правда думал, что меня захватывает это мальчишеское сияние, но вдруг за решеткой распахнутого окна появился капитан. Он стоял вполоборота и, кажется, не видел нас. Но я ведь тоже стоял вполоборота и смотрел совсем в другую сторону. И очень хорошо понимал, с какой на самом деле целью я здесь оказался.

В обеденный перерыв через силу потащил себя в больницу, не ожидая ничего хорошего от визита. Но обошлось легко и почти мимо сознания, потому что сразу за больничными воротами подстерегла новая острая встреча – с капитаном. Он разговаривал с доктором. Похоже, прощался. Я коротко кивнул, не останавливаясь.

Раненого страдальца в палате не нашел. Чуть не поддался соблазну исчезнуть, оставив на тумбочке ритуальный гостинец – книгу и бутылку красного вина. Но спросил, где он, и спустился во внутренний дворик. Там было уютно. Арки, светлая тень винограда, в кадках фикусы и лавры, посередине питьевой фонтан – столбик с каменной чашей. Андрес недовольно опустил на колени газету. Голова перевязана, возле скамейки костыль.

Если вспоминать и разбираться, то было, разумеется, досадно. Он смотрел с высокомерной мрачностью и всей повадкой недоумевал, зачем я сюда явился. Впрочем, ничего трудного от меня не требовалось. Бодро-сочувственно расспрашивать о здоровье, простодушно не замечать неприязни, посещение не затягивать. Он хмурился, пожимал плечами, цедил «да, нет, не имеет значения». Постукивал по ладони свернутой газетой. На прощанье покосился на меня и хотел что-то спросить. Но дернул щекой и не спросил. Нет так нет. «Желаю скорейшего выздоровления» Все понятно. Оба хороши.

Солнце зашло, сумерки поднимались от земли к небу. Переодевшись и отказавшись от ужина, я вышел на улицу и свернул к школе, где шло заседание коллегии. Странное чувство напоминало приятную мускульную боль… как если бы существовали психические мышцы и ныли в поисках удобного положения. Это ли называется ревностью? Когда-то я брался объяснить Марте, что такое ревность, но, оказывается, не знал сам. Вдруг с оторопью сообразил, что не когда-то, а вчера! Но вчерашний полдень казался таким далеким, что попытка мысленно поставить его на правильное место вызывала умственное головокружение.

Зеленоватая темнота перетекла в синюю. Отворенные окна на втором этаже светились все теплее и ярче. А возникший рядом Феликс – еще ярче. На мои расспросы он опять захлебывался от полноты сердца. В увлечении договорился до того, что теперь можно – «ведь теперь можно, ты пойми, маленького родить! Ты представляешь – сын! А я – отец. Неужели так и будет? Говорю, а в голове не укладывается!» – «Что, уже ждете?» Он было смутился – «это я про потом, про после!», но сразу захохотал – прямо в звезды.

За окнами началось движение. Заседание коллегии кончилось. В желтом прямоугольнике двери обрисовались первые фигуры. Мы подошли поближе. Оживление, говор.

А, дожидаешься? Все в порядке. Ссуду выделили. Сейчас бумаги пишут. Небо-то какое ясное. А ночью дождь. Да, похоже. Что-то в воздухе скапливается… как бы не гроза с градом. Нет, без града обойдется, я такие вещи костями чую…

На ступеньках появился Виртус, заметил меня, обвел по контуру злокачественным взглядом и сурово двинулся навстречу. Но вдруг развернулся и пошел прочь. Белая косынка гневными рывками исчезла в темноте. Чем это я ему не угодил?

Кто-то незнакомый шагнул ко мне, нацеливаясь хлопнуть по плечу: «А вы кого ждете?»

– Вышел встретить жену, – самым доброжелательным тоном сообщил я. Он улыбнулся. Очень крутой очерк как бы выпяченного рта, слегка раздвоенный подбородок. Серьга в ухе – серебряный гвоздик с бирюзой. Дико видеть.

– Да. Жену. Конечно. А я думал – меня. Вы же с самого утра хотите мне сказать, что вы победитель, а я побежденный. Это правда. А что еще? Что сам виноват? И это правда. А еще? – И все так же заботливо-ободряющее улыбался.

Я тоже оскалился, изображая вежливую улыбку. Губы одеревенели, зато психические мышцы наконец-то нашли удобное положение. Неужели я хотел сказать ему именно это?

– В больнице мы встретились случайно.

– Вот как? А сейчас не случайно. И что же?

– Она мне ни в чем не признавалась, я сам догадался.

– Вот как? И что же?

– Хотелось бы понять, что вы намерены делать.

– С собой или с вами?

– Ничего плохого со мной вы сделать не хотите, – уверенно и даже искренне сказал я.

– Ну, я не я, а зверь во мне выслал бы вас отсюда. Два часа на сборы!

– Зачем? Я бы увез ее с собой.

– Сами знаете, что нет. И вы не увезете, и она не поедет.

Какой-то зверь в нем несомненно сидел. Но зверь загрызает, а не высылает. Я сказал это вслух. Потом понял, что мне она не признавалась, а ему призналась давно. Сказал и это.

– Имею право высылать без объяснений. – Пауза. – Выбросьте из головы. Напрасно я это сказал. Я сам уезжаю. Сегодня в ночь. Нет, всего лишь вызывают в столицу.

Тема иссякла, но я уже понимал, что ему тоже хочется говорить со мной. Он посмотрел осторожно – или настороженно? – и продолжал. Продолжение оказалось отвратительным.

– Вы не знаете одну неприятную вещь. О вас пошла сплетня. Дебош в борделе. Есть желающие довести до ее сведения.

– Так вот за что Виртус на меня чуть не кинулся!

– Не только за это. Еще за вчерашнее.

– Пусть говорит, что хочет. Она не станет слушать.

– Но ведь на самом деле так и было?

– На самом деле, – начал я с оскорбленным видом и вдруг закончил: – На самом деле не знаю. Безобразно напился, ничего не помню. Но думаю, вряд ли.

Он странно посмотрел. Потом так повел подбородком, словно выкручивал шею из тугого ворота, – хотя ворот был расстегнут – и сказал:

– Не стоит здесь стоять. Посидим у Карло.

Сели на веранде. Подняли стаканы, но не сдвинули.

Заливалась гармоника. Предгрозовая душноватая влажность висела в воздухе. Нам обоим хотелось говорить, но трудно было выбраться на дорогу.

– Она ничего кроме зверства от меня не видела, – вдруг сказал он. Тихо, внятно, все с тем же выражением заботливого старшего товарища. Это было слишком. У меня в ответ долго не складывались слова.

– Вы хотели сказать, что для меня это приключение на границе, а для вас… не приключение.

– И это тоже.

– А еще… другое: застрелиться…

– Куда мне стреляться, у меня дети. Но что-то такое вертится на уме, это правда. Я как-то сыну, годика полтора ему было, говорящий волчок смастерил. Пустишь – свистит, визжит, а пойдет потише и выговаривает: мама, мама. Запомнилось почему-то. Даже знаю почему. Бывают по молодости такие минуты, когда кажется, что все будет хорошо. А теперь вертится в мозгу и вдруг выговаривает: хватит, пожил.

Опять уставились друг на друга. Мне на плечо опустилась неуверенная рука. Громкий, но подрагивающий голос пьяненького Юлия завел его всегдашнюю тягомотину о том, какой я хороший. Он потянул стул и подсел к нам. Чуть не с испугом я увидел такой же гвоздик бирюзовой серьги в его страшном ухе, похожем на распластанную лягушку. Перекрикивая гармонику, он убеждал капитана присмотреться ко мне хорошенько, потому что –

– … душа добрая – это важней всего. И ужасно умный. Вроде моего Гая. Сейчас расскажу.

– Дедушка Юлий, идите домой.

– … пойду-пойду. Строгий какой. Вы не думайте, капитан, он по делу строгий. У меня сердце слабое, слезы сами текли, а он строгостью мигом утешил.

– Дедушка Юлий! Идите домой!

– … пойду-пойду. Попозже. А я так за них рад. Слышишь, Стефан! Он и она. Такая парочка, загляденье! Я раньше всех догадался. Еще когда первый раз с ним говорил. Он даже посердился тогда на мою догадливость.

– Дедушка Юлий, вы обещали слушаться! – шипел я.

– Выпейте с нами, дедушка, – усмехнулся капитан. – Расскажите.

Юлий покрикивал, посмеивался, заговаривался. К нашему столику подтянулись еще несколько человек. А потом мы оказались в тесном веселом круге. Дряхлый младенец, которого невозможно было остановить, добивался, будем ли мы играть свадьбу. И когда? И как?

… – сто лет настоящей свадьбы не видал. Чтоб пир горой. И вино рекой. И невеста в платье с оборками. И фата с венком. Меня-то пустите посмотреть? А у покойницы и платья нарядного не было. Мы были сироты одинокие, и я, и покойница. Соседей позвали, посидели. Но такая бедность, такая бедность… Молодежь не представляет. А все равно хорошо. Горько, кричат, горько, подсластите. Покойница личико спрятала… а я … – он всхлипнул, на носу повисли слезы, – а я так за них рад, слышишь, Стефан…

Вдруг толпа мгновенно расступилась, и к нам втолкнули Марту. Запрыгал безалаберный шум. У меня за спиной женский голосок – нет, скорее детский – попробовал крикнуть: горько, подсластите! Юлий застучал кружкой:

– Вот она, красавица! А ты чего ж? Покажи, как жену любишь! Смотрите, покраснела вся. Личико прячет. Горько, горько!

… хотя она не краснела и не пряталась, а быстро-остро пыталась понять, что происходит.

За Юлием начали подхватывать. Сейчас эти дурацкие выкрики грянут скандирующим ревом, от которого не спасешься. Но она вдруг спросила: «Дедушка Юлий, о чем вы плачете?» Метнулась к старику, наклонилась над ним, обняла. Вопли раскололись. Она позвала: «Карло, Карло! Идите сюда скорей!» Круг распался, пропуская Карло. Они вдвоем подняли отбивающегося старика – «куда вы меня, зачем?» – и увели.

Народ понемногу откатился от нас. Я думал, что капитан тоже распрощается, но он оставался. Если я правильно понимал его молчание, то удерживал меня на месте. Так и сидели. Ее не было долго. Наверное, она ждала, пока один из нас разумно уйдет. А может, и нет. Наконец, вышла. Капитан увидел ее первый и встал, подвигая ей стул. Теперь сидели втроем. Нельзя было молчать, и я очень неудачно спросил, когда он будет в столице. Хочет успеть к Южному экспрессу? Он не ответил. Смотрел на нее. Она негромко начала о том, что с Юлием все в порядке, повеселел, сидит со стариками, а если что – тогда Карло его у себя уложит.

Лампа висела у него за спиной чуть сбоку. Мне был виден его профиль с темной стороны. На столе, как вырезанная, лежала тень виноградного листа.

– Не надо, родной, – сказала она одним дыханием. Не мне – ему.

Он встал. Мы тоже. Все с той же внимательной улыбкой он сказал: «Экспресс прибывает в половине третьего».

… хотя все знают, что ровно в восемь.

Поцеловал ей руку, кивнул мне и ушел. Этой своей героической летящей походкой. Гармоника запела, площадь заплясала. Возле ступенек его перехватил знаменосец и ринулся следом, разыгрывая издевательский фарс «усердие подчиненного»: заскакивал с одного бока, с другого…

Она вернулась за стол, достала из нагрудного кармана патрончик с тоненькой коричневой сигарой. Я поднес огня. Ни разу не видел, чтобы она курила.

– Пойдем домой, радость. Поговорим по дороге.

Тихо разжал ей пальцы, взял сигару, затянулся. Крепкая вишневая сладость ударила в голову.

Чей-то взгляд приковался из темноты. Звонко-храбрый голосок окликнул: «Марта!» Она оглянулась. Я вскочил, заслонив ее и громко спросил Аниту, не деда ли она ищет. Он тебя тоже искал. Но Марту звать незачем, она его не видела. А я видел. Поэтому предупреждаю: он очень тобой недоволен.

Глава 11.

Румянец заката – предвестие гроз

Нас подвезли. Повозка покатила дальше. В набегающем ветре донеслись слова песни, и все смолкло. Дуб-великан стоял черной горой. Впереди медово светились окна дома.

Она хотела что-то сказать, но у меня нечаянно слетел вопрос: что такое «в половине третьего?» Она замерла. И я, великодушный друг, каких не бывает на свете, тут же взял себя в руки, а ее за руку. «Ну, не говори. Расскажешь потом. Когда с силами соберешься. А сейчас скажи, о чем думаешь».

– Не словами думаю, – пробормотала она. – Как он смотрел. Как ты смотрел. Как Юлий смеялся, а слезы бежали.

Очень вовремя из-за колючих кустов выглянул плоский белый камень, еще теплый, не остывший. Великодушный друг усадил печальную подругу, а сам растянулся на траве, положив голову ей на колени.

– Давай расскажу, что сам думаю, а потом обсудим. Ты мучишься из-за нас обоих. Еще и Юлий подвернулся. Но из-за меня мучиться не надо. Правильнее всего, чтоб я о тебе позаботился. Он благородный человек. Мы с ним поговорили. Откровенно. Он считает себя виноватым перед тобой. Он так сказал. А ты считаешь себя виноватой перед нами обоими. Это я сам чувствую. Ты его до сих пор любишь. По-человечески. И это правильнее всего. Да, такое несчастье. Но можно справиться. По-человечески. Мне бы хотелось стать друзьями. Но это от него зависит. И вряд ли может скоро случиться. Ему тяжелее всех приходится.

Вполне получилось выговорить, хотя некоторые слова застревали.

Притихшие пальцы поглаживали мне лоб.

– А теперь, радость, я скажу, в чем твоя большая ошибка. Есть такие обстоятельства, когда плакать обязательно. А ты этого не делаешь! Вот сейчас улыбнулась, я чувствую. А надо, чтоб на меня капали твои горячие слезы.

Ясный свет из окон был расчерчен узловатой решеткой. За ней всплыла кошачья тень. Кот просунул голову сквозь прутья и выпрыгнул нам навстречу. Тень руки подняла занавеску, и голос Юджины сказал: «Уже не знали, что думать. Заходите скорей. Не ужинаем, вас ждем» – «Мы чуть позже». – «Что случилось?»

А ничего не случилось. Просто я как будто назад, в детство-отрочество оглянулся… Я взял Марту за руку и повел от окна.

Хотя победителю великодушие нетрудно, чужая уязвимость по застарелой привычке слишком часто вызывает его к расправе.

Для отца я постоянно был подсудимым, а он выступал судьей и прокурором в одном лице. Каждую минуту я знал, что обманываю его надежды. «Опять! Ты вечно! Больно сравнивать!» – многолетний припев наших отношений. Но особенно суровым приговор бывал в двух случаях: когда какая-то вина, неудача, ошибка очень огорчала меня-ребенка… или когда удача очень радовала. До странности поздно я понял, что ему больно сравнивать не меня с недостижимым идеалом сына, а себя с недостижимым, любимым мною дядей.

Детские обиды прихлынули слишком нелепо, но так чувствительно, что я не удержался заговорить о них. Наконец, опомнился. Стало стыдно, чему следовало бы раньше случиться. Она слушала, раздумывая.

– И ты в детстве дал себе слово, что будешь защищать, а не расправляться?..

Мы вернулись к дубу, вошли в черноту под ветвями. Белый оскал черепа не столько был виден, сколько угадывался.

– А что он ответил, когда ты ему призналась? – спросил я.

Сели, прислоняясь к могучему стволу.

– Есть такая легенда…

– Он вспомнил легенду?

– Да. Мы о ней часто говорили.

– Расскажи.

– Она длинная. Смертный герой и бессмертная королева. Но кончилось тем, что надо было расставаться. Выбирать пришлось ей. И она выбрала уйти. Герой сказал: что же теперь будет? Она уходила, а он спрашивал: что же теперь будет? Но ее муж – он был бог моря – дал им напиток забвения, чтобы они все забыли, и взмахнул между ними своим плащом, чтобы они никогда больше не встречались.

Бело-синяя вспышка. Бог грозы взмахнул над нами плащом. Дуб прошумел. Загромыхало. Она схватила меня за руку. «Скорей, скорей отсюда!» Выбрались, спотыкаясь среди корней, бросились бегом. Юджина кричала и звала нас. В блеске молнии встала стена ливня. Мы вбежали на веранду промокшие насквозь. Мне было весело. Я обнял обеих сестер и потащил под дождь. Юджина в последний момент вывернулась и скрылась за дверью. Сверкал глазами небесный лев, рычала небесная львица. Я сдернул рубашку, сбросил сандалии, закинул на веранду. А теплый водопад шумел, плескал, барабанил по коже, но и гладил… Нервы отзывались электрическим вспышкам. Прижал к себе Марту, почувствовал, что и ей хорошо среди блеска и воды. «Ты меня вылечила, радость, видишь, слышишь? Не думай сейчас о нем. Будь со мной…»

Меня переодели в штаны и рубаху Старого Медведя. Не то чтоб я в них совсем утонул – все-таки и сам неплохого роста, но сложение у старика завидное. С детской досадой почувствовал себя каким-то узкоплечим. Для досады была и другая причина. Вместе с Юджиной нас встретил Гай. Сестры решили подружить новоявленных братьев.

Что со мной? Что мне так неприятно в нем? Наперерез посверкивающей злости, с видом веселой любезности поблагодарил Гая за вчерашнее. Принес ли он скрипку, сыграет ли нам сегодня? Оказывается, принес. Сразу заговорил о Льве. Вот кто мастер, а он ученик-подмастерье. Как и у Юлия, и у кирпичного деда. Чудесные у нас старики. Я с энтузиазмом согласился. Но подумал, что человек, который так спокойно признает чужое первенство и свое ученичество, чересчур в себе уверен. Сестры относятся ко мне очень доверчиво. А у него на мой счет иллюзий нет. Наверное, мне неприятно именно это.

Нет, никаких задних мыслей я в нем не улавливал. Но он, наверное, чует мои задние мысли, если уж чует воду в глубине земли. Знает сплетню про дебош… Хотя и я видел его в полном безобразии. Утешение слабое. Кто он вообще такой? Его паспорт я посмотрел, когда подписывали с Юлием договор опекунства. Нужно было проверить, когда он получил гражданство и какое было прежнее. Однако выяснилось, что родился он в столице. Что ж, ничего особенного. Какой-нибудь негоциант привез из заморских стран темнокожую игрушку. Или отец был поэкзотичнее – путешественник, авантюрист… Ребенка вряд ли признал, но в помощи не отказывал. Образование дал, а наследством обошел. А может, его отец жив, и у них прогремел трагифарс разрыва. Но это скорее мой случай.

Зачем он сюда приехал, чего хочет, какой у него опыт, неизвестно. Я обращался с ним как недовольный барин с безответным слугой, а он оказался таинственным незнакомцем и черным принцем. Он и Юджина – на редкость эффектная пара. И это мне неприятно. Он как гравюра жестким резцом, весь из углов. Острые скулы, острые плечи. А она рядом с ним как золотистая акварель. С едким чувством, но с дружеским видом я это и вслух сказал. Всем понравилось. Ему тоже. «Черный кот и рыжая кошка» – заулыбалась Юджина. «Черный лев и золотая львица», – любезно поправил я. «Нет, должности льва и львицы у нас заняты». Смеялись. Мы пили вино, а Гай – лимонную воду. С прорвавшейся нервностью я попросил коньяка. Захотелось обжечь горло.

Коньяк успокаивал.

Юджина собрала тарелки, принесла неизбежные цукаты с орехами, а потом положила на стол карандаши и бумагу. Весело сказала: «Открываем совещание» Что такое, о чем? Выслушал объяснение.

Вместе со мной им не терпелось обсудить, что сейчас можно сделать здесь, в городе и на границе, чтоб интересно и с пользой. Чтоб вышло приятное и нужное. Чтоб людям понравилось и чтоб дело серьезное.

Я слушал с заинтересованным выражением, но иронически. Хлебнул коньяку.

Они что-то почувствовали, но не поняли. «Не хочешь говорить? Устал?» – спросила Марта, обнимая и заглядывая в глаза. Я мигом ответил, что очень хочу, только выскажусь последним, как самый неподготовленный.

Началось не так ужасно, как могло бы. Пунктом первым – издать сказки. Марта с Гертрудой собирают их уже несколько лет. Начали просто для себя – интересно же, но потом стали записывать правильно. Набрались разные варианты. Правильно – это как? – полюбопытствовал я. Ну, именно так, как сказочник рассказывает. Какие-то слова, например, непонятные. Не исправлять их, а спросить и приписать объяснение. Все узнать о сказочнике. Кто, откуда, от кого сказкам научился. Описать его манеру. Некоторые увлекаются, изображают по ролям, на голоса. Другие ровно, спокойно, но все время от себя что-то добавляют: например, хорошо или плохо герои поступают.

Герти уже переписывает тетрадки набело. Скоро закончит, и можно отдавать в типографию. Это дело простое. А вот посложней. Надо собрать воспоминания о событиях. Что было в газетах – это одно, а как люди пережили и запомнили – это другое. Вспоминают все и постоянно, но никто не записывает. Тут неясно, как начать. Расспросить бы под карандаш, но под карандаш говорить тяжко. Может, кто-нибудь сам напишет. Хотя вряд ли. Стихи, песни сочиняют, народ преталантливый, а чтоб написать – нет. С нашим gazettiere надо посоветоваться. У него всякий разговорится. Гай с ним дружит, вот и обсудит. Принято? Единогласно!

Пьяную дружбу Гая со здешней звездой пера я повидал в незабываемых подробностях. Впрочем, все придуманное исполнимо и не так уж глупо. Но нервная щекотка злой неловкости не отвязывалась, пока я слушал и третий прожект. Надо записать здешние песни, слова и музыку. Это легко. А хотелось бы еще и сочинения Льва Орфа. Но это так трудно, что почти невозможно.

Юджина положила передо мной листок с длинным перечнем: «Майская», «Дорога», «Верный конь»… «Выбирай первым. Ты же сумеешь записать нотами? Куплет, припев, отдельной строчкой концовка». Обыкновенное краеведческое дело. Чтоб я взялся за это – смешно подумать. Подавив нервный смех, попросил спеть «Дорогу». Но прежде спросил: почему говорят, что она заколдованная?

– При Льве получается, а без него нет. Лев каждый раз играет немножко иначе…

Гай достал из футляра скрипку, настроил. Юджина принесла гитару. Запели под сурдинку. До самого конца, до внезапного обрыва мелодии. «Не боюсь никого, и не верю никому…»

От этих мыслей сердитая неловкость неожиданно испарилась. Скрипка и гитара отстукивали: никого… никому… никого… никому… Сестры переглянулись и спели: только тебе! Только тебе!

Смеялись и целовались. Продолжили совещание. Передали слово Гаю. Теперь дело шло о целебной воде. Есть источники всем известные, со своими именами – Зеркало, Паутинки, Старая Коряга, но сколько их всего, минеральных ключей, никто не знает. Надо разыскать, нанести на карту. Химического анализа никто до сих пор не делал. Давно пора. Лаборатории есть, но примитивные – как у Юджины на заводе или у Нины в аптеке. Пора оборудовать настоящую.

Никаких задних мыслей обо мне у Гая нет. Наоборот. Я ведь говорил, что его союз с Юджиной должен быть открытым. Он уже знает об этом и благодарен мне. Сплетню он слышал, но никому здесь не передал. Еще один джентльмен. Пожалуй, и они боятся кое-чего такого, чего следует бояться. Иначе сестры не оказались бы тайными любовницами своих избранников. Пожалуй, они не так уж безрассудно верят в свои силы…

Я вернулся к общему разговору и уже знал, что предложу сам. И что им выскажу. Я сказал, что обо всех планах надо советоваться с моим дядей. Завтра же напишу ему. Считаю, что без его одобрения ничего предпринимать нельзя. Впрочем, песни и сказки – дело простое, местное, милое. Главное – ничьих интересов не задевающее. Могут славные брошюрки получиться. Или даже издать понаряднее, с картинками. С портретами сказочников. Сплошное удовольствие. А теперь так. Обследование целебных ключей – дело щекотливое. Тут в перспективе сталкиваются разные интересы. В том числе и не местные. Если Гай сам от себя будет этим заниматься, начнутся подозрения и неудовольствия. Я вам гарантирую. Поэтому нужно обсудить на коллегии, получить разрешение или поручение. Только так. И увидите: годами никто об этом не думал, а теперь найдется немало желающих. Но потом, когда ключи будут обследованы, выяснится, что они принадлежат не городу и не союзу городов автономии, а какому-нибудь акционерному обществу в столице. Не «не может быть», а я вам гарантирую. Это сейчас они муниципальные, пока здесь неустойчиво и тревожно. Вы говорили, что у приграничья перспективы курортные, санаторные. Дело большое, выгодное. Если нападения прекратятся, то можно начинать. И сразу окажется, что все это не ваше. Не автономии. Опять «не может быть!»… Не только может, а именно так и будет.

«И автономию отменят…» – хотел добавить я, но решил не поднимать больную тему. Сказал, что в будущем году, осенью, в столице откроется ремесленно-промышленная выставка. Об этом уже объявлено, хотя не очень громко. Чтобы «свои» разобрали самое вкусное. Когда затеваете что-нибудь – что угодно! – всегда держите в уме, что всегда есть «интересанты», которым нельзя переходить дорогу. Но какие-то достижения автономии можно выставить. Какие – только по дядиному совету. Привлекать лишнее внимание к успехам тоже опасно. Кстати, могу сказать, чего у вас нет, а должно быть.

– Чего, чего у нас нет?

– У вас нет художественных промыслов. На выставке будет раздел – художественное ремесло. Если бы у вас шили шелковые кружева, или расписывали глиняные игрушки, или шкатулки из дерева резали, из соломки выплетали – это выставлять безопасно. Вряд ли кто-то потянется отнять. А большое дело с возможностями развития отнимут. Не удержите.

– Да почему?

– Потому. Вы, красавицы, как сюда попали? Старый Медведь уже ходил под обвинением. Напомнить, под каким? Контрабанда и уклонение от налогов. А теперь предъявили бы еще и подрывную деятельность.

– У нас все по закону! У нас автономия!

– Вы здесь забыли, на каком свете живете. Ваш знаменосец уже произносит слово «сепаратизм». Не слышали? Или думаете, что ваши с ним споры о заводе – это так, недоразумение? А скажите-ка… Ведь не только у вас сменили начальника безопасности? В других городах тоже? Прислали из центра, верно? И своим капитанам они подчиняются, как и у вас, наполовину. То есть совершенно не подчиняются.

– Да, в некоторых сменили. Но у соседей, например, нет.

– У каких соседей?

– Где мы вчера были. Но дело не в этом. Ты говоришь так, будто от нас самих ничего не зависит. Нашу автономию отменить непросто. Есть гарантии на восстановительный период. А потом – возможность референдума. А еще потом – стать свободной экономической зоной. Сепаратизма нет, это глупость и клевета. Жить честно, по разумным законам – какой же это сепаратизм? И знаешь, когда земляки берутся за дело, то не остывают посреди дороги, а завершают с толком.

Теперь я отвел глаза. И проглотил ответ. Звучал бы он так: если организовать референдум попытаетесь вы с земляками – это подрывная деятельность.Помолчали.

– Вам… – сказал я, но сразу исправился, – нам сейчас вот о чем стоит подумать. О своей собственной выставке. И позвать соседей из-за Реки. К октябрю можно успеть. Здесь в октябре как с погодой?

Сестрички встрепенулись слишком радостно. Наверное, в благодарность за то, что я отставил в сторону неприятную правду.

– Преотлично! Прямо на Реке и устроить. Передвижную. Плавучую! Баржи арендовать!

Флаги на баржах взлетели в осеннее небо и пестрой игрой отразились в воде. На берегу выстроились ряды белоснежных палаток…

– Если в октябре, – рассудительно сказала Юджина, – то без кредита вряд ли справимся. А если весной, то своими средствами обойдемся. Составим для выставки отдельный капитал. Алекс, какой же ты молодец, напиши скорей предложение, обсудим на коллегии.

– Сначала посоветуюсь с дядей. Только так.

– Да, да, конечно, раз ты хочешь! – поддержали все трое, но с видом несогласия и нетерпения, а Юджина продолжала: – Вместе с зареченскими соседями – очень бы хорошо, но у нас и у них разные налоговые нормы. Будут сложности. А может, осенью свою устроим, а весной позовем зареченских. Так… Программа. Выставочный комитет. Взносы. Управляющего надо нанять сразу. То есть объявить конкурс на замещение должности… Издать указатель выставки. Принимать в указатель рекламные объявления…

Октябрьское солнце засияло в раструбах фанфар. Мажорно, призывно запел сигнал. Вход на выставку – символические ворота на берегу: два увитых зеленью столба с алой лентой между ними. Серебром блеснули ножницы…

Подкрепившись коньяком, весело пересказал то, что вообразилось: торжественное открытие под фанфары.

– Вот вам случай появиться в амазонках. А кто будет ленточку перерезать?

– Твой дядя! Дядя твой! – закричали сестрички. – Зови дядю, уговаривай!

Если дядя поддержит мою выдумку и согласится приехать – это будет грандиозный поворот сюжета. Тогда приедет и отец. Он даже примчится первым. А потом уже дядя с матерью. Вот так история! Сквозь смех я то ли вслух это сказал, то ли подумал. Не помню.

Глава 12.

Тревога

Зеленый солнечный полдень играл в саду золотыми шариками. Шея сама выворачивалась к окну, но я усилием воли заставлял себя смотреть в глаза старику-хозяину. Открыто, доброжелательно, с деловым вниманием, с долей сочувствия. Разговор чем дальше, тем был неприятнее.

Оказывается, у сбежавшего зятя было «и другое имя». Я начал расспрашивать, еле удержав упрек: что ж вы сразу не сказали? Старик мялся, вздыхал, дергал бородку. Вот надоело дураку зваться хорошим простым именем, какое отец с матерью дали, а приспичило как-нибудь этак. Покрасивее. Ну, смазливый был. Всех и достоинств. От смазливых беды много.

Нахмурился и добавил: не прими на свой счет. Я изобразил терпеливое удивление и кивнул подбородком снизу вверх: внимательно слушаю.

… Не от всех – от бессовестных! Ладно. Не о том говорим. Ну, думал и придумал. Велел называть себя по-новому. Над ним смеялись, а он подал просьбу по всей форме: мол, хочу имя поменять. Если жив, так, может, и поменял.

Да, вы правы, такую возможность надо учитывать, я перепишу запросы. Какое же имя?

Он поморщился. Ромео! Как? Я невольно расхохотался.

Портрет вставал выразительный. Предатель-зять, по рассказу судя, был человеком очень глупым, но с неуклюже-трогательными синеглазыми порывами. Словно его синеглазость что-то ему пообещала, куда-то поманила, но обманула. Темная и грубая душа дергалась, ворочалась, но глупость никуда не пускала.

Завистливый был и трусливый. Завистники храбрыми не бывают.Хватит о нем! Навяжется такой на шею, и не знаешь, что с ним делать. Чтоб на дочке с внучкой не выместил. Вот ты говоришь, что она тебе мешает!

Я подержал паузу и дружелюбно напомнил, что ничего подобного не говорил. Он рванулся, но тут же мрачно сгорбился.

«… на лбу написано. Да и говорил… Мне – что другую контору снимешь, а ей – что я недоволен. А ребенок исстрадался. Дедушка, плачет, дедушка, мне хоть в петлю лезь, а еще и ты недоволен. Что ж думаешь, я буду на твоей стороне против родной внучки? По-твоему, это правильно?»

Положил кулаки на стол. Сжал, разжал. Я тронул его за рукав и сказал, что мы с ним на одной стороне и оба хотим девочке помочь.

– Знаю я, как ты хочешь помочь! Целовался со своей Мартой людям напоказ. Горько, горько! Похвастаться не терпелось. Хоть бы подумал, что ребенок смотрит!

Я попросил его поверить, что и этого тоже не было.

Он задохнулся: что ж ты в глаза врешь! Люди видели!

Со строгой задумчивостью я сказал, что его враждебность меня огорчает.

– Ишь ты… не ухватишь. Правду говорят: душа добрая. Да от этого только хуже. Лучше б я ей твердил: да зачем он тебе такой нужен? А ты, черт тебя возьми, всем хорош, еще и добрая душа. Ну говори, помоги, что теперь делать?

Я сказал, что настаиваю: контору мне придется менять. Оставаться здесь – только тревожить ребенка. В ответ началась прежняя паника: без ножа режешь!

Уже было ясно, что происходит. Все советы он будет отклонять как невозможные, а когда моя изобретательность иссякнет, я окажусь виноватым. Сильный прием, чтобы сломать собеседника. Даже лекцию о нем помню. Не понял я одного: как различить, намеренно ли человек его использует или сам не понимает, что делает?

Решил продолжать и поинтересовался, не пора ли Аните навестить родственников – вы говорили, у вас родня в деревне. Он строго помолчал. Нет. Никого в живых не осталось. И деревню ту сожгли. Но может быть, вы сами съездите с девочкой за Реку на неделю-другую? Нельзя! У меня дела, у нее школа. Не время разъезжать. Тогда я постараюсь выкроить время, и мы с Мартой поедем в столицу. Еще хуже! Ребенку горе, что вы вдвоем катаетесь. Понимаю. Уеду один. Да ты что! Будто мы тебя выгнали!..

Пора было прекращать эту шахматную партию. Спросил мирно, но пристально: а что вы сами намерены делать и что советуете мне? Он вскипел. Не знаю! У тебя спрашиваю! Ты помочь обещал!

Попросил его объяснить, чего он сам хотел бы в этих нелегких обстоятельствах. Опять ошибка. Сейчас ответит, что ему ничего не нужно кроме благополучия внучки.

– Будто непонятно! Чтоб не плакала, не мучилась. Чего ж еще. Вот и говори!

Он вскочил. Шагнул. Было тесно. Сел. Толкнул стол. Тяжелый стол даже сдвинулся.

Жалко его было – это да.

– Вы человек прямой и честный… – Вдруг подала голос моя догадливость, которая появлялась по собственному капризу, а не тогда, когда надо. – Вы сказали, что девочка плачет и жалуется, как ей тяжело. Что еще она говорит? Чего хочет, чего просит? Давайте обдумаем вместе.

Догадливость злорадно подсказывала, чего просит крошка: «Дедушка, заставь его жениться!» А дедушка то сердится, то обещает: постараюсь. Или даже: заставлю.

Помолчали. Он вздохнул и решился:

– Да, прямой! Хитрить не привык. Только они две у меня и есть. Все для них. А что выходит? У дочки жизнь не задалась. Сначала этот паразит, потом события. А ведь какая была веселая, красивая. Теперь никуда не показывается. Дома прячется, как виноватая. Хотя не виновата ни в чем. Наоборот! Малышку спасла. А мне пора уже думать, как без меня останутся. Ты парень что надо и девочке по сердцу. Ребенок еще, но это ничего. Воспитаешь жену. Слушаться будет, в рот тебе смотреть. Счастье – оно хорошо воспитывает. Куда лучше беды. Сейчас такая беда, что сам не свой. Тебя так и прибил бы. Или хоть разругался с тобой, да ты не даешься. А кто ты – самый злой враг или самая близкая душа – от тебя зависит. Я все понимаю. У тебя другая, ты ей слово дал. Но бывает, что слово и назад берут. Скажешь – тогда другая будет горевать. И Старый Медведь… Все правда! Понимаю. Я ж не изверг. За них душа изболится, перед ними буду виноват. Придется с этим жить…

«У всех у нас достанет сил, чтобы перенести несчастье ближнего». Этого я, разумеется, не сказал.

Слушал сочувственно, просил успокоиться. Напомнил, чтодал слово и ему тоже. Он радостно растерялся: «Мне? О чем? Говори!» О том, чтобы все забыть и молчать. Забыл и молчу. Даже не предупредил жену об угрозах. Изуродовать и убить, помните?

Он обиделся. Не понимаешь, что ли? Она сгоряча и по-детски! А ты прицепился.

Я смотрел очень открыто и внимательно. До этого момента я старику все-таки верил. Измученным глазам и страдальческим морщинам. Но теперь остался только профессиональный азарт: загнать его в угол, не поссорившись. Контору поменять, девчонку удалить из города, пока не одумается.

Ласково сказал, что согласен: все это по-детски и несерьезно. Но позавчера вечером она зачем-то хотела подозвать Марту. Я не позволил. И если испугался склянки с кислотой или чего-нибудь в этом роде, то основания были. Пусть он мне поверит, что испугался не только за жену, но и за девочку.

– Она тебе не жена, – быстро и тихо прервал старик. – Нарочно твердишь, чтоб больнее сделать.

– Но и за девочку, – настойчиво повторил я. – Надо увезти ее отсюда хоть ненадолго. Нет, дослушайте. Что значит «все кончено»? Ах, она так говорит? И это серьезно? Значит, угрозы моей жене – чепуха, а «все кончено» и «жить не хочется» – это серьезно и важно. Давайте откровенно разберемся. Вы хотите, чтобы ребенок успокоился и повеселел. Я тоже хочу.

Мрачно, измученно и оскорблено он выдавил из себя: для этого есть одно-единственное средство…

Нет, для этого есть много разных возможностей. Вы человек смелый, прямой, хитрить не привыкли. Почему же вы их не используете? Зачем соглашаетесь с ней, что все кончено,? Ребенка надо развлечь. За Реку съездить ей наверняка захочется, а если пообещать приятные обновки…

Что-то дрогнуло в воздухе. Как будто вдали – и в высоте – лязгнула цепь. Пронзительный звон полетел, заметался. Три сильных резких удара рассыпались частой трелью. Старик вскинул голову: убитый взгляд ожил и сосредоточился. У меня остановилось дыхание. Я не понимал и не чувствовал, вдохнуть мне надо или выдохнуть. Ведь говорили, что этого больше не будет! В груди что-то сдавливалось до боли. Если б я был один, то зажал бы уши и завыл. Но перед стариком слушал, как и он, молча и сосредоточенно. Колокол бился и поднимал ветер. Сад заблестел, заиграл еще веселее. Прохладный полусумрак в комнате, солнечные зайчики за окном, ударные всплески звона – это напоминало радость и праздник, но было кошмаром наяву.

С трудом вздохнул. Бежать, хватать винтовку, кричать, расспрашивать, что-то делать – это все-таки лучше. Вдруг показалось, что под пальцами не край стола, а заклепки пояса. Заставил себя встать, боясь, что колени подогнутся.

– Ты куда? – прислушиваясь, спросил старик. Онемевший мозг тупо удивился вопросу, а губы скривились в бравую усмешку: «Как куда? На помощь, граждане, к оружью, ополченцы». Он покачал головой.

– Сиди. Это не к оружью. Это не нападенье. Это бьют, что человек пропал.

– Кто? – бессмысленно спросил я.

– Оповестят. Если каждый будет все бросать и бежать – кто, мол? – вся жизнь остановится. Сейчас бегут те, кому положено. А наше дело ждать и никуда не кидаться. Когда ты заблудился, тоже ударили поиск. А прямо через десять минут отбой. Соседи, ну, кого ты предупредил, что живой, они услышали и, видим, вскачь к нам спешат. Быстро разобрались – и отбой. Ты нашелся! Так что прикинь, где все те, о ком думаешь, и сиди. Потерпишь.

Все те, о ком я думал, никуда пропасть не могли. Даже улыбнулась мысль: а дядя где? Дядя далеко… Еще болело за грудиной, но дыхание возвращалось

– Чего молчишь, договаривай, – буркнул старик.

Сказал, что ничего страшного не случилось. А он поддерживает в доме неправильное настроение. Будто все плохо и осталось единственное средство спасения. На самом деле все хорошо. У девочки волнующие взрослые переживания. Однако пора с ними заканчивать, поиграла и хватит.

Звон замер. Ветер упал. Но тревога, как в колокол, застучала в сердце.

– Если отбой – сразу поймешь, – грустно-спокойно объяснял старик. – Самые приятные звуки. На раз-два. Медленно.

– Капитана нет… – полуспросил я.

– Ну так что ж, что нет? Как говорится, плох начальник, если без его пригляда дело не идет. А у нас капитан хороший.

За окнами поднялся быстрый металлический дребезг, словно зазвенел резкий надтреснутый колокольчик. Или посыпались медные тарелки. Старик встал

– Слышишь? Вот сейчас и узнаем. На каждой улице есть семья, ответственная за сообщения. Пошли!

У дверей углового дома хозяйка колотила кочергой во что-то вроде полуразогнутой подковы исполинского коня. Мы подошли первыми. Кто? Я настолько боялся, что пропал капитан, что не сразу воспринял слова вестницы. Подтянулся народ. Не толпа, но плотная группа. Не скрыли облегчения – не из нашего города. Исчез Ларс. Тот самый плясун, атлет, герой, брат красотки Лары и лихого молодца со странным именем Зора.

События слишком резко складывались в действие. Память хотела спрятаться во вчерашний день – обычный, будничный, рабоче-размеренный, спокойный, тихо протекший, живой, счастливый. Такие дни забываются, словно их не было.

Глава 13.

Допрос

Дверь распахнулась, бросив на пол солнечный прямоугольник.

– Приказ руководителя поиска! Три минуты на сборы!

Мальчишку-порученца я узнал. Это он когда-то, в незапамятные уже времена дежурил на крыльце гражданской экспедиции. Он тоже узнал меня, быстро улыбнулся как знакомому, но официально и форсисто закричал: время пошло! Не за три, а за одну минуту я убрал в стол и запер бумаги, задвинул засов внутренней двери – не нужно, чтобы девчонка здесь прибирала, замкнул наружную дверь и мы выскочили. «Куда теперь?» – «За мной!!»

Он бежал так стремительно, что не отставать удавалось с трудом. На повороте во двор школы он легко обогнал меня, распахнул боковую дверь, и я влетел внутрь, задыхаясь. Побеленная комната, два окна, три стола, несколько человек.

– Спасибо, что поспешили. Очень нужна ваша помощь. – Мне навстречу бросился мой неприятель, индюк-знаменосец, и обнял, как верный друг. Я стряхнул его толстые лапы. – … ваша помощь, – повторил он упавшим голосом. Быстро, словно перелистывалась книжка с картинками, на его лице сменились недоумение, растерянность, испуг и появилась эта младенческая, щенячья, беззащитная улыбка. – Ну, не обижайтесь, – забормотал он. – Я был неправ. Доссоримся когда-нибудь после. – И умоляюще оглянулся на остальных.

Остальных было четверо. Наш Дон Дылда, два крепких немолодых ополченца, которых я видел и раньше, но не знал по имени, и старый Виртус. Он вдруг вскинулся и завизжал:

– Вы что, отказываетесь? Вы в штабе поиска! Вы обязаны! Вы соображаете, что происходит?

Нехорошо. Очень плохо. Извинился за недоразумение. Спросил, что от меня требуется. Индюк просиял и опять ухватил меня обеими лапами. За локоть.

– Вы мне признавались, что хорошо протоколируете. Мы начинаем сплошной опрос. Его нужно записывать. Но не стенографировать, вот в чем дело – на расшифровку времени нет. Записывать и вопросы, и ответы. Если кто-то запинался, краснел, бледнел – вписать и это. Сможете?

– Да.

– Отлично! Но смотрите еще. Кроме сплошной записи нужен и самый смысл. Выжимка. Ну, последний раз видели там-то. Чтобы получились два протокола – полный и краткий. Это возможно?

– Конечно.

– Командуйте, что вам подготовить.

– Много отточенных карандашей.

– Все уже знаете?

– То, что сообщили. Выехал позавчера вечером домой. Лара осталась погостить. Сегодня утром вернулась, а его нет. Семья подняла тревогу.

– Да, в общих чертах. Был с деньгами, вот что плохо. А вы сами когда и где последний раз его видели?

– На площади перед гостиницей. Его и Лару. Было еще светло.

– О чем вы говорили?

– Я к ним не подходил.

– Нет? Почему?

– Видел мельком. Они стояли далеко и с незнакомыми мне людьми.

Объяснение слабое и подставляющее меня под новые вопросы. Что-нибудь вроде: вы хотите сказать, что засмущались незнакомых? Вы такой застенчивый? Нет? Так почему же все-таки не подошли и не заговорили? Ах, и не собирались? А почему? Поссорились? Не скрывайте. О чем поссорились?

Сильный прием, рекомендованный теорией: добиваться от подозреваемого, почему он чего-то не делал.

Но индюк против обыкновения только вопросительно помолчал. Потом энергично встряхнулся: «Приступаем. Спрашивать буду я, но если что-то упускаю, спрашивают все».

Вбежали мальчишки-порученцы, передвинули столы, поставили на середину комнаты неудобный табурет, принесли коробку с карандашами. Я разграфил несколько листов под краткий протокол: последняя известная позиция, место, время, как одет, чем вооружен, прочее.

Знаменосец допрашивал очень вежливо, очень въедливо и очень жестоко. Все без исключения уходили виноватыми и заподозренными. Те, кто в чем-то путался и сомневался, тонули сразу. Тех, кто отвечал уверенно и толково, индюк топил. Набор приемов был краткий, но сокрушительный. Он задавал вопрос, на который свидетель заведомо не мог знать ответа, и намертво вцеплялся в «не знаю». Скорбно повторял: вы не хотите помочь? Наливался суровостью: в чем причина? Что вы скрываете?

А ведь люди сами пришли. Именно помочь.

С полным блеском действовал и тот прием, который он не отыграл на мне.

«Почему вы не отговорили вашего племянника от поездки на ночь глядя, еще и с деньгами? – Ну, он так решил. – Почему он так решил, мы обсудим позже. Почему вы не отговорили? – Почему я должен был отговаривать? – Именно это я у вас спрашиваю. – Да от чего отговаривать? Он бы засветло доехал. – Сочувствую вашим переживаниям, но он не доехал совсем. Почему вы его не удержали? Что вы скрываете? Почему молчите?»

Несчастный родственник сидел с остекленевшими глазами, сам проклинал себя, что не отговорил, но не мог объяснить – почему. «Если вы не хотите отвечать, как мы будем работать? – Да ведь это Ларс. Это его всегда звали, если охрана требовалась. Да кто бы с ним справился?»

Я подхватил эту фразу: а кто справился бы, как по-вашему?

Знаменосец быстро взглянул на меня, сжал кулак и прихлопнул ладонью: правильно, молодец, в точку! И омерзительное чувство благодарности за хамскую похвалу шевельнулось где-то у меня под ложечкой. О своем вопросе я быстро пожалел. Теперь индюк задавал его каждому и бил по головам, превратив в дубинку. Свидетели терялись, индюк требовал имен, и в главные подозреваемые попали трое самых опытных, умелых, сильных ополченцев. «Немедленно отыскать и привести».

Когда трех богатырей начали допрашивать по очереди, прозвучал тот великий, убийственный, неотразимый вопрос, которым начинали следствие инквизиторы: «Скажите, почему мы вас вызвали?» Первый простодушно ответил: из-за беды с Ларсом, из-за чего же… И был растоптан на месте: «Что ж, если вы сознаетесь в этом, то имейте мужество рассказать все. Где он? Что между вами произошло? Не отпирайтесь. Теперь поздно. Вы проговорились». Второй сказал, что сам ждет от нас объяснений. Безнадежная ошибка. «Мы, конечно, объясним. Но вопрос был о том, что подумали вы. Почему на простой вопрос вы не хотите так же просто ответить? Что вы скрываете? Имейте мужество признаться! Где он? Что между вами произошло?» Третий сказал: не знаю. Бедняга. «Вы не знаете, зачем вызывают свидетелей, когда пропал человек? К чему эта ложь? Что вы скрываете? Где он? Что между вами произошло?»

Быстро, четко, напористо.

Дважды раздавался крик «Телеграмма!», вскипевшее за окнами волнение сменялось мертвой тишиной, но в обеих депешах были слова: на данный момент не подтверждается. Не подтверждалось предположение о том, что пропавший переправлялся за Реку, и о том, что он находится в деревне у бывшей подруги.

Знаменосец ломился сквозь любые чувства. «Его женщины? Кто, когда, где? Не знаю – это не ответ. Он разве монахом жил? Тогда скажите – кто. Что значит – спросите у родственников? Мы у них спрашивали. Но пожилым родственникам молодежь не все докладывает. Почему вы не хотите помочь? Пусть не знаете точно, но глаза-то у вас есть. Не замечали? Тут не хочешь, да заметишь. Выходит, именно вы не замечали. А почему? Не хотели смотреть? Поссорились? Что значит: не имеет отношения к делу? Речь идет о жизни человека! Быстро! Кто она? Кто соперник?»

У меня кровь стукнула в висках: назвали нашу Герти. «Когда возникла связь, место свиданий, причина ссоры?» Я вмешался, сказав, что сведения ошибочные: ни связи, ни свиданий, ни ссоры. К тому же в тот день ее не было в городе. Оставалась у мачехи. Вернулась вчера около полудня.

Виртус поджал губы. Индюк посмотрел с сомнением. Но помолчал, кивнул и опять нырнул в допрос.

Тезка Ксан попал в настоящую молотилку. Главный сплетник Виртус вцепился в него, опять упоминая сестренку: «Вот причина вашей вражды! Это из-за нее! Что между вами произошло? Где он?» На беду, мой веселый гармонист ехал домой в самое роковое время, но не видел на шоссе Ларса. «Нет, не видел. – Неправда. – Нет, не видел. – Арестую как главного подозреваемого. – Нет, не видел. – Видели. И знали, что он везет деньги. – О деньгах не знал, его не видел. – Запирательство не поможет». Долго и беспощадно. Я уже думал, что действительно закончится арестом. «А вы бы с ним справились?» – вдруг усмехнулся индюк. «Да уж справился бы!» – вспыхнул тезка. И опомнился. Но упрямо добавил: «Ларс хороший парень, но слишком о себе воображает».

Про деньги, как выяснилось неожиданно для меня, знали многие. Отдельный список, скомандовал индюк. В неприятный перечень попала Нина. Как соседка и подруга матери Ларса, она знала, что ему на днях должны вернуть большой долг. В список угодили и мы с Мартой – в числе всех тех, кто после праздника возвращался в город верхом. «Не праздник, а разврат», – вставил Виртус. Мы якобы слышали от Ларса и Лары, что они едут за деньгами. Я настаивал, что об этом речи не было. Индюк взял листок с именами, прищурился, спрятал в ящик стола и махнул рукой: «Не надо писать дальше. Вы правы! Один сказал другому, а сотый – тысячному». Вот же хитрец…

Дознание шло уже часа четыре. Первым выдохся старый сплетник. Он побледнел под цвет седины, нижняя губа отвисла, пальцы подергивались. Двое порученцев повели его домой. Через пять часов выдохся я. Все силы уходили на то, чтобы успевать записывать. Вникать в сказанное становилось все труднее. Вдруг осатанели оба ополченца. Железные и закаленные бойцы, они не выдерживали кабинетной работы. «Сделаем перерыв – Нельзя! – Перекур на пять минут. – Курим здесь. – Да хоть в уборную отпусти! – По одному, мигом!» Индюк курил непрерывно, прихлебывал вино и был бодрее прежнего. У меня пересохло в горле, но я знал, что за протоколом нельзя ни глотка спиртного. А попросить воды – ни за что. Индюк не дождется. Но Дон Дылда подозвал мальчишку, что-то сказал, и передо мной поставили высокую красную кружку с крышкой. Что это? Горячий крепкий чай. Очень сладкий. С лимоном. Стало лучше. Я твердо отогнал мысль «когда же это кончится» и несколько раз повторил про себя, внушая: просидим всю ночь – впереди вся ночь.

«Телеграмма!» На этот раз сообщали, что второй поисковый штаб прочесывает местность вдоль шоссе.

«Смысла нет, – отмахнулся знаменосец. – Вот разве только… молнией убило. Эх, напророчили вы тогда в своей лекции. Гроза, ливень, никаких следов». Обвиняюще покрутил ртом и со вкусом продолжил допрос за допросом. Долго. Изнурительно.

«…Зачем мы вас вызвали? – Как зачем? Свидетелем. – Чему вы были свидетелем? – Кто, я? – Почему сразу не пришли рассказать? – Да ничего я не видел, а с ним не знаком вовсе. Ну, знаю, что есть такой. Знаменитый. – Нет, вы проговорились, что были свидетелем. А может, не только свидетелем? – Кто, я? – Быстро! Где он? Что между вами произошло? – Да чего вы от меня хотите? – Правды и только правды. – Я правду говорю!

– Довольно! – вмешался Дон Дылда – тоскливо, а потому неубедительно.

Индюк вскочил первым. Гром, грохот. Брань, крики. Отброшенный стул сбил штукатурку, стол подскочил, пустой кувшин брызнул осколками. Отворилась и стукнула створка окна, по стеклу звонко пробежала трещина. Во дворе зашумели. Моя рука бесчувственно вывела: обострение разговора, столкновение.

«Молчать! Отвечать! Мне… Тебе… Я здесь родился! Я кровь проливал! А ты кто такой? Я-а-а-а..! Прекратите! Сбесились! … на месте! … не жизни человека, а в мои дела и в мой карман! Опомнитесь! Уничтожу! Не сметь! Скотина! Сам… Нет! Держи крепче! Довольно! Не позволю! А-а-а!»

Рука записывала. Потом переставила лампу за спину на подоконник. Метались тени, прыгала табуретка. Распахнулась дверь: «Что? Что у вас? Что случилось?» Индюка и свидетеля держали за руки. Дон сел и схватился за голову.

– Ничего страшного! – возбужденно, с веселым напором закричал индюк. – Никто никого не побил. Очистить помещение! Продолжаем. У всех прошу прощения. Уважаемый свидетель тоже сейчас извинится. Дон, успокойтесь. Но будьте добры больше не вмешиваться.

Несчастный свидетель, толстый лавочник, еле держался на ногах. Багровый до синевы, задыхающийся, взмокший, с выпученными глазами. Мальчишка-порученец поднял табуретку и подал ему. Поддерживая, помог сесть. И оба покатились по полу.

Ножка подломилась, легкая табуретка катапультировалась мне на стол. Опять крик, гром и грохот. Хорошо, что убрал лампу. Мальчишка вскочил мячиком, а толстяка долго, тяжело и унизительно поднимали.

– Воды! Нашатыря! Уксуса! – радостно вопил индюк. Кинулся подавать собственный стул, триумфально воздев его над головой. – Вот до чего вы себя довели! Что, сердце? Что, астма? Не слышу! Ушиблись? Доктора? – И даже приплясывал от заботливости.

Я подумал, что он устроил все это не только для свидетеля, но и для Дона. Он сообразил, что телеграфиста не пересидеть, не перемучить. И нашел, чем сломать. Теперь Дон в изнеможении покачивался на месте, сжимая виски и закрыв глаза. Но оставался я сам. Что он со мной сделает?

Рука записывала. В таком состоянии одеревенелости выдержу и всю ночь. Догадливость нашептывала, что если я как-нибудь сдамся, то и он прекратит. А может, я не понимаю его поведения именно потому, что совершенно ему не доверяю.

«Признались бы сразу – это одно. А теперь не имею права отпустить. Речь идет о жизни человека. Говорите все. Запирательство не поможет»

Речь и правда идет о жизни человека, поэтому он самодержавный хозяин положения. Несчастного толстяка, который явно ни при чем, опять доведет до припадка. Справится и со мной. Он потребует на допрос Герти, вот что он сделает. Граждане-земляки запутали сестренку в разбирательство. Надо сдаваться. А может быть, все это я выдумываю. Рука сама и как будто по секрету поманила мальчишек. «Мне тоже нашатырного спирта. Тихо. Быстро» Один подскочил, протянул пузырек, выдергивая широкую пробку. Ударил едкий, режущий запах. Индюк учуял, обернулся. Махнул свидетелю: «Ладно. Отпускаю с предупреждением». Поставил ногу на стул, обвел нас жестким, требовательным взглядом: «Высказываемся».

Надо же, действительно прекратил.

Замученно-оплывшие ополченцы покряхтели и высказались за первую степень опасности. На территорию просочились эти – враги. Где-то отсиживались, теперь выползли. На ночь выставить заставы, с рассветом начать облаву. Ларс, может, и жив, если они увели его заложником. Даже и скорее всего.

Дон безжизненно сказал, что согласен.

– С чем именно? – строго спросил знаменосец.

– С тем, что никто из наших не мог напасть на земляка. Ни из-за денег, ни из-за чего.

– Тогда объясните, почему скрытничали, умалчивали, не хотели говорить правду?

Такая грубая ложь – тоже хороший прием. Свидетели говорили правду – и очень много лишнего.

Индюк потребовал моего мнения. То, что просилось на язык, невозможно и не нужно было говорить. Сказал, что мы не знаем, куда Ларс поехал на самом деле. Последняя достоверная позиция – в толпе на площади. А на шоссе его никто не видел.

– Либо скрывают, что видели, – отчеканил индюк.

Очень спокойно я ответил, что земляки ничего не скрывали, а свидетельствовали откровенно и ответственно.

– Бестолковости тоже много, вы правы, – задумчиво подтвердил он. Помолчал. Наверное, ждал, что я взбешусь. – Вот хотя бы. То ли темнят, то ли не соображают, что есть люди, которые с самым крепким ополченцем справятся тихо и незаметно.

– Это кто? – недовольно зашевелились крепкие ополченцы.

– Это наши же лазутчики.

– Ну нет. Еще чего.

Начался спор. На редкость бестолковый. Я отложил карандаш, но знаменосец тычком пальца потребовал записывать. Ополченцы явно не понимали, что доказывают. Получалось, что лазутчики у нас замечательные, но… Это «но» сводилось, кажется, к тому, что лично с ними никакой лазутчик не совладает.

«Телеграмма!» Мы замерли. Телеграфировал второй штаб. Индюк хмуро прочел: «Половине десятого первое не подтверждается, второе не подтверждается, третье не подтверждается, прочесывание безрезультатно, ночью продолжаем поиск». Хладнокровно подытожил:

– Нервы у земляков не выдерживают.

Ополченцы спросили, что это за «третье», которое не подтверждается. А! Это на одном постоялом дворе сразу за Рекой странная компания кого-то ждала. Днем за ними следили, к вечеру должны были задержать и проверить. А потом арестовать или выслать к черту.

Записывая, подумал, что меня ждет Марта. Она здесь. Но это никогда не кончится. Впереди ночь – выдержать всю ночь…

«Объявляю приказ, – скомандовал знаменосец. – Опасность второй степени. Зажечь сигнал. Ночного поиска не будет. Добровольцам разрешаю стать заставами. Завтра с утра начнем сначала. Протоколист, запишите».

Опасность второй степени смотрела в темноту фонарями на каланче – двумя желтыми глазами. Конца допроса дожидалось немало народу. Я вышел на ступеньки с таким физическим облегчением, что оно казалось радостью. Спрыгнув навстречу Марте, обнял ее жадно-весело. Но сразу почувствовал, что она в тяжелой тревоге. Как и Старый Медведь. Как и вся толпа во дворе. Волновались и спрашивали хором: «Почему не начинаем поиск? Почему не первая степень? О чем последняя телеграмма?»

С крыльца затрещал колокольчик. Мальчишка крикнул, чтоб слушали приказ. Прочел дважды. Толпа всколыхнулась, многие бросились бегом. Куда? Догадался, что это ответственные за оповещение побежали сообщать по своим улицам.

Темный двор, летящие тени, ее отчаянные глаза и стиснутые губы – моя идиотская радость опрокинулась. Поднялся тоскливый гнев. Я схватил за плечо Дона, и взорвался гадливыми словами о поведении знаменосца, о его подозрениях и решениях. Но сразу замолчал, как захлебнулся. Меня не успели понять. Зато я сам очень хорошо понял, что происходит. Индюку невозможно было противостоять. Это было невозможно.

Глава 14.

Репетиция

– Никогда не произносить «не знаю». Говорить так: «Даю показания, что никакими сведениями не располагаю». Почаще говорить «даю показания» или «даю объяснение». Помогает сосредоточиться и лишняя секунда подумать. А противнику это мешает кричать: вы что, отказываетесь давать показания?! При малейшем затруднении говорить: не понимаю вопроса. Если вопрос настолько ясен, что не понять трудно, укрывайтесь за «не помню». Ничего не уточнять, не объяснять, не предполагать. Показаться глупым и беспамятным не страшно – страшно оказаться арестованным и обвиняемым. Никаких мнений, соображений, догадок и озарений не высказывать. Индюк постоянно…

– Какой индюк?..

– Это я про себя знаменосца так прозвал. Еще и красную косынку носит галстуком. Как индюшачьи наросты на шее. Он постоянно добивается: а что вы сами думаете, кого подозреваете? Отвечать так: «Моя обязанность – говорить правду!» Можно добавлять: не имея надежных фактов, не позволяю себе строить ненадежных догадок. Он будет наседать – «разве вы ничего не замечали? тут не хочешь, да заметишь! поделитесь! скажите свое мнение! неужели не думали об этом? не верю! что вы скрываете?» И так далее. Поддаваться нельзя. Тут у вас оборона непробиваемая: мой долг – правда, а не выдумка. Он накинется: почему вы не хотите помочь? Отвечать так: очень хочу помочь, поэтому ответственно рассказываю правду. Какие бывают статусы, знаете?

– … свидетель, подозреваемый, обвиняемый… да, потерпевший…

– Теоретически так: свидетель обязан давать показания. Кстати, потерпевший тоже. Подозреваемый и обвиняемый не обязаны. Свидетель несет ответственность за ложные показания…

– А подозреваемый не несет?

– Нет. Думаю, индюк назовет статус. Требование справедливое, а он там не один. Может быть, скажет – вызвали свидетелем. Может, увильнет: «нужна ваша помощь». А может, привяжется: неужели сами не догадываетесь? Не поддаваться, не говорить «догадываюсь» или «не догадываюсь», а спокойно повторять: назовите статус. Без «прошу» и без «пожалуйста». Если же назовет, а потом все-таки спросит: догадываетесь, зачем? – отвечать так: чтобы выполнить законные обязанности свидетеля. Он может прицепиться: чему вы были свидетелем? Свидетель имеет право не давать показаний против себя и своих близких. Часто свидетелям лгут, что такое право есть только у подозреваемого и обвиняемого. Нет. У свидетеля тоже. Но вам об этом праве нужно забыть. Сослаться на него – все равно, что признать, будто для нас в этом деле есть угрозы. А мы стоим на том, что их нет. Достаточно держаться обороны «не располагаю сведениями, не помню, не понимаю вопроса». Протокол не ведется… Герти, сестричка, мы же договаривались, что вы все меня слушаете, не перебивая. Те бумажки, которые я настрочил, – ничтожные. Есть именно такая юридическая характеристика – в суде они ничего не значат. Люди своих показаний не читали и не подписывали. Там вообще ни одной подписи. Для индюка в бумажках другой смысл и очень нехороший. Земляки хотели помочь, а в результате наговорили лишнего друг на друга. Теперь эти наговоры у него в когтях. Кстати, простым карандашом. Он что угодно может подчистить и вписать. Он, конечно, вынуждал и давил, но можно было сопротивляться, а земляки щедро делились озарениями и подозрениями. До того доделились, что сестренку Герти запутали в дело. Я и сам виноват. Хотя возражал ему, но редко и мало. Меня индюк протоколистом больше не позовет. Он ведь понимает, что я тоже за ночь много чего надумал. Хотя вчера был как загипнотизированный. То ли роль писаря наводила затмение. То ли эта мысль – «речь идет о жизни человека». То ли…

– Но ведь речь и правда о жизни человека!

– Марта, я же просил не перебивать. До жизни человека тоже доберемся. А сейчас вот что. Герти несовершеннолетняя, поэтому на допрос пойдем вместе. Старый Медведь, Юджина и я как ваш адвокат. Вы всегда на вопросы отвечаете прямо. Знаете это за собой? Сосредоточьтесь и запомните, что сегодня надо отвечать не прямо, а косо. Или совсем не отвечать. Сейчас, сестренка, я сам буду индюк и допрошу тебя. А дайте-ка мне что-нибудь красное… Повяжу на шею! Смотри, зайка, не на меня, а на повязку. На все вопросы отвечай медленно, даже на простейшие. Перед каждым ответом – пауза. Индюк будет торопить – не обращай внимания. Вы давно в ополчении? Почему молчите? Из-за чего так волнуетесь?

– В ополчении с пятнадцати лет.

– Живей! Почему вы тянете? Что скрываете?

– Я обязана отвечать точно.

– Молодец, сестренка! Когда и где вы последний раз видели пропавшего?

– В воскресенье на празднике в «Крылатом псе».

– В чем он вам признался?

– … Не понимаю вопроса.

– Хватит хитрить! Чего именно не понимаете?

– Не понимаю, что это значит.

– Да, правильно. При таком сопротивлении может быть вот что. Скорее всего кто-то начнет сам растолковывать: это значит – о чем вы говорили, что он вам сказал? Но индюк способен устроить взрыв. Вскочит с бранью, кулаками и угрозами. Это мое дело – остановить. Старый Медведь, выдержишь не кинуться на него? Так о чем вы говорили?

– О празднике, о Льве…

– Нет, не называть имен. До последней возможности… Герти, поехали дальше! Я снова индюк. Итак, расскажите все о ваших отношениях с пропавшим.

– Даю объяснения: мы иногда видались и разговаривали…

– Где вы встречались наедине?

– Наедине мы ни разу не встречались.

– Где он? Быстро! Отвечать!

– Я не… откуда же я… Даю показания, что сведениями не располагаю.

– А как вы сами считаете? Вы же размышляли об этом? Отвечать! Немедленно!

– Я должна говорить правду, а не придумывать.

– Умница. На вопрос, где он, если будет сильно наседать, можно повторить то, что вчера решили все кроме индюка: на территорию просочились враги, Ларса увели заложником. Вы чуткий, понимающий человек. А он относился к вам искренне и с симпатией. Вы же хотите помочь его спасти?

– Очень хочу.

– Перечислите ваших ухажеров.

– …

– Не молчать! Отвечать!

– … Что значит – ухажеров?

– Да. Думаю, именно на этом он будет тянуть из тебя имена. Никого не называй. Никаких ухажеров у тебя нет, а знакомых – весь город.

– Алекс, это ужасно.

– Нет, сестричка, ужасно то, что индюк за ночь тоже много нового придумал. Он очень сильный противник с очень сильной позицией. А у нас есть слабые места.

– Алекс, да о чем ты? Почему противник?

– Сейчас объясню. Сначала про наши трудности. Катится сплетня, что я устроил пьяный дебош в публичном доме. Индюк грозился распустить обо мне слухи, вот и распустил. Сплетня удачная, то есть позорная и подрывающая доверие. Будьте готовы. Отвечать так: да, неприятно, да, говорят. Не надо спорить, что это ложь. Или спрашивать: какое это имеет отношение к исчезновению человека?.. Хуже другое. Мы в списке тех, кто знал о деньгах. Это раз. Индюк подкапывается под лазутчиков. Это два. А у нас нет алиби – это три. У Марты и Юджины, у Гая и у меня. В тот самый вечер мы были вчетвером, и никто подтвердить не может.

– Что ты говоришь? Что это значит?

– Не знаю. Но если исходить из принципа «кому выгодно?», то индюку.

– Алекс, да нельзя же так! Куда тебя занесло? Чем ему выгодно?

– Помнишь, Старый Медведь, ты рассказывал про комиссаров, подкомиссаров и особоуполномоченных. Вам всем кажется, что он начальник гражданской экспедиции, что он заботится о вашей безопасности. А он – особоуполномоченный комиссар. Ему плевать на вашу безопасность. И на вашу жизнь. Право на жизнь и безопасность выскакивает только тогда, когда нужно что-нибудь запретить. Он добивается чего-то совсем другого. Людей он вчера запугал и перессорил…

– Ну почему запугал… Говорили, конечно, что он допрашивает, будто кожу сдирает…

– То есть запугал. А за ночь подумали и поняли, что спасенья от него нет. Он бьет по головам: «речь идет о жизни человека!»

– Но ведь это правда!

– Нет! Старый Медведь, подтверди: комиссары обманывают всегда. А особенно тогда, когда у них в руках какая-нибудь правда. Подтверждаешь?

– Это – да. А что он комиссар – нет. Не готов. Надо подумать.

– Вот сейчас и подумаем. Вместе. Вы всю ночь думали о Ларсе. Вспоминали, перебирали… А давайте-ка о знаменосце. Из-за этой беды он стал настоящим диктатором. Наш герой, Дон-гражданин, не зря не допускал на почте секретной части. А сегодня диктатор-индюк не секретно, а совершенно открыто посадит на почте цензора. Думаю – Виртуса, вот увидите. Никто и слова поперек не скажет. Дону заткнут рот. Вся корреспонденция – через цензуру! Ведь «речь идет о жизни человека»… А потом это станет секретной частью. О которой, впрочем, все будут знать. Сегодня кто-то придет брать показания обратно, а кто-то бегом побежит сводить счеты доносом. Где народ держит сбережения?

– Кто в кооперативной кассе… а кто и под периной.

– Раз в деле есть пропавшие деньги, он потребует сведений из кассы.

– Ну нет! Это через суд!

– Вы на каком свете живете? Это очень просто делается. Например, так: «Речь идет о жизни человека!» – сразу же – «ваш долг предъявить накопительные книжки добровольно! Показать, какие там последние записи!» Кто-то покажет, кто-то нет. Показавшие окажутся невольно на его стороне. Не показавшие попадут в список подозреваемых.

– Нет, постой. Это ты запугиваешь. И смотри, все время говоришь о том, что будет или что может быть. Но почему ты так думаешь? Да, он вел себя бесчеловечно, но ведь у вас…

– У кого? Где?

– … в метрополии…

– Берегитесь! Не вздумайте при индюке сказать. Тут же вцепится: сепаратизм! В самом крайнем случае говорите: в столице.

– Да!.. Извини, да, ты прав… но ведь в столице обращаются с людьми именно так. Наверное, он не умеет иначе. Но он же ищет! Земляки удивляются, что объявил вторую степень опасности. Ты тоже считаешь, что нужно первую? Враги на территории …

– Враги?

– Да, люди потребуют первую степень. Что с тобой?

– … Люди потребуют?

– Первая степень опасности, как и военная, – это смертная казнь без суда.

– … Да, так живет граница. Но и военная – красный шар, и первая степень – это множество разных мер. Среди них смертная казнь. Но у нас давным-давно ничего подобного не было. А теперь…

– … теперь у нас будет диктатор со смертной казнью. Смертная казнь на месте, без суда…

– Да о чем ты? Перестань. Что знаменосец делает неправильно? … Ну, кроме жестокого допроса?

– Думаю, он все делает правильно, только мы не знаем – что.

– Он же ищет! Поисковый штаб… Подожди-ка. Ты тоже умеешь запугивать. И спешишь. Не даешь сообразить. Ты рассуждаешь так, будто от нас ничего не зависит. Знаменосца считаешь каким-то извергом. Но не объясняешь: что он делает не так? Что ты сделал бы на его месте?

– … Вы хорошо возражаете, мои дорогие. Мне собственные мысли стали яснее. У нас с вами разные отправные точки. Вы видите поисковый штаб и начальника штаба, который опрашивает людей жестоко, унизительно, но в целом действует правильно. Ищет человека. А я вижу особоуполномоченного комиссара, у которого дальние цели непонятны, а ближние очевидны. Ближних он уже добился. Подозрительность, страх, доносы одних граждан на других. И диктаторские полномочия вот-вот будут у него, как только объявит первую степень опасности. От нас в таких обстоятельствах уже мало что зависит. Он не злодей, он именно комиссар. Может быть, из этаких трагических героев. Сами обманут, наклевещут, убьют, но себя же считают кристальными рыцарями. Они, видите ли, выполняют черную работу ради идеалов величия и возгонки духа.

– Какой еще возгонки? Что ты выдумываешь? Не бывает таких комиссаров. Комиссары – это перебирать людишек и класть денежки в карман. Держать стадо в покорности и стричь наголо.

– Именно так! Вот что такое для него безопасность: держать стадо в трепете. Чтоб тихонько блеяло. А про возгонку от него и слышал… Эх, я бы его самого допросил. Эта беда выгодна ему настолько…

– … Алекс… что ты говоришь…

– То и говорю. Не сам ли он ее устроил.

– Да нельзя же так… Ты ведь предупреждал: без фактов нельзя высказывать догадок.

– На допросе нельзя. Причем не на всяком, а на злонамеренном.

– У тебя нет никаких оснований!..

– Есть. Ровно те же самые, из-за которых он гвоздит всех подряд. А он для вас вне подозрений – почему? Потому что он начальник безопасности? Подумайте, скажите. Поэтому?

– … если подозревать руководителя поиска…

– Да, если подозревать – то что будет?

– … тогда… если… нет…

– Будет не та картина, которую вы видите.

– Это будет не наш город! Не наша граница! Не наша жизнь!

– Ларс занимался охраной перевозок. У вас когда-нибудь что-нибудь охранял? Это хорошо, что ни разу. Дальше. Он сам хотел стать начальником безопасности. У себя в городе. Со знаменосцем, несомненно, был знаком. Скорее всего, и общие дела имел. Может, даже секретные. Вчера я ляпнул лишнее, сам натравил индюка спрашивать, кто справился бы с таким богатырем. Сам и отвечаю: тот, кому богатырь – доверяет… и не ждет выстрела в спину. Или не выстрела, а ломом по голове. Или не знаю чем… Ларса на шоссе не видели. Он поехал не домой. Индюк твердил: скрывают. Сами скажите: земляки стали бы скрывать, когда речь идет о жизни человека?

– Если… было бы подстроено… то и подговоренные свидетели приготовились бы…

– Согласен. Довод серьезный. Вот и узнаем, кто сегодня заявит, что видел. Да, я кое-что важное забыл. Внимание, Герти, зайка, продолжаю тебя допрашивать. Почему вы не вернулись домой сразу после оргии?

– Не было никакой оргии…

– Быстро! Не увиливать! Что вы скрываете?

– Ничего не скрываю, я осталась у Нины.

– Вопрос не о том, у кого вы остались. Почему не вернулись?

– Даю объяснение: осталась погостить.

– Повторяю раздельно: вы два дня не возвращались домой…

– Нет, только один.

– Почему? Живо! Не хотели встречаться с пропавшим?

– Не понимаю вопроса.

– Вы не понимаете, что сами делали и чего хотели? Отвечать!

– Нет, правда, как отвечать? Что это такое?

– Вопрос с отрицанием. Трудный случай, неприятный. Доказывает злонамеренность допроса. Главное – не растеряться. Правильнее всего повторить спрошенное и обязательно произнести «потому что». «Я не делал того-то – потому! что! – делал то-то». Теперь так. То, что вы Ларса не нанимали, – это я поспешил, что хорошо. Нехорошо по-всякому. Он лучше всех знает, что спрашивает не для ответа, а для запугивания. Для… деморализации. Но Герти он не арестует. У Старого Медведя алиби. А у нас, сестрички, без алиби беда, и он до нее доберется.

– Но зачем? Зачем? Ты думаешь, что он думает… на кого-то из нас? Да не может быть!

– Он втягивает город в подозрительность и страх. И не остановится. А может, еще хуже. Он знает, что произошло. Он сам это устроил. И сам назначит виновных. Он не думает на кого-то из нас. Он решает или уже решил, кого и скольких сделать преступниками.

– Что ты… невозможно! Что за ужасы…

– Не ужасы, а тайная операция. Но если допустить, что я не совсем ошибаюсь, то мы с вами среди тех, кого имеет смысл обвинять. Заподозренные и обвиненные становятся сговорчивее, а у вас с индюком взаимные неприятности. Я племянник своего дяди, а втянуть дядю в уголовный скандал было бы интересно многим.

– Ты какие-то жуткие сказки рассказываешь.

– Очень хотел бы ошибиться… И вот еще что. Посмотрим, конечно, кто скажет, что видел Ларса на шоссе. Но знаете… Сегодня наверняка появятся самые странные и непонятные показания. И не разобрать, где подстроенные, а где искренние. Считается, что он уехал верхом. А где его лошадь? Домой прибежала, волки заели, или начнут обыскивать конюшни? Кто-то вспомнит, что видел оседланную лошадь без седока. Потом окажется, что Ларса встретили в двух разных местах одновременно. Что заметили крадущихся врагов. И таинственных незнакомцев. И синих призраков, и белое пламя, и черта с рогами. Во всяком непонятном и страшном деле всегда появляются такие свидетельства. Это как закон.

– Есть другой закон. Не бывает, чтоб люди – мы, например, – низачем и нипочему набросились на земляка.

– Арестованные обычно проявляют любезность и сами придумывают себе мотивы.

– Под пытками, что ли?

– Физическое воздействие строжайше запрещено. А если я сам упал и ребра переломал, зубы раскрошил – так это нечаянно.

– Ты хочешь сказать, что он охотится – на тебя?

– Я бы скорей подумал – на Старого Медведя. К счастью, не получится. Остается – на меня. Где подстерег? Как расправился? Куда спрятал тело? Отвечать! По условиям военного времени приговор привести в исполнение немедленно!

– Перестань. Не смешно.

– Дело еще в том, что во всякой сплоченной группе достаточно скрутить одного, как остальные сразу станут укрывателями, а то и соучастниками.

– Ну, довольно, хватит, давай серьезно.

– Совсем серьезно так. Я не понимаю, что делает индюк и зачем, но для нас в этом деле угрозы есть. А теперь решай ты, Старый Медведь. Я все навыдумывал? Это невозможно? Ты тоже не веришь?

– … Кто при диктатуре жил, поверит. Всякое может быть. А если так, то сразу понятно – зачем. У нас свобода и порядок? – чтоб их не было. Вот за этим. Разбить порядок – тогда и свобода зашатается. А с порядком уже настал непорядок, если мы сидим и обсуждаем, как обороняться от руководителя поиска. Вместо того чтобы вместе с ним обсуждать поиск. Если ни сном ни духом не виновные трусят, что некому подтвердить, где они были.

– Невиновных в мире нет. Все за всех виноваты.

– Да, приходилось слышать. Отличный довод, чтобы подкосить суд и право. Тогда никакое алиби не поможет. Если нету – понятно, ты первый подозреваемый. Если алиби есть – еще хуже: ты готовился! Если со страху все перезабыл, дрожишь, запинаешься – понятно, виновен (честному-то человеку нечего скрывать и нечего бояться). Если спокоен, уверен, смело оправдываешься – еще хуже: честный человек испугался бы обвинений, лишь наглый преступник спокоен… Но это всё в сторону. Мы не о том. Поверить могу… но только в замысел. Свобода и порядок – это и хорошо, и трудно, и возможности, и работа, и достаток, и каждый человек – самостоятельный. Но несвобода и беспорядок – это ведь тоже хорошо! И даже еще лучше. Для некоторых. Главное: каждый человек – подневольный. Что ж, ладно. Договариваемся так. Всегда надо знать, где каждый из нас находится. Сейчас отработаем, как сообщать. И пойдем допрашиваться.

Глава 15.

Долгие мгновенья

Чтобы строить догадки, чем дело кончится, надо понять, в каком мы жанре. Приключенческий роман кончается хорошо. Тайна выясняется, добро торжествует, герой с героиней обретают друг друга. Готический роман кончается плохо. Тайна остается тайной, герой погибает, героиня уходит в монастырь. Злодей тоже погибает. А если это натуралистический роман с претензией на жизненную правду, тогда так. Тайна выясняется. Да, точно. Это в жизни слишком часто тайна остается тайной, а в жизненном романе обязательно откроется. Там есть автор, он все растолкует. Герой с героиней… тут поразнообразнее, хотя обычно все же обретают друг друга. Иногда на краю света и в нищете, но ясный рассвет румянит соломенную крышу, поет журавль колодца, героиня идет к дому с ведрами свежей воды, а на пороге герой с лопатой в руках готов к самоотверженному труду ради добра. И ни в одном из жанров никогда не торжествует зло и злодей. Самые светлые, героические романы написаны при диктатуре и о диктатуре. Герой с героиней, обретя друг друга, идут по улицам столицы и замирают, глядя, как в золотом рассветном небе над куполом бывшего парламента реет флаг диктатуры. Знамя славы! А как оно, кстати, выглядело? Если и знал, то забыл. Навсегда? – со счастливой улыбкой спрашивает героиня. Навечно! – с гордостью отвечает герой.

Ну и как, по-твоему, в каком мы жанре?

Главное, не угодить в черную мистику или, наоборот, в светлый символизм диктаторской пропаганды. Но каланча на готическую башню не похожа, а у нас реет не знамя славы, а лазурно-зеленое с серебряным львом. Правда же, сестрички?

Чистейшая правда. А с другими жанрами как-нибудь справимся.

Мои красавицы теперь не говорили, что не смешно, а с готовностью улыбались. Одолевшую меня иронию – говоря честно, нервную болтливость – они принимали за мужественное желание подбодрить.

Не хаос – хаосище кипел и клокотал. Приказы метались и вопили, как вспугнутые галки. Ополченцы до двадцати одного года включительно! – мужского пола! – объединяются в отряды добровольцев порядка! – и подчиняются вплоть до отмены первой степени опасности… Кому, кому? Да кто это? Где он? Кто такой? Немедленно надеть белые повязки с надписью красными чернилами: добровольцы порядка. Красными, сказано, красными!

Добровольцы с повязками перехватили нас на площади. Долго препирались о том, сколько мне лет. Вдруг отмахнулись и умчались. Едва мы встали в допросную очередь, как по мою душу прилетел приказ. Сию минуту оправляться на усиление охраны… непонятно чего. Я заспорил. При истерическом беспорядке самые грозные распоряжения выполнять необязательно. Но моя сплоченная группа заволновалась: что ты, нельзя, приказ есть приказ. «А, все-таки долг! – позлорадствовал я. – Кто говорил, что живет без долга?» – «Перестань, не время, надо ехать» – «Поеду потом, после допроса». Потребовал вызвать Дона Довера. Мм… аа… – смутились вестники, и – полушепотом, отводя глаза: – … арестован…

Я поверил. И почувствовал, как сам собой открывается рот, не хватает воздуха, в висках звенит слово: началось. Юджина и Марта тут же притащили других добровольцев. Между парнями вспыхнула яростная, но тихая перепалка. «Кто распускает слухи в условиях военного времени? – Это правда! – Неправда! Никто не арестован! – Арестован! – Не знаешь, не лезь. – Все знают … дурак… – Сам дурак…» Марта взбежала по ступенькам и попыталась прорваться в штаб. Ее не пустили, но она успела увидеть, что Дона там нет. Где он? Что происходит? Теперь смутились штабные мальчишки: «Нн… ээ… он отказался… в знак протеста».

Я опять поверил. Очередь слушала хмуро. Быстрые растерянные голоса то ли объясняли, то ли спрашивали: «Не отказался, ему запретили… – Не запретили, а велели отказаться добровольно… – Выяснилось … – Ничего не выяснилось… – А что происходит?»

Возник некто и потребовал тишины. Тоже с белой повязкой добровольца порядка, но гораздо старше. Наверное, тот самый, в чье распоряжение поступала молодежь. То ли да, то ли нет: красные буквы складывались в слово «заместитель». Явно было, что человек он новый и незнакомый. На него смотрели с недоумением. Фуражка, мерзкие усики, покатые плечи, длинные руки, широкие шаровары в сапоги. Мне он скомандовал: отправляться тотчас! На вопрос Старого Медведя «куда именно?» отчеканил: приказано не вам. «Близкие обязаны знать», – медленно сказала Марта. Он вскинул голову и несколько секунд не находил ответа. Да, он ожидал слов «имеют право» и приготовился обрывать их. «Почему не работает пункт оповещения? – громко спросила Марта. – Почему не объявлен состав штаба? Граждане обязаны знать». – «Тишина! Работает штаб поиска! – громыхнул он и, помолчав, объявил: – Пункт оповещения откроется в полдень. Вывесят списки отрядов. А сейчас исполнять приказ. По условиям военного времени! Бегом!»

Конечно, я не сомневался, что все это устроено нарочно: не пустить адвоката на допрос сестренки. Собирался пререкаться до победного конца, но Марта схватила меня за руку и повлекла за собой. «Скорей, скорей, там на месте узнаю, куда тебя оправляют!» Мы бежали, и весь город бежал. Как будто пестрое колесо крутилось и гудело. «Одну не отпускать! – докрикивал я последние инструкции. – Ни на какие запреты не сдаваться! Не имеют права!» Навстречу нам выскочил Карло. Оказывается, Гай велел передать мне, что он уходит с отрядом лазутчиков, а чтобы я передал дедушке Юлию, а дедушка Юлий сегодня собирался зайти. «Но я сам, сам все передам, собирайтесь, не беспокойтесь!» Марта и Карло засовещались. Группа граждан… Что с Доном?.. Телеграмма…

Быстро обняла меня. «Дождись. Я мигом!» И улетела.

В горячке я переодевался в боевое, повторял себе не забыть штык-нож – и опомнился. Куда спешу, зачем? Не хочу и не поеду. Вся эта гудящая карусель – только нагнетание паники. Если я думаю, что происходит что-то опасное, надо разобраться, что именно.

Вдруг совершенно ясно почувствовал, что никуда ехать не придется. Приказ отменили. Примчится порученец, застучит в дверь. Стучи! – внушал я кому-то или чему-то. Наверное, мирозданию.

Топот, говор, стук. За дверью стояли двое. Так возникает вера в вещие сны. «Приказ отменили, можете быть свободны!» Порученец исчез, а второй заговорил тем захлебывающимся тоном, каким зовут доктора. Скорей! Человек болен, дома ждет. Что такое, кто? При смерти? Нет-нет-нет…

Расспросил, как найти, обещал, что приду после допроса, и выпроводил. На столе поблескивал нож. Двумя пальцами, с чувством, что прикасаюсь к холодной гадине, убрал его на место. С тем же отвращением положил на полку пояс с револьвером.

Почему я так уж был уверен, что знаменосец охотится за мной? Не все предчувствия-предположения сбываются. Да, протоколистом сегодня не позвал. Но казалось, что он начнет трясти лазутчиков, а их угнали за кордоны разведать, нет ли поблизости вражеского передвижения.

Спустился в зал, попросил Карло послать кого-нибудь сказать Старому Медведю, чтоб на допрос без меня не шли. Взял чашку кофе, плеснул коньяку. Предположение о фантастических свидетельствах оправдалось вплоть до рогов. Один человек кое-что заметил, но не решается идти с этим в штаб. В лесу есть зверь. Или не зверь, а такое существо. С рогами. Или не существо, а хуже. Говорит, что был трезвый!.. А какие рога? Ну, как у оленя. Почему же не олень?

Оказывается, Карло спросил то же самое, но свидетель, перепуганный по-настоящему, зашептал, что зверь шел на задних лапах. И у него когти. Огромные. Вот такенные. Карло, вы что, серьезно? Да нет, страшно людям, вот и все. Непонятно. Сначала запретили выезжать из города. Потом разрешили, но только с пропуском от штаба. Потом вроде бы совсем разрешили, а вроде бы и нет. Странно все это. На выездах заставы. Да, мы видели, но они не останавливают. А почему говорят, что Дон Дылда арестован? А к нему охранников приставили. Для защиты нашего лучшего стрелка во время опасности. Дона исключили из штаба, допрашивали. Будто бы Ларсу обидно стало за сестру, что он на ней не женится. Будто бы поссорились. Бред. А что на почте?..

Вбежала Марта с добытыми известиями. Арестованный все же есть. Репортер! Мы с Карло онемели. Его схватили прямо на заставе. А на помощь штабу прибыли начальники безопасности сразу из двух городов. Со своими отрядами. А на почте «черный кабинет». Да, во главе с Виртусом. Вся корреспонденция проверяется. И пропал Санди. Как, тоже пропал? Где, когда? Нет-нет, простите, не то. У него заболела бабушка, сегодня в больнице он был, сказал, что заболел сам, но дома его нет. Успокойся, геройствует с белой повязкой. Зачем тогда признавался, что болен? Но бежим, надо бежать! Пусть штаб скорей освободит арестованного!

– Больше не бегаем, – постановил я. – Они устроили мельтешенье, а ты поддаешься. И думаешь о них словом «штаб», а надо думать словами «они, эти».

– Так говорят о врагах.

– Вот и сделай мысленный разворот. Сейчас все земляки в таком же состоянии. Не могут подумать о начальниках – «они». Отвыкли. Вместо этого рассказывают, что в лесах водится рогатый оборотень. У всех мысли расшиблись.

– Так странно… Понимаешь, вспомнила – этого нового с усиками, ну, руководителя добровольцев – я уже встречала! Столкнулись как-то в столице, хотел задержать меня – как приезжую. Плеткой хлестнул, но промахнулся.

– Вот и не забывай об этом.

На допросе, как я и внушал ходу вещей, ничего страшного не случилось. Хотя индюк придумал кое-что новенькое. Теперь он робко сжимался и молчал. Страдальчески прикусывал палец, хватался за голову и глядел глазами мученика. Допрашивали двое приезжих. Впечатление они производили немалое. Братья-близнецы, сплошь в черном, не просто похожие, а совершенно неразличимые.

Вчерашние ополченцы косились затравленно. А еще в штабе заседал Андрес. Даже и костыля с ним не было. На спинке стула висела палка.

Теперь в роли истязателей выступали близнецы, а индюк рвался защищать. Я поджаривался на сковородке, потому что забыл предупредить сестренку об очевиднейшей вещи: что будут нагло передергивать и перетолковывать ее слова. Но она ни разу не пролепетала роковую фразу «я этого не говорила», а крепко держала оборону: сведениями не располагаю, вопроса не понимаю. Не сдавалась на просьбы – «вы же умненькая девочка!» – поделиться догадками. Нет и нет, свидетель не должен сочинять. Посочиняйте, мы даем вам такое право. Нет и нет, права дает и отнимает закон.

– А кто дал вам право во время оргии подстрекать любовника к ссоре с Ларсом?

– Не понимаю вопроса.

– Значит, настаиваете, что они сами сцепились?

– Не понимаю вопроса.

– Кто подучил вас не отвечать?

– Долг свидетеля – говорить правду. Я говорю правду.

– Вы лжете! Все это из-за вас! Имя любовника! Быстро! Речь идет о жизни человека!

– Даю объяснение: у меня нет любовника.

– Не лгать! Отвечать! Задержим до выяснения! Это ваша вина! Вот показания на вас!

Близнецы одинаковым движением ударили кулаками в какой-то исписанный лист, я громко потребовал очной ставки, а индюк бросился грудью на стол и прорыдал стонущим голосом:

– Давайте поверим! Это мои люди! … я вас прошу!.. я должен помочь… своим людям…

Старый Медведь и Юджина слушали в ледяном молчании, а сестренка закричала: «Мы не ваши люди, мы сами по себе люди!» Тем дело и кончилось, нас благополучнейше выставили вон.

Но потом Герти все же расплакалась. Я уверенно утешал. Отлично ты его обрезала: мы не ваши люди. Разлетелся изображать защитника… Дешевые приемы. Пустые угрозы. Вся игра видна насквозь.

Хотелось сказать, но, разумеется, не сказал: тебя потащили на допрос не для показаний, а ради Андреса. Это ему горело выяснить, кто твой любовник. Они, похоже, думают, что в «Крылатом псе» и впрямь настоящие оргии устраивают. Забавно! Натянутые нервы упали, меня разбирал победительный смех. Но в гостинице мы встретили тоску и тревогу. Оказывается, схватили еще и беднягу Ксана, душевного гармониста. Обещанная Мартой «группа граждан» собиралась в штаб. Выяснять, что происходит и требовать освобождения задержанных. Хотелось идти с ними, но меня ждал больной клиент. Поколебавшись, выбрал клиента.

Еще один бедняга. Вчерашний толстяк, который свалился с табуретки чуть ли не прямо в гроб. Он полусидел-полулежал, обложенный подушками, и я собрал все терпение вместе с юмором, чтобы смотреть на него. На жирной груди под закатанной рубахой висели три толстые, длинные, блестящие пиявки. И еще две, как черные кольчатые пальцы, высовывались из-за ушей. И еще целый выводок плавал в банке.

Меня усадили на стул возле постели, а все семейство выстроилось у двери.

– Помрешь с ихнего допроса! – закипел толстяк. – У меня внуки! Идите сюда, кораблики. Ни в какие добровольцы не пущу! Деда вашего убивали!

Широкоплечие и длиннорукие кораблики лет четырнадцати-пятнадцати встали рядом и насупились.

Пиявка за ухом отвалилась и покатилась по розовой подушке. Я с трудом удержался, чтоб не отдернуть колено. Струйка крови потекла у него по шее в складки рубашки. Жена захлопотала, намочила из пузырька салфетку, запахло лимоном. Салфеткой сняла вторую пиявку и стала мужа бинтовать – не так, как бинтуют раненных в лоб, а так, как обвязывают детей, больных свинкой. Получилось смешно. Но рассказал он о происшествии до странности точно. Как-то беспощадно к себе.

– … вот как оно было! Вот что с вашим дедом сделали! Вот какое у нас начальство! А люди струсили, растерялись, вот и придумывают теперь, будто каменный идол по лесу скачет! А это знаменосец по нашим головам скачет! Я сам растерялся вчера. Потому что не знал, что по закону, а что не по закону…

Очевидно, внуки-кораблики доставляли деду свежие слухи, а мою глупую шутку Карло повторил. Но дело было в том, что смешной толстяк сказал то, что я и сам думал.

– … вы про закон знаете. Вот и объясните. У нас есть коммерческая тайна или ее нету? У меня есть моя жизнь или ее нету? Знаменосец что хочет, то и спрашивает. Обязан я ему исповедоваться или не обязан? Как это по закону?

С цинической прямотой ответить очень легко: закон – декорация, слабого сломают. А по закону объяснить непросто.

– … И вы никогда не докажете, что у знаменосца не было подозрений, которые он считал обоснованными.

– Он врет в глаза, а я ничего не докажу? Понятненько. А чего он от меня хочет? Чтоб я его в долю взял? Дань ему платил? Сколько раз я бегал на почту – это он знает. А что с Ларсом даже не знаком – этого не знает. И я ничего не докажу. Так. Так. А как надо было? Советуйте!

– Можно было ловить его на том, что вы сейчас очень правильно заметили. Сказать так: если вы знаете даже мелочь – сколько раз я был на почте, то тем более знаете большую правду, что я не знаком с пропавшим. Можно было сказать: давайте я приму присягу, что все телеграммы о текущих торговых делах. А потом сослаться на коммерческую тайну.

– Так. Так. То есть едва что-то случилось, как ни жизни, ни тайны, и всех нас можно выворачивать наизнанку. И ничего мы не докажем. Так это он его и убил. Ну, или похитил.

Я чуть не вздрогнул и тихо, внушительно остановил слишком проницательного толстяка. Мы с ним думали до смешного одинаково. Глупые кораблики поплывут по всему городу с увлекательной дедовой догадкой на борту.

Строго напомнил ему, что такое заведомо ложные измышления о представителях законной власти. Надавил латынью: onus probandi! – бремя доказывания лежит на обвинителе.

– Ах, пробанди! – завопил он. – Если я подозреваю, так сразу пробанди, а если знаменосец, так дело готово, душу из меня вытрясет и в гроб загонит!

Прямой ответ был бы: да, именно так. И если даже вы соберете неоспоримейшие доказательства, то у вас внуки. Придется выбирать: жизнь внуков или предъявление доказательств. Старуха всхлипнула, хозяин нахмурился, но сказал, что жаловаться все равно будет. Я поддержал, и мы принялись за сочинение бумаги, чтобы подать ее в коллегию, когда отменят первую степень опасности и вернется капитан. Жалоба начиналась жизнеописанием жалобщика с перечислением его бесчисленных заслуг. За этим приятным делом он размурлыкался, добавляя все новые подробности.

Надо было бы выяснить, почему он думает, что знаменосец хочет тянуть из него дань. Были намеки? Интересно, какие? Но в присутствии семейства говорить об этом не стоило.

– А как сделать, чтоб его – того? – вдруг спросил толстяк, останавливая мой карандаш. – Прежний начальник безопасности был хороший, а с этого никакого проку кроме неприятностей. У соседей штаб ищет человека, а у нас обнюхивает чужие дела. Что я продал, да что купил, да кто на ком не женится. Как его выпихнуть отсюда? Пусть себе едет обратно в столицу. Вы посоветуйте, как начать. Чтоб все по закону. Потребовать от капитана? От коллегии? А то я сам из него душу вытрясу. Он первый на меня кинулся!

Женская часть семейства схватилась за сердце, мужская воинственно затопталась. Он и с ними обсуждал свои стратегические замыслы. Потому, наверное, что вчера испугался и не выдержал характер, а привык себя уважать… победитель жизни.

Я сказал: у вас внуки… – и устроил моральную атаку молчанием. Этого победителя с хвостиками бинта надо лбом надо было спасать. Он встревоженно зашевелился. Я добавил: у вас торговля… – и опять замолчал. Он рассердился, глаза выкатились, а я начал уговаривать, чтоб сидел тихо и не лез на рожон против начальника с диктаторскими полномочиями и со смертной казнью в руках. Упирал на долг перед семейством. Сердитый взгляд замер. Развоевавшийся победитель пробормотал: это что ж, мы все у него в заложниках и не рыпнешься? Да как так вышло? Я почти прямо посоветовал ему сделать выводы из его собственных подозрений. Толстяк громко запыхтел, но выводы сделал другие:

– Распоясался, пока нет капитана! Ну я ж ему покажу! Да я … да он… да как только капитан вернется! Пишите дальше, мы все напишем! Мне такое начальство не нужно. Мне тут жить! У меня внуки!

Глава 16.

Мы не позволим!

На улицах поутихло. Наверное, этот день когда-нибудь потом будет вспоминаться не более осмысленным, чем узоры стеклышек в калейдоскопе. Куда, зачем утром бежал весь город?

В двери конторы белела уголком записка. С нарядными завитушками, но не слишком грамотно дурочка сообщала, что любит меня всем сердцем. Свет в ее окне светит для меня. Она скажет на допросе все, что я ей повелю. «Ты просил о помощи, а моей любви нет предела. Навек твоя Анита».

Патрули разворачивали записку – видно же, захватана – и читали эту чушь. Теперь можно обвинять меня, что я подбивал ребенка лжесвидетельствовать. Устроить очную ставку с девчонкой, и она круглоглазо повторит, что я действительно просил о помощи. И это будет правдой. Именно такими словами я уговаривал ее не подглядывать в окно конторы.

Что-то неприятное шевельнулось в желудке, как тянущее чувство опасности, но вдруг я со смехом сообразил, что просто проголодался. Пора перекусить!

На пороге локанды меня встретил пронзительный голос:

– Мы не позволим! Я не позволю!

Ноги споткнулись, сердце стукнуло. Что тут произошло без меня? Но увидел длинный нос и серый хохолок репортера. Это стихи! Арестованного гения освободили. Он стоял у окна, простирая руку.

Тревожных новостей не было, но странные были. Почему-то штаб не открывает пункт оповещения. Официальный приказ один: женщинам с детьми до четырнадцати лет покидать дома без необходимости и участвовать в поиске запрещается. Добровольцы объявили, но что это значит, никто не понял. Знаменосец велел освободить репортера, но почему схватили, не сказал. Со вторым арестованным потруднее. Его забирали пришлые, он не давался и кое-кому пересчитал зубы. Теперь сидит, а группа граждан его выручает. Марта бегает заводилой. Старый Медведь уехал в поисковый отряд. Это же у нас допрашивают и больше ничего, а соседи упорно прочесывают лес. Юджина и Гертруда отправились на завод. Дела ведь тоже не стоят. Самого Карло допросили быстро. Спрашивали, когда и как он получил гражданство и почему не сменил откровенно иностранную фамилию. О гражданстве досконально отчитался. Про фамилию ответить не смог. Хотели задержать «до выяснения», но знаменосец отстоял. А если бы, ой-ой, он фамилию сменил, тогда бы точно арестовали. Как первого подозреваемого.

– Нет, тоже отстоял бы, – решил я, капельку подумав. – Вчера выпустил когти, а сегодня доказывает, что бывает хуже, а он наша надежда и опора, защитник и спаситель. А от лазутчиков есть что-нибудь?

Да, сообщили штабу, что передвижений противника не замечено. А телеграмму-то послали? Послали. Но не прямо капитану, а на другое имя с просьбой передать в удобный момент. И знаете, что написано? Что у соседей во время грозы пропал человек, а мы помогаем поиску.

Здесь у Карло явно образовался второй штаб, и уже наладил свою систему оповещения. Что ж, посмотрим…

На белоснежной льняной салфетке передо мной возник натюрморт. В темно-красной миске сочно-желтый сырный суп, посыпанный изумрудной мятой и красно-фиолетовым базиликом. В высоком прозрачном стакане золотистое вино. Красиво. И вкусно.

Подошел репортер. Я радостно приветствовал его, поздравляя с благополучным освобождением. Мы сдвинули стаканы – «ну, за дружбу!» Мне хотелось узнать, где и как его схватили. А ему, кажется, хотелось продекламировать свежее творение. Ладно, с этого и начнем. Я перевел разговор на стихи, гений торжественно встал и опять простер руку:

Там в небе лазурном клекочут орлы.

Там в ясном просторе полет облаков.

Здесь в холоде черном звенят кандалы.

Здесь руки застыли от тяжких оков.

Здесь цепи, здесь камни тюремной стены.

Но страстью к свободе сердца зажжены.

Нет, не отнимите гордую волю!

Мы не позволим! Я не позволю!

Как же, как же, посидел часок под замком, и сразу орлы-кандалы. Ирония подзуживала спросить: очень ли кандалы тяжелые и как они выглядят? Впрочем, это он побывал в тюрьме, а не я. Где, интересно, здесь тюрьма? Куда уводят арестованных?

Слушали его в полной тишине. Настоящий успех. Похоже, непризнанному гению он выпал впервые.

Завосклицали. Он вскинул руку. Затихли. Он начал сначала. Но посреди нового триумфа грянул голос: «А ну молчать! Стихи запрещены! Собираться запрещено! А ну разойдись! По месту прописки! По рабочим местам! Живо у меня! Кому свобода надоела? Это приказ!»

Головы повернулись. В дверях стоял тот самый «заместитель», о котором вспоминала Марта. И плетка у него была. И оскорблял он намеренно. Разлилась нехорошая тишина. Пронесся вздох. Народ набирал в грудь воздуха. Я осторожно встал, чтоб резким движением не подтолкнуть события, тихо-быстро подошел к нему, загораживая руку с плеткой и в тишине сказал: «Мы подчиняемся. Все спокойно». Теперь настал мой триумф. Меня услышали. Выдохнули.

– Приказы не обсуждаются! – крикнул он, разогнавшись. – Исполнять!

– Мы исполняем, – мирно повторил я. – Время обеденное. Люди проголодались. Пора поесть спокойно.

Карло, умница, протянул ему зеленую рюмку на подносе. Он впился глазами в меня, в Карло, опять в меня, кивнул и выпил. Надо было сказать: а теперь позвольте и мне вас угостить. Но уж очень было противно, да и земляки неизвестно что подумают. Неприметно толкнул Карло пяткой в пятку и начал:

– Горожане знают свои обязанности. Люди опытные. Исполнительность и долг на первом месте.

– Тем лучше для них, – буркнул он и явно хотел добавить что-то хамское, вроде «а иначе попляшут у меня». Но Карло уже принес вина, а я справился с собой и выговорил:

– Позвольте вас угостить. Выпейте со мной. Поговорим.

Он повертел рюмку, разулыбался:

– У меня разговор такой: я приказываю, вы исполняете, я спрашиваю, вы отвечаете. Все понятно?

– Позвольте объяснить.. Наш долг – строго соблюдать закон. Подчиняться приказам руководителей, наделенных законными полномочиями. Обещаю вам, что мы с земляками прямо сейчас еще раз обсудим наши обязанности…

Он смотрел насмешливо, прихлебывал вино, иногда отвечал – «ну-ну».

– Закон различает, а значит, и мы обязаны различать. Право отдавать приказы и обязанность отдавать приказы. Обязанность подчиняться и обязанность не подчиняться приказам.

– Что-что? – вслушался он. – Обязанность не подчиняться приказам?..

– Так говорит закон, и мы обязаны подчиняться закону.

– Вы обязаны подчиняться мне. Кто взбрыкнет, пожалеет.

– Позвольте ответить. Обязанность не починяться приказу возникает при особых обстоятельствах. Если распоряжение отдано с превышением полномочий, оно по сути приказом не является и не должно так называться. Начальник, превысивший полномочия, несет ответственность по закону.

«Да убирайся же ты отсюда! – мысленно внушал я. – Уходи, уходи, уходи!» Теперь он смотрел недовольно, но мелькало в зрачках и настороженное удивление. Он молодой, если вглядеться. Глаза молодые, маленькие, острые, но все черты как будто сглажены, лицо безбровое, отекшее, совсем желтое. Что ж он пьет, если печень больная? Как бы не брякнул: заткнись, надоел.

Нас очень внимательно слушали, хотя делали вид, что заняты своими тарелками и стаканами. Перебив нудную речь, я предложил коньяку. Он не отказался. Опрокинул стопку и пристукнул ею. Лихой жест вызвал впечатление оконченного дела. Невольно подчиняясь этому впечатлению, он оглянулся на дверь и наконец-то пошел прочь. А я семафорил землякам ладонью: тише, тише!

Теперь головы повернулись ко мне. Быстро и зло я все выложил навстречу тяжелым взглядам. Он задирал нарочно, неужели непонятно? Его так называемые приказы – вздор и бред. Это даже не превышение полномочий. Кто он такой? Штаб должен был объявить, какие у него права и обязанности, но ничего не объявил. Значит, юридически говоря, – никаких. С позиций же произвола – любые. Скажите, что вы с ним сделаете? Плеткой он наверняка ударит. За первое же слово поперек. Вы что, в драку кинетесь?

– Он, собака, оскорбляет, а нам терпеть? – возмутились несколько голосов.

– Пес-пустобрех, – вдруг навернулось мне на язык. Откуда я такие слова знаю? – Гавканье оскорбить не может. Собака лает – ветер носит. Знай собака свою конуру…

Настроение вдруг переломилось. «Не надо так о собаках. – Собака помощник и друг. – Собака тоже человек. – А то и лучше. – Вот этого с плеткой точно лучше» Плеснул смех. Но сразу посерьезнели. «Плоховато себя проявил знаменосец. – Без капитана не справился. – Сам признал, раз подмогу вызвал. – А толку с нее? – Сменить его надо. – Вернуть прежнего. – Или нашего Дылду на его место».

Я поскорей вмешался. Так говорить нельзя. Пока не отменили первую степень опасности – ни в коем случае. У знаменосца как заместителя капитана сейчас диктаторские полномочия по закону автономии.

– Что-что? Диктаторские?

– Хоть иначе называется, а на деле – да. Такими разговорами вы и себя под обух подставляете, и Дона Довера. Речь идет о жизни человека. И не только пропавшего товарища. Мы же обсуждаем наши гражданские обязанности, правда?

Настроение повернулось еще раз. «Три года назад… облава… не три, а четыре… тогда спасли всех … а теперь… группа граждан… дела тоже не стоят…»

Мы с репортером опять сдвинули стаканы. Я прямо спросил его об аресте. Где схватили? Куда не пустили? Не хотели, чтобы он увидел – что? Что они хотели скрыть?

Он посмотрел гордо-пристально. С выражением «не понимаешь, что ли?». Даже досада взяла.

– Совсем наоборот. Хотели показать, чья сила, – и показали. Сгребли и потащили. Угрожали. Скажи, мол, спасибо, что не вздернули. Меня-то, меня. Голос границы!.. А теперь вот что. Повторяют – подмогу вызвал, не справился. А вы никогда не задумывались, зачем вводят отряды со стороны? Ну, издалека, не здешние?

– Формирования, не имеющие местной лояльности, вводят при необходимости подавлять вооруженной силой беспорядки на местах.

– Ух, как вы излагаете! Все правильно. Стрелять в толпу.

Кажется, он воображал, что толпа повалит освобождать «голос границы». Оказывается, и этот уверен, что охота идет за ним. Спросил обиняками. Похоже, так и есть.

– Которая из дочек Старого Медведя ваша невеста? Которая меня вытаскивала из кутузки? Понятно. Ну и красавица! Вы гордитесь такой подругой, а лучше остановите-ка ее. Они и женщину арестуют.

– Она тоже должностное лицо. Секретарь коллегии. А группа граждан имеет право.

Внутренний голос, повелевающий событиями, потребовал: иди сюда, мой секретарь коллегии. Одна, без группы граждан. Иди скорей!

Волна событий тут же нахлынула и отхлынула, оставив в дверях Марту. Волшебный голос быстро скомандовал: все спокойно! И правда, моя гражданка принесла новости … ну, в общем спокойные. Это здесь скрутился клубок нервов, а вокруг вроде бы улеглось. Пункт оповещения открыт. Почему пришлось так долго требовать и добиваться, непонятно, но теперь открыт. Первые распоряжения устные и полуофициальные: лазутчиков скоро вернут, всех или половину, занимайтесь своими делами, нужна будет помощь – «позовем сразу!»

Выслушали – загудели. Рассказали о неприятном столкновении и о наглых приказах. Стихи, стихи запрещены! Поэт опять продекламировал шедевр. Орлы-кандалы! Меня хвалили, что удержал людей и уболтал «этого с плеткой». Наглеца надо унять. А то мало ли что… Группа граждан…

– Группе граждан, – быстро сказал я, – надо сформировать наблюдательный комитет. Наше полное право, а лучше говорить – суровая обязанность.

Взял Марту за руку.

– Пойдем скорей, посмотрим кодекс и принесем бланки.

Мой секретарь коллегии с наивной готовностью полетел вверх по лестнице – по коридору – ко мне в комнату… где давно уже привинчена на место задвижка, надежно задвинувшаяся. А простодушная гражданка ахнула в требовательных объятиях.

Милый, что ты, милый, не надо. Мне надо, и даже очень.. Ну пожалуйста, родной, нет. Ну пожалуйста, родная, да… успокой меня. А если тебя смущает, что люди подумают, то они уже подумали – и не ошиблись – ты же меня не оттолкнешь… твое «чего не хочешь, не делай» против моего «делай что хочешь»… желание выше нежелания… сама расстегни, радость…

Глава 17.

Отголоски тайны

Заниматься спокойно своей работой… Как это хорошо – становится ясно только тогда, когда… слишком очевидная мысль. Детская.

На скамейке под фикусом в тени зеленого навеса Анита ворковала со старым Юлием. Меня дожидалась, дурочка. В замочной скважине белел свернутый листок. Я коротко поздоровался, развернул записку – в ней было то же самое, что и в прежней. Отпер дверь, кивнул старику заходить, у Аниты ледяным тоном спросил, сколько записок она написала. Так. Это третья. У меня в кармане вторая. Значит, первую забрал патруль. Ровным голосом сказал, что глупее и хуже она ничего не могла сделать. Сейчас советую все откровенно рассказать деду. Это мои последние слова. Никогда больше ни о чем я с ней разговаривать не стану.

Безжалостно отвернулся от загоревшихся слез и четко притворил за собой дверь. С Юлием у нас продолжалось наше мирное и милое дело. Наследство, дарение, инвалидность, пенсия – сплошная красота.

Однако старый младенец размяк от воркованья.

Старика долго не удавалось повернуть к нашим занятиям. Мы уже дошли до запросов о пенсии. Но сначала следовало сделать ему выговор, что проболтался Гаю. Ничего страшного, но так проболтается кому-нибудь еще, а это не нужно. От выговора он чуть не расхныкался, зато забыл о «девчоночке». Поработали в молчании. Я составлял черновик письма.

– А говорят, он сам себя обокрал, – вдруг огорошил меня старик. – Не себя то есть, а свою семью. И сбежал за Реку. Под чужим именем

Пришлось расспросить. Оказалось, что заговорили об этом наши добровольцы, которые услышали от приезжих. Юлий ходил «потолкаться», заглянул на походную кухню, не отказался «с молодежью покушать» – и узнал. Там ведь как было? Отец с матерью думали, что он в гостях у сестры, а сестра вернула ему долг и думала, что он давно дома. Так, что родня двое суток не беспокоилась. Ни о нем, ни о деньгах. А потом хватились: ни его, ни денег.

Невнятные отголоски правды. Странно, пожалуй, что слухи пошли от приезжих. А что еще говорят?

Старик приосанился. Ну, вообще-то глупостей много. А он, Юлий, не повторяет, потому что глупости. А кое-что, да, страшновато. И не глупости. В горах правда кто-то водится. Не человек, не зверь, понимаешь?

Нет, не понимаю. Старик задумался. Попытался объяснить. То, что у него получалось, напоминало не оборотня с рогами, а настоящего кентавра. В окно опять кто-то заглянул. Вроде бы тот же мальчишка-патрульный. Отступил и подошел снова. А ведь это пропавший Санди, которого моя гражданка весь день найти не может. Я решил окликнуть.

Старик заволновался, обернулся – «куда ты смотришь? кто там? что там?» Неуверенно встал, шагнул к окну. Но там уже никого не было. Потоптался, вернулся, сел. Повесил голову, перебирая пальцами край стола. Показалось – испуган. Но он медленно посмотрел на меня и сказал: а я сам его видел. Помолчал, пожевал губами. Щеки и уши двигались вверх-вниз.

– Кого, дедушка Юлий? Кентавра, человека-коня?

– Какого коня? Нет, я видел его самого.

Даже в смешных и нелепых слухах есть какая-то сила, поджигающая любопытство.

– Кого же?

– Ну, непонятливый! Кого ищут. Ларса-ополченца.

Очень доброжелательно, с видом полного доверия я попросил: расскажите. Старик завздыхал.

– Вы, умные, – трудные. Хотел Гаю рассказать. А он тогда уехал, и теперь неизвестно, когда вернется. Но он всегда меня понимает, а ты не только умный, ты еще и непонятливый. Вечно вопросы задаешь.

Я ласково пообещал, что все-все пойму и совсем не буду задавать вопросов. Старик еще подумал. А выпить нечего? Подал ему фляжку. Он хлебнул, поморщился, «такого крепкого не пью», еще хлебнул и сказал, что все вот повторяют: поехал под вечер домой и не доехал, пропал… а я его ночью видел…

С самым понимающим и заботливым молчанием я чуть-чуть кивал, настойчиво удерживая его взгляд.

– … не сразу сообразил. А потом подумал и понял. Это он был. Я его из окна видел. Ночью.

На этом повествование иссякло, но теперь можно было спрашивать.

– Почему вы ночью в окно смотрели? Не спалось? – Ну… понадобилось… сам старый будешь. – Который был час? – Нн… ночь. – И вы его узнали? – Вот так он прошел. – Один? – Прямо под фонарем. – Брат с сестрой очень похожи, правда? – Не выдумывай. Она славненькая, а когда девчонка с парнем сильно похожи, это нехорошо. Некрасиво. – Значит, они непохожи? – Нет! – А он какой? – попробуйте описать. – Ну, такой. Боец. Из себя молодец. – А я – молодец из себя? – И не сомневайся! Молодец! – Так, может, это был я?

– Тебя я б сразу и в темноте узнал. Ты такой, а он такой. Но про него, говорю, потом догадался. – Потом – это когда? – Ну, вчера стали допрашивать, а мне мысль пришла. Вспоминал, думал. И понял. Это он был. – Почему же вы не пошли в штаб? – Ну, говорю тебе – хотел сначала Гаю рассказать. Он лучше поймет… а я чего-то не соображу. – Чего вы не сообразите? – Ты же обещал не спрашивать! Не умею на твои вопросы отвечать… – Дедушка Юлий, я все-все понимаю и ничего не спрашиваю, но хочу еще послушать, вы хорошо рассказываете. Чего же вы не сообразите? – Ну как… вот в штабе второй день сидят… знаменосец вопросы задает. – Да, и в чем же дело? – В том, что люди отвечают: на закате домой поехал. А он все спрашивает и спрашивает. – Да, и что же? – А то… Зачем спрашивает, если они вместе были? – Когда, где? Ночью у вас под окном? – Ну да… – Вы же говорили, Ларс был один? – Не говорил я такого. – Значит, они были вдвоем? – Нет, трое их было. – Трое? – Не знаю, кто третий. А начальника нашего не узнать трудно. Он такой. Толстый, а быстрый. Тяжелый, а легкий. Метется, как веник у сердитой хозяйки, раз-раз! Понимаешь?.. Ты что, не веришь? – Верю-верю. Если говорите, значит, так и есть. Но вы об этом со вчерашнего дня думаете, а я только что узнал. Мне тоже надо подумать, помогите мне, ладно? – Да я что … тебе бы с Гаем поговорить, он умный. – Дедушка Юлий, в ту самую ночь гроза была, ливень. Скажите, когда вы смотрели в окошко, дождь шел? – Ннет… – А мокро было на улице? Нн… не помню. – А Гай дома ночевал или нет? – Наверное, дома. А может, и нет. – Когда вы этих людей увидели, вам захотелось его разбудить? – Нн… зачем? Идут себе люди. Знакомые. Знаменосец… У нас не деревня, чтоб по ночам все вымирало. У нас город! – Конечно, понимаю. В тот вечер вы нам с Мартой хотели «горько» кричать, подвыпили, помните? – Ну, помню… – Вот Гай и сказал бы: дедушка Юлий, подумайте, это была ночь после того самого вечера? – Зря! Зря я тебе рассказал. У тебя такие вопросы! Рассказывал – как сейчас видел, в глазах стояло. А ты заладил, у меня все спуталось. Как будто не наяву, а во сне приснилось. – А могло и присниться? – Нет, я видел, видел! – Конечно, видели. Давайте еще по глоточку. Вот так. А теперь скажите: вы сразу узнали знаменосца, верно же? – Да, он первым шел. Колобком катился. И вы его как сейчас видите, правда? – Уже нет… ты столько напутал… – Дедушка Юлий, закройте глаза. Вот так. Видите его? – Вроде вижу… – На Ларсе косынка? – Да. Белая. – А на знаменосце? Знаменосец с непокрытой головой, он никогда косынку на голову не повязывает, не замечал разве? – Еще глоточек, дедушка Юлий. А третий, которого вы не разглядели, у него что на голове? Ведь не косынка, нет? – Вроде нет. – А что? Фуражка? – Может, и фуражка. – Вам так кажется, потому что я так говорю? – Не знаю, ты меня запутал. – А кто из троих самый высокий, плечистый? – Вот этот, в косынке. – Усы, борода есть у него? – Нету! – Дедушка Юлий, посмотрите на меня. Лара светловолосая или нет? – Беленькая она, а при чем тут?.. – Ларс тоже светлый? – Ну да. – А она стрижена точно, как брат, коротковато для женщины, верно? – Не заметил… – А у Гая волосы слишком длинные, правда? – Ничего не слишком. В самый раз. – Хорошо, да, но он их стягивает шнурком или заплетает в косичку, ведь так? – Ну так, а при чем тут?.. – Закройте глаза еще раз. Тот человек входит в пятно света. Вы видите его в лицо. Он проходит. Вы видите его в спину. Видите? – Дда… – А светлую косичку или прядь волос, перехваченную шнурком, – видите? – Дда… нет, погоди. У него косынка так повязана… вижу белые завязки на спине. – Рубашка какого цвета? – Белые рукава… Он в жилете. – Они вас видели? – Не знаю. Я не прятался. – А они спокойно шли, не прятались? – Ну какие у тебя вопросы!.. Они нет, не прятались. Но не спокойно, а так… сейчас спросишь, как… – Да, и как же? – Не знаю я… как «давай-давай, пошли скорей»… не могу больше! Сил нет! – А вы коньяком подкрепитесь. Я вас домой провожу и посмотрю заодно из вашего окошка. И больше никуда сегодня не ходите, ясно? – Да у меня ноги не идут и сердце выпрыгивает. Все из-за тебя! Мучитель!..

Дряхлого младенца я действительно замучил и подпоил. Он в изнеможении повис у меня на локте, но скоро ожил, расправил плечи и остро поглядывал по сторонам. Хотел погордиться, что молодой ведет его под руку и внимательно слушает. Но маловато встречалось прохожих, улицы стояли тревожно безлюдные. У меня раскалился язык и задымились уши, но без всякого толку. Я сам придумал: тайная операция. Может быть, старик случайно увидел звенышко цепочки. В ночь после того самого вечера Ларс оставался в городе, и с ним был не только знаменосец, но и некто в фуражке. А в фуражке и с плеткой расхаживает один-единственный человек, приехавший лишь сегодня утром. Если в ту ночь он уже был здесь, и это скрывают, то понятно, чья рука могла сжимать рукоять револьвера, стрелявшего в спину… Или лом, опустившийся на голову в белой косынке… А может, Ларса и похитили, как говорит проницательный толстяк с пиявками.

Может, ничего этого не было вовсе. Наивный старик наслушался ужасов, и ему приснилось. Но вероятнее все же – видел наяву. Что, кого и когда? Ответить нетрудно, но свидетель совсем ненадежный. Ларса старик не помнит, даже если встречал. Брат с сестрой так похожи, что в глаза бросается, а он твердит: нет. Но ему верить, как ребенку, – и можно, и нельзя.

– Какое окно, дедушка Юлий, то или это? – Вроде это. – А тот, под фонарем, он как я или моложе? – Да все вы для меня детвора. – В какую сторону они шли?..

Впрочем, бесполезно спрашивать, он клевал носом. Я еще раз скомандовал старику сидеть дома и пообещал проверить, заглянуть попозже. «Вернется Гай, и мы поговорим вместе. А до тех пор ни с кем ни слова».

Тихо на улицах. Только возле почты движение. Сама собой в уме сложилась депеша. Если меня арестуют, протелеграфировать дяде: «Ваш племянник заболел. Увезен в ту же больницу, где лечился ваш отец, с тем же диагнозом и прогнозом». Почувствовал себя то ли мудрым подпольщиком, то ли подростком-дураком. Пошел к Дону Дылде, и понял, что именно его кабинет с кирпичными сводами воображался мне тем подземельем, где держат похищенного. Дон сидел с мертвым лицом и ничего не делал. Я заговорил, он мертво отвечал. Я взял листок, карандаш и написал: если меня арестуют. Потом адрес и секретный текст. Имя адресата и название улицы совпадали. Улица, названная в честь моего знаменитого деда, погибшего при диктатуре. Продолжая говорить, подвинул по столу записку. Дон прочел и словно очнулся. Серьезно кивнул. Быстро сказал: так это твой дед… и твой дядя… Тоже взял листок, черкнул несколько строчек и показал мне. Там был записан для памяти номер дома. Заговорщик-конспиратор. А я – сыщик-шпион. Два тайных агента. Глупое веселье – интересно жить! – заиграло, как шампанское.

Возле конторы меня перехватил старик-хозяин. Он, словно в панике, выскочил из калитки, дернул за руку и втащил в сад. Крепкие, цепкие пальцы. (А у Юлия кости тяжелые, угловатые, но какие-то ужасно жалкие) «Ты что, – хрипел хозяин, – ты что, ты что делаешь?» Я показал ему обе записки от Аниты, напомнив, что третья наверняка в штабе. «А ты что же, ты! Теперь весь город узнает, а ты и не виноват?» Я попросил его сказать, в чем моя вина. «Ты! На дуэль… – хрипел он. – Да я тебя на дуэль вызову!» Мое веселье вспенилось и чуть не прорвалось смехом. «Ладно, убейте. Внучка порадуется, что не достался я никому». Он схватился за голову. «Ребенок мучится, весь город узнает, а ты, ты не женишься!» Я категорически подтвердил: нет. «Она под присягой скажет, что ты к ней приставал!» Я пожал плечами. Детей к присяге не приводят. «Как теперь жить! – шепотом кричал он. – Она грозит, что донесет! Да я сам на тебя донесу! Не позволю!» И этот чего-то не позволит. Я вздохнул и сокрушенным тоном приступил к расправе. В городе беда. Человек пропал без вести. Первая степень опасности. Прибыл вооруженный отряд. Неизвестно, чем кончится. А он в такое время угрожает мне дуэлью. И хочет обмануть доносом штаб поиска. «Хоть поговори с ней!» – вскрикнул он. Нет и нет. В сущности, любой разговор между нами прекратился со словом «донос». Как и мое сочувствие девочке…

Интересно жить – это очень утомительно. Глоток коньяка не взбодрил, а заплел ноги. Я устал до головокружения. И вчера был тяжелый день. Уснуть бы. Но у Карло заседал наблюдательный комитет, сформированный группой граждан по всем бюрократическим правилам. Заглянув в листки протоколов, я вынес приговор – руководителя срочно поменять. Марте нельзя. Почему? Потому. Нужен уважаемый мужчина в годах. Например, Карло. Или сами решайте, но сейчас же.

Граждане послушались. Новым руководителем выбрали Карло. Забавно, как взлетел мой авторитет. Мои бюрократы, по протоколам судя, замахивались сместить индюка после отмены первой степени опасности. Они все-таки настояли послать телеграмму лично капитану с требованием возвращаться немедленно. Одним глазом читал, другим ухом слушал. Волк, зверь, оборотень! Подумал было, что обсуждают сплетню, но вдруг оказалось, что серьезно: в одном из поисковых отрядов застрелили громаднейшего волка, который средь бела дня на людей кинулся.

Сразу вспомнил: когда заблудился, то прилег на горной полянке, словно в ботаническом саду. А бешеный волк уже рыскал. Фу, кошмар. Даже тошно стало. Но все-таки слухи о чудище растут не отсюда. Или не только…

Слишком длинный день. Кажется, оставалось много вопросов, но я, как старый Юлий, чего-то не мог сообразить. Внутренний голос нашептывал, что события кончатся ничем. Может быть, когда-нибудь через год найдут мертвое тело, но так и не поймут, чье. Или где-нибудь в столице задержат пропавшего, а он расскажет совсем простую историю, даже не криминальную. Индюка вряд ли сместят, хотя граждане-наблюдатели правы: поиск он организовать не сумел, и вызванная подмога не помогла.

Золотистый, хлебный запах дохнул из кружки. Марта принесла мне пиво и тарелку с горячей курятиной в сыре. Вся мужская часть народа возжелала пива. Наверное, чтобы лучше прочувствовать, что мы-то живые.

– Ты все еще думаешь, что я тебя не люблю? – спросил язык, который сегодня сам выбирал, что говорить.

Марта чуть улыбнулась. Быстро, благодарно прикоснулась к плечу. Решила, что утешаю и поддерживаю. Доложила, кто где находится – Герти, Юджина, Старый Медведь… Приехала Нина. В такое время надо быть вместе. Вернулась первая группа лазутчиков. Гай передал, что вернется с последней. Но вот беда: Санди не нашелся – к бабушке в больницу заходил и опять исчез, она его не поймала.

Сумерки внезапно сгустились, а на лица лег красный отсвет.

– Ну и заря! – ахнул кто-то. – Свеклу режут, сок течет!

Вдруг из переулка вывернулась фуражка, вслед за ней три нарукавные повязки. Красная надпись расплывалась на белом. Марта зашептала: «Милый, вернись скорей, помоги Карло, они нарочно привязываются, ты лучше всех с ними справляешься…»

Затылком чувствуя неприятные взгляды патрульных, еле удержался, чтобы не обернуться. В локанду, к счастью, они не зашли. Выпивать и болтать с ними – нервы не выдержат. Я сел у двери, чтобы входящие сразу сталкивались со мной, взял стопку бумаги и начал записывать события бесконечного дня.

Карандаш выпал из пальцев. Кажется, я задремал и собрался исправлять человечество… Попросил кофе, сходил умыться. День не кончается. Надо дождаться Гая и вместе с ним послушать стариковы сны. Или завтра утром. На сегодня хватит. Дедуня новый сон смотрит.

Но допустим, в роковую ночь там прошли именно эти трое. У Ларса были деньги. В поясе, конечно. Пусть старик вспомнит пояс. Куда и зачем мог идти Ларс с индюком вместе, ночью, в тайне – и с деньгами, которые здесь считаются немалыми? Может, у Ларса с индюком и раньше были финансовые секреты… Шли – не прятались. Но спешили… Почему заторопились посреди ночи? А вот почему. Была гроза с ливнем, они пережидали. Значит, требовалось ехать за город. Или знаменосец так сказал, чтоб выманить его. Почему же пешком шли? Тоже разгадаем. Они сидели в том самом доме за высокой оградой, куда меня вызывал индюк, – в гражданской экспедиции. Или у индюка на квартире. Втроем что-то обсуждали и ждали условленного часа. А лошади были в конюшне на окраине. Наверное, не у шоссе, а возле какой-то другой дороги. На стрельбище, вот где. С лошадьми оставался кто-то из индюшат-гвардейцев. Нет, мальчишку-ополченца посвящать в такое дело нельзя. Значит, без помощников обошлись. Надо ли на стрельбище из экспедиции идти мимо старикова окна? – уточнить. Ларс доверял индюку, был уверен в себе, никого и ничего не боялся. Как только отъехали подальше… выстрел в спину. Страшный роман окончен. Концы с концами… не очень вяжутся. Утром на свежую голову обдумать снова…

Не поверю о Ларсе… да и об индюке тоже. Хотя почему? Одного совсем не знаю, другого считаю способным на все. Карандаш замер и последние слова зачеркнул. «Способен на все» – это из пиратского романа. Я совсем засыпаю. Когда же вернутся наблюдатели?

Сразу и появились, как будто услышали. Суровые. Перевели в больницу арестованного Ксана. Он сильно избит, вот медицинское заключение, вот свидетельство наблюдательного комитета. Знаменосец в отчаянии, обещал строго разобраться. Виновные бормочут, что первый начал. Гады, избили нашего! Вчетвером на одного! Но он им тоже вломил…

– Почему их называют новыми людьми? – спросил я, вспоминая предсказание «стрелять в толпу». – Кто они такие? Откуда?

Издалека. У самой Реки две большие деревни объявлены городами. Недавно, месяца не прошло. Туда начальниками безопасности назначили двух братьев-близнецов, они приехали из метрополии вместе со своей гвардией. Вот их-то знаменосец и вызвал. Почему? Говорит, что обоих знал раньше. Опытные, мол, надежные. А сколько людей в подмоге? Всех с начальством двадцать пять.

Сначала подумал – мало, потом – много. Что-то странное мигало в этой цифре.

Отчитались перед Карло, подшили протоколы. На сегодня все. Последнюю группу лазутчиков скоро отпустят. Их задержали на всякий случай. В штабе остаются дежурные, а здесь в комитете подежурит сам Карло. Остальные – по домам.

Марта тоже собралась домой.Карло принес кувшин, подсел к нам. Качнулся зеленый абажур. Блеснуло вишнево-черное вино в стакане. Переливчато мигнуло. Вот где странность. Ведь прибыли два отряда, из двух городов, я правильно понял? Да, а что? А то, что два командира привели по одиннадцать – без сомнения! – гвардейцев. Но почему-то всего получилось двадцать пять. Двенадцать и тринадцать. В отряде не могло быть тринадцать человек.

Карло сразу согласился: не могло. Слишком плохая примета. Дурной знак, гиблая затея, un caso pregiudicato. Марта заспорила: когда дело серьезное, не до пустяков. «Нет, радость, суеверия не пустяк: чем серьезнее дело, тем строже с приметами. – Может, было не тринадцать и двенадцать, а одиннадцать и четырнадцать. А в чем, по-твоему, разгадка? Если это загадка… ».

… в том, что один из них приехал раньше и давно уже здесь. Но я не стал говорить об этом.

Глава 18.

Переворот

Необъятное окно во всю стену. И еще одно высоко-высоко, наискось, в крыше. И балконная дверь до самого потолка. А стол совсем низкий. Я карабкаюсь на него и обнаруживаю, что сверху приделан круг. Он вращается. Прокатившись на круге, выхожу на балкон. Если подняться на цыпочки или присесть на корточки, то поверх перил или сквозь балясины видны крыши, верхушки деревьев и серебряно-синее море вдали. Не просыпаясь, понимаю: снится, как я первый раз, ребенком, был в мастерской у Альмы Друд и назвал ее матерью-природой. С вечера что-то засело в уме о природе-матери, вот и приснилось. В углу под окном высокий ящик. Подбегаю, перевешиваюсь через бортик и выкрикиваю недавно освоенное слово: «Цемент! Смотри, дядя, цемент!» Но это глина. Вдруг она нагромождается горой, из которой прорастает громадная голова, исполинские плечи, нечеловеческой силы пальцы. Титан встает мощным движением. Сейчас начнется знакомый кошмар. «А это что?» – спрашиваю у Альмы и поднимаю с пола киянку, еле удерживая обеими руками. У страшного рыцаря каменный меч, а у меня только деревянный молоток, обмотанный гуттаперчевой лентой. Стучит тихо, тихо, тихо, но очень упорно. Просыпаюсь, не успев умереть. В дверь стучат. Сердце отстукивает в ответ. Так уже было. Но колокол молчит. В комнате светло. Хватит, довольно, это не то, нет, нет, нет, твердит внутренний голос. Наверное, пропавший нашелся… да, да, да.

Карло словно падает в комнату с порога и выдыхает, будто всхлипывает: «Переворот…». Слово ударяет молотком в грудь, высекая вечный бессмысленный ответ: не может быть. Военный переворот? Sedizione militare? Бунт, мятеж? Жив ли дядя? Что с матерью? Опасности и выдумки последних дней сразу кажутся пустяком. Что, что происходит в столице? Но дыхание выравнивается. Какой мятеж? Кто мятежники? Невозможно. Президент никуда не уезжал и не собирался. А если… военное положение президентским указом? Нет, тоже невозможно.

– Не может быть!

Но в чистом свете раннего утра слишком резко видно, что у Карло серые губы и слезы в глазах. Он дергает ворот рубашки и повторяет: переворот, переворот —

– … знаменосец свалил капитана…

Индюк – капитана? Плечи облегченно опускаются. Всего лишь здешние страсти: легкий жанр. В столице не стреляли. Все живы. Мятежа не было. Но какой же, оказывается, длинный синонимический ряд во всех языках на этот случай. Путч, бунт, восстание, возмущение, революция. Ribellione, amutinamento, rivolta.

– Что случилось?

– Ларса… нашли…

– Где? Жив?

Карло зажмуривается, стискивает зубы и трясет головой: нет. Но почему переворот? Если Ларс убит, это вовсе не значит, что индюк свалил капитана. Сам он, конечно, не убивал. Стрелял палач-мясник – фуражка. Эта фуражка его и утопит во время следствия. Дело будет трудное, знаменосец – крепкий противник, но при таком сообщнике не вывернется.

– Карло, успокойтесь. Никакого переворота. Капитан вернется завтра к вечеру, а может, и раньше. Расскажите подробно с самого начала. Когда, как вы узнали?

Беру стул и сажусь. Мысленно взвешиваю, с чего начинать, все еще в облегчении, что ничего невероятного не произошло. Карло трясет меня за плечи. Потом говорит. К нему, сюда, в наблюдательный комитет прибежал мальчишка-ополченец. Его вызвали по цепочке, он пришел на стрельбище, увидел, услышал и побежал оттуда без памяти.

– Что увидел? Ларса убитого? Где он?

Карло бормочет, я понимаю с трудом. Убитого никто не видел, тело увезли. Мальчишка не в себе, ему самому надо спасаться. Они не простят, что рассказал первый. Переворот, переворот!

– Да почему переворот? Карло, это вы не в себе!

Он падает на стул и кричит:

– … повесили Гая… что это он убил!

Пол качается под ногами, как от подземного толчка. А Карло кричит:

– Они повесили старого Юлия!

Разевает рот, запрокидывает голову. Щетина на шее седая. А у Юлия голые десны. Когда улыбается, уши ходят вверх-вниз. Вверх-вниз качается комната. Наверное, я не все слышу.

… что наблюдательный комитет запретят. Его затем и устроили, чтобы помешать штабу, понимаешь? Капитан как бы прикрывал тут целую свору, понимаешь? Потому что был любовником дочки Старого Медведя. А убийца был любовником другой его дочки. Какие они дела делали – следствие разберется.

– … переворот, понимаешь теперь?!

– Старика за что?

– Оба взяты с поличным! Первая степень опасности!

– С каким поличным?

Мы оба кричим. «С каким поличным?! Карло, вы в уме? Вы понимаете, что Гай не убивал? Не убивал! Не убивал! – Это ты без ума! Ты с кем говоришь? Чтоб я поверил хоть чему-нибудь, что они скажут!.. Они повесили старого Юлия! Как теперь жить!»

Откричав, оба хрипим сорванным горлом.

– Поезжай скорей, – сипит Карло, – предупреди. А я соберу комитет. Нас еще не запретили. Но приказ будет. А пока что этот, с плеткой, объясняет вызванным, как надо всё понимать и что людям отвечать.

– Индюк-то где! Где знаменосец?

– Мальчишка его не видел…

Как тяжело догонять мыслью дикие события. Ни мне, ни репортеру, ни толстому лавочнику не пришло в самодовольные головы, что индюк охотился не за нами, а за капитаном. И откуда он знает, кто чей любовник? Почему год, или два, или не знаю сколько, тайна оставалась тайной, а едва лишь стала известна мне, как индюк тоже узнал? И что такое «с поличным»? И что-то еще…

… Я не спрятал старика в больницу! – вдруг с ужасом понял я.

Меня никто не видит. Улица пуста. Раннее, лимонное, счастливое солнце. Отпираю дверь конторы, плотно притворяю за собой. Отпираю шкаф и ящики стола. Все бумаги до последнего листка перекладываю в пеструю наволочку. Все запираю. Затворяю окно в сад, закрепляю крючком. Адвокатскую тайну охраняет дюжина законов, пусть осмелятся их нарушить, взламывая замки и разбивая стекла…

Но это все машинально. А думаю я о другом.

… это я виноват, я не спрятал старика в надежное место. Нет, Юлий не был для них опасным свидетелем. Да, они заметили, что он их видел… Но такая… такая расправа!.. с беспомощным стариком… Чтобы оглушить и подчинить весь город.? Или нет, не оглушит? Тогда город станет стеной. И они, эти – будут стрелять в толпу. Или нет? У знаменосца слишком много участников и свидетелей этого – заговора… который он сам, у нас на глазах строил… и устроил. Но ведь на следствии все раскроется! Если будет следствие…

И я полетел…

Но меня опередили.

– Уже знаем, – тихо говорит Марта.

На ступеньках сидит Нина и плачет. Из-за угла дома появляется мальчишка, ведет лошадей. Это Санди, и это его оседланный мул стоит возле веранды. Выбегает Гертруда, повязывая косынку, но вдруг сдергивает и прижимает к лицу. Это она повезет известие Юджине, вот что. Это она, мне не придется. Мальчишка передает ей поводья и подходит ближе. Марта говорит ему что-то. Я перебиваю, наконец-то догадавшись:

– Санди! Это ты разболтал знаменосцу про Гая?

Он смотрит замученно, серые глаза становятся черными: зрачок затопляет радужку. Шепчет:

– Нет, я не… Да, это я.

– Предатель, убийца, крыса! – выскакивает из меня крик. Пальцы истерически вцепляются ему в горло, кулак летит ему в лицо. Марта перехватывает мою руку, я вырываюсь, она держит крепко, тогда я изо всех сил отпихиваю ее, ударив локтем в грудь, но она все равно держит. В глазах темно. Нина и Герти бегут к нам. Мальчишка кричит: «Отпусти, хозяйка, так мне и надо!»

Марта уводит его, они говорят долго и тихо. Герти обнимает меня и плачет.

Нина остается, мы все уезжаем. Возле дуба-великана мальчишка с Герти сворачивают на завод – там Юджина.

Теперь мы с Мартой вдвоем. Летим в город. По улицам едем все медленнее. Она рассказывает, с чем примчался несчастный предатель-Санди и что с ним случилось. Она рассказывает, а светлый, радостный звон раздается над головой и плывет облаком. На раз-два. Колокол поет: от-бой!.. Штаб отменил первую степень опасности. Отбой, граждане. Порядок восстановлен. Но улицы все еще пусты, город молчит, как оглушенный…

Нет, уже говорит. В локанде народу мало, но все же комитет работает, и все внимательно слушают тезку Ксана. У него разбито лицо, он гордо носит знаки сопротивления. Увидев нас, бросается навстречу, прихрамывая. «Держись, сестренка! В обиду не дадим! Никто не верит!»

– Чему? – спрашиваю я, и краем глаза вижу, что Марту окружают друзья-комитетчики и уводят.

– Выпьем, тезка! – говорит Ксан и хмуро посмеивается: – Сесть не могу. Стоять ничего. По копчику меня. По колену. Но я им тоже… втроем не одолели!

Хвастается, но вдруг умолкает. Настойчиво, сочувственно протягивает мне стакан, и, похоже, глас народа вещает его разбитыми губами: «Капитан приедет, во всем разберется. Капитан и Марта… напрасно они скрывали… Люди бы сразу поняли. Тебе-то, тезка, тяжело, я понимаю. Вы честно решили. Чтобы им расстаться, а ей выйти за хорошего человека, который все знал. Ты же знал?» Я осторожно киваю. «Тяжело тебе будет, но они не должны… не они должны расставаться. Придется отойти тебе… ну, выпей со мной…». Пьем.

Ксан утешает меня, я не слушаю. Вспоминаю, что рассказала Марта. Оказывается, Санди не проболтался – он с полной откровенностью все выложил. Сначала индюк позвал его «просто поговорить». Похвалил, приручил, пообещал взять к себе в отряд через годик. Щенок все и рассказал о Юджине и Гае. А индюк хотел услышать о Марте и капитане. Откуда узнал? Марта догадывается. Те жильцы, которые квартиру и сейчас снимают, они видели капитана и вспомнили его слишком узнаваемые шрамы. А мальчишка помогал и помогал хорошим людям: все доносил заботливому начальнику. Даже подписал какую-то бумагу. А когда спросил, не пора ли хозяйке узнать о помощниках, оказалось, что бумага грозит страшными карами за разглашение… Но этот щенок, полудурок, он поступил умней меня, умника. Едва началось, он понял – началось. И спрятал свою бабушку в больницу. А я не спрятал старика Юлия!..

– … чтоб вы были заодно с этим выродком – никто не поверит! – вещает Ксан, глас народа. – Этот Гай, этот ублюдок! Оружие продавал врагу – это выродок, не человек.

– Зачем? – спрашиваю я. – Зачем Гаю убивать Ларса?

– Из-за денег! – чеканит тезка – Этот ублюдок и пьяница, он же нищий без гроша. Про деньги знал, потому что все знали. Никто не верит, что это ты ему сболтнул, ты не думай.

– Нет, что-нибудь одно, – вздыхаю я, – или нищий без гроша, или оружием торговал…

Глас народа оторопело раздумывает:

– Да… Зря тебя знаменосец в штаб не взял!.. Или одно, или другое. Он был нищий. Может, не продавал оружие, только затевал продавать, а? Ларс узнал, хотел помешать, вот он его и убил… Но тогда что же, не из-за денег? Подожди-ка…

Перебой сердца вдруг подсказывает, что такое «с поличным».

– … Подожди-ка… – снова слышу голос тезки, гласа народа. – Зачем тогда, в самом деле? Но его же взяли с поличным!

– С каким поличным? – еле выговаривает мой примерзающий язык.

Все вокруг слушают и мрачнеют. Ксан хватается за стакан, выпивает залпом и с тоской продолжает:

– … Старик его жить пустил, отцом ему был и дедом! А он убил старика!..

Опять будто вздрагивает под ногами пол. Что? Что?.. Гай убил дедушку Юлия?

– … Жалко дедушку, добрый был, робкий такой. Я, как узнал, так даже думать об этом боюсь. Гай – нелюдь, а жил среди нас. Ты не думай, никто не верит, что наша Юджина… с этим нелюдем… Откуда такие берутся?

Минута молчания. Нехорошего. Я прерываю: это заявление штаба? Вдох, выдох.

– Будет и заявление. Мне сказали, когда освободили. Извинялись передо мной…

Молчание.

– Гай не убивал, – говорю я. – Это они повесили старика.

– Ты что! – вскрикивает Ксан. Дергается, расплескивает вино. – Ты что! Ты же ничего не видел!

У меня сжимаются кулаки:

– Ты тоже ничего не видел!

Слышу до боли знакомый голос:

– Ты не так понял… – стонет дед Аниты. К кому обращается? – … Гай убил старого Юлия тем, что оказался убийцей. Старик верил ему, гаду, полюбил. А узнал – сердце разбилось.

Появляется и Анита. Вся в черном, с черной лентой в распущенных волосах. Кокетничает трауром. На нее оглядываются грустно-жалостно.

А в чем моя правда? Я знаю, что Гай не убивал. Остальное догадки. Чем их можно подтвердить, чтобы обвинять знаменосца? У меня концы с концами не вяжутся… но ведь и у них, у этих – тоже!

Распахивается дверь. Входят человек десять. Марта с ними. Это вернулся наблюдательный комитет. Читают заявление. Вдруг Анита всплескивает ладонями, бросается Марте на шею, обнимает, целует, причитает, рыдает. «Уберите ребенка! – надрываюсь я. Наконец, услышали. – Уведите! – рычу на деда. – И не выпускайте из дому!» Марта не понимает подоплеки. Она благодарно смотрит на девочку, что-то шепчет дрожащими губами…

Заявление наблюдательного комитета. Комитет скорбит о трагической гибели троих сограждан. Комитет требует от штаба поиска официальных объяснений произошедшего и немедленного самороспуска с передачей власти городской коллегии. Комитет требует немедленно вызвать окружного прокурора и начать расследование. Комитет требует немедленно выдать тела погибших.

С юридической точки зрения бумагу следовало бы поправить. Но язык сам спрашивает: где же… тела? Карло безжизненно отвечает: в тюрьме. Вздох: в тюрьме… Вдруг напряженный голос: нет. Все оглядываются. На пороге молодой ополченец с белой повязкой. Он входит и растерянно повторяет: нет. Нет? Дедушку Юлия отнесли в больницу, а убийца – он там … и останется там до тех пор…

Марта пошатывается, как от удара. Скорей обнимаю ее, поддерживаю, но она отталкивает меня, отталкивает ополченца и выбегает на улицу. «За ней! Беги!» – вопит Ксан и трясет меня за плечо, вцепившись мертвой хваткой. Ему кричат: «пусти!», я выдираюсь, он, опомнившись, отпускает – и оступается больной ногой. Падает. Его кидаются поднимать. Я выдергиваю из общей свалки руку с белой повязкой и кричу ополченцу: «Где – там?»

Глава 19.

На стрельбище

Опять кажется, что бежит весь город. Вперед, назад и по кругу. Неужели все перевороты, малые и великие, совершаются вот так? Я плохо помню дорогу, сворачиваю в переулок и слышу смех. Юный, бездумный, он сразу обрывается. Бегу.

Добегаю. Впереди темнеет и шевелится толпа. Обрызганная веселыми солнечными зайчиками в прозрачной зеленой тени. Толпа рокочет. Я смотрю прямо и вниз. Взглянуть вверх – зрачки сами не хотят. Голос Марты. И другой голос. Наш товарищ!.. А ну назад! … Из петли… немедленно! Назад, сука!

Над толпой, в седле – это, конечно, он. Всадник на тяжелой бурой лошади наступает на Марту, она не отступает, он поднимает хлыст. Я уже рядом с ней, хочу заслонить и тут же чувствую, что не ударит. Не осмелится. Сейчас толпа рокочет против него. «Милый, помоги! – кричит Марта. – Обрежь веревку!» У меня нет ножа. Но в пальцах появляется ребристая рукоять. Жуткий душный запах. Это и есть запах смерти? Еще шаг. Мне нужно дотянуться до веревки, и мы вдвоем удержим тело.

Пронзительные, командирские вопли рассекают рокот. Из ниоткуда возникает Тэкла. Распоряжается. С нею Дон Довер. Он на секунду заслоняет то, на что я не смотрю. Четверо санитаров кладут на землю носилки, взмахивают белой простыней, перед глазами мелькает что-то такое, чего не может быть на свете, простыня накрывает тело. Тэкла кричит, гневно машет руками. Разворачивается ко мне, протягивает плоскую бутылочку, ловко вынимает из оцепеневших пальцев нож, отдает Марте, прижимает ее к себе, похлопывает по щекам. Рявкает: «За мной!» Широко шагает вслед за носилками. Толпа течет. За ней, к фуражке, к нам с Мартой, к Дону… который тоже подходит к нам, берет у меня из рук склянку и заставляет Марту глотнуть. Мы с ним тоже отпиваем коньяка. Все перевороты совершаются на хмельную голову.

Глаза, глаза – смотрят на Дона. «Наш товарищ… – говорит Дон. – Он не убивал». Слово героя. Ему верят.

Другой голос кричит: «Преступник, взятый с поличным!»

Сейчас начнут бить. Многие с оружием. «Вызвать прокурора! – кричу я. – Следственную группу!» Но сегодня меня не слышат.

«За мной, сказано! – бушует вернувшаяся Тэкла. – Нечего тут торчать! Капитан уже в пути!»

Ее слышат всегда. На этот раз обойдется. Но у всех горячая заноза в мозгу.

Медленно возвращаемся. Марта молчит. Я спрашиваю Дона, что происходит. Он отвечает: другая жизнь. Я спрашиваю, чему он верит, а чему нет. Он смотрит на Марту и не отвечает.

Вслед за нами в зале появляется Виртус. Поджидал, что ли? Вид скорбно-брезгливый. Он тоже знает, что готовилось и как совершилось. Или нет? Попробовать его расспросить, сейчас же!

Но сейчас же настает смрад и позор. Двое с повязками вводят, словно под конвоем, невозможную персону. Виртус сурово бросает: «Приказ выслушать». Движением подбородка выгоняет мальчишек за дверь. Презрительно отворачивается. Мадам Луиза сжимает у горла черную кружевную шаль. Громко дышит. Тихо, заикаясь, лопочет. О том, что я вытворял в ее проклятом пансионе в тот проклятый вечер, когда там оказался. Может быть, не все правда. А может, и все. Выдал Андрес. Не мадам же. Значит, индюк схватил ее когтями. Бедолага приходила предупредить и просить помощи, а я прогнал. Нет, нельзя было ни слушать, ни помогать. Теперь приходится слушать вот это. «Го-голый в сапогах… ма-маршировал… де-девочек заставлял… на-на стол вскочил … по-посуду потоптал… а по-потом…»

Унизительное молчание неподвижно, как гнилая вода. Мне стыдно до тошноты. Но что это такое – ответ штаба на заявление комитета? Издеваются. Не только над нами. Над Виртусом тоже. Он же не просто сплетник, он теоретик и высокоидейный борец в белоснежных сединах. Брошюрки, нравственность, долг, духовно-верные интересы. А его впихнули в грязную лужу. Как он согласился?

Карло круто наклоняет побагровевший лоб и говорит, переводя дух: «Комитет. Наблюдает за. Штабом поиска. Комитет. Не. Наблюдает за. Свободным временем. Горожан».

Мадам затравленно пятится. Виртус вскрикивает: «Уходите!» Да, ему тоже стыдно, но он пока еще не понимает, почему. Мадам исчезает. Тезка Ксан, доверчивый недоумок, ждет, чтоб объяснили, верить или не верить. Хотя нет. Он верит. Мнется, моргает, переводит взгляд на Марту. Теперь все стесненно смотрят на нее. Она сидит у стола, сжимая и разжимая сплетенные пальцы. Я стою у нее за спиной. Она оглядывается, как будто очнувшись, и говорит: «Пойдем, милый, надо встретить их на улице». Тезка растерянно указывает мне на грудь: «Ты там… ты весь перепачкался». Краснеет от получившейся двусмыслицы. Как и моя репутация, рубашка измарана чем-то черно-зеленым – и даже надорвана – это я сквозь кусты ломился – и никто ничего не замечал, А я не чувствовал, как горят расцарапанные плечи. Наверное, я еще чего-то не замечаю и не чувствую. И не понимаю, что происходит. А кто понимает?

Глава 20.

Катастрофа

Фонтан журчит так спокойно, а дерево над ним цветет так красиво, что нестерпимо видеть. Мы ждем. Марта держит меня за руку, то стискивая изо всех сил, то приотпуская. Ее губы бессознательно шевелятся. Теперь я слышу глазами – она зовет Старого Медведя. «Папа, скорей, скорей…» Вдруг вижу-слышу, и опять словно толчок землетрясения. Она зовет: «Мама, мама!»

Возле веранды закручивается волчок движения и голосов. Мы бежим туда. Оказывается, с панической новостью прилетела Анита. В моей конторе ломают дверь. Кто? Не имеют права! Чей приказ?

Уполномоченные от комитета идут засвидетельствовать нарушение. Виртуса зовут с собой. Он трепыхается, отказывается, кричит про мой нравственный облик, но вдруг кивает: идемте!

Он тоже не понимает. А ведь я что-то понимал, когда забирал и прятал документы. Догадки стучат, сыплются, исчезают. Надо рассказать Марте о том, что видел дедушка Юлий. Надо, чтобы она знала. Почему не сказал раньше? Надо – еще что-то… Уже не помню… Уже не успею…

Надо ехать навстречу, надо остановить Юджину, ей нельзя здесь появляться.

… – поезжай, не пускай ее, скорей!

– Это было с мамой… – шепот в ответ.

От мгновенной мысли, что она заговаривается, холодок трогает ребра. Щекотка жути. Но вдруг вспоминаю – рассказ Старого Медведя – что-то ужасное с ее матерью – погибший муж, яма с расстрелянными…

– … Да не время же об этом думать! Поезжай! Поедем вместе!

– Время еще было … – шепчет она. – Ты говорил, ты предупреждал. Всякая тайна опасна. Мама это пережила когда-то, но она… не была… в этом… виновата!

Да. И у меня было время спрятать старика. Вопрос с отрицанием: «Почему не сделали?..» Почему я, мы не сделали, хотя знали, как это важно и срочно? Я просто хотел спать. Я отложил на утро. Которое для дедушки не настало.

Во время катастроф жертвы цепенеют от чувства вины или, совсем наоборот, от вопля «за что?» Разве мы – жертвы?

Ждем. Легкий звон опять слетает с неба. В ритме спокойного дыхания. Тревога позади, граждане, жизнь вернулась… Что теперь будет? Еще не возвратились ополченцы из поисковых отрядов. Среди них и лазутчики, товарищи Гая. Все вооруженные. Поверят или не поверят? Что начнется? Может быть, ничего. Бумажная перестрелка петиций, требований, адресов, заявлений и постановлений. Протест комитета. Приказ штаба. Резолюция спорит с резолюцией, делегация – с делегацией…

Что мне в голову лезет?! Но если здесь дойдет до перестрелки, то готово обвинение в беспорядках на почве сепаратистских настроений. А если именно это и задумано? Обострить обстановку все равно чем. Вот этими убийствами…

Осенило: если Андрес знает, то он единственный, с кем можно поговорить. Взять с собой Герти для моральной встряски.

Нет, не пускать их сюда! Остановить!

Но это они. Мы дождались.

Мои руки обнимают Юджину, а глаза не узнают ее. Она слепо отстраняется, но я не выпускаю, смотрю в это незнакомое, старое лицо, словно облитое зеленовато-серой глиной, с проваленными подглазьями и распухшими губами. «Где Старый Медведь?» – спрашиваю я. Она слышит и даже отвечает. Беззвучно. То ли «в дороге», то ли «не знаю». Как заставить ее очнуться и уехать?

Уводят лошадей. Они приехали втроем. Кто это с ними? Наконец, понимаю: это Кирпичный Дед, кривоногий гном, дух огня и земли… как же его зовут? – ни разу не называли имя. «Я сам – сейчас же – заявляю! – свирепо скрипит он. – Весь тот вечер, всю ту ночь он был на заводе. Я свидетель! Ты понял?»

Меня обваривает настоящая паника. Скорей тяну его в сторону, шепчу: «Вы о чем? Гая не было на заводе в тот вечер». – «Они убийцы! – выкрикивает он. – Я свидетель! Я докажу!» – «Тише! Обманывать нельзя. Если нас поймают на лжи, тогда совсем конец». – «Это правда!» – срывается он на визг. Мы дико смотрим друг на друга. Сейчас соберется толпа. От страха злобно приказываю ничего не делать без моего разрешения. «Пошли!» – торопит он.

– Куда?

– Туда! Все вместе!

Он мне по плечо. Нависаю над ним, рычу шепотом: «Пока не вернулся Старый Медведь, слушаться меня! Я за них отвечаю!» – «Нет! Это я за них отвечаю!» И он отпихивает меня кирпичными кулаками.

Вдруг доносится крик: вернулся, вернулся! Капитан вернулся! Мы все хлынули к веранде. Я хочу верить. Накатывает чувство облегчения. Но как он успел бы вернуться?

– Где он? Кто его видел?

Мы с Мартой поддерживаем Юджину и вместе с собравшейся толпой идем к штабу. Но не доходим. В пункте оповещения белые повязки читают приказ. Штаб поиска скорбит о трагической гибели боевого товарища и о скоропостижной кончине земляка… порядок в полном объеме… преступник взят с поличным… первое заседание коллегии… скур… кру… курпулезное расследование…

– … что-что? какое?

– Тут так написано.

Читают сначала. Недоуменная тишина. За спиной ровное постукивание. Головы поворачиваются. С костылем и с палкой приближается седой и стройный… – это герой-инвалид, почетный командир лазутчиков. «В штабе нет никого», – говорит он. Взглядом прогоняет с дороги мальчишек с повязками и бьет палкой в дверь. «Эй, там! От кого прячетесь?» Дверь сразу отворяется, выходят два хмурых ополченца. Наши, которые были в штабе. На пороге останавливается Андрес. Он тоже с костылем и с палкой, лоб картинно перевязан.

«Что значит с поличным? – спрашивает лазутчик-командир, поднимаясь по ступенькам. «За ним следили, – угрюмо отвечают ополченцы. – Выследили». – «Кто выследил? Ваши бегемоты моего Гая? Неслышную тень, кота лесного?» – «Он был пьян, – раздельно говорит Андрес. – Подпоили нарочно. Мы не скрываем».

Плечи Юджины под моей рукой каменеют, я обнимаю крепче, хочу увести. Лазутчик смотрит на нее и ненавистно кривится. Но обращается к Андресу: «Первая ложь, что моего Гая выследили, вторая, что напоили, третья, что он убил дедушку Юлия». Ополченцы мрачно молчат, Андрес твердо объявляет: «Старый Юлий скоропостижно скончался…» – «Четвертая ложь!» Это я, оказывается, кричу. Андрес, пристукнув палкой о порог и огрев меня взглядом, повышает голос, чтобы все слышали: «… скончался от разрыва сердца! Приказ не оглашали, пока не получили медицинское заключение».

«Где капитан?!» – раздается крик Кирпичного Деда. В толпе шум, на крыльце молчание. Потом один из ополченцев говорит: «Телеграмма…», но Андрес прерывает: «Капитан на своем месте. Это не имя, а должность. В три часа соберется коллегия. А пока слушайте приказ».

Наш Кирпичный смутьян рвется на крыльцо. Командир лазутчиков спускается к нему, останавливает. Толпа распадается. Передо мной Карло, он сообщает: «Они сказали, что ищут деньги». – «Какие деньги?» – словно во сне удивляюсь я. – «Те самые. Которые забрал убийца». – «И что, нашли?» – «Да уж нашли бы. Но дверь крепкая. Пока ломали, мы и успели». – «Разве деньги какие-то особенные, узнаваемые?»

Обыск в моей конторе без судебного решения, без понятых, с целью найти ворованные деньги… – настоящий бред. А вдруг, мелькает мысль, все это не переворот, не заговор, а страшная ошибка?

«Денег не найдут, а то нашли бы давно, – чуть слышно говорит Марта. – Чтоб найти, надо сначала подкинуть, а потом вернуть хозяевам. Деньги большие, настоящий убийца отдавать их не хочет. Нас всех они оставили здесь разговаривать с Андресом, а сами грызутся между собой – что делать дальше»

Неужели это Марта, которой еще вчера не хотелось верить в заговор?.. В ее словах что-то верное и что-то несуразное. Надо обдумать.

Чей-то голос верещит:

– Идемте! Все вместе!

Толпа трогается. Впереди четверо: герой-лазутчик с костылем, Дон Дылда головой в поднебесье, Кирпичный Дед ему по пояс и Анита в трауре. От внутреннего хохота у меня стучат зубы и наворачиваются слезы. Чья-то рука отдергивает дурочку. Все тронулись. Но я не хочу туда идти. Я уверен, что Юджине идти туда нельзя. Старого Медведя все нет, я отвечаю за его дочерей… но не могу остановить это движение. Нам нужно сейчас сопротивляться и думать, начинать перестрелку протестов и жалоб, чтоб не дошло до настоящей перестрелки.

Больничные ворота заперты. Возле узкой калитки стоит Герти. С ней Валентин, молодой доктор. Шествие останавливается. Проходить придется по одному. Я боюсь снять руку с плеч Юджины, но надо срочно поговорить с доктором. Сестренка подходит к нам, я бросаюсь к Валентину.

«Ты подписал заключение?» Он грустно кивает: «Да, я тоже. Я ассистировал». И смотрит честными круглыми стеклышками очков. У меня опять стучат зубы: «Все ложь». Он вздрагивает: «Что ты!» Этого труса и обманщика я сейчас ударю. «Значит, сердце разбилось?» – «Да, разрыв сердца» – «Ах ты!..» Карло хватает меня в охапку, но шипит ему в лицо: «Они повесили старика вместе с Гаем. Ты сам знаешь». Он снимает очки. Лицо из детского становится взрослым. «Нет. Разрыв сердца». Из меня лезет презрение: «Не ври. Разрыва сердца не бывает». Я захватил и комкаю у него на груди белый халат, мы притиснули его к стене… а он смотрит сочувственно и говорит: «Причина смерти – разрыв сердечной мышцы. Внешней стенки левого желудочка. Мы все видели» – «Тэкла тоже?» – «Да. Дедушка Юлий умер мгновенно и гораздо раньше, чем… От часу до двух ночи». Я ничего не понимаю и не верю. Карло ничего не понимает и верит. «Но его видели… там, на виселице», – шепчет Карло. «Да, – строго говорит Валентин, – есть несомненные следы манипуляций с телом. Перечислены в протоколе. Но старика повесили мертвого». – «Зачем?» – задыхается Карло.

– Затем… – думаю и говорю я, – затем, что они хотели назначить его соучастником, потом опомнились, но поздно…

Кое-как прошу прощения. Пальцы выпускают ткань халата. Доктор говорит: «Гертруда мне все рассказала». Что – все? У ворот стоят сестры, и мечется Кирпичный Дед. И он опомнился. Бормочет: «Не надо, не ходите, один пойду». Кидается ко мне: «Уведи, не надо!» Я беру Юджину за руку, притягиваю к себе, лицом к лицу, шепчу: «Не надо, пусть он останется для тебя живой». Она хочет высвободиться, я не отпускаю, она вся напрягается.

Доктор входит первым. Я иду рядом с Юджиной, чтобы подхватить сразу. Под ногами темно-красные кирпичи. Красное марево перед глазами. Как бы не пришлось подхватывать меня. Сжимаю-разжимаю кулаки. Кажется, помогает. Надо думать о ней, а не о себе. Широкие двери. Ни ступеньки, ни порога. Окна забелены. За дверью Тэкла. Тихо командует, не умолкая: «Проходите, не останавливайтесь. Здесь больница. Попрощаетесь на похоронах. Проходите, не останавливайтесь, кому говорю». В комнате два топчана. Один под окном справа, другой под окном слева. На одном белое – и белое, на другом белое – и темное. Тела до подбородка укрыты простыней. Темное лицо я не узнаю. Потом узнаю. Юджина прикасается ладонью к темному лбу. Лоб холодный. Я чувствую, что ледяной. Она медленно отворачивает простыню. Своими глазами то ли ее глазами я вижу, что на сложенных руках темные пальцы раздавлены и выломаны. У меня то ли у нее под сердцем возникает вой. Воет внутри. Снаружи тихо. И Тэкла замолчала. Стоим. У меня начинают дрожать колени. У нее тоже. Она садится на край топчана. Я поднимаю ее. Веду. Она идет. Останавливаемся. Стоим над дедушкой Юлием. Белое-белое лицо. Белей простыни. Очень спокойное. Нас окружают и выводят за дверь. Темно-красные кирпичи под ногами. Аммиачная резь. Мы стоим, а Тэкла держит перед лицом Юджины ватку с нашатырем.

Что теперь делать?

«Узнать правду! – сверлит крик. – Наказать злодеев! Восстановить доброе имя!» У Кирпичного Деда слезы по щекам. Он смахивает их пальцем. Юджина слышит, но ей все равно. Она не хочет узнавать правду, наказывать злодеев и восстанавливать доброе имя. Она хочет повеситься. Марта обнимает ее, шепчет на ухо. Наверное, о маме. Или что Старый Медведь скоро вернется. Я рывком воссоединяюсь сам с собой. Твержу: «Правду, следствие, прокурора». Поворачиваюсь, распоряжаюсь: «Валентин, Тэкла! Приготовьте мне выписку из протокола. Сейчас же. Герти принесет. Идемте, идемте!»

И немедленно за дело. В городскую коллегию и окружному прокурору жалобу и запрос о преступных действиях над мертвым телом моего доверителя. «Надругательство, с особым цинизмом». Жалобу на незаконный обыск. Отдельную жалобу на взлом. Сегодня же на первом заседании Марта передаст им под расписку. Окружному прокурору – заказное письмо с уведомлением о вручении. И копии – Андресу: от ополченца прямому командиру. Сам понесу, чтоб объясниться. И еще. Они говорят: напоили пьяным. Мы не верим, и герой-лазутчик не верит. Он имеет право потребовать, чтобы проверили и установили…

– … если ты разрешишь, – прошу Юджину, но она молчит. Нет, что-то отвечает одними губами.

Мне бы раздвоиться: страшно оставлять их с Кирпичным Дедом. Седой гном выскрипит голосом-сверлом какой-нибудь приказ на подвиг. Долго убеждаю не выходить из моей комнаты. Надеяться можно только на Герти: она одна не чувствует себя виноватой. А я сам?.. Чувствую!

Растерзанная дверь в контору загорожена кадкой с фикусом. В перекошенной раме блестит саблезубый осколок. Зачем-то протягиваю руку, стеклянный клык впивается в ладонь. Машинально захватываю ранку ртом, и засевшее в ней стекло раздирает губы.

Прихожу в себя на скамье. В карманах нет носового платка. Там нашлась только плоская бутылочка. Что это и откуда? А, это коньяк. Выпиваю до дна. Голова кружится. Подбираю бумаги. Они в пятнах крови, но какая разница. Иду дальше. Сердце стучит. Это время стучит.

Умываюсь у колонки. Кажется, я пьян.

На квартиру к Андресу вход через сад. За калиткой двое мальчишек-гвардейцев: «Как доложить?» – «Ополченец к своему десятнику!» Один бежит докладывать, другой объясняет – вот так раз! – «Ваш командир назначен знаменосцем порядка». Некогда обдумать новость.

Андрес переоделся во все черное, и лоб обвязан черным. Он идет мне навстречу без костыля и без палки. Значит, тогда на крыльце они были всего лишь декорацией, чтобы сравняться с лазутчиком-инвалидом. Еле удерживаюсь от язвительности. Удивительно, какая прочная у нас сложилась инерция отношений, с ней трудно справиться. Я резко докладываю: «Жалобы!» – и как-то гневно-картинно кладу на стол бумаги в кровавых кляксах. Андрес тоже фальшивит, изображая спокойное внимание, но у него лучше получается. Он берет листок, негромко спрашивает: «Что случилось? Кто это тебя?» – «Не важно. Читай!» Он пробегает глазами странички.

Нервно усмехается.

– Выпьешь? Твоего коньяка, который ты мне проспорил?

– Выпью. Знаменосец стал капитаном, ты знаменосцем. А свинья в фуражке, он кто?

– Идиот. Провалил все, что поручили. Это он вломился в твою контору. Хочешь, извинюсь за него?

– Не хочу. О конторе потом. Что вы со стариком Юлием сделали?

– Это не мы. Это он. Взбрело в свиную голову, что старик заодно с убийцей.

– Не скроете.

– Не скроем. Хотя такому и названия не подберешь.

Он медленно наливает коньяк. Пьем, не сдвигая стаканы. И начинаем тихую битву:

– Ни единому слову не верю. Свинья у вас козел отпущения. – Ты думаешь, это я вешал мертвого старика? Ты так думаешь? – Ты знал и участвовал. – Чего ради я оправдываюсь? Разумеется, я бы не допустил. Это он замещал знаменосца. После такого… сразу сняли. Назначили меня. Не веришь, так зачем пришел? – Чтобы сказать, что Гай не убивал. Чтоб ты потом не оправдывался, что не знал. – Только не говори, что у него алиби, что в тот вечер он был с тобой. У тебя самого нет алиби. Ты подучивал девчонку. – Лживый донос. Они взяли его обратно. – Еще бы. Услыхали, что Марта остается с капитаном, вот и прибежали каяться. На тебя надежды проснулись…

Мы оба внутренне кружим. Или хмель кружит мысли. Я не понимаю, обманывает он или сам обманутый. Он странно на меня смотрит. И кажется, что это уже было. Что мы приятельски выпиваем и поддеваем друг друга. Он достает трубку и кисет, долго уминает табак янтарной ложечкой.

– Знаешь, ты в чем-то прав. Проклятые деньги всех путают. Конечно, не из-за денег. – Оружием торговал? Кто эту глупость выдумал? – Не я. У твоего братца Гая была другая причина. – Никакой не было. – Была все-таки. Ларс его ненавидел. – За что? – А вот за то, за что наш ветеран-лазутчик грудью на защиту кидается. Ты громче всех кричишь: прокурора! А вызывать прокурора незачем. Преступника казнили на месте по условиям военного времени. Дело страшное, но штатное. – У вас единственное доказательство его вины: вы его повесили! – Нет, выследили и взяли с поличным!..

Я готов на него кинуться. Хватаюсь за бутылку… роняю… подхватываю. Пью. Падаю на стул. Поддурманивает сладкий дымок. Голова тяжелая. С трудом шевелю губами.

– С каким поличным? С каким? – Ты не видел убитого, а я видел. – И я видел. Двоих убитых. Вы пытали Гая на глазах старика, и старик умер. – Не ори. Я не пытал. Я вообще был за то, чтоб судить. Когда узнал, самому стало тошно. Но люди в раже, в запале, следили, схватили, да еще эта свинья там была. А меня не было. Так вышло. Что теперь делать? – Вызвать прокурора и следственную группу. Вас всех судить за убийство Гая и старого Юлия. А знаменосца с его свиньей еще и за убийство Ларса. – Так вот что ты думаешь! Вот что… – Слушай. Гай не убивал. Я знаю. Не то что не верю, потому что причин не было, а знаю доподлинно. Подумай…

Он хмурится, отворачивается и молчит. Думает. Так долго, что, может быть – честно?.. Я не выдерживаю и начинаю подсказывать ему в спину: «Узнай у приезжих, они проговорятся: этой свиньи с ними не было. Он давно уже здесь, он прятался. Допроси тех, кто врет, что Гая выследили. Никто б его не выследил. Говорят: напоили. Назначь вскрытие с анализом. Знаменосец воспользовался отъездом капитана…»

Он быстро поворачивается, глаза волчьи, взмахивает трубкой, сыплются искры… – но пожимает плечами и садится напротив. Пьет.

– Ты с жалобами пришел или учить меня? Знаменосец делает свое дело. Да, он воспользовался. Да, чтобы сместить капитана. Братец твой, Гай, убил, а он выжал из этой дикости все возможное. Идиот-помощник сильно его подвел… но дело сделано. – Нет, только начато! Правда: дело начато. Назрела настоятельная необходимость восстановить порядок в полном объеме, преодолеть разрушительные последствия так называемых норм автономной свободы, а также безответственных и попустительских действий, допущенных прежним руководством в лице выборного капитана господина Борка. Ясно? – Ясно, какой приказ вы напишете. Но если у вас высокие цели, если вы умно воспользовались чужой дикостью, а сами ничего дикого не делали, то не вы, а один-единственный идиот, свинья в фуражке… – Ну? – Узнай, когда идиот здесь появился. А потом спроси своего нового капитана, зачем появился? Кто позвал? – Что ж, возможно, он и позвал… он говорит не все. – А ты узнай все, потребуй вскрытия!. – Ты пьян. – Ты тоже…

Неустойчивая хмельная минута обостряет мысли. Мне кажется, что он обманутый и сам готов обмануться. Смотрит и щурится. А мы тоже многое ему пообещаем. Долг, правду и верность. И я начинаю:

– Слушай. Ты человек долга. – Даже так? – Ты говорил. – Разве? – И ты начальник безопасности. Это же твой долг – выяснить, что на самом деле произошло. – Спасибо, что напомнил. И сам не забудь. Твое здешнее семейство считает, что долг не нужен, мораль зависит от обстоятельств, а лгать, воровать и убивать можно. Был такой разговор. С нами обоими. Вот тебе и ответ, зачем убил. Отчего ж не убить, если можно? – А ты считаешь, что нельзя? Ты глядя на повешенного так считаешь? – Казнь не убийство, не месть, не расправа. Это кара. По закону. – То есть в зависимости от обстоятельств отнять жизнь все-таки можно. И это будет карой по закону. – Они говорят: делай что хочешь! – Верно. Еще говорят: чего не хочешь, не делай. Хочешь добиться правды, добейся. Вызывай прокурора! – А вдруг прокурор с нами в заговоре? – Прокурор не отдаст свою репутацию за вашу интригу, из которой торчат свиные уши. И еще. Люди ждут настоящего капитана. Он разберется. – Нет, это мы будем разбираться в его делах. Убийца Гай ему брат в том же похабном смысле, что и тебе. – Придержи язык! Во что ты втравился?..

Он легонько постукивает мундштуком о край пепельницы. «У тебя руки дрожат», – мирно говорю я. Вдруг он стискивает трубку, швыряет об пол, кричит: «Ты ничего не понял!» И со всей силы толкает стол, который впечатывается мне в живот, сбивая дыхание.

Катится рев, звенит стекло, под ногами что-то хрустит, а в цветущем саду за распахнутым окном отчаянные лица мальчишек.

Глава 21.

Домой!

Пьяным победителем, весь в крови и грязи, с огромным и нелепым чувством облегчения шагаю по улицам. Ударить раненого рука не поднялась. Хотя Андрес заслуживал, скотина трусливая.

Вваливаюсь с гостиницу с горящим горлом: срочно выпить. И надо всех заставить поесть, себя тоже. В зале людно и возбужденно. Опять шумит стихийный комитет. А где же Карло? Вдруг, словно наталкиваясь на стену, слышу сверлящее верещанье: «Ты не про то, все не так, перестань!»

Это не комитет – это суд. Беспощадный обвинитель, он же судья – герой-лазутчик. Суматошный защитник – Кирпичный Дед. Перелетают вскрики: «Артур … Артур». Надо же, они оба Артуры – наш низенький гном с клочковатой бороденкой, лицо в кулачок, носик-пуговка, и бледный, светлоглазый, тонко-строгий витязь. А Марта – подсудимая. Она сидит за столом напротив обвинителя, как-то по-кошачьи вытянув на скатерти словно позабытые руки.

Меня еще не заметили. Нервно слушают. Неприятно-тревожное впечатление от собравшихся – это потому, что в зале нет женщин, Марта одна. Герой-лазутчик испепеляет ее взглядом и словом:

– Если делаете, что хотите, то открыто! И сами за свои дела отвечайте! Вы подвели его под удар, его убили из-за вас! – Артур, прекрати! – Гай был мой ученик. И твой ученик! Он погиб из-за них. – Все не так! – Молчи, Артур, я к ней обращаюсь. Ваша семья… вы делали, что хотели, за чужой счет! И затянули в свои дела капитана. Мы его уважали, а он оказался с двойным дном. Из-за тебя, Марта! – Отвяжись от нее! – Вы должны за это ответить. Твоей сестре, Марта, я ничего не скажу. Но Гай погиб из-за нее. А из-за тебя капитан подвел под удар весь город…

Все стоят и сидят неподвижно, только Артур-герой постукивает палкой в пол, а наш Артур-гном словно бежит на месте.

– Марта, уходи из коллегии. Тебе там не место. – Артур, замолчи! – Капитану доверия больше нет! Этот пост не для него. – Артур, ты спятил!

Грузный хмурый ополченец взмахивает кулаком и говорит герою лазутчику:

– Выдвигайся ты в капитаны. Люди будут за тебя.

Шум, движение. Кирпичный Дед верещит свое: «Все не так!»

– Все так. Я уважал Стефана Борка. С ним мы крепко выстояли и жили уверенно. – Так чего ж ты теперь!.. – Теперь у нас в городе карательный отряд. Они убили моего Гая. Они убили его из-за них, из-за этих ведьм, этих сестер! – Все не так! – Старый Юлий умер с горя. Как вы теперь будете здесь жить?.. – Не тебе решать! – И можно ли вообще жить после этого … – Артур, не смей! – … подумайте сами. Но от меня, Марта, прощения нет. Молчишь? Оправдываться нечем! Совесть замучила?!

Да, она сама себя обвиняет. Но вдруг почувствовала, что я здесь. Быстро обернулась, и вслед за ней все смотрят на меня. Дребезжит удивление. Тезка Ксан ахает: «Подрался? С кем?» Артур-герой режет меня взглядом, словно взмахивает блестящим клинком.

– Так это ты и есть? Тот самый? В борделе осрамился? А что, капитан уступил ее тебе? Или вы ее делите? Вас же видели всех троих вместе?

Так, еще один глас народа… Тишина мертвая, оскорбление смертельное. Кирпичный Дед набирает в грудь воздуху. Я обнимаю его за плечи, говорю:

– Спокойно, друг Артур. Земляк не понимает, а мы объясним.

– Начинай, – велит герой. – Я тебя слушаю.

Если он ждет защитительной речи, то ошибается. У густого черного вина привкус крови. Губам больно. Оскорбление не оскорбляет. Нервный или хмельной подъем. Герою бы к доблести добавить ума.

– Вы сказали, что в городе карательный отряд.

– Могу повторить, если сам не видишь.

– Не вижу. Но вы, герой границы, видите карателей и не сопротивляетесь, не протестуете, не требуете арестовать убийц. Вы сидите и обвиняете. Кого? Не тех, кого нужно, а тех, кого безопасно.

– Это ты мне?!

– Именно вам. Потому что вы не учитель и друг, а судья. Скорый и неправый. Вы раздаете приговоры тем, кто ответить не может.

– Это вы мне?

– Именно вам. Мы все должны узнать правду, восстановить доброе имя и наказать злодеев. Вместо этого вы моей семье выдали приговор. К изгнанию или даже к смерти.

– Я так не говорил.

– Именно так, и все слышали. Им не жить, а настоящих виновников вы не трогаете. Тех, кто убивал.

Бурный говор вздымается со всех сторон. У Артура-героя пальцы медленно сжимаются в кулак. Теперь все смотрят на него, а он на меня. В нем была жгучая искренность правоты. Такое чувство всегда сильно действует и на говорящих, и на слушающих. Даже если обвинение несправедливое. Ему невыносимо это признать. Но он благородный. Поэтому молчит и собирается с силами. А я признаюсь, что тоже виноват:

– Еще вчера я знал, что дедушку Юлия нужно спрятать, но не спрятал…

Герой оживает, упрекает: «Привел бы ко мне, никто б его…» Опять замерзает тишина. Вспомнили смертельное оскорбление. Тезка Ксан примирительно встревает, выносит вердикт: люди все понимают, все было честно, Марта останется с капитаном, а мне, тоже честному, придется пострадать.

Он действительно глас народа: все согласны. Воздух сгущается и давит на героя: ему нужно извиниться. Передо мной, страдальцем. А особенно перед подругой капитана.

– Марта! Сестренка! Капитанша! – ревет Ксан, обрадовавшись сдуру – Держись, в обиду не дадим!

Все поднимают полные стаканы, как будто он прокричал «ура». Я сажусь между Мартой и героем-судьей. В нем нельзя терять союзника, нельзя заставлять его унижаться, к тому же я вспомнил, что надо сделать. Пусть он, командир и учитель Гая, потребует опровергнуть клевету, будто его боец был пьян во время боевой работы. Сейчас я продиктую протест и запрос. Нужно и можно доказать обман. Лазутчик кивает. Говорит: «Напиши, Марта, я подпишу». Это надо понимать как извинение. – О пытках отдельный протест напишем». Нам приносят стопку бумаги, чернильницу, карандаши, ручки. И кувшин вина. Мы с Артуром состукиваем стаканы. Пить не стоило бы, диктовать уже трудно, что-то заволакивается в мозгу. Я беру карандаш, пишу: «О чем ты думаешь? – и подвигаю листок Марте. Ее рука на секунду отрывается от ровных строчек. На листке возникает ответ: Где папа?» Я диктую запрос, а карандаш пишет: «Нас разлучают». Ответ: «Да». «И ты подчиняешься?» – «Теперь другая жизнь». – «Ты остаешься с ним?» – «Я люблю тебя. Я тебя люблю». – «Да или нет?» – «Я не хочу». – «Да или нет?» – «Нет». И это «нет» – зачеркнуто…

Мы разбираем копии, Артур-герой подписывает. Эти в коллегию, эти сейчас же отнести новому знаменосцу. Новому? Кому? Оказывается, никто еще не знает, что назначили Андреса.

У меня уплывает сознание… и карандаш мой так и не написал: «Я тебя не отдам»…

– Где же Старый Медведь? – все вдруг начинают говорить об этом. – Что могло случиться, почему его нет до сих пор?

– Наверное, не все поисковые отряды знают, что отбой. Не все знают, что произошло тут у нас.

– Каратели задержали! – жестоко решает Артур.

«Не может быть… – думаю я. – Хотя может…» А кто-то кричит:

– Он там не один, если бы задержали, мы бы уже знали!

Взбадриваюсь вином. Сил не осталось, а ведь не прошло и полсуток. Меня вытаскивают из-за стола. Волокут в уборную. Обливают голову ледяной водой. Желудок выворачивается наизнанку. Сразу легче. Со мной возится целая толпа. Тезка Ксан трясет, уговаривает: «Ну, терпи, держись, оно так, все понимают …». О чем это он?

– … приляг, засни! – просит Марта. – Пойдем, уложу тебя и поговорим.

– Нет! – твердо, но смущенно вмешивается Ксан. – Теперь, сестренка, ты перед всем миром капитанша. Не ходи. Сам отведу, сам уложу.

«А ты глас народа», – изрекаю я, то ли насмешливо, то ли всерьез. Он обдумывает. «Ну… ну, спасибо. Стараюсь по правде. Зря не болтаю». – «Люди поддержат капитана?» – «Не сомневайся. Законная власть»

– Знаменосец тоже законная власть, – говорит Марта.

Я трезвею. И слушаю.

– Сейчас на коллегии они попытаются капитана сместить. Пожалуй, не выйдет. Но отстранят от должности на время разбирательства. И наш случай именно тот – когда врут в глаза. Мы спрашиваем: что значит с поличным? Они отвечают: выследили. Что значит выследили? Отвечают: взяли с поличным.

Мы втроем топчемся перед лестницей. Пусть в моей комнате наверху Юджина с Гертрудой вдвоем поплачут. Я там лишний. Голова хмельная, надо себя пересилить. Я не слышу, что говорю вслух, а что думаю про себя. Мысли расползаются. А где Санди? Марта отвечает, но у меня не включается понимание.

– … найдет он папу или не найдет. Лев его спрячет. До приезда прокурора…

Сознание носится по кругу: мальчишка будет свидетельствовать, виноватость заставит… нет, виноватость – не помощник и не советчик, а погубитель… Старый Медведь и капитан тоже приедут виноватыми…

Марта держит меня за руки. Как же я напился не вовремя …

Сон затягивает, как черная волна. Ласковые пальцы приподнимают мне руку, вдвигают в ладонь холодную кружку. С трудом разлепляю глаза, и сквозь муть вижу плачущую Делли. Когда она появилась? А может, снится. Волна крутит и уносит. Куда исчез Кирпичный Дед? Что происходит на заводе? Хотя громить они вряд ли нагрянут: индюку завод нужен в рабочем состоянии.

Ссорятся Виртус и Карло. Оба уже задыхаются. В зале почему-то никого больше нет.

– Я получил гражданство по закону! Четверть века назад! Я выжил десять лет неполноправия!

– Обижайтесь, не обижайтесь, а вы иностранец. Закон добренький, дает десять лет неполноправия, а я бы – пожизненно. Свою родину бросили, сюда прикатили.

Карло падает на стул. И его схватила виноватость. Он мнет лицо. Из-под руки бормочет:

– Вы мне раньше этого не говорили…

– А теперь говорю! Должны же у нас на границе быть какие-то границы. А то один иностранец убивает нашего, а другой иностранец затевает комитет, чтобы помешать найти убийцу.

Мой язык спросонья еле ворочается, но выговаривает:

– Во-первых, Гай не убивал. Во-вторых, он не иностранец. В третьих, я тоже здесь родился. Но недоволен. Вы нарушаете мои права и мою конституцию.

Марево перед глазами тает. Виртус смотрит испуганно, даже рот приоткрыл. Кажется, он не замечал меня. Хватается за грудь, чуть не плачет:

– Да что же это такое! Ни стыда, ни совести!

Он красивый старик. Шелковая бородка, вдохновенные глаза. Надо же, совсем голубые. Шепчет истово:

– Опозорился так, что подумать стыдно, а твердит про конституцию с правами. Нет, что за люди? Вся семья. Одна дочка жила с убийцей, другая совратила капитана, а отец все знал и поощрял. Но есть же третья, девочка несовершеннолетняя, такая милая, чистая. А получается, она тоже знала. И молчала! Ей внушали, что так и надо. Загубили ребенка! Развратили! Карло! Ну скажите!

– Что сказать! – взрывается Карло. – Не наше дело, кто с кем жил!

Я нудно вмешиваюсь: закон гарантирует личную, семейную, врачебную, коммерческую, банковскую, адвокатскую тайну.

– Покажите мне! – кричит Виртус, и голос срывается. – Где написано, что можно губить детей? Нет такого закона!

А ведь он не первый раз это кричит. Он уже перед кем-то громыхал своим вдохновением.

– Так, – говорю, – и что вы предлагаете?

– Сначала задницу оторвать от стула! Я ему в отцы гожусь, а он развалился.

– Давайте о деле. Вы нарушили закон проникновением в личную и семейную тайну.

– Да ты сам в пьяном виде такое натворил…

– То, что я натворил в пьяном виде, к делу отношения не имеет.

– Вот они! Все семейство! Я скажу, что предлагаю. Спасти девочку. Отдать под опеку!

– Кому? Вам? Или новому начальнику безопасности?

Не нужно было этого говорить. Зачем и о чем мы спорим? И где люди? И который час?

– Господин Витус Виртус, вы член городской коллегии. Вы знаете, что арестованного пытали?

– Неправда!

– А начальник безопасности дал приказ на вскрытие?

Он машет руками. Я настаиваю: да или нет? Если нет, почему?

Распахивается дверь, въезжает ящик на колесиках и раздается: «Крысоморы! Принимай, хозяин». Может, я еще не проснулся? Карло, что это?

– Меня закрыли… – говорит Карло. – У меня крысы. И мыши. И контрабанда.

Вслед за старичками-крысоморами входят двое из отряда-подмоги. На карателей они не похожи, а очень похожи друг на друга и еще на кого-то. Молодые, рослые, чернобровые, желтоглазые – это сыновья волков-близнецов, вот они кто. Подкинут что-нибудь. Я требую, чтобы Виртус их выгнал. Они посмеиваются: приказ. Присланы проследить. За очисткой рассадника заразы.

– Карло, где ваши работники?

– На допросе…

– Заявляю протест от вашего имени. Гостиница в хорошем санитарном состоянии.

– А вот и проверим, – смеются молодые близнецы.

Оказывается, Карло пришел на почту, а его обвинили, что в посылке контрабанда. Но цензор не сказал, что там такое. Зато сказал, что закрывает гостиницу. Пока что на неделю, а там видно будет.

– … а ты, кричу, кто такой? А он говорит – особоуполномоченный. А у тебя, говорит, зараза…

– Заявляем протест по поводу задержания и утайки корреспонденции…

Крысоморы надевают черные фартуки, отпирают ящик, вынимают ведерки, горшочки, плоские кисти, дощечки с пружинами. Близнецы смеются, крутят носом: воняет! Это приманка?

Вшестером идем во внутренний двор. Мусорные баки обиты жестью, под тяжелой крышкой еще одна, из мелкопетлистой сетки. Крысомор острым прутом прокалывает и шевелит помои. Близнецы смотрят с веселым любопытством.

Крысоморы окунают кисти в ведерко, чем-то мажут кирпичи вокруг баков. Наживляют приманку, расставляют по двору ловушки.

Мы еще долго ходим тремя парами. Толкаемся в кладовой, лезем в подвал. К себе наверх я их не пущу. Ни за что. Не позволю, чтобы они увидели Юджину, а она увидела их. Но близнецы вдруг переглядываются и лезут по лесенке из подвала. Выбираюсь за ними. Плохо. Их двое. Сейчас разделятся. Но они сворачивают в зал. Виртус все еще там. Хмуро сидит над стаканом. Вопросительно вскидывает голову. Но волчата не обращают на него внимания, а меня каким-то незаметным маневром припирают к стойке. Посмеиваются, крепкозубые.

– А правда, что у твоей жены есть второй муж? Сам не справляешься?

– Мы поможем. Всегда готовы. Где она?

Молчу.

– А вы сразу вместе или по очереди? Ей как больше нравится? Мы умеем по-всякому.

– Чего язык проглотил? Ты мужик или кролик?

Молчу. Они подпихивают меня локтями и боками, но слегка. Хотят, чтоб я начал первый.

– Да все у него кроличье. И в башке, и в штанах.

– Уши надрать крольчатине! Ну, жалуйся прокурору!

Белые вспышки, красные вспышки, режущая боль. Виртус вскакивает, машет руками: «Хватит, парни!»

– А что, дедок, разве он не заслужил?

– Какой я вам дедок? Идите отсюда!

Они смеются: «Мы старших уважаем». Идут к двери. На пороге останавливаются:

– Слышишь, хнычет. Добавки просит.

– Плюнь на него. Он обделался.

Хохочут, плюют, хлопают дверью. Виртус задушенным криком зовет Карло, мечется, что-то ищет, захлебывается гневом: «А еще ополченец! Чему тебя в детстве учили? Маменькин сынок! Драться надо! Ты что ж думал? Что твое семейство за такие дела будут уважать по-прежнему?» – «Так драться надо или каяться?» – «Есть минуты, когда мужчина должен бить первым!»

Бывший педагог умеет втягивать в перепалку. Ощупываю голову. Глаза заплывают, нос покривился, ухо липнет в крови. Он нашел и протягивает мне белое полотенце. «Неужели жаловаться будешь?» – «И протест заявлю. Почему вы не на коллегии?» – «Заседание перенесли. Сейчас пойду». – «Возьмете жалобу и протест. Вы были свидетелем» – «Ничего я не возьму! Опять опозорился. Струсил перед мальчишками!» – «Господин Витус Виртус, вы дурак»

Хоровой вопль. Вернулся Карло с крысоморами. Обрываю: замолчите, наверху сестры услышат. Карло кричит еще сильнее. Кое-как понимаю, что Юджина с Гертрудой давно ушли. Туда, в больницу. Я рвусь за ними, меня держат. И все это очень долго тянется…

Счастливое время течет глубокой полноводной рекой, несчастное цепляет железными крючьями.

Наконец, настает передышка. Я в своей комнате на стуле у окна. Герти протирает мне лицо чем-то спиртовым. Валентин говорит: «Сначала вправлю нос. Приготовься, придется потерпеть» На стерильном бинте поблескивает что-то вроде отвертки. «Что это? – Называется элеватор. – Элеватор? – Да, поставит кость на место. Это быстро. Но больно»

Юджина тихо подходит, садится на пол и берет мои руки в свои. Отвертка вонзается прямо в мозг. Хруст и чернота. «Уже все, – выплывает голос Валентина, – тампонирую». Герти подает ему стеклянную чашку с марлевыми жгутами. «Отдохни немного, и зашью ухо. Два-три стежка»

Игла прокалывает кожу, но после вправления кости это перенести нетрудно. Мой язык зачем-то затевает светский разговор: «Ты закончил военно-медицинскую академию? – Да, я военный хирург. – И сразу после выпуска к нам сюда? – Нет, я работал в адмиралтейском госпитале. Ухо так распорото… у них было кольцо с шипом. Что происходит?..»

Молчу и понимаю, почему не хочется отвечать. От страшного, тошного унижения. Как бы я не оправдывал благоразумную выдержку – глас народа скажет: струсил. А если бы дрался с ними, меня бы арестовали. Напиши мне, доктор, свидетельство о вреде здоровью, буду жаловаться… Что остается?..

Рывком отворяется дверь, и грозный, уверенный Старый Медведь командует:

– Домой!

Часть III

На свете ничего не кончается

Глава 1.

Легенда о потонувшем доме

Окончательными словами потом будет сказано – переворот или восстановление порядка, борьба или победа, солидарность или предательство, единство или раскол, преступление или наказание.

Ноет и ничего не слышит зашитое ухо под тугим бинтом с комом ваты, а нос еле дышит под второй повязкой, поперек лица. У того человека, который мелькнул мне в зеркале, отвисшая, распухшая губа и фиолетовые наплывы под глазами. Этот человек мне противен. Его синяки и раны – следы унижения и беспомощности. Все семейство смотрит на него как на героя, который проявил исключительную выдержку в жестокой беде, и от этого мне только хуже.

Мой дом – моя крепость, но их дом – это крепость слишком уж в прямом смысле. Навесы над верандой свернуты и подвязаны, как спущенные паруса. Половина узких окон закрыта изнутри окованными щитами. С других сняты рамы. У лестницы в мезонин ящик с песком и бочка с водой. В бочку опущен шланг, протянутый от кухонного крана. Как Нина справилась со всем этим одна?

Возле окон в деревянных стойках наши карабины и коробки с патронами. И жестяной рупор. И какой-то штатив от фотографического аппарата. Нет, это треножник для винтовки: Нина будет стрелять с упора.

Защищать свой дом – святое право. Я не могу признаться, что ни в кого, ни за что и никогда больше стрелять не буду, даже если нас атакуют. Но зачем, зачем? Эту крепость только с пушками осаждать.

Единодержавная власть перешла к Старому Медведю. Сложить с себя ответственность – огромное для меня облегчение. Он твердо уверен, что нападут. Я не возражаю, лишние предосторожности не помешают, но думаю, что его уверенность растет не из сегодняшних обстоятельств, а из того потрясения, тринадцать лет назад. Тогда его дом подожгли, он и сейчас ждет поджога.Им приходится тяжелее, чем мне. Я не верю, что нападут.

На заводе Кирпичный Дед сел в оборону, но собирается сдаться по первому требованию. Для страховки привез с собой Артура-героя: при нем ничего не покрушат, даже если полезут.

Старый Медведь скомандовал высказываться, и каждый говорит о том, что делал, видел и понял. Старый Медведь обнимает Юджину, она с закрытыми глазами положила ему голову на плечо. Мне нужно сесть рядом с Мартой и обнять ее, но я остаюсь напротив.

Индюк-заменосец, наш новый капитан, явился гражданам в образе мудрого отца. Не открывая заседание, долго излагал педагогическую доктрину.

«Какие вам еще нужны доказательства, – вдруг трагически заболботал индюк, – если адвоката обыскивают, а он даже запротестовать не смеет?» Но, получив от Марты мой протест, он мгновенно, не запнувшись, закричал: «В городе беда, люди погибли, а он из-за разбитой форточки шум поднимает!» Тут же в игру вступила могучая сила повторения: индюковы подголоски затянули обе песни разом: «виноват, поэтому не смеет жаловаться», «у нас гибнут люди, а он скандалит из-за форточки».

В коллегии заседали и волки-близнецы, и палач-свинья. Все трое с правом решающего голоса. Проголосовали создать для разбирательства совместную следственную группу с соседями, земляками погибшего ополченца. Марта заявила, что Гай невиновен, что она под присягой подтвердит его алиби. Индюк мигом вцепился: «Вы свидетельствуете как жена капитана Борка?» – «Свидетельствую как свидетель» – «То есть муж в отъезде, а вы провели ночь с убийцей?» – «Гай не убийца» – «Так чья вы жена?» – «Какое это имеет отношение к делу?» – «Прямое. Мы должны знать, кто свидетельствует. Верная жена капитана. Неверная жена капитана. Непонятно чья жена. Вы кто?» – «Я свидетель. Требую внести мое показание в протокол» – «Вы изменяли мужу?» И так без конца с выкриками Виртуса о моральном падении. И никто не вмешался, никто, даже решительная Тэкла Гран. Все слушали с вольным и невольным тревожно-напряженным любопытством. Кажется, забыли даже, что речь идет об убийстве. Виртус захлебывался, что речь идет о думе всего человечества – о создании, о воспитании будущих поколений… Если чудовищное растление нравов, пример которого мы видим воочию, не подроет самые корни вековечного древа жизни… Индюк изложил новую теорию: мы не законники-буквоеды, мы не ханжи, никто не спорит с правом настоящего мужчины иметь столько жен, сколько он считает нужным, но обязанность мужа – навести порядок среди своих женщин и накрепко внушить, что роль второй жены – строгая роль, а не разрешение на разнузданность.

После бредового спора показание все же записали в протокол. Вместе с требованием Виртуса отнять несовершеннолетнюю девочку у растленного семейства и разобраться с поведением отца, чей цинизм … и так далее. Потом встала задача получить от индюка расписку за мои протесты. Все пошло по новому кругу: «А он вам кто? Тоже муж? Сколько их у вас? Многомужество уголовно наказуемо». Но вдруг мрачный Андрес с черной повязкой на лбу мрачно сказал, что уже принял копии документов. На этом Марту отстранили от заседания. Потом вернули записать приказ и опять выгнали. И снова вернули: добиваться, какие у нее отношения с заподозренным жалобщиком, а у меня – с капитаном. «Почему вас видели всех троих вместе?» Кто-то всё же крикнул:

– Это полностью личное дело!

Возгоревшись, индюк изложил третье за вечер учение. Вот какое. Полностью личных дел не бывает в принципе: мы живем среди людей. Он горестно потрясен, что землякам приходится напоминать об этом. Да, закон допускает кое-какие тайны. Но от кого? От соседа или конкурента. А от особоуполномоченных служб государства секретов нет. Капитан обязан был доложить ему о связи с ополченкой. Знаменосец разобрался бы. Возможно, не стал бы мешать. А может, запретил бы. Но под его присмотром и руководством уж точно не случилось бы такого позора, когда жена бесчестит мужа признанием, что провела ночь с убийцей, и приносит жалобы от любовника. Этого форточника!..

...................

«Кто здесь?!» – вскрикнула дежурившая Нина. Заговорила с кем-то через окно. Старый Медведь пошел отворять. Что такое? Я не расслышал, но был уверен, что это щенок Санди, не выполнивший обещания спрятаться до приезда прокурора. На пороге, одетый в боевое, с карабином через плечо, возникает – я не сразу узнаю в полутьме… это Феликс!

Он пришел нас охранять! Потому что ему не нравится, что происходит! Он останется здесь! Защитником и свидетелем! Так нельзя! Что делается в городе? Он не позволит! Нам тут жить! У него будет сын!

Как же ему позволило его женское царство, жена и обе тещи, мать с бабушкой? Я не спрашиваю, но встаю и пожимаю храбрую руку. Отвага течет ему медом по сердцу: Нина и Герти плачут, Марта что-то горячо говорит, Юджина и Старый Медведь обнимают его и уводят. Долго не возвращаются.

Я понимаю то, что мог бы и раньше понять: скоро сюда придет еще один человек. Дон Довер. Он непременно придет. А Феликса уговаривают уйти. И он уходит, оставив карабин. Мы молчим, а молчать тяжело. «Расскажи сказку, доченька», – командует Старый Медведь. Сказку? Оказывается, легче слушать, чем молчать. Я дежурю. Тихо-тихо за окнами. Шиповник еще цветет. В догорающем свете фонарей листья кажутся синими, а цветы кровавыми. Сказка. То слышу, то не слышу.

… Он и она. Он так ее любил, что всех сокровищ мира… Обручился с ней и ушел в море. Он думал, что его жизнь осталась на берегу в ее сердце. Он верил, что с ним ничего не случится, он счастливо возвратится, поэтому и судьбу корабля он охраняет, как талисман.

А на далеком берегу в ее доме пели скрипки, заливалась гармоника, звенел тамбурин. Играли свадьбу. Она выходила за другого. Веселье кипело. Плясали все быстрей, словно весь дом вертелся. Воздух потемнел. Люди уже не узнавали друг друга, но никто не мог остановиться. Вдруг дом покачнулся, словно корабль в бурном море, и стал погружаться в волны земли. Кто смог опомниться, бросились к дверям и окнам, без памяти выскочили наружу и увидели. Увидели, что над тонущей в земле крышей вьются черные мурины, щелкают железными зубами. И дом исчез в глубине земли, словно в пучине морской.

А вольнокрылый корабль счастливо возвратился в родную гавань. И смелый моряк все узнал. Тут иногда рассказывают совсем наивно. Узнал, что сама земля покарала измену. И он женился на девушке, которая его любила и ждала. И стали они жить-поживать, деток растить.

Но рассказывают и по-другому. Он пришел туда, где стоял провалившийся дом, и сказал: «Ты была мне дороже всех сокровищ мира, любовь к тебе спасла меня от змея морского…»

Что-то мелькнуло за окном. Белый взмах сквозь синюю тьму, как гребешок на волне.

– Там Дон Довер, – говорю я, хотя не вижу, кто там. Вскрик в комнате. И голос Дона за дверью.

Теперь нас семеро. Но Дон тоже уверен, что нападут. Что-то происходит, несмотря на успокаивающий приказ коллегии. Всю ночь свет в окнах штаба, движение вокруг экспедиции, на почте строгий надзор. Но – Дон говорит:

– Я послал телеграмму твоему дяде.

Мы вдвоем объясняем, что за телеграмма. Дон рассказывает, как пробирался к нам. Его никто не видел. Он давно уже здесь. Укрывался под дубом-великаном. На подступах они не караулят. Но нападут, хотя в штабе какой-то бешеный спор. У них раздрай, это точно, Дон узнал своими путями.

Отвратительный страх давит, душит меня. Я пристыл к окну. Куст шиповника заволновался. Поднимается ветер. В синем брезжит серое. Если нападут, то поскорей бы. Стискиваю стучащие зубы. Чего я боюсь? Самое страшное на свете – это попасть в палаческие лапы всей семьей. Они убьют Юджину. Ее они убьют, а Старого Медведя заставят признаться в чем угодно, чтобы спасти младших.

– Пусть нападают, – говорит Старый Медведь. – Нас не возьмешь, и мы не на острове. Нельзя же штурмовать дом на глазах у всей границы и у прокурора с капитаном.

– Вот они, – говорит Дон.

Страх отлетает. Я тоже смотрю в окно, но ничего не разбираю в сине-сером сумраке.

– Четыре, – говорит Старый Медведь.

Что – четыре? Все спокойны. Разбирают оружие. Я тоже протягиваю руку. Касаюсь затвора, он холодит пальцы. Так и стою с застывшей от холода рукой. Марта уходит к себе в комнату, окно которой смотрит на другую сторону. Старый Медведь и Юджина становятся у окон справа и слева от меня. Нина подвигает треногу к окну, старательно устанавливает винтовку в желоб. Герти раскрывает на столе санитарный ящик. Дон кивает – нужно взять карабин. Но я не могу. Тогда он кивает по-другому, обнимает меня за плечи и вместе со мной отступает в дальнее межоконье.

Четыре черных зрачка глядят сквозь решетки. Я словно бы вижу мх снаружи. А изнутри вижу за окнами смутное движение каруселью вокруг дома. Потом долгое темное шевеленье. Держатся подальше. Спешились и прячутся за лошадьми. Или мне только кажется. И ветер, кружится ветер.

Старый Медведь снимает рупор с крючка, говорит: «Кто здесь? Что надо?» Даже забинтованное ухо слышит. Снаружи ветер приносит обрывки криков. «Не приближайтесь, – говорит Старый Медведь. – Мы в своем доме. В нападающих стреляем».

От смутно шевелящейся толпы отделяется черная фигура. Вскидывает руки. Опускает. Идет, прихрамывая. Это Андрес. Он сдирает черную повязку со лба, отбрасывает. И я сдираю повязку с уха. Тонкий укол боли. Стаскиваю вторую. Нос забит марлевыми жгутами, они безобразно высовываются. Какие заботы в такой момент!.. Натягиваю бинт обратно.

– Слышно?! – кричит Андрес.

– Да. Не подходите.

– Ордер на арест! Обеих старших! Предлагаю подчиниться добровольно.

– Кто подписал?

– Я подписал!

Подсказываю: «Не полномочен», – хотя черт его знает, полномочен или нет, если опять объявили какую-нибудь степень опасности. Но сейчас не важно.

– Не полномочен! – уверенно повторяет Старый Медведь. – Подчинимся только прокурору и начальнику следственной группы. Сдадимся только в присутствии прокурора и капитана.

Там, в толпе, движение и крики. Еще один человек решительно идет к нам. Молодой ополченец. Черные лихие усы, черная косынка. Он в боевом. Но без винтовки. Кто это? На границе памяти встает что-то радостное. Отчетливая мелодия. Скрипка. Львица. Солнечный бог.

– Стреляйте, если хотите! – кричит ополченец. – Убили брата, теперь и меня убьете?

Вспомнил: это Зора, брат Ларса. Он подходит под самые окна.

– Я должен знать правду! И вы ее скажете!

– Мы тоже хотим знать правду, – отвечает Старый Медведь. – Но мы для этого требуем прокурора, следствия и суда, а вы ночью нападаете на мирный дом.

Герти бросается к окну, кричит: «Зора, Зора! Мы не убивали твоего брата! Андрес, ты сам этому не веришь!» Старый Медведь отталкивает ее себе за спину. Она кричит «Зора! Андрес! Неправда!» Плачет.

– Его взяли с поличным, – говорит Зора. – А вы, если не все, то старшие сестры, знали и участвовали.

– Нет! Зора, мы тебе не враги. Мы хотим того же, что и ты. У тебя убили брата, у моей дочери убили мужа. Мы не бежим, мы ждем прокурора. Почему ты ищешь правду здесь среди ночи?

– Потому! – взрывается он. – Потому что в спину, в спину, в спину! Потому что вас целая свора! У твоих дочек мужей что нерезаных кобелей! Капитан будет вас выгораживать! Прокурор – выгораживать! Из метрополии адвокатишки налетят! Всю правду замажут! Вот почему! Ах вы… с вашим правосудием…

Он рыдает и рвет карманы боевой безрукавки. Крепкие кожаные карманы не рвутся. Он бежит назад, кидается на Андреса, толкает и трясет его. Падает, колотит по земле кулаками. Не жалко и не страшно. Какое-то дикое представление.

– Еще раз предлагаю сдаться добровольно! – кричит Андрес. – Под мои гарантии!

– Сдадимся под гарантии прокурора и капитана. И днем, а не ночью, – отвечает Старый Медведь.

Светает. Железная Марта все это время стояла на своем посту и, кажется, даже не оглядывалась. Ничего у них не выйдет. Поджигать не станут и под выстрелы не сунутся. А что адвокаты налетят – без сомнения. После такой телеграммы сам дядя полетит сюда. Надо будет скорей дать другую, чтоб успокоить. Нехорошо, стыдно, что всего-то месяц я здесь пробыл, а уже всех переполошил, сам не справился и спрятался за дядю. А они боятся, не приближаются. Если начнется перестрелка, то в городе не услышат: ветер оттуда. Нет, стрельбы не будет. Сколько их, интересно?

– Пятнадцать или шестнадцать, – говорит Дон. – Там что-то странное…

– Последний раз предлагаю подчиниться законному приказу! – опять требует Андрес.

Потому ли, что ветер уносит голос, или еще почему, но получается безнадежно-растерянно.

Зора вскакивает, кричит:

– Хватит! Мальчишка у нас!

– У нас заложник! – повторяет Андрес. – Крайняя мера! Вы не оставляете выхода!

В комнате вздох, плач, мертвое молчание.

– Ребята, что вы делаете… – бормочет Старый Медведь, но в рупор хорошо слышно.

– Выполняем приказ! Я сказал, что даю гарантии.

– Какие гарантии от человека, который хватает ребенка…

– Обещаю гарантии. Но обещаю, что убью мальчишку…

– Парни… Андрес… Ребенка? Да вы с ума сошли! Да это же…

– Все зависит от вас. И поймите еще кое-что. Мальчишка вас предал. Есть его расписка. Все узнают, что вы за это замучили его и убили. Если не сдадитесь, вам сначала принесут его ухо.

Герти выхватывает рупор, кричит: «Зора, Андрес! Не надо! Санди, отзовись! Санди!»

Издалека, сквозь серый ветер доносятся обрывки слов: «Не… вее… не… ваа…» Мальчишка призывает не верить и не сдаваться. Еще один герой. Сплошные герои.

– Время на размышление! – требует Старый Медведь.

– Одна минута! – отвечает Андрес.

Минута побежала. Пойду к ним, говорит Старый Медведь.

– Тихо! Слушайте! – шепотом кричу я. – Только одному человеку они ничего не сделают. Это мне. Знаменосец не дурак, я ему нужен виноватым и живым. А вы ему живые не нужны. Меняю себя на Санди, и не сдавайтесь, они мне ничего не сделают.

Какой-то веселый, звонкий подъем.

– Андрес, слышишь меня, узнаешь? – говорю в рупор. – Отпусти щенка, я сдаюсь вместо него.

Они молчат, раздумывают. А за моей спиной быстрое перешептывание и движение.

– Ты все у меня скажешь! – вопит Зора.

– Согласен! – решает Андрес. – Сначала выбрось оружие. Потом выходи. Пусть женщины станут в окнах. Медленно с поднятыми руками иди ко мне. Мальчишку приведут.

Я снимаю со стойки свой карабин и прикладом вперед через решетку выбрасываю его. Глухой удар. Снимаю с треноги винтовку Нины. Бросаю. Карабин Старого Медведя прислонен у окна. Бросаю. Тянусь за четвертым. Старый Медведь шепчет: нет, это Феликса. Марта протягивает мне свой. У нее дрожат руки. Беру, бросаю. Четыре.

– Револьверы тоже, – приказывает Андрес. Выбрасываю четыре револьвера. Они падают звонко.

– И пятый! – усмехается он. Выбрасываю пятый.

Дальняя толпа придвигается, но не быстро. Непонятно, чего они боятся, если считают, что мы теперь безоружные. Что это? Юджины и Дона нет. Где они?

– Здесь, они здесь, – шепчет Марта. Стискивает мне руку, прижимает к щеке, целует пальцы. Я тихо отстраняю ее.

Неприступная дверь заложена дубовыми брусьями. Старый Медведь снимает их, отодвигает засовы. Выхожу на веранду, спрыгиваю со ступенек. Холодный и душистый весенний ветер. Оглядываюсь. Марта придвинулась к самой решетке, черный прут перерезает ей губы. В другом окне неясно видна Герти. И Нина, спрятавшая лицо у нее на плече. Старый Медведь стоит за приотворенной дверью.

Совсем не страшно. Пожалуй, зябко. И утомительно, неловко поднятым рукам. Сцепляю их на затылке. Андрес и Зора стоят каменно. Оба сильные, бравые. Красавцы-ополченцы. Зора – несчастный обманутый дурак, а кто такой Андрес?

Оттуда, издали движется сдвоенная фигура. Это свинья в фуражке ведет заложника. Санди высокий, свинья приземистая. Прячется за ним, только фуражка видна. Как-то странно они идут. Наверное, у щенка веревка на шее. Отдадут ли заложника? Зора сейчас бросится на меня. Андрес что-то быстро говорит. Может быть, «стой, я обещал». Может, «давай, держи его». А ведь это правда, что живым индюку нужен только я. И еще Герти – Андресу. Неужели хотят поджечь дом? Ей одной разрешат выйти. О чем я думаю?

– Подходи! – кричит свинья, чуть выглядывая из-за плеча мальчишки.

Зора срывается с места.

Глава 2.

Туда и обратно

Окончательными словами или с пестрой бессмыслицей подробностей – все равно не получится рассказать так, как оно было на самом деле.

Рассказывая даже о себе самом и распутывая собственные мысли и впечатления, то и дело сомневаешься: это было уже тогда или досочиняется теперь? Человек не всегда думает словами или картинами. Их-то передать нетрудно. Но чаще думает иначе. Есть такое итальянское слово «concetto», которое сложно перевести. Это разом и представление, и понимание, и мнение, и замысел, и метафора.

Рассказать суть «concetto» – получится долго. А в острые мгновенья они и возникают мгновенно.

Вот, скажем, Зора срывается с места, а что думает «он» (то есть я, но тогда)?.. Что уних был один заложник, теперь станет два. Его скрутят, а мальчишке отрежут ухо. Значит, волчата-близнецы тоже здесь, это они любят уши резать, не сам же Андрес такое живодерство придумал. Что будет, если сдадутся? А если не сдадутся? Нельзя же поджечь дом перед кучей свидетелей, в двух шагах от города и в присутствии начальника безопасности. Хотя почему нельзя? Подожгут и скажут, что преступная семья от угрызений совести, от страха перед виселицей сама решилась сгореть в огне. А они вовсе не нападали. Они всего лишь предъявили ордер на арест. И никакого заложника у них не было.

Возможно, и правда тогда думалось именно так, стало быть, за секунду тысяча лет пронеслась туда и обратно. И в ту же бесконечную секунду – Зора спотыкается, подпрыгивает и рушится мне под ноги, тяжело ударившись головой. Заложник и палач тоже падают. Мальчишка вьется и катится.

А мы оба, Андрес и я, так и стоим. Под грохот выстрелов и слитный вопль, в котором пробивается: беги, беги, беги! Санди бежит на четвереньках и пропадает с глаз. Перед глазами возникает Старый Медведь, толкает меня к дому. Андрес шарахается назад, оступается, падет. Старый Медведь взваливает Зору на плечи. Я почему-то вижу их снизу и не понимаю, откуда под щекой трава. Вдруг руки рывком выворачиваются, меня тащат спиной по земле, по ступенькам, по веранде, через порог. Марта выпускает мои руки, обхватывает голову и отчаянно кричит: «Ты ранен? Где больно?!»

Это уже было… Когда-то…

Больно везде, но тело знает, что я не ранен. Медленно приподнимаюсь. Встаю. Ноги держат. Она меня вытащила. Ее губы на моих губах. Тихо отодвигаю ее, иду в комнату. Шаги все тверже.

Мальчишка жадно пьет из кувшина. Роняет его. Обливается. Течет темное вино. Он садится прямо в лужу и плачет. Зора на полу, под головой подушка. Герти какими-то жуткими щипцами разрезает ему сапог. Разматывает окровавленную портянку. Красное на белом. Марта подхватывает карабин и бежит по лесенке наверх. Старый Медведь говорит в рупор: «Мы не стреляем. Андрес, уходи». Грохот выстрелов замирает, но сразу с треском разлетается фонарь над окном, брызжет стекло. У них тоже есть хороший стрелок.

Рассвет уже не серый, а голубой. Андрес встает. Стоит, смотрит. Может быть, ему страшно повернуться спиной. Нет, что-то говорит. Не слышно. Кричит: «Стреляйте!» Как бы не так. Ты еще рубаху порви на груди. Сам стреляйся, если приспичило.

Он и правда рвет рубаху. «Уходи, Андрес, – повторяет Старый Медведь. – Нас не возьмешь». Он медленно поворачивается, идет, сильно припадая на ногу. А фуражка – ветер покачивает фуражку на круглом козырьке. Рядом с неподвижной головой. Белый лоб. И черное на белом.

«Алекс, помоги, – зовет сестренка. – Поставь сюда»

Переставляю на пол медицинский ящик. Ну, уже конец? Как все это странно. Как быстро. Или долго. Зора открывает глаза, дергается, скрипит зубами. «Тише, это я, – наклоняется к нему Герти. – Кость цела, ничего, навылет, сейчас перевяжу»

Нет, не конец. Снаружи вой, ржанье. Пальба. Зачем? Скоро солнце взойдет. Из дома не отвечают.

«Сидите, не вставайте, – говорит Старый Медведь. Приносит тяжелую ставню-щит и сбоку задвигает окно. – Сами не знают, чего хотят. Прячутся за лошадьми». Задвигает второе окно. Я нащупываю на столе спички, зажигаю лампу. Возвращается ночь. Окованная ставня звенит. Вдруг страшная уверенность обваривает меня изнутри. Хочу быстро взбежать по лестнице, но подкашиваются ноги. Взбираюсь и вижу, что Юджина жива, но делает именно то, что вообразилось или предсказалось. Она делает шаг из укрытия, чтобы стать в окне. Кидаюсь вперед – прыжок – и мы вместе падаем под стену. Кажется, она сильно расшиблась. Или это я расшибся. Черно в глазах. Кричат. Марта и Нина обнимают ее, тащат в сторону. В глазах яснеет. Сажусь. Дон пригибает меня к полу. Но я успеваю увидеть, что оттуда, издалека, из-за дуба-исполина вылетают всадники. Стрельба ударяет, как волна в берег. Да что же это?

Дон отпускает меня. Говорит: «Вот и все. Стреляют в воздух. Это капитан». Осторожно выглядываю. Несколько лошадей бьются на земле. Группа верховых улепетывает по дороге в город. Двое проносятся под окнами неведомо куда. А там, позади, неподвижно стоит тесная группа, и капитан – теперь я хорошо его вижу – хлещет хлыстом направо и налево. Хлыст взлетает в воздух, переворачивается, капитан бьет рукоятью одного, потом другого. Оба падают. Первый был Андрес, а кто второй?

Мы с Доном оглядываемся вместе. Юджина скорчилась в углу возле изголовья постели. Обнимает колени руками, голова на простыне. На виске расплывается синяк. С виска на щеку текут капли крови. Как слезы. Марта на коленях рядом. Распускает ей косу. Вдруг мне словно что-то вонзается в череп… и тут же Марта сжимает губы и выдергивает из-под рыжих волос окровавленную шпильку, проколовшую кожу. Нина роется в саквояже с красным крестом. Шуршит бумага, звенят пузырьки. Юджина приподнимает голову и открывает глаза. Губами говорит: «Не надо. Не страшно. Кто там?» Я повторяю за ней. Нина подходит к окну, всплескивает руками: «Там отец Зоры! И наш начальник безопасности. И трое наших десятников. И еще один человек. Неужели прокурор?»

Сверху видно, как снаружи распахивается дверь дома. Выходит Старый Медведь, зовет нас: спускайтесь! Капитан слетает с седла, отбрасывает хлыст, быстро обнимает Старого Медведя, но словно и его отбрасывает с дороги. Юджина говорит губами: идите, идите, идите, со мной ничего, я потом приду. Нина бежит вниз. Мы медлим. Дон собирает оружие. У него лицо дрожит. Марта смотрит на меня. Я говорю: «Иди».

Я не хочу идти туда. Останавливаюсь на лестнице. Возвращаюсь. Подхожу к Юджине. Говорю какую-то глупость: «Ты мой Вильгельм Телль. Кошка рыжая. Не умирай» У нее губы шевелятся, глаза закрыты: не надо, иди, я приду, я не умираю. Дотрагиваюсь до красной капли на щеке. Разворачиваюсь и бегу вниз. Марта стоит на площадке. Спускаемся вместе. Там что-то произошло. Хотя нетрудно догадаться: капитан ударил раненого Зору. Он же говорил, что в нем сидит зверь. Герти заслоняет Зору и плачет. Санди всхлипывает и бубнит: правильно, заслужил! Капитан тигриным броском оказывается рядом. Хлопает меня по плечу, как будто отпихивает. Сдергивает Марту со ступеньки, вжимает ее в себя, целует так, будто рвет зубами. Она вскрикивает: нет! Он зажимает ей рот, измеряет меня взглядом. Поднимает ее, как тигр добычу. Уносит в комнату, захлопывает дверь и задвигает засов. Герти ахает, мечется, умоляет: откройте, откройте… Бросается к окну: папа, папа! Убегает…

На чугунных ногах подхожу к двери. За ней полная тишина. Ни движения, ни вздоха. А чего бы я ждал? Нелепо задвигаю наружный засов. Отодвигаю. Собираюсь с силами. Говорю: «Стефан, отоприте, так нельзя». У меня гнусный, гнусавый, насморочный, разбитый, дребезжащий голос. Раньше не замечалось. Жду неизвестно чего. Тишина. Повторяю: «Капитан, отоприте».

Зора с трудом приподнимается, хватаясь за живот, и дико смотрит на меня. Санди пятится на кухню. За дверью негромко, но внятно капитан говорит: «Слышишь?» Отвечаю: «Да, отоприте». Но он не со мной говорит… Там шаги и какой-то короткий звон, словно разбилось стекло. У меня все слова вымело из памяти. Тупо повторяю: отоприте.

Молчание. Что-то стучит и катится. Ноги выносят меня с веранды. Вздрагиваю от выстрела. Сажусь на ступеньку. Это добили лошадь. Нет, не лошадь – серого мула. Они перестреляли наших лошадей. Андрес сидит на земле. Нина перевязывает ему голову. Можно подойти и врезать ему сапогом в живот, как врезал капитан Зоре. Или посоветовать застрелиться. Или спросить: кто ты такой?..

Тихо. Ветер улетел. Необъятная крона дуба-великана словно накрыта золотым диском. Солнце выкатилось. Подходит Старый Медведь и с ним двое. Один мрачно и тяжело обходит меня и поднимается в дом. Это, наверное, отец Зоры. Второй говорит: я заместитель окружного прокурора. Старый Медведь молча стоит надо мной. Закрываю глаза и не слушаю, что еще говорит заместитель. А Юджина так и сидит там, наверху, обхватив руками колени. Ей больно. И мне больно. Непонятно где. Везде.

Старый Медведь спрашивает: «Что же теперь…?» Ответить «не знаю» подловато, но ничего другого не приходит на язык. Молча встаю, пошатываюсь и опять сажусь. Старый Медведь поднимает меня, поддерживает, ведет.

Когда возвращаемся, то дверь в комнату Марты распахнута, в соседней комнате на постели лежит Зора, над ним папаша и прокурор. Капитан говорит с Доном. Вдруг нервно или победительно смеется. Смолкает и резко оборачивается к нам: «Простите. Ничего смешного. Разговор долгий, а если коротко, то дело не кончено. Будет следствие и, надеюсь, суд. Ордер на арест отменяется. Вы дадите подписку о невыезде. Но кончено другое». Он кладет мне тигриную лапу на плечо, но смотрит на Старого Медведя. «Она со мной. И сейчас поедет в город со мной. Ко мне и навсегда. Вот так, отец». Он тоже кладет мне руку на плечо. Медвежья лапа и тигриная. «Нет, – говорит Старый Медведь. – Ты решаешь не один. И не врасплох. Нет»

Старый Медведь уверен, что защищает не только Марту, но и меня. Капитан был гораздо человечнее, когда чувствовал себя побежденным. А мне достаточно промолчать, как будто от боли и потерянности, и победитель увезет ее. Она считает себя виноватой и сопротивляться не сможет. Одна лапа давит: молчи, все решено. Другая ободряет: держись, говори. Обе тяжелые.

Слышу свой гнусавый голос. Невнятные слова о том, как весь город, как все мы ждали капитана. Так, словно с ним вместе вернется закон. И может быть, поймем, что произошло… и дедушка Юлий… и я виноват – и сил нет…

Тигриная тяжесть исчезает. Быстрый, тревожный, человеческий разговор. Из госпиталя приедут с минуты на минуту. Следственная группа будет к полудню. Дайте воды глоток. Вот, вина возьми.

Дон настойчиво повторяет, что это он и он один… а сестры стреляли поверх голов, только чтобы не подпускать. У меня темнеет в глазах. Это неправда. Это Юджина убила палача. Но вместе со вздохом возвращается острый солнечный свет и странно дробится, как сквозь слезы.

Санди подбегает и вертится волчком. Он уже пришел в себя, и теперь его распирает от восторга. Он тычется мне лбом в плечо. Захлебывается словами. Он давно знал, что я такой! Вот какой! Я его спас! Себя за него! А они убить грозили! Ухо отрезать! На веревке держали! Страшно было, а он не боялся! Он кричал: не сдавайтесь! Правда же, правда?

Старый Медведь сгребает его под мышку: «Да, ты настоящий ополченец».

Откуда-то издалека мигает злой вопрос: а как он к ним попал? Ведь щенку приказано было прятаться! Но вместо этого говорю, что тоже поеду в город. Сейчас же. Только попрощаюсь. Капитан внимательно смотрит. Хочет кивнуть, но этого нельзя делать. Получится так, будто разрешил. Отворачиваюсь, взбегаю по лестнице. Марта стоит возле стола и отсчитывает капли из пузырька в мензурку. На постели черное стеганое одеяло. Над подушкой растянута черная косынка. Марта опускается на колени, тихо сдвигает косынку. Появляются белые губы. Она приподнимает подушку, подносит мензурку к губам Юджины. Встает. Подходит ко мне.

– Контузия, – шепчет, – ушиблась, болеутоляющее, кровь отворить, от света глазам больно…

Стаканчик так и зажат в пальцах.

– Выйдем, – шепчет, – сейчас скажу.

Мы выходим на тесную площадку, притворяем дверь.

– Сегодня, – шепчет, – здесь останусь. Сегодня к нему не поеду…

У нее на щеке горят два багряных пятнышка. Как будто монетками прижжено. Неужели он и ее ударил? Какая же она красивая! В такую минуту больно видеть. Тягостно, оскорбительно… Но не надо об этом.

– Нет, – шепчет, – не сегодня. И не завтра. Что же будет? Что же теперь будет?

Можно сказать: уедем в столицу. Уедем… в Венецию. Она откажется, и я навсегда и перед всеми останусь правой и страдающей стороной. Сказать или нет? А ей от этого будет лучше или хуже? Или я боюсь, что она согласится?

Внизу вспухают крики: «Заложник! Ухо! Нет! Никто б его не тронул! Только грозили!»

Я разжимаю ее стиснутые пальцы, отставляю стаканчик на перила. Она обнимает меня, шепчет: не хочу, не хочу, что же теперь будет? И я шепчу: не решай врасплох, уедем за границу…

Со звонким громом стаканчик скачет по ступенькам и на плиточном полу взрывается, как граната. Крики замирают. Быстрое движение, острые взгляды снизу. Мы возвращаемся в комнату. Юджина откидывает косынку. Черный синяк залил подглазье, под черным веком поворачивается красное. Губы шевелятся. Она говорит: позовите… Тяжело сглатывает и выговаривает, вздрагивая от икоты: «Позовите прокурора. Дон все берет на себя. Но это не он. Это я». Заслоняет глаза ладонью. Марта бросается к столу, наливает воды, расплескивает. Дает напиться.

У меня тоже вздрагивает диафрагма. И как будто песок в горле.

За окном голоса. Прибыл санитарный фургон. Огромный красный крест на белой парусине. Первым выпрыгивает Валентин, за ним Тэкла. Санитары спускают на руках старого доктора. Капитан выходит навстречу. Тэкла быстро, секретно говорит с ним.

В городе произошло еще что-то. Я больше не могу. В меня не вмещается. Я сейчас упаду. Но не падаю.

Топот на лестнице. Много людей вокруг. Хватаю Тэклу за руку и спрашиваю, как в бреду: «Кого еще убили?» Она шипит: «Вон отсюда!»

Нахожу себя возле фургона. Рядом капитан. Я повторяю: кто еще погиб? Он смотрит пристально и не сразу говорит: «Живые живы. С ними ничего не случилось. Сейчас по дороге все обсудим. Старый Медведь сказал, что вы раньше всех поняли и лучше всех знаете…»

Плывет еще один красный крест. На зеленой траве брошенная черная повязка Андреса. Его самого несут на носилках. Из дома под руки ведут Зору. А где же – убитый? Вокруг ходят и бегают. Сажусь на землю и жду… И думаю… Я хотел оттолкнуть Юджину от окна. Думал, что спасаю. Что же теперь будет?..

Когда выходит Валентин, не могу встать на ноги. Кто-то крепко поднимает меня. Вслушиваюсь, переспрашиваю про Юджину. Ушиб есть. Трещины нет. Comotio cerebri. Полный покой. В больницу не перевозить, чтоб не тревожить. Тэкла сама останется здесь. А мы уезжаем.

Санди подводит мне лошадь, лопочет: победа, победа, правда же? Победитель-капитан распоряжается. Из дома выходит Марта. Медленно идет к нему. Прячет лицо у него на груди. А потом он картинно наклоняется к ней с седла. Заботливые объятия. Все смотрят на них, а Старый Медведь на меня.

Обоз трогается.

Рассказывать о жгуче пережитом – потребность не только души, но всего организма. Я захлебываюсь не лучше щенка Санди. На языке путаются слова и события. Капитан сосредоточенно слушает. Он хорошо слушает. Мне освободительно говорить. Понемногу прихожу в себя и чувствую, что от моего рассказа никакого толку. Я не понимаю – что произошло и что теперь будет…

Мы едем замыкающими. Он натягивает поводья. Смотрит очень прямо и открыто. Отработанный взгляд командира. Решительно произносит: о ней! В его тоне требование ответа, и молчать трудно. Эхом повторяю: о ней…

– Вы предложили ей бежать за границу.

– Да.

– Но вы видели, как она решила.

– Да.

– Она взяла с меня слово, что я не стану подталкивать вас к отъезду. Вы хотите остаться здесь?

– Да.

– Вы затем и предлагали, чтоб она отказалась? Зная, что откажется?

– Да.

– Вот как? Почему?

Молчание. Он вскидывает подбородок. Чуть-чуть улыбается. Грустно-ободряюще. А я зачем-то говорю: «Вы ее ударили». Он стискивает зубы, сдвигает брови.

– Когда? Сейчас? Нет. Но однажды ударил. Избил. Между нами было много плохого. То есть с моей стороны. Из-за того, что… ложно и тайно. Хотя оправдываться нечем. Зверство. Мое. Старый Медведь не простил. Но больше никогда и ни за что. Теперь все иначе.

– Она меня вытащила. Под выстрелами.

– Знаю.

– Она меня любит.

– Знаю. Она давно мне сказала. Но ваше с ней давно – несколько недель, а наше с ней – два года. И еще год, когда мы только смотрели друг на друга. И во мне тоже есть что любить.

– Больше, чем во мне.

– Почему же вы хотите остаться?

Потому что песок в горле, и словно иголки по коже, и перед глазами рука из-под черного одеяла, и окровавленная шпилька в рыжих волосах, и кровоподтек на виске. Что-то я говорю вслух. У него застывает лицо. Он мрачнеет как-то не в меру. Наконец, выговаривает свое:

– Вот как?.. но это же невозможно.

Молчу.

– … совсем невозможно.

Молчу. Мог бы сказать, что мы одинаково поступили с Мартой. Оба думали только о себе. Но он не хуже меня это знает, он же справедливый. Наверное, скажет, что давнее и преданнее чувство Дона Довера…

– … вы еще не знаете, что случилось. Живые живы, но… Они сожгли мертвого. Они сожгли Гая.

Эпилог

И пепел развеяли по ветру.

В жизни ничего не кончается, и рассказать ее нельзя. Но можно поставить слово «эпилог» и написать: пепел развеяли по ветру.

Среди событий этих дней развеянный прах больнее всего потряс воображение горожан. Такого здесь не было никогда. И особенно страшно, что все по закону. В кодексах автономии нашлась и такая мера для посмертного поношения самых страшных преступников.

Я не видел встречи капитана со знаменосцем. Каждый был со своей гвардией, но все обошлось тихо.

Следствие началось и потянулось как тяжелейший размен. Уже понятно, что наше дело из тех, где обман понемногу уступает убедительным опровержениям… но не сдается. Индюк держится так уверенно, словно достиг поставленных целей. Понять бы, каких. Его не отзывают, сам он в отставку не просится. Земляки на него косятся и его боятся.

Экстракт индюковой позиции обозначился так: судить только Юджину. За убийство начальника добровольцев – особоуполномоченного комиссара, присланного из центра. Ну, назовите его ревизором, – а почему вам комиссар не нравится? Больше судить некого. Сам знаменосец не виноват решительно ни в чем. Он защищал горожан, боролся за истину и подчинялся приказам. Да, возможно, что особоуполномоченный действовал в чем-то ошибочно. Собственно, в одном-единственном прискорбном случае. С несчастным старичком, умершим от разрыва сердца. Знаменосец, как и весь город, глубоко сожалеет и готов доказать свои чувства реальным делом.

Что схваченного убийцу пытали – это навет! Пытки строжайше запрещены! Что пальцы были выломаны – во-первых, неправда, а во-вторых, если и так, то нечаянно, при задержании. Злодей сознавал свою вину, поэтому дрался, как зверь, когда его взяли с поличным. С каким поличным? Неопровержимым!

Никакого нападения не было. Был предъявлен ордер на арест – и только. Все видели и помнят, что стрелять начали из дома. При допросе убийцы (Гая), взятого с поличным, выяснилось, что о готовящемся преступлении знала его сожительница (Юджина), а от нее – вторая сестра. Так что причины для ареста – самые настоятельные. Знаменосец в ужасе, что Дон Довер, наш многочтимый герой, который был образцом для сограждан, замешался в это страшное дело и пролил кровь безоружного земляка, бившегося в истерике.

Обыск у адвоката – да, наверное, это было бы ошибочным решением. Но обыска не было. Никаких бумаг не изъяли, а за разбитое стекло перед жалобщиком тут же извинился командир-десятник, временно исполнявший обязанности знаменосца порядка.

Сломанный нос и порезанное ухо… гм, имели место. Знаменосец все установил. Стычка произошла при уважаемом свидетеле, да и участники не расходятся в изложении инцидента. Жалобщик сам сознавал свою вину, потому даже не дрался. А у них был неудержимый порыв, вызванный восставшим моральным чувством. Теперь легко говорить, что они должны были вести себя сдержаннее, но если на ваших глазах гнусно оскорбляют мораль, совесть, чистоту, верность, то проявлять сдержанность – это присоединяться к оскорблению.

Витус Виртус, «уважаемый свидетель», полностью поддерживал такую точку зрения. А потом восклицал из глубины души: «Почему эту женщину, любовницу растленного типа, мы теперь видим женой нашего капитана? Покажите, где написано, что срам и разврат – это хорошо? Нет такого закона!»

«Полегче на поворотах! – отвечал глас народа, тезка Ксан. – Все было честно. Сестренку в обиду не дадим. Где написано, что можно людям уши резать? Нет такого закона!»

След от веревки тоже нашелся. Врачи тогда приехали быстро и освидетельствовали заложника. Против подписанного консилиумом свидетельства знаменосец не возражал. Веревку признает один-единственный свидетель, находившийся в состоянии аффекта. А все остальные твердо стоят на том, что веревки не было. Но если даже была, то знаменосец не имеет к этому ни малейшего отношения. Комиссар распоряжался сам.

Андрес… он отказался свидетельствовать.

Строго по закону! – восклицал знаменосец. Имеет право не давать показаний против себя самого. Его отказ говорит о чуткой совести. Наверное, он не считает свои действия вполне безупречными. Но закон не дает нам права требовать отчета о причинах. Мы должны уважать его решение.

......

Приехал сын дедушки Юлия. Вернее, его привезли. И он явился ко мне. Смутно похожий на старика, растерянный и потрясенный. Гражданская экспедиция выкупила у него дом с мастерской и начала выплачивать компенсацию за моральные страдания. Знаменосец подтверждал делом искренность своей скорби. Извинялся устно и письменно – «за произошедшую не по его вине трагическую ошибку».

Бывший матрос сам не знал, зачем пришел. Все выплаты он принял, отказ от претензий подписал, и перебирал пальцами край стола, повторяя: как же это? – вот оно как. Потом попросил: расскажите… говорят, отец вам доверял – и тому человеку… Теперь уже никогда не придется написать: здравствуйте, папаша, доброго вам здоровья… вот оно как.

Приехал Лев Орф. И доказал, что всякое морализирование перед музыкой рассыпается. Он прошел сквозь Виртуса, не заметив его гневного трепыханья, и объявил, что после окончания трехдневного траура будет играть в память Гая, своего ученика, погубленного за солнечные таланты и колдовскую душу. Кем? Вы знаете кем! Тупой чернью!

Лев живет у Старого Медведя. Он каждый вечер выходит на площадь перед гостиницей, и его львица поет и плачет. Локанда, разумеется, открыта. Все обвинения с Карло сняты.

Приехали два репортера от столичных газет, повертелись и умчались. Третьего – от оппозиционной прессы – не пустили. Репортажи оказались в традиционном духе: «патриоты-ополченцы на защите дальних рубежей любимой родины». О совершившихся ужасах ни словечка, лишь невнятные намеки на необходимость неких перемен, которые «назрели». Нашему «Голосу границы» велено молчать о случившемся до окончания следствия.

Дядя не получил конспиративную телеграмму, из чего стало ясно, как плотно контролируется его корреспонденция. Зато получил неофициальный совет не вмешиваться. Любая его активность в этом деле будет воспринята как давление на следствие. Мать в панике умоляет меня немедленно возвращаться, как только будет снята подписка о невыезде. Отец сорвался на свое неизбежное: ты, который вечно, ты опять загубил все надежды!.. Впрочем, меня ни в чем не обвиняют, кроме уголовно ненаказуемого «срама». Индюк пожимает жирными плечами. К оружию я не прикасался. Добровольно вышел к представителям законной власти. Правда, я настаиваю, что обменивал себя на ребенка-заложника, но поскольку никто не брал ребенка заложником, то это утверждение пусть останется на моей совести. Как и другое: что я знаю от покойного Юлия, будто в ту самую ночь он видел Ларса вместе со знаменосцем и комиссаром в фуражке.

Это свидетельство шоком встряхнуло город, но индюка оставило равнодушным. Мало ли что привиделось больному старичку, которого сердечно жаль… даже если бедняга и впрямь говорил что-то подобное…

Что произошло и что будет, я так и не понимаю. Знаменосцу приходится нелегко, хотя он не столько оправдывается, сколько нападает. Экстраординарные полномочия «ревизора-комиссара» подтвердили из центра. Но индюк ставит в неприятное положение своих начальников в столице. Эта свинья в фуражке, кто он такой? Двадцать пять лет и никакого образования. Был мелким карьеристом в службе добровольцев порядка. Попался на ограблении гражданина, схваченного патрулем добровольцев. Историю замяли, но грянула другая – о жестоком избиении задержанного. Тоже замяли. Поэтому есть все основания верить мальчику, когда он говорит, что его захватили заложником. А застрелить злодея, который держал ребенка на веревке, это совсем не то, что застрелить ревизора из столицы. И неужели уличенного грабителя послали на границу с экстраординарными полномочиями? Зачем? Для какого дела?

Капитан теперь бомбардирует столицу запросами, а ему отвечают, что пришлют другого ревизора, военного юриста.

Но главная индюкова беда – деньги. Те самые деньги, которые он пытался выставить мотивом убийства. Где они? То есть забрал их, конечно, палач в фуражке, но куда спрятал? И на что надеялся? Думаю, индюк давно нашел бы их у меня в конторе или под половицей в комнате Гая, но, оказывается, случайное предположение, что деньги узнаваемые, оказалось верным. Ларс попросил вернуть ему всю сумму самыми крупными купюрами. А самые крупные по рукам не ходят этак запросто. Если убийца взят с поличным и во всем признался… – где же деньги? А раз их нет, то чередой появляются неизбежные вопросы.

В довершение своих неприятностей индюк поссорился с Виртусом, потеряв крепкого союзника. Моралист потребовал уничтожить гнездо разврата. Немедленно! Но индюк отказал. Не захотел лишаться источника пикантных сведений. Теперь Виртус кричит, что в знаменосце разочаровался, и возлагает все надежды на Артура-героя, командира лазутчиков, который требует досрочных перевыборов капитана и сам хочет баллотироваться. Знаменосца герой прямо обвиняет в убийствах.

Уже понятно, что суда не будет, что как бы к знаменосцу не подступались, ухватить его по-настоящему не получится.

Все протагонисты остались на своих местах.

Только Андрес собирается уезжать, когда закончится следствие. Говорят, он женится на Аните и увозит ее с собой. Дурочка краснеет до слез и шепчет: неправда… Ее дед солидно-радостно объясняет, что внучка обручилась с соседским сыном. Обе семьи только об этом и мечтали, ребятишек помолвили, а поженят через годик. Пока рано, слишком молоденькие. А вздорные выдумки, будто девочка писала кому-то любовные записки… – он очень не советует повторять!

Истерик Зора без памяти влюбился в сестренку Герти, скоропалительно сделал предложение, получил отказ и теперь терзается и чахнет. Он в истерической ссоре с отцом, живет в нашем городе у родственников и набивается мне в друзья.

Моя контора снова работает. На земляков произвело впечатление, что документы, за которые я отвечал, не попали в руки знаменосцу. Клиенты пошли потоком. Большинство с двумя одинаковыми вопросами: накрепко записать собственность и накрепко выяснить, какие по закону у гражданина права на сопротивление произволу властей. Я предложил устроить воскресный класс юридического просвещения. Знаменосец запретил было, но запрет пришлось отменить.

Толстый бакалейщик, мой верный клиент, в большом горе. Он слишком понадеялся, что с возвращением капитана индюк исчезнет сам собой или его удастся выпихнуть отсюда. Когда понял, что не получается, то загорелся перевыборами. Дона Дылду – в капитаны, Артура-лазутчика – начальником безопасности. Или наоборот, тоже хорошо. Но когда окончательно осознал, что как бы ни менялись капитаны, знаменосец останется на месте, пришлось сильно задуматься. Не лучше ли было слушать жену с дочкой, не кричать, не жаловаться, а сидеть тихо. Что теперь делать? Ведь нам тут жить!

Меня никто не принуждает уехать. Для земляков отъезд – это изгнание и наказание, а мне искренне сочувствуют. О «позоре» не вспоминают. Уважают за то, что рисковал жизнью за ребенка. Оказывается, я герой, доказавший готовность к самопожертвованию. Но глас народа Ксан вздыхает, что испытания еще не кончились. Все знают, что я пожертвовал своим чувством к любимой женщине, что мне тяжко и невыносимо, но я должен скрепить сердце и не приближаться к ней, не говорить с ней, не искать встреч, не напоминать о себе. «Ну, сам понимаешь, правда? – повторяет Ксан, который считает своей обязанностью каждый день приходить и утешать меня. – Ну, держись, терпи, а чем могу – помогу».

Капитан хочет официального развода и юридического брака с Мартой. Его жена развода не дает, но готова принять сложившееся положение вещей. На том условии, что дети ничего не узнают, а на время ее приездов на границу «эта женщина» будет исчезать с глаз. Горожане, слишком горячо занятые волнующим вопросом, спорят и колеблются. С одной стороны, было бы правильно, чтоб землячка и ополченка стала законной супругой. С другой стороны, еще правильнее, чтоб она пожертвовала своими интересами ради детей, которые ни в чем не виноваты. И приводят в пример меня, благородного страдальца. «Хорошие люди должны жертвовать! – Да, верно! Но легко судить тому, у кого дочери нет. У нее тоже дети будут. Старый Медведь обязан о внуках побеспокоиться. Это что ж, останутся незаконными? Вот вы бы согласились? – Честно говоря, нет, хотя тут дело совсем особенное»

Капитан меня не выдал, поэтому Старый Медведь тоже думает, что я пожертвовал собой, а Марта пожертвовала мной. Он хочет, чтобы мы с Мартой уехали за границу, как я и предлагал. Вернулись бы, когда все улеглось. Он считает меня страдающей и правой стороной.

Общественное мнение уверено, что мне мучительно встречаться с капитаном, но я стойко терплю душевную боль, взаимодействуя с ним по делам следствия. Нас никогда не оставляют наедине.

А я… Я ни разу не говорил с Мартой и только однажды видел ее. Ради меня действует сердцеспасительный заговор. Сочувствующие земляки присматривают за мной и незаметно отводят от нее, чтобы мое раненое сердце не надрывалась… Но заботливые заговорщики не однажды не уследили.

......

Наверное, на границе зрения мы видим гораздо больше, чем привыкли думать. В зале уже было сумрачно, а площадь перед гостиницей словно тонула в зеленовато-золотистом закатном свете. В раздумье двинулся к окну. Остановился за распахнутой створкой. Они стояли совсем близко, шагах в шести. Марта, капитан и Лев Орф. Все трое смотрели вниз. Конечно, на львицу в руках Льва. Солнечный бог заслонял Марту, но без высоких каблуков он пониже ее ростом, да и глядел я сверху, поэтому над его золотой головой видел ее наклоненный лоб, длинные поющие брови, опущенные веки и черные маки ресниц. Мелькнуло странное впечатление гипсовой посмертной маски. Ресницы дрогнули и поднялись. Зачем я хотел, чтобы она меня заметила? Я и так знал, что это она – страдающая сторона. Долго, долго, полминуты – зрачки в зрачки. Не с мучением, не с упреком. Она словно спешила на меня насмотреться. Рядом жесткий профиль капитана. Вот так, слева, он страшен – рубец со лба на висок, оттянутый книзу глаз. Жуткий глаз ожил и покосился на меня. Тяжелая рука поднялась и обняла ее за плечи. Ресницы опустились. Капитан обернулся. Четкое приветственное движение подбородком, открытый прямой взгляд. Лев взмахнул смычком. Всполошившийся Карло позвал меня…

Я еще видел, как он и она медленно уходят. Не оборачиваясь, разумеется.

......

Общественное мнение запрещает мне видеться только с Мартой и одобряет, что постоянно навещаю «семейство». Заботливый! Добрый!

– Я бы не смог, – бормочет глас народа, отводя глаза. – Юджину людям теперь страшно видеть… Особенно если Гай не виноват. Я вот верил, что взяли его с поличным. А может, и не так!.. Может, он не перепрятать хотел убитого, а – нашел. Он же был такой, под землей видел. А его повесили. И сожгли. Думать не хочется, так жутко. Керосином обливали. Череп и позвоночник кувалдой дробили. И пепел развеяли. Она не переживет…

Земляки с таким ужасом повторяют «не переживет!», словно им стало бы легче, если б она умерла.

Но она переживет. Она знает, что ее боятся, поэтому не показывается в городе. Она отвечает на вопросы и слушает. Но сама ни с кем не разговаривает. Уже работает на заводе, но выходит только в ночь. Кирпичный Дед повторяет: «Помирай – не помирай, а глину меси, кирпичи обжигай».

Лев Орф для нее задумал свое утешение. Пусть она научится играть на скрипке. Он поможет, он научит.

И он прячет львицу, достает скрипку Гая и поднимает смычок. Слушайте!

Ко мне каждый вечер приходит Дон Довер. Чтобы узнать, что с ней, что она сказала, что я заметил. Он в мучительном горе, а мне странно и тяжело говорить с ним. Он герой, он любящий и верный, в ту ночь он разделил с нами опасность… – он спрашивает, можно ли ему будет ее увидеть когда-нибудь. Он обвиняет себя в том, что где-то на дне сердца не так горюет о гибели Гая, как должен был бы горевать о соратнике. Он чувствует в себе эту черную насечку, за которую подчас цепляются мысли: его теперь нет, она теперь одна. И он не может появиться перед ней с такими мыслями… которые она почувствует. И при виде его она всегда будет вспоминать, кого потеряла.

А я с теми же самыми мыслями вижу ее ежедневно. Ранним утром я приезжаю на завод, чтобы проводить ее домой. С нашим гномом у меня большая дружба. «Она все потеряла, – вздыхает он, – и ты все потерял. Вам бы прилепиться друг к другу, так, может, лучше бы стало. Я это никому не говорю, только тебе. Помереть легко, а жить трудно. Вот и подумай».

......

Кровавая полоса заката за решетками окон. Сидим вшестером. Сестры, Герти с Юджиной, скоро отправятся на завод, мы со Львом Орфом проводим их и поедем в город, а Старый Медведь с Ниной останутся дома. Я почему-то вспоминаю сказку о потонувшем доме и прошу Герти рассказать, чем кончилось. Лев не слышал, поэтому она начинает сначала. Опять герой, возвратившийся после испытаний, приходит туда, где дом стоял и где теперь его нет. Мать-земля, говорит он, зачем ты ее погубила? Я страдал бы, но пожелал бы ей счастья с другим. Сейчас я страдаю в тысячу раз больше. И слышит ответ: страдай, такую измену прощать нельзя. Я простил бы! Справедливость не прощает, шелестит ответ.

– Значит, любящее сердце выше справедливости, – кричит он, – прощение выше закона!..

– Но, может, этим и не кончилось, – тихо продолжает Герти, – может, земля услыхала моряка, и возмутилась. И он увидел, как дом всплывает, свадьба пляшет, невеста-изменница хохочет, с женихом целуется… И повесил он голову, и сказал: нет, не прощает сердце… – и снова Герти задумалась. – Нет! Вовсе не так! Повесил он голову, но сказал: спасибо тебе, мать-земля, что ты их отпустила. И пошел прочь… Нет! Не прочь, а вошел он в дом. И смолкла песня, замерла пляска, все онемели. А невеста заплакала и сказала: вот мой настоящий жених!

– Не выдумывай! Зачем она ему нужна, предательница? – возмутился Лев. – Прошлого не изменишь. Дом не всплывал. Если бы можно было все непоправимое вспять поворотить, то мы бы здесь не спорили. Там не так было!.. Стоял он и плакал над провалившимся домом, а потом сказал: ну, мать-земля, забери и меня. И мать-земля его поглотила. За то, что не признал высшую справедливость!

– Ну уж нет. Это была бы не высшая справедливость, а злое начальство, которому поперек не вякни, – сказал вдруг Старый Медведь.

Тут и Нина добавила свое слово:

– Он не затем победил, чтоб помереть.

– А зачем? – спросила сказочница Герти.

– Чтоб все пережить и внукам рассказывать, вот зачем. Вот какая сказка правильная…

Все высказались и замолчали. Только Юджина не проронила ни слова.

Content

Елена Иваницкая
Делай что хочешь

Часть I Там, на тревожной границе

История Старого Медведя

Глава 1. У нас на границе

Глава 2. Легенда о воплощенной красоте

Глава 3. Заповедь телемитов

История Старого Медведя

Глава 4. Перебежчик

Глава 5. Закатные знаки

Глава 6. Ожидание

Глава 7. Идол

Глава 8. Симпозиум о долге

История Старого Медведя

Глава 9. Шуберт. Der Leiermann

Глава 10. Объяснение

Глава 11. Птицы

Глава 12. Первый клиент

Глава 13. Бремя власти

Глава 14. Свидетельство грозы

Глава 15. Зубы дракона

Глава 16. Знаменосец порядка

История Старого Медведя

Глава 17. Битва с призраком

Часть II Утраченные границы

Глава 1. После боя

Глава 2. Наваждение: призрачные голоса

Глава 3. У замкнутой двери

Глава 4. Непрочитанное письмо

Глава 5. Признание

Глава 6. Лев и Львица

Глава 7. Лишь от горечи слез

Глава 8. Дорога под луной

Глава 9. Утро

Половина третьего

Глава 10. Вечер

Глава 11. Румянец заката – предвестие гроз

Глава 12. Тревога

Глава 13. Допрос

Глава 14. Репетиция

Глава 15. Долгие мгновенья

Глава 16. Мы не позволим!

Глава 17. Отголоски тайны

Глава 18. Переворот

Глава 19. На стрельбище

Глава 20. Катастрофа

Глава 21. Домой!

Часть III На свете ничего не кончается

Глава 1. Легенда о потонувшем доме

Глава 2. Туда и обратно

Эпилог