Елена Котова

Период полураспада

«Чем мы были и что мы…»

Новый роман Елены Котовой поражает душевностью, что большая редкость в современной прозе. Особенно когда роман, как и вся непростая история России последних ста лет, которую он охватывает, актуален до боли. При этом он изящен, драматизм действия смягчается неповторимым юмором, без которого было невозможно не только жить в той реальности, но даже осознавать ее.

Один век жизни большой семьи история наполнила интереснейшими, зачастую трагическими событиями, неожиданными зигзагами судеб, видимыми и невидимыми конфликтами, и, конечно, вопросами, на многие из которых мы до сих пор ищем ответы.

Главный из них – как получилось, что семейная история, начавшись в идиллии провинциального Тамбова, через пять поколений продолжится на атлантическом берегу Нового Света? Словно в увеличительном стекле через историю этой обычной российской семьи можно разглядеть, что произошло за этот век со всеми нами. В этом сила и правда романа.

Конечно, в книге нет исчерпывающего ответа на этот вопрос. Да и кто в состоянии его дать? У каждого своя собственная история, именно из них складывается национальная память народа. Поэтому важно, чтобы при всем неизбежном субъективизме личного восприятия такие семейные романы были правдивыми, не комплиментарными, включали реальные факты и события и даже известные всем фамилии, а не просто ограничивались бы мутными намеками и неуклюжими псевдонимами.

Здесь надо отдать должное автору. Елене Котовой удалось в своем романе быть предельно честной и откровенной. Главные события в истории страны и мира прошлись по ее семье, как и по миллионам других, оставив в них свои следы и незаживающие раны, раскидав близких людей, порвав вековые порядки и уклады. Нормальное человеческое сознание оказалось неспособным угнаться за стремительностью исторических перипетий, осознать и безболезненно подстроиться под новые реальности.

…На песчаном пляже Нью-Йорка мальчик нового поколения семьи Кушенских-Котовых задумывается о своих корнях и предках. Рано или поздно каждый задает себе вопрос: кто мы, откуда пришли? И главное: куда и зачем мы идем?

У героев романа свой собственный ответ, у других семей – другие, может быть, противоположные. Но благодаря таким романам, как «Период полураспада»? мы, надеюсь, приблизимся к пониманию этого великого и трагического века, через который прошли.

Притягательность книги и в том, что автор не просто любит своих героев, она вместе с ними живет их жизнью, она – одна из них. В художественной ткани повествования вовсю действуют реальные люди, там нет вымышленных персонажей. Замените на этих страницах фамилии мэра Лужкова, олигархов Гусинского или Ходорковского, других реальных персон на вымышленные имена – и живая картинка тех дней явно поблекнет. Чего уж там! Правдивая история – это всегда конкретные действия конкретных людей.

Надо обладать немалой отвагой, чтобы без ущерба для художественности не отступить от документальной основы. А такой соблазн всегда есть. Ведь додумывать за вымышленных персонажей всегда легче и безопасней. Более того, во второй половине романа автор из рассказчика превращается в действующее лицо. В того, кем она была тогда – одним из участников неоднозначной московской приватизации и непростого процесса создания рыночных основ нашей экономики. Но и здесь автор преодолел соблазн спрятаться за вымышленным персонажем.

Как известно, в науке «периодом полураспада» называется процесс практически вечного деления вещества. Это удачная метафора описываемого Еленой Котовой процесса нервной и беспокойной утраты внутренних связей некогда большой, талантливой и дружной семьи, ее постепенного дрейфа к другим берегам. Да что одной семьи! Всего российского общества… Как когда-то писал в своих «Строфах» Иосиф Бродский:

Распадаются домы,

Обрывается нить.

Чем мы были и что мы

Не смогли сохранить, —

Промолчишь поневоле,

Коль с течением дней

Лишь подробности боли,

А не счастья видней.

Роман Елены Котовой – это попытка не столько сохранить то, что навсегда ушло, сколько стремление не забывать того, что было. Трогательное человеческое желание, которое оказалось реализованным в виде этой очень достойной книги.

Николай Злобин,

писатель, историк, политолог

– Вот это, понимаю, волна! – Юра скинул на бегу тишотку, бросился в серо-песчаный вал воды, катившийся к берегу. Исчез под ним и вынырнул уже после полосы прибоя, где волна уже не могла скрутить его и выбросить назад, на берег.

Эрин стояла у кромки воды, с опаской приглядываясь к волнам. Дождавшись той, что пониже, нырнула под нее и, вынырнув, крепко вцепилась в руку мужа.

Лена и Николай смотрели, как сын и невестка поплыли вдаль между мелкими, уже безобидными, чуть пенящимися барашками.

– Ничто не сравнится с открытым океаном, – вздохнула Лена. – Ни море, ни залив на другой стороне Лонг Айленда. Скажи, кайф?

– Как всегда, почти никто не купается. Не ценят люди своего счастья. И волны великоваты, и вода холодновата… – откликнулся муж.

– Да, никто… Только crazy Russians. Который час, десять?

– Да… Ты снова поднялась ни свет ни заря?

– А то! Уже и йогу сделала, и голышом искупалась, и кофе выпила… Почту прочла, кучу мейлов написала. А вам бы только спать.

Николай покосился на солнце и стал снова переставлять тенты, чтобы надежнее укрыть четыре лежака, уже заваленные полотенцами, книгами, солнечными очками, тишотками и бутылками с водой.

– А впереди еще целый день. Так хорошо, что даже как-то стыдно. Чуня! Ты можешь ради матери переодеть плавки? Не сиди в мокрых трусах, потом будешь носом хлюпать. Вообще мог бы и отцу помочь, он эти тенты уже третий раз закапывает, – Лена, приподняв шляпу, взглянула поверх солнечных очков на сына, которого в семье с рождения звали «Чуней». Тот старательно мазал кремом спину и плечи жены: белокожая, рыжеволосая американка Эрин сгорала на солнце мгновенно, ее требовалось обмазывать кремами по нескольку раз в день.

– Мам, не приставай. Пап, какие планы на ужин?

– Я лобстеров заказал, – Николай сосредоточенно вкручивал в песок последний тент. – Ален, у тебя во сколько массаж? В пять? Значит, мамсик пойдет на свои процедуры, а я в East Hampton за лобстерами.

– Идею лобстеров дома на террасе одобряю, надоели рестораны, – Юра растянулся на топчане. Его жена плюхнулась рядом и тут же углубилась в судоку.

Лена склонила голову над тетрадью с немецкой грамматикой, Николай открыл французский детектив. С полчаса семья лежала в молчании. Волны накатывали на берег, равномерный рокот океана казался тишиной, прерываемой только шелестом воды по песку после особенно мощной волны.

– Мам, не хочешь пройтись? Эрин заснула…

– Она не сгорит? Пойдем, я всегда с удовольствием.

– Хочу дойти по пляжу до самого Монтока и обратно.

– Это часа полтора, не меньше.

– Устанем, повернем назад.

– Пойдем, расскажу тебе, какие я феньки для квартиры придумала… – мать и сын встали и побрели на восток навстречу солнцу. Юра шлепал по воде, Лена шла рядом по мокрому твердому песку, оставляя маленькие следы, тут же исчезающие в бороздках воды.

– …сдержанно, в монохромной серо-песочной гамме, только на балконной двери яркое пятно терракотовой гардины… – рассказывала она.

– …слушай, этих с ожирением, obese, по-моему, становится поменьше, не находишь? – спросил Юра.

– Не знаю… Главное, чтобы балконные двери вровень с полом, и распахивались так вальяжно на балкон с балясинами…

– Ага… Мам, они на носорогов похожи…

– Недобрый ты… Между прочим, это твои соотечественники.

– Я очень добрый, мама! И к соотечественникам своим отношусь тепло и с уважением.

– Ну да… если бы они еще не разговаривали так громко и не жевали все время что-то…

– Тогда это были бы уже не мои соотечественники. А вот скажи, если ты такая умная, откуда и куда все эти американские соотечественники идут?

– А мы откуда и куда идем? Вот и они оттуда же и туда же. А ванная…

– Да погоди ты с ванной. А почему они так похожи на носорогов? Прямо на ходу оносороживаются! – приставал Юра. – Вон тот, в длинных шортах и пузом… Еще пару минут назад был человеком, а ближе подошел, смотрю, носорог. Оносорожился, пока шел. До пляжа дойдет и примкнет к стаду. Ну и ладно, главное, что ему хорошо. И нам неплохо, тра-ля-ля…

Опять носороги… Не дают они сыну покоя.

Пару недель назад, когда Лена только приехала из России в отпуск, они всей семьей ходили на Бродвей смотреть «Носороги» Эжена Ионеску. В тот вечер, после театра они с сыном болтали до глубокой ночи. Невестку пьеса не впечатлила, та подогрела себе молока, с удовольствием, слегка почмокивая, съела кусок морковного пирога и, бросив в пространство «спокойной ночи», удалилась в спальню.

Николай, проштудировавший зарубежную классику в ранней юности и тогда же составивший обо всем прочитанном твердое суждение, ограничился репликой о стадном и индивидуальном в в человеке и удалился в спальню.

– Папсик! Ты такой худенький и маленький, смотри, куда-нибудь под кровать не закатись, – крикнул ему вслед сын. Со свойственным Котовым едким чувством юмора, он не упускал случая поддеть отца, которого на самом деле очень любил. Николай, действительно мелковатый и костлявый, относился к насмешкам сына и жены без обид. Бросив сквозь дверь «Ну и семейка», он зарылся головой в одеяло и тут же заснул.

Юра с матерью остались за барной стойкой на кухне Юркиного дома в Бруклине в одиночестве. Подливая друг другу виски, смаковали смыслы, скрытые в каждой фразе, ниточки, протянутые между ними…

– Юр, а под конец, помнишь? Он сказал: «Может, мне тоже стоило примкнуть к носорогам? Пожалуй, уже поздно… К ним надо примыкать с самого начала…».

– А ты вот к носорогам не примкнула!

– И ты не примкнул…

– Я-то? Они меня, по крайней мере, за своего приняли. В отличие от тебя, кстати. Но в стадо мне неохота. Плохо, наверное?

– Сложный вопрос… Чаю налить?

– Чаю налить… А в стадо не хочу. Хочу сам по себе.

– Самому по себе непросто. Даже грустно.

– Надо просто всегда понимать, что ты – часть чего-то, – Юра вертел в руках кружку, прихлебывая из нее чай. На кружку была переведена черно-белая фотография: Юрин дед в фуражке и полковничьей форме с колодками наград держит на руках шестимесячного внука в чепчике. Это было четверть века назад.

Сейчас они шли по пляжу, навстречу солнцу, каждый молча припоминая тот ночной разговор. Лена смотрела на коренастого смуглокожего молодого мужчину, шлепающего под палящим солнцем, в который раз удивляясь, что у ее мальчика, ее крошки, у Чунечки такие мускулистые волосатые ноги и, более того, слегка намечающийся животик. Сын прервал молчание:

– …все-таки главный смысл там в том, что человеку необходимо быть частью чего-то. Но не стада, понимаешь? Те, кто не задумывается, откуда и куда они идут, начинают оносороживаться. И спонтанно, для себя незаметно, сбиваются в стадо. Не одному же идти неизвестно куда, согласись.

– Мудрено…

– Но, кстати, сермяга тут есть. Вот сколько лет я тебя прошу нарисовать мне наше генеалогическое древо! Фиг с ними, с носорогами. Хочу знать, откуда я. Имею законное право! Бабушка Катя, тетя Маруся, Таткина бабушка, Мишкины родители, кто кем приходился. Помню, вы с бабушкой упоминали какую-то Тамару, это кто?

– Таткина мама, двоюродная сестра твоей бабушки и тети Иры…

– А правда, что дедушка Соломон до революции держал гостиницу?

– До революции, Чунь, он был маленьким мальчиком. Он родился в девятьсот пятом году. Гостиницу держали его родители…

– Мам, мы даже не заметили, как до Монтока дошли! Пошли назад? Давай дальше, это интереснее, чем про ванную. Я же ничего не знаю, а мне еще своему сыну надо будет все объяснять!

– Может, дочери…

– Нет, уверен, у меня будет сын. Фамилия Котовых точно останется. Мы так, считай, с дедушкой договорились. Но мой сын все равно будет американцем, понимаешь?

– Ты, главное, русскому его учи с рождения.

– Это само собой, я о другом… Ему надо знать, откуда он. Он не должен считать, что он только американец. В смысле… не знаю, как это выразить…

– …в смысле процесса. На земле появился и живет человек. Кто он? Почему он такой, почему родился в Нью-Йорке, а, скажем, не в Африке. Или не в России. Хотя мог родиться и в России, если речь о твоем сыне. Но не родился. А почему? Я понимаю, что ты имеешь в виду. Он не сможет в полной мере понять себя и свое место в мире, если будет только американцем. У него должно быть ощущение, что он часть и другой страны, хоть родился вне ее.

– Именно! Чтобы не стать частью стада. Мам, с кем еще я могу так классно потрендеть? Только с тобой! А почему американцам так не свойственно задумываться о корнях, о том, откуда и куда они идут? Потому что это рефлексии русской интеллигенции? Ты как считаешь?

– Я считаю…

Лена присела на песок и стала вглядываться в бесконечность океана. Там, ближе к линии горизонта, он казался совершенно спокойным, почти застывшим, только игра солнечных бликов на воде говорила, что и там, вдалеке, бегут одна за другой волны, невидимые с берега.

– …когда смотришь вдаль, все совсем по-другому.

– Солнце такое яркое… Мам, еще зажмуриться можно, меня так дедушка всегда учил. Когда зажмуришься, такое можно увидеть… – Юрка плюхнулся на песок рядом с матерью и зажмурился.

– Вот именно… – Лена, помолчав немного, вдруг заговорила:

«…Девочки, Лялька и Алочка, обожали спать вместе. Родители нередко уступали им свою полуторную кровать, сами устроившись на раскладном жестком диване. Лежа без сна в постели, девочки шептались, чтобы не разбудить родителей: “Слышишь, Алка, лифт опять поднимается. Второй этаж, третий… Только бы не к нам… Четвертый…”

– Лифт захлопнулся, слышала? Кажется, звонят. Точно, четвертый…

– Нет, пятый. Но все равно не к нам…

– А вдруг они потом к нам?

– Так не бывает, они только в одну квартиру в ночь приходят.

– А вдруг придут?

– Слышишь, дверь опять хлопнула, лифт вниз поехал. Сегодня точно не придут, спи, давай.

Наутро ночные страхи отступали, начинался новый день, Катя приносила из кухни манную кашу, Милка делала девочкам бутерброды в школу, заплетала Алочке косу, вкалывала Ляльке в волосы белый бант, помогала девочкам натянуть на плечи ранцы и провожала до двери.

Девочки радостно скакали вниз по лестнице, прыгали по квадратикам мрамора на лестничных площадках: ноги вместе, врозь, наперекрест… Останавливались, добежав до этажа с дверью, опечатанной сургучной печатью…

– Я же сказала, четвертый этаж, а ты: “пятый, пятый”. Опять не угадала…

– Пока мы в школе будем, из этой квартиры мебель вывезут, они всегда так делают. Ночью людей забирают, а в обед вывозят мебель, да, Ляль?

– Потом квартира постоит пустая, а потом в ней кто-то новый поселится. Бедная нехорошая квартира.

Зеркальный вестибюль выпускал девочек на улицу. Напротив, у “военного дома”, люди в околышах грузили мебель в грузовик, крытый брезентом. Лялька и Алочка вздыхали, жалея обитателей еще одной нехорошей квартиры, и вприпрыжку бежали в школу…»

– Это какой год, мам?

– Тридцать шестой, думаю.

– Н-да-а… Лонг Айленд, солнце, лобстеры на ужин… Рамка для той, московской картинки, чтобы уж шок, так шок…

Оба замолчали, глядя в океан. Волны начинали расти только вблизи, поднимаясь, заворачиваясь огромной дугой, как будто раскрывая пасть. На мгновение можно было увидеть темно-серую гортань очередной поднимавшейся волны, тут же она падала на берег, поднимая разноцветье брызг, и бежала по песку наползающими друг на друга лужицами, потом ручейками, а затем, обессилев, отползала назад в океан, оставляя на мокром песке пузырящуюся белую пену.

– В общем, ясно, почему американцы не думают, откуда они пришли, правда? Пошли, мам, а то точно сгорим.

Они подошли к их пляжу. Эрин проснулась и теперь снова решала судоку. Увидев мужа, поднялась, чтобы отправиться купаться.

– Ну что, наговорились? – Николай взглянул на жену поверх очков.

– Обсуждали вопрос вопросов, откуда мы пришли…

– «Откуда мы пришли, куда свой путь вершим? В чем нашей жизни смысл? Он нам непостижим», – тут же откликнулся муж.

– Папсик, посмотри вокруг! Кто, кроме русских, постоянно думает о смысле жизни?! Вон, целый пляж носорогов! Вы как хотите, а мы полезли в воду.

– «Приход наш и уход загадочны, их цели все мудрецы земли осмыслить не сумели». Омар Хайям, между прочим.

Чуня, которого жена уже тянула к воде, не мог не обернуться, чтобы бросить:

– Папсик, какой ты у нас начитанный!

– Вот я и говорю: «Ну и семейка», – хмыкнул Николай, старательно укладывая в очечник очки для чтения. – Ну что, мы тоже в воду?

– Как говорила бабушка Катя: «Мне все равно куда, мне лишь бы со Слоником». Побежали?..

Николай и Лена с наслаждением бросились в волну, которую уже, казалось, усмирило палящее солнце. Волна попыталась их закрутить, но у нее не хватило сил, она лишь окатила их веером брызг и покатилась, пенясь, дальше на песок. Пена, брызги, песок, – все осталось позади, вместе с криками детей, визжащих на берегу, вместе с бредущими по мелководью американцами, похожими на носорогов. Впереди был только океан и тишина, мерцающая солнечными бликами серо-стальная вода. Они поплыли…

История первая.

Сестры

«Семья не размышляла над испытаниями, выпавшими ей волей судьбы и страны, расколовшими ее мир на “до” и “после”. Это “после” затем снова раскалывалось, и не раз, осколки множились в отражениях зеркал вестибюля, убегавших в прошлое, а жизнь, настоящая и особенно будущая, виделась всем прекрасной бесконечностью».

Часть 1.

Дворянское гнездо

Дом на Тезиковой

Степан Ефимович проснулся, глянул на часы, лежавшие на тумбочке: девять утра. Снизу доносились скрипы половиц, шорох дверей, звуки шагов. Первый этаж жил женской утренней жизнью, а в его спальне еще была ночь, серость затянувшегося мглистого рассвета едва пробивалась сквозь щелки гардин. Слегка побаливала голова. Ночью, вернувшись с новогоднего бала в дворянском собрании, они с Катенькой еще долго заворачивали в хрустящую бумагу подарки. Рождество, конечно, Рождеством, но не побаловать детей в первый день Нового года? А главное – самих себя. Это же радость – смотреть, как посыпятся дети с лестницы вниз к елке, как в нетерпении станут рвать дорогой пергамент упаковки, как будут гореть их глаза… Тане, конечно, ноты: Степан Ефимович выписал из Санкт-Петербурга чудно изданный «Детский альбом» Чайковского. Оле – куклу, мальчикам – Косте и Николеньке – солдатиков. Малышке Марусе, которой скоро будет два годика, Лиза, горничная, ходившая за детьми, сшила первое платье в пол.

Кончился год, кончился век. За шторами висело утро первого дня тысяча девятьсот первого года. Осенью Степану Ефимовичу исполнилось сорок один. Лежа в постели, он вспоминал, как в детстве представлял себе, что переживет девятнадцатый век. То, что он будет жить в следующем, двадцатом, казалось ему невероятным. Он застанет совсем новый мир, жаль только, что войдет он в него почти стариком, ему будет сорок. Так казалось ему в детстве. Сейчас его все радовало: дети, вечера в дворянском собрании, друзья, лучшим из которых был, конечно, Соломон Стариков, музыкант-педагог от бога, заразивший любовью к музыке все тамбовское дворянство.

Однако пора вставать. С минуты на минуту проснутся дети, бросятся из детских – мальчиковой и девичьей – вниз по лестнице, к елке, к подаркам. Степан Ефимович услышал Марусин плач внизу и торопливые шаги Катеньки вверх по лестнице.

– Катенька, кофе готов?

– Да, Степа, вставай, сейчас Марусю покормлю и будем кофе пить. Лиза пышек напекла.

Жили Кушенские на самой видной улице Тамбова – Тезиковой, недалеко от Тезикова моста. Имелся у них и второй дом на Дубовой, попроще, сдававшийся внаем, и земельное имение в двадцати верстах от города. Имение дохода, правда, не приносило, с согласия семьи там безвылазно жили сестры Степана Ефимовича, ему двоюродные, а между собой родные. Бездетные сестры Елизавета, Дарья и Мария носили, как и мать Степана Ефимовича, фамилию Оголиных. Степан Ефимович нередко вздыхал, что на бездетных сестрах роду Оголиных, произведенных в дворяне еще при Екатерине Великой, и суждено было окончиться. Истории рода он, правда, толком не знал. Как и сестры, помнил лишь дядю, гренадера Василия Оголина, героя войны 1812 года, чье имя в ряду других славных фамилий было высечено на фронтоне московского храма Христа Спасителя.

Сестры Оголины вели хозяйство, вставая и ложась с петухами, наезжали в город редко и весь год жили ожиданием приезда племянников и племянниц Кушенских, которых привозили на лето, как только заканчивались классы в гимназии. Как делился доход от имения между Оголиными и семьей Кушенских, никто толком не знал, но никто и не бедствовал, а Степан Ефимович так и проходил по губернской ведомости – «землевладелец», ибо хоть и получил диплом юриста, ни места в присутствии, ни собственной практики не имел. Был он грузен, лениво-неспешен и вдумчив. Думы придавали его лицу сердитое и весьма значительное выражение, но едва ли сыскался бы человек добрее, безалабернее и еще менее практичный. Любил он поговорить о политике после обеда в присутствии, любил повозиться с детьми дома, но даже и от детей уставал быстро и снова укладывался с книжкой на диван: читать и думать.

По отцу происходил он из обедневшего шляхтского рода, родители отца, еще в середине девятнадцатого века покинувшие Польшу, осели в Тамбове, где его отец и встретил младшую сестру Оголину. Жена Степана Ефимовича Катенька тоже была польских кровей, но, согласно семейному преданию, бабка ее была цыганка и выкрал ее из табора дерзкий шляхтич. Дети от этого брака соседствовали с отцом Степана Ефимовича, кажется, еще в Польше, но потом тоже подались в Россию. Как бы то ни было, брак Катеньки и Степана Ефимовича воистину свершился на небесах, и смешение стольких кровей наполняло уклад их тамбовского дома невыразимой эмоциональностью, душевностью, любовью к праздникам. Отсюда и пристрастие Степана Ефимовича к возвышенной и отнюдь не всегда практичной общественной деятельности и к музыке, его беспечное отношение к деньгам: есть – хорошо, а нет – и не страшно.

Несмотря на неспешность и даже леность в делах житейских, умственную и духовную жизнь Степан Ефимович вел весьма интенсивную. На два или три года его даже избрали предводителем губернского дворянства. Бесконфликтность, снисходительность к людским порокам, отсутствие амбиций и скрытых умыслов привели его на этот пост, и они же, вкупе с его непрактичностью, нелюбовью к нерешаемым проблемам, которые, скорее всего, и решать-то ни к чему, не позволили ему вести дела твердой рукой. От отставки Степан Ефимович не опечалился – «раз так, то, значит, так тому и быть», – и в самом благодушном расположении к роду людскому продолжал свое деятельное участие в жизни города.

Почти десять лет он собирал средства по окладным с имущества потомственных губернских дворян на новое здание Дворянского собрания. Года три назад строительство закончилось, и Степан Ефимович искренне гордился результатом. Вот и вчера, на новогоднем балу, когда они с Катенькой поднимались по лестнице с литыми чугунными стойками перил, сердце его радовалось. Вопреки Михаилу Трофимовичу Попову – самому авторитетному городскому деятелю, убеждавшему архитектора Федора Свирчевского, что в здании должны доминировать древнерусские мотивы, – Тамбов, дескать, лежит в сердце Руси на границе с мордвой, – победили вкусы просвещенной части тамбовского дворянства. Здание радовало строгостью стиля североевропейского ренессанса, изяществом фронтонов, оттенявших обилие лепного декора.

Настоял Кушенский и на том, чтобы в женской семилетней гимназии ввели восьмой класс, окончание которого давало барышням право стать учительницами. Затеял для этого строительство нового флигеля при гимназии, который теперь – уже без его участия – достраивался вторым этажом. Степан Ефимович мечтал, что барышни после восьмого класса разъедутся учительницами по селам, но те все больше уезжали в другие города, или немедля после гимназии выходили замуж, и если уж уезжали в деревню, то в собственные имения.

Занимался он и училищем для мальчиков, помогая Попову, для которого это стало делом жизни. Уже который год тамбовское дворянство подавало прошения в Петербург на имя государя о выделении городу средств на мужскую гимназию, потому что существующая была переполнена. Кушенский с Поповым убеждали членов собрания не ждать ассигнований из столицы, а начинать строить гимназию на общественных началах. Хотя монархические взгляды Михаила Трофимовича претили Степану Ефимовичу, по вопросу гимназии он поддерживал его полностью. Большинство же губернского дворянства недолюбливало Попова. Поговаривали, что тот близок к пугающему либеральные тамбовские умы «Русскому собранию», уже именуемому, по слухам, в Петербурге «черносотенцами», и что по одной этой причине денег на гимназию не дадут. Степан Ефимович горячился, доказывая, что тем паче надо самим раскошелиться.

Спускаясь по лестнице, он размышлял, хватит ли у Попова настойчивости и чем он может ему в этом помочь при скудости собственных финансов, – все-таки пятеро детей. Но мысли все сворачивали в сторону: скорее бы кончилась зима! Взойдет вдоль немощеных тамбовских улиц травка, зазеленеют дубы, снова празднично, как это бывает лишь летом, зашумят базары – зимой и базарный день не в радость. Они поедут в деревню, к сестрам Оголиным.

Зима кончилась, а весной Катенька сообщила, что беременна, чему Степан Ефимович обрадовался не меньше, чем в первый раз. Пролетело лето, прошла осень, и в рождественский пост, седьмого декабря 1901 года, родилась еще одна дочь. На этот раз Степан Ефимович, обожавший жену, настоял, чтобы доченьку назвали именем матери. Горничная Лиза убеждала, что это не к добру, но Степан Ефимович мечтал о дочке Кате еще с рождения старшей, Татьяны, а затем и второй, Ольги, пушкинские имена которых были выбраны матерью. Лишь третья дочь Мария получила свое имя каким-то случайным образом, в семье ее звали Маруся, и, странным образом, трепета к ней, столь же сильного, как к Татьяне или новорожденной Катеньке, отец не испытывал.

Татьяна и Ольга ходили в гимназию, Костю определили в мужскую казенную гимназию, в класс к Попову. Взглядов тот был, как сказано, крайне консервативных, воспитывал мальчиков в строгости и в истовой вере, но Степан Ефимович, весьма либерально относившийся к Закону Божьему, видел, что дети воспитываются в любви. Да и музыку в гимназии не забывают, и точные науки в ней в почете, что было наиглавшейшим: сыновьям придется дело свое заводить, чтобы кормить семьи. Не то время и не те доходы, чтобы, как отец, заниматься делами общественными и предаваться размышлениям на диване.

Когда спустя еще год Катенька-старшая вновь объявила о беременности, Степан Ефимович не то чтобы не обрадовался, а скорее огорчился: не чувствовал он в своем сердце способность любить столь же истово, как и остальных детей, еще одного ребенка, не умещалось так много любви даже в его сердце. А жена его Катенька по беременности стала сильно прихварывать. Степан Ефимович тревожился, приглашал к жене врачей, а в общем, больше уповал на то, что все как-то обойдется. Однако, родив весной 1903 года еще одну дочку, которую окрестили Людмилой, а звать с первого дня стали Милочкой, Катенька совершенно разболелась. Врачи поставили диагноз «грудная жаба». Жена была не в силах ходить за Марусей, полуторагодовалой Катенькой-младшей и новорожденной Милочкой. Лизонька, горничная, сбивалась с ног, не чая души в малютках и молясь по ночам за здоровье их матери, но и это не помогло, и на рассвете октябрьского дня девятьсот третьего года Катенька скончалась…

В доме на Тезиковой появилась незамужняя сестра Степана Ефимовича, которую дети звали по имени-отчеству, Лидия Ефимовна. Окончив курсы в Пензе, она жила одиноко в селе Сурки под Кирсановом, в доме, оставшемся ей и брату от отца, мелкого помещика. Дом этот Степан Ефимович давно уже в мыслях записал за Лидой, как записал он и имение за двоюродными сестрами. Лида то и дело наведывалась в Тамбов, но что составляло ее занятия, никто толком не понимал. Осенью 1901 года в ее доме при обыске изъяли два номера газеты «Искра» – за февраль и июль того же года, – с коей поры Лидия Ефимовна состояла под негласным надзором полиции. Приезжая в Тамбов, она редко наведывалась в гости к брату, а к теткам Оголиным, – хотя ее Сурки были по соседству с их имением, – и вовсе не наезжала. Степан Ефимович удивился было намерению сестры переехать к нему, но решил, что, значит, так и дóлжно, раз сестра, никогда не выказывавшая чувств к покойной Катеньке, посчитала своим долгом ходить за детьми свояченицы.

Как подступиться к Милуше, которой не было еще и года, Лида понятия не имела. Двухлетняя Катя и пятилетняя Маруся кроме отца признавали одну лишь обожаемую Лизоньку, которая и мыла их, и одевала, и кормила, и читала книжки перед сном. Старшие девочки, Таня и Оля, почти подростки, держались особняком от малышек сестер, по вечерам вместе музицировали – Таня на пианино, Оля – на скрипке, или вместе же читали в большой зале в уголке, попутно делясь девичьими секретами. Лизу они любили не столь нежно, как Маруся с Катей, но только к ней обращались с каждой детской надобностью: порванным чулком, просьбой о новой сорочке. Лиза, нянчившая Милочку, присматривавшая за остальными, готовившая на всю семью, сбивалась с ног. А нужно было еще и старшим с уроками помогать, разбирать с ними ноты – Лиза, ученица уже упомянутого Старикова, прекрасно играла на фортепьяно. А кроме девочек еще и мальчики! Костя ходил в третий класс гимназии, Коля завидовал форменной фуражке, ремню и ранцу брата и мечтал, чтобы побыстрей пролетел год, остававшийся ему до начала учебы. Жили мальчики теперь в бывшей спальне матери, и к Лизоньке тянулись не меньше сестер. Любили, когда та делала пирожки, слоеные, воздушные, ругались, если та наливала кому-то из них больше киселя: кисель в семье варился всегда только из вишни или клюквы и подавался на полдник непременно с оладьями.

Лиза – барышня из хорошей обедневшей семьи, серьезная не по годам – окончила не только тамбовскую всесословную гимназию, но и женские курсы, как и Лидия Ефимовна, в Пензе. Вернувшись в Тамбов, учительствовать не пошла, а посвятила себя обучению девочек семьи Кушенских и помощи их матери. Горячо любила она покойную Катеньку, искренне по вечерам оплакивала ее в своей спальне и все более утверждалась в мысли о том, что ее единственно верное предназначение в жизни – поднять и воспитать сирот Кушенских.

В этом раскладе Лидия Ефимовна потерялась. Хозяйничать она не умела, да и не пыталась, в ее руководстве Лизонька не нуждалась, да и не потерпела бы его, несмотря на присущую ей кротость и деликатность. Старшие девочки тетку к себе не подпускали, мальчики вежливо терпели теткины попытки помогать им с уроками, что у той получалось плохо. Лидия Ефимовна все больше времени проводила в своей комнате, читая книжки, которые выписывала бог весть откуда, писала письма курсисткам-подружкам, разлетевшимся по разным городам. Вскоре она вернулась в присутствие, по вечерам нередко посещала городские кружки, имея в них изрядное число приятелей, все больше из молодежи, неженатых чиновников и студентов, приезжавших в Тамбов на лето из университетских центров.

В 1905 году и в дом на Тезиковой нагрянула с обыском полиция, обнаружившая несколько «преступных воззваний, брошюр, книг и тенденционного характера письма и записки», как обнаружилось впоследствии в жандармской летописи. Степан Ефимович имел с Поповым крупный разговор, насупившись, доказывал ему, что времена нынче не те, и изучать Кропоткина и Маркса запретить никто не может. О Ленине вслух говорить не решился, но, кажется, с подачи сестры, почитывал и его. Лиде, которую странным образом тамбовское общество невзлюбило, никто не сочувствовал, а Степана Ефимовича за многодетность его, за большие заслуги в жизни города все защищали, причем в первую очередь именно от нападок Попова.

Тот же, получив от казны вдвое меньше запрошенного у губернатора и не собрав сколь-либо значительных средств с городского дворянства, в пику всем на собственные средства построил за зданием музыкального училища не одно, а целых два учебных заведения – мужскую гимназию и мужское реальное училище. Степан Ефимович тут же перевел своих сыновей в гимназию, хотя Николаша слезно умолял отца позволить ему ходить в реальное училище. Но Степан Ефимович, которому хоть и не нравилось, что Попов назвал оба своих училища именем святого Питирима и постановил особое внимание в обучении уделять церковнославянскому языку и изучению Нового Завета, твердо считал, что либеральное образование всегда было и будет основой воспитания дворянина, и в реальное училище Колю не пустил. Он и Тане с Олей внушал, что дружить лучше с гимназистами, а не с реалистами. В воззрениях своих он, однако, не упорствовал, сам толком не понимая, куда так стремительно движется новый мир, по-прежнему читая запрещенную литературу, присылаемую Лидией, и внутренне не приемля истово-монархических взглядов своего друга и даже благодетеля Попова. Спорить с ним Степан Ефимович считал излишним – главное же не воззрения, а дела. А посему, когда к 1912 году в очередной раз решалась судьба Питиримовских училищ, снова поддержал Попова, который считал, что просвещение должно быть доступно всем стремящимся к нему. Вдвоем они убедили тамбовское общество открыть доступ в училища детям рабочих и железнодорожников.

Так что взглядов Степан Ефимович придерживался разных, весьма непоследовательных, но главное, что в семье, несмотря на смерть любимой Катеньки, сохранялся заведенный ею уклад: ровно в час подавался обед, в пять – полдник с киселем, к которому пеклись оладьи и ватрушки, а вечером семья музицировала: Таня играла на фортепьяно в четыре руки с Марусей, Оля, Костя и Катя – на скрипке, Коля учился флейте, а Милочку определили по классу виолончели.

Удивительным был город Тамбов того времени, да и вся Тамбовщина с ее странной, во многом дикой культурой, то ли русской, то ли мордовской, а в чем-то и татарской. Любовь высшего сословия к старым русским традициям прекрасно уживалась с его любовью к западному вольнодумству, к культуре европейской. Тамбов переживал необыкновенный всплеск духовной жизни. Самым почитаемым в городе человеком был, как ни странно, отнюдь не Попов, а музыкальный педагог Соломон Стариков, также близкий друг Степана Ефимовича.

Еще в 1881 году группа любителей музыки добилась организации в городе отделения Императорского русского музыкального общества и музыкальных классов. Стариков преобразовал классы в училище и начал строительство здания для него на месте старого крепостного рва. Построили его всего за год, и теперь оно изумляло всех своей красотой: величественным фронтоном и строгой симметрией всех элементов фасада. В нишах на фасадной стене поставили бюсты М.И. Глинки и А.Г. Рубинштейна, не считаясь с затратами, украсили стены внутренних помещений портретными барельефами других великих композиторов и писателей. Обучение детей музыке было занятием, не подвергавшимся сомнению, мало русских городов могли сравниться с Тамбовом по всеохватной любви высшего сословия к музыке. Потому и нередкие приезды с концертами великого Рахманинова воспринимались как само собой разумеющиеся события, как признание выдающегося качества подготовки музыкантов, за которым стоял труд педагога Соломона Старикова и его жены Софьи Львовны.

С особой любовью Софья Львовна относилась к детям Кушенских. Может, потому что те росли сиротами, может, из-за неприязни к Лидии Ефимовне, она принимала самое деятельное участие в их жизни и сделала то, что, кроме нее, вероятно, никто бы не сделал. Считая Лизоньку великой труженицей, беззаветно посвятившей себя сиротам, она убедила Степана Ефимовича, что лучшей матери своим детям тому не сыскать.

Падчерицы и пасынки

К женитьбе отца Таня с Олей, уже совсем взрослые барышни, отнеслись как к удобному для него решению, не осуждая его за забвение памяти матери, но и не питая к Лизоньке чувств иных, чем к доброй гувернантке. Три же младших сестры – Маруся, Катя и Милочка, плохо помнившие Катеньку, считали Лизу, пожалуй, истинной матерью, прибегали к ней за поцелуем перед сном, требовали, чтобы та заплетала им по утрам косы, чтобы разучивала с ними новые пьесы и была первым слушателем их исполнения.

Внешне младшие сестры мало походили друг на друга. Маруся тянулась вверх, была не то чтобы тонка, а скорее просто худа. Взгляд ее узковатых, широко посаженных глаз был отцовский, слегка исподлобья. Катя – маленького роста и худенькая, и Милка – тоже невысокая, но полноватая, смотрели на мир широко распахнутыми глазами, полными бесхитростного интереса к нему. Лишенные отцовского дара рефлексий, они наслаждались детством, его утехами, и даже недетскую серьезность Маруси не могли расслышать за веселыми, звонкими звуками дома на Тезиковой – музыки, закипающего самовара, постоянного скрипа ступеней, шелеста платья Лизы, сновавшей по хозяйству.

В отличие от Тани с Ольгой, три младших сестры не опечалились, когда Степан Ефимович, не без влияния Софьи Львовны Стариковой, решил, что ему более не по карману содержать огромный дом на Тезиковой, и, сдав его внаем, семья перебралась в более скромный – на Дубовой. В гимназию они ходили охотно, но без пристрастия к знанию, и усилий прилагали лишь настолько, чтобы переходить из класса в класс, не расстраивая папу и Лизоньку. Лиза, хотя и журила девочек, как подобает матери, за плохие отметки, пребывала в убеждении, что знания – вещь не первостепенная для дворянок, а потому уроки неизменно завершались раньше положенного поцелуями, возней с собакой и, конечно, музицированием.

– Милка, что же у тебя по французскому в табеле к концу года будет? – одна Маруся относилась к учебе, как и ко всему, серьезно. – Мы с Катей должны тебя подтянуть. Хоть сегодня сделай урок как следует!

– Маруся, ну скажи, зачем мне знать, как по-французски будет «всадник»? При чем тут всадник? Как можно запомнить это слово?

– «Le chevalier», Мила. Повтори.

– Ну, «le chevalier», повторила. А запомнить как? Забуду до завтра.

– Мила, это просто, – вмешалась Катя. – Шевалье – это как «кавалер» по-русски.

– Действительно… «кавалер»… «Le chevalier», «лё кавалер».

– Видишь, как несложно…

Наутро Мила и Катя, сидя вместе за партой, с нетерпением ожидали, когда учитель французского вызовет Милу отвечать урок. «Не забудь, “le chevalier”, – шептала Катя на ухо сестре, – как “лё кавалер”».

– Людмила, ты сегодня приготовила урок? – спросил наконец учитель. – Как будет по-французски «всадник»?

Мила встала из-за парты, оправила черный передник и с детским кокетством, прикрывавшим гордость за ответ, призванный поразить не только учителя, но и весь класс, произнесла:

– Лё гимназист…

После классов Катя и Милка отправлялись на прогулки, за которые вечером их корила Лиза: в запретные, и потому самые интересные места. Например, на окраину, где жили семьи железнодорожников, где, побросав ранцы, можно было играть в мяч с местными мальчишками. Или на рынок – другое запретное для барышень место, куда они пробирались не через главный въезд со стороны Христорождественской улицы, а окольными переулками.

Знаменит был тамбовский базар. В обилии подвод, прибывавших со всей округи, можно было потеряться, и две гимназистки в коричневых платьях с ранцами за плечами с наслаждением бродили среди изобилия еды, пробовали все, что предлагали им торговцы, глазели на огромные бруски сыра, продававшегося по 25 копеек за фунт, на бочки кетовой икры. Откуда в Тамбове кетовая икра? Об этом девочки не задумывались, но икра, хоть и привезенная из-за тридевяти земель, стоила те же 25 копеек за фунт. Четверть молока стоила 10 копеек, а десяток яиц – шесть.

Кое-как сделав уроки, три сестры бежали во двор играть. Такого количества детей, как в семье Кушенских, не было ни у кого, и их двор на Дубовой собирал детвору со всей округи.

– Раз, два, три, четыре, пять, я иду искать, – закричала Катя и бросилась через двор. Бесхитростная Милка тут же и нашлась за поленницей, но тем временем Николаша, выскочив из-за сарайчика, где хранилась дворовая утварь и упряжи, добежал до кона с криком «палочка-выручалочка». Катя нашла еще двух девочек за кустами, а соседский мальчик, как и Николаша, выручил себя сам. Не было только Маруси. Катя огляделась, перевела с недоумением глаза на ребят: «А Маруся где?» Действительно, все возможные места, где можно было спрятаться, уже обнаружены. Маруся, конечно, из них самая изобретательная, но где она? Всей стайкой прочесали двор и закричали: «Маруся, мы сдаемся, ты где?»

– Я тут, – раздался Марусин голос.

– Где, где ты? – дети ринулись на голос. В углу двора рабочие начали было копать яму, предназначенную стать новой выгребной.

– Тут я, в яме, вылезти не могу, – подняв глаза вверх, объявила Маруся всей окружности детских изумленных глазищ, опоясавшей края ямы и отделявшей ее темноту от белизны облачного неба хохолками волос, косичками и оттопыренными ушами.

– А что делать? – спросила Милка.

– Папе только не говорите.

– Как ты туда залезла?

– Толкалась коленками и залезла, а теперь коленки в землю уперлись и не разгибаются, я и не могу вылезти. Вы мне в ужин поесть принесите, ладно? Только немного, чтобы к утру я похудела и вылезла.

Вечером за ужином Степан Ефимович, обведя глазами стол, спросил: «А Маруся где?» Катя и Милка, переглянувшись, уткнулись носами в тарелку, а Николаша побледнел. Лиза в тревоге смотрела то на детей, то на мужа.

– Маруся во дворе спряталась… – пролепетала Катя.

– От кого? – с интересом спросил отец. – Не знаете? Ну что же, тогда давайте ужинать.

– А как же Маруся? – теперь уже пролепетала Милка.

– Поедим и пойдем ее искать, – ответил отец.

После ужина Степан Ефимович послал за рабочими. Те пришли поздно, подвыпивши. Марусю, всю вымазанную, вытащила из ямы Лизонька. Степан Ефимович, заявив, что о наказании они поговорят наутро, велел жене искупать Марусю и уложить всех детей поскорей спать. Больше других случившимся был потрясен Костя: грязная, оборванная барышня, которую лопатами из ямы откапывают пьяные рабочие…

…Летняя пыль стелилась по улицам Тамбова. Уже который год дворянское собрание решало замостить улицы, но ни на тротуары, ни на дощатые настилы в казне не было денег. В хорошую погоду еще куда ни шло, разве что подолы светлых платьев барышень быстро чернели, а пыль, что покрывала их туфельки, штиблеты и сапоги их кавалеров, и вовсе бедой не считалась. Но вот после дождей – беда: и дороги, и обочины все в лужах. В них и купавшуюся свинью нередко увидеть можно было, а уж парочки, отважившиеся выйти на прогулку, только и глядели, как лужи половчее обойти, да не быть обрызганными проезжавшей мимо коляской или бричкой.

Костя в тот день, встретив у здания женской гимназии барышню, провожал ее до дома, увлеченно рассказывая, что он, подобно Байрону, разуверился в прелести жизни и лишь ищет сердце, способное понять его терзания. Гимназистка слушала, кокетливо хихикая, не вдумываясь в то, что повествовал ей Костя, а только радуясь, что самый интересный кавалер города избрал ее для своих откровений. Они шли по немощеной Дубовой улице, едва просохшей после дождей, – хоть нынешний дом семьи Кушенских и уступал по красоте дому на Тезиковой, Косте хотелось показать его своей пассии. Они поравнялись с домом, Костя с гордостью бросил взгляд на дубовые ворота с резными наличниками, под которыми, правда, образовалась изрядная яма, прорытая свиньями, коих на заднем дворе разводили для семьи Кушенских приходящие рабочие. И тут из-под ворот, из ямы, им под ноги на пузе выползла Катя в одной сорочке, вымазанной грязью. Костя потерял дар речи, а вслед за сестрой выползла и Милка, радостно отирая грязь с лица:

– Костя, пришел уже! Пойдем обедать, мы только тебя ждем! – объявила она.

Костя перевел глаза с замурзанных сестер на свою пассию, сдернул с головы фуражку и бросился в дом. Пассия застыла на месте, глядя на грязных девчонок, те поспешно ретировались назад во двор тем же путем – на пузе через дырку под воротами – и тоже поспешили в дом. Они услышали только бег Кости наверх по ступенькам и звук захлопнувшейся двери спальни, которую он делил с Николашей.

– Что случилось? – Лизонька, сердцем чуявшая беду, приключавшуюся в этом доме почти ежедневно, выскочила из кухни, отирая руки о передник. – Боже, в каком вы виде! Девочки, где вы так вывалялись?

– Под воротами, – как ни в чем не бывало ответила Катя, а Лизонька, вздыхая, уже волокла обеих в ванную, крикнув: «Маруся! Скорее неси кувшин кипятка и ведро воды».

К обеду Костя не вышел. Лизонька поднималась к нему наверх не раз и не два, стучалась в запертую дверь, безуспешно уговаривала выйти. «Что же такое вы с ним сделали?» – вопрошала она Катю и Милку, но те лишь пожимали плечами. Не вышел Костя и к ужину, но ближе к ночи он открыл дверь своей комнаты Оле, с которой у него был какой-то незримый и не обсуждавшийся душевный союз.

– Я опозорен… Впервые пригласил на прогулку барышню, о которой мечтал! Сколько ночей я думал, как подойду к ней, о нем смогу ей рассказать, чтобы она захотела слушать меня, понять мою душу. Кем я предстал перед ней? Мои сестры, дворянки… С голыми ногами и плечами выползают из подворотни! Кто теперь без смеха посмотрит на меня, кто поверит в благородство моей души? Я их ненавижу… Это повергает меня в ужас! Как я, дворянин, христианин, могу ненавидеть своих сестер? Но они погубили всю мою жизнь…

– Костя, все забудется, да и пассия твоя – кто это была, кстати?

– Ах, что ты, Оля, понимаешь. Как это может забыться? А эта девушка, она… она же особенная. Сколько времени я ждал ее.

– Да кто она?

– Да какая теперь разница…

Увещевания Кости продолжались долго, уснул он лишь под утро, а за кофеем на следующий день Оля с Лизонькой обсуждали тонкую Костину нервную организацию. Два дня Костя провел у себя в комнате, не поднимая штор, то берясь за скрипку, то за книгу переводов Гейне, не в силах выразить свою скорбь, и не пуская к себе никого, кроме Оли, приносившей ему чай и бульон. К выходным немного оправился, стал выходить к столу, все еще в глубокой печали, но в понедельник отважился пойти в гимназию, где шла последняя, предэкзаменационная неделя. Еще через три недели вся детвора Кушенских уехала, как обычно, на все лето в имение…

Осенью эта история и вовсе забылась, тем более, что Костя уже и сам бы не вспомнил, какая именно пассия оказалась свидетелем его позора, но в нем окончательно утвердились возвышенный дух, неизменное томление сердца и сумрак души, питаемые лишь чувственно плачущей скрипкой, да чтением Гейне, Байрона и «Страданий юного Вертера» в переводе, а то и «Исповеди сына века» на французском, который знал он, однако, крайне плохо. Но и эти произведения не выражали и не могли выразить душевные терзания, которые были уделом лишь его одного.

В ту осень он влюбился в дочь одного из друзей Попова, иными словами, девушку из высшего общества. Пару месяцев лишь вздыхал, не смея подойти к неземному созданию, потом отважился и вскоре уже регулярно поджидал Глашу – так звалась красавица – у гимназии, провожал домой, приглашал на музыкальные вечера в училище, которые устраивал неутомимый Стариков, с чаепитиями, обсуждениями творчества Глинки и Чайковского. Наконец Костя пригласил Глашу, с которой в мыслях уже твердо вознамерился связать свое будущее, в гости на Дубовую. Лизонька, хорошо помня расстройство Кости от афронта первого столкновения его чувств с прозой жизни, погрузилась в устройство семейного воскресного праздника, на котором меню и сервировка обеда призвана были тонко и гармонично оттенять предшествующее обеду продуманно-изысканное музицирование.

Приготовила она закуски: грузди соленые, кетовую икру, свой семейный винегрет, который все так любили. После закусок был задуман прозрачный бульон в фарфоровых чашках, жаркое на второе, а к чаю Лиза напекла сухого печенья, решив отказаться от оладий и варенья, которым младшие девочки неминуемо измазались бы.

Глаша пришла нарядная, в белой шелковой блузке и юбке в пол. Вьющиеся волосы были забраны в косу, украшенную темно-синим бантом в цвет юбки. Девушка она была воспитанная, да и оробела слегка от визга посыпавшихся с лестницы ей под ноги младших сестер Кушенских. Церемонно поздоровавшись со Степаном Ефимовичем и Лизонькой, Глаша прослушала сонату для скрипки и фортепьяно, которую исполнили Маруся с Катей, струнный квартет для двух скрипок, альта и виолончели, а тут уж и Лизонька стала просить всех за стол.

От морса Глаша отказалась, попросив воды. Отказалась и от закусок, сказав, что не голодна. Лизонька видела, что Глаша стесняется, видимо, Костя изрядно задурил ей голову рассказами о своем неземном предназначении. Подали бульон и блюдо крохотных слоеных пирожков с мясом. Глаша протянула руку и положила на свою тарелку пирожок. Отхлебнув бульона, надкусила… Затем съела и второй, а потом и третий. «Спасибо, я сыта», – сказала она на предложение Лизоньки положить ей жаркого. «Что же вы, Глаша, так плохо кушаете?» – спросила Лизонька и только тут заметила, как помрачнел Костя. Он отказался и от жаркого, и от печенья, пил пустой чай, уткнувшись в свою чашку, и усмехаясь чему-то лишь одному ему ведомому. После чая все семейство вновь двинулось в музыкальную комнату. После рапсодии Листа, призванной по замыслу Лизоньки всех поразить виртуозностью тринадцатилетней Маруси, в программе стоял струнный квартет Рахманинова в исполнении Оли, Кати, Милки и Кости, но брат принялся всех уверять, что он не в духе и игры не получится. Проводив Глашу, вернулся на удивление быстро, прошел в свою комнату, не обронив ни слова. К ужину не вышел, но когда семейство уже собиралось подниматься из-за стола, спустился вниз и объявил:

– Я в Глаше разочаровался.

– Что, как, почему…? – загалдела женская часть семейства Кушенских.

– Она совсем не то, чем представлялась. Ела пирожки! Как же горько я ошибся, думая, что она неземное создание, а она… В ней нет ничего особенного, – Костя смахнул слезу и удалился в спальню.

К Костиным любовным драмам семья постепенно привыкла и относилась иронически, тем более, что они излечивались сами собой. К осени он пошел в последний класс гимназии, ему стукнуло семнадцать, он учился прилежно, мечтая изучать горное дело. Николенька вознамерился после гимназии отправиться в кадеты, барышни-сестры подтрунивали над ним, говоря, что место Николаши – в армейском оркестре, вместо флейты он станет играть на трубе, Коля сердился на сестер. Не в ходу в семье Кушенских были серьезные разговоры о будущем, профессии, заработке. Атмосфера дома была пропитана скорее любовью и нежностью его обитателей друг к другу, нежели размышлениями о жизни, о том, чего же ждут от нее беспечные Катя с Милкой, серьезная Маруся или уже почти взрослые Таня с Олей и мальчики.

Провинция Российской империи

Кажется, именно Лидия Ефимовна еще в 1905 году привела в семью Кушенских Вадима Подбельского, одного из своих тамбовских приятелей, мечтателей-революционеров, которому она помогала с устройством большевистской типографии. Тайно, конечно, ибо такого не одобрил бы даже свободомыслящий Степан Ефимович. Видимо, именно от Лиды или Подбельского и получил Степан Ефимович номер газеты «Искры», изъятый полицией при обыске. Знакомство с Подбельским было недолгим, через год подпольщик уехал во Францию, опасаясь ареста и ссылки или каторги, а когда по возвращении нанес один из первых своих визитов в городе именно Степану Ефимовичу, то пришел не один, а со своим другом, тамбовским гимназистом Николаем Чурбаковым, и тот зачастил в дом на Дубовой. Зачастил из-за Татьяны, старшей сестры, скрывать восхищение которой он не мог и не считал нужным.

Происходил Николай Васильевич Чурбаков из богатой купеческой семьи, жившей в Кирсанове. Родители держали мельницу, снабжавшую мукой едва ли не треть Тамбовщины. В отличие от Тамбова, славившегося своим музыкальным училищем, Кирсанов славился училищем медицинским и особенно больницей в соседнем селе, Карай-Салтыковке, где работал знаменитый на всю губернию и, пожалуй, на всю Россию, врач Матвей Дамир. Николай Чурбаков после гимназии отправился в Харьковский мединститут с твердым намереним вернуться в Кирсанов работать непременно с Дамиром. Однако по окончании института посчитал, что его долг – немедленно отправиться в Саратовскую губернию, где началась эпидемия чумы.

Власти запретили Подбельскому жить в Тамбове, зато странным образом разрешили жить в гораздо более значительном городе, Саратове, промышленном и культурном центре с населением в сто двадцать тысяч, бывшем в ту пору истинной столицей Поволжья. Именно там и продолжилась дружба Подбельского с Чурбаковым. Чурбаков тоже не чурался сходок и подпольных кружков, по слухам, в одну из своих поездок в Москву, еще будучи студентом, даже тайно прооперировал на чьей-то частной квартире террориста, который подорвался при изготовлении очередной бомбы, неизвестно для кого предназначавшейся. Но с Подбельским он сошелся не столько на почве революционной деятельности, сколько театра – до чего хорош был в те годы Саратовский драматический театр, – но, пожалуй, еще более – на почве карт.

Картежник Чурбаков был страшный, ничто не приносило ему такого наслаждения, как вечер, проведенный за игрой в преферанс, который он считал игрой не столько азартной, сколько интеллектуальной, но тем не менее впадал-таки в неимоверный азарт, неизменно заканчивая вечер либо крупным выигрышем, либо крупным же проигрышем.

Через несколько месяцев власти, видимо, спохватились и сослали Подбельского в Вологодскую губернию, а Чурбаков вернулся в родной Кирсанов и тут же возобновил поездки в Тамбов с визитами к Кушенским. Выяснилось, что и Таня еще с первой встречи была влюблена в Чурбакова.

Высокий, статный молодой врач посватался к Тане весной 1911 года, тогда же и благословили их Степан Ефимович и Лизонька. Свадьбу решили играть сразу после Рождества: столько благородства в зимней свадьбе, в вечернем венчании в церкви, чье тепло, запахи и свечи так естественны и отрадны морозными вечерними сумерками. Николай не мог дождаться приезда в его дом в Кирсанове красавицы жены, так не похожей на остальных сестер Кушенских: с повадками великосветской дворянки, с любовью к жизни на широкую ногу, с рассеянной снисходительностью к детской искренности младших сестер. Но тут он получил приглашение в ординатуру Харьковского мединститута, и Таня, конечно, решила ехать с ним.

Свадьбу играли все же не в Кирсанове, а в Тамбове, на чем настояли Степан Ефимович и все дети Кушенских.

– Лиза, мы что, с Милой будем в одинаковых платьях? – спрашивала Катя еще с осени.

– Конечно, Катюша. Вы обе, и Марусенька, и Оля. Вы же пойдете за невестой. Я уже муслина розового накупила, на этой неделе крой закончу и отдам швеям. А сколько Тане пошить надо: белье, сорочки, блузки…

– А Тане кто платье шьет?

– Таня выписала платье из Москвы от модной портнихи. Николай Васильевич снова в Москву собрался, обещал вернуться с платьем.

– А куда он привезет его, сразу в Кирсанов?

– Не знаю я, Катюша, куда он привезет платье… Таня придет, сама у нее спросишь. У нее свои твердые убеждения, как надо все устроить.

– А вдруг наши платья к ее не подойдут?

– Подойдут, подойдут. Танечка наказывала, что сестры непременно должны быть в розовом.

– А Николай Васильевич будет в форме?

– Милка, господь с тобой, в какой форме, он же врач, а не военный!

– Значит, будет как все, во фраке? А папá?

– Девочки, давайте перед сном об этом поговорим. Таня уже к концу недели приедет, а обувщик еще за ваши туфли и не брался, вот не успею я все сделать, что тогда будет?

– Можно мы с Милкой с тобой вместе к обувщику поедем?

– Девочки, вам репетировать надо! Вы же с Олей в дворянском собрании играете, когда гости собираться будут. Где Оля, кстати? Опять с собакой возится, бездельничает? Оля! – крикнула Лиза, – займи сестер, работайте, репетируйте! Что ты, в самом деле, мне совсем не помогаешь!

Свадьбу сыграли не слишком пышную, но красивую, с ужином в дворянском собрании после венчания и, конечно, непременным тамбовским концертом. Соломон Стариков составил подобающую случаю программу, лучшие музыканты города играли вальсы Штрауса, мазурки Шопена, попурри из «Летучей мыши» и «Веселой вдовы». Переночевав в родительском доме, наутро Татьяна отбыла с Николаем на двух санях в Кирсанов. О свадебном путешествии никто не помышлял, Николаю надо было возвращаться к больным, Татьяна лишь мечтала обустроить кирсановский дом и скорее перебраться в Харьков.

Спустя год после замужества Татьяны Степан Ефимович внезапно захворал. Моясь в бане, срезал он на большом пальце ноги давно мешавшую ему бородавку. Вскоре палец раздулся, за ним стопа, Лизонька лечила мужа мазями, травами, ихтиолкой. Николай Чурбаков, срочно призванный к тестю, сразу заподозрил гангрену, но предложить Степану Ефимовичу отрезать стопу до щиколотки не решился. Потом наметилось улучшение, опухоль стала мягче, боль утихла, врачи решили, что воспаление пошло на спад. Спустя пару недель оно вновь обострилось и поползло дальше, вверх по ноге. Чурбаков, спешно призванный в Тамбов, застал картину совсем безрадостную. Он как мог уговаривал тестя ампутировать ногу, тот сопротивлялся в силу характера, не лишенного изрядной доли фатализма, а Лизонька лишь плакала, заламывая руки. Стояло жаркое и сухое тамбовское лето, девочек с Николашей отправили, как обычно, к сестрам Оголиным, Чурбаков разрывался между Кирсановом и тестем, Таня приезжала чаще, но оставлять мужа одного и быть все время при отце полагала невозможным, и лишь Лиза сидела при муже неотлучно.

Детвору Кушенских привезли из имения до срока, в середине августа, попрощаться с отцом. Приехал и восемнадцатилетний Костя, учившийся в Харькове на химика. Степан Ефимович лежал в горячке, плохо узнавал родных, но отсоборовался, от чего страшная боль в ноге сразу утихла, что обрадовало всех, кроме Чурбакова, по понятным причинам. К ночи Степана Ефимовича не стало.

Многие лета

– Катя, мы сегодня в казаки-разбойники играем! Николаша приведет братьев Сурских. Маруся, ты Костю уговоришь, или он опять в меланхолии?

– Опять в казаки-разбойники! Лучше бы в серсо поиграли. В субботу буду вас взвешивать, если от беготни кто-то похудеет, то всю следующую неделю купаться не пойдет, – откликнулась тетушка Елизавета Павловна.

– Елизавета Павловна, но сегодня-то мы пойдем купаться?

– После полдника, обязательно, Милуша…

Это было задолго до смерти Степана Ефимовича в поместье Оголиных, где детвора Кушенских проводила каждое лето. Каждое из них было безмятежным, дружным, наполненным летним зноем, бездумной радостью, музыкой и играми. Каждое было похоже на предыдущее, и в самой этой неизменности была прелесть. Старшая Татьяна, правда, уже жила собственной жизнью, а Костя чурался детских радостей. Всем же остальным они были по сердцу, им не мешала разница в возрасте, и в казаки-разбойники играли и старший брат Николаша, и Милка, на одиннадцать лет моложе его, и все остальные.

В год смерти отца Николаша, окончив гимназию, уехал вслед за Костей учиться в Харьков, в доме с Лизонькой остались одни девочки. Но лета в имении продолжали наступать каждый год, и ничто не меняло раз и навсегда заведенных порядков. Девочки звали тетушек по имени-отчеству и на «вы», никому в голову не пришло бы сказать «тетя Лиза» или «тетя Даша». Главной заботой тетушек было, чтобы дети дышали свежим воздухом, занимались музыкой, хорошо ели и непременно за лето поправились.

Пробуждение в доме Оголиных происходило в девятом часу, все спускались вниз пить кофе со сливками. После занятий музыкой, в одиннадцатом часу, завтракали творогом со сметаной или сырниками, а затем детвора резвилась на воздухе, нагуливая аппетит для обеда, который подавался в час дня. Супы делали больше холодные – щавелевые щи, свекольник, ботвинья, окрошка, непременно легкие; наваристый борщ или, упаси бог, солянка в меню отсутствовали. На второе – рыба, а то и просто отварное мясо с картофельным или морковным пюре, непременный ягодный морс или компот. После обеда полагалось поспать, но тетушки в данном вопросе не упорствовали, даже приветствовали, когда девочки вместо сна просто лежали с книгой. В три – чай с печеньем, а в пять – полдник. На полдник всегда был свежесваренный, ни в коем случае не оставленный от обеда горячий ягодный морс и свежие оладьи или пышки. После полдника наступало время купанья, в восемь – ужин.

Именно купанье, а не музицирование или игра в казаки-разбойники, было главным событием дня. После полдника, когда солнце уже не пекло, – в семье твердо придерживались убеждения, что купаться в полуденную жару вредно, – парами и тройками шли неспешно к купальням, процессия растягивалась по тропинке, ведущей к реке Цна сначала через яблоневый и вишневый сад, потом через редковатый лиственный лесок, открывавшийся, наконец, на поляну. Река была неглубокой, с небыстрым течением, с глинистыми берегами, покрытыми спускавшейся в воду растительностью, и, конечно же, с нависшими кое-где над водой ивами. Местами ее покрывала тина, а местами вдоль берега на поверхности воды стояли пятна кувшинок. У берега на значительном расстоянии друг от друга стояли две купальни – мужская и женская. Хотя девочки и мальчики купались в отдалении друг от друга, все купались в сорочках, осторожно, стараясь не занозить ноги, проходили по дощатому, нагретому солнцем помосту купален, спускались по ступенькам в воду. Затем в купальнях же переодевались, складывали мокрые сорочки и полотенца в короба, мужская и женская половина общества воссоединялись и так же медленно, с разговорами шли назад, к дому, ужинать.

Так было и до, и после смерти Степана Ефимовича, так было и в 1914 году, главным событием которого стала отнюдь не война – она не слишком потревожила неспешное течение жизни семьи Кушенских, а приезд в середине лета из Харькова Тани с дочерью, уже годовалой Тамарой.

– Тамарочка, куколка наша. Живая кукла, – Катя с Милкой тормошили племяшку, разглядывали старшую сестру, как всегда выглядевшую красавицей, одетую по последней харьковской моде. – Таня, что у вас?

– У нас мобилизация…

– Какая мобилизация…?

– Ах, девочки… Николай записался в санитарный поезд, если войну объявят, на фронт отправится, я места себе не нахожу… Но тут уж ничего не поделать. Он твердо решил идти на фронт, если Россия тоже вступит в войну. Считает, что его долг – оперировать раненых.

Германия объявила войну России через три дня после отъезда Тани с дочерью к мужу в Харьков. За лето много мужчин из окрестных сел забрали в солдаты. Тетушкам, Елизавете Павловне, Дарье Павловне и Марье Павловне, прибавилось забот в имении: находить людей, чтобы скосить траву, поправить изгородь, привезти дрова, это становилось все труднее. Но семья приспосабливалась и неизменно радовалась жизни.

Маруся крепко сдружилась с детьми Стариковых, особенно с их дочерью Шурой, дни и ночи напролет проводившей время либо за фортепьяно, либо за чтением женских романов. Шурка Старикова была девушкой с выдающимися внешними данными, особенно завораживали ее глаза с поволокой, надменные и чувственные одновременно. Чувственностью, почти страстностью были исполнены и ее жесты, и походка. Природная еврейская энергетика вкупе с музыкальным даром и любовью к женским романам образовали адскую смесь, и более несхожих подруг, чем Шурка и сдержанная, молчаливая, угловатая Маруся с ее неприметными серыми глазами, было невозможно себе представить. Роднили их, пожалуй, лишь любовь к музыке и одним им ведомые цели. Шурка обещала стать выдающейся пианисткой, с полным правом рассчитывала на серьезную музыкальную карьеру, подолгу обсуждала с Марусей, не податься ли им в столицы. Маруся соглашалась, хотя она не горела, как подруга, страстью непременно выходить на сцены лучших концертных залов, но и не говорила, что видит свое будущее по-иному.

Одно лето сменялось другим, прошел пятнадцатый год, шестнадцатый. Летом семнадцатого приехавшие в имение на каникулы Костя и Коля говорили только о революции, но для Кати и Милки все это было как-то далеко. Лишь Оля страстно относилась к происходящему, втягивая Марусю в обсуждения того, как ужасно, если царь отречется от престола, если Временное правительство не обуздает чернь в Петрограде и Москве, не остановит немцев и не накормит голодающих горожан. Маруся все больше сближалась с Олей, они и внешне все больше походили друг на друга, обе высокие, мосластые, только Оля, впрочем, как и Шурка, в отличие от молчуньи Маруси, горела страстями, неимоверными переживаниями. «Сложный характер», – повторяли Лизонька и тетушки. «Скорее вздорный», – иной раз бросала Дарья Павловна.

Оля вечно что-то доказывала, горячилась, Маруся слушала, похоже, соглашаясь с сестрой. Кате и Милке казалось, что они говорят о каких-то сложных и надуманных материях. Что ужасного в лозунгах «мир – народам», «землю – крестьянам», «хлеб – голодным»? Разве кому-нибудь нужна война? Таня из Харькова пишет, что сутками не видит мужа, который оперирует раненых и калек, поступающих с фронта эшелонами. А земля? Зачем земля Кушенским, они же не будут работать на ней? Они будут музицировать, зарабатывать деньги, а хлеб, масло, молоко будут покупать у крестьян. Почему не отдать землю крестьянам? Тем более, что вся Тамбовщина славилась крепкими крестьянскими хозяйствами, которые так славно снабжали их город, пока не началась война.

В конце октября пришло известие о победе вооруженного восстания в Петрограде, но в городе ничего не поменялось, разве что появилась газета «Известия Тамбовского совета рабочих и солдатских депутатов».

– Вы не понимаете, что такое большевики! – повторяла Оля. Она ходила по комнате большими шагами из угла в угол, твердо ступая по поскрипывающим половицам, то обхватив свои острые плечи руками, то сжимая руки так, что белели костяшки пальцев.

– Оля, ты все видишь в мрачном свете. Это потому что война. Разве большевики – не интеллигенция? Папа покойный сочувствовал большевикам. Помнишь, как он прятал в доме Вадима, друга Николая Васильевича? Помнишь Подбельского, Оля? Образованный, порядочный человек. Николай Васильевич и Таня по-прежнему к нему относятся с предельным уважением. Идея равенства людей – это, в общем, справедливо. Каждый человек имеет право пользоваться своим трудом.

– Маруся, возможно, то правительство, которое в Петрограде, – это интеллигенция. Образованные, мыслящие люди, много лет прожившие за границей. Но они не брезгуют опираться на чернь! На чернь, ненавидящую нас, дворян! Ненавидят купечество, промышленников. Тамбовом будет управлять совет рабочих и солдат… Как ты себе это представляешь?

– Не знаю, Оля. Посмотрим… Катя, Милуша, идите к нам. Оля, давай мы лучше сыграем что-нибудь все вместе.

– Маруся, знаешь, я, возможно, скоро выйду замуж. За Ермолина…

– За Ермолина? Того самого? Он в Тамбове? Я думала, он на фронте…

– Вернулся недавно.

– Так он же офицер…

– Маруся, не задавай ненужных вопросов. Не просто офицер, а белогварейский офицер. Это же надо… Белая гвардия, цвет русского дворянства. Теперь это главные враги черни…

– Так как же…?

Маруся не могла уложить в голове услышанное. Весной тринадцатого года на балу по случаю окончания классов в гимназии Оля весь вечер танцевала с Ермолиным, статным юнкером, служившим… Где он служил тогда, Маруся не могла припомнить. Все лето он ездил к ним в имение, когда семья вернулась в город, продолжал наезжать из полка. Все больше по случаю балов или музыкальных вечеров, на которых он не отходил от Оли. Лизонька тревожилась, не понимая его намерений, но Оля решительно пресекала все разговоры родных на эту тему. Катя и Милка приставали с вопросами к Марусе, но та отмалчивалась, было неясно даже, делится ли с ней Оля своими чувствами, планами на будущее. Осенью следующего года Ермолин, как и все, ушел на войну. Оле время от времени приходили от него письма, но при всей ее темпераментности, горячности, несдержанности, Оля была готова часами обсуждать с сестрами что угодно, кроме Ермолина.

– Так как же, Оля?

– Маруся, я прошу не задавать глупых вопросов.

– Скажи мне хотя бы, ты счастлива?

– Ах, Маруся, если бы дело было в нем одном.

– Что ты хочешь сказать?

– Пока Ермолин был на фронте, я очень привязалась к Владимиру Ивановичу, помнишь, я знакомила тебя, инженер с нашего завода…

– Оля, я ничего не понимаю! Какой инженер? Ты к нему, как ты выражаешься, привязалась? Тогда как же Ермолин?

– Да, я выхожу за Ермолина замуж.

– Тогда как же твой инженер? Владимир Иванович, правильно?

– Ах, Маруся… Я простилась с Ермолиным, когда он ушел на войну. Но он вернулся, значит, судьба… А Владимир Иванович…? Жизнь все расставит по местам со временем. Я только не хочу слушать, как ты, Таня, Костя… Особенно Лиза… Да и Катя с Милкой… Не хочу слушать, как вы будете обсуждать меня, его, Ермолина… Вряд ли вы нас поймете… Да и трудно понять. У нас в семье все считают себя вправе судить о других, непременно иметь мнение и обязательно его высказать.

– Оля, поступай, как тебе подсказывает сердце. Только прошу тебя… Не обижай семью. Время и так трудное. Мальчики разъехались, Таня в Харькове. Мы с Катей и Милкой только остались, да Лиза…

К зиме восемнадцатого года базар в Тамбове обеднел. Ни кеты, ни сыра, только картошка, хлеб. Молока, правда, было еще вдоволь. Жаркое, рыба, пирожки исчезли из меню Кушенских. Не хватало и денег. Лизонька крутилась, как могла, чтобы прокормить трех сестер, оставшихся в доме.

Оля переехала жить к Ермолину, зарегистрировав брак в городском совете, венчаться они опасались. В феврале в городе прошел крестный ход в знак протеста против декрета советского правительства об отделении церкви от государства, в городе на церковь начинались гонения. Владимир Иванович работал главным инженером на заводе, открывшемся на базе артиллерийских мастерских, переведенных в город откуда-то с запада. Как и чета Ермолиных, он ненавидел власть, которой служил, возможно, по этой причине он и удержался на орбите Олиной семьи на правах «друга». Тем временем, в марте, в городе создали губчека. «Все одно к одному, – повторял Владимир Иванович, приходя к Ермолиным по вечерам, – но жить как-то надо».

Весной власти закрыли гимназии, реальные и епархиальные училища, преобразовав часть из них в трудовые школы. Катя гимназию уже окончила, а Милка еще ходила в последний класс. Оля беспокоилась, что у Милки не будет вообще никакого аттестата. Сама Милка об этом не беспокоилась. Она была самой покладистой, самой ласковой из сестер, поистине безмятежной. Любила свою виолончель, усердно играла этюды, пьесы, а к учебе – в гимназии или в трудовой школе – относилась как к чему-то надуманному. Из Харькова к себе в Кирсанов вернулась Таня с дочерью Тамарой, они тут же прикатили в Тамбов, в гости к сестрам.

– Николая забрали в Красную армию.

– Не может быть, – охнула Оля.

– Да, Оля. Теперь он старший хирург 601-го санитарного поезда Юго-Восточного фронта. Вывозит раненых с передовой и оперирует прямо в поезде. А Красная армия сражается с генералом Корниловым. С потомственным русским офицерством. Не могу себе этого представить.

– Это невозможно представить, он что сам к ним… – начала было Оля…

– Лишь бы вернулся, – перебила ее Таня. – Ни о чем больше говорить не хочу.

– Танечка! Какое счастье, что ты приехала. А Тамарка-то! – галдели Катя с Милкой. – Красавица какая – вся в маму. И платье у нашей Тамарки необыкновенное, и глазки смышленые. Ой, какие глазищи! Всех кавалеров с ума сведет! Танечка, все будет хорошо, ты права, главное, чтобы Николай Васильевич скорее вернулся.

Барышни галдели, дом наполнился суетой. Оля с Марусей только переглядывались. Катя и Милка… Совсем маленькие еще девочки. Радуются приезду сестры, маленькой Тамарке, тормошат ее, как куклу. Нет губчека, нет революции… Понимают только, что война, и Николай Васильевич оперирует раненых. Катя бросилась помогать Лизе, та делала оладьи из остатков белой муки, еще осенью чудом добытой на базаре. «У нас мука еще дореволюционная, – радовалась Катя, – и варенье с прошлого лета осталось! Помнишь, Милуш, как мы варенье прошлым летом с тетушками варили? Вишневое все же засахарилось, говорила я тебе, надо было воды добавить!»

Оля расспрашивала Таню о Харькове, о положении на фронтах. Маруся, по обыкновению, помалкивала. Трудно было сказать, о чем она думает, в ней все больше проступала та отстраненность, которая ясно видна была, пожалуй, лишь Оле. Катя и Милка просто любили сестру, понимали ее душой, но что это было за понимание, они не знали, да и не задумывались. Таня скупо рассказывала, как она с Тамаркой добиралась из Харькова в теплушках, как устроилась в Кирсанове. Оля уговаривала сестру пожить в Тамбове – вместе все-таки легче. Спрашивала совета, что делать с Милкой. Таня тоже беспокоилась за младших девочек, повторяла, что к Милке надо приглашать учителей на дом – по крайней мере, по русскому и французскому языку. Оля твердила, что нужен аттестат, а где его взять? Но и трудовая школа – не выход. Младшие сестры тем временем возились с Тамаркой, а Лиза убирала со стола. За окнами стоял пыльный конец апреля.

В городе становилось голодно: магазины национализировали один за другим, прежние хозяева уезжали или бесследно исчезали. Ничего не решив в отношении учебы и аттестата, Таня с Олей соглашались, что надо скорее отправлять девочек в имение. Все лучше, чем в городе. Нет беспорядков, еды больше, природа вокруг, да и тетушкам веселее.

В имении, как показалось всем барышням, мало что изменилось. Поспели ягоды, снова надо было думать о варенье. Правда, как достать сахар, никто не знал. Тетушки пребывали в растерянности: две трети имения уже раздали крестьянам, нарезав на наделы. Некому было косить, дворовые, ухаживавшие за скотиной, разбежались, кто-то подался в другие города, кто-то поднимал свое хозяйство на бывшей барской земле. По старой памяти, из уважения к тетушкам, бывшие дворовые приносили в имение то яйца, то соленые огурцы. Молоко носили, как и прежде, правда, не каждый день. Елизавета Павловна по-прежнему ежедневно занималась с Милкой французским, и все по-прежнему на закате ходили купаться на Цну.

– Жаль, что нет братьев Сурских. Елизавета Павловна, вы не знаете, куда они подались?

– Уехали осенью за границу. С родителями.

– За границу? Куда?

– Не знаю, Милуша, собирались в Париж, вот доехали ли? В их имении теперь то ли реввоенсовет, то ли еще что-то. Какое странное слово «реввоенсовет», правда, Маруся? В имении Сурских революционно-военный совет. О чем они советуются? Была германская война, теперь другая, гражданская… Какое странное выражение – «гражданская война»…

– Какие это граждане, это же бандиты, Елизавета Павловна, – не вытерпела Оля.

– Как твой Ермолин-то уцелел? – тут же подхватила Дарья Павловна. – Ведь белогвардейский офицер…!

– Ах, Даша, помолчи, сглазишь, не дай бог, – подала голос сидевшая у окна и как обычно вязавшая что-то крючком – салфетку или воротник – Марья Павловна. – Тем более при девочках. Их дело учиться.

– Чему учиться, Марья Павловна? – тут же вскинулась Оля. – В Тамбове все закрыли, и гимназии, и музыкальное училище.

– А как Стариков поживает? – Марья Павловна сменила тему.

– Соломон Маркович – необыкновенный человек! Учит детей несмотря ни на что, дает им уроки дома, сам ходит по ученикам. Может, еще все наладится? Не теряю надежды.

– Наладится, как же иначе, – тетушки пытались менять направление разговора, но он тек по проложенному руслу, и сворачивать с него не желал. – У нас все-таки не жгут имения, как в Саратовской губернии. Но как мы будем сводить концы с концами? Деньги все пропали, имение разодрали на клочки, крестьяне теперь сами по себе. Когда последнее продадим или обменяем, что будет?

– Мы будем работать, – вмешалась Катя. – Может, Владимир Иванович как-нибудь устроит нас на завод, Оля? В крайнем случае, можно найти работу и в новых конторах…

– Ни за что! – отрезала Оля. – Вам там не место, да вас и не возьмут, что вы умеете делать? А бумаги подшивать и перекладывать и так охотников полно. Да и не нужно вам эти бумаги ни читать, ни даже трогать.

– Ах, Оля! Только что меня осадила, что я барышням мрачными мыслями голову забиваю, а сама туда же. Девочки, что пустой чай, на ночь глядя, гонять. Пойдемте, лучше сыграете нам что-нибудь.

В отсутствие Оли разговоры о революции, войне не вспыхивали, Маруся занималась с сестрами, Катя и Милка все свободное от занятий время научились проводить на огороде. Вместе с Дуней, прислугой тетушек, ходили в лес по грибы. Надо было изловчиться сделать хоть какие-то припасы на зиму. И для тетушек, и с собой в город забрать. Елизавета Павловна все чаще заводила разговор, как трудно сестрам Оголиным будет пережить зиму: мельника, снабжавшего их мукой, забрало губчека, ничего не посеяно, работать на оставленном теткам новой властью клочке поля весной было некому. Сбережения сгорели в революцию. Оле изредко удавалось в городе продать что-то из тетушкиных украшений, но продавать было страшно. Если попадет в губчека, могут расстрелять как спекулянтку, а у тетушек отберут и остальное. Костя с Украины на лето не приехал, его не отпустили с завода: военное время. Письма от него приходили редко, что-то, вероятно, не доходило вовсе, судя по вопросам, на которые сестры уже ему не раз отвечали. Что делать и как жить дальше, никто не знал.

В город уехали только в октябре. Катя и Милка со слезами целовались с тетушками, Маруся обняла поочередно каждую из них, не зная, увидит ли она их еще раз.

Зимой пришел голод. Хлеб давали по карточкам, Лиза, Катя и Милка имели паек иждивенцев, хоть и непонятно, чьих, Маруся с Шуркой Стариковой устроилась преподавать фортепьяно и вести хоровые занятия в «трудовом университете», открытом в бывшей мужской гимназии. Деньги теряли цену с каждым днем, картошку и хлеб на них уже никто не продавал, только на обмен. Катя с Милкой помогали Лизе готовить оладьи из картофельной шелухи, зная лишь, что картошки нет из-за продразверстки, но не понимая, что это такое. Седьмого декабря восемнадцатого года отмечали Катино семнадцатилетие: чудом добытые три пригоршни муки смешали с отрубями и испекли пирог с ревенем.

В начале девятнадцатого вернулся Чурбаков. Из армии его не отпустили, но перевели почти в Кирсанов, сделав начальником Карай-Салтыковской больницы, ставшей госпиталем Красной армии. Его семье был положен продовольственный аттестат, дом Тани – по тем меркам – был полной чашей. Она пыталась выкраивать и отправлять с оказией сестрам, голодавшим в Тамбове, немного масла, керосина, мыла, иногда картошки.

Ермолин устроился работать в какую-то контору из новых, но проку от его работы не было. Заядлый картежник, он больше всего любил ездить в гости к Чурбаковым в Кирсанов, проводить время в изысканном обществе, собиравшемся в Танином доме. Страсть Ермолина к картам была болезненна, он неизменно проигрывался в пух и прах, зато не задумывался о том, чем занята жена во время его отлучек. А та проводила все время с Владимиром Ивановичем. Как Оля объясняла мужу отношения с другом-инженером, – об этом в семье говорить было не принято. Но Владимир Иванович, получавший усиленный паек на своем заводе, по всей вероятности, и был главным кормильцем в Олиной семье.

…Оля несла сестрам дурно пахнущую копченую корюшку, полученную накануне на заводе Владимиром Ивановичем, несколько луковиц и картофелин. Она шла по городу, плохо узнавая его. Улицы поменяли названия, швейные, обувные, ювелирные магазины давно исчезли, продовольственные стояли частью заколоченными, частью разграбленными, в тех, что сохранились, новая власть раздавала пайки. Из большевистских газет Оля знала, что где-то на севере, кажется, в Архангельске… или в Мурманске? … на власть большевиков наступала Антанта. Она надеялась… Так не может продолжаться долго, кто-то придет освободить народ от черни, голода, от окончательного уничтожения прежнего мира. Его границы уже сузились до старого маминого сервиза в доме на Дубовой, папиного кресла красного дерева и кипы нот, не проданных за картошку лишь потому, что их никто не брал.

Оля пересекла Носовскую улицу. Сколько она себя помнила, Носовская пестрела лавками, магазинами… «Хлеб», «Рыба», «Аптека», даже «Юный техник». В здании Можарова в гостинице «Славянская», где до революции – всего два года назад! – собирались купцы и промышленники со всей губернии, играл румынский оркестр. Как же они веселились там с Ермолиным летом четырнадцатого года! Год назад гостиница исчезла, особняк с шестиколонным греческим портиком на высоком цоколе стоял теперь с окнами, забитыми досками…

В конце улицы возбужденная толпа опять что-то громила. Что еще в этом городе можно грабить? Все, что представляло какую-то ценность для оголодавшего, озверевшего люда, выползшего неизвестно откуда – Оля никогда не представляла, что в ее городе столько той самой черни, которая до революции выглядела нормальными людьми, что-то угрюмо, но мирно паявших и клепавших в мастерских на окраине, – все было давно разграблено.

Громили книжный магазин, Оля пережидала за углом. Мужики в рваных ушанках вытаскивали из магазина полки орехового дерева, прилавки. Грабеж, судя по всему, шел к концу, наконец на улице воцарилась полная тишина. Оля не могла прийти в себя от страха. Осторожно подойдя к разгромленной лавке, заглянула внутрь…

– Маруся, девочки, смотрите, что я принесла, – она без сил ввалилась в дом с непокрытой головой.

– Олечка, почему ты в мороз без платка? Что ты принесла? Еду?

– Еду тоже, вот рыбу возьмите, а тут, смотрите! – Оля втащила в дверь большой узел и без сил прислонилась к притолоке.

– Это твой платок? Ты его по улице волокла? Что в нем? – галдели сестры.

Оля развязала узел.

– Собрание сочинение Чарской. Удача необыкновенная, правда? Книжный на Носовской погромили. Темно было. Может, завтра с утра сходите, при свете что-то еще хорошее найдете.

… Летом, с трудом найдя подводу, сестры переехали в именье. Дарья Павловна за зиму слегла, Елизавета Павловна и Марья Павловна еще держались. Как тетушки пережили зиму, было непонятно. Барышни привезли с собой остатки утвари, украшений, меняли по крестьянским хозяйствам накидки и воротники, связанные Лизонькой, на картошку, хлеб. Искали в лесу грибы, собирали изрядно одичавшую вишню, смородину, малину, крыжовник, не представляя, как сберечь добро при неимении сахара. Дарью Павловну мучили приступы сердца, она отекла, распухла, с трудом поднималась с постели. Дом стоял неприбранный, жалкий. Зимой у тетушек не было дров, они жгли в печке сначала дворовую утварь, потом кресла. Елизавета Павловна рассказывала, как навострилась топориком колоть стулья на щепочки, потому что печка давно забилась, разжигать огонь в ней становилось к весне уже трудно, дым шел в комнату, от чего Дарья Павловна задыхалась еще больше.

Пианино за год расстроилось, но настройщики остались в прежней жизни. Катя и Милка привезли с собой скрипку и виолончель, которые, кроме них, никому были не нужны и обменять на еду их было невозможно. По вечерам по-прежнему играли сонаты Бетховена, струнные квартеты Гайдна, ноктюрны Шопена… Распад мира вокруг не тронул только инструменты и ноты.

Приехал Костя, которого отпустили с завода на две недели. Вид голодающих сестер потряс его. Сам он на Украине не голодал, но твердо намеревался переехать в Москву, забрав туда и сестер. По его словам, в Москве и голод был не столь сильным, и магазины работали, и даже кинематограф… Шурка Старикова еще зимой тоже уговаривала Марусю решиться на переезд, повторяя, что в Москве работают и музыкальные училища, и консерватория. Представить, что где-то проходят концерты, было трудно…

Решение пришло неожиданно: в августе в город вошел белоказачий корпус Мамонтова.

– Костя… – в комнату, где заседал семейный совет, опираясь на палку, вошла Дарья Павловна.

– Дарья Павловна, зачем вы встали, вам лежать надо, – воскликнула Катя.

– Костя, – повторила за сестрой, с трудом усаживавшейся в кресло, Елизавета Павловна, – барышень надо вывезти в Москву.

– Знаю, – ответил тот.

– Мы не оставим вас тут одних… – воскликнула Милка.

– Мы из своего имения никуда не тронемся. Тут наша жизнь, – Елизавета Павловна посмотрела на Костю, а тот отвел глаза.

В комнате на мгновение повисла тишина. Лиза поднялась со стула, подошла к окну, обхватив руками плечи.

– Нет, определенно, не оставим! – вслед за Милкой воскликнула Катя. Тут Лиза отвернулась от окна, обвела девочек глазами:

– Девочки, вы должны ехать. С тетушками останусь я.

– Как? Нет, ни за что, мы без тебя… – загалдели наперебой Катя с Милкой.

– Вы уже взрослые, – задумчиво произнесла Лиза. – Вам давно пора самим справляться, без меня.

– При чем тут справляться… мы тебя не оставим тут… Нельзя же так, вдруг, с кондачка…!

– Лиза, ты должна ехать. Мы прекрасно справимся сами… – Дарья Павловна закашлялась… – мы… сами… а… ты должна…

– Дорогие мои, я все уже обдумала. Если вы меня тут не оставите, уеду в Тамбов, буду присматривать за домом и приезжать к вам. В Москву я не поеду. – Лиза посмотрела на Костю, сидевшего, уткнувшись взглядом в пол.

– Девочки без тебя… не смогут… – Дарья Павловна пыталась совладать с душившим ее кашлем.

– Они Дуню возьмут. Вам от нее никакого проку, – заявила Лиза, и в комнате снова наступила тишина. Лиза высказала давно обдуманное.

Молчание прервала Оля. Она долго объясняла, почему Ермолины никуда не поедут: как-нибудь прокормятся, а может, и перемены начнутся. Костя кричал на сестру, что перемен ждать неоткуда, что после казаков придут еще какие-то банды. Оля сердилась, горячилась, как всегда, доказывала, что белоказачий корпус – это не банды, но сама не верила своим словам, потому что погромы и разбой, по слухам, только усиливались. Она цеплялась за надежду, что найдется сила, которая прогонит Советы, губчека, ненавистную ей чернь. Зрелище разгромленного книжного магазина, книги, не тронутые чернью за ненадобностью, валявшиеся на полу, раздавленные сапогами и вонючими валенками, стояло у нее перед глазами. Оля отказывалась верить, что эта голодная, звериная жизнь может продолжаться долго. В Москву ехать категорически отказывалась – в столицах власть большевиков падет последней. Но Костя, собственно, и не звал старшую сестру с ее мужьями в Москву, ясно было, что он с трудом представляет себе, как сумеет устроить в столице трех младших.

Часть 2

Зеркальный вестибюль

За захлопнувшейся дверью

Вестибюль был просторным и роскошным, с гранитным полом квадратиками. По обе стороны от входа красовались двухметровые арочные зеркала, обрамленные лепными карнизами. Зеркала отражались друг в друге, вестибюль, а вместе с ним и барышни, глядевшие в них, а вместе с ними и новый мир, и их новая жизнь превращались в прекрасную бесконечность, где множились отражения, полные тайн, историй, образов. Историй необыкновенных людей, живших в этом доходном доме, построенном как раз перед германской войной.

Приехав с братом и Дуней, прислугой тетушек Оголиных, на извозчике с Павелецкого вокзала, сестры разглядывали вестибюль дома восемь в Большом Ржевском переулке, пока извозчик и Дуня заносили в дом вещи. Нельзя сказать, что барышни изумились или оробели. Дом как дом, большой, конечно, в Тамбове не было семиэтажных домов, но именно таким и должно быть их новое жилище. За дверью вестибюля осталась поразившая своими размерами, обилием столь же огромных домов замощенная Москва тысяча девятьсот двадцатого года. Остались горожане, бежавшие по промерзлым, не чищенным от снега улицам, кто в рваных ушанках и бушлатах, кто в ватниках, как тамбовская чернь, кто в приталенных пальто и тонких шнурованных ботинках и шляпках. Осталось широкое Садовое кольцо с заснеженными дубами, магазины – в Москве отнюдь далеко не все заколоченные, – с вывесками, сулившими еду, керосин, спички и даже мыло. Осталась улица, которую Костя назвал «Поварской», сказав, что именно тут жила Наташа Ростова, но дом ее он показать не смог: все дома выглядели одинаково грязно-закопченными. Все это осталось за захлопнувшейся дверью, впустившей сестер в зеркальный вестибюль.

В вестибюле царил мир иной. Пахло чем-то свежим и пыльным одновременно, слева широкая лестница с мраморными, совсем чуть-чуть выщербленными ступеньками, вела наверх. Из-под лестницы снизу, по правую сторону вестибюля, появился мужчина в ватнике, представившийся барышням «смотрителем дома». Он распахнул дверь лифта с привычной для сестер учтивостью. Лифт был просторный, тоже с зеркалом и со скамьей, обитой красным бархатом.

– Раньше и ковры такого же цвета на лестнице были, и бронзовые пруты с бомбошками. Пруты-то, вон, остались, да ковры износились. А новые разве теперь найдешь! Так и живем без ковров. Разруха… Вы, я слышал, тамбовские барышни будете? Из дворянок? Милости просим.

– Костя, на каком этаже наша квартира?

– На шестом.

Сестры притихли. Лифт остановился и, как только они вышли, вновь поехал вниз, за «смотрителем», вещами и Дуней, оставленной для присмотра. Катя со скрипкой в руке, Милка с виолончелью, которую она не выпускала из рук всю ночь в поезде, где они сидели, как выражалась Маруся, «на торчке» в переполненном вагоне, все три с ридикюлями, остановились на лестничной площадке.

– Какие потолки высокие, – смогла лишь вымолвить Катя. – В Тамбове такие только в присутствиях были и в Губернском собрании.

Костя нажал на кнопку звонка. Минут через пять за дверью послышались шаги и женский голос: «Вы к кому?»

– У меня ордер на три комнаты, – ответил Костя.

Послышались звуки открывавшихся замков, в дверь просунулась голова женщины средних лет с курчавыми темными волосами, характерными черными глазами и сероватым одутловатым лицом.

– Вы кто? – спросила она подозрительно и строго.

– Мы – Кушенские. Мария, Екатерина и Людмила, – ответил за сестер Костя.

– А почему звоните один раз? – спросила женщина.

– А сколько надо?

– Смотря к кому вы пришли. К Моравовым один звонок, к нам два.

– Мы к себе пришли, у нас ордер на три комнаты в этой квартире, – повторил Костя.

– Вы жить тут собрались? Вы Кушенские? – все еще обороняя дверь, спросила женщина. – Значит, у вас будет три звонка. Бегать вам открывать дверь тут некому. Сразу договоримся: Кушенским – три звонка.

– Впустите нас в квартиру, пожалуйста, – негромко, своим особенным голосом произнесла Маруся.

– Да ради бога! Только ордера предъявите, – женщина отступила от двери, сестры и Костя вошли в квартиру.

Костя показывал женщине бумаги, Катя и Милка озирались. Большая прихожая с паркетными полами, свежими, не замызганными. «Точно, как в Губернском собрании», – прошептала Милка. Потолки с лепными карнизами, паркет елочками, справа от входа – белая дверь в узорчатых филенках, напротив – вторая, двустворчатая с матовыми стеклами, влево убегал коридор. Барышни очнулись от голоса брата:

– …а с виолончелью – это младшая, Людмила, или Милочка. А меня зовут Константин Степанович.

– Дарья Соломоновна, – представилась женщина.

Сестры последовали за женщиной по коридору, не столько длинному, сколько узкому. Показав на дверь по правую руку – «тут Дина живет», – Дарья Соломоновна остановилась перед следующей:

– Ваша первая комната. Пойдемте, покажу две остальные, а дальше сами смотрите, мне обед-таки надо готовить, – она свернула налево и повела сестер дальше, тыкая пальцами на двери по обе стороны коридора.

– Туалет, коммунальный, это кухня… Тут темная комната, без окна… Дальше Трищенки живут, а вот две ваши комнаты. И как это вам сразу три комнаты дали? Это за какие заслуги? Мы вчетвером в одной живем, а вам троим сразу три! Вы где-нибудь слышали, чтобы на одного человека давали целую комнату? Я никогда не слышала. А говорят, все теперь равны.

Одна комната – та, первая, на изломе коридора, была среднего размера, с окном, выходившим на Большой Ржевский. Вторая – в конце коридора, – маленькая, выглядела сумрачно, окна смотрели на стену соседнего дома и на задний двор, куда солнце, судя по всему, заглядывало редко. Зато третья комната была роскошной: метров двадцать, балкон с лепниной и видом на Малую Молчановку и на желтый двухэтажный особняк. Комнату заливало зимнее солнце. «Какая красивая», – выдохнула Милка, все прижимая к груди виолончель…

В «красивой комнате» поселили Марусю с Катей, в первой, на изломе коридора – Милку. Темноватую и сыроватую комнату решили придержать для Шурки, которая должна была приехать со дня на день. Костя положил глаз на темную комнату без окна, заявив, что «Дуню пока поселим сюда, дальше я разберусь». Как он собирался разобраться с комнатой, сестры не понимали, да и не задумывались. Они не задумывались даже о том, каким образом брат выбил ордера на жилье для них самих. Гораздо больше их занимало то, что наконец они увидят Костину жену.

Брат опять всех поразил, и в разгар войны, гетманщины, прихода то белого корпуса, то большевиков, нашел себе на Украине жену! Мария, которую муж звал Муся, дородная, кровь с молоком хохлушка непонятного сословия, въехала в Москву женой столичного инженера Константина Степановича Кушенского, уже имевшего имя в кругах химиков, заслуги перед властью и немалые связи. Как ценный кадр Костя получил две комнаты в коммунальной квартире на Покровке, где Муся тут же поставила себя хозяйкой. За словом в карман она не лезла, могла и соседскую кастрюлю в окно выкинуть, если та окажется на двух конфорках, раз и навсегда закрепленными за нею. Появляясь изредка в квартире дома с зеркальным вестибюлем, Муся так же твердо давала понять Дарье Соломоновне, что в случае чего за сестер мужа тоже будет кому заступиться.

За пару недель сестры освоились. Как выяснилось, дверь при входе в квартиру вела в закуток, где прятались две комнаты семьи художника, Александра Викторовича Моравова. Его имя было известно и в Тамбове: продолжатель традиции передвижников. До революции ему с женой Еленой Николаевной, красавицей польских кровей, и с сыном, принадлежала вся квартира. В восемнадцатом их уплотнили, оставив две комнаты. Еще две комнаты были заняты въехавшими в процессе уплотнения: некой Александрой Маркеловной с мужем и семьей Трищенко, или, как выражалась Дарья Соломоновна, «Трищенок». Глава семьи Трищенок служил в какой-то советской конторе, был толст, пузат, ходил по квартире в майке, его жена – невыразительная женщина – работала тоже в конторе, а годовалая дочь оставалась днем под присмотром полуслепой бабушки. Единственная дверь на правой стене длинного коридора вела в огромную главную комнату квартиры, служившей при Моравовых, видимо, залом, а теперь заселенную семейством Хесиных, состоявшим из Дарьи Соломоновны, ее мужа Анатолия Марковича и их детей: восемнадцатилетней красавицы Ревекки – или Ривы – и пятнадцатилетнего Соломона. Третья дочь Хесиных, Маня, жила отдельно, где-то в Марьиной Роще.

Все въехавшие в процессе уплотнения были людьми с характером и твердыми намерениями отстаивать каждую пядь доставшейся им коммунальной территории. В квартире царило семейство Хесиных, вызывавшее у Моравовых сдержанную неприязнь, а у Трищенок – трепет. Хесины приехали из Смоленска, который до войны входил в черту оседлости, держали они там до революции гостиницу на окраине города. Дарья Соломоновна крепко поставила дело, успевая быть и кухаркой, и горничной, погоняя мужа, держа на подхвате Маню, но всячески оберегая от работы любимицу Риву. В Москве Анатолий Маркович получил место в тресте столовых, Дарья Соломоновна сидела дома, опекая Риву, которая посещала какое-то училище, и Соломона, готовившегося поступать в химико-технологический институт.

В Москве был почти такой же голод, как и в Тамбове. Дарья Соломоновна изредка жарила на кухне вонючую рыбу, добытую мужем в недрах общепита, а в основном обитатели роскошной квартиры на Ржевском сидели на хлебе и картошке, не брезговали оладьями из картофельной шелухи на постном масле, редко разживались пшеном. Дарья Соломоновна научила Катю и Милку варить «кулеш» – суп из пшена на воде, куда следовало добавлять, – если есть, – картошку и постное масло. Дарья Соломоновна все приговаривала, что если его «забелить молоком, а лучше сметаной, то пальчики оближешь», но молоко и сметана, похоже, тоже остались в прежней жизни.

Сохраняя сложный нейтралитет с семейством Хесиных, сестры тут же сдружились с Моравовыми. Те жили в страхе ожидания трищенок или еще более красочных персонажей, подобных тем, что встречались теперь на улицах, в конторах, в магазинах, составляя, собственно, новую популяцию. После обучения в Академии художеств, жизни в Италии, Франции, дружбы с поздними французскими импрессионистами, после успехов Александра Викторовича по продвижению нового, реалистичного, но одновременно дышащего светом и воздухом искусства в России… После признания и даже наград, полученных им от советской власти за потребную новой эпохе, при этом весьма недурную картину «В волостном загсе», которую Союз художников намеревался поместить в Третьяковскую галерею! После всего этого оказаться заточенными в двух комнатах за дверью, ведущей в остальную часть их собственной, купленной в 1913 году квартиры, которую заселяют особи, подобные трищенкам! Это плохо укладывалось в голове Моравовых, и к вселению трех тамбовских дворянок, образованных и деликатных, они отнеслись, как к счастью.

Костя, обустроив сестер, с головой ушел в работу в московском институте технологий производства цветных и благородных металлов, с причудливым названием Гинцветмет. Входил он и в разные комиссии при Наркомате тяжелой промышленности, имел несколько патентов на производство каких-то сплавов, дружил с профессурой и академиками института, знал самого Орджоникидзе. Несмотря на занятость, частенько забегал проведать сестренок, горевал, что те живут в нищете, голодают. Украдкой от жены Муси подбрасывал им крохи от своего наркомовского пайка, и непременно был уличен в этом Мусей, ворчавшей, что сестры сели им на шею, а они сами недоедают… Барышни на Мусю не обижались. Маруся относилась к жене брата со свойственной ей сдержанностью, а Катя и Милка – две души нараспашку, любящие всех и вся, – приняли Мусю безоговорочно, не задумываясь ни о ее характере, ни о беспородности хохлушки из украинского местечка.

Катя и Милка относились к миру, как к данности, созданной для радости. Худенькая Катя и полненькая Милка, обе маленького роста, в отличие от трех высоких старших сестер, излучали безмятежное согласие со всеми. Безоговорочно приняли верховенство Дарьи Соломоновны на кухне, не сплетничали о сидевшей на шее у родителей красотке Риве. Вспоминали Лизоньку, вздыхали, перечитывая письма от Оли, но не погружались в раздумья и воспоминания, а больше заботились о хлебе насущном, о том, чтобы вовремя вымыть полы и не прогневать Дарью Соломоновну.

Вскоре приехала Шурка Старикова, которую поселили в сыроватой угловой комнате. Они с Марусей устроились преподавателями по классу фортепьяно в государственное музыкальное училище, созданное еще в конце прошлого века усилиями пяти сестер Гнесиных и прославившееся на всю Россию. Руководили им теперь две младшие из сестер – Елена Фабиановна и Ольга Фабиановна Гнесины. Они мгновенно оценили дар и уровень подготовки Маруси и Шурки. Еще бы, школа Старикова, лучшего педагога России! Взяли они в училище студентками и Катю с Милкой, и даже выхлопотали им стипендию.

Маруся непонятным образом умудрилась приобрести кабинетный рояль, который грузчики, повернув «на попа» и чертыхаясь, полдня тащили на шестой этаж, а затем проносили боком по коридору. То, что на рояль пришлось потратить все имевшиеся у сестер деньги и даже занять что-то у Моравовых, сестер не смутило. Счастье от того, что Марусе удалось найти инструмент, было сильнее чувства голода, преследовавшего их в Москве не меньше, чем в Тамбове, и жизнь с каждым днем казалась им все прекраснее.

– Милуша, Катя, Маруся, невероятная удача! Достал вам отрез сатина, смотрите! – Костя прибежал с Покровки на Ржевский.

– Костя, в цветочек, какое чудо! Милка, смотри.

– Тут хватит на два платья, – Милка, помимо всего прочего, научилась у Лизоньки шитью. – Какое счастье, что мы привезли из Тамбова мамину швейную машинку!

– Да уж. Новый «Зингер» мы вряд ли смогли бы купить, да и не нашли бы.

– Положим, нашли бы, теперь же нэп, в коммерческих магазинах все найдется. Но купить, конечно, не смогли бы… Катя, тут только два платья выходит! Три – никак.

– Как, три не выходит? Что же делать?

– Катя, три никак не получится. Сама посмотри.

– Да… Значит, два. Тебе и Марусе.

– А тебе? Нет, так не годится, тебе платье нужнее, чем мне, ты только и делаешь, что по утрам подмышки штопаешь.

Маруся сидела с книгой на узеньком жестком, пузатом диване, читая книгу и не мешая сестрам обсуждать, кто может обойтись без платья.

– Катя, а если поперек раскроить?

– Как поперек? Коротко будет.

– Нам с тобой не коротко, мы маленькие. А Марусе придумаем какую-то оборку, или я крючком кружевную планку свяжу, мы ее по талии пустим.

– Правильно. Как я тебя люблю, Милка, ты всегда найдешь выход.

– Ну что, поделили платья? – Костя с усмешкой вошел в комнату, неся чайник. – Маруся, чай завари, что ты сидишь? Как у вас с деньгами?

– Ничего, Костя. Маруся двух новых учениц нашла. Мы почти расплатились с Еленой Николаевной за рояль. Пшено и картошка у нас пока есть, есть масло постное… Даже иногда молоко покупаем на Никитской в коммерческом: Маруся что-то кашлять стала.

– Маруся, ты чай, в конце концов, заваришь? – Костя вытащил из кармана пиджака маленький кулечек из хрустящей пергаментной бумаги. – Вот, с премии купил. Только Мусе не говорите.

– Печенье! Настоящее курабье! Костя, миленький… Давайте все срочно пить чай, – Катя радостно доставала с подоконника – буфета у сестер не было – чашки с блюдцами, позолоченные ложечки, тамбовское наследство. Маруся отправилась на кухню ставить чайник.

– Костя, – сообщила за чаем Милка. – Меня в оркестр берут, представляешь? В самой консерватории! Деньги не такие уж большие, но все же. А главное – там прекрасные музыканты.

– Деньги… – произнесла Катя. – Так хочется сыра… Помнишь, Милуша, наш базар? Непременно со следующей стипендии надо купить сыра. Костя, а правда, что скоро карточки отменят, и хлеб можно будет по государственной цене покупать?

– Правда. И совзнаки отменят. С Нового года введут червонцы.

– Червонцы? Как при царе? – Катя перевела взгляд на Милку. – Милка, ты мне не ответила. Помнишь, как мы на базар после гимназии ходили?

Катя задумалась… Какой был базар в Тамбове! От Тамбова у них остались только инструменты, швейная машинка… Нет, не только, вот, мамин сервиз на столе, ложечки позолоченные. Две чашки, правда, с трещинами, но разве в этом дело? В доме на Дубовой отец держал стопку червонцев в столе и выдавал им с Милкой монетки, отправляя их по утрам в классы. За эти монетки на базаре можно было купить столько всего… И сыра, и кеты, и орехов. Скоро опять будут червонцы. Они представлялись Кате прежними хрусткими продолговатыми купюрами с двуглавым орлом. Жаль, что не будет золотых монет с портретом царя с бородой, такой похожей на отцовскую. Вряд ли такие появятся… Но станет вдоволь молока, снова можно будет покупать кету, орехи. Все наладится! А Оля все предрекала катастрофу. Ну, у нее характер непростой, а скоро все станет по-прежнему, и даже Оля поймет, как ошибалась.

– На Тамбовщине крестьянское восстание только что было. Не только у нас, по многим областям прокатилось. Все, пора заканчивать с продразверсткой, никто не хочет работать бесплатно, – Костя не замечал, что Катя не слушает его, погрузившись в воспоминания о червонцах, орехах, об их тамбовской, исполненной стольких прелестей, жизни.

– Восстание? Костя, что ты говоришь? – воскликнула Милка. – А что Таня, Оля? Мы давно от них писем не получали.

– Они в порядке. Таня натерпелась, конечно страху, когда антоновские банды в Кирсанове и в Карай-Салтыкове шуровали. Но обошлось. Николая Васильевича не тронули.

– А Таня тебе пишет? – очнулась Катя от своих мечтаний. – А нам почему нет? Последнее письмо было месяца полтора назад.

– Чурбакову поставили личный телефон! Я им иногда звоню, когда в Наркомате по делам случается бывать.

– Телефон! – ахнула Катя. – Двадцать второй год на носу. Скоро Рождество. Как жаль, что теперь его не празднуют. Непременно приходи вместе с Мусей к нам на Новый год, слышишь! Шурка будет играть, мы с Милкой тоже. Но расскажи нам про Таню, что она? Как Тамарка, племянница наша? Наверное, совсем барышня, восемь лет уже.

– Таня стала совсем барыней, я это по голосу слышу. Чурбаков в больнице теперь главный хирург и хирург-гинеколог, светило. Таня весной собирается в Москву.

– Таня с ним приедет, Тамарку привезут? – Катя забыла свою минутную грусть, засветилась радостью. – Как им понравится наша квартира! Жаль, что они не надолго приедут. Таня могла бы с нами и пожить, правда, Милуша?

– А Чурбаков все такой же картежник? – у Милки, как и у Кати, был свой, особый ход мыслей. – Костя, ты не знаешь, в Кирсанове есть общество преферансистов для него? Нет, Катюша, Таня не захочет у нас пожить, не оставит она мужа одного надолго. Определенно не оставит…

– Определенно не оставит, – снова вздохнула Катя.

Если бы можно было сделать так, чтобы и Таня с Чурбаковым, и Оля… с мужем… с каким именно мужем, неважно… Если бы они все жили тут, в Москве, в доме. В комнате, скажем, Трищенок… Они бы радовались зеркальному вестибюлю, лифту со скамьей красного бархата. У всех было бы спокойно на душе.

– Маруся… Ты не будешь сердиться? – Катя умоляюще посмотрела на сестру. – Ты не любишь несерьезную музыку, я знаю. Можно мы с Милушей один только разик на твоем рояле сыграем романс? Костя, давай, споем все вместе… Маруся, не говори, пожалуйста, что это пошло… Помните, как мы в имении у реки пели?

Ночь светла, над рекой тихо светит луна,

И блестит серебром голубая волна…

…К тебе грезой лечу, твое имя шепчу,

Милый друг, нежный друг, о тебе я грущу…

Браки совершаются на небесах

– Костя, меня беспокоит, что Милка возвращается после концертов в консерватории домой поздно вечером. Хоть от Никитской и недалеко, но все же ночью… одной, да еще с виолончелью, – Маруся давно хотела поговорить со старшим братом о Милке, но тот не успел сказать своего веского слова.

– Меня провожают, – неожиданно бросила Милка.

– Правда? И кто же это? – тут же поинтересовалась Катя.

– Наш контрабасист из оркестра. Моисей.

– Он влюблен в тебя?

– Катя, что за вопрос? – засмеялся Костя, а Маруся подумала, как права была Оля, говорившая, что у Кушенских это в крови… Непременно все обсуждать, иметь обо всем свое твердое мнение.

– Костя, я же должна знать, кто Милку по вечерам провожает!

– Моисей – интеллигентный и порядочный молодой человек.

– Как Соломон?

– Катя, какие странные у тебя ассоциации! При чем тут Соломон?

– По твоему рассказу, они похожи. – Катя вновь мечтательно задумалась. Милку провожает Моисей, контрабасист, ей хотелось представить его. – Определенно, они должны быть похожи с Соломоном, два молодых интеллигентных человека из еврейских семей.

– Что такое, по-твоему, интеллигент? Родители Соломона в Смоленске гостиницу держали. А его мать? Малообразованная, вздорная женщина.

– Костя, как ты можешь так судить! Дарья Соломоновна, конечно, с характером, ну и что? А Соломон безусловно интеллигентный. Ты же, наверное, его встречаешь в институте? По-моему, он очень к тебе тянется, и это прекрасно, правда, Милуша?

– Катя, а ты сама, часом, в Соломона не влюблена? – спросила Милка. – Он еще почти ребенок. Семнадцать лет только.

– Семнадцать, да. Ничего я не влюблена. Просто он очень хороший.

– А Моисей мне совсем не нравится, если тебе уж так необходимо это знать… Он вообще чудной! Все нормальные люди контрабасы в оркестре оставляют, а он свой домой таскает каждый вечер. Боится, что его из оркестровой ямы ночью украдут, что ли? Теперь, правда, стал оставлять, теперь он мою виолончель таскает. Идет за мной с виолончелью и все время что-то рассказывает, рассказывает. И никакой он не интеллигент. Как и Соломон, из какого-то местечка.

– Соломон не из местечка! Смоленск – большой и красивый город. Мне Соломон показывал фотографии в альбоме. Там дома не хуже, чем в Тамбове. И вообще, Смоленск даже больше Саратова…

– Катя?! Какие познания! Это тебе все Соломон рассказывал? – Милка бросила взгляд на Марусю, ища у сестры поддержки, но та, по своему обыкновению, помалкивала. – Ну, бог с ним, со Смоленском… А Моисей определенно из какого-то маленького местечка. И мне с ним совсем неинтересно. Провожает, ну и пусть себе провожает, если ему охота каждый вечер контрабас таскать за мной. И мою виолончель…

Моисей любил исторические романы, с удовольствием говорил о походах Суворова. Катя считала, что он хорош собой: среднего роста, худощавый молодой человек, с челкой гладких смоляных волос. Моисей всегда носил рубашки апаш и с трудом говорил по-русски: происходил он из огромной еврейской семьи, жившей действительно в безымянном местечке, то ли под Бердянском, то ли под Бердичевым. Его многочисленные дядья, братья – двоюродные и троюродные – после революции подались за границу, а Моисей – в Москву.

Милка же твердила, что терпеть его не может, и пеняла Кате за то, что та «приваживает его к дому». Когда вечером раздавались три звонка, она бежала прятаться. Лучше всего – в покоях у Елены Николаевны, там она была недосягаема, но к ней неудобно бегать каждый вечер, и Милка пряталась, где попало. В ванной, в Катиной с Марусей комнате, в собственной комнате под столом, крича сестрам: «Меня нет дома! Скажите ему…»

Моисей не мог не слышать Милкины крики, вероятно, они даже расстраивали его, но он не подавал виду и не смущался…. Вопреки всему, приходил каждый вечер, когда в консерватории не было концерта. Кате было неудобно перед Моисеем, она бежала ставить чайник. Моисей молча улыбался, неловко вытаскивая из кармана брюк кулечек либо с карамелью, либо с печеньем, которое он, как правило, тут же и просыпал на пол. Катя приносила чайник, доставала чашки, сидела с Моисеем, который развлекал ее разговорами, поджидая, когда Милке надоест прятаться и она выйдет к ним. Моисей мог сидеть весь вечер, улыбаясь и продолжая пить пустой чай, не притрагиваясь к принесенным сладостям. Когда Маруся выпроваживала его из их с Катей комнаты, он перемещался к Хесиным, вел разговоры с Соломоном, если тот был дома, а если его не было, то с его отцом, Анатолием Марковичем. Он высиживал Милку, как наседка высиживает яйцо.

Моисей и Милка поженились через год, и Моисей перебрался на Ржевский с книгами и контрабасом, который, несмотря на насмешки жены, все норовил прихватить с собой после концертов, так спокойнее. Сестры не задумались, хорошо ли, что их сестра, тамбовская дворянка, вышла замуж за еврея, и что она, также не задумываясь ни на минуту, прописала мужа в своей комнате. Ведь главное, что Моисей любил Милку, любил их всех, а Милка нашла в своем сердце способность наконец полюбить его. «А как его не полюбить? – повторяла Катя. – Такой славный, такое доброе сердце, тебя обожает. И Костю полюбил, и Соломона, играет с ними в шахматы. И они его любят, правда, Милуша?»

По утрам, отправляясь в училище, Катя встречалась взглядом с зеркалами вестибюля, отражавшими бесконечное количество раз ее худенькую фигурку, скрипку, ее новый мир. В нем столько нового, необычайного. Моисей, Соломон, Елена Николаевна… В нем столько доброты, столько красоты, счастья…

Костя стал чаще бывать вечерами на Ржевском, болтая с Моисеем и Хесиными о политике. Сестры подтрунивали над ним, что тот ходит из-за Ривы, не дай бог, Муся узнает, будет гроза. Костя сердился, от чего сестры веселились еще больше, пеняя брату, что тот и на Шурку Старикову заглядывается… К Марусе по вечерам часто приходили ученики, Милка все свободное время проводила на кухне, перенимая у Дарьи Соломоновны кулинарные премудрости. Для Кати же не было большей радости, чем проводить время с Еленой Николаевной Моравовой. Та часто зазывала к себе в гости, в свой закуток за двойной резной дверью, именно Катю, считая Милку слишком простушкой, а Марусю– слишком себе на уме… А вот Катя… Катя – это просто ангел.

В отгороженном от остальной квартиры мире Катя перебирала содержимое огромной шкатулки с украшениями Елены Николаевны. Она знала его уже на память, но от этого рассматривать сокровища не становилось менее интересно. В хозяйке сокровищ Кате нравилось все: тонкие, слегка тронутые сединой волосы, собранные в пышный мягкий пучок с выбивающимися прядями, темные платья с кружевными воротниками, подколотыми у горла брошью. Елена Николаевна рассказывала о жизни Моравовых в Италии, в Париже, дарила Кате безделушки. Портрет мамы Елены Николаевны, польской графини, привел Катю в восторг: на фарфоровом овале, обтянутом пурпурным бархатом, темноволосая женщина с точеными чертами лица в розовом платье с декольте позировала, держа на руке голубя.

Дарья Соломоновна, которой Катя прибежала показать миниатюру на кухню, только хмыкнула: «Барские подачки? Зачем это вам, Катя, за это же никаких денег никогда не дадут?»

– Дарья Соломоновна, это прекрасная работа, прошлого века!

– Ну-ну, – сказала Дарья Соломоновна и пошла прочь из кухни, унося шипящую сковородку с тушеным фаршированным карпом.

– Маруся, смотри, это мама Елены Николаевны. Необычайно тонкая работа. Даже Дарье Соломоновне понравилось.

В прихожей прозвучало три звонка. Катя бросилась открывать дверь. В квартиру вбежала Милка.

– Катя, пойдем скорей ко мне. Маруся дома? Маруся, иди скорее!

Сестры вбежали в Милкину комнату. Тут Маруся спохватилась:

– Милка, а где твоя шуба?

– Шуба? Она уже такая старая. Посмотрите! – Милка разжала ладонь. – Смотрите, какие огромные бриллианты. И такой чистой воды.

– Откуда они у тебя? – в ужасе спросила Маруся.

– Вхожу в вестибюль, там стоит интеллигентный человек и говорит: «У моей жены украли шубу. Купить не могу, а она кашляет, ей без шубы никак нельзя. Хожу по квартирам, хочу ее бриллианты на шубу обменять. Хоть старую, как ваша. Убыток, конечно, а что сделаешь?»

– Ты поменяла свою шубу на эти стекляшки? – закричала Маруся.

– Почему стекляшки… – Милка не успела договорить, а Маруся, накинув платок, бросилась к выходу, вниз по лестнице.

– Что с ней? – спросила Милка. – Она, что, думает, что это не бриллианты? Катя, почему ты молчишь?

– Ох, Милуша… – только и могла вымолвить Катя.

Катя и Милка плакали, Маруся, вернувшись и сообщив, что мужика из вестибюля, конечно, и след простыл, ходила из угла в угол, выговаривая Милке. Пришел Моисей, втащив в квартиру свой контрабас. Он только вздохнул, услышав рассказ о шубе. «Ничего, Милуша, – приговаривал он, гладя по волосам рыдающую жену. – Ничего. Шуба – не самое главное в жизни. Главное, чтобы у тебя не пропала вера в людей. Хороших людей гораздо больше, чем плохих. На дворе уже почти весна, к зиме подкопим денег, сошьем тебе пальто. Не плачь».

Прошел двадцать третий год, пробежал двадцать четвертый. Костю перевели из Москвы обратно на Украину. Теперь он работал на Горловском коксохимзаводе в Донецкой области. Сестры не расстроились от разлуки с братом, они радовались, что того отправляют на все более ответственные участки. Значит, ценят его на работе! Даже Муся, хотя и ворчала, как ей не хочется уезжать из Москвы, не считала Донецкую область провинцией. Сестры – тем более. Разве их Тамбов был провинцией? Там были театры, одна из лучших в стране музыкальных школ. А Саратов, где учился Чурбаков? Огромный город, где собирались поволжские промышленники, купечество, университет там отменный. И в Тамбове, и в Саратове бурлила культурная, духовная жизнь. Конечно, в революцию многое поменялось. Но революция давно прошла, разруха – тоже, скоро, совсем скоро, во всей стране все станет опять хорошо, уже все расцветает. Хоть Кирсанов взять. Город небольшой, но и в нем интересная жизнь! Прекрасное общество, кстати, немало художников, как пишет Таня, не говоря уже о сообществе талантливых врачей. А брат Николаша замечательно живет в Чите, недавно приезжал в Москву, уже с женой.

При мысли о Николаше Катя всегда грустила. Брат отдалился от них, жену его они и видели-то пару раз. Вспоминая о нем, Катя тут же вспоминала и об Оле, которая тоже жила своей жизнью, переписываясь лишь с Марусей. Катя не думала о том, что революция, их бегство от голода из Тамбова в Москву раскололи жизнь семейства Кушенских на «до» и «после», она не думала о том, что у дерева много ветвей, какие-то отсыхают, опадают, и их рано или поздно забывают. Ее мир, огороженный зеркальным вестибюлем, провожавшим ее в училище, был прекрасен, полон любимых персонажей, привычных и родных, как сестры, новых, но тоже уже дорогих, как Моисей, Соломон, Елена Николаевна. И Костя вернется рано или поздно из Донецка, а там он непременно найдет прекрасное общество, это же такой интересный город! Какая жалость, что он забросил скрипку…

Катя очнулась от мыслей, услышав два звонка. Шагов Дарьи Соломоновны в коридоре не было слышно, она побежала к двери: Соломон пришел из института, усталый, голодный, а дверь никто не отопрет. Соломон за годы жизни сестер в Москве, – на их глазах, надо же! – превратился из подростка в интересного юношу. Этим мартом справляли его двадцатилетие. Среднего роста, с носом горбинкой, темно-голубыми глазами слегка навыкате, с короткой курчавой шевелюрой… Кате он казался особенным, главное, необычайно умным, у него были такие точные суждения. И, кстати, неплохо играет на рояле. Жаль, что тоже забросил инструмент. Но один этюд Шопена у него получается просто отлично.

– Соломон, я знала, что это ты. Всегда узнаю твои звонки. Ты как-то по особенному звонишь.

– А что, мамы дома нет?

– Как у тебя в институте дела? Ты устал, наверное? Есть хочешь? Действительно, а где Дарья Соломоновна? – Катя шла за Соломоном по коридору. Тот, дойдя до своей комнаты, оглянулся: «Катя? Вы сегодня будете играть? К вам кто-нибудь собирается?»

– Разве что Шурка придет.

– Шурка? Позовите меня, когда будете чай пить.

«Ему Шурка нравится», – подумала Катя, входя в свою комнату. – Прекрасная была бы пара. Но она на восемь лет его старше. Хотя разве это имеет значение?». В дверь постучали: «Катя?»

– Удивительное дело, Катя, но мамы нет дома. Посмотри на кухне, она поесть мне что-то приготовила? Наверняка приготовила. Но я не знаю, где искать и как разогреть…

– Конечно, Соломончик, – Катя побежала на кухню. – Соломончик!

– Что?

– На вашей конфорке стоит что-то из моркови…

– «Что-то из моркови»! Это цимес.

– Да-да. А на столе, под полотенцем, сырники и еще… Еще курочка. Что тебе разогреть?

– Курочку и цимес.

– Я быстро. Тебе в комнату принести?

– Буду признателен. – Соломон удалился в свою комнату.

Катя возилась на кухне, когда внезапно появилась Дарья Соломоновна.

– Катя! Почему вы трогаете нашу еду? В чем дело?

– Дарья Соломонна, я Соломону ужин разогреваю… Он пришел голодный из института, а вас дома нет…

– Это не ваше дело! Не трогайте ничего на нашем столе. Что я, по-вашему, своего собственного сына не способна накормить? Уйдите, я вам сказала. Бессовестная какая! Мать только за порог, а она уже тут как тут, крутится… Совсем стыд потеряли… И все гордятся, мы, мол, дворянки тамбовские… Постыдились бы. И Шурка, подружка ваша, ни стыда, ни совести. Старая жидовка, а все моему сыну глазки строит, и в коридоре его – своими глазами видела! – так и норовит бедром задеть. И кто нам послал вас на нашу голову. Жили как люди, пока вы сюда не въехали…

Дарья Соломоновна возмущалась, не замечая, что Кати уже нет на кухне. «Бедная Дарья Соломоновна, – думала Катя, сев с книжкой на диван в ожидании, когда придут Маруся с Милкой, – трудно ей понять, что ее Соломон уже не мальчик. Цепляется за сына из последних сил…»

Маруся в тот вечер рассказывала, что в училище сестер Гнесиных появился новый, невероятно талантливый исполнитель из Армении. Арам Хачатурян. Шурка вторила Марусе, говоря, что надо непременно пригласить его в гости. Соломон пришел как раз когда Милка накрывала чай. После чая Шурка уселась за рояль.

Катя не сводила с Соломона глаз, а тот смотрел на Шуркины пальцы, такие тонкие, порхающие по клавишам… Катя думала о том, с кем Соломон проводит вечера, он редко приходил домой так рано, как в тот день. Обычно ближе к одиннадцати, а то и за полночь. А Катя всегда прислушивалась, когда тренькнут два звонка: Соломончик пришел. Только после этого она засыпала.

К концу года Соломон заметил Катину любовь, такую самозабвенную и одновременно непритязательную. «Катя, – сказал он ей однажды по дороге из кинематографа, куда он пригласил ее, и это стало для Кати счастьем, – мне кажется, мы должны пожениться».

До глубокой ночи Катя сидела с Милкой и Марусей в своей комнате. Она и Милка то плакали, то смеялись. Маруся пила чай: «Очень трудная семья у Соломона, Катя, ты подумала об этом? Ты старше его на пять лет, это тоже играет определенную роль …»

– Маруся, Катюша любит Соломона! Ты же согласишься, что именно это самое главное!

– Соломончик такой… деликатный. И добрый… Но с характером. Это ценно, когда у мужчины есть характер!

– Вот именно, с характером. Вся семья с характером.

– Непременно хочу венчаться…

– Как венчаться, он же еврей?

– Маруся, это так красиво: венчание, свечи, запах ладана… Стать мужем и женой перед алтарем, кольцами обменяться… Такой красивый обряд!

– Катя, это обряд перед Богом.

– Ах, Маруся… Сейчас, в революцию, все так поменялось… Соломон же не ходит в синагогу, верно? Я даже думаю, что если мы обвенчаемся, он прочнее войдет в нашу семью. Я и Милку все спрашивала, отчего они с Моисеем не обвенчались. Пока церкви совсем не закрыли, надо обязательно венчаться, это совсем другой коленкор. Не знаю, как тебя убедить, но многое будет по-другому. Наша церковь, на Поварской, мне тоже нравится, но, конечно, она ни в какое сравнение не идет с церковью на Никитском, ты согласна со мной? Венчаться в церкви, где венчался Пушкин… Милка, ты как думаешь?

– Если уж венчаться, то лучше на Никитском, чем на Воровского…

– Да, верно, все время по-прежнему называю улицу Воровского «Поварской». Ты права, лучше на Никитском.

Нетрудно представить, как отнеслась Дарья Соломоновна к намерению сына. «Соломончик, это же ни на что не похоже! Что тебе, еврейских девушек мало?» И Рива, бывшая, конечно, на стороне матери, и отец семейства, тишайший Анатолий Маркович, были втянуты в семейный совет, длившийся не день и не два.

– Тебе вообще рано жениться: только двадцать, институт надо закончить. Зачем хомут на шею раньше времени? – неуверенно поддерживал жену Анатолий Маркович.

– Она старше тебя на пять лет! Старуха!

– Рива, тебе самой двадцать шесть, ты же не старуха.

– Я на двадцатилетних мальчиков не заглядываюсь.

– А как вы собираетесь жить? У нее ничего нет. Стипендия одна. У тебя тоже, – Анатолий Маркович старался увести разговор от опасной темы возраста.

– Папа, я через год закончу институт. Буду инженером. Ты же не хочешь сказать, что инженер не в состоянии прокормить свою жену?

– Ты ее нам на шею посадить собрался? – восклицала Дарья Соломоновна.

Венчались Катя и Соломон в церкви, где венчался Пушкин. Неизвестно, как Соломон объяснил это родителям, но Катя доказывала сестрам, что это еще одно подтверждение его характера и его чувства к ней.

Катя заканчивала Гнесинский институт, иногда подрабатывала в оркестре вместе с Милкой и Моисеем. Муж оказался решительным противником того, чтобы его жена работала и вообще отвлекалась на что-либо помимо семьи. Катя без колебания бросила институт, хотя Маруся пришла в отчаяние от этого поступка, даже Моисей убеждал Соломона, что как бы дальше ни сложилась жизнь, диплом скрипачки Катюше всегда пригодится. Но Соломон был непреклонен, пенял жене на то, что ее сестры, видимо, не верят в его способность достойно обеспечить семью. Катя умоляла сестер и Соломончика, которого она тут же стала звать ласково «Слоник», не ссориться. «В семье должен быть мир, – убеждала она всех. – Это же самое главное!»

Шурке Стариковой пришлось съехать из квартиры на Большом Ржевском, а Маруся перебралась в темноватую и сыроватую угловую комнату, куда едва-едва поместился ее рояль. В их с Катей прежней, угловой комнате с балконом поселились молодожены. Соломон прописался в ней, оформив в качестве «ответственного съемщика», естественно, себя как главу семьи. Это несколько примирило Дарью Соломоновну с браком сына, и она позволила отобрать у семьи Хесиных огромный буфет красного дерева. В нем не было изящества и легкости, присущих тамбовским вещицам, но он был импозантен, сделан добротно и со вкусом: Дарья Соломоновна понимала толк в вещах. Нижнюю часть буфета покрывала резьба, верхняя, застекленная, – покоилась на витых точеных столбиках. Соломон перевез в их с Катей комнату и письменный стол с двумя резными тумбами на витых ножках и бронзовыми ручками выдвижных ящиков. «Всю мебель красного дерева отдала за Соломоном», – повторяла на кухне Дарья Соломоновна.

В просторной комнате осталась и полуторная кровать – приданое Кати, и серый вздыбленный холмиком жесткий диван, на котором она спала, пока делила комнату с Марусей. Теперь они с Соломоном спали на бывшей Марусиной кровати, а диван стоял просто так. Это была необыкновенная роскошь.

Разросшаяся семья

Моравовы радовались, что семья Хесиных облагородилась родством с Кушенскими, а квартира из коммунальной превратилась в почти семейную. Когда у Милки с Моисеем не было концертов, молодежь вечером музицировала – в комнату Маруси набивалось человек по двенадцать. На эти посиделки иногда заглядывали даже сестры Гнесины. Шурка время от времени приходила с Арамом Хачатуряном. Тот был еще совсем молод – на два года моложе Кати, – он еще был лишь талантливым студентом Гнесинки, берущим классы фортепьяно, виолончели и композиции одновременно. Арам и Шурка боготворили Рахманинова, с упоением играли Равеля, рассуждая о странной, завораживающей гармонии, его, казалось бы, лишенных мелодичности «Зеркалах». Рассуждали они и о джазе, которому Хачатурян предрекал великое будущее. Импровизировали в четыре руки на рояле, а Моисей, как мог, пытался украшать их импровизации басовыми нотами своего контрабаса. «Видишь, Милуша, как хорошо, что контрабас я все же оркестре не оставляю», – любил повторять он.

Каждый приход Хачатуряна превращался в праздник. Милка непременно пекла пирог с капустой, который она научилась под руководством Дарьи Соломоновны делать мастерски. Милка была беременна, но с удовольствием возилась у плиты, несмотря на сетования Моисея:

– Милуша, ну что ты все время возишься у плиты? Зачем такой большой пирог, тебе вредно уставать. Лучше напеки побольше маленьких пирожков!

Никто не задумывался над сибаритством Моисея, который тарелки за собой ни разу не вымыл. Никто не углублялся в размышления о смешении кровей. Никто уже не пенял Кате, что та бросила институт, ведь она так счастлива со Слоником. Когда не было гостей, семья все равно собиралась за вечерний стол вместе. Разговоры велись все больше о литературе. Катя выше всех почитала Тургенева, Маруся приносила книги современных авторов: Алексея Толстого, Горького. Роман «Мать» по очереди прочли все, но сошлись на том, что ранние рассказы, особенно «Старуха Изергиль», несравненно сильнее. Милка заявляла, что ей понравилась «Как закалялась сталь» – надо непременно спросить в письме Костю, похожа ли жизнь шахтеров на то, что описано в книге.

Но книги откладывались в сторону, как только появлялись Шурка и Хачатурян. Играли все подряд – джазовые импровизации, куски симфонических партитур, благо инструментов в семье было много. Если бы только не Трищенко, который отравлял все удовольствие!

Трищенко всегда с трудом терпел Марусиных учеников по вечерам. Бранился он и по поводу Милкиной виолончели, и контрабаса Моисея, хотя те репетировали по утрам, когда Трищенко проводил время в своей конторе. Но мода на концерты, которые эта семейка взяла за правило устраивать теперь по вечерам, переходила все границы. Едва раздавались в прихожей три звонка, Трищенко бросал свой обед с неизменной рюмкой водки и выскакивал в коридор в майке и подтяжках, двумя дугами обрамлявшими его внушительный живот. «Опять хулиганить явились?» – такими словами встречал он Шурку с Хачатуряном. «Мы не надолго, немножко посидим, мы тихо…» – отвечала ему волоокая Шурка, таща Хачатуряна за руку в комнату Маруси.

– Знаю я ваше «тихо», – вслед захлопнувшейся за ними дверью кричал Трищенко. – Не дают трудовому человеку отдохнуть после работы. Ну и что же, что нет одиннадцати! Имею право требовать покоя! Домоуправа завтра приведу. Ей-богу, приведу! Притон устроили из квартиры. Хоть бы приличную музыку играли, нет, только по клавишам барабанят.

Пару раз Трищенко приводил-таки в квартиру участкового, но того быстро поставила на место Маруся. Отчаявшийся Трищенко приноровился брать огромный жестяной таз и ходить с ним по коридору, колотя в него палкой. Сестрам было стыдно перед Хачатуряном, а тот только смеялся, не сводя глаз с Шурки и повторяя, что бывают соседи и хуже.

Квартиру наполняли аккорды фортепиано, синкопированные звуки контрабаса. Дарья Соломоновна, которой Слоник раз и навсегда запретил вмешиваться, лишь прикрывала голову подушкой у себя в комнате, пытаясь читать… А по коридору, стуча палкой в таз, все ходил Трищенко в майке, подтяжках, с красной лоснящейся лысиной и громко выкрикивал:

– Понаехали тут… Что за семейка! Пока были одни Хесины, еще куда ни шло. Хоть и евреи, а приличные люди. А эти? Нищета, ничего за душой, а сборища – каждую ночь! И армяшку этого приваживают! Ничего, найду я на вас управу, какая стала нехорошая квартира!

Но молодежь продолжала веселиться. Это было ее время. Так было каждый вечер, пока в квартире не появилась Лялечка, дочь Милки и Моисея, а значит, и всей семьи. Первый ребенок нового поколения. Никто не забывал, конечно, что у Татьяны, старшей сестры Кушенских, есть Тамарка. Но это было где-то далеко, за пределами зеркального вестибюля, да и Тамарка стала незаметно взрослой. А Лялечка – это дитя их новой жизни. С ее рождением музыкальные безумства прекратились в нехорошей квартире сами собой.

…Роды у Милки были трудные, она лежала в родильном доме Грауэрмана с общим заражением крови. Чуть ли не ежедневно ей делали переливания крови, через две недели, когда родильная горячка стала стихать и Милка сделалась транспортабельной, ее с дочерью перевели в Первую Градскую за Калужской площадью: воспаление перекинулось на суставы таза. Антибиотиков еще не было, шел двадцать шестой год.

Милка вернулась на Большой Ржевский, когда Ляльке было уже почти два месяца. Теперь она передвигалась при помощи костылей, но врачи говорили, что со временем ноги и таз могут и разработаться, главное, не перетруждаться, не носить тяжести. Моисей возвращался домой, теперь уже неся вместо контрабаса сумки с продуктами. Коляску с Лялькой спускала в лифте вниз Дуня, когда-то жившая у теток Оголиных в прислугах. Она вручала Милке костыли, и та отправлялась гулять с ребенком на Собачью площадку, что отделяла Малую Молчановку от Большой.

Пожалуй, тут и проявился истинный Милкин характер. Легкость нрава, казавшаяся легкомысленностью, обернулась стоицизмом. Болезнь не убавила в ней ни грана жизнелюбия, не сузила ее мир. Точнее, сузила, конечно, но Милка находила его по-прежнему прекрасным. Она суетилась на кухне, умело управляясь с костылями, переваливаясь тазом, шустро ковыляла в ванную стирать Лялькины пеленки. Когда Лялька начала ходить, она и Моисей, державший на руках дочь, выходили по воскресеньям на улицу Воровского, поджидали у Гнесинского института автобус, чтобы проехать одну остановку до Красной Пресни, затем пересаживались на троллейбус «Б» и ехали гулять в Нескучный сад.

Милка сидела на скамье, Моисей бегал по дорожкам с Лялькой на плечах, и они были счастливы. Они, да и остальная разросшаяся семья не размышляли над испытаниями, выпавшим им волей судьбы и страны, коловшим их мир на «до» и «после». Это «после» затем снова раскалывалось, и не раз, осколки множились в отражениях зеркал вестибюля, убегавших в прошлое, а жизнь, настоящая и особенно будущая, виделась прекрасной бесконечностью.

Катя помогала сестре чем могла: стирала, таскала на плиту ведра воды, кипятила постиранное. Милка сопротивлялась, отнимала у Катюши высохшее белье и часами, стоя у гладильной доски, гладила простыни, полотенца, скатерки, сорочки Соломона, Катины блузки чугунным утюгом, наполненным угольками, разогревала утюг на конфорке, когда угольки остывали. Через полтора года уже сама Катя родила дочку. Снова трудные роды, но все обошлось, и Катя радостно включилась в прежний ритм жизни, ни на что не жалуясь. Изредка они с Милкой вспоминали, что и их собственная мать, Катенька-старшая, умерла вскоре после родов, но не стоит думать, что это особая участь женской части семьи Кушенских. Надо радоваться жизни, их квартире, наполнившейся новыми жизнями, новым запахами – детскими, постирочными, кухонными, новыми звуками детского плача.

Жизнь семьи выплеснулась в общий коридор: Ляльке было уже два, она бегала, топоча крепкими ножками, по коридору, лезла на руки ко всем, цепляла женщин за юбки, путалась под ногами Дуни. С годами советской власти Дуня, вывезенная Костей в Москву вместе с сестрами, все больше обретала собственный голос, все больше проявлялся ее скверный нрав. С одинаковым упоением она набрасывалась на Трищенко, когда тот обижал ее семью, крича, что выцарапает ему глаза, огреет его шипящим утюгом, и злобно перемывала на кухне с его женой и Дарьей Соломоновной кости Милке и Кате, которые ее, Дуню, совсем заездили. Она носила тазы с кипятком в ванную с криком «Расступись!», а Милка или Катя выскакивали в коридор в страхе, что Лялька может ошпариться, на что Дуня отвечала бранью:

– В доме женщин полно, за ребенком присмотреть некому. Все барынями себя считают.

На это Катя, ничего не отвечая, тут же начинала собираться и отправлялась гулять с коляской, прихватывая на прогулку и Ляльку, чтобы Милка немножко отдохнула.

В коляске лежала Наташа, маленькое сокровище. Над Наталочкой, как с первого дня стал звать дочь Соломон, тряслись не только родители, но и все Хесины, не исключая и Дарью Соломоновну. Скоро из «Наталочки» девочка превратилась просто в «Алочку», а затем семья и вовсе забыла ее истинное имя, и «Алочка» стала Алкой. Соломон придавал особое значение тому, что Алочкин день рождения ровно на неделю позже дня рождения Катюши: у матери седьмого декабря, у дочери – четырнадцатого. Говорил, что первую годовщину дочери непременно будет справлять вместе с Катенькиной и соберет на этот главный праздник 1928 года всех родных – и Хесиных, и Костю с Мусей, а может, и Таня с Чурбаковым приедут… Лишь Олю звать в гости никому не приходило в голову: она совсем отдалилась, с головой ушла в работу, в загадочный расклад своего семейного пасьянса.

Маруся, единственная незамужняя из сестер, пару раз в году ездила в Тамбов навещать Олю, по возвращении рассказывала, что Ермолин с каждым годом все больше проигрывается, пьет, становится нехорош, а Оля и Владимир Иванович все более сближаются. Все трое ненавидят советскую власть, у них странные друзья, по вечерам обсуждают Троцкого, Бухарина, противоречивые, по их мнению, процессы в партии.

– Ничего в этом не понимают, но постоянно говорят, – досадовала Маруся. – Ругают индустриализацию, винят Сталина за колхозы. Как они могут об этом судить? Жизнь-то становится лучше. Не исключаю, что некоторые крестьяне не хотят в колхозы, но как можно из этого делать антисоветские выводы?

– В колхозы не идут только кулаки, которые разбогатели при помощи батрацкого труда. А в колхозах труд делится поровну, – утверждал Моисей.

– Я допускаю, да, что это, возможно, более справедливо и эффективно. Но, главное, мы же ничего в этом не понимаем, – продолжала досадовать Маруся. – Но мы и суждений не высказываем! А Оля и Владимир Иванович заряжены нигилизмом, это просто неприятно!

Нехорошие квартиры

Соломон пришел с работы – он работал старшим инженером по обработке и монтажу пленки на киностудии «Мосфильм» – в крайней озабоченности и, лишь поцеловав Катюшу и Алочку, прошел в комнату к Марусе. Несмотря на Марусино сдержанное отношение к семейству Хесиных, в серьезных вопросах Соломон считался лишь с ней. Даже в большей степени, чем с собственной семьей.

– Костю арестовали. В чем дело, Муся толком по телефону объяснить не смогла. Но это и в газете написано… На рудниках и шахтах вредительство, идут аресты инженеров и руководящих работников отрасли. Муся плачет, Костя, конечно тут ни при чем, это ошибка, несомненно… Он же работает на химзаводе, к рудникам отношения не имеет. Муся обивает пороги городского и областного НКВД.

– Наш Костя в тюрьме?

– Да… Маруся, как об этом сказать Кате?

– Нам надо что-то делать, – убеждала сестер Катя. – Слоник, надо написать письмо. Чтобы отсюда, из Москвы, дали правильную установку. Может, написать Орджоникидзе? Костя же с ним хорошо знаком… Милка, ты как думаешь?

– Никаких писем, – отрезал Соломон. – Сталину не дойдет. Писать другим бессмысленно, да и опасно.

– Почему опасно? Орджоникидзе, судя по рассказам Кости, порядочный человек.

– Катя, но мы же не знаем, а вдруг Орджоникидзе завтра сам проштрафится и наше письмо пойдет Косте во вред? – возражала Милка.

– Никому ничего не надо писать, – поддержала Маруся Соломона. – А вот съездить к Мусе, понять, в чем дело, это совсем другой коленкор.

– Ох, Маруся, – тут же меняла свою точку зрения Катя. – Не хочу, чтобы ты ехала в Донбасс. Одна, путь не близкий… А вдруг там и тебе находиться небезопасно? С кондачка такие вопросы не решают.

Сестры долго судили, рядили, похоже, Маруся и сама не так уж рвалась на баррикады, да и учеников бросить было нельзя. Приближался Новый год, сестры склонялись, что если Марусе и ехать в Горловку, то лучше к весне… Но к весне Костю, слава богу, выпустили. Следствие против него прекратили за полным отсутствием вины, даже «тонкой», о чем с напором рассказывала Муся. Что такое «тонкая» вина, сестры так и не поняли, да мало кто вообще это понимал: какое-то новое юридическое изобретение руководителя Верховного суда Вышинского, как путано объяснял сестрам Моисей.

Каким образом Косте удалось выпутаться из ситуации, вошедшей в историю как «шахтинское дело», сестрам понять было не дано. Вернувшись наконец в Москву, брат рассказывал, что в тюрьме его били, не давали спать, кормили селедкой, а потом не давали воды…

– Если бы не Муся, я бы пропал, – повторял он, утирая слезы. – Только она меня спасла. Куда только ни ходила, какие только пороги ни обивала. Какой это был ужас…

– Муся, как тебе это удалось? – такие вопросы могли задавать, конечно, только Катя с Милкой.

– Нашла людей, которые захотели помочь, – скупо отвечала Муся.

– Справедливых, которые разобрались во всем?

– Можно и так сказать… – перед глазами у Муси вставали картины тех страшных четырех месяцев: она сует в ресторане деньги энкаведешнику, стучит кулаком по столу в каком-то высоком кабинете… Один из двух следователей, мучивших Костю, пьет в ее доме чай, глядя на крутобедрую, со свежим перманентом Мусю, надевшую для гостя тонкие фильдеперсовые чулки и небрежно закидывающую ногу на ногу.

– Вот я и говорю, – размышляла Милка, – значит, все-таки сумели разобраться. Ведь в Донбассе вредительство выявляли, правильно? А какой же Костя вредитель? Но разобрались же!

По углам сквера у начала бульвара, охраняя памятник Гоголю, сидели львы с умильными, вовсе не хищными, мордами. Катя с пятилетней Лялькой и трехлетней Алочкой больше всего любила гулять по Гоголевскому бульвару. Они выходили из дома, проходили Собачью площадку, пересекали улицу у ресторана «Прага»… Катя неизменно напоминала девочкам, что обе они появились на свет в роддоме Грауэрмана напротив… Выходили к скверу и шли по бульвару в сторону Пречистенских ворот, теперь Кропоткинской площади, непременно посмотреть на храм Христа Спасителя.

Сестры считали, что приобщать девочек к искусству, литературе, музыке, истории никогда не рано; пусть не все запомнится и будет понято, главное – с рождения научить их чувствовать красоту и отличать истинные ценности.

– Ляля, Алочка, – говорила Катя малышкам, – семья, любовь к близким – самое главное в жизни. Любите нашу семью. Вы думаете, это только ваши папы и мамы, тетя Маруся, бабушка Дарья Соломоновна?

– Еще дедушка и тетя Рива! – кричала Алка.

– Правильно, а еще кто?

– Дядя Костя с тетей Мусей. А еще тетя Таня из Кирсанова!

– Правильно, Лялечка, только не тетя Таня, а Татьяна Степановна.

– А почему «тетя Муся» и «дядя Костя» можно, а «тетя Таня» нельзя?

– Лялечка, не перебивай. Лучше подумай, что у твоих бабушек и дедушек были свои папы и мамы. У нас с Милой и Марусей были тетушки, их звали Елизавета Павловна, Дарья Павловна и Мария Павловна. Жили они в имении под Тамбовом, и происходили из старинного дворянского рода. У них тоже были свои папы и мамы.

– У них были тоже тети и дяди?

– У них был дядя, его звали Василий Оголин. Давно, больше ста лет назад, на Россию напали французы. Ими командовал император Наполеон. А русскими войсками командовал маршал Кутузов. Тот собрал в свое войско лучших офицеров России и оборонял Москву от французов. Василий Оголин служил у него гренадером.

– Гренадером?

– Да. Он воевал на лошади, у него была сабля, большая шапка, и он был очень храбрым. Русская армия долго сражалась с войсками Наполеона и победила их. Французов, которые почти сожгли Москву, погнали далеко-далеко, через всю Европу, чтобы они больше никогда не думали нападать на Россию.

– Французы плохие?

– Они были плохие, когда решили пойти войной на нас, но это было очень давно.

– Они исправились с тех пор?

– Они поняли, что война – это горе, лучше жить в мире. Так вот, после того, как русская армия разбила Наполеона, русский царь велел построить этот храм.

– Царь – это как Ленин тогда?

– Ляля, не болтай глупости. Посмотрите, девочки, лучше на храм. Такую красоту соорудили именно в память о победе в той войне. В память о русских героях. Вон там, под куполом – это называется фронтон – написаны слова. Это имена самых храбрых офицеров и генералов, которые воевали с Наполеоном. Когда вы научитесь читать, вы прочтете, что там есть и имя Василия Оголина, вашего прадедушки.

– Прадедушки?

– Алочка, Василий Оголин приходился дядей Степану Ефимовичу, моему и Милкиному папе. Значит, Степан Ефимович был ваш дедушка, а Василий Оголин – прадедушка. Вы это запомните, и когда будете гулять, вы сможете всегда прочесть это имя на фронтоне храма и будете гордиться своим прадедушкой. Будете гордиться, что его имя видит вся Москва, вся Россия, потому что он защищал Москву от врагов. Защищал наши семьи.

Девочкам не довелось самим прочесть имя прадеда на фронтоне храма Христа Спасителя. В декабре того же, тридцать первого года, как раз накануне дня рождения Алочки-Наталочки, по решению власти храм взорвали. Кануло в лету имя Василия Оголина.

– Почему надо было уничтожить именно этот храм? – горевали Катя с Милкой. – Понятно, что власть борется с религией, просвещает народ. Но столько церквей стоит по всей Москве. Службы в них, конечно нет, но они же такие красивые… А уничтожить самую красивую из них, зачем?

– Как главный символ религии, так я думаю, – вздыхала Маруся. – Страшно жаль, конечно. Говорят, на этом месте будут строить какой-то огромный Дворец Советов, символ новой власти.

Катя и Милка шли на кухню, возиться у плиты. Марусе давно пора бы выйти замуж, а у нее в голове одна музыка и работа. И Шурке Стариковой нельзя так увлекаться только карьерой. Да, она невероятно талантлива, выступает с сольными концертами, нарабатывает известность, влюбляется постоянно, но ей нужна семья. Важнее семьи же нет ничего! Сейчас она страшно влюблена в безумно талантливого поэта. Надо, чтобы Маруся убедила Шурку привести его в гости на Ржевский. Говорят, он обещает стать знаменитостью! Взглянуть бы хоть одним глазом…

Тем временем Костя с Мусей получили взамен двух комнат на Покровке отдельную квартиру в районе Таганки. Это было признание Костиного вклада в развитие химической промышленности, его незаменимости, считали сестры, и радовались за него. Костя так и не изжил в себе влюбчивости, от чего Муся страдала, нередко бросаясь на мужа со всем своим хохляцким напором, но с годами привыкла, махнула рукой на сердечные драмы собственного мужа, повторяя сестрам, что никуда муж от нее, Муси, не денется. Если что, она сумеет за себя постоять. Милка с Катей не могли представить, в чем именно состояли Костины драмы, ведь сердцу не прикажешь! Они лишь жалели брата и сочувствовали Мусе. Соломон и Моисей над Костей подсмеивались, одна Маруся серьезно беспокоилась за психику брата. Костя, и так крайне чувствительный, после месяцев, проведенных в тюрьме, превратился в оголенный нерв, сбивчиво сетуя и на свою работу, и на семью, и на Мусину бездетность. Время от времени рассказывал – опять-таки Марусе – о своей очередной любви, связать жизнь с которой ему не суждено – по самым разным, всегда одинаково безысходным причинам. Он лелеял мысль о том, как покончит с собой, таскал с работы смертельные химические составы, пряча их в квартире сестер. Убираясь, сестры натыкались на бутылочки с ядами, выбрасывали их, устраивали Косте скандалы, взывали к его разуму… Потом успокаивались: что можно сделать с Костиными настроениями?

Шурка не успела привести гения-поэта познакомиться с Кушенскими. Гений бросил ее, и Шурка прибежала к Марусе в рыданиях. Горе ее было так безутешно, что Маруся не могла отпустить ее домой. Она отпоила Шурку чаем, уложила спать в своей комнате на диване, сама устроившись на полу. Утром, когда ей надо было уходить в Гнесинку, Шурка спала, разметав копну волос по подушке, без всхлипов и стонов. Ее лицо выглядело просветлевшим, и Маруся, решив, что теперь главное – дать Шурке хорошенько выспаться, – отправилась на работу. Шурка встала поздно, долго завтракала с Катей и Милкой, играла с девочками, затем отправилась к себе домой… На следующее утро Марусю разбудил звонок Шуркиной соседки: беда, Шурка отравилась! Выпила уксусной эссенции, стоявшей на полке у Дарьи Соломоновны.

У Шурки были сожжены гортань и пищевод, она корчилась в муках, проклиная себя и умоляя ее спасти. Сиплым шепотом и жестами объясняла Марусе, прибежавшей к ней в больницу, что после ухода той на работу она искала по всей квартире Кушенских какой-нибудь яд, из припрятанных Костей. Не найдя, схватила бутылку уксуса на кухне и, убежав к себе домой, выпила. Промучившись еще два дня, Шурка умерла.

– Что за люди, – повторял Трищенко, выходя вечером на кухню. – Что за люди, какого рожна им надо? Не работают, а государство деньги им платит неизвестно за что. За то, что они на балалайках бренчат. Так нет, все им не по душе. Уксусом травятся! Нехорошая квартира…

Лялька и Алочка пошли в школу. Лялька была жизнерадостной, не избалованной и не подверженной капризам упитанной девочкой с прямой стрижкой и неизменно ясным, приветливым взглядом. Алочка – маленькая, хрупкая, темноволосая и черноглазая, постоянно капризничала, плохо ела и была естественной мишенью для издевок мальчишек в классе, за которыми стояло желание привлечь к себе внимание самой красивой девочки класса. Их любимой забавой было подстеречь Наташу Хесину после школу, взять ее «в плен», сложив каре из переплетенных лыжных палок, и в нем вести Наташку до дома. Это было очень унизительно, Алочка страдала.

Темно-серый четырехэтажный особняк дореволюционной постройки, стоявший наискосок от дома восемь на другой стороне Большого Ржевского переулка, называли «маршальским домом». Из маршалов там, пожалуй, никто и не жил, но жили другие, известные военачальники: командармы первого ранга Якир и Уборевич, армейский комиссар первого ранга, начальник политуправления РККА Гамарник, командующий Московским военным округом генерал Шиловский. Именно из этого дома в конце тридцать пятого начали исчезать люди. Как правило, по ночам. Шум подъезжавших к «военному дому» черных машин, блики фар, звук захлопнувшегося за людьми с околышами подъезда, еще какие-то страшные шорохи… Возможно, лишь кажущиеся крики и рыдания, доносившиеся на шестой этаж противоположной стороны улицы, и вновь рокот мотора, раскалывавшего ночную темень, будили обитателей «нехорошей квартиры». При свете дня Катя, Маруся и Милка избегали обсуждать ночные звуки.

Девочки, Лялька и Алочка, обожали спать вместе, а Соломон, баловавший Алочку сверх всякой меры, то и дело уступал им полуторную кровать, устроившись сам вместе с Катюшей на раскладном сером диване.

В середине тридцать шестого года начались ночные визиты и в дом на Ржевском. Лежа ночью без сна в постели, Лялька и Алочка обнимали друг друга и шептались, чтобы не разбудить родителей: «Слышишь, Алка, лифт опять поднимается. Второй этаж, третий… Только бы не к нам… Четвертый….»

– Лифт захлопнулся, слышала? Кажется, звонят. Точно четвертый…

– Нет, пятый. Но все равно не к нам….

– А вдруг они потом к нам?

– Не придут. Они только в одну квартиру в ночь приходят.

– А вдруг придут?

– Слышишь, дверь опять хлопнула, лифт вниз поехал. Уже сегодня не придут, спи, давай.

Наутро ночные страхи отступали, начинался новый день, Катя приносила из кухни манную кашу – единственное, что могла есть Алка по утрам, и то давясь и капризничая. Милка делала девочкам бутерброды в школу, Катя заплетала дочери косу, вкалывала Ляльке в волосы белый бант, помогала девочкам натянуть на плечи ранцы и провожала до двери.

Девочки радостно скакали вниз по лестнице, прыгали по квадратикам мрамора на лестничных площадках: ноги вместе, врозь, наперекрест, как в классы… Останавливались, добежав до этажа с дверью, опечатанной сургучной печатью…

– Я же сказала, что четвертый этаж, а ты: «пятый, пятый». Опять не угадала…

– Пока мы в школе будем, из этой квартиры мебель вывезут, они всегда так делают. Ночью людей забирают, а в обед вывозят мебель, да, Ляль?

– Потом квартира постоит пустая, а потом в ней кто-то новый поселится. Бедная нехорошая квартира.

Зеркальный вестибюль выпускал девочек на улицу, они шли мимо «военного дома»… Почти каждую неделю прямо у них на глазах из дома вывозили мебель на грузовиках, крытых брезентом. Лялька и Алочка вздыхали, жалея обитателей очередной нехорошей квартиры, и спешили на занятия в школу.

Приобретения и утраты

Высокий, черноволосый и громкоголосый Владимир Ильич появился в квартире на Большом Ржевском и в Марусиной жизни в тридцатом году. Он был добр, терпим и неизменно весел, звал Катю и Милку «сестренками», любил крепко выпить с их мужьями, сыграть партейку в шахматы, а лучше в карты или в домино. Оставить Соломона в дураках, а Мосю заставить покричать под столом козлом.

Годы войн – германской и гражданской – Владимир Ильич провел на фронте, хирургом, как и Чурбаков, с которым они работали бок о бок и так сдружились, что после войны Владимир Ильич поселился в Кирсанове. Там, в один из приездов к Чурбаковым, Маруся и познакомилась с ним, еще в двадцать пятом году. Пять лет Милка с Катей шептались на кухне, недоумевая, почему Маруся тянет со свадьбой. Ясно же, что Владимир Ильич – ее судьба, и сестра дожидалась именно его, такого же сильного, как она сама. Маруся, верная себе, по-прежнему скупо и неохотно делилась с сестрами. Владимир Ильич уже успел овдоветь, более того, в послужном списке его значился год «отпуска по семейным обстоятельствам». Кому давали отпуска для скорби об умершей жене в те годы? Что это был за отпуск и куда командиры отправляли Володю, Маруся могла только догадываться. Лишь в тридцатом году Володя переехал в Москву и поселился, как и мужья младших сестер, в комнате своей невесты.

– Они прекрасная пара, правда, Милуша? – в который раз спрашивала сестру Катя.

– Конечно, Катюша, ты и сама это понимаешь не хуже меня.

– Вот, например, Слоник… Я бы не могла представить его Марусиным мужем, – задумчиво помешивая суп, продолжала Катя. – А как прекрасно, что они сразу подружились с Моисеем, да, Милуша? Играют в шахматы по вечерам…

– Сегодня в домино будем все вместе играть. Маруся этого не одобрит, ну да и ладно. А я люблю домино. Вчетвером. Мосенька мой опять козлом будет мекать. Вечно он проигрывает. Катя, к ужину будут пироги, имей в виду, – Милка заглянула в духовку.

Дочь Ирину, меньше года спустя появившуюся у Маруси с Владимиром Ильичом, в семье, конечно, тут же стали звать «Иркой», а Володя повторял, что квартира превратилась в женский батальон. Ирка была толстеньким жизнерадостным карапузом, на четыре года моложе Алочки, и на пять – Ляльки. Она обожала своих сестер – никому в голову не приходило называть их двоюродными, они все были родными, – лезла к ним на колени, требовала их внимания, а те играли с ней, как с куклой. Наряжали Ирку в материнские халаты, напяливали шляпы, раскрашивали лицо губной помадой, вытащенной без спросу из ящика Марусиного шкафа, тискали и вертели сестру, пока не доводили ее до слез и крика.

У Ирки, растущей в тени Ляльки и Алочки, с раннего детства было чувство не то что ущербности, скорее досады, что она маленькая и неуклюжая. Ляльку и Алочку любят потому, что они такие… А ее Ирку любят просто так. Конечно, она никогда не станет такой принцессой, как Алочка, это она поняла еще года в четыре. Войдя в комнату тети Кати и дяди Соломона, такую большую, такую светлую по сравнению с угловой сыроватой комнатой ее родителей, где ее кроватка стояла задвинутая между этажеркой и роялем, Ирка застыла с открытым ртом.

Восьмилетняя Алочка сидела на шкафу, качая ногой взад-вперед створку шкафа.

– Папа, не хочу, не буду кушать…

Соломон стоял перед дочерью, держа в руке тарелку с жареной картошкой-соломкой. Он цеплял на вилку по ломтику и протягивал ломтик Алке, а та капризно тянула: «Папа, не хочу, не буду…»

– Алочка, ты же больше всего любишь жареную картошку. Я сам тебе ее приготовил.

– Не-ет, я не люблю картошку…

– Я же тебя спрашивал, что ты хочешь, а ты сказала: «Хочу картошку соломкой… жареную».

– Я хотела молока-а-а…

– Съешь еще шесть кусочков и будешь пить молоко. Всего шесть. Вот, один…

– Я уже не хочу молока-а-а… И картошку не хо-о-чу-у…

– Дядя Слон, давайте я съем картошку, – радостно предложила Ирка.

Теперь они гуляли по Гоголевскому бульвару с тетей Катей уже втроем – Лялька, Алочка и Ирка или по улице Воровского – от Верховного суда до скверика у театра. Они шли по тротуару, старшие девочки оживленно разговаривали с тетей Катей, Ирка их слушала. Лялька и Алочка не замечали, что то и дело толкают Ирку, и та оступается с тротуара на мостовую. Ирка терпела, но потом жалобно, но возмущенно воскликнула: «Не пи́хайте меня на конёчик».

В Кирсанове же жизнь шла своим чередом. Тамарка, выросшая, как и предсказывали сестры еще в Тамбове, в бой-девицу, грозу всех мужчин, имела к ним явную слабость, столь не свойственную женщинам рода Кушенских. Еще в начале двадцатых она отправилась в Орёл, где закончила медучилище и встретила своего будущего мужа.

Сергей Касименко был начальником на Орловском конном заводе. Был он мужик широкий, любитель крепко выпить, азартно резался в карты, исключительно в преферанс, всегда на деньги и по-крупной. Иногда выезжал и за границу – на международные конные выставки, где так славились орловские рысаки. Тамарка окрутила его во мгновение ока, вышла замуж и родила дочь, названную в честь бабушки Татьяной, которую, по семейному обыкновению, тут же стали звать Таточкой или Таткой.

Через какое-то время Тамарка бросила Касименко, о чем московские сестры говорили обиняками, поскольку толком ничего не понимали. Во всяком случае, Тамара, сопроводив свой отъезд из Орла какими-то туманными объяснениями, отбыла, кажется, в Сталинград. Через пару лет вернулась в Орел, сделав вид перед московскими тетушками, что ничего не происходит. Прожила с Касименко с год – Катя поехала ее навестить, с трудом отпросившись у Соломона, страшно противившегося этой затее, повторявшего, что жена бросает дом и дочь без присмотра, хотя квартира кишела родственниками, включая его собственную мать. Вернувшись, Катя сообщила, что живут Тамарка и Сергей плохо, Сергей много пьет, пропадает ночами якобы на своем заводе, а скорее всего, режется с приятелями в карты, а Тамарка «от него гуляет». Еще через полгода или год Тамарка снова уехала из Орла – в какой именно город, впоследствии сестры толком и вспомнить не могли. Возможно, что снова в Сталинград, где у нее был все тот же, а может, и другой роман с директором крупного завода. Татку она подбросила родителям – на время. В тридцать седьмом директора забрали, но Тамарка встретила новую пассию и возвращаться в Орел отказывалась, говоря, что с Сергеем у нее «все кончено». Николай Васильевич Чурбаков несколько раз встречался с Касименко, тот просил родителей повлиять на дочь, клялся, что бросил пить, да и пьет лишь от любви к Тамаре. Тамара упрямилась, твердила о какой-то вине Сергея, которую она не может простить. Дело кончилось тем, что Николай Васильевич удочерил внучку, жившую с ним и с Таней в Кирсанове, и поставил крест и на дочери, и на зяте.

Из этого периода жизни всем московским сестрам и их дочерям – Ляльке, Алочке, Ире – больше всего запомнилось лето именно тридцать седьмого года, заполненное особенно жарким, особенно безмятежным и солнечным счастьем.

Семья сняла дачу в Жаворонках по Белорусской дороге, один дом на всех. Соломон, конечно же, занял со своей семьей крыло с отдельным входом – две комнаты и застекленную веранду, – поселив там помимо Катюши и Алки своих родителей и Риву, по-прежнему не работавшую, занятую в основном собой, а кроме себя – лишь Алочкой, с которой она и занималась, и играла… Целовала, сюсюкала, подсовывала, тайком от Кати, шоколадные конфеты, избаловав девочку уже окончательно.

В другом крыле, с открытой террасой и двумя просторными комнатами, жили семьи Милки и Маруси. Через дорогу сняли дачу Костя с Мусей. «Шахтинское дело» было забыто, Константин Степанович занимал место доцента в Институте стали, заведовал лабораторией в своем «Гинцветмете», переименованном в «Гиредмет» – Государственный научно-исследовательский и проектный институт редкометаллической промышленности при Наркомате тяжелой промышленности. Только что был снят нарком Орджоникидзе, на его место был поставлен некто Межлаук, но поговаривали, что и его со дня на день сменят, причем не на кого-то, а на самого Лазаря Кагановича. Сестер заботило лишь то, чтобы эти перестановки не затронули их Костю. На месяц в Жаворонки приехала Татьяна Степановна с годовалой Таткой.

Такого полного, как в то лето, счастья, как казалось сестрам, у них не было со времен детства, с имения Оголиных. Вся семья была вместе, а о тех ветках семейного дерева, которые незаметно отсохли – о Николаше и Оле, – горевать было некогда, да и зачем, если радость от того, что в Жаворонках удалось собрать остальных, превращала каждый день в праздник.

Дарья Соломоновна царила на кухне, правда, готовила она только для Хесиных, питавшихся отдельно, зато щедро раздавала указания сестрам. Маруся и Катя ходили с девочками по утрам купаться на реку, целый день был занят хлопотами по дому, которые, как известно, никогда не кончаются, а часам к шести Маруся, Катя и девочки, а изредка и Милка со своими костылями шли на станцию, встречать поезда из Москвы. Мужчины, как правило, встречались в Москве на вокзале и приезжали вместе: Костя, Соломон, Моисей и Владимир Ильич.

Первым делом шумная, пыльная и потная компания шла на реку купаться, долго, с наслаждением. Володя плавал саженками на другой берег реки и обратно, Соломон и Моисей держались ближе к берегу. Женщины следили, чтобы девочки, не дай бог, не наглотались воды, вытаскивали их, визжавших, из воды, растирали – именно растирали – полотенцами, несмотря на жару и марево закатного солнца. Возвращались домой, где Милка уже накрывала стол. Садились ужинать, конечно, неспешно, конечно, под водочку: «Маруся, всего одну поллитровочку на четверых», – смеялся Володя.

После ужина он с Таней и Костей садился играть в преферанс, четвертым прихватывая чаще всего Моисея: Маруся, Катя и Слоник умели играть в преферанс, но без должного азарта. Азарт же был обязателен и для Володи, и для Татьяны Степановны, ставшей в Кирсанове знатной преферансисткой.

На террасе жужжали комары, Таня и мужчины курили папиросы, Катя и Милка, покончив с посудой, присаживались за спины мужьям, давая им советы:

– Ты, Мося, думаешь вистовать? Я бы, пожалуй, не решилась.

– Нет хода, не вистуй! – Володя нетерпимо относился к ошибкам партнеров. – Опять игру испортишь, Мося! Пасуй и карты на стол, за тебя сыграем.

По субботам – рабочая неделя была шестидневная – мужчины приезжали рано, к обеду. Долгое застолье после купания переходило, как правило, в танцы под патефон. Владимир Ильич и Соломон – страстные и умелые танцоры – кружили всех женщин по очереди, Володя флиртовал с Ривой, все смеялись, блаженствуя в атмосфере веселья, которую умел создать только он. Он же в воскресенье поднимал мужиков ни свет ни заря колоть дрова, потом они наперегонки таскали воду из колодца, наполняя огромный чан, чтобы воды женам хватило на всю неделю. Обязательным воскресным развлечением был волейбол, пикник на реке… «Дядя Володя, а на плечах покатать», – приставали к нему Лялька и Алочка. Владимир Ильич бегал, взбрыкивая ногами, придерживая на плечах поочередно то одну, то другую племяшку, крича «иго-го!», а Ирка наконец ощущала себя самой главной из трех сестер – у нее был самый лучший папа.

Осенью Лялька подхватила в школе свинку, которая перешла в отит. Опухшая, с высокой температурой, Лялька лежала в постели. Температуру никак не могли сбить, с каждым днем девочке становилось все хуже, болезнь перешла в менингит. Лялькина мордашка, всегда кругленькая, тугая, заострилась, просвечивала жутковатым серо-сиреневым оттенком, жар не хотел спадать, отек тоже. Милка не отходила от постели дочери, меняла компрессы на лбу, кипятила шприцы на плите к приходу медсестры, делавшей Ляльке дважды в день укол жаропонижающего. Знаменитого детского врача Шапиро приглашали почти каждый день, он с состраданием говорил Кате и Марусе, что бывали случаи, когда менингит проходил сам собой, уверял, что делает все возможное. Правда, мало что было и в его силах, остановить воспаление в мозгу медицина была тогда бессильна. Милка и сестры жили только надеждой. Лялька умерла в конце ноября.

Горе, как и всегда, семья переносила мужественно, но, конечно, не плакать по ночам Милка не могла. Моисей, не в силах видеть ее слезы, нервно куря «Беломор», ходил в пижаме по коридору, шаркая тапочками. Маруся с Володей просыпались, лежали бок о бок без сна в постели. Катя просыпалась тоже, рвалась к Милке, но Соломон ее не пускал.

Дарья Соломоновна, ограждая свою жизнь от страданий, окончательно взяла Катю в оборот, шикала на нее, когда та направлялась к Милке в комнату, тут же поручала ей какое-то задание по хозяйству, на что Катя послушно отвечала «да, конечно». Соломон завел моду гулять с женой и дочкой после работы, подальше от Милкиных слез. Катя никогда и никому не умела перечить. Она была поистине ангелом, что первым подметил Чурбаков еще в Тамбове. Она не размышляла над тем, что оказалась на побегушках у Дарьи Соломоновны, не задумывалась над тем, сколь несовместим дух Кушенских с укладом семьи Хесиных. Милка с Марусей считали, что Катя растворилась в семье Хесиных, служит только своему Слонику, но это было не так, Катя служила им всем. Тихим ангелом она проходила по квартире, оберегая покой ее обитателей, таких разных и живших вместе в радости, скорее всего, благодаря именно Кате.

Следующим летом снова сняли дачу на всю семью, на этот раз в Дятлово, очень далеко от Москвы. Снова все были вместе, но не приехала Таня Чурбакова, остались в городе Костя с Мусей, у которых только что наконец родилась дочь Марина. Мужчины уже не могли приезжать в Дятлово после работы, лишь на выходные. Дарья Соломоновна ворчала, что оставленные без присмотра мужчины, включая ее мужа, непременно в Москве пьянствуют под дурным влиянием Владимира Ильича. К концу лета Милка ошарашила всех новостью: она снова забеременела. Врачи категорически запрещали ей рожать: так и не прошедшее хроническое воспаление тазобедренных суставов при родах могло вспыхнуть с новой силой и с непредсказуемыми последствиями. Врачи не исключали ни возможность полного паралича ног, ни смерти. Но Милке нужен был ребенок, который помог бы ей примириться с утратой Лялечки.

Зимой тридцать девятого года родился мальчик, последний отпрыск межвоенного поколения семьи Кушенских. Моисей встречал Милку на пороге роддома Грауэрмана, куда она с трудом вышла на своих костылях. Катя и Маруся поддерживали сестру под руки, они шли по Собачьей площадке и Большой Молчановке, смеясь и плача от счастья. В прихожую на звонок высыпали все: Соломон, его родители, Рива, семья Моравовых. Моисей приподнял на руках сверток, из которого торчало сморщенное лилово-красное личико с закрытыми глазами, и произнес:

– Прошу любить и жаловать: Михаил Моисеевич Айзенштейн.

Утро красит нежным светом

– Маруся, меня отправляют в Западную Белоруссию, – осенью того же года объявил Владимир Ильич.

– Когда, Володя?

– Уговорил начальство дать мне на сборы и обустройство семьи две недели. Сама знаешь, особо не поспоришь, все нервные, подозрительные. Но удалось. У нас водочки нет?

– Найдем… Володя, значит, ты едешь на войну?

– Да что ты, какая война! Красная армия вошла в Польшу без единого выстрела!

– Неправду говоришь, ну да бог с ним. Ты уже знаешь, где ты будешь?

– Военная тайна, дружок! Но по секрету скажу: на границе с Литвой. Точнее даже тебе сказать не могу.

– Не можешь?

– Шучу, шучу, сам не знаю. Командование еще само не определило дислокацию госпиталя.

– Госпиталя? Значит, все-таки там бои…

– Маруся, нет там боев, как ты выражаешься. Ну, рванет что-то изредка, ну, иногда местные перестрелки… Но редко, уверяю тебя… Так водочка-то мне сегодня положена?

– Сейчас схожу к Милке. У нее всегда что-то припрятано.

– Знаешь… Не зови сегодня никого. Хочу с тобой вдвоем посидеть. И с Ирочкой. Потом уложим ее, и опять вдвоем.

Новый, сороковой, год встречали, как всегда, вместе. Милка еще до конца не оправилась после рождения Мишки, но виду не подавала, напекла пирогов, как обычно. Катя сделала торт «Наполеон», а Маруся – пирог со смородиновым вареньем, перетянутым тонкими полосочками теста крест-накрест. Но за новогодним столом не хватало Володи с его прибаутками, остро ощущалось небытие Ляльки. Мишка то и дело принимался плакать, и Милка бегала в свою комнату его убаюкивать, Алочке и Ирке, которых уложили спать, как обычно в новогоднюю ночь, ровно в половине первого в Марусиной комнате, не спалось, они прибегали к взрослым, просили еще пирога, хотя есть им не хотелось, просили разрешить еще посидеть, хотя глаза их слипались. Соломон рассуждал о том, что войны не будет, Моисей его поддерживал, приводя какие-то неоспоримые доводы, сестры слушали. Всем хотелось верить в лучшее, но застолье так и не сложилось в обычное для семьи новогоднее веселье. До танцев дело не дошло, но до трех ночи все прилежно играли в лото, и Соломон, как и обычно, доставая числа-бочонки из холщового мешочка, выкрикивал: «барабанные палочки», «туда-сюда», «чертова дюжина», а сестры прилежно закрывали пуговками и монетками поля на своих карточках…

Всю зиму и весну Маруся читала письма, регулярно приходившие от мужа. Сначала сама по нескольку раз, потом вслух – Катюше и Милке. Когда укладывала Ирку спать, та просила: «Прочитай еще раз папино письмо», – и Маруся читала письмо еще раз. Много лет спустя Ирина Владимировна утверждала, что письма отца были столь откровенными, что она не понимала, как они вообще доходят. Отец писал, что в армии все поставлено из рук вон плохо, что ее готовят явно к войне, но допускается много откровенных глупостей, и это крайне тревожно. Действительно ли восьмилетняя Ирка понимала это, или так ей стало казаться десятилетия спустя? Действительно ли отец писал о разрушении на его глазах армии, о бездарно выстраиваемой на его глазах то ли линии обороны, то ли плацдарма наступления, или это были Иркины взрослые мысли, вычитанные в книгах? Маруся ходила внешне невозмутимая, говорила лишь, что они поедут на все лето в гости к отцу после окончания занятий в школе, чтобы третье июня – день рождения Иры – встретить всей семьей.

В это тоскливое время в квартиру, где не было Ляльки, где поселилась Марусина тревога о муже, нагрянула Тамара, то ли из Сталинграда, то ли из Волгодонска…

– Я только на два дня…

– Тамарка, какое счастье! Что же ты не предупредила, мы бы тебя встретили, – Катя и Милка суетились, готовили Тамаре ванну, а та сидела в Милкиной комнате, куря «Беломор». Невысокая, пышная, с крутыми бедрами, большими черными глазами, в которых плясала дьявольщинка… «Определенно, дьявольщинка», – приговаривала Катя на кухне, торопливо готовя праздничный стол: Тамарка всегда жаждала праздника.

– Маруся, а где мужчины? Володя, Моисей?

– Володя в армии, ты разве не знаешь?

– В армии? Откуда же мне это знать? И где он служит?

– В Западной Белоруссии… Моисей придет поздно, у него концерт в консерватории.

– Так что, выпить совсем не с кем? Соломон, ну-ка со мной за компанию. Сестра приехала в кои веки, грех не отметить…

– Мы тебе в Милкиной комнате постелили. Ничего, что на полу?

– Ну раз кровати не нашли, что ж с вами поделать, – засмеялась Тамарка хрипловатым прокуренным смехом. – Рассказывайте, как живете. Давно я у вас не была. Даже не знала, что Володя в армии! Да, кстати, я не одна приехала, с мужем. Да-да, собираемся расписываться. Мы как приехали, он сразу в учреждение, он тут в командировке. Но я сказала: «Никаких гостиниц, у меня в Москве семья». Со мной же его в гостиницу не поселят… Велела, как освободится, сюда приходить. Так что мы вместе переночуем… ну, раз на полу, значит, на полу.

– Тамара, ты никогда не писала, что у тебя новый… муж… Кто, откуда? А что мама, что Татка? – засыпали Тамарку вопросами сестры.

– Все в порядке. Летом ездила в Кирсанов, виделись. Татка растет на воздухе, под присмотром, что ей с матерью по городам мотаться.

Ближе к ночи появился Тамаркин ухажер. Соломону пришлось и с ним выпить, но разговор не клеился, сестрам странно было видеть в доме совершенно чужого человека, о существовании которого ни Тамара, ни ее мать, Татьяна Степановна, никогда им не писали.

– Ну все, спать, спать… – Тамара стала решительно отодвигать стол с остатками ужина к окну. – Мил, давай быстро убирай это все, нам завтра вставать рано. Где нам ложиться?

Утром Катя вышла в кухню, как обычно, в семь, готовить завтрак. На табуретке, глядя на закипавший чайник, сидела Милка.

– Милуш, ты что так рано на ногах?

– Ах, Катя, мы всю ночь не спали… На полу, на матрасе, в чужом практически доме… Я не о Тамарке, а об этом… Но как Тамарка могла его привести?

– Я тоже подумала вчера: «Какой он ей муж…» Глупости одни. Что, действительно, они не дали вам поспать? Почему?

– Ах, Катя… – только и смогла вымолвить Милка.

Ирку не занимало, отчего место, куда они на лето приехали к отцу, называлось Воропаево, хотя это была Польша, теперь, правда, присоединенная к Белоруссии.

Госпиталь размещался в огромном имении, раненых было раз-два, да обчелся. На лето комиссары и врачи, особо ничем не занятые, привезли жен и детей. По вечерам все принаряжались и отправлялись на прогулку по аллеям, раскланивались при встречах, заходили то в один дом выпить чаю, то в соседний… Ирке все казалось праздничным и роскошным, не то что на даче под Москвой… Хотя на даче было тоже хорошо.

Женщины почти не готовили, в столовой для комсостава готовили прекрасно. Днем они с детьми отправлялись шумной стайкой на реку. Огромная запруда на ней походила на озеро, кувшинки на ней напоминали Марусе Цну в имении Оголиных. По выходным сражались в волейбол, устраивали в лесу пикники.

Ирку поражало несметное количество охраны, часовые на вышках, колючая проволока, протянутая поверх чугунной ограды с оштукатуренными кирпичным белыми колоннами. За территорию госпиталя выходить не рекомендовалось, но Владимир Ильич обзавелся приятелями из местных и «в город», то есть в Воропаево, ходил регулярно.

Лето прошло замечательно, Ирка посвежела, Маруся тоже повеселела, несмотря на то, что Володя то и дело обсуждал с ней неизбежную, по его мнению, войну, говорил, как не подготовлена к ней армия, какая это нелепость так выдвинуть передовую, «оголить голову перед Гитлером». Не то что он в силах был держать эти мысли в себе, скорее считал необходимым подготовить жену ко всему.

Маруся ждала, что мужу дадут отпуск хотя бы на Новый год, но этого не случилось. Весь год он по-прежнему писал письма, которые снова Маруся читала по несколько раз сама, а потом вслух дочери и сестрам, к лету снова засобиралась ехать с дочерью к мужу. На этот раз Володя, чьи письма становились все более тревожными, был категорически против. Но Ирка жаждала праздника, да и Маруся рвалась увидеть мужа.

Как и год назад, выехали они из Москвы тридцатого мая, снова поездом, с пересадками. Поезда были почти пустыми, ехали только военные по своим делам. Они поражались, что Маруся едет на запад, да еще с ребенком, повторяя: «Куда вы едете, не сегодня-завтра начнется война».

Алочку же тем летом впервые отправили в пионерский лагерь Министерства культуры: Соломон, как и прежде, работал на «Мосфильме». С весны на киностудии ввели круглосуточные дежурства старших инженеров. В ночь на двадцать второе июня Соломон был как раз на дежурстве, когда раздался звонок из наркомата… До полудня, пока не услышал речь Молотова, Соломон метался по пустынной киностудии, все еще не веря в происходящее. Катенька одна дома, сходит с ума по дочери. Он не ушел домой, когда кончилась его смена, а дождавшись ночи, велел шоферу киностудии срочно ехать в лагерь.

Грузовик мчался мимо Калужской заставы, мимо Кремля, вверх по проспекту Маркса, к памятнику Дзержинскому и дальше, вверх по бывшей Сретенке к Ярославскому шоссе. Со стороны Замоскворечья уже поднималось солнце, улицы были пустынны, в воздухе разлилась бледная дымка занимающегося летнего дня. Соломон все просил водителя «поднажать», еще неизвестно, как отнесется начальство к тому, что он самовольно распорядился грузовиком. В лагерь они приехали около пяти. Уже кончились первые сутки войны.

Оставив грузовик за воротами, Соломон прошел по пустым аллеям, уставленными гипсовыми барабанщиками, горнистами и пионерками, отдающими салют. Разбудив начальника, точнее командира лагеря, который спросонок не мог понять, зачем приехал отец Наташи Хесиной, объяснил, что хочет немедленно забрать дочь. Командир, мужчина лет тридцати пяти, почесав в затылке, покряхтев и повздыхав, согласился: «Только, прошу вас убедительно, ради бога, тише. Вчера тут такие слезы были, такой крик… Если дети проснутся, вам просто не дадут уехать…» Командир повел Соломона через лабиринт дощатых лагерных корпусов. «Вот ее палата», – сказал он, подойдя к раскрытому окну.

Алочка сквозь сон услышала какой-то родной звук: «Фью-фью…» Ля-ре… ля-ре. «Мама», – подумала она, зарываясь лицом в подушку, и тут же, поняв, что это свистит её папа, села в кровати, озираясь. Ля-ре… фью-фью. Она подбежала к окну: «Папа?»

– Тише, не разбуди остальных, – приложив палец к губам прошептал отец.

– Что ты тут делаешь? – Алка тоже перешла на шепот.

– Где твои вещи?

– В чемодане, под кроватью, как у всех.

– Быстро неси чемодан…

– Зачем, пап?

– Мы уезжаем.

– Правда? – обрадовалась Алка. Метнулась к своей койке, вернулась к окошку. – Пап, держи чемодан.

Отец поставил чемодан на траву и протянул руки к дочери:

– Иди ко мне, доченька. Вылезай в окно.

– Папа, а почему ты свистел? – спросила Алка отца уже в грузовике, который направлялся к городу.

– Чтобы никого не разбудить. Мне разрешили тебя забрать.

– А мама дома? Мне так вчера страшно было, когда сказали, что война. И вообще в лагере мне не нравится. Ты меня насовсем забираешь?

– Насовсем… Слава богу, успели. Я боялся, что если поеду позже, могу и не проехать. Никто не знает, что будет происходить сегодня, завтра.

В воскресенье утром Маруся, Володя и Ирка вышли из дома часов в шесть, с корзинкой для пикника направились через дамбу в лес. Дамба была добротная, широкая, с утоптанной гравиевой тропой, на ней стояли даже стульчики для рыбаков. Погода была изумительная, цвела черемуха огромными роскошными гроздьями… Чувственный сладкий запах. Лес был чудный, это они знали еще с предыдущего года. Долго гуляли, часов в одиннадцать разложили одеяло, мама стала выкладывать из корзинки еду. Ирке все время слышался в воздухе какой-то странный гул. Что с природой творится что-то странное, ей было ясно уже несколько дней. Настроение у всех было плохое.

Они уже три недели жили в Воропаево, и хотя в имении, казалось, ничего не изменилось, но гуляния, пикники, волейбол прекратились, обитатели поместья разговаривали друг с другом мало и неохотно. Госпиталь был пуст, раненых не было, врачи, тем не менее, были крайне заняты неизвестно чем, а в довершение всего им меняли форму, как и по всей армии. Начальника госпиталя вызвали в Полоцк, а комиссар куда-то исчез.

Дом, где их поселили, стоял на самом краю имения, неподалеку от озера, впритык к забору. Ирка часами смотрела в щели забора на дорогу, по которой шли толпы людей с сумками, узлами, чемоданами. Гнали гусей, вели мычащих коров. Ирка спрашивала отца, что это за люди, тот отмалчивался, по каким-то причинам не объясняя, что это беженцы с оккупированных Германией территорий Польши.

Все три недели Ирка почти не видела отца, тот был так занят в госпитале, что иногда даже не приходил ночевать. Чем он был занят – госпиталь-то был пуст, – не рассказывал. Наконец в субботу вечером вырвался, сказав, что выговорил себе выходной на завтра, а это значит – пикник в лесу. Корзинка, непременно корзинка еды и, конечно, – «маленькая поллитровочка, правильно, Маруся?»

– Удивительный в этом году запах у черемухи, да, Марусенька? – произнес Володя, растягиваясь на одеяле.

– Мама, ты чувствуешь? – тихо сказала Ирка, – природа тоже очень грустная.

– Уже за полдень, наверное, нам пора возвращаться, – Маруся принялась складывать в корзинку остатки пикника.

Они шли назад к дому через дамбу, снова мимо стульчиков, которые все еще стояли пустые – ни одного рыбака. Навстречу им по дамбе бежал человек: «Владимир Ильич, война!»

Ирка с матерью остаток дня просидели в домике, отец ночевать не пришел. Ночью Ирка пошла в туалет в саду и видела много самолетов. Кругом стоял оглушающий гул, похожий на тот, что она слышала утром, всё летело на восток. Весь следующий день отца тоже не видели, но в обед прибежал запыхавшийся порученец: «Мария Степановна! Владимир Ильич просил передать, чтобы вы собирались. Вечером будет эшелон с ранеными, вы уедете с ним».

Мама побежала в госпиталь. Ирка видела, как она уговаривала кого-то пойти вызвать Владимира Ильича на крыльцо. Тот смог выйти только на пять минут. Ирка понимала, что мать просит разрешить им остаться, но тот не разрешает. Мать вернулась, и они отправились на вокзал. Эшелон уже стоял, забитый ранеными летчиками, он шел откуда-то из-под Каунаса. Это был первый эшелон, отправлявшийся в тыл после первого дня войны. Маруся с Иркой приткнулись в дверях.

Отца все не было. Никто не знал, когда отправится эшелон. В вагоны продолжали садиться люди, в основном женщины и дети, которых, так же как и их с Иркой, отправляли на восток мужья. Все вокруг кричали и плакали, но Ирке не было страшно, ей очень хотелось есть: они сидели в вагоне уже третий час, а еды мама не собрала, все отцу оставила.

В вагоне под лавками лежали огромные пахучие литовские сыры. Летчики резали их ломтями, угощая Ирку, та охотно ела, а мать стояла окаменев. Прошло, наверное, еще часа два, наконец, прибежал отец. Ирка знала, что поезд не уедет, не дождавшись его.

Отец взял Ирку на руки, подбросил высоко-высоко, как в раннем детстве, и крепко поцеловал. Поставил обратно в тамбур. Мама вышла из вагона, прижалась к отцу. Через пару минут эшелон тронулся, мать легко вспрыгнула на подножку и смотрела на отца, не произнося ни слова, пока перрон не исчез из виду.

Ночь Ирка с матерью просидели на койке в ногах одного из раненых. В вагоне никто не спал, летчики рассказывали, как их накрыли бомбежкой прямо на аэродромах. Рассказы были у всех почти одинаковые: подъем по тревоге на рассвете, они бегут под огнем к своим машинам, а те взрываются одна за другой у них на глазах.

Часа в три ночи поезд встал на каком-то полустанке и долго стоял. По перрону бегал мужик, размахивая кулаками и крича: «Наконец-то их прогонят! Наконец-то и до них добрались!» Поезд двинулся, встал на несколько минут на станции Глубокая – это все еще была бывшая Польша, – потом снова тронулся. Прилетели наши самолеты со звездами, они махали крыльями поезду, чтобы тот двигался быстрее: хотя на крыше вагонов были красные кресты, уже все откуда-то знали, что санитарные поезда тоже бомбят. Вслед за нашими самолетами прилетели немецкие, с черными крестами, и поезд встал. Многие раненые выйти не могли, а те, кто мог, бросились в ров между рельсами и картофельным полем. Мама, лежа на земле, руками прикрывала Иркину голову. Пронеслась армада самолетов, пуская длинные пулеметные очереди. В поезд не попали, ничего нигде не горело, но поезд двигаться дальше не мог, потому что машинист от страха сбежал. Снова прилетели наши самолеты, снова махали крыльями, мол, не стойте, двигайтесь. Эшелон тронулся, часа два или три ехал без остановок, к рассвету доехал до Полоцка, и несколько часов стоял на запасных путях в часе ходьбы от вокзала.

– Не сидите тут, – уговаривали Марусю летчики. – Идите, ищите другой поезд. Что с этим будет – неизвестно.

Маруся с дочерью, нагруженные узлами, двинулись по путям. На вокзале мама добыла воды, они напились и пошли дальше, куда – Ирка не понимала. Дошли до сквера, сели на скамейку, разложив вещи. Над головами все кружили немецкие самолеты с черными крестами.

– Сиди тут, сторожи вещи, а я пойду, все разузнаю, – сказала мама и ушла.

Ирка сидела одна, смотрела по сторонам. В узелке лежал кусок хлеба и кусок сыра. Она загадала, что если она не съест, а дождется мамы, то та придет. День прошел, наступала ночь, к Ирке подошла женщина.

– Ты почему одна? Потерялась?

– Я маму жду.

– Нельзя тебе оставаться тут. Пойдем ко мне, переночуешь.

– Без мамы я не пойду!

– Детка, нельзя ночью одной в сквере…

– …Нет, – закричала Ирка, – не трогайте меня, я никуда не пойду без мамы.

Женщина не отставала, но тут появилась Маруся, и женщина повела обеих к себе ночевать. Дом был забит людьми, и их положили на полу. Ирка начала засыпать, слыша сквозь дрему громкий голос, доносившийся с улицы: «Самолеты приближаются к городу, они будут через три минуты. Уходите в бомбоубежище. Самолеты приближаются, они будут через две минуты…» Никто не поднимался и не уходил. Началась бомбежка, со всех сторон слышались взрывы, но никто не поднялся, чтобы идти на поиски бомбоубежища, ни у кого не было сил.

Утром они с мамой отправились обратно на вокзал. Забрались в товарный поезд, забитый людьми, с двухэтажными нарами, покрытыми коврами. Мама шепотом объяснила, что это эвакуированная «совэлита из прибалтийских стран». На нижних нарах сидели оборванцы, прорвавшиеся в поезд, как и они сами. Поезд останавливался каждые пять минут, потому что бомбежки не прекращались, они добрались до Смоленска уже глубокой ночью.

В Смоленске было ужасно. Пути, забитые поездами, паровозы, включавшие гудки, как только объявляли тревогу. Над всем городом стоял вой сирен, а люди в вагонах кричали: «Не нарушайте светомаскировку, не открывайте двери!» К утру их поезд стал двигаться. На этот раз ехали без остановок довольно долго, Ирка заснула. «Это уже дачи?» – спросила она, проснувшись, потому что домики, мелькавшие за окном, были похожи на Подмосковье.

Это был Ржев. Хотя поезд ехал дальше, на восток, мама сказала, что они сойдут тут. Как она умудрялась что-то узнавать, какое чутье ей подсказывало? Она понимала, что все эшелоны, скорее всего, гонят в Сибирь или в Среднюю Азию, а им надо в Москву. Только в Москву!

Появился новый товарный поезд, Ирка с матерью заняли место на подножке – поезд был осыпан гроздьями людей, – и долго сидели, пока мать, то ли узнав что-то, то ли по наитию, опять не сказала дочери: «Слезай, придется все же идти на вокзал».

Вокзал в Ржеве выглядел, как будто никакой войны не существовало. Ни криков, ни воя поездов, в залах стояли баки с питьевой водой. Впервые за прошедшие двое суток у Ирки возникло ощущение, что кто-то руководит хаосом. Кругом было много интеллигенции, все, конечно, рвались в Москву. Мама пошла к начальнику вокзала. Прошло еще пару часов, вдруг объявили: «Прибывает эшелон, следующий до Москвы». Поезд пришел пустой, в него тут же ринулись люди, Ирка тоже вскочила со скамейки, стала стягивать узлы.

– Сиди тут, мы не садимся на этот поезд.

Люди, с которыми они познакомились за часы ожидания, уже кричали им из вагонов:

– Идите скорее, мы вам места заняли!

– Мама! Поезд уйдет без нас! Почему ты сидишь?!

– Заткнись, не ори, не смотри туда, – сквозь зубы отвечала Маруся, глядя себе в колени.

Ирка рыдала, а мать лишь повторяла: «Прекрати. Сиди тихо!» Поезд ушел, Ирка давилась слезами. Ей было страшно, наверно, впервые так страшно за прошедшие два дня. Намного страшнее, чем когда они прощались с отцом, и когда она ждала маму в Полоцке.

Вокзал обезлюдел. Ирка рыдала, мать молчала, не утешая ее. Сидела, сцепив на коленях чуть костлявые руки, глядела в пол. Тут подошел обычный пассажирский поезд, полупустой. «Пошли», – бросила Маруся, поднимая с пола чемодан.

В их купе ехал всего лишь один военный. Ирка легла и тут же заснула, а когда проснулась поезд уже подъезжал к Москве.

– Мама, а что с тем поездом?

– Его отправили на восток, чтобы избавиться от людей и разгрузить Ржев.

Военный улыбнулся и протянул Ирке яблоко.

– Тебе сколько лет?

– Девять… – Ирка грызла яблоко и смотрела в окно. Проехали Новый Иерусалим, Опалиху, поезд катил уже по привокзальным путям.

Было раннее утро двадцать шестого июня, розоватое солнце освещало зеленовато-белое здание Рижского вокзала, Москва была тихой и праздничной. У вокзала стояла шеренга вымытых такси с привычными шашечками. Из радио по площади разносилась песня:

Утро красит нежным светом

Стены древнего Кремля,

Просыпается с рассветом,

Вся советская земля…

Холодок бежит за ворот,

Шум на улицах сильней.

С добрым утром, милый город,

Сердце Родины моей…

Они приехали на Большой Ржевский. Все были дома, тетя Катя, тетя Мила, дядя Мося, Алочка. Поднялся гвалт, их никто не ждал, никто не понимал, как они сумели вырваться из оцепления, в которое уже была взята Западная Белоруссия. Ирка позвонила подружке, и втроем с Алкой девочки отправились мыться в душевые возле зоопарка.

Железные пути

В июле началась эвакуация детей. Гнесинская музыкальная школа, где преподавала Маруся и училась Ира, эвакуировалась вместе с 93-й общеобразовательной, где училась Алочка, но Соломон заявил, что Алочка одна никуда не поедет, он увезет свою семью, включая Хесиных, в начале августа в Новосибирск, куда эвакуировали «Мосфильм». Катя не находила себе места, что Милке с Мишкой уехать было некуда, но Соломон не мог взять с собой ее сестер. Война расколола их общую жизнь.

Марусе пришлось переоформиться в воспитательницу, чтобы уехать вместе со школой дочери, потому что преподавателей в эвакуацию брали не всех. По Оке их довезли пароходом до Елатьмы, в Рязанской области. Там всех поселили в местной школе, по десять – пятнадцать человек в классах, кормили два раза в день, весьма сносно. Прожили они там больше месяца, ничего не делая, Ирке это нравилось. Ходили по деревням, пели песни. Кто-то принес из деревни самовар, кто-то время от времени добывал молоко, картошку, еды было достаточно. К концу августа Елена Фабиановна Гнесина, руководившая эвакуацией училища, выхлопотала в правительстве разрешение для Маруси съездить в Москву за теплыми вещами для себя, для нее и еще для кого-то. В общем, сколько увезет.

Маруся опешила от вида военной Москвы. Развалины театра Вахтангова… Его, оказывается, взорвали в первую же бомбежку, еще в июле, через день после их отъезда в Елатьму. А они ничего не знали…

Кати с Соломоном и всем семейством уже не было, «Мосфильм» эвакуировали в Новосибирск. Моравовы уехали куда-то под Ленинград. Сестра Оля, как оказалось, никогда и не забывала о семье. Она работала главным бухгалтером сталелитейного завода, снабжавшего металлом машинстроительные предприятия, уже переключившиеся на производство вооружения. С завода ее отпустить не могли, но она сумела прислать заводскую машину за Милкой с маленьким Мишкой, которым ехать было некуда. В опустевшей квартире оставались только Дуня и Моисей, ожидавший повестки из военкомата: он решил идти добровольцем в ополчение.

Маруся привезла на Оку теплые вещи. За это время немцы подошли еще ближе, и пришло указание двигать детей дальше на восток. Теперь уже ни матерей, ни воспитателей не брали. Еще утром Маруся считала, что обязана отправить дочь туда, куда не дойдут немцы, но, едва они пришли на пристань и увидели пароход, забитый плачущими детьми, повернула назад. Несколько дней прятала Ирку в соседней деревне, пока не решила, что им надо пробираться в Новосибирск. Если бы она еще понимала, как: поезда уже не ходили.

Ирке было смешно, что они едут на сердито ворчавшем, утлом медленном пароходике. По ночам, правда, было очень холодно, они с мамой лежали на палубе под лавками, укрываясь платками и пальто. Днем мама где-то доставала кипяток и они делали кисель из брикетов.

Пароходик доплыл до Горького, где всю неделю им пришлось жить на улице. Спали на узлах в подворотнях, днем ходили греться на пристань, ломали голову, как уехать: Волга стала уже замерзать. Огромный Горький с его заводами, верфями готовился к бомбежкам, блиндажи и землянки рылись по всему городу. Две единственные за всю войну бомбежки города пришлись именно на ту, первую неделю ноября: мать и дочь ныряли в убежища по нескольку раз в день. Как только объявляли отбой, Маруся тут же уходила что-то разведывать, а Ирка только загадывала, чтобы мама вернулась. На улицах раздавали похлебку, позволявшую не замерзать и не терять ощущения, что какое-то подобие порядка сохраняется. Седьмого ноября они слушали по вокзальному радио речь Сталина и потом трансляцию парада.

К концу недели они с мамой сумели попасть на посудину, направлявшуюся в Казань. До вечера просидели на палубе под скамейкой, спасаясь от промозглого ледяного ветра. Подошел незнакомый мужчина: «Вы не можете здесь находиться с девочкой, идите в мою каюту». Каюта была похожа на конуру, в ней нельзя было встать в рост, зато не задувал ветер. Ирка заснула.

В Казани провели на вокзале несколько дней, ночуя на узлах, потом сумели сесть на поезд, который шел прямо до Новосибирска. Состав был забит людьми, что стало за эти недели привычным, в теплушках люди прямо на полу разжигали костерки, чтобы согреться, на них варили картошку, купленную на полустанках. Стены вагона покрывала изморозь, с потолков капала оттаявшая вода.

У Иры поднялась температура, сорок градусов, соседи побежали по эшелону искать врача. Тот сказал: «Это корь, ребенка надо выгружать. Дайте телеграмму на станцию, чтобы прислали подводу из больницы». Поезд шел то ли по Башкирии, то ли по Удмуртии, где стояла уже настоящая сибирская зима. Марусе, бегавшей на станциях за водой и картошкой в драповом приталенном пальтишке, она казалась лютой. Какая будет первая станция, откуда на нее собираются прислать подводу, сколько десятков километров от этой станции до ближайшей больницы, – поезд катил по заснеженной, бесконечной степи, – и довезет ли она дочь до больницы… Но их поезд с подводой, слава богу, разминулся, и они поехали дальше.

Ирка лежала на узкой полоске нар в полузабытьи, чувствуя лишь ледяной холод промерзшей стены с одной стороны и поднимавшийся от пола жар костра – с другой. Ее тело было обсыпано бляшками кори, местами сухими, а местами набухшими гноем. Маруся могла только поить дочь кипятком и гнать от себя мысли, что дочь умирает. Так прошло дня три, а потом болезнь загадочным и чудесным образом прошла сама, без лекарств, только при помощи зеленки. Правда, корью заразились все дети и многие взрослые, в вагоне не смолкал детский плач. Все вокруг чесались и шелушились, все лица покрылись струпьями и корочками, все были вымазаны зеленкой. Выглядело это жутко.

Поезд, не дойдя до Новосибирска, остановился около полуночи на станции Инская. Пустят ли поезд в Новосибирск, через который, по слухам, поминутно гнали составы с ранеными на Восток и с вооружением – на Запад, никто не знал. С чемоданами и узлами, пробираясь под вагонами, Маруся и Ира пошли в сторону города, надеясь найти ночлег. Наткнулись на сторожку, их пустили на ночь. И вдруг в сторожке они увидели знакомое, родное лицо… Евгения Соломоновна Канторович, преподаватель Гнесинки! Она тоже пробиралась в Новосибирск, совсем одна. Ирка не могла поверить такому счастью, она бросилась к учительнице, попыталась обнять ее, такую родную, из той жизни, которая была «до»… До начала распада. Евгения Соломоновна отшатнулась:

– Ира! Не трогай меня. Я устала, уже собралась ложиться спать… Мария Степановна, я так рада, что вы добрались до Новосибирска… Как, неужели через Смоленск? А потом… На лодке? А что сестры Гнесины?….

Расспросам не было конца, а Ирка, лежа в уголке на лавке и укрывшись пальто, сдерживала слезы. Много лет потом она страдала, вспоминая, как ее учительница отшатнулась с брезгливостью и неприязнью, пока не поняла, что та просто опешила от ужаса, увидев пархатого, обшелушенного, завшивевшего ребенка.

На рассвете следующего дня им удалось сесть на пригородный поезд и добраться за несколько часов в Новосибирск: пути то и дело перекрывали, пропуская военные эшелоны. Здание вокзала было переполнено, о том, чтобы устроиться там, не было и речи. Мама умудрилась найти место на лавке около здания, где ветра почти не было, усадила Ирку, закутав ее в два собственных платка поверх шубки и шапки, велела ей сторожить вещи и снова ушла. Она отправилась на поиски тети Кати и дяди Соломона, которые, по слухам, жили на проспекте Сталина.

Ирка ждала очень долго, уже наступила ночь, – хотя это был просто короткий зимний день, – а мамы все не было. Так страшно, как на вокзале в Новосибирске, Ирке не было с начала их с мамой путешествия… Вдруг Ирка увидела, что по привокзальной площади бежит Алка. Бежит к ней, одна, без взрослых, таща за спиной большие детские санки. Девочки положили вещи на санки и пошли через город пешком. Это был конец ноября сорок первого года: Ирке все еще было девять лет, Алочке – тринадцать…

Дома Алка потащила сестру в ванную. Ирка опустила голову в раковину, и та заполнилась вшами. Катя намазала ее с ног до головы керосином, а Алочка собрала ее одежду и пошла в санпропускник проморить вшей. Что было дальше, Ирка не помнила, она провалилась в жар болезни. После кори, после того, как ночью они с матерью пробирались с узлами под составами, потом шли по рельсам полтора часа от станции Инская, после дня, проведенного на вокзале, у нее началось воспаление легких. Оно продолжалось до самого Нового года, но тоже прошло само, без лекарств, которых не было.

Семья Соломона жила в добротном четырехэтажном кирпичном доме на третьем этаже, правда, в проходной комнате. Дарья Соломоновна сказала, что может выделить только сундук, стоявший у окна, на нем и поселили Ирку. На полуторной кровати в углу спали Дарья Соломоновна и Рива, по другой стене стояла кровать Соломона и Кати. На промежуток пола между кроватями клали три матраца – для Анатолия Марковича, Маруси и какого-то возлюбленного Ривы, впоследствии, впрочем, исчезнувшего. За ширмой, добытой на барахолке, в отдельной кровати, спала принцесса Алочка…

Маруся не могла позволить себе быть кому-то в обузу, считая своим долгом обеспечивать приютившую ее семью едой. Она обивала пороги всевозможных контор в поисках работы, но больше всего времени проводила, бродя по коммерческим магазинам, которые в городе продолжали работать, хотя продукты появлялись там крайне редко. Маруся ходила от одного магазина к другому, толкалась в очередях, караулила, и к вечеру непременно приносила что-то к столу. Дарья Соломоновна принимала принесенное как само собой разумеющееся, а Катя не могла понять, каким образом сестре удается что-то добывать. Спрашивала ее с беспокойством, не продает ли та тайком вещи или остатки драгоценностей. Маруся пресекала эти разговоры. У нее были деньги… Конечно, когда они с дочерью уезжали из Воропаево, их было гораздо больше… Если бы их не было, они вряд ли они бы уехали из Полоцка, потом из Смоленска, а затем из Ржева – всего за полтора часа до того, как город был взят в оцепление, – вряд ли бы добралась до Новосибирска. Володя перед отъездом дал жене много денег. Они не сказали тогда друг другу ни слова, но Маруся знала, что ее долг перед мужем – сохранить дочь и не погибнуть.

Отец Соломона и Ривы, Анатолий Маркович, умирал от рака гортани. Умирал долго, тяжело, всю зиму и весну сорок второго. Когда с ним оставалась одна Алочка, дедушка умолял ее придушить его подушкой, – Алка об этом никогда никому не рассказывала. Обитатели комнаты, скрывая друг от друга, ждали дедушкиной смерти: смотреть на его муки было невыносимо.

Маруся страдала, видя, что в Новосибирске Катя окончательно превратилась в приживалку Хесиных. Она жила ради любимого Слоника и Алочки и была счастлива, правда, очень боялась Дарьи Соломоновы, Ривы и прикатившей в Новосибирск второй дочери, Мани. Для жены, матери и сестер Слоник был царь и бог: с ним считались на «Мосфильме», часто посылали в командировки в Москву решать, как он повторял, ответственные государственные вопросы.

Сразу по приезде в Новосибирск, еще осенью сорок первого, Катя пошла работать: развозить по «точкам» – детским садам и госпиталям – огромные бидоны с соевой сгущенкой, усиленное питание, полагавшееся детям и раненым. Летом ей вручали тачку, зимой она обходилась санками. Годами спустя у Кати обнаружили опущение матки, несомненно от бидонов, как она говорила сестрам, но тогда, в сорок первом, подумать о том, что можно поискать и другую работу – а у Соломона были немалые связи – ни самой Кате, ни ее мужу и родне в голову не приходило. Слоник говорил, что «за членов семьи просить неприлично», но и Маруся, и даже Ирка видели, что и его, и всех остальных устраивает положение Кати в качестве рабочей лошади.

Случалось, что Кате удавалось разжиться в детских садах пирожками, которые дома ревниво пересчитывала и делила Дарья Соломоновна. Катя была поистине ангел, и несмотря на свою простоту и честность – она просто не умела говорить неправду или сделать что-то тайком, – несмотря на свой страх перед свекровью, она всегда утаивала один пирожок, чтобы сунуть его Ирке, которая в расчеты Дарьи Соломоновны не входила.

Рива сидела дома, по-прежнему не работая. Ее сестра Маня, приехавшая незадолго до смерти отца, устроилась преподавать танцы в клубе железнодорожников. Маня когда-то училась на балерину, но уже в начале тридцатых весила килограммов восемьдесят, а теперь, несмотря на войну и голод, похоже, еще больше. Однако с причастностью к танцам она расставаться не собиралась. Устроившись в клубе, Маня самым деятельным образом занялась трудоустройством Маруси – что та себе думает, так и собирается, что ли, сидеть у Хесиных на шее? Вскоре она нашла Марусе место сестры-хозяйки в детском интернате железнодорожников, где жили дети, чьих родителей отправили на фронт. За это Маруся должна была приносить в дом из интерната продукты. Маруся не собиралась ничего таскать, она не умела ни красть, ни клянчить, но Маня, караулившая ее на скамейке в скверике у интерната каждую субботу, отправляла ее назад, потолкаться на кухне, если Маруся выходила из корпуса с пустыми руками.

– Руки она, видишь ли, боится замарать… Конечно, у родных на шее сидеть легче. И принесла-то что! Четыре морковины и склянку масла… Так оно еще, кажется, и прогорклое… Глаза б мои не смотрели…

Той же весной пришло извещение, что Владимир Ильич пропал без вести. Маруся поняла, что с самого начала войны знала это. Она помнила летчиков, не сумевших под обстрелом добежать до своих самолетов, помнила их рассказы о том, как у них на глазах разбомбили все самолеты в первый же час войны. Она повторяла Ирке, что отец жив, он, скорее всего, попал в плен, ведь Воропаево заняли в ночь после их отъезда. Она повторяла, что отец вернется, как только кончится война, она знала, что никогда не перестанет надеяться.

Марусю тут же вызвали в военкомат, назначили ей с дочерью паек и в первоочередном порядке выделили комнату. Это была ванная комната в чьей-то квартире, в ней умудрились поставить кровать, на которой спали Маруся с Иркой, и маленький стол – за ним они с дочерью ели, на нем же стояла и посуда, на нем же Ирка, сдвинув посуду, делала уроки. Вещи, аккуратно разложенные, хранили в ванне. В ванной они прожили до весны сорок четвертого.

– Катенька, что тебе привезти из Москвы?

– Слоник, ты уезжаешь? – у Кати в глазах тревога стояла всегда, ей было страшно, что со Слоником что-то может случиться, ей было страшно оставаться одной с Ривой и свекровью. – Надолго?

– На пару недель, если не придется задержаться. С Ленинградской кинофабрикой столько хлопот. Привезти тебе туфли? Твои скоро совсем развалятся.

– Лучше привези туфли Алочке, она уже барышня, ее надо одевать. Я обойдусь этими.

– А что же тебе привезти?

– Вот если бы ты нашел шерстяные рейтузы… Думаю, в коммерческих магазинах ты сможешь…

– Рейтузы? Ты хочешь, чтобы я ходил по магазинам, рылся в женском белье, ища рейтузы? Как ты себе это представляешь? Как я буду выглядеть?

– Тогда привези, что сам захочешь. Не забудь привезти Алке туфли. И, хорошо бы, еще чулки. Хотя тебе за чулками тоже, вероятно, неудобно идти…

– Чулки – это совсем другое дело, чулки привезу. А тебе самой чулки не нужны разве?

– Да нет, зачем? Не морочь себе голову, Слоник, у тебя в Москве и так много дел.

– Ленинградскую кинофабрику успели до блокады вывезти в Москву. Теперь решается вопрос, как перевезти ее в Новосибирск. Все так сложно.

– Тебе кто-то помогает в этом?

– Ах, Катя, там такие бестолковые люди! Одна лишь Новицкая… Коренная ленинградка, крайне образованная и интеллигентная женщина. А какая красавица! Когда фабрика переедет, непременно пригласим ее в гости.

В Новосибирске голод был не такой лютый, как пережитый старшими сестрами на Тамбовщине и в первый год после переезда в Москву. У них почти всегда была картошка, мокрый тяжелый хлеб пополам с отрубями, постное, с горчинкой, масло. Алка была не в силах есть эту еду, у нее открылась язва двенадцатиперстной кишки и аппетит, и без того плохой, пропал окончательно. Катя крутилась, чтобы хоть изредка достать чуть-чуть молока – Алочка без отвращения ела лишь картофельное пюре, – Соломону изредка удавалось добыть на работе сомнительного вида мясной фарш, из которого Катя делала дочери паровые котлеты, но плакала, говоря, что в них одни жилы и какие-то мерзкие ошметки.

Соломон вернулся из Москвы, с ним приехала и группа с «Ленфильма», включая ту самую Новицкую, ставшую теперь нередкой гостьей на проспекте Сталина. Новицкая была действительно красавицей, носила платья, сшитые лучшими ленинградскими портнихами, привезла с собой кучу модных патефонных пластинок. Когда она приходила в гости, Хесины двигали Алочкину ширму, расчищая промежуток пола, и Соломон устраивал танцы. Он кружил Новицкую в вальсе, а Катя, боясь вымолвить слово, сидела на сундуке рядом с Иркой.

Маруся бежала по темной улице на проспект Сталина, чувствуя, что воздух уже наполняется предвесенней влагой. Ей надо было забрать Ирку, которая после школы болталась у сестры, но главное, Маруся выпросила для Алочки в интернате маленький кусочек вареной говядины. Поступилась-таки принципами. Не ради дочери, ради Алочки, язва – дело нешуточное. Соломон опять принимал дома гостью.

Отдав мясо Дарье Соломоновне, на лице которой было написано, что такая красавица, как Новицкая, была бы прекрасной парой для Соломона, Маруся с дочерью вышли в девятом часу вечера из подъезда. Ирка увидела, что навстречу им идет тетя Катя, волоча санки, все еще с бидонами.

Асфальтовая дорога, снег, местами стаявший, маленькая тетя Катя, ростом ниже бидона, тащит санки, а те упираются, цепляются за асфальтовые проплешины на дороге. Тетя Катя склоняется все ниже, подаёт телом вперед, тянет санки изо всех сил. Ирка перевела взгляд на дом тети Кати, на ярко освещенное окно комнаты на третьем этаже, за которым виднелись два силуэта, мужской и женский. Дядя Соломон танцевал с Новицкой.

Всё для фронта, всё для победы

Каждое воскресенье Алка колдовала над своими двумя платьями – синим и зеленым, оба шерстяные, сшитые перед самой войной и уже не раз и не два перешитые по росту. Пришивала к ним новые кружевные воротники, которые крючком вязала Катя, распуская для этого прохудившиеся скатерти, прикалывала банты, сделанные из остатков изношенных белах сорочек, пришпиливала их у горловины брошками, взятыми напрокат у Ривы: точь-в-точь как это делала Елена Николаевна Моравова. Алка крайне пристрастно относилась к своей внешности. Она была почти болезненно худа, но считала себя хрупкой, любила разглядывать в зеркало свое лицо, светившееся от недоедания, которая она находила интересно-бледным. Если бы еще по утрам не так болел живот, и не тошнило бы на уроках!

Едва дождавшись перемены, Алка бежала в туалет, но случалось, что добежать не удавалось, и, подкашиваясь от слабости и испарины на лбу, она склонялась над урной для бумаг. Мальчишки-одноклассники бегали по этажу с криками: «Наташка-то Хесина беременная! Каждую перемену блюет!» Алка рыдала дома по вечерам, ее снова тошнило. Она окончательно перестала смотреть на еду, разве только когда взрослым удавалось достать селедку, которую она любила больше всего и могла есть с мятой картошкой постоянно. Катя с Ривой горевали, шептались на кухне, но ни мать, ни тетка, избаловавшие Алочку, считавшие ее неземным созданием, не могли и предположить, насколько Алочкины еврейский ум и русская стойкость, замешанные на любви, на красоте, окружавшей ее с рождения, ценить которую учила мать во время прогулок по Гоголевскому бульвару, уже склеились в незаурядной силы характер.

Вечерами Алка пропадала у любимых школьных подруг – Лены Аристовой и Лены Веселовской. Обе были красавицами, крупными, статными, несмотря на войну, холеными, их отцы были профессорами в Новосибирском университете. Веселовских в годы войны хоть и уплотнили, но далеко не так, как других, у Лены была отдельная комната, и подруги, изредка прихватывая с собой и Ирку, до позднего вечера гоняли пустой чай и разговаривали. Алка боготворила подруг, впитывала каждое их слово. В собственной семье она знала только безграничную любовь и баловство, но, по сути, ее образованием никто не занимался. Подруги же свободно читали по-английски и были напичканны всеми возможными познаниями из истории и даже философии.

– Сколько продлится война, зависит только от союзников, – любили повторять они.

– От союзников? – недоумевала Алка.

– Ну да, от англичан и американцев…

Подруги пускались в рассказы об Америке, они знали все: и про Рузвельта, и про то, что в тридцатые годы в Америке был кризис, «Великая депрессия». «От перепроизводства, – объясняли они. – Рабочие получали гроши, а потогонная система США заставляла их делать все больше и больше товаров. Дело кончилось тем, что товары перестали покупать, капиталисты стали разоряться один за другим, фабрики и заводы закрывались, а рабочих выгоняли. Пришел Рузвельт и объявил совсем другую политику, “Новый курс”, кажется… Америка очень быстро поднялась, просто на удивление. Теперь она производит больше машин, чем все другие страны, вместе взятые. Или почти столько же. Если американцы вместе с англичанами по-настоящему вступят в войну в Европе, то Гитлера сметут тут же. Только бы дождаться объявления второго фронта. Сталин для этого едет в Ялту».

Подруги, конечно, учились музыке. В четыре руки они с Иркой поочередно играли на пианино, Алка слушала, не понимая, почему ее никогда не учили музыке – она ведь растет в семье музыкантов! Свою собственную дочь она обязательно будет учить играть на рояле. В том, что у нее будет именно дочь, Алка не сомневалась.

Уходя, Алка собирала очередную порцию книг – она занялась своим образованием и читала теперь все подряд, но главным образом западную классику, которой в доме Веселовских были уставлены все шкафы, – и шла провожать Ирку домой. По городу, если, конечно, не носить продукты в авоське у всех на виду, ходить было безопасно, ни Катя, ни Маруся не препятствовали дочерям проводить время у подруг, ворчал только Соломон, но Алка уже научилась ставить отца на место.

Проводив сестру, Алка с книгами шла домой. Путь от Иркиного дома пролегал через железнодорожное полотно, часто Алка надолго застревала у переезда и стояла, глядя на проносящиеся перед ней длинные товарные эшелоны. Они шли одни за другим, все бесконечные, все на запад. Поезда «лендлиза» везли из Америки тушенку, галеты, шоколад, сухое молоко, масло, станки и, конечно, зачехленные американские машины «виллисы». «Союзники… Америка нам поможет выиграть войну. Каждый час поезда. А машин, машин, этих новеньких “виллисов”, сколько!..»

Поезда все шли и шли, Алка едва успевала перебежать на другую сторону насыпи, как вдали слышался долгий свисток очередного состава. Она оборачивалась, смотрела, как зачарованная, на проносящиеся мимо вагоны с американскими эмблемами– сорок, пятьдесят, семьдесят четыре… «С такой-то помощью мы должны скоро, очень скоро выиграть войну…»

История вторая.

Город и деревня

«Сани ехали все быстрее, он все больше отставал, но видел, что отец не сводит с него глаз. Он бежал и бежал, а сани удалялись. Витька уже не различал лица отца, потом и повозка слилась в темное пятно на фоне серого ночного снега, но продолжал бежать».

Село Малышево и его обитатели

Степан Иванович поднялся на заре, вышел из-за занавески, отделявшей от горницы их с женой угол избы за печью, напился воды из кадки, глянул вверх, на полати, где рядышком посапывали два его сына: «Взять, что ли, с собой? Ладно, пусть малой поспит, накосит еще свое». Он тронул за вихры старшего, Ваську.

– Вась, вставай, сено косить пора.

Васька промычал что-то, попытался зарыться поглубже в подушку, но тут же вздернул голову:

– Бать, на покос пойдем? С мужиками?

– Ты вставай, да шибко не шуми, все еще спят. Умойся давай и выходи. Хлеба вон возьми со стола… Я за косами пошел.

Васька, лягнув спящего рядом младшего Витьку, слез с полатей, плеснул в лицо воды из рукомойника, висевшего у притолоки, сунул за пазуху ломоть хлеба. Выбежал во двор: «Ща, бать, я быстро…»

Степан Иванович с двумя косами на плече – одна покороче, специально для Васьки приладил, – и сын вышли за калитку, пересекли поляну, за которой бежала узкая речка, взяли вправо и берегом пошли вдоль деревни в сторону полей. В затылки им уже светило солнце, но еще стояла, как и положено, роса. Васька вприпрыжку семенил рядом с отцом, поглядывая на реку, от которой поднималась влажная утренняя дымка.

– Бать, молоко взял?

– Взял, взял, на тебя не понадеялся, – усмехнулся отец.

– А Витьку чего не взял?

– Мал еще, пусть спит.

– А теть Лена к нам в обед придет?

– Мы к обеду закончим.

– А что после обеда делать будем? В лапту?

– В лапту, так в лапту.

– А Нина будет прясть с теть Леной?

– Ткать они будут, а не «прясти». Когда говорить будешь правильно? Большой уже, одиннадцатый год.

– Ну, ткать, какая разница…

Степан Иванович с тех пор, как себя помнил, жил в селе Малышево Ковровского уезда Владимирской губернии. В германскую воевал, в гражданскую служил в коннице в Красной армии, вернувшись, взял в сельсовете земли, построил дом почти на краю села, отделившись от родителей. Через год привел в него из соседней деревни жену Евдокию Ивановну, стал вместе с ней поднимать хозяйство. В двадцать втором родился первенец, Василий, через полтора года – дочь Нина, а еще через два – младший, которому дали «городское имя» Виктор.

Когда умерли родители Евдокии, Степан Иванович сказал жене, что надо бы взять в дом Лену, ее старшую сестру. Той уже тридцать, так и проживет в девках. Хозяйство втроем они подняли быстро, в доме была корова, две лошади, пара свиней и птица без счета. Изба скромная – сени, отгороженные от хлева, где стояла корова, да горница, правда большая, в три окна. Вдоль двух окон большой рубленый стол, слева – две широкие лавки, где спали Лена и дочь Нина, справа, поперек комнаты, – печь до потолка, за ней угол с окном, выгороженный пестрой ситцевой занавеской, где спали Степан Иванович с женой. В углу под образами ткацкий станок – Ленино хозяйство, та и вязала на всю семью, и ткала, – все больше скатерти и половики, на продажу.

Коллективизацию Степан Иванович одобрил: хоть у него самого батраков и быть не могло, но смотреть, как они ишачили на двух богатеев их села, спиваясь один за другим, ему было не по сердцу. Хоть и пустые люди, раз свое хозяйство не подняли, а все люди. Пусть хоть на все село работают, все больше пользы. В колхоз ему пришлось отдать одну лошадь и свинью, а дальше стал он крепко торговаться и вторую лошадь с коровой отстоял. Пришлось еще с колхозом птицей поделиться, но что птица, за лето новая народится, это ж не корова.

Степан Иванович вел агитацию за колхоз не из-под палки, а от души. Комиссар – так он по привычке называл партийного работника, присланного из города – ставил его в пример: «Середняк, а сознательный». С удовольствием ходил он и на занятия политкружка, где изучали статью товарища Сталина «Головокружение от успехов». Статья была правильная. Степан Иванович охотно разъяснял односельчанам, к удовлетворению партработника, разницу между сельскохозяйственной коммуной и артелью, которая являлась, как говорилось в статье, «основным звеном сельского хозяйства». Еще в ней говорилось, что коренной поворот деревни к социализму уже совершился, и это было тоже правильно: их колхоз поднимался, кулаки перевелись, а середняков, таких, как Степан Иванович, никто не обижал. По причине службы в Красной армии продразверстку он знал больше по рассказам, но ему было ясно, что если все вчистую отбирать, то, кроме голода и пьянства, ждать нечего, а голод в их селе, да и во всем уезде, который теперь назывался «район», как говорили старики, был в те годы нешуточный. Хотя и то, что некоторые старики – да хоть бы Егор Тихонович, пятидесятилетний бобыль, особенно уважаемый в деревне, – судили да рядили вечерами, как городские непременно развалят колхоз, переведут собранную по дворам скотину, Степану Ивановичу было тоже не по душе, и он старался таких разговоров избегать.

– Ну что, покосили? – спросила мать мужчин, вернувшихся в дом.

– А то! – радостно ответил Васька. – Вам, бабам, два дня собирать, не собрать, столько будет вам сена. Мам, есть будем?

– Так мойтесь и садитесь, все готово, Витя вон уже сидит, ложку держит. Тетю Лену с Ниной кликни, они в огороде, да и садитесь. – Евдокия Ивановна ловко вынула ухватом из печи большую сковороду пшенной каши, ухватом поменьше достала чугунок щей, подумав, поставила сковороду обратно. – Пусть еще попреет, пока щи едите.

– Не успеет остыть-то! – входя в горницу и вытирая шею полотенцем, сказал отец.

– Вить, проспал покос-то? – Васька уселся за стол рядом с братом, на всякий случай дав ему подзатыльник.

– Зато я уроки сделал, а ты нет.

– Какие у тебя уроки, первоклашка. Одна азбука.

– Какие ни есть, а уроки – первое дело, – разливая щи по тарелкам, не преминула напомнить мать.

– Теть Лена тоже должна ходить в школу, – объявил Витя. – Неграмотность ликвидировать. Она ни читать, ни писать не умеет!

– Не тебе тетку судить, – одернул его отец. – Скажи спасибо, что тебя с братом и сестрой советская власть учит. У тетки детство было не то что у вас, в ее деревне даже школы не было. Да и тут, разве это школа была? Поп грамоте учил, вот и вся школа. А ты подрастешь, будешь и арифметику знать, и географию. Все будет, сынок, учись только.

Дети Степана Ивановича и Евдокии Ивановны учились хорошо, просто на зависть. Васька с Витькой уроки делали наперегонки, старший брат любил проверять, как пишет слова, составляя их в предложения, младший, следил, чтобы все было точно по учебнику. Нина возиться с пацанами считала ниже своего достоинства, ходила делать уроки к подругам. Если сидела дома, то больше при тете Лене, когда та ткала на своем станке. Смотрела, как мерно тетка нажимает на педаль, ловко накидывая куда положено нити, как перехватывает ряд за рядом тонкие жгутики разноцветных тряпок станок, из которого неспешно выползает веселый, полосатый половик.

Летом Васька и Витька ходили ловить рыбу, речка в двух шагах от дома была, только поляну перейти. Ловилась в основном плотвичка, но за рыбу ее и не считали, вот караси – совсем другое дело. Зажаренные в печи на сковородке, да с луком, да в сметане, да еще чугунок картошки, – сидя на берегу часами, братья готовились к знатной трапезе. Зимой катались, конечно, на санках, но не в пример больше любили коньки, которые у них были одни на двоих. Река промерзала ровно, лед был почти гладкий, Васька улетал по льду за излом реки, а Витька бежал следом.

– Вась, хорош, теперь я!.. Вась, не уезжай, так нечестно… Уже моя очередь.

В тридцать шестом году дела в колхозе стали идти хуже: партработник на заседаниях объяснял, что их район не выполняет нормы по поставкам в город. Трех тракторов, которые МТС выделяла Малышеву, не хватало, а из двенадцати колхозных лошадей пали, как и предсказывал Егор Тихонович, уже три. Посевная прошла неважно: трактора ломались, долго чинились, колхозники торопились, гнали лошадей, борозды клались небрежно, часть семян не взошла. С трудом вытянули норму поставки на девяносто два процента, а по молоку провалились и вовсе: почему-то колхозные коровы, сколько бы их ни кормили, на какие бы луга ни водили, упорно давали молока меньше, чем крестьянские. Расчеты на год делал Степан Иванович, хотя толком он не понимал, зачем эти расчеты? Норма она и есть норма, а кто же скажет, сколько молока корова даст? Животновода в селе не было, а хоть бы и был, «он же за коров молоко давать не будет», как однажды под горячую руку на собрании сказал Степан Иванович, когда партработник стал пенять ему на недостаточно твердую линию в районе по вопросу присылки животновода.

Осенью тридцать шестого постановили: пополнить колхозное поголовье лошадей и коров за счет зажиточных крестьян. У Котова Степана Ивановича забрали лошадь и вторую корову, которую жена любовно растила из телки уже который год. Еще хуже было то, что как Степан Иванович ни удерживал жену, та бежала за коровой, причитая, на глазах у всей деревни, включая партработников, которых в селе уже стало трое, причем двое были «из органов». Степан Иванович на заседаниях в сельсовете горячился, доказывал, что это и есть те самые «перегибы», с которыми борется товарищ Сталин, дома ходил мрачный, избегал разговоров с женой, которая то и дело принималась его корить, что не уберег корову. Но он и не отчаивался, говоря жене, когда было настроение, что все будет нормально, случаются несправедливости, но убиваться так из-за коровы не след. Партработники посматривали на Степана Ивановича косо, порой говорили, что у него дома ведется пропаганда против колхоза. Егор Тихонович был давно арестован, его свезли в город, а оттуда отправили, как говорили, на какую-то стройку.

Глухой февральской ночью тридцать седьмого года Виктор и Васька проснулись от стука в дверь. В избу вошли люди в фуражках с красными околышами и велели отцу собираться. Скороговоркой зачитали бумагу, которую одиннадцатилетний Витька не понял спросонок и от страха. Он только смотрел на брата, бледного и насупленного, на мать, Нинку и тетю Лену, которые плакали в голос и рвались к отцу, но их не пускали люди с околышами. Мать голосила, люди с околышами говорили ей, что лучше бы она собирала отца, Нинка суетилась беспомощно, хватаясь то за отцовские сапоги, то за валенки, тетя Лена дрожащими руками вытаскивала из потрескавшегося комода отцовское белье, шерстяные носки, а Витька с Васькой сидели на лавках, окаменев.

Вслед за отцом семья высыпала во двор. Отец, поцеловав всех по очереди, повторял, что в городе непременно разберутся, что это ошибка. Отведя мать чуть в сторонку, обнял ее и стоял, прижавшись, пока один в околыше не сказал: «Хватит, поехали!»

Отца вывели за калитку, где стояли большие сани. Мать голосила, тетя Лена и Нинка всхлипывали уже почти беззвучно. Васька накинул на плечи брата полушубок, нахлобучил шапку: «Еще ты простудишься, мороз-то какой». Отца усадили в сани – между двумя околышами, сани тронулись и покатили по колее налево, в сторону дороги на Ковров, мать, тетя Лена и Нинка стояли, вцепившись друг в друга. Витька, не помня себя, сорвался с места и бросился за санями, не слыша окриков брата.

Лошади медленно тащили сани по снежной колее, Витька шел рядом, держась рукой за край саней, смотрел отцу в лицо и повторял: «Папка, не уезжай, не уезжай, папка, не бросай нас…» Околыши незлобно покрикивали: «Отойди, пацан…»

– Папка, куда ты едешь, не уезжай…

Сани доехали до большой дороги, ведущей в Ковров, лошади побежали резвее, Витька побежал рядом, все еще держась за край саней, потом отпустил их и бежал позади, все повторяя: «Папка, не уезжай! Не уезжай…» Сани ехали все быстрее, он все больше отставал, но видел, что отец не сводит с него глаз. Он бежал и бежал, а сани удалялись. Он уже не различал лица отца, потом и повозка слилась в темное пятно на сером ночном снегу, но продолжал бежать. Теперь, когда отец его не видел, он уже не сдерживал слез, те лились по его щекам, а он размазывал их по лицу пятерней и повторял: «Папка, куда ты едешь, как же мы без тебя…» Он все бежал и бежал. Остановился, когда сани исчезли из виду, то ли завернув за очередной поворот дороги, то ли растворившись во мгле. Постоял с минуту, переводя дух, разревелся уже в голос, сдернув с головы шапку и уткнувшись в нее лицом, повернул назад к деревне.

Витька и не думал, что убежал так далеко. Он шел и шел, а поворота на Малышево все не было. Решил скосить по целине и побрел, проваливаясь в снег, теперь уже совсем медленно, то и дело останавливаясь, чтобы перевести дух, пока не понял, что сбился с пути. Да и пути никакого не было, кругом лежал нетронутый снег. Он брел по целине, уже не думая, где осталась дорога и далеко ли деревня. Он он просто брел и брел наугад, всхлипывая и утирая сопли, пока, совершенно обессилевший, не вышел наконец на колею у края деревни.

Витька остановился, прислушался к ночной темени, но ничего не расслышал, кроме морозной тишины. Ни в одном из окон не горел свет, только на небе россыпями висели ледяного цвета звезды. Витька побрел дальше, уже по колее, по которой недавно проехали сани, глядя не на звезды, а себе под ноги и повторяя про себя: «Папка, зачем же ты уехал…»

Колея

Почти четыре года от отца ничего не было слышно. Евдокия Ивановна время от времени спрашивала председателя сельсовета, что ей делать, тот отмахивался: мол, в городе надо спрашивать, а с него какой спрос. Поехать в город, в Ковров, и там навести справки ей было страшно: куда надо пойти – непонятно, что там говорить, она не знала. А вдруг она чего не то скажет, и Степе это повредит? Или, еще хуже, написать что-то заставят. Они с сестрой Леной молились по вечерам перед образами и ждали. Письма или какой другой весточки. Ведь не даст же Господь так просто Степе сгинуть, объявится он, или знак подаст. В колхозе они с сестрой теперь были на плохом счету, их посылали работать все больше на свеклу или зерно. У Лены на свекле потрескались пальцы, она уже не так проворно работала на своем станке, а все больше молилась по вечерам, или вязала носки на спицах.

После ареста отца забрали последнюю корову, без молока, масла и творога сразу стало голодно. Кур Евдокия Ивановна берегла как зеницу ока – детям хоть яйца раза два в неделю удавалось собрать. Резала по одной курице разве что к Пасхе и к Троице, а так только молилась, чтобы птица не передохла зимой в холодном хлеву. Дров им в колхозе не давали, так что топили перестоем и подлеском, который дети за лето могли нарубить и собрать в лесу, а какое от него тепло? Прогорело и обратно холод.

Нина перестала бегать к подругам, сидела вечерами дома. Василий отправился во Владимир учиться в техникум. Взяли его со скрипом: сын врага народа. От отца известий все не было, в чем его обвинили, сидит ли в тюрьме или его отправили на работы – никто не знал.

В начале сорок первого пришло наконец письмо, замызганное, без даты. Писал Степан Иванович, что живет неплохо, работает на севере, где именно, не сообщал. Беспокоился за детей, особенно за младшего, Витьку, просил, чтобы Васька непременно после школы шел учиться дальше. Евдокия Ивановна перечитывала письмо каждый вечер перед сном, все думала, куда же ей написать ответ, ходила снова спрашивать в сельсовет, но там ей сказали, что писать ей нечего и не нужно. Но она все же написала и отправила по какому-то адресу, который стоял на штемпеле: там было много цифр и какие-то заглавные буквы. В сельсовете сказали: ГУЛАГ, – но что это, толком объяснить не смогли, видать, сами не знали.

Нина закончила школу, думала, не податься ли в Ковров работать на завод, но матери было страшно ее отпускать, тем более, что Василий получил разрешение в колхозе поехать на учебу во Владимир с таким трудом, с упреками, что он бросает колхоз, где и так рук не хватает. И не отпустили бы, если б не вмешался один из партработников, который почему-то отнесся к Ваське с участием.

– Не ходи в город проситься, Нина, беду накличешь, – упрашивала дочку Евдокия Ивановна. – Хорошо хоть Васе добрый человек помог. А второй-то раз просить – ох, не надо, не надо этого делать. Вот прояснится что с отцом, тогда и поедешь. Что тебе в городе-то? Поедешь через год, бог даст. Или через два. За два-то года с отцом точно все прояснится.

– Ох, мам, ничего не прояснится.

– Да что ж ты беду кличешь! Ты верь, что все образуется. Отец наш не может быть виноватый. Вернется он, непременно вернется, Ниночка. Раз письмо написать разрешили, значит, он там на хорошем счету.

На четвертый день войны Василий получил повестку в военкомат. Чудом отпросился домой на день, Евдокия Ивановна только и успела сыну вещи собрать, да накормить на дорогу, и тот глубокой ночью, присоседившись к партработнику, уехал с ним на подводе во Владимир: на рассвете ему надо было быть на сборном пункте. Это было двадцать седьмого июня, в пятницу. В субботу мать с тетей Леной пошли в церковь, отстоять службу за Степана Ивановича и Васю. Лишь бы вернулись оба.

Три месяца спустя, в конце сентября, семья Котовых первая в селе Малышево получила похоронку: рядовой 107-й стрелковой дивизии Котов Василий Степанович пал смертью храбрых в ходе наступательной операции в районе Ельни 6 сентября 1941 года. Витька, лежа на печи по вечерам, все рассматривал карты, перечитывал вырезки из газет, где рассказывалось о наступлении на Ельнинский плацдарм вермахта, о его значении для всей Смоленской операции. Он пытался представить себе, где именно погиб брат, и плакал тайком от матери и тетки. Васька пал смертью храбрых… Умирать, наверное, не страшно… Когда все вместе, когда атака, когда за Родину. Похоронки приходят теперь почти каждый день. Позавчера Хализевым вот пришла. Был бы отец рядом, его бы тоже на фронт послали. Но он где-то в тюрьме, или в лагере. Неужели от него в тюрьме больше проку, чем на фронте? Он же всю гражданскую прошел. Уже сорок второй начинается. Может, война в этом году кончится? А вдруг отца выпустят? А вдруг Васька не погиб? Ведь бывает так, что командиры решили, что это он мертвый там лежал, а это был вовсе не он. Он, может, просто документы потерял, а на самом деле жив, а может, в плен попал.

Витька представлял себе по ночам, что война кончилась, они всей семьей сидят за столом, и тут входит отец. Входит и говорит… Что говорит, неважно, наверное, про то, что разобрались и отпустили. Нет, это вряд ли, больно много времени прошло. Говорит, что вкалывал ударно и его за это отпустили. Мать наскребет муки, пироги бросится ставить, соседи самогону притащат, теть Лена, конечно, будет плакать.

Витька зажмуривал глаза и представлял себе все так живо, даже мокрый запах отцовского полушубка. Или ватника, они там, говорят, в ватниках ходят. К отцовскому запаху примешивались запахи печи, где догорали угольки и настаивалась каша, – это когда мать еще не знала, что отец вернется. А еще запах пирогов с картошкой, которые она поставила потом, когда он уже сидел в избе. Витька ощущал прелое душное тепло избы, полной народу, но, главное, ощущал предвкушение. Вот он сидит на полати с куском пирога, глядит на взрослых за столом… Мужики выпивают, слушают рассказы отца, как он выжил там. И даже когда мужики, дослушав рассказ отца, замолчат и свернут, насупившись, по третьей самокрутке, а воздух в избе уже станет сизым, они все еще не будут знать. А он, Витька, будет. Он, отложив в сторону пирог, зажмурится так крепко, что только он, один он, услышит шаги под окнами. Он услышит их, потому что он их ждал уже давно, ради них и зажмуривался… Другие не услышат, как открылась дверь в сени… Тут Витька зажмуривался особенно крепко, потому что надо было даже от себя спрятать то, что он тогда услышит и что видит сейчас, внутри зажмуренных глаз. Войдет в избу Васька и скажет: «А я живой». И все снова вскочат с лавок, и с новой силой начнется крик, причитания матери и Нинки, плач теть Лены. А он, Витька, ничего не скажет. Он не скажет им, что всегда знал, что и отец, и Васька вернутся.

Витька ни с кем не обсуждал сумбур своих ночных мыслей, он носил в себе заветную картинку тепла избы, запаха пирогов, отца и Васьки в доме. С ней он не заметил, как пролетел сорок второй год, хотя было очень голодно, но к этому все уже давно привыкли. Не заметил, как закончил школу. Это было обыденно, скучно, а уж с ночными мыслями и вовсе не сравнить. Он не был мечтателем, напротив, крепко стоящим на земле крестьянским пареньком. А ночные зажмуривания… Душа, согретая в детстве походами на покос с отцом, солнцем, светившим в затылок, пестрыми половичками тети Лены, жила в нем своей жизнью. Он не чувствовал ее, и знать не знал, почему, когда он крепко зажмуривал ночью на печи глаза, всегда – или почти всегда – приходила к нему та картинка…

Но в январе сорок третьего ему стукнуло семнадцать, и надо было возвращаться в реальность. Поразмыслив, Витька подал заявление в артиллерийское училище. Сначала хотел в танкисты, но старики отговаривали: дескать, танкисты горят в танках как беспомощные котята. Витька их послушался, но пока крутился в Коврове с документами, решил, что все же лучше в танковое: учиться целый год, а в артиллерийском – шесть месяцев, быстрее на фронт отправят, да и кормят танкистов не в пример лучше. Витька не вынашивал планов, как бы сделать так, чтобы поменьше пролить крови за Родину. Просто умирать было совсем неохота, да и мать смерть еще одного сына вряд ли переживет. Если бы можно поговорить с отцом…

После училища, в девятнадцать, он попал на фронт, уже под Будапешт. Взяли Вену, пошли на Берлин, но почему-то не дошли, а Берлин тем временем уже пал. Май и июнь их танковый батальон маялся в австрийской деревне, ожидая переброску в Японию, но так и не дождавшись. Названия деревни Виктор не запомнил, но в памяти остались красные черепицы, ровные штакетники низких заборов, гладкие дороги и мысль о том, что его село Малышево таким не будет никогда. Запомнил, что в этой чужой деревне, которую он покидал без всякого сожаления, он снова увидел ночью себя, маленького, вихрастого, сидящего на полатях с куском пирога, глядящего на отца и прислушивающегося к шагам Васьки в сенях. Запомнил, что в ту ночь картинка пришла к нему в последний раз, и из нее исчезло то предвкушение, в которое он уже давно не верил, но которое было таким сладким. Запомнил тоску, пришедшую в ту ночь от ухода его мечты о том, что отец и брат вернутся. Но ночь прошла, и он расстался с картинкой. Думать надо было о том, как поступить в хороший институт в Москве, – где же еще строить жизнь. Десять лет безотцовщины в нищей деревне, год на фронте – без особого, вероятно, героизма, лишь с медалями за взятие Будапешта и Вены, – переплавились в уверенность, что он обязан взять свое.

Не размениваясь на мелочи, Виктор направился в МГИМО: был такой указ, что фронтовики без экзаменов могут поступать в любой вуз. Сразу же выяснилось, что фронт фронтом, а в анкете – отец, осужденный по статье 58, часть 14 Уголовного Кодекса СССР.

– Ну что, ЧСИР, фронтовиком прикидываешься? – тихо спросил кадровик, возвращая ему документы.

– Мой отец – не изменник Родины, а я не ЧСИР…

– Ну, сын врага народа, какая разница… Следующий!

Виктор отправился в МГУ, затем в Бауманский… Снимал в Москве угол, ночью, лежа на топчане, думал, когда не лежал, а разгружал вагоны, тоже думал… Думал, не написать ли письмо в ЦК, но не написал. Летом сорок седьмого, уже не думая, прочесывал все вузы подряд, а вдруг где-то возьмут, фронтовик все же… Его взяли в строительный институт – МИСИ, – на факультет «водоснабжение и канализация», где был недобор. Витька попытаться перевестись на ПГС, но дошел лишь до декана, который сказал, что и рад бы, но «какое промышленно-гражданское строительство, батенька, ведь фронтовик же, не мальчик зеленый, сами могли бы понять! Что ж вы меня, старика, конфузите!»

Виктор переехал в общежитие – тот же угол, зато бесплатно, времени на разгрузку вагонов стало меньше, по ночам он теперь чертил и корпел над сопроматом. Нельзя сказать, чтобы голодал, пшена и картошки с постным маслом хватало, а со стипендии они с ребятами варили себе настоящий обед: на первое суп из пельменей, на второе сами пельмени, да еще с горчицей. Мать писала письма: «Витенька, денег у нас с Леной нет, разве Лена когда половик продаст, а трудодни выдают больше зерном. Но деньги нам и ни к чему, разве на мыло и керосин, а так все свое, а ты в городе как же без денег…» Витька отвечал, что денег на еду хватает, а общежитие бесплатное.

Виктор выбирался в деревню на ноябрьские или майские, иногда на Новый год. Летом редко, самое время подзаработать. В деревне вспоминал, насколько голоден, отъедался дня два, а потом ел впрок до самого отъезда. В Москву вез корзину с картошкой, квашеной капустой, яйцами. Мечтал, что пойдет работать через пару лет, тогда и матери купит корову вместо той, что исчезла вслед за отцом.

– Витек, куда собрался? На танцы?

– На танцы, а что? Черчение сделал, конспекты написал, не в общаге же сидеть. А вы чего, скучать весь вечер будете? Пошли со мной!

– Да ладно, куда мы против тебя, – смеялись его товарищи, один из Рязани, другой из Пскова, оба коренастые и низкорослые. – Ты всех девчат от нас отвадишь.

– Первый парень на деревне… Пошли, чего вы! Юр, глянь, я чуб не слишком набриолинил?

– В самый раз. А когда это ты себе штаны такие успел купить, фон-барон?

– Вагоны по ночам поразгружай, такие же купишь.

Из зеркала на Виктора смотрел высокий, широкоплечий блондин. Не есенинского типа, скорее шпиона в штатском, как шутили ребята в общаге. Блекло-голубые глаза, лукаво спрятанный хитрый прищур и еще глубже спрятанная, но тем сильнее убеждающая других, уверенность в себе. Танцевать он толком не умел, но это его не смущало. Все танцы танцевал одинаково и даже названий их не знал, много новых танцев развелось после войны: и фокстрот, и тустеп, и даже странная ча-ча-ча. Не смущался даже вальса, который танцевал, переступая с ноги на ногу и временами подпрыгивая. А чего смущаться-то? Раз девчата танцевать с ним не отказывались, значит, порядок в танковых войсках.

В тот вечер он, как обычно, танцевал со всеми девчатами подряд. Одна из них пришла на танцы со старшей сестрой, Лидой. После танцев поехали к сестрам домой, те жили с родителями в двух смежных комнатах в коммуналке где-то за Павелецким. Родители отдыхали в санатории, и грех было не этим не воспользоваться. По дороге прихватили выпивку, и танцы – под патефон – продолжились в заставленной, проходной родительской комнате. Сестры жили в соседней.

– Вить, ты не похож на деревенского, – Лида присела на валик дивана рядом.

– А то ты деревенских видела. И чем я не похож?

– Не знаю… Не похож.

– Ты где учишься?

– Я работаю. На ЗИЛе, инженером в матснабе.

– Без высшего?

– Ага. Некогда было, война, потом родителям помогать надо было сестру поднимать. Она пусть и учится, а мне и так неплохо.

– Ты не похожа на снабженца. Интересная ты девушка. Тебя в кино не звали?

– В кино… – заливисто рассмеялась Лида. – Для снабженца внешний вид – первое дело, по секрету тебе скажу.

– Понятно, – усмехнулся Виктор. – Такую женщину послать фонды выбивать – кто же откажет.

– Не откажет, думаешь? Никто?

– Потанцуем?

– Пошли…

Месяца три Виктор встречал Лиду у проходной ЗИЛа, провожал домой. Когда разживался деньгами, водил в кафе или в Парк культуры имени Горького. Романтики прогулок по ночной Москве и встречи рассвета на Ленинских горах он не чурался, но и не упускал возможность привести Лиду в общагу, когда соседи по комнате соглашались посидеть в библиотеке до закрытия. Ходил пить чай к родителям сестер, уединяясь после чая с Лидой в запроходной комнате. Лида расспрашивала Виктора про село Малышево, тот рассказывал… Он знал, что у них с Лидой «все серьезно», еще год в институте, а там… женитьба? Нет, сначала с работой надо определиться. Но звать Лиду с собой в деревню, знакомить с матерью, тетей Леной и Нинкой? Не лежала у него к этому душа, не время. Жаркие вечера в запроходной комнате, Лидино тело, тоже жаркое, податливое… Жить, конечно, можно и с родителями, а сестре выбить место в общаге. Ну москвичка, и что? Он уже председатель профкома курса, что он, не решит такой вопрос? А если распределение выбьет приличное, то они с Лидой могут и комнату снять.

В пятьдесят втором Виктор окончил институт. Распределили его в Государственный институт редких металлов и золота, проектировать водоснабжение и канализацию для металлургических заводов. Снял комнату, куда перебралась и Лида. Они не строили планы общей жизни, а просто жили ею. Но что-то мешало Виктору взять Лиду за руку и потащить в ЗАГС. Он засиживался на работе по ночам, радуясь, что разрешили сдельщину, аккордные работы, – из безденежья он все еще не выбрался, – и ругая себя, что так скупо помогает матери. Наслаждался компанией новых друзей, самым модным развлечением для которых был спорт.

После работы играли в волейбол во дворе института, зимой ходили на каток в Парк Горького, по выходным ездили за город кататься на лыжах. Виктор везде был первым, ловчее всех разводил в зимнем лесу костры, чтобы согреть чай и просушить девчонкам варежки. Иногда он брал с собой и Лиду, но и это девчат с работы не смущало, своим вниманием они его не обделяли. Особенно на катке, куда он являлся один, потому что Лида не умела стоять на коньках. Да и на лыжах она ходила без той охотки, что позволяла пройти любимый в компании маршрут – двадцать пять километров от Опалихи до Сходни – с шутками-прибаутками.

Весной лыжи и катки закончились, Виктор стал проводить больше времени с Лидой. Та ревновала его, конечно, к новым друзьям, теперь уже она все чаще приходила к проходной института – сколько же можно играть в этот чертов волейбол, почти ночь на дворе? Но весна есть весна… Пора надежд. Виктор твердо пообещал, что в последний раз едет в деревню к матери один. Он подготовит мать, тетю Лену и Нинку, которая уже успела выскочить замуж, к тому, что скоро пригласит их всех в Москву на свадьбу, может, даже уже следующей весной. Или следующим летом… А осенью, на ноябрьские, они в деревню поедут вместе, это он твердо обещает…

Весна – пора надежд

Катя не могла дождаться, когда же их поезд наконец доедет до Москвы. Она снова увидит зеркальный вестибюль, свою комнату, пузатый буфет. Милка писала, что они с Мишкой вернутся из Тамбова сразу после Нового года, должно быть, они уже дома. Вернулись ли Моравовы?

Весенняя Москва сорок четвертого года, представлявшаяся Кате в Новосибирске той, довоенной, солнечно-праздничной, встретила их апрельской хмарью, разрушенными в бомбежку домами, пустынным Садовым кольцом. Их семью на Ярославском вокзале встречал грузовик, который Соломон организовал на «Мосфильме»: такси в городе не ходили. Зеркальный вестибюль война не тронула, только зеркала потускнели. Даже лифт работал, правда, из него исчезли зеркало и скамья с красным бархатом. Нетронутой оказалась и комната Дарьи Соломоновны, а вот в их с Соломоном угловой комнате поселилась женщина из Воронежа, и это было самое неприятное.

Соломон только разводил руками. Да, надо что-то делать, но у него нет связей, чтобы выселить женщину, а милиция бездействует. Он приходил с работы все позже, устранившись от решения комнатного вопроса, а Дарья Соломоновна, приютившая Катину семью в собственной комнате, лишь возмущалась на кухне тем, что никто не может выселить из их законной комнаты самозванку без документов и ордеров. Катя и Милка, которая вернулась действительно месяцем раньше, вели переговоры с женщиной и какими-то ее родственниками, внезапно полезшими изо всех щелей, бегали в милицию, в домоуправление, но больше тревожились не за комнату, а о том, как доберутся из Новосибирска Маруся с Иркой. Соломон отказался заниматься их переездом: не может он на фабрике выбивать еще две плацкарты, пусть сами как-то решают вопрос с ансамблем железнодорожников.

Эшелон из Новосибирска наконец пришел, но в Москву его не пустили. Марусе с Иркой к этому было не привыкать, они ночевали в стоящем поезде и ждали. Каким образом Маруся дала знать Кате, что они приехали, потом уже никто не мог вспомнить, но снова – как и в Новосибирске – на запасных путях под Балашихой, где стоял их поезд, неведомым образом появилась Алочка. Втроем, с вещами, они долго добирались до города на перекладных, где-то в районе Измайлово сели в метро, и, только увидев белый вымытый мрамор сводов станции Арбатская, ее благородные хрустальные люстры, Ирка поверила, что вернулась в Москву.

Маруся принялась распаковывать вещи, в Милкиной комнате полным ходом шли переговоры с воронежцами, а девочки снова побежали в душевые к зоопарку. По возвращении Ирка не могла удержаться, чтобы не сунуться в Милкину комнату, Маруся прибежала ее забрать, Ирка кричала, что воронежцев надо выселить с милицией, что они захватчики, Маруся прикрикнула на дочь: та что, не понимает, в какой стране она живет? На мгновение все притихли: впервые Маруся потеряла самообладание. Милка вытолкала сестру и Ирку из комнаты. Всю ночь она шепталась с Катей: мало того, что с комнатой такая неприятность, а вдруг воронежцы донесут, что Маруся – антисоветчица? Никто ведь не посмотрит, что муж на фронте без вести пропал. Утром Милка стала названивать Косте, прося о помощи, Костя отнекивался, не желая ввязываться, в нем на всю жизнь остался страх после полугода тюрьмы по шахтинскому делу, где его били, кормили селедкой, не давая пить и спать.

Неожиданным образом эту ситуацию, казавшуюся сестрам уже безысходной, разрешила Костина жена Муся. Она прикатила на Ржевский и с хохляцким напором, без лишних аргументов принялась выкидывать вещи воронежской женщины на лестничную клетку. Та попробовала было сопротивляться, но Муся врезала ей по лицу, а потом еще и промеж грудей.

– Что застыли? – кричала она на Милку с Катей. – Шевелитесь, выкидывайте ее вещи и спускайте с лестницы.

– Муся, так нельзя… – лепетала Катя.

– А как можно? Месяц с ней рассусоливаетесь, и никакого толку… Грузите вещи в лифт! Соломон, иди к дворнику, принимай вещи внизу и на улицу… На улицу выносите, слышишь! Что вы у милиции помощи просите? Пусть они теперь пороги обивают.

– Муся, это произвол, они вернутся с милицией и будет только хуже!

– Соломон, делай, что Муся говорит, – твердо вмешалась Маруся. – Чему быть, тому не миновать.

Июльским воскресным вечером по радио объявили, что на следующий день по Садовому кольцу пройдет «марш немецких пленных», захваченных в плен в основном Первым, Вторым и Третьим Белорусскими фронтами.

– Пойдем смотреть? – спросила Ирка Алочку.

– Только матери не говори.

Сестры стояли на Краснопресненской площади, мимо них с востока на запад шла бесконечная колонна… Немцы шли строем, держали равнение, все в форме, в ботинках, многие даже в сапогах. Заслона конвоиров между ними и москвичами, стоявшими не на тротуарах, а прямо на проезжей части, по обе стороны колонны, не было, кроме офицеров на белых лошадях, державшихся через равные промежутки друг от друга. Москвичи смотрели на колонну молча, не обмениваясь впечатлениями. Какие-то отважные женщины пытались совать немцам куски хлеба, конвоиры на лошадях беззлобно шугали их. Шествие казалось бесконечным, в тот день по Садовому прогнали пятьдесят семь тысяч пленных. Зачем их свезли в Москву, куда отправили дальше – никто не знал.

– Что с ними будет? – прошептала Ирка.

– Наверное, в лагеря отправят.

– Как скот привезли, напоказ гонят…

– Тише, молчи…

Они простояли почти два часа, пока не показался хвост колонны. За колонной в рядок шли на белых лошадях последние конвоиры, за ними машина с кинооператорами. За ней – поливальные машины. Обильные, щедрые струи воды смывали с асфальта Садового кольца немецкую грязь.

– Пошли, Ир, – сказала Алка. – Пошли домой. Кончился парад.

Осенью Ирка вернулась в Гнесинку, а Алочка отправилась в свою школу № 93 на Большой Молчановке. Ничего особенного в этой школе не было, кроме того, что находилась она в районе, где теперь жили скорее особенные, нежели обычные люди. Дети с Поварской, с Никитских улиц, с Арбата. Алочка, с ее редким даром окружать себя избранными, тут же подружилась с Галей Савченко, дочкой партийного функционера, и с Люсей Косыгиной. Да, той самой! Дочерью самого председателя Совета народных комиссаров! Девочки вместе делали уроки, проводили вместе каждую свободную минуту. У подруг квартиры были, конечно, отдельные, у Косыгиных жила и прислуга, но Алочка, хоть и робела, виду не подавала. Сидела у Галки на диване, слушая пластинки: Галин отец где-то постоянно добывал модные американские шлягеры. Девочки хохотали, учились танцевать рок-н-ролл и свинг, загадывали, что вот-вот кончится война.

Домработница Косыгиных все пыталась накормить Алочку, казавшуюся ей болезненной и вечно голодной. Алочка отказывалась, язва, хоть мучила ее меньше, чем в Новосибирске, окончательно лишила ее аппетита. Люся считала, что Наташа – так она звала подругу – не ест только потому, что стесняется, и сама делала ей бутерброды с черной икрой, Алочка из вежливости, давясь, ела.

– Люсь, у меня опять туфли разваливаются. Мама расстроится… Меньше года проносила.

– Меньше года? Я туфли по три года ношу. Папа страшно сердится, если я неряшливо отношусь к вещам.

– Как можно носить туфли по три года, Люся?

– Для папы бережное отношение к вещам – вопрос принципа. У меня есть туфли еще с сорок второго года, и до сих пор почти новые.

Люся открыла шкаф в собственной комнате. На нижней полке аккуратной шеренгой стояли туфли. Открытые, закрытые, на каблуке и без, босоножки на танкетке, только входившей в моду. Наташа посмотрела на свои стоптанные черные туфли. Отец купил их зимой, она дождаться не могла, когда можно будет сбросить валенки, и не снимала эту единственную пару с весны, мечтая дотянуть до поздней осени. Но не дотянула, хоть дважды и носила в ремонт.

– Красивые у тебя туфли, очень красивые…

– Хочешь, примерь.

– Ага. Вот эти, с бантиком… Жаль, что велики, но туфли просто дивные!

– Мои любимые… Я их по особым случаям надеваю. Когда с родителями в Большой иду… или если папу в Кремль с семьей приглашают.

Той же осенью в квартире на Ржевском играли скромную свадьбу: Рива наконец вышла замуж. Не зря Дарья Соломоновна повторяла, что ее красавица-дочь одна не останется. Ну и что же, что в сорок три… На каждую кастрюльку должна найтись своя крышка. Дарья Соломоновна приготовила фаршированную щуку, селедочный форшмак, цимес, позвала по такому случаю всех обитателей квартиры за стол, во главе которого сидели счастливая Рива и ее муж, Давид Карлович, поблескивая дужками золотых круглых очков.

Давид Карлович был человек высокообразованный, вдовец, дети уже взрослые, опять же, большой плюс. Дарья Соломоновна снова перебралась в комнату Соломона и Кати: молодым надо дать простор. Давид Карлович оценил достоинства не только красавицы-жены, но и ее тридцатипятиметровой комнаты с балконом и лепниной. Но он и сам вошел в семью не с пустыми руками: привез кресла и салонный столик красного дерева, подарил Риве изящные золотые часики, накупил множество золотых сережек, цепочек, брошек. Нрава он был нешумного, никогда не горячился, ходил по квартире в полосатой пижаме, но непременно с белой рубашкой, которую теперь ежедневно в Катину стирку добавляла Дарья Соломоновна, носил зализанный зачес и черные усики. «Алка, он на Гитлера похож», – шептала сестре неугомонная Ирка.

В День Победы Алка не могла усидеть дома, хотя Соломон твердил, что на гуляния идти ни в коем случае нельзя, там будет столпотворение. Люсю родители повели на прием, и Алка с Галей Савченко вдвоем побежали на Красную площадь. Только туда!

Площадь была переполнена, люди обнимались, плакали, со всех сторон перебивающими друг друга мелодиями звучали гармошки. Алка и Галя пробирались сквозь толпу, их то и дело окликали молодые солдатики и офицеры.

– Хей! Дьевушки, идите к нам! – Галя и Алочка увидели танк с американским флагом, на броне сидели крепкие веселые ребята. – We have шампаньское!

Алка не знала английского, в школе они учили немецкий, но к Гале с раннего детства на дом ходил преподаватель английского.

– Are you really Americans?

– Oh, you speak English! Great! To our victory, gals!

– Что они говорят? – улыбаясь американцам, спросила Галю Алка.

– За победу предлагают выпить, – а американцы уже протягивали им кружки, наливая их до краев. Один из них помог Алке вскарабкаться на гусеницы и крепко держал ее за талию. Алка заливалась смехом, с трудом припоминая известные ей английские слова: «Good… good шампанское… Amеrican шампанское?»

– Yes, yes, American champagne. American champagne with Russian beautiful girls! On the Red Square. I love you! Do you love me? What’s your name?

Алка поняла только слово «love» и про имя. Смутиться у нее не было времени, да и не было желания.

– Наташа… Natalie…

– Natalie? Beautiful name. Do you like champagne?

Алка смеялась, Галку Савченко обнимал другой танкист, они пили шампанское с американскими парнями, целовались с ними, стоя на броне их танка, и смеялись от счастья. Весна, победа, а им семнадцать!..

Буквально через неделю вернулся в Москву и Моисей. Его демобизовали еще ранней весной, но он долго провалялся в госпитале в Румынии. Моисей ушел в ноябре сорок первого в ополчение. Ушел только из страха перед бомбежками и еще большего страха, что вдруг его броню музыканта сочтут уклонением от фронта, – подумаешь, на контрабасе еврей играет. Воевать он, конечно, не умел, и научиться не мог, но попался командир или комиссар, не лишенный человечности, и Моисея отправили в санбат. Три с половиной года он выносил с поля боя раненых и мертвых, уже не боясь пуль и снарядов, а страшась только, что его сочтут склонным к дезертирству трусом, как все евреи. В первую же зиму, еще под Москвой, он отморозил ноги в траншеях, через год развился артрит, с каждым годом ходить, а тем более бегать, становилось все труднее, зимой кости таза разламывала невыносимая боль, которую глушить можно было только водкой. После госпиталя он долго и неумело пробирался в Москву, страшась каждой проверки документов: вдруг сочтут, что его бумаги поддельные, а сам он – дезертир. Но добрался, и даже привез трофеи: австрийской работы антикварную вазу, которая, правда, в поезде треснула, и шерстяную мужскую кофту без рукавов. Рукава он в дороге отрезал и пустил на наколенники – так болели ноги.

– Милуша, ты зря ругаешь кофту, это чистая шерсть. Рукава пришей обратно, ей износа не будет.

Милка плакала от счастья, шутила, что теперь они могут ходить, меняя палки и костыли по очереди, а это большая экономия. Моисей вернулся в консерваторию, возвращался домой, как и до войны, поздно, опираясь на палочку, но по-прежнему с продуктовыми сумками.

В последнем классе Алка с подругами учились как одержимые. Люся с золотой медалью поступила в МГИМО, Галка Савченко, с серебряной, – на филфак МГУ. Алке медали не светили, языки и гуманитарные предметы ей не давались, она исходила из реалий. Она – еврейка, дай бог, чтобы при помощи дяди Кости хоть куда-нибудь поступить, вот хоть бы и в институт стали и сплавов – МИСИС. После поступления в институт Люся тут же отдалилась от подруг, и теперь Алка дружила только с Галей.

– Нет, только за границу! – твердила Галя. – Ты должна ходить со мной на вечеринки. Там мальчики из МГИМО и института военных переводчиков.

Алка не признавалась Гале, что у нее нет денег на походы в кафе «Националь», где собиралась так называемая «золотая молодежь», студенты университета, МГИМО, института военных переводчиков. Да и мальчики эти не про нее… К мужскому окружению она приглядывалась в основном в библиотеке МИСИСа. Она считала, что знает, каким должен быть ее собственный мир, не зря же она просиживала вечерами у подруг в Новосибирске, впитывая все, что знали те. Она не завидовала ни Люсе, ни Гале, она обдумывала свой путь.

Миниатюрная, с черными вьющимися волосами, блестящими темно-карими глазами, звонким, переливчатым смехом, Алка сводила с ума пол-института. Она записалась в секцию художественной гимнастики, и на помосте никто из студенток не мог с ней сравниться в вольных упражнениях. Одевалась она с шиком, когда случайно заводились деньги, тут же спускала их у барыг, болтавшихся возле комиссионок, принося домой то узкие брючки, то габардиновый плащ, точь-в-точь, как у Марлен Дитрих. По ночам сидела не с учебниками, а со спицами, выискивала в журналах свитера с рукавами буфф, с узорами на груди, которые терпеливо разукрашивала бусинками и поломанной бижутерией.

Свела с ума Алка и Зорана. Высокий золотоволосый югослав из Белграда отправился провожать ее домой после закрытия библиотеки. Когда, спустя месяц, Алка впервые привела его в квартиру на Большом Ржевском, Катя, Маруся, Милка обомлели. Такой благородной красоты, такого налета совсем другой жизни не было и не могло быть ни у одного мужчины. Больше всех была поражена Ирка. Она восхищалась сестрой, ее таланту придирчиво выбирать в друзья и подруги лучших из лучших. Конечно, она не могла выбрать никого иного, кроме Зорана.

Ирка и сама была необычайно хорошенькой – черноглазой, яркой, как отец, с пухлыми выразительными губами, совсем не похожей на мать, прямую и мосластую, с тонким, неизменно поджатым ртом и глубоко посаженными серыми глазами. Но сравнивать себя со старшей сестрой ей не пришло бы в голову, сестра была совершенно особенной, а она, Ирка, – обыкновенной. Она сутками просиживала за роялем и не стремилась завоевывать мальчиков, да и какие мальчики в Гнесинском институте. А вот Алочка…

Никто не умел так одеваться, как ее сестра, так головокружительно смеяться, откидывая волосы назад, ни у кого не было и быть не могло таких ослепительно белых, ровных зубов. Если бы еще сестра пускала ее в компанию своих студенческих приятелей, что собиралась в угловой комнате на Ржевском каждую неделю! Она бы, Ирка, ничего никогда не сказала бы, просто сидела бы тихонько в уголке. Какое это было бы счастье! В угловой комнате собирались такие интересные люди! Там обсуждали Цветаеву и Пастернака, а то и Шостаковича. Но Алка же ничего не понимает в музыке! Хотя это ей не нужно…

В компании Алки были и совсем взрослые люди – одна пара успела не только пожениться в институте, но даже завести ребенка. Оба прошли фронт, им было уже по двадцать шесть, они торопились наверстать упущенное. Оставляли ребенка под присмотром соседки только ради того, чтобы сбегать в гости на Ржевский, именно к Алочке.

Не выдержав, Ирка пересекла коридор и беззвучно приоткрыла дверь угловой комнаты. Муж и жена – как же она забыла их фамилию? – сидели в обнимку на диване, муж рассказывал какую-то смешную историю. Два парня сидели на письменном столе дяди Соломона – какое счастье, что тот не видит, – Алка решительно выдворяла родителей посидеть у родственников, когда к ней приходили гости. На столе две бутылки вина, а Алочка… Сидит на коленях у Зорана, обнимая его за шею и хохочет, откинув голову и щекоча локонами его щеку. Сидит на коленях! Как это может быть?

– Ир, тебе тут делать нечего, – встрепенулась Алка, увидев стоявшую в дверях сестру. – Иди к своим нотам, ты еще маленькая, тут взрослые.

Ирка отправилась на кухню. Мама и тетя Катя возились у плиты.

– Не нравится мне эта компания, Катюша, – повторяла Маруся, нарезая кругляшками морковь в суп.

– Тебе не нравится Зоран?

– Зоран не может не нравиться. Но зачем Алочке этот роман, что хорошего может из этого выйти? Чем дольше, тем труднее ей будет с ним порвать….

– Маруся, может, она сумеет как-то устроить…

– Катя! Что устроить?! Браки с иностранцами запрещены! Что с ней будет, когда они закончат институт?

– Но ведь Зоя Федорова получила разрешение…

– Сравнила! Зоя Федорова – актриса, и то… Вспомни, через что ей пришло пройти! А Алка – обычная студентка, к тому же еврейка.

– С другой стороны, если не разрешат, может, это к лучшему? Встретит другую любовь, ей всего двадцать. Маруся, а ты не думаешь, что наш Костя мог бы помочь найти Зорану работу в Москве? Это было бы самое лучшее, правда? Не уезжать же Алке с ним? Представить себе этого не могу… Бросить дом, родину, оторваться от корней…

– Катя, у тебя все вперемежку, – Маруся не скрывала своего раздражения от фантазий младшей сестры. – Но я даже не о Зоране, меня вся компания беспокоит. Особенно эти два парня, что всегда приходят вместе и всегда без девушек. Неприятные они, с гнильцой. И пара эта женатая, настолько старше остальных… Все время рассказывают анекдоты! Алка тебе хоть говорит, над чем они там хохочут каждый вечер?

– Маруся, это молодежь, им положено хохотать… Я все-таки не пойму… Ты считаешь, что Алочка определенно думает выйти замуж за Зорана?

«У Алки особенная жизнь, – думала Ирка, бредя по коридору в свою комнату. Села за рояль. – Надо еще разок пройти то место в этюде Листа. Ре бемоль мажор. Все-таки с ним, пожалуй, я пойду на экзамен. Конечно, “Шум леса” эффектнее, но мне его не осилить. А ре бемоль мажор, если постараться, можно сделать безупречно».

Шел сорок восьмой год, в стране шла борьба с «безродными космополитами». Маруся пеняла Кате, что Алка в сорок третьем в Новосибирске взяла фамилию «Хесина», хотя могла взять по матери «Кушенская». И национальность могла взять «русская», как мать. Катя отвечала, что это означало бы предать Слоника. Дочь должна продолжать фамилию отца, только это правильно. «Это правильно, – соглашалась Маруся, – лишь бы только Алочке это жизнь не искалечило».

Голые гвоздики в стене

– Зоран, мне надо бежать. Сколько времени? Почти одиннадцать, – Наташа натягивала свое любимое черное платье из креп-жоржетта. Подошла к зеркалу заколоть волосы за уши.

– Ты моя Грета Гарбо, – Зоран подошел, обнял Наташу сзади за плечи, смотря ей в глаза в зеркале. – Моя королева Кристина. Почему ты должна всегда уходить?

Наташа подняла глаза и встретилась с Зораном взглядом в зеркале. Тот глядел на нее сверху вниз, улыбаясь. «Королева Кристина», старый, довоенный фильм… Сколько раз она смотрела его? В Новосибирске его крутили постоянно. А в первый раз они смотрели его еще до войны, в «Художественном», они ходили с мамой, тетками, Иркой. Все неделю после этого на кухне женское население их квартиры обсуждало Грету Гарбо. А мужчины – нет. Им не понять той сказки, о которой можно мечтать перед сном… А Зоран, как только она однажды рассказала ему о Кристине, сразу все понял. Ни один русский парень не понял бы, а он понял сразу.

– Зоран, что ты говоришь… Как я останусь на ночь в общежитии. Как будто ты не понимаешь…

– Никогда не пойму, почему девушка не может ночевать у любимого человека, у своего жениха… Наташа, моя Наталочка. Ты всегда будешь моей? – Зоран снял с плечиков, висевших на гвоздике, вбитом в стену, шубку из кролика «под котик», Наташины руки скользнули в рукава, он накинул мех на ее плечи и снова обхватил их руками. Наташа выскользнула, взяла с письменного стола сумочку.

– Ну что, пошли? Проводишь меня до метро?

– Не до метро, а до дома, – Зоран снял с гвоздика пальто. – Так трудно отпускать тебя каждый раз. Мы с тобой…

Наташа уткнулась ему в плечо, они стояли в его комнате в общежитии. На стенах были развешаны черно-белые фотографии: Зоран – маленький мальчик в белой панамке, стоит, держась за руку матери, красивой крупной женщины в белой шляпке и длинном платье в пол… Зоран с братом катаются на велосипедах на фоне гор… Родители Зорана, погибшие в войну… Зоран так похож на отца, такой же высокий, крупный, золотоволосый… Свадебное фото его брата… Красивые свадьбы в Югославии, даже теперь, сразу после войны. Так похоже на старый коричневый дагерротип в мамином альбоме, на котором тоже стояли новобрачные – тетя Таня с мужем Чурбаковым.

– Повезло нам, что у тебя своя комната, правда? Все потому, что ты иностранец. Конечно, люблю, очень. Никогда и никого не полюблю, кроме тебя. Только тебя. Всю жизнь…

– Мы с тобой поедем в Белград, я познакомлю тебя с братом, с его женой…

– Зоран, милый, не будем сейчас об этом говорить. Все так сложно… Еще целых три года. Окончим институт, может, к тому времени все станет полегче. Что сейчас об этом говорить?

– Пойдем завтра на каток? Бери коньки, пойдем сразу после лекций.

– Нет, сначала зайдем к нам, мама тебя накормит, а я переоденусь.

– Ну, хорошо. Наденешь свой черный свитер с белыми снежинками?

– Я уже новый связала. Темно-синий, с серыми узорами, тебе понравится. Пошли… Отец не ляжет, пока я не приду, – Наташа снова подняла голову, снова посмотрела Зорану в глаза, – Пойдем… Тебе еще надо обратно успеть, пока метро не закрылось… Я люблю тебя.

У подъезда дома на Молчановке они стояли еще долго. Наташа мерзла, Зоран прикрывал ее собой от ветра, обнимая за плечи, целовал, гладил мех «под котик».

– Зоран, иди, метро закроют…

– Не хочу уходить… Давай еще погуляем… Чуть-чуть. До церкви и назад.

– Зоран! Ты точно опоздаешь на метро. И папа будет ругаться. Иди! Я замерзла, иди…

– Иду…

– Иди, Зоран, уже первый час…

К подъезду подкатил автомобиль. Мужчина в дорогом драповом пальто вышел, обогнул машину и галантно распахнул вторую заднюю дверцу. Из авто выпорхнуло создание в туфельках, кружевных чулках и длинной каракулевой шубе.

– Good night, darling, – создание чмокнуло мужчину в щеку. – Tomorrow?

– The same place? – мужчина стянул перчатку с руки создания, поцеловал руку, потом дотронулся губами до ее щеки: «Tomorrow, of course…» Тут создание заметило стоящих в двух шагах Наташу и Зорана:

– Наташа? Добрый вечер. Ну все, call me tomorrow, – последние слова относились к мужчине. Дверь подъезда закрылась за созданием, обдав Наташу и Зорана волной крепких духов. Мужчина в драповом пальто поклонился им, приподняв шляпу, направился к автомобилю, сел на заднее сиденье. Шофер рванул авто с места, через минуту все стихло.

– Кто это?

– Сто раз тебе рассказывала! Розка Шифман с третьего этажа. Не учится, не работает, каждый вечер ходит по ресторанам с поклонниками. Выбирает только иностранцев.

– Красивая женщина….

– Очень. И одевается, как киноактриса. Мечтает выйти замуж за иностранца и уехать из Советского Союза.

– Ты дружишь с ней?

– Да нет, конечно. Так, иногда забегаю посмотреть ее новые наряды. Это что-то умопомрачительное.

– Наташа, я думаю, она обычная шлюха…

– Зачем ты так говоришь? Хотя, наверное… Мне безразлично. Но она далеко не дура, не думай…

– Я и не думаю, зачем мне думать о какой-то Розке? Давай поедем куда-то на выходные?

– Куда?

– Не знаю пока.

– Тогда иди домой, – засмеялась Наташа. – Иди и думай, а то метро закроют.

Зоран быстрым шагом, подняв воротник пальто, шел к метро. Вытащил лыжную шапку из кармана, натянул на голову. При Наташе он любил ходить с непокрытой головой, ее это приводило в восхищение: так шикарно, совершенно по-иностранному… Русские так не ходят. Они с Наташей вместе всего полтора года, а кажется, что так всегда и было… Летом надо съездить в Югославию, брат пишет, что там становится лучше: люди отходят после войны, снизился накал страстей. Все потому, что страна стала федеративной республикой, и все нации стали равноправными. Зоран не мог знать, как это не понравилось Сталину.

Сев в вагон, он прикрыл глаза: лето, от Белграда до моря всего ничего, брат даст машину, они с Наташей снимут комнату на Адриатике, непременно с террасой… Или с балконом. Будут лежать под пиниями, спускаться по огромным валунам серо-кирпичного цвета, раскаленным от жары, в воду… Вода с берега кажется неподвижной, уставшей от солнца, а вблизи видно, как она играет под лучами, как блестят на дне белые камни. По всему побережью снова открываются после войны ресторанчики, они будут есть шкворчащую на сковороде, пахучую, только что выловленную рыбу с маслинами и ломтиками красно-желтых помидоров, пить копеечное, вкуснейшее белое вино.

Лето Наташе Хесиной пришлось провести в Москве. С первой же попытки стало ясно, что ни в какую Югославию никто ее не пустит, родственников у нее там нет, поэтому не может быть и приглашения. Отец бегал по комнате, крича, что дочь сошла с ума. Какая Югославия?! Пусть спасибо скажет, что ее из комсомола еще не исключили за роман с иностранцем. Пусть не забывает, что она еврейка! Да, Югославия – братская страна, но все может быть…

– Ты моя дочь! А ведешь себя, как Розка Шифман!

Алка ругалась с отцом, доказывая, что она и Розка Шифман – две разные вещи. При чем тут исключение из комсомола? Как при чем?! А то она не знает, что браки с иностранцами запрещены, на что она рассчитывает?

– Папа, Зоран собирается у себя в Югославии в коммунистическую партию вступать!

– Ты забыла, чем кончились ваши вечеринки в моей комнате? Ты уже все забыла? Хочешь, чтобы и тебе жизнь сломали, и нам с матерью?

Лучше бы отец не вспоминал, чем кончились вечеринки в их комнате. Где-то в марте Алкины приятели собрались в последний раз. Пили вино, слушали патефон, танцевали, хохотали, как обычно. Молодые супруги, кажется, их фамилия была Радкевич, были в тот вечер в ударе, муж не переставая сыпал анекдотами… На следующий день супруги на занятиях в институте не появились. Еще через день выяснилось, что их забрал НКВД. За антисоветские анекдоты. Грудного ребенка отдали в детдом. Кто из их компании написал на них донос – Наташа и Зоран не могли об этом думать… Наташа повторяла, что это за что-то другое, конечно, сказанное не в ее комнате, а совсем в другом месте… Но компания с тех пор рассыпалась. Соломон ходил по квартире и тряс перед носом дочери пальцем: «Скажи спасибо, что тебя это не коснулось! Не забывай, что ты еврейка!».

После того, как компания распалась у Алки осталась единственная подруга – Галя Савченко.

– Никого не слушай, – повторяла Галя. – Ищи, как получить разрешение на брак. Делай, что хочешь, но получай. А родителей не слушай.

– Галка, думаешь, я этого не понимаю? Просто не знаю, как это сделать. И Зоран не знает. Или ты считаешь, что я с Зораном только потому, что хочу уехать?

– Наташа, я ничего не считаю. Вы любите друг друга, вот и прекрасно. Любите себе на здоровье всю жизнь. Только не тут, а там…

– Но ты бы сама, наверное, навсегда не уехала…

– Наверное. К чему такая постановка вопроса? Я не влюблена в иностранца.

– Ты все с мгимошниками крутишься?

– Да, с мгимошниками, а что? Приходите с Зораном ко мне в субботу в гости. Сколько раз я тебя звала.

– Времени все не хватало, у нас же своя компания… Была…

– Вот именно, что была! Отец твой прав, скажи спасибо, что все так кончилось. Неужели вы правда рассказывали антисоветские анекдоты?

– Галь, ну что там антисоветского… Я даже не припомню чего-то такого особенного. Но чтобы за какой-то анекдот посадить? А ребенка в детдом?!

– Наташ, говорю тебе, выходи замуж за Зорана и уезжай ради бога.

– А ты?

– Что я? Я присматриваюсь. Самых перспективных уже расхватали… Присматриваюсь, одним словом. Но, что выйду за дипломата, можешь не сомневаться.

– Ой, Галка, ни на минуту не сомневаюсь, – Алочка залилась смехом. – С твоим умом, с твоей внешностью… Ты просто создана быть женой посла.

– Увы, не посла… Я же тебе говорю, самых перспективных уже разобрали.

Катя по вечерам продолжала вздыхать на кухне:

– Алка любит его, Маруся. Зорана нельзя не любить. Такая порода, такое необыкновенное благородство. Человек нашего круга. Зачем ему уезжать? Остался бы в Москве, работал. Что будет с Алочкой, если он уедет?

– Катя, им еще учиться больше двух лет…

– Ты думаешь, все же разрешат выходить замуж за иностранцев? Я думаю, разрешат, Югославия все же коммунистическая страна. Ах, я уже ничего не понимаю… Соломон никогда ее не отпустит….

– Катя… Если ума хватит, он-то должен отпустить. Но разве дело в Соломоне?

В августе Зоран вернулся из Белграда, они с Наташей поехали в Гагры перед началом занятий в институте. Сняли комнату с террасой, лежали на пляже на раскаленной гальке, вечером бегали на танцы. Покупали на базаре помидоры и фрукты, Наташа жарила картошку в пристроенной к дому кухне, выносила шкворчащую сковородку в замощенный дворик, они сидели за столом, запивая еду терпким грузинским копеечным вином. Зоран рассказывал, как Грузия похожа на Македонию – есть такая маленькая республика в Югославии. Попытка поехать в гости к его семье окончательно убедила его, что нельзя ждать окончания института. Почему не пожениться раньше? Наташа отвечала, что не знает, как ей подготовить к такому решению родителей. Да и всю квартиру… Бабушка, Дарья Соломоновна, умирает, отец сходит с ума, заламывает руки, как всегда… Не мог ей простить даже и эти две недели в Гаграх, возмущался, что у дочери нет сердца – едет развлекаться, когда бабушка… Страшно так говорить, но пока бабушка… Нет, раньше точно говорить ни о чем нельзя.

– Ты не раздумаешь ехать со мной в Югославию?

– Зоран, я не могу и не хочу жить без тебя. Просто не надо этот вопрос решать с кондачка.

– С кондачка… – удивился Зоран, – никогда не слышал такого слова!

– У нас в семье все так говорят, – рассмеялась Наташа. – С кондачка, понимаешь? Не обдумав ничего, просто так… Понимаешь?

– Конечно понимаю, что тут не понять, – Зоран подлил вина в стаканы. – Смешно звучит, «с кондачка…» Давай быстро вымоем посуду и пойдем на танцы, а?

– Давай!

– Только пообещай, что мы поженимся следующей весной, – Зоран пересел на лавку рядом с Алкой и крепко прижал ее к себе, – обещай мне это…

– Обещаю… А через два года мы уедем к тебе в Белград…

– Ты этого в самом деле хочешь?

– Да…

– Нам будет лучше в Югославии, поверь…

– Я знаю… Доживем до весны.

Весной следующего года Зорана вызвали в деканат. Не может советская страна учить за народные деньги инженера для Югославии, где идут такие антисоветские процессы. Летом вам придется уехать. Если сейчас сами напишете заявление об отчислении, то сможете доучиться этот семестр.

Наташа и Зоран упаковывали его вещи в комнате общежития. Наташа старалась не плакать… по крайней мере все время. Зоран вызвал такси, чтобы ехать на Киевский вокзал. До Белграда ехать было двое суток и еще полдня. Через Карпаты, Румынию… Наташа притащила пирожки с капустой, которые ночью напекла тетя Мила. Зоран закрыл крышку чемодана. «Присядем», – сказала Наташа.

В комнате опустел письменный стол, со стен исчезли фотографии. Остались только голые гвоздики, на которых всегда висели пальто и пиджаки Зорана, непременно на плечиках… «Как много, оказывается, тут гвоздиков…» – Наташа обвела взглядом стены, перевела взгляд на Зорана. Они молчали, Наташа старалась запомнить все черточки, все лучики, разбегающиеся от глаз.

– Пошли, – сказала она, – такси, наверное, уже пришло.

– Наташа, я обещаю, что вернусь. Я приеду тебя забрать.

– Пойдем, Зоран…

– Я буду каждый день тебе писать. Самое позднее через год приеду. Мы тут поженимся и уедем уже как муж и жена. Ты веришь мне?

На вокзале Зоран занес свои чемоданы в купе и вышел на платформу. Они стояли с Наташей, обнявшись. Наташа не плакала. Зоран целовал ее и шептал, что она должна его ждать. Он все сделает, чтобы ему разрешили приехать и пожениться в Москве. Прозвучал третий звонок, Наташа подняла на Зорана глаза:

– Я жалею только об одном… Что не успела забеременеть.

Зоран почувствовал, что дыхания, которого и так не хватало, на минуту не стало вовсе: «Наташа…»

– Молчи… Если бы только ты оставил мне ребенка, мне было бы легче пережить… Иди в вагон… Поезд вот-вот тронется. Я люблю тебя…

Зоран вскочил на подножку:

– Наталочка, я вернусь, вот увидишь… – поезд тронулся, Наташа шла рядом с открытой дверью вагона:

– Конечно, ты вернешься… Я буду тебя ждать.

– Я вернусь, Наталочка… моя королева Кристина. Я буду кажды-ый… де-е-ень те-бе писа-а-а-ать письма, слы-ы-ыши-ишь…

Наташа стояла на перроне, поезд все удалялся, она уже не видела Зорана, он оставался только на ее пальцах и на губах. Если бы только его кусочек был бы у нее под сердцем…

Аккордные работы

– Галка, молодец! Решилась-таки наконец, – Алка пила чай, слушая рассказ о новом персонаже в жизни Гали Савченко. Володя Зайцев закончил МГИМО, распределился в Министерство иностранных дел, неделю назад они подали заявление в ЗАГС. Галка рассказывала что-то о родителях жениха, думая, что Алка так и не ответила на ее вопрос, пишет ли Зоран.

От Зорана пришло лишь одно письмо, через месяц после отъезда. Родительская квартира в Белграде его дождалась, он, судя по всему, сумеет устроиться в университет и доучиться на инженера. Он просил свою королеву Кристину ждать его. Самое позднее через год, к лету, он приедет в Москву забрать ее. Они обязательно поедут на Адриатику, брат уже пообещал дать ему машину…

Алка перечитывала письмо Зорана по вечерам, а Соломон зудел, что дочь не должна писать никаких писем за границу: отношения с Югославией окончательно испортились. Когда у Алки кончались силы слушать отца, она собиралась и уходила к Гале.

– Да… Теперь тебе будет не до меня, а я так привыкла сидеть у тебя вечерами. Только у тебя я в состоянии заниматься, – улыбнулась Алка. Она с трудом представляла себе, что ей снова придется ходить по вечерам в библиотеку. Ей было трудно смотреть на однокурсников, не менее трудно, чем сидеть дома на Ржевском, слушая вздохи матери и зудение отца.

– Да, Алочка, последний год, а потом… Даже загадывать боюсь.

– Ты куда распределяешься?

– В институт иностранных языков. Думаю, год, максимум полтора, и Володю отправят за границу.

Мысль о том, что она сама теперь уже никогда не поедет за границу, не причинила Алке боли. Думать о том, что ей самой тоже надо распределяться, тоже не хотелось. Лучше думать о свадьбе Гали. Хорошо, что в Москву приехала из Кирсанова Татка, поступать в институт.

Татка, как и Алочка, выбрала институт стали и сплавов. Инженер – специальность надежная, а главное – дядя Костя всегда готов помочь. Татка мало походила на мать, крутобедрую Тамару, все еще устраивавшую свою личную жизнь. Тоненькая высокая шатенка, похожая на бабушку, Татьяну Степановну, но еще больше – на тетю Катю. «Особенно глаза», – все повторяла Милка, глядя на лучистые карие глаза племянницы, действительно невероятно похожие на глаза Кати. Правда, Катины глаза светились радостью от того, что мир их семьи в доме с зеркальным вестибюлем так прекрасен, а Таткины – уверенностью в том, что она твердо знает, чего хочет от жизни. В этом они были схожи с Алкой, и тут же сблизились, скорее всего, именно по этой причине. «Мы не заметили, как наши девочки стали взрослыми», – повторяли Милка с Катей на кухне.

Один Мишка, который тоже выбрал путь химика и поступил в институт одновременно с Таткой и тоже не без помощи дяди Кости, – правда, не в стали и сплавов, а в нефтехимический – оставался совершенным ребенком. Худощавый, с таким же острым носом, как у отца, с такой же черной как смоль шевелюрой, он все вечера проводил дома. Вместе с отцом собирал марки, редкие книги, с соседом по лестничной клетке Женькой пристрастился к фотографии. Как и отец, не мог сам ни рубашку погладить, ни носки купить. Во всем полагался только на мать, относился к ней с истинной детской нежностью. Милка и радовалась и тревожилась – «совсем домашний мальчик», – но продолжала сидеть рядом с сыном, как в школе, когда он делал уроки, хотя теперь он решал задачи по теории функций комплексной переменной. Алка и Ирка относились к младшему брату как к ребенку, хотя, если вдуматься, и Татка, и даже Ирка были почти одного возраста с Мишкой. Ирка отличалась от младшего брата только опытом, выпавшим ей в войну.

В Ирке не было амбиций Алки и Татки, их решимости взять от жизни все, что им причитается, хотя и она считала, что будущее понятно и определенно. Музыка – ее удел, а станет ли она солисткой или педагогом, как мама, не так уж и важно. Из всех детей военного поколения Ирка была самой, пожалуй, доброй и открытой, самой бесхитростной, и этим она походила на Катю гораздо больше, чем на собственную мать.

– Алочка, это правда, что у Иры появился поклонник? – Татка, которой бабушка снимала в Москве отдельную комнату, часто забегала на Большой Ржевский, неизменно пресекая попытки тети Милы ее накормить, – она берегла фигуру, – зато непременно требовала кофе, это был изысканный, достойный ее напиток.

– Правда. Он из театрального института.

– Актер? Очень перспективно.

– Тетя Маруся так не думает, – хмыкнула Алка, – называет его актеришкой, говорит, что по лицу видно, что ничего серьезного нет за душой.

– Это она не права, – задумчиво произнесла Татка. – Актер – достойная профессия. Он талантливый?

– Не знаю, возможно. Но не герой-любовник, это точно. Скорее создан для характерных, комедийных ролей.

– Комедиант? Неплохо сказано…

Александр Ширвиндт, будущий знаменитый актер, был на три года моложе Ирины, его отец играл на скрипке в оркестре Большого театра, Моисей и Маруся его хорошо знали. Но Ирке еще не было двадцати, о замужестве до окончания института ей было думать рано. Она приглашала поклонника пить чай на Ржевский, ходила на его репетиции и студенческие спектакли, но не похоже, чтобы она сгорала от любви, как Алка. Она жила в девичьей безмятежности, удивляясь только, почему у мамы сложилось о ее приятеле столь твердое мнение и почему семья обсуждает его целыми днями. К ней еще не пришло понимание, что в семье Кушенских так было всегда.

Весной Алочка закончила институт. Иного распределения, чем завод в Нижнем Тагиле, ей не предлагали. К теме «безродных космополитов» уже прибавились «убийцы в белых халатах», дело Михоэлса. Палочка-выручалочка дядя Костя снова пошептался с кем надо, и в институт стали и сплавов пришел запрос из ГИРЕДМЕТа на распределение к ним на работу Наташи Хесиной.

На работе Алка стала потихоньку оживать, по крайней мере, ее тут мало кто знал, никто не смотрел с плохо скрываемым любопытством или сочувствием. Художественную гимнастику она забросила еще на последнем курсе института, в волейбол играть не любила, пальцы слишком слабенькие. Старалась не пренебрегать танцами в клубе, которые устраивали каждый месяц. Иногда выбиралась с большой и шумной компанией в лыжные походы, одеваясь неизменно легко: никаких курток, только свитер и непременно тесно облегающий. Совала кому-нибудь из парней в рюкзак шапку на всякий случай и красовалась на лыжне с непокрытой головой, изумляя всех. Нельзя сказать, что ей были безразличны поклонники, просто все они казались ей одинаковыми. Она кокетничала, заразительно смеялась, показывая ослепительные зубы и поражая всех блеском глаз, прячущими тоску. Язва не проходила, ничем, кроме покоя и диеты, врачи тогда лечить ее не умели, а Алка к диете относилась безалаберно, а покоя старалась избегать. В обед с подружками шла в Мариинский мосторг, съесть в кафе на первом этаже свежие миндальные пирожные, вечером, по дороге домой, покупала на ужин пирожное «картошку» в кулинарии ресторана «Прага».

Ощущение безысходности притуплялось, сменяясь ощущением перемен. Их институту разрешили делать сдельные, договорные работы – аккордные. Алка ненавидела черчение, но не в ее характере было упускать возможности. Шубка под котик совсем износилась, да и платья нового захотелось, а сдельщина оплачивалась по пятьдесят рублей за чертежный лист. Все норовили таскать сдельщину домой, а Алку домой не тянуло, не хотелось видеть тревожные взгляды родных. Лучше сидеть по вечерам в пустом здании, где гулко звучали в коридоре случайные шаги.

– Наташа, у вас есть чай? У нас кончился. – в комнату зашел парень из соседнего отдела.

– На подоконнике возьми, – Алка не подняла головы от чертежа, припоминая, как зовут парня.

– Я б с тобой попил, если не возражаешь. Тебе сделать?

Алка подняла голову.

– Ты тоже аккордник?

– Ага.

– Ты дома чертишь, наверное. Я никогда тебя по вечерам здесь не видела.

– А ты вообще меня видела? Сколько раз мы вместе на лыжах ходили, э-эх, нехорошо… По глазам вижу: сидишь и пытаешься вспомнить, как меня зовут. Виктор меня зовут, Виктор Котов.

– Знаю, – невозмутимо заявила Алка и снова склонилась над чертежом.

– Чай-то будешь? Погоди, у нас в комнате конфеты есть. Сейчас сбегаю.

– Можешь не торопиться. Я все равно, пока не закончу лист, не буду пить чай… – но Виктор уже скрылся за дверью. Вернулся, заварил чай и терпеливо ждал, пока Алка обводила тушью карандашный чертеж, стараясь не посадить кляксу.

– Ты в карандаше сначала чертишь? Я сразу тушью.

– Значит, ты талант, – не поднимая головы от кульмана, бросила Алка.

– Скажешь тоже… Хотя да, талант есть, чего скромничать…

После чая Алка засобиралась домой. Виктор подал ей летнее светло-серое габардиновое пальто:

– Провожу, не возражаешь? Ты где живешь?

– На Поварской, – бросила Алка, перекалывая заколку на волосах.

– Ух ты, в самом центре! А мы… я … у Савеловского, на Башиловке. От работы зато близко, на трамвае, а потом пешком до Марьиной Рощи. Ты мне скажи, а роща тут была когда-то, или это так?… Погоди, я за пальто сбегаю. Не уходи, я быстро.

По дороге Виктор рассказывал о себе, Алка старательно смеялась его шуткам, показывая зубы и слегка откидывая голову. Девчонки их отдела уже давно обсуждали Виктора Котова: высокий, красивый, в волейбол лучше всех играет. Только полтора года как из института, а уже старшего инженера вот-вот дадут. Вроде не женат, но то ли девушка у него постоянная, то ли с женой нерасписанными живут. Однако, на следующий день Алка впервые вышла после работы на волейбольную площадку.

– Возьмете меня?

– Давай к нам, у нас как раз шестого не хватает, – крикнул с другой стороны сетки Виктор. Как будто Алка не видела этого сама…

– Сегодня чертить не буду, – заявила она, когда игра закончилась. – Тепло, весна, хочу домой пешком прогуляться.

Они вышли на Самотеку, дошли до Цветного бульвара. Виктор снова рассказывал что-то о своей семье, Алка слушала вполуха. Очнулась лишь, когда он заговорил об отце, и она узнала о расколе и еще одной жизни на «до» и «после».

Внешне Виктор чем-то напоминал Зорана, такой же высокий, широкоплечий блондин, правда, уже лысеющий со лба. А так… Типичный деревенский парень, говорит «четьверьх».

– Мам, завтра к нам мой приятель с работы придет, – сказала Алка матери.

– Правда? – обрадовалась Катя, но Алка, увидев эту радость на лице матери, тут же схватила полотенце и мыльницу и ушла в ванную. Заперла дверь, стала разглядывать себя в зеркало. Вот точно так же стояла она перед зеркалом, а Зоран обнимал ее за плечи…

Ни Соломону, ни Кате «приятель» не понравился. После ужина Виктор засобирался домой, Алка пошла проводить его до двери.

– Кто это на рояле у вас так поздно играет?

– Ирка, моя сестра.

– Родная?

– Вообще-то двоюродная, но можешь считать, что родная.

– И что, так каждый вечер?

– Она пианистка, заканчивает Гнесинский институт.

– Настоящая пианистка?

– Ну да. Можем сходить ее послушать. У них концерты в Гнесинке каждый месяц, тут рядом, за углом.

– Хочу. А чего она так громко играет? Прям по клавишам бьет.

– Не «чего», а «что». Это Лист… кажется… Музыка у него такая, мощные аккорды.

– Аккорды? Прям как у нас. Аккорды… А на аккордеоне у вас никто не играет?

– Дурака валяешь?

– А чего, не смешно? А за этой дверью кто пилит?

– Это дядя Мося.

– Мося? Что это за имя такое?

– Моисей. Библейское имя, между прочим. Он контрабасист…

– Контрабандист?

Алка не выдержала и прыснула.

– Так-то лучше. А сестра-то хорошенькая? Как ты? Нет, таких, как ты, не бывает.

– Хорошенькая, даже очень.

– Раз так, значит, завтра в кино идем втроем, ясно? Или у нее парень есть? Если есть, пусть тоже тащит.

– Есть у нее поклонник, но там, по-моему, все как-то расклеивается…

– Что, родня не одобрила?

– А что, так сразу видно, что у нас родня придирчиво относится к поклонникам дочерей?

– Кому, может, и не видно… Мне-то наплевать, что я твоим родителям не понравился. Короче, сестре скажи, что завтра беру билеты в «Художественный». А чего такого?

– Не «чего», а «что»…

– Какая разница? Слушай, а времени-то всего девять. Пошли, пройдемся. Я тебя обратно провожу. Когда у вас комендантский час, небось, в одиннадцать? Иди, накинь что-то, я тут, в прихожей подожду.

Они присели на лавочку на Собачьей площадке. Виктор обнял Алку и стал целовать, та отворачивала лицо, а он жадно искал ее губы…

– Погоди…

– Чего годить… – начал было Виктор, но Алка будто нечаянно подставила ему губы, и оба надолго замолкли.

Еще месяца три они ходили по кино и кафе, иногда вместе с Иркой. Той Виктор понравился сразу, но зачем он понадобился ее сестре, Ирке было неясно. Тем более, вроде бы женатый, Алка сама как-то обмолвилась.

Осенью Алка то и дело ездила с Виктором на дачу к Гале Савченко. Галка все понимала, в отличие от Ирки. Алка слушала, поглядывая на Виктора, как Галя с мужем обсуждают, придется ли им ехать в Африку или удастся все же выбить командировку в Европу.

– Я тоже в МГИМО поступал, – признался Виктор Алке ночью. – Ну ничего, мы свое возьмем, не думай.

– О чем не думать? – поинтересовалась Алка.

– Ни о чем не думай. О здоровье думай только, и все, ясно?

Виктор ежедневно поджидал ее в обед, запрещая ходить в Мосторг за пирожными и водил в диетическую столовую. К Гале на дачу неизменно прихватывал курицу и собственноручно варил бульон, стараясь, чтобы тот вышел прозрачный, после того, как в первый раз он сварил мутный, потому что так варили всегда все, кого он знал, а Алка вылила его в помойку. Научился жарить картошку соломкой, потому Алка любила только такую, хотя он сам всегда жарил кругляшками. Алка капризничала, а Виктор только смеялся: «Погоди, вот повезу тебя в деревню, к матери, там на сале картошку есть научишься». С интересом слушал разговоры Галки с мужем, прикидывая что-то себе в уме, мотая на ус. Он впитывал все новое, все, чем была наполнена Алкина жизнь и чего он раньше не знал. Полюбил ходить с ней на концерты, правда, шумно вздыхал в кресле, а в антракте первым делом спешил в буфет.

В ноябре Алка решила, что пришло время ставить вопрос ребром. Что, собственно, Виктор собирается делать? С ней, а также и с Лидой? Виктор и сам понимал, что сколько веревочке ни виться, тянуть больше нельзя. На Башиловке давно был сумасшедший дом, Лида то рвалась немедленно ехать в деревню, то угрожала сама съехать к родителям, хотя было ясно, что сама она никуда не съедет. Надо было на что-то решаться, и Виктор знал, на что именно, но перед Лидой было стыдно.

Перед Новым годом Виктор переехал на Ржевский. Катя и Соломон опешили, но, в сущности, Алку их мнение интересовало мало. Катя снова плакала у Милки в комнате по вечерам.

– Милуша, это же человек совсем не нашего круга. Разве можно сравнить с Зораном?

– Катя, зачем сравнивать? Оставь Алку в покое, пусть сама решает!

– Да, ты права… Человек он, мне кажется, неплохой. Возможно, даже очень неплохой…

– Ты вспомни, сколько Алка пережила…

– Не вздумай с ней об этом говорить!

– Лишь бы ты сама об этом с ней не говорила. И главное, угомони Соломона.

– Да-да, ты права. Соломон возненавидел Виктора, ты совершенно права. Почему, не понимаю. Виктор – инженер, с высшим образованием, Алку любит безумно, это же ясно. Ну да, из деревни, человек не нашего круга, что и говорить…

– Катя, вот именно: «что говорить». Как тебе-то не стыдно. Ты никогда не судила людей так поверхностно.

– Ах, Милуша, трудно… Слоник, Моисей… Да хоть Давид Карлович. Мы говорим на одном языке, а тут… Слоник никогда не сойдется с Виктором.

Ни тогда, когда они сами выходили замуж, ни теперь, когда пришло время их дочерей, Катя с Милкой не задумывались о том, что сказали бы Степан Ефимович или тетушки Оголины по поводу их собственных браков. Они свершились на небесах в то время, когда уже не было ни братьев Сурских, ни гимназистов, ушедших в погонах на германскую войну и растворившихся в революции, частью погибших, частью уехавших в Париж, в Константинополь… А оттуда в Америку, как многочисленная родня Моисея.

В дверь постучали.

– Людмила Степанна, вы пирожки сегодня не пекли? – в комнату вошел Виктор. – И Катерина Степанна тут… А Мосей Маркович где? А Мишка в институте? Да нет, просто подумал, хорошо бы нам с Мосеем Марковичем по рюмашке хлопнуть.

– Витя, Витя! Пирожки возьмите, сегодня напекла. Может, и Алочка поест. Если Мосенька не поздно придет, скажу непременно, что вы спрашивали…

– Спасибо. Пойду Марь Степанну с Ириной проведать.

Сестры переглянулись.

– Видишь, Милуша… Пирожки, да по рюмашке… А Алочка тебе не рассказывала, Виктор точно порвал с той женщиной? Мне она ничего не говорит.

– Нет, Катюша, мне она тоже не говорила. Наверное, порвал… Конечно, порвал, раз переехал.

– Тогда почему они не женятся?

– Катя, у тебя семь пятниц на неделе. Дай им самим все решить.

Весной Алка объявила родителям, что ждет ребенка. Соломон тут же поинтересовался, собирается ли она замуж, и где они с Виктором намерены жить. Алка, хлопнув дверью, удалилась по своему обыкновению в ванную. Они расписались с Виктором двадцать первого июня, когда Алочка была уже на шестом месяце. Что происходило между ними всю зиму, как Виктор расстался с Лидой, ни Катя, ни Милка так и не узнали.

Виктор повез беременную жену в гости к матери, в деревню Малышево. Ему тоже о многом не хотелось думать. О том, как Евдокия Ивановна шепчется с сестрой Леной: «Не расписались еще, а она уже беременная… совсем не нашей крови, еврейка… Дуня, ну и что же, что еврейка… По хозяйству неумелая, вот это плохо… Какое хозяйство в городе… все в магазинах… на всем готовом живут… Так-то оно так, но…»

С неделю Алка терпела деревенскую жизнь. По утрам набирала ковш воды и отправлялась за сарай мыться. Евдокия Ивановна с неодобрительным выражением лица убирала за ней тарелку, в которой невестка лишь слегка поковырялась. Через неделю Виктор, расцеловав мать, тетю Лену и Нину, приехавшую накануне из Коврова к застолью, усадил жену на подводу, и они отбыли в город, к поезду.

В Москве их уже заждались Ирка, Галя Савченко с мужем, Мишка с соседом Женькой. Вся компания отправилась в Прибалтику. Виктор с Алкой сняли комнату в домике в Булдури, Ирку поселили в соседней. В мансардной комнате под крышей устроились Мишка с другом, через улицу – «Савченки»: Алка по-прежнему звала Галю «Савченко», хотя та давно стала «Зайцевой». Жили одним коштом, по утрам Ирка сопровождала Виктора на рынок закупать творог, сметану, овощи. После завтрака отправлялись на пляж.

Море… Какое оно, Виктор никогда не мог себе представить. Эти бесконечные песчаные пляжи… А какие кофейни, если подняться от моря в Майори на главную улицу? Поездка в деревню забылась, он вспоминал Австрию.

Алка уже с трудом носила свой огромный живот. Виктор заботливо устраивал ее в дюнах, куда не проникал зябкий ветер, но сам на месте сидеть не мог. Через полчаса вскакивал и звал Ирку идти гулять вдоль моря. Бесконечность пляжей сводила его с ума. Они шли и шли с Иркой по кромке моря, Виктор, как правило, по воде… Болтая, доходили до Дубулты, а то и дальше. Виктор быстро схватывал загар. Бронзовый, широкоплечий, с выгоревшими золотыми волосами, – все принимали его за истинного прибалта.

Алка смотрела, как Ирка и Витя возвращаются, и думала, какая они красивая пара. Она злилась, что Виктор опять оставил ее одну, а сам часами гуляет с Иркой. Савченки-Зайцевы уже дважды приходили всех звать пить кофе, а он все гуляет, красуется перед всем пляжем. Когда же она избавится от этого ужасного живота… От нее отделиться и заживет своей жизнью новая жизнь, и ей не будет жаль этой утраты части себя, она будет радоваться, отпустив свой кусочек на волю…

Рожденная в полдень

В закусочной ресторана «Прага», как обычно в субботу вечером, было полно народу. Виктор взял пива и сосисок. Три часа назад он отвез Аллочку в роддом имени Грауэрмана, акушерка сказала, что хотя воды отошли, схватки еще слабые. Поев, Виктор побродил по Арбату, поглазел на зверюшек в зоомагазине: больше всего он любил смотреть, как по колесу, стоящему в витрине, бегает белка. Зашел в роддом, там ничего не изменилось. Дома тетя Мила накормила его студнем, он выпил с дядей Моисеем рюмашку и снова отправился в роддом. Акушерка сказала, что все еще идут схватки, отправляла его назад, домой, уверяя, что жена разродится только к утру. Виктор сунул ей десять рублей, чтобы обязательно позвонила, если что…

Ночью из роддома не позвонили, уже в семь утра Виктор засобирался туда. Катя хотела пойти с ним, но Виктор уговорил ее остаться, пусть готовит завтрак своему Слонику. «Да, правильно, – тут же согласилась Катя, – вы, Витя, позвоните мне из телефона-автомата, он стоит совсем близко от роддома. У всех Кушенских роды были трудные… Бедная Алочка…»

– Ребенок не головкой вперед лежит, она никак не может разродиться, – сказала акушерка, спустившись в вестибюль. – Врач пытался перевернуть…

Виктор перестал слышать акушерку. Та ушла, а он сидел, думая только о том, как в эту минуту страдает Аллочка. Прошел час, потом второй. Он ждал. Вызвать акушерку, спросить, что происходит, он не решался. Вышел на улицу покурить, вернулся. Около десяти в вестибюль вместе с акушеркой спустился врач. Виктор смотрел, как он пересекает вестибюль по черно-белым плиткам мрамора.

– Я могу сразу перейти к сути? Простите, ваше имя-отчество?

– Можно просто Виктор.

– А по батюшке?

– Степанович.

– Виктор Степанович, ситуация нехорошая, должен вам сказать. Плод перевернуть не удалось, он уже спустился ниже… Но ваша жена, – врач заглянул в свои записи, – да… ваша жена, Наталия Соломоновна Котова, правильно? Да… Она не в состоянии разродиться… Потуги практически прекратились. Вопрос, что делать?

– Что делать?

– Да, что делать… Либо полостная операция, чтобы вынуть ребенка… Но такую операцию ваша жена может не перенести. Большая потеря крови, вскрытие брюшины, рассечение…

Виктор почувствовал, что к горлу подступает комок тошноты, смешанной со слезами…

– …либо спасать мать. Тогда ребенка придется вытаскивать щипцами. Скорее всего, по частям.

– Это мальчик или девочка?

– Девочка… Надо принимать решение…

– Спасайте мать.

– Вы уверены?

– Я же сказал: «Спасайте мать»!

– Нам нужно ваше письменное решение, что вы согласны на экстракцию плода щипцами и предупреждены о возможной гибели ребенка. Распишитесь тут, пожалуйста. Поверьте, мне очень жаль.

Виктор снова вышел на улицу, закурил. Через Поварскую к нему бежала Катя.

– Витенька, что?

– Екатерина Степановна… – Виктор не замечал, что плачет.

– Витя, бога ради! Что с Алочкой?

– Ее спасут…

– Что значит – спасут? Объяснитесь! Что с ребенком?

– Ребенка будут… по частям… Екатерина Степановна… Говорят, нет другого выхода.

– Боже мой, не может быть… Как это можно, по частям? Что вы говорите? И вы на это согласились? С кондачка, ни с кем не посоветовашись? Вы должны были сразу прийти домой…

– Екатерина Степановна, вы слышите, что вы говорите?

– Виктор, вы согласились, чтобы они… ребенка…

– Вы хотели бы, чтобы я согласился с тем, что Алочка умрет?

– Господь с вами… Что вы говорите… Господи, как же я раньше не пришла, вы тут… Нет, что я говорю, вы правы, Витенька… Совершенно правы… Главное, Алочка… А врач что сказал? Он дал вам гарантии, что с ней все будет в порядке?

– Екатерина Степановна, какие гарантии… Сказал, что с Алочкой должно быть все в порядке. Я прошу вас, идите домой. Вы ничем не поможете. Разрешите, я один тут побуду.

– Да-да… Нет-нет, я не могу идти домой… Пойду погуляю по Арбату… Через час вернусь… Или через полчаса…

Виктор вернулся в вестибюль, сел на лавку. Сейчас внутри Алки кромсают его ребенка. Его дочь. Плевать. Лишь бы спасли Алку… Шипцы, которым из Алки вытаскивают его дочь, почему-то представлялись ему ухватом, которым мать вытаскивала горшки из печи…

Часы в вестибюле снова начали свой бесконечный звон. Виктор слушал бой часов уже раза четыре за это утро… Четыре, пять… семь… восемь… одиннадцать, двенадцать… Часы смолкли, но звон все еще стоял где-то под потолком. Полдень. Алка мучается уже сутки.

Прошло еще полчаса. Виктор увидел, как по лестнице бежит акушерка. Он собрался, зажал в солнечном сплетении все, что заполняло его тело, мозг и душу, встал…

– Виктор Степанович!

– Она жива?

– Жива, жива! Все хорошо. Врач сумел и ребенка вынуть! Ребенок тоже жив. Такое счастье, что он лежал попой. Если бы за голову щипцами тащить, не было бы шансов. Виктор Степанович, вы слышите меня? Виктор Степанович! У вас дочь! Дочь! Здоровенькая, крепенькая, три кило двести! В полдень родилась! Ровно в полдень. В воскресенье, в полдень! Под счастливой звездой! Виктор Степанович! Виктор… Вы меня слышите?

Виктор привез жену и дочь из роддома, уложил жену в постель, сам взялся перепеленывать дочь и не справился без Катиной помощи. Лупоглазое красное существо сучило ножками, дрыгало ручками и громко, басовито орало. Алка покормила дочь, та уснула. Алка уснула тоже.

Милка накрыла стол: холодец, пирог с капустой, салат оливье. Маруся испекла свой обычный пирог с вареньем, перепоясанный крест-накрест полосками теста. Моисей вытащил из шкафа, где они с Мишкой хранили альбомы с марками, бутылку водки. Пришла и Татка.

– За Елену Котову! – поднял тост Виктор. – За дочь еврейки и сына врага народа!

– Виктор, тише, во-первых. А главное, к чему вы сейчас об этом? – возмутилась Катя, опередив Соломона.

– Екатерина Степановна, моя дочь…! Ух, что это будет за девка! Мать чуть на тот свет не отправила, а родилась-то…! В воскресенье, да еще и ровно в полдень. Такая со всем справится! А ей по-другому и нельзя. Ну, за Елену Прекрасную! А уж потом и за мать ее, – Виктор опрокинул стопку водки и подцепил кусок селедки с репчатым луком.

– Значит, жену уже на вторую роль задвинули, – съехидничал Моисей.

– Моисей Маркович! Жена – не печка, можно и передвинуть. А дочь – это моя кровь! – под шумок общего хохота Виктор налил себе вторую стопку. – А теперь и за Алочку! За ее здоровье! Непросто ей дочь досталась…

– Да, гены у вашей дочери, Виктор, конечно совершенно особенные… – произнесла Маруся.

– Русская кровь, еврейская… – подхватила Катя, – … еще и польская…

– Еще, скажи, и цыганская, – перебил ее Соломон. – Ты, Катюша, страшная придумщица.

– Да, и цыганская, – настаивала Катя, – мы сколько раз тебе рассказывали, что нашу бабушку дед выкрал из цыганского табора, правда, Милуша?

– Слышать я не могу про этот табор… – Соломон хотел добавить еще что-то, но его перебила Татка.

– Витенька, главное, чтобы ты помнил, что у твоей дочери дворянские корни. Ты не обижаешься, что я так говорю? Благородство семьи Кушенских – это главное, что вы с Алочкой должны передать дочери.

– Помню я, Татка, помню про ваши дворянские корни. Ну, давайте, за вашу семью!

Новые отражения в зеркалах

В угловой комнате стало не повернуться. Виктор привез кроватку – железную, с сеткой, ее поставили у стены, в изголовье полуторной кровати, на которой спали Катя с Соломоном. Алочка с Виктором раскладывали все тот же, вздыбившийся холмиком серый жесткий диван, на котором в двадцатых годах спала еще Маруся.

Дочь назвали гордым и красивым именем Елена, по-гречески «факел». Елена Викторовна, факел победы. Ни Виктор, ни Алка не ведали, что на рубеже шестидесятых этим именем назовут каждую пятую девочку, что так же будет и десять лет спустя, что в жизни их дочери почти все ее подруги будут носить именно это имя.

– Ну что, где моя племяшка? – влетела в квартиру Татка.

– Где же ей быть, у себя, – ответила Милка, открывшая Татке дверь. – Ты, Таточка, прямо из института? Иди к Кате, там и Алочка… Я быстро…

– Что быстро, тетя Мила?

– Как что? Накормлю тебя. Ты же голодная! Сейчас супчик тебе погрею…

– Тетя Мила, я не хочу есть. Вот если бы вы мне кофе сварили. – Татка направилась к угловой комнате. – Алочка, здравствуй, родная! Где твоя дочка, я ей что-то принесла, – Татка вынула из портфеля пакетик.

– Таточка, ну зачем ты… Ой, какая красота! – Аллочка приложила к груди бледно-голубой фланелевый костюмчик с ползунками. – Где ты достала? Немедленно надо примерить…

– Елена, – Татка склонилась к кроватке. Девочка радостно и озорно смотрела на нее карими глазами, потом шустро перевернулась, схватилась ручонками за сетку и встала на ножки. – Уже сама встает, надо же! Шустрая у меня племяшка!

– Татуся, почему племяшка… – начала было Аллочка.

– Да, ты права! Это же моя троюродная сестренка!

– Вот именно. Невозможно себе представить, но ты и Алена – это же новое поколение. Девятнадцать… нет, двадцать лет разницы!

– Ты ее Аленой зовешь? Это мне нравится.

Алочка с дочерью на руках и Татка направились в комнату Милки, которая уже звала всех за стол.

– Как у тебя в институте, Тата? – спросила Алка, когда они остались одни. Милка проковыляла на кухню мыть посуду, а Катя забрала переодевать внучку.

– Ты знаешь, Алочка, я выхожу замуж. Маме Тане уже написала. Его зовут Янош, он венгр, учится вместе со мной. Это, конечно, сложный вопрос, особенно в нашей семье… Но я уже решила. Тебе первой говорю.

– Татка, ты молодец… Не тяни, прошу тебя, скоро окончание института. Скажи спасибо Хрущёву… Теперь браки с иностранцами не запрещены. Твой Янош где живет? В Будапеште? Ты должна уехать с ним.

– Аллочка, я рада, что ты меня понимаешь. Впрочем, ты по-другому бы к моему решению и не отнеслась. Скоро приведу Яноша познакомить с вами, – сообщила Татка. – Пожалуй, я все-таки съем пирожок. Пирожки у тети Милы необыкновенные.

«Да, мы другие, чем наши матери… Другое поколение… и не стоит ничего обсуждать… Моя судьба – это Витя… А Татка – просто кремень, а ведь только двадцать лет…» – подумала Алка, а вслух произнесла:

– Только не затягивай с этим вопросом, сестренка.

– Алочка, я твоя племянница, ты только что меня сама поправила, – засмеялась Татка. – Моя сестренка – это твоя дочь. Пойдем, хочу еще раз взглянуть на нее.

Елена в новом голубом костюмчике держалась за прутик кроватки и качалась в ней, пытаясь встать на носочки и крутя попкой.

– Смотри, как ей нравится новый костюмчик, – воскликнула Татка, – очень кокетливая девочка, вся в маму.

– Татуся, мне надо молоко сцедить на завтра. Чтобы мама и Люба могли Алену покормить, пока я на работе.

– Кто это, Люба?

– Ты слишком давно у нас не была, Тата, – рассмеялась Алка. – Люба приехала из деревни, спит на нашем знаменитом сундуке, напротив ванной. Я на работу вышла, а маме одной с ребенком трудно. Папа настоял, чтобы мы взяли прислугу. Виктор… ну ты же знаешь его… Он согласился платить.

– Тетя Катя не работает, тетя Мила все время дома, Ревекке Анатольевне делать совершенно нечего, зачем вы деньги выбрасываете на домработницу? Извини, что я так ставлю вопрос.

– Это папа его так поставил. Думаю, для него это скорее вопрос принципа. Витя молодец, он правильно к этому отнесся. На лето мы снимаем в этом году дачу в Шереметьево. Сразу после майских переезжаем. Виктор нашел чудную дачу у вдовы генеральши, большой дом, огромный участок. Ты обязательно должна к нам приезжать в гости.

– Твой Витя – настоящий мужчина. Я рада за тебя, Алочка, – заявила Татка.

С дачи съехали рано, конец сентября выдался на редкость холодным, по утрам были заморозки, лужи подернулись корочкой льда. Катя выкатила коляску со спящей внучкой на балкон комнаты на Большом Ржевском: Любу она отправила на Тишинку за продуктами, а самой спускать коляску в лифте ей было трудно. Внучка посапывала с соской во рту. Катя поправила кружевную оборку розового конвертика и пошла возиться у плиты. Раздались три звонка: Алка пришла с работы рано.

– Мам, а где Алена?

– На балконе спит.

Алочка побежала в комнату: ее десятимесячная дочь подпрыгивала в коляске, крепко держась ручками за каменные перила балкона на шестом этаже, и, глядя на прохаживавшихся по парапету балкона двух серых голубей, приговаривала: «Гули… Гу-уу-ли…»

– Мама, она выбралась из пеленок и стоит голая! – Алка бросилась к дочери, стоящей на осеннем ветру во фланелевой рубашонке. Дочь посмотрела матери в лицо и радостно заявила: «Гули-гули… Гу-уули….»

– Гулька ты моя, господи, на шестом этаже. Мама, ну как так можно. И холод такой!

– Алочка! Это ее первое слово…

– Мам, скорей неси теплое одеяло, она простудится. Гулечка ты моя, детка… Стоит на балконе голенькая! «Гули-гули-гули»… Первое слово, мама, ты права… «Гули-гули…» Так и буду теперь ее звать «Гуля»… – Алка взглянула на мать, – Мам, знаешь, ей имя Гуля подходит больше и чем Елена, и чем Алена… Ты не находишь?

– Гуленька… – произнесла Катя. – Гуля… Трогательное имя. Она сама его выбрала.

Алка с Ириной читали незамысловатую повесть Ильи Оренбурга «Оттепель». Это слово незаметно вошло в обиход как примета новой жизни. Виктор в который раз перечитывал речь Хрущева на двадцатом съезде, номер газеты «Правды» с ней был затерт уже до дыр. Он отправил очередной запрос о судьбе отца, и только в пятьдесят восьмом получил ответ: Степан Иванович Котов был отправлен в тридцать седьмом году в лагерь… дальше шел длинный номер лагеря, где отца расстреляли в сороковом году. Виктор сидел на диване, вспоминая письмо отца, пришедшее зимой сорокового, то, единственное, где отец писал, что живет хорошо и скоро вернется.

На следующий год дачу в Шостке, на Украине, выхлопотал Соломон. Две комнаты в гостевом доме знаменитой фабрики кинопленки. Виктор заплатил за дачу, а за Катин билет Соломон взял с него только половину, сказав, что Катя едет не только из-за внучки, но и как его собственная жена. А счет за питание они по приезде поделят пополам. Когда они вернулись, Виктор и Алка сняли комнату, оставив дочь на Ржевском и забирая ее к себе лишь на выходные.

В комнате у Белорусского вокзала Алку закусали клопы, она плакала, требовала, чтобы Витя искал другую комнату. Другая нашлась тоже на Горького, рядом с Телеграфом, в том самом месте, где два десятилетия спустя построили уродливое панельное здание гостиницы «Интурист», а в следующем веке – отель «Ритц». Дом стоял на горке, зимой кишащей детьми из окрестных домов с санками и картонками. Когда родители привозили дочь к себе, та требовала, чтобы отец пускал санки вниз с горы, а она летела быстрее всех остальных детей. В квартире у Телеграфа клопов не было, но у хозяйки жило четыре кошки, и Алочка опять плакала, говоря, что квартира пропахла мочой.

Алочку по-прежнему мучила язва, Виктор по вечерам варил ей курицу, бульоны, жену часто рвало, он сбивался с ног, ухаживая за ней и за дочерью. У дочери разыгрался нешуточный диатез, практически экзема. А все потому, что Виктор из любви к дочери и по русскому «авось» скормил на прогулке дочери два года назад плитку шоколада.

– Годовалому ребенку шоколад! Невежественный, дикий человек, – ходя по комнате, заламывал руки Соломон.

– Слоник, теперь-то что говорить. Теперь думать надо, как лечить Гуленьку.

Но Гулю вылечить было так же трудно, как и ее мать. Она кричала по ночам, расчесывая себя до крови, попка и руки были покрыты струпьями. Катя по ночам сидела у кроватки внучки, гладя ее, чтобы утишить зуд. Помогали ванны, их надо было делать каждый вечер: через день из череды, а через день почему-то из крахмала. Виктор, накормив на Горького Алочку, бежал на Ржевский делать дочери ванну: Соломону наполнять детскую ванночку было не под силу.

После ванны Гулька отправилась посмотреть, что делается в комнате тети Иры и тети Маруси, кажется, к ним опять пришли гости. В длинных, до колен, бумазейных штанах ядовито-зеленого цвета, с лицом, измазанным зеленкой, она открыла дверь. В комнате тети Маруси и Иры сидел гость с черными добрыми глазами, что-то рассказывая. Все трое пили чай, а на столе стоял необыкновенный торт…

Гость, Виктор Пикайзен, много лет потом старался забыть чувство, близкое к отвращению, которое он испытал в первую минуту, когда на на пороге возникло это вымазанное зеленкой и покрытое струпьями существо… Ирка взглянула на него, и в ее памяти всплыло то мгновение, когда в сторожке под Новосибирском от нее отшатнулась ее любимая учительница… Гулька не заметила ничего, она смотрела на торт.

– Наша Гуленька, – сказала Маруся, а Гулька не могла оторвать глаз от торта, таких больших она никогда не видела. Но главное – посредине торта сидел упитанный, ушастый заяц! Из чистого шоколада!

– Гуленька, не смотри на торт, – сказала тетя Ира, – знаешь же, тебе этого нельзя.

– Да, знаю, нельзя… – произнесла Гуля, не сводя глаз с торта. Он был уже наполовину съеден, на срезах виднелись крем и варенье. Торт резали ломтями с разных сторон, до середины так и не дошли… Чтобы не тревожить зайца, сидящего посередине. – Тетя Ирочка, тетя Ирочка… Можно?… Можно я его только в носик поцелую?

В тот вечер Виктор Пикайзен пришел к квартиру на Большом Ржевском с таким тортом не случайно. Он пришел просить у Марии Степановны руки ее дочери. Маруся пожелала дочери и будущему зятю счастья, с обычной для нее невозмутимостью, хотя по ее лицу было видно, что и она счастлива. А как переполняло счастье Милку и Катю… То, что он моложе Ирочки на три года, не играет никакой роли, зато по нему с первого взгляда можно сказать, что он, – в отличие от Алочкиного Виктора, – «человек нашего круга».

Вырос Виктор Пикайзен в Киеве, его отец был скрипачом в Киевской филармонии, мать – Регина Иосифовна – аккомпаниатором в Киевском театре оперы и балета. Пикайзен говорил не закрывая рта, сыпал поминутно шутками, пересказывал театральные анекдоты, цитировал знаменитых композиторов, исполнителей. Было видно, что он вырос на этих байках, на афоризмах знаменитостей. «Я вырос в балетной яме», – повторял он. «Вот именно, в балетной яме», – бросала на кухне Маруся, а Милка с Катей не понимали: неужели сестре не нравится ее будущий зять? Как он может не нравиться? Талантливый скрипач, ученик Давида Ойстраха, невероятный труженик. Только заканчивает консерватории, а уже дважды лауреат. А сколько в нем доброты, а как он безупречно воспитан!

Виктора Пикайзена действительно нельзя было не полюбить. Тонкий ум, твердые суждения, которые он никому никогда не навязывал, невероятная деликатность сочетались в нем с веселым нравом и искрящимся чувством юмора. Он обожал «Ирочку», ухаживал за ней, что называется, «со всеми онерами»: водил ее с матерью на премьеры в театр, приходил на Ржевский всегда с цветами, целовал с почтением руку каждой из дам, встреченных в коридоре. По-иному он не мог, так его воспитали. В первый же визит он признался, что увидел Ирку в Гнесинке еще в сорок девятом году, когда ему было пятнадцать лет, и тут же заявил своей матери, Регине Иосифовне: «Мама, это моя будущая жена». Это признание Виктора никого не удивило, Кушенские всегда знали, что браки совершаются на небесах.

Конечно, на небесах. Кто бы мог подумать, что Татка встретит Яноша и будет жить в Венгрии?

Когда в пятьдесят шестом советские танки вошли в Будапешт, Татка было отчаялась, но время действительно изменилось. Янош, прожив в Венгрии год, вернулся в Москву, пытался поступить в аспирантуру. Власти – то ли его собственные, то ли советские – этому воспрепятствовали. Раз уж так сложилось, значит, придется ехать в Венгрию, – так Татка объясняла свое решение. Она соглашалась с тетками, что лучше бы им с Яношем жить в Москве, но Алочка-то знала, что сестра не жалеет, что уезжает. Алке нравился Янош, веселый, крупный парень, чем-то похожий на Виктора Котова – та же стать и нрав, та же любовь пропустить стаканчик, побалагурить, и – кстати – тоже деревенский! Жалели и она, и Татка лишь о том, что вопреки желанию мужа, у которого была прекрасная работа в Будапеште, жить они с Таткой будут не в столице, а в городе с непроизносимым названием Секешфехервар. Там был огромный металлургический комбинат, и только там Татка рассчитывала строить собственную карьеру.

Алочке нравился и Виктор Пикайзен, она радовалась и за Ирку, у которой сложится прекрасная жизнь, полная концертов, цветов, оваций… Неважно, что они пока ютятся в Марусиной комнате, где нет места ни для кого, кроме рояля «Bechstein». Неважно, что их дочь, которую тоже назвали Татьяной, спит в бельевой корзине, стоящей под роялем. У них все впереди.

– Твоя сестра всегда умела устроиться, – повторял Соломон жене.

– Слоник, ты о чем?

– Сумела отвадить этого актеришку и привадить Пикайзена, – заявлял Соломон. – А ты пошла у Алки на поводу.

– По крайней мере Алочка с нами, а вот Таточка на чужбине, – вздыхала Катя.

Катя с Милкой мечтали о том, что вот-вот найдет себе пару и Мишка, окончивший институт. У их детей родятся свои дети, и жизнь сестер и их брата Кости начнет свое новое отражение во внуках. Что-то ней будет так же, как в их жизни, что-то совсем по-другому. В жизни детей не будет голода, разрухи, но в ней, как в зеркалах вестибюля, все так же будет отражаться их дворянский уклад, их вера в лучшее, любовь, которая всегда будет держать семью вместе. И в сытости можно отличать истинные ценности от ложных, видеть большие и малые радости, которыми полна жизнь. Главное – научить детей трудиться.

– Главное – научить Гулю и Таню трудиться, – повторяли вслед за матерями и Алка с Иркой, и каждая считала, что уже знает, как должна сложиться жизнь ее дочери.

История третья.

Наследные принцессы

«– Уехать? Я засекреченный подполковник Советской армии! Проектирую дренажи для каждой шахты каждой атомной ракеты в стране! В ваш Израиль могу уехать только через Магадан. Черт меня дернул жениться на еврейке!»

Часть 1.

Вопреки центробежным силам

Гулькина высота

– Ал, ты спишь? – Виктор оставил надежду уснуть. Всю неделю встаешь через силу, мечтая выспаться в выходные, а по воскресеньям уже в семь сна ни в одном глазу. – Спишь, да?

За сервантом, перегораживающим комнату, стояла выразительная тишина. Виктор шумно вздохнул: «Ну ладно, спи…»

Раньше за сервантом стояли две кровати, создавая облик супружеской спальни, правда, спали там Алка с дочерью. По другую сторону серванта в гостиной с обеденным столом, пианино, книжным шкафом, журнальным столиком и креслами спал на угловом зеленом диване Виктор. Так сложилось еще четырнадцать лет назад, когда семья Котовых переехала на Болотниковскую улицу из квартиры в доме с зеркальным вестибюлем. Недавно Виктор купил тестю с тещей кооперативную квартиру у метро «Беляево», дочь переехала в их бывшую комнату, за сервантом спала лишь жена.

Послушав выразительную тишину на половине жены еще пару минут, Виктор так же шумно нашарил на полу шлепанцы и направился к входной двери. Оставив ее распахнутой, спустился к почтовым ящиком, погромыхал замком. Вернулся на диван, развернул газету, пошуршал страницами, снова вздохнул…

– Ал, ты спишь?

– Витя, как я могу спать, если ты тапочками шваркаешь, ключами гремишь и шуршишь газетой?! – раздался из-за серванта голос жены.

– Тогда давай деньги, мне на рынок пора.

Отправив мужа на Москворецкий рынок, Алка пошла на кухню чистить картошку. Гулю надо покормить и усадить заниматься.

Уже два года Гуля истово занималась с репетиторами из университета – по математике и бестолковому предмету географии – по нему на экзамене можно завалить любого. Год назад добавился репетитор по истории. Без репетиторов, членов приемной комиссии, истощавших бюджет Котовых, было не обойтись: конкурс на экономфаке МГУ был двадцать два человека на место. Школьникам выделяли шестьдесят мест из трехсот, остальные – тем, кто из армии или с рабфака. Все выходные Гуля занималась, мать готовила или слушала ее пересказы выученного, отец ходил на цыпочках, а по вечерам, как завелось в семье, гладил дочке школьную форму. Жизнь семьи была подчинена поступлению дочери в университет. За этим барьером открывался иной мир, о котором раньше мечтала Алка. Теперь он предназначался ее дочери. Никакой осечки, только победа.

Год назад, пошептавшись с мужем и ничего не сказав отцу, Алка отправилась в ЗАГС менять отчество. Получив новые документы, поставила родителей перед фактом, что из «Наталии Соломоновны» она превратилась в «Наталию Семеновну».

– Алочка, как же? – растерянно спрашивала Катя. – Ты подумала, какая это боль для отца?

– Ах, мам… – Алка с досадой подумала, что никакая это для отца не боль, укол самолюбию – да, но не боль. Всю жизнь сидел пригнувшись, не высовываясь, считая, что ему, еврею, ничего иного не дано. Всю жизнь был занят только собой. Ну и Катенькой, в той мере, в какой та составляла часть его удобств. – Ты хочешь, чтобы Гуля поступила в университет? Для чего мы возили ее в спецшколу, снимали дачу на Николиной горе, брали англичанку, теперь репетиторов?

– По-моему, ты никогда не стеснялась быть еврейкой. В свое время ты гордилась этим, разве я не права?

«Ох, как ты не права», – подумала Алка, а вслух произнесла:

– Время, мама, теперь другое… Гуля обязана поступить в МГУ.

– Это бесспорно… Но, Алочка, менять ради этого отчество?

– В анкете национальность родителей не пишется, только имя и отчество. У нее должна быть чистая анкета. Отец – Котов Виктор Степанович, мать – Котова Наталия Семеновна.

– Ну не знаю… – вздыхала Катя, – я этого не понимаю.

– Мама, думаешь, мне это легко далось? Если бы ты знала, через что я на работе прошла. Вчера встречаю у метро сослуживца, Гринберга, пьяного, он меня держит за пуговицу и приговаривает: «Ловко ты, Хесина, устроилась. Ты, значит, Котова Наталия Семеновна, а я по-прежнему Сема Гринберг. Ловко, ничего не скажешь, ты всю жизнь была такая».

Алка могла бы напомнить, что они с Виктором крутятся как белка в колесе. Могла бы добавить, что сестры Кушенские с их еврейскими мужьями не понимали, что они изгои лишь потому, что отгородились от реальности зеркальным вестибюлем и носа за его пределы не высовывали. Но произнесла лишь:

– У Гули будет другая жизнь. Я обязана это ей дать, чего бы это ни стоило.

– Растишь из нее карьеристку… Права Маруся… – вздохнула Катя, продолжая раскатывать скалкой тонкую лепешку теста – лапшу для супа, но дочь перебила ее:

– Можно подумать, Пикайзены воспитывают Таню по-другому. Их жизнь тоже подчинена тому, чтобы Таня оказалась на самой вершине.

– Это другое, у Тани призвание…

– Мама, что за чушь! У Тани – одни способности, у Гули – другие. Трудится она умеет, слава богу, не хуже Тани. Разве ты сама не повторяла всю жизнь, что лень – мать всех пороков?

Гуля проснулась от пения радио. «С добрым утром, с добрым утром, и с хоро-о-шим днем!» Хлопнула входная дверь. «Папа с рынка пришел, значит, надо вставать завтракать». Она зарылась в одеяло. Сейчас войдет мама со словами: «Уже десятый час!» Год, как у нее отдельная комната, – с тех пор, как бабушка с дедушкой уехали в Беляево, – а поспать все равно не дают, даже в воскресенье. Но что делать, надо заниматься. Вошла мама, Гуля побрела в ванную чистить зубы.

Алка вернулась в кухню, прикрутила газ в конфорке: лук, нарезанный тонкими кружочками, не должен подгореть, ему полагается быть хрустящим, но не коричневым, а только золотистым.

Отварная картошка с селедкой, жареным луком и кефиром – неизменный воскресный завтрак. Вопрос, почему картошку с селедкой надо запивать кефиром, ни у кого в семье не возникал, как, впрочем, и вопрос о том, почему любимым обеденным блюдом был молочный суп или попросту лапша, сваренная в молоке, к которому непременно подавалась селедка. Вообще, селедка в семье с Алкиной подачи была главным украшением любого стола, вне зависимости от меню. «Насколько легче стало, когда родители съехали в Беляево. Можно не думать, кому ставить первую тарелку», – Алка разбирала продукты и накрывала на стол.

Для Соломона было вопросом принципа, чтобы первая тарелка непременно ставилась ему. В крайнем случае, Гуленьке. Но уж не Виктору! Если это по оплошности женщин случалось, Соломон шваркал ложкой по столу и выходил из кухни. Не будет вам праздничного завтрака.

– Гуля, поела? Не трать время, иди работать!

Алка взяла два месяца отпуска, чтобы служить дочери все лето. Подсовывала ей фрукты, ягоды, кормила творогом с рынка на завтрак и отбивными на обед. А дочь с рассвета до ночи решала задачи – не для экономического факультета, а для химфака, – учила историю не по школьному учебнику, а по томам Ключевского. Ей нужен был запас прочности, она, как и мать, играла только на победу. В отличие от Алки она не думала об университете, как о трамплине в другую жизнь. Просто кафедра экономики зарубежных стран МГУ – это для особенных, таких, как она. Ну и для блатных, конечно. Но не для остальных, которые подают документы лишь потому, что этого не понимают. Если она не поступит, как она придет в школу осенью на вечер выпускников? Будет повторять, как и остальные, которые тоже не поступят: «В этом году не вышло, буду пробовать в следующем»? От этой мысли она в страхе просыпалась по ночам.

К репетиторам Гуля ездила рано утром до жары, перед сном мать водила ее гулять. Только вдвоем, в тишине, отвлекаться нельзя ни на что. На ночь – настойка валерианки или пустырника. Обе жили на пределе своих возможностей, но их цель того стоила. От жары, физического и нервного переутомления Гулин диатез все больше походил на нервную экзему, к концу лета даже стали выпадать волосы. Она смотрела в зеркало на потрескавшиеся уголки губ, покрытых корками, и желала только, чтобы болячки прошли к первому сентября.

На экзамены Гулю возил отец, вызывая машину с работы. Когда она сдавала математику, он не нашел в себе сил уехать на службу, а бродил четыре часа по Ленинским горам, не смея подойти к окнам физкультурного зала, где сидели абитуриенты, чтобы не отвлекать дочь.

Восемнадцатого августа Гуля нашла себя в списке зачисленных. Она содрогнулась, представив себе, что испытывают те, стоящие рядом, чьих фамилий в списке нет. Представила себе, что было бы с мамой, если бы она не поступила. Но она поступила! Она взяла барьер, а больше тысячи других школьников – нет, и что о них думать? Надо думать, как пройти собеседование по английскому для зачисления на кафедру экономики зарубежных стран. Отстояв очередь, она зашла на кафедру «зарубежки».

– Мне заявление на собеседование подать, – сказала она ухоженной блондинке с розовой помадой, одетой в заграничный сине-белый костюм «джерси». Блондинка сунула ее заявление в огромную стопку и, повернувшись к другой даме, добавила: «Несут и несут… не понимают, разве, что мы возьмем только тех, кого нам надо…»

Гулю не шокировал цинизм, которым, как она понимала, белокурая мадам даже бравировала. Это была правда жизни. Мадам считает ее вторым сортом. Что ж, она поймет, как ошибалась. Алка призвала на помощь Галю Зайцеву, в девичестве Савченко, свою школьную подругу, ныне преподавателя английского на истфаке. Галя дружила с заведующей кафедрой английского всех гуманитарных факультетов, а та была председателем комиссии по собеседованию. Сразу после последнего экзамена, еще до зачисления, Гуля, учившая английский с шести лет, стала ежедневно брать у Гали уроки: Алка решила, что школьная подруга Галя должна хорошо осознать свою меру ответственности за поступление дочери на «зарубежку». Вечером перед собеседованием Галя позвонила сообщить: на США – никак, группа и так на два человека больше нормы из-за блатных. Но возьмут в группу по Юго-Восточной Азии. Гуля огорчилась, но мать сказала, что языковая программа у обеих групп одинаковая, английский восемь часов в неделю и французский четыре. А чем дочь будет заниматься – на утряску этой проблемы еще пять лет. Немедленно после собеседования Алка повезла дочь на Николину гору к Пикайзенам. Барьер взят, за последнюю неделю до начала занятий дочь должна прийти в форму.

Первого сентября Гуля шла от метро «Университет» к корпусу гуманитарных факультетов в толпе студентов с ощущением счастья, что она – часть этой толпы. На лекциях крутила головой, присматриваясь к однокурсникам, выглядывая тех, с которыми она занималась у репетиторов, которые запомнились ей по экзаменам. На первом семинарском занятии слушала, как одногруппники рассказывают о себе, решая, с кем ей хочется дружить, а с кем – нет. В том, что это решать будет она сама, Гуля не сомневалась, ведь именно так было в школе и во дворе. Мир, в котором было прожито семнадцать лет, был создан для того, чтобы восторгаться ею. Однажды в школе учитель английского, узнав, что она в детстве перенесла менингит, сказал: «После менингита становятся либо умственно отсталыми, либо гениями». Гуля восприняла это, как должное. Не потому, что считала себя гением, – да и учитель так не считал, – просто из-за признания, прозвучавшего в его словах так естественно.

На первую вечеринку их группы были приглашены именно те самые, с которыми Гуля хотела дружить. «Форма одежды – походная», – объявила хозяйка. Гуля надела легкомысленную красную вельветовую юбку с белой водолазкой и отправилась на вечеринку как на бой за новую высоту. Хозяйка открыла дверь, и Гуля остолбенела: на хозяйке была замшевая мини-юбка и тонкая шелковая ковбойка навыпуск. «Ты будешь Whisky Cola или Whisky Sour? – спросила она, пройдя с Гулей в кухню. На столе лежала открытая пачка “Marlboro”. – Попробуй, это ментоловые, тут таких нет». «Я бы выпила коньячку армянского, если есть», – небрежно, что далось ей не без усилия, ответила Гуля. «Help yourself», – хозяйка кивнула на столик с колесиками, уставленный бутылками, и вернулась к разговору с самым красивым мальчиком их группы, подпиравшим плечом стену со стаканом в руке.

Ни этот мальчик, ни двое других, которые Гуле тоже нравились, не приглашали ее танцевать. С двумя остальными она танцевать отказалась и весь вечер просидела в углу, делая вид, что погружена в музыку. С тех пор на вечеринки в эту компанию ее не звали.

К середине осени Гуля ощутила себя несчастной. Лучшие мальчики крутились вокруг трех-четырех девочек, уже в середине семестра их компания сплотилась. В нее милостиво на вторых ролях допускались иные, но на вторых ролях Гуля быть не умела и не желала. Она смотрела свысока на тех, кто суетился вокруг заветной компании, не зная, что роли меняются, а чужие становятся своими, если готовы мириться с тем, что это надо завоевывать. Она считала себя отверженной, хотя ее просто не всегда замечали. Она хотела всего-навсего быть как все, не отдавая себе отчет, что «как все» означало для нее безоговорочное признание.

Как все, она просиживала часами на «сачкодроме» – в огромном, похожем на зал аэропорта стеклянном лобби их корпуса, – рассказывала анекдоты, курила. Вокруг менялись пластинками «Битлз» и «Лед Цеппелин» дочки членов Политбюро, сыновья министров и дипломатов, все в тонких водолазках и «фирменных» джинсах, курящие «Мальборо». У Гули не было заграничных пластинок, она носила кримпленовые костюмы, добытые матерью по талонам, черные брюки, сшитые в соседнем ателье, и курила болгарские сигареты «Стюардесса». Других, похожих на нее, она не замечала, а те, в фирменных джинсах, казалось, не замечают ее.

– Зачем, зачем ты отдала меня в университет? Я изгой среди них, как ты не понимаешь, – рыдала Гуля в колени матери. – Сама говорила, что студенческие годы – самые счастливые, а я всегда их буду вспоминать как кошмар.

Алка размышляла о своем умении окружать себя избранными: подруги в Новосибирске, Люся Косыгина, Зоран. Нельзя настраивать дочь мириться со вторыми ролями, она должна научиться завоевывать людей. Время, которое, разрушив одни барьеры, тут же возвело новые, и мир, в котором предстояло жить дочери, этого требуют. Дочь справится.

У Тани же складывалась совсем иная жизнь. Работа и только работа, ежедневное оттачивание мастерства, пусть совсем на чуть-чуть, едва заметно, зато каждый день. Непреложность этой максимы вносила определенность, лишая Танину жизнь терзаний ее осмысления. Сейчас, всего в тринадцать лет, по специальности – фортепьяно – Таня заканчивала ЦМШ, хотя по общеобразовательным предметам перешла только в седьмой класс. Через год поступила в Московскую консерваторию, в класс Оборина[1]. Родители уже готовили ее к конкурсам. Гуля не завидовала сестре, лишь иногда, от досады на собственные муки, ей казалось, что жизнь Тани устлана красным ковром. Но даже Гуля понимала, что это отнюдь не так. Да, Тане определена стезя для избранных, но она естественна для ее семьи, и родители ведут по ней дочь спокойно и неспешно. А Гулю мать выпихнула на орбиту, где она осталась одна. Но она больше не упрекнет мать, что та отправила ее в МГУ. Куда же еще, не в Плешку же? Родители дали ей все, что могли, и даже больше. Единственное, чему они не научили дочь, – это жить в мире за пределами любви, но она не догадывалась, что и этому тоже надо учиться.

Колесо для белки

Даже в звонках в дверь Соломон утверждался как глава семьи Хесиных, неукоснительно следуя правилу покойной Дарьи Соломоновны: «Моравовым – один звонок, Хесиным – два, Кушенским – три».

– Бабуля! Деда пришел! – кричала трехлетняя Гулька, едва в прихожей раздавались два звонка. – Деда, ты что сегодня принес?

– Булочки с маком, свеженькие. Катюша, еще икры паюсной в Елисеевском купил, сделай Гуленьке бутербродик.

– Ох, Слоник… У нее же диатез… Ну, один маленький, пожалуй, можно, ты прав.

Дедушка приходил с работы всегда рано, и именно затем, чтобы принести Гуле что-нибудь вкусненькое, а потом отправиться с ней гулять. Он выходил из Комитета кинематографии ровно в пять, проходил по Гнездниковскому переулку, по улице Горького к Елисеевскому и ехал с пакетиком на трамвае по бульвару две остановки до Поварской. Поев, выходил с внучкой на прогулку. Зимой – кататься на санках с крохотной горки в сквере Театра-студии киноактера на Поварской, весной и осенью – к Арбатской площади.

– Куда? Львов целовать или на метро кататься? – спрашивал дед.

– Сначала львов целовать, а потом на метро кататься, – радостно кричала внучка.

Львы были одного роста с ней, они улыбались ей теми же улыбками, что и Ляльке с Алочкой, и дедушка разрешал ей поцеловать одного из них в нос, тщательно вытерев его носовым платком. После львов спускались в метро: красота подземных станций Гульку не поражала, она не знала, что бывают другие. Ее поражало, что поезд, оказывается, может ехать не только под землей, но и по земле! На новой Арбатско-Филевской линии после станции «Кутузовская» Гулька вставала на сиденье на коленки, прижавшись носом к стеклу, в ожидании самого сладкого мига путешествия – когда поезд вырвется из тоннеля к свету.

Алка с Виктором по вечерам по-прежнему корпели над аккордными работами, расходы были немалые: домработница, дачи… Алку продолжала донимать язва, врачи настойчиво отправляли ее на курорт, пить минеральные воды.

Курорт… Это отдых на море, прогулки в белых шляпках и с зонтиками в руках по набережной Одессы или Гурзуфа. Это мужчины в канотье с черной ленточкой, провинциальные «дамы с собачками» и женщины, пахнувшие английским одеколоном, пережившие «солнечный удар» на палубе парохода, идущего по Волге. Ни старшие сестры, ни Алка с Иркой не задумывались, куда все это исчезло. До войны никто из них и не мечтал о курортах, а к шестидесятым Сочи, Алушта, Гурзуф стали привычным местом отдыха столичной интеллигенции. Ну да, теперь курорты означали номер на троих в санатории, туалет в коридоре… Мужчины в тренировочных брюках и пиджаках поверх маек, в пилотках из газет вместо канотье, но что поделаешь, провинция, приехавшая по профсоюзным путевкам.

Семья Кушенских не задумывалась и о том, как живет провинция, когда и почему из нее исчезли театры, оркестры румынских музыкантов в ресторанах. Виктор Котов помнил, конечно, что в деревне его мать по-прежнему живет без паспорта, а зарплату они с теткой получают трудоднями… Зато сам он с удовольствием открыл для себя, что лето немыслимо без дачи, а теперь, как выясняется, и без курорта. Примета новой жизни, которую он создал сам. А впереди еще вся жизнь.

Алка отбыла в Трускавец, остальные, включая Ирку с Марусей, Милку с семьей, – на дачу в деревню Назарьево, через реку от Николиной Горы, поселка научной и творческой советской элиты. Виктор без пригляда Алки пропадал на футболе с приятелями, засиживался с ними после работы.

– Мама! Оказывается, пока меня не было, Витя постоянно пьянствовал?

– Ала, что же, он не может пойти на футбол или выпить с приятелями? Ты из всего делаешь драму! – защищала Ирка одновременно и зятя и тетю Катю.

– Ах, Ира, скоро одиннадцать, а он все шляется. Как можно этому потакать!

К полуночи мужа все еще не было. Алка погасила свет, заперла дверь и улеглась, сделав вид, что спит. Виктор приехал последней электричкой, долго скребся в окно спальни, тихонько, чтобы не разбудить тестя с тещей.

– Когда ты прекратишь гулянки? – Алка наконец впустила мужа.

– Н-не гулянки, – заплетающимся языком ответил Витя, – пальто Гульке покупал. Смотри, какое! Шик-блеск-крас-сота…

Утром в зеркале на Гулю смотрела трехлетняя девочка во «взрослом» пальто, темно-сером, в мелкую «рыбную косточку». Благодарности к отцу у нее не было, ясно же, что родители, бабушка с дедушкой, существуют исключительно для нее, а уж папа-то тем более! Зато она стоит и не дергается, позволяет ему примерять на себя пальто, терпит, хоть и жарко…

Три следующих года по курортам возили саму Гульку: море должно было излечить ее от мучительного диатеза. Уезжала она с Соломоном и Катей, а тех через месяц сменяли родители, приезда которых она ждала как манны небесной: с ними было все можно, а с бабушкой и дедушкой нельзя было ничего.

Лето в Анапе Гулька запомнила на всю жизнь как праздник. Запомнила все, но особенно цветной надувной круг, который был только у нее и который купил ей папа. Особенно танцы, где мама, обожавшая танцевать, кружилась с отцом. Особенно то, что в Анапе стояла воинская часть, и на танцы приходили военные с девушками в пышных юбках «солнце» с черными лакированным поясами, перетягивавшими талию. Гуля видела такое только на картинках в маминых модных журналах.

– По военной дороге шел в борьбе и тревоге боевой восемнадцатый год… Были сборы недолги, от Кубани до Волги мы коней поднимали в поход… – их дом был обнесен высоким забором, выложенным на южный манер из камней. Гулька взбиралась на скамью, с нее – на стол, стоявший у забора, распевала песни.

– Гуля, немедленно слезай! Что за привычка петь на заборе дурацкие красноармейские песни, – крикнула Алочка.

Но Гуля знала, что делала. Вдоль их забора шла дорога в центр города, и именно по ней молодые военные проходили особенно часто. Им же понравится, как Гуля поет военные песни. Она пойдет с родителями на танцы, и, может быть, ее тоже пригласят танцевать. И она будет кружиться с настоящим военным, как девушки в пышных юбках.

И вдруг… мама заболела ангиной, горло покрылось гнойниками. Через пару дней стало совсем плохо: страшная боль в животе, врачи настаивали на больнице: похоже на аппендицит. Алка стонала, лежа в пропеченной солнцем комнате, а когда Гулька с разбегу вбегала к ней, кричала от боли, которую причиняло ей дрожь дощатого пола. «Гуль, может, и правда в больницу… – Виктору было легче, когда он делился с четырехлетней дочерью. Он ухаживал за женой, бегал на рынок, варил обеды, успевал сходить с дочкой на пляж. Через два дня живот так же внезапно и необъяснимо угомонился, но ангину сменил ларингит со страшным сухим кашлем. У Виктора с Гулькой на пляже украли дочкин «особенный» надувной круг, она плакала. На танцы они до отъезда так больше и не сходили…

Когда Танюшке Пикайзен исполнился год, все разом вспомнили о довоенной радости летней жизни большой семьей. Сняли дачу на станции Дачная, опять по Белорусской дороге, в одном крыле жили Катя и Алка с мужьями и Гулей, в другом, – Маруся с Пикайзенами и Милкина семья. Костя с Мусей и с дочерью Мариной, уже студенткой, поселились через дорогу. Алка с Иркой вспоминали Жаворонки, старшие сестры – имение Оголиных. Жизнь сделала новый круг, снова в ней появлялось все лучшее, так считали все.

Снова мужчины встречались на вокзале после работы, ехали в электричке, выходили разгоряченные на платформу, где их ждали женщины и немосковский пряный густой воздух. Снова по вечерам волейбол, а по воскресеньям – поход на реку с корзинками для пикника. И уже не Владимир Ильич, а Виктор Котов бегал, изображая коня, таская на плечах поочередно Гульку и Танюшку.

То лето тоже запомнилось Гульке. Только не праздником, а впервые испытанным ощущением своей ненужности, пусть и случайным. Бабушка с дедушкой уехали на курорт в ставший модным прибалтийский Друскининкай, который в семье называли просто «Друскеники». Хотя дача кишела родней, считалось, что за Гулей ухаживать некому, и папа привез присматривать за ней соседку. Та готовила кое-как, проявлять душевность к Гуле не считала нужным, а тетя Мила, тетя Маруся и тетя Ира цацкались только с Таней. Гуля решила с ней тоже поиграть, чтобы все увидели, как она любит младшую сестру, стала учить ее названиям цветов, а Таня укололась о розу и в рев. Прибежали тетя Маруся, тетя Ира и стали ругать Гулю. Она ушла плакать к себе в комнату, а там тетя, на которую папа ее бросил, зажав в зубах папиросу, раскладывала пасьянс. Она шикнула на Гулю, чтобы та прекратила реветь: у нее сил нет терпеть ее капризы.

– Мамуля, не уезжай, не оставляй меня с ними, – каждое воскресенье вечером начинался плач. Алка страдала, когда в понедельник рано утром Гулька цеплялась за ее платье с криками: «Мамочка, не бросай меня одну».

– Нельзя было оставлять Гулю с твоими сестрами, – выговаривал Кате Соломон по приезде, – говорил тебе: ничего хорошего из этого не выйдет. Маруся любит только себя… Таня для всех особенная, дочь великого скрипача, а наша Гуленька – деревенщина…

– Слоник, что ты фантазируешь…

– …при таком-то отце… А Милка всем поддакивает, лишь бы все было тихо и Моисею не мешали в шахматы с Мишкой играть.

К концу лета в гости приехала старшая сестра, Татьяна Степановна. Ей было уже под семьдесят, женщиной она была грузной, страдала одышкой. Николай Васильевич Чурбаков давно умер, но Таня и слушать не хотела сестер, уговаривавших ее перебраться в Москву. В Кирсанове она по-прежнему оставалась великосветской дворянской дамой.

Хотя Татьяна Степановна куда больше младших сестер придавала значение происхождению, она сразу полюбила Котова – за широту и удаль, за умение выпить и повеселиться, за добрый нрав, как у покойного Чурбакова. Вечера теперь затягивались за полночь. После ужина, непременно с парой рюмок водки – в отличие от сестер у Татьяны Степановны не было предрассудков в отношении алкоголя, сказывалась жизнь с военным хирургом, – садились за преферанс, и главными закоперщиками были именно Виктор Котов с Татьяной Степановной, оба заядлые преферансисты. Для компании брали Катю или Моисея: «Кто с нами сегодня пулечку распишет?».

– По копеечке за вист. Не деньги, конечно, но хотя бы символически, – приговаривала Татьяна Степановна, сдавая карты, – если без денег, каждый будет играть, как бог на душу положит. Что же за игра получится?

Играли азартно, били взятки с оттягом, сыпали поговорками «хода нет, ходи с бубен», «нет хода, не вистуй», «под игрока с семака, под вистуза – с туза». Ежели кто заказывал мизер, а в масти не было семерки, непременно надо было всучить «паровоз» – не меньше четырех взяток, – чтобы неповадно было.

Съехали с дачи в тот год поздно. Вестибюль на Большом Ржевском ждал их возвращения, чтобы вобрать в зеркала привычные отражения, поворачивать их друг к другу лучшими, родными и любимыми сторонами. Никто не замечал невидимых глазу трещинок, возникавших в толще стекол, скрытой за отражающей жизнь поверхностью. Разве что-то менялось? Соломон, как всегда, брюзжал, Маруся неслышной тенью ходила по квартире, Милка хлопотала на кухне, Катя суетилась, стараясь всем угодить. Ни старшие сестры, ни Алочка с Иркой и Мишкой, выросшие подле сестер, не мыслили себе жизни друг без друга, оба Виктора – надо же, и Ирка, и Алочка вышли замуж за Викторов, – несмотря на свои столь не схожие характеры, давно стали родными. Жизнь менялась, в зеркалах отражались неведомые старшему поколению образы, манившие Алку с Иркой и их мужей… Но тем дороже было то, что, казалось, никогда не исчезнет из их жизни, – их квартира в доме с зеркальным вестибюлем, восемь столов на кухне, звуки музыки в длинном коридоре, неизменные дачные лета.

Ирка преподавала в Гнесинке, Виктор Пикайзен чуть свет начинал заниматься, потом уходил в консерваторию на репетиции, возвращался и снова брался за скрипку. Алка с Виктором после нескольких разочарований нашли наконец новое жилье, на этот раз шикарное – две смежные комнаты у Красной Пресни.

По воскресеньям Виктор с утра отправлялся на Тишинский рынок, чтобы приехать на Ржевский не с пустыми руками и не слышать брюзжанья Соломона, что «Катя везет всю вашу семью на своем горбу». Одевал Гульку, потуже затягивая ремешок на пальтишке, чтобы «не поддувало», и неизменно вел ее в зоопарк. Первым делом надо было покататься на пони, запряженном в тележку.

– Папа, папа, сколько кругов? – кричала Гуля.

– А сколько ты хочешь?

– Мно-о-го…!

Виктор вручал кучеру билетик на один круг, а в руке у него развевалась бумажная лента. Гулька ехала круг за кругом, другие дети высаживались, а ее папа отрывал все новый билетик, и лента в его руке не кончалась. Отец блаженствовал, не отказывая себе ни в чем. После зоопарка вел дочь в кафе-мороженое в высотке и, наконец, на Красную Пресню, где Алочка отлеживалась по воскресеньям, поднимаясь лишь к их приходу.

В квартире жило огромное число фарфоровых фигурок – все звери, какие только бывают в мире, мальчики и девочки с флейтами, лейками, бубликами и барашками. Гуле разрешали играть с фигурками, она била их нещадно, но никто, даже хозяйка, ее за это не ругал! Но главное – в квартире была и живая белка! Папа показывал ей такую же в витрине зоомагазина на Арбате. Они долго стояли вместе, разглядывая крутящееся колесо, в котором без устали, иногда даже вниз головой, бежала и бежала белка. Гулька никогда не могла вдоволь наглядеться на белку, живущую в колесе, а то, что так бывает не только в витрине зоомагазина, но и дома, ей и в голову не приходило. Клетка стоит себе на окне, белка перебирает лапками по прутикам, а колесо все вертится, а зверек все бежит, и смотреть на это можно бесконечно, никуда не торопясь.

Волхонка ЗИЛ

– Сегодня нам не в зоопарк, а на субботник. Пойдет? – за Виктором с дочерью захлопнулась дверь зеркального вестибюля. Гулька кивнула, и они пошли к Никитским воротам поджидать троллейбус.

Ехали очень долго, папа учил Гульку дышать на замерзшее стекло и растирать оттаявшую дырку варежкой, свисавшей на резинке из рукава шубки. Чтобы все было видно… У Гульки получались дырочки маленькие, а папа всего раз дыхнул, потер стекло ладонью, и сразу открылось пол-окна. Гулька прилипла к стеклу. Троллейбус ехал по мосту, с которого был виден Кремль, по бесконечному шоссе, вдоль которого стояли приземистые фабричные здания с трубами. На конечной станции они пересели на трамвай из двух вагончиков, дребезжащих на поворотах, снова терли ладонями стекла. Вагончики тащились уже через какие-то деревенские улицы с деревянными домами, окруженными садиками. «Волхонка ЗИЛ, конечная», – объявил водитель.

Напротив остановки трамвая строился красный кирпичный пятиэтажный дом. Отец с другими мужчинами принялись таскать доски, брусья, носилки с песком, а Гуля гуляла во дворе. Ей нравилось, что отец распоряжается громким голосом, а остальные взрослые его слушаются.

ГИРЕДМЕТ, институт, где работали Алка и Виктор, заканчивал строительство дома для сотрудников. У Алочки забот было невпроворот: получить комнату непременно на втором этаже – дом был без лифта – и непременно в третьем подъезде – там окна на две стороны. Она менялась ордерами, кого-то уговаривала, интриговала, и, как всегда, получила искомое: комнату в двадцать четыре метра в двухкомнатной квартире с огромной прихожей. Они с Виктором спали на раскладушках, ожидая, когда подойдет очередь на немецкий гарнитур, одежда на плечиках висела на гвоздиках, вбитых в стену. Просыпаясь от утренней боли в желудке, Алка смотрела на гвоздики. Иногда она вспоминала о том, что было «до»… Но тут же принималась думать, как уговорить родителей и соседей по квартире поменяться комнатами. Тогда у нее будет отдельная квартира с холлом и десятиметровой кухней!

Соседи отнеслись к затее без энтузиазма. Комната с балконом хоть и на Арбате, а не на окраине, застроенной общежитиями, была все же не в двухкомнатной квартире, а в коммуналке, где жили двадцать человек. Родители тоже сопротивлялись. Соломон повторял, что уезжать с Поварской в поселок ЗИЛ – такая дичь могла прийти в голову только Виктору. Катя плакала, говоря, что дочь – ясно же, что не Виктор заварил эту кашу – отрывает ее «от корней», и с кондачка такие вещи не делаются. Алка терпеливо утешала мать, а то и плакала вместе с ней, соглашалась, что Волхонка ЗИЛ – это, конечно, не благородная Поварская. Выжидала и снова возвращалась к вопросу. Как же они будут растить Гуленьку, если будут жить на разных концах города?

Последнюю неделю перед отъездом Катя ходила по квартире потерянная, повторяя, что оставляет тут свою жизнь, и горюя, что придется расстаться с пузатым буфетом красного дерева. Соломон из-за буфета покойной мамы не горевал, он уже мечтал купить немецкую «хельгу» вместо «этого старья». Он бы и письменный стол с резными точеными ножками оставил на Ржевском, но за стол вступилась уже не только Катя, но и Алочка: это антиквариат.

Этот стол, полуторная кровать и Катина скрипка переезжали с обитателями угловой комнаты со Ржевского на Болотниковскую улицу, в пятиэтажную новостройку напротив Москворецкого рынка. Захлопнулась дверь зеркального вестибюля, Катя, прижимая скрипку к груди, как когда-то она прижимала ее, впервые войдя в этот вестибюль, села с Соломоном в такси. Виктор вскочил в кузов грузовика с вещами. Катя оглянулась на свой подъезд, пробежала глазами до углового балкона на шестом этаже, еще крепче обняла скрипку, утерла слезы. Такси тронулось.

Не признаваясь в том Алочке, Ирка до последнего дня надеялась, что все сорвется. Она не представляла себе жизни за пределами дома с зеркальным вестибюлем, не было необходимости… Ей были не нужны цели, ей был неведом выбор. Ее новая жизнь была понятной и определенной, она сложилась сама собой с приходом Виктора Пикайзена, занявшего в ней такое же естественное место, как мама, тетя Катя с тетей Милой, дядя Слон… Как Алка не понимает, что нельзя тетю Катю, семейного ангела-хранителя, вырвать из их мира? Ирку не убеждал довод, что время стало другим. Алка с Виктором снимают комнату, не теснятся, как они с мужем и мамой, в одной комнате, с роялем и Таниной бельевой корзиной под ним. Время тут ни при чем. Алка бежит, как белка в колесе, они с Виктором Котовым устраивают свою жизнь совсем не так, как было принято в семье. Ирка не знала, правильно ли это. Подобно тете Кате, она то корила сестру за то, что та увозит кусок их семьи, то соглашалась, что сестра права… Надо радоваться, что у Алки будет отдельная двухкомнатная квартира, а не горевать, что больше не придется делить одну конфорку, по очереди мыться в одной и той же ванне. «Разве кто-то сможет отобрать любовь, наше чувство семьи… Нет, конечно», – повторяла себе Ирка, утирая слезы, когда за тетей Катей захлопнулась дверь вестибюля.

Колесо жизни вертелось, не останавливаясь, время менялось. Через год и сама Ирка стала укладывать вещи, готовясь к переезду. Виктору, получившему еще в пятьдесят восьмом году премию на Первом конкурсе Чайковского, дали наконец и квартиру. Лауреатство было, конечно, фактором, но если бы квартиру не помогли пробивать Давид Ойстрах, а главное, Елена Фабиановна Гнесина, которая уже едва ходила, но целыми днями названивала знакомым влиятельным людям, добираясь до самого высокого начальства в Моссовете, они, вероятно, еще не один год прожили бы с бельевой корзиной под роялем. Ирка этим особенно не тяготилась, не строила планов, не пилила мужа. Но квартира появилась, и надо было переезжать на Хорошевку.

Маруся, как и Катя, плохо представляла, как можно жить в такой глуши, глядя из окон на поле с тремя градирнями электростанции. Но в отличие от Кати Марусе в глушь ехать было и не надо. Да и Хорошевка по сравнению с Волхонкой ЗИЛ глушь относительная: на троллейбусе с улицы Горького всего полчаса без пересадки. А в другую сторону, еще несколько остановок на том же троллейбусе, и пожалуйста, – Серебряный Бор.

У Алочки возник новый план: что отец себе думает? Где же им проводить лето, как не в Серебряном Бору? Там у Комитета по кинематографии огромная дача!

– Ала, это невозможно, площадь там предоставляют только начальству…

– Папа, кому, как не тебе! Ты работаешь в кино уже тридцать лет.

– Ала, сейчас не время ставить вопрос о даче. Тем более мне…

– Что ты хочешь этим сказать? Что ты еврей? Не то время!

– Сейчас крайне сложная международная обстановка. Мы опять стоим на пороге войны, – Соломона раздражало легкомыслие дочери, как несколькими годами раньше раздражала радость зятя по поводу «развенчивания культа личности». Да, Сталин диктатор, но он защитил страну от фашистов, которые сожгли бы евреев в печах. Как можно сравнить с ним этого авантюриста, невежественного хохла, развалившего все, что можно, в собственной стране, а теперь и с Америкой поссорившегося! «Кузькину мать» он, видите ли, всем покажет со своей нищей Кубой! Война может начаться в любой день!

– Гуля, прекрати петь дурацкие песни! – Соломон не выдержал и дал шлепка любимой внучке, не в силах слышать, как та ходила по квартире, распевая «Куба, любовь моя, остров зари багровой…». – Твои родители не понимают, насколько все серьезно.

Каждый час Соломон пунктуально включал радио, и если слышал слова: «Говорит Москва…», произнесенные редким по тембру и выразительности голосом Юрия Левитана, то у него останавливалось сердце. Сейчас Левитан объявит: «Передаем заявление Советского Правительства…»

«Снова война? Не может быть», – думала Гуля. Тетя Рива недавно водила ее в кино смотреть кино про атомную бомбу. Гуля после этого кричала несколько ночей подряд, ей вновь и вновь снился страшный столб, превращающийся в гриб. Когда смолкали звуки песен в радио и раздавалось: «Передаем сигналы точного времени…», – она влезала на дедушкин стол выключить радио. Если нельзя объявить, что война началась, ее и не будет.

– Папа, какое отношение к даче имеет война? – не отставала от отца Алочка. – Ты можешь сходить в профком насчет Серебряного Бора?

Соломон понимал, что ни война, ни международная обстановка не помогут ему устоять перед напором дочери.

На огромном участке за глухим забором стоял старый дачный особняк с двумя застекленными верандами, сдававшийся трем-четырем избранным семьям – по кусочку каждой. У ворот приютился домик привратника, рядом – дом-кухня с комнатой для кухарки, позади особняка – гараж с пристройкой для шофера. В каждом из этих помещений жили дачники. Соломону достался гараж… Приземистый, темноватый, метров тридцати, с воротами вместо дверей, крохотными окошками и цементным полом. Но пол застелили коврами, из города привезли матрацы, поставив их на колышки, Виктор добыл печку-буржуйку с трубой, которую совали в форточку, и наступила привычная для семьи радость безмятежного лета. Тем более, что и войны с Америкой из-за Кубы не случилось.

Пикайзены отправились на Украину, в Остер на реке Десне, где отдых организовала Регина Иосифовна. Ирка рассказывала, какая там рыба – жирные, свежевыловленные лини, сколько ягод. Какое парное молоко, какие сметана, творог… И все страшно дешево!

А в Москву осенью пришел если не голод, то его тень. В магазинах по-прежнему стояли банки шпрот, сардин, даже икры, но пропали хлеб, мука. Исчезло и мясо, и картошка, в колхозах все силы были брошены на кукурузу. Катя каждый день отправлялась по магазинам искать хлеб и белую муку вместе с соседкой, Полиной Львовной Волпянской.

Муж соседки, Волпянский-папа, работал в том же ГИРЕДМЕТе, их семья получила комнату в квартире на той же лестничной площадке, что и Котовы. Семьи тут же сдружились. Лена Волпянская и Гуля сопровождали Екатерину Степановну и Полину Львовну в походах по магазинам – какая разница, где гулять? Катя уже не тосковала по Гоголевскому бульвару, а только вздыхала, что «все опять по карточкам», – на муку ввели талоны.

Не дала семейству Кушенских пропасть Тамарка, осевшая наконец в Орле, где жил Касименко, но так и не простившая его. Тамара присылала с оказиями в Москву на квартиру сестры Касименко картошку и белую муку. Ездил за посылками на Сокол, конечно, Виктор Котов, обычно вместе с Иркой. С Сокола они вместе ехали на Хорошевку, Виктор выгружал долю Пикайзенов и с остальной поклажей ехал на Волхонку ЗИЛ, на одном троллейбусе, на втором, на трамвае…

Алочка молчала, но как-то раз написала Тамаре: «Ты больше нам продуктов не присылай, мы не в состоянии ездить за ними так далеко…» Тамара позвонила Ирке, спросить, что это означает, но простодушная Ирка лишь удивилась, решив, что Тамара, по своему обыкновению, что-то сочиняет. Когда Тамара прислала поросенка, Алка позвонила Ире, говоря, что та сошла с ума: что можно сделать с неразделанным поросенком, от Тамарки одни проблемы. Но Котов сказал: «Поросенок? Что ж, попробуем и поросенка». Он разделывал тушку на кухне, Алочка сидела в Катиной комнате, чтобы не видеть этого зрелища. На запеченного поросенка они пригласили Пикайзенов, Милку с Моисеем и Мишкой. Катя радовалась: их семья вместе, как и должно быть.

Котовы наведывались и в гости на Хорошевку. Гуля играла с Танюшкой в игрушки, которые той привозил папа из очередной концертной загранпоездки. Вроде бы те же куклы, те же машинки, а все совсем другое… К вечеру девочки непременно ссорились, почти всегда с ревом. Виктор и Виктор резались в шахматы, а рка с Алкой в спальне рассматривали нечто невиданное: из последней поездки Пикайзен, поддавшись на уговоры итальянской девушки-импрессарио, привез косметику. Тени, румяна, тушь для глаз и даже… накладные ресницы. Алка с Иркой пробовали перед зеркалом все подряд.

– Ерунда все это, – сказала Алка мужу в вагоне метро, когда они возвращались к себе на Болотниковскую. – Девочкам в двадцать это не нужно, а в тридцать – уже не по возрасту.

– Ты о чем? – очнулся от приятной дремоты Виктор.

– О косметике. Никогда Ирка не будет этим пользоваться. Зачем? Она что, Розка Шифман? Выброшенные деньги.

– Ал, это не наше дело.

– Да, ты прав… Гуля, почему ты опять поссорилась с Таней? Ждешь, спрашиваешь, «когда поедем, когда поедем», а всякий раз дело кончается ревом…

Гулю выучила читать в четыре года тетя Мила, еще на Ржевском. Знала она и с десяток стихотворений. Умиляя родных, карабкалась на стул и без запинки декламировала длинную басню Михалкова «Заяц во хмелю»: «Лев пьяных не терпел, сам в рот не брал хмельного, но обожа-ал подхалимаж!» С оперой познакомилась в шесть: отец достал билеты на «Кармен» в Большой, куда Алка отправила дочь с отцом. Опера поразила Гулю не только музыкой, декорациями, танцами, но и сюжетом: так жаль красавицу Кармен, которую зарезал ревнивый любовник. Не меньше ее поразил буфет, куда отец водил ее в каждом из трех антрактов.

– Мам, я в каждом антракте целую бутылку лимонада выпивала! В первом антракте ела бутерброд с икрой, во втором – пирожные, а в третьем – мороженое!

– Гуля, ты понимаешь, как тебе повезло? Такой состав! – мать разглядывала программку. – Архипова, Звездникова… – Споем еще раз «Хабанеру»?

– Лучше гадание на картах, это еще красивее. Бабуля! Можешь сыграть «Хабанеру» на скрипке?

– Нет, Гуленька, что ты…

– Тогда давай я попробую!

Гулька требовала, чтобы бабушка достала инструмент. Катя открывала футляр, с умилением смотрела, как внучка разглядывает смычок, коробочку с канифолью. Гулька трогала струны и верила, что если очень постараться, точнее очень захотеть, то она извлечет из скрипки ту волшебную мелодию, что звучала в Большом.

– Бабуля, я тоже буду учиться играть на скрипке?

– Нет, Гуленька, это адский труд. Ты же не хочешь стать музыкантом, правильно, детка? А для себя, для семьи лучше играть на фортепьяно.

В шестьдесят третьем пришло горе: Милка умирала от рака крови. От Мишки с Моисеем проку было немного, Катю муж изолировал от больничных будней – ей нельзя видеть такие страдания, к тому же поговаривают, что рак заразный. К тете Миле два раза в неделю ездили Алка с Виктором. Поили ее морсами, кормили парной печенкой, выносили судна. Дочь и зятя Соломон от этих поездок не отговаривал: кому-то же надо ухаживать за больной. Смерть Милки в конце сентября семья перенесла тяжело. Младшая из сестер Кушенских ушла из жизни первой.

Таких девочек тут не видывали

Первого сентября Гуля сидела на подоконнике, со слезами глядя на девочек, идущих по улице в белых передниках, с бантами и цветами. Она так мечтает о школе, мечтает лучше всех писать в тетради слова, складывать цифры, а мама отказалась отдать ее в школу в шесть лет. А Лену Волпянскую отдали, хотя она и идти-то туда не хотела. Как это пережить?

Зато через год на развилке Варшавского и Каширского шоссе открыли английскую спецшколу. Спецшколы только-только появились, в Москве их было не больше десятка, и все в центре, Алка ломала голову, как пристроить в одну из них дочь, да и кто ее будет возить… А тут такая удача, всего четыре остановки на трамвае. Все лето она готовила дочь к собеседованию. Разучить песню и стихотворение просто, а вот выбрать правильные… И важно, чтобы дочь понимала, насколько это важно, чтобы песня была не слишком детской, но и не взрослой, а главное – подходила к Гулиному образу, который должен был, по мнению матери, поразить педагогов. «Важно прочесть стихотворение так, чтобы подчеркнуть лучшее в себе», – внушала Алка дочери. В то лето Гуля поняла, что от нее требуется непременно «поражать» остальных. Несмотря на жару, мать не позволила ей надеть летнее платье, ее любимое, розовое, с бантиком у талии.

– Все дети придут в летних платьях, как на прогулку во двор. А ты должна быть одета строго и со вкусом, – Алка примеряла на дочь шерстяное платье в красно-зеленую клеточку с белыми воротником и манжетами, белые гольфы и черные сандалии. – Видишь! Теперь ты выглядишь совсем по-английски.

На экзамен мать и дочь повез из Серебряного Бора Соломон, недавно купивший «Москвич». Гуля рассказала стихотворение, прочла отрывок из книжки, а потом толстая тетя спросила: «Сколько ног у сороконожки?» Гулька запнулась, решила, что главное – это не молчать и не медлить, и выпалила: «Много».

– Ты не подумала, что у сороконожки ровно сорок ног? – строго спросил директор школы, но Гуля почему-то поняла, что говорит он это понарошку. Она посмотрела на директора, перевела взгляд на окно и поняла, что сейчас, вот именно сейчас, она должна всех поразить…

– Я уже у вас в тетради отсюда вижу, там написано «Котова», и вы уже там поставили пятерку!

Спецшкола окончательно обособила Котовых от остального дома на Болотниковской. Единственная в доме отдельная квартира, да еще и машина. Бабушка не работает, а держат домработницу. Каждый год снимают дачу и ездят на море, когда остальные дети прекрасно дышат свежим воздухом в лесу, раскинувшемуся вокруг деревни Чертаново, сразу за городской свалкой. И 549-я школа, куда все дети по утрам идут стайкой, им не подходит, Лену Котову дед в спецшколу возит, а бабушка – на музыку!

– Спецшкола – это что? – спрашивал Алочку по утрам Волпянский-папа с затейливым именем Альф Евгеньевич. – Для умственно отсталых? Ах, английский со второго класса! А у моей Лены немецкий, с пятого. Какая разница?

– Альф Евгеньевич, я Гуле еще и репетитора по английскому беру. Лиду, дочь нашей домработницы, преподавателя инъяза.

– Зачем репетитор? Сама не справляется?

– Ал, а действительно, зачем репетитор? – спрашивал и Виктор.

– Витя, ты хочешь ограничить дочь учебником? Я же не могу ей помочь по языку, а Гуля должна его знать в совершенстве!

Танюшка с четырех лет училась музыке. У той самой Евгении Соломоновны Канторович, которая учила Ирку, и которую та с матерью нежданно встретили в сторожке под Новосибирском. Танюшка жила чаще у бабушки в ее сыроватой темноватой комнате, похожей на колодец, но растить внучку для Маруси не означало везти кого-либо на своем горбу. Каждый день с Хорошевки в Гнесинку девочка ездить не может, да и мать на работе. А за инструмент ребенок должен сесть не позже четырех лет, если семья хочет вырастить из нее настоящую пианистку. В том, что Таня должна стать пианисткой, никто не сомневался, ее удел, как и у отца, – музыка.

– Таня обязана стать конкурсной пианисткой, – повторяла сестре Алка.

– Алочка, мы об этом не думаем, – отвечала та. – Главное, что Евгения Соломоновна – прекрасный педагог! Так важно не испортить руку, дать ребенку правильную технику, умение слышать, что заложено в каждой вещи…

А Гуля вдруг заболела свинкой, перешедшей в менингит. Катя с Алочкой гнали от себя мысли о Ляльке, умершей перед войной… Врачи не решались везти Гульку в больницу, медсестра ходила колоть антибиотики на дом. Девочка плавала в жару, слыша, как мать говорит по телефону с врачами, и размышляла, умрет она, как Лялька, или нет. Болезнь дала осложнение на почки, потом на кости ног. Катя водила внучку по квартире, заставляя превозмогать боль в коленях, заново учила спускаться по лестнице.

– Мама, это все из-за музыкальной школы. Я туда больше не пойду, и не приставайте. А то опять заболею и умру, – объявила матери выздоровевшая Гулька, укладываясь ко сну. «Вот характер, – подумала Алка, – впрочем, только такой и нужен».

– Никогда нельзя останавливаться на достигнутом. Ты должна с детства настроиться на то, что тебе необходимо сделать карьеру, – Алка считала естественным вести такие разговоры с восьмилетней дочерью. Она помнила, как в Новосибирске ее ужаснуло понимание, что родители дали ей убогое образование. Их матери заботились лишь о безмятежности того мира, который создала Катя в коммунальной квартире. Они не задумывались о том, что рядом живут Галя Савченко и Люся Косыгина. Им казалось, что после революции больше нет и не будет сословий, а сословия тем временем все больше складывались в касты. Потому-то они с Виктором и бегут как белка в колесе, у них еще впереди полжизни, а у них уже отдельная квартира, машина, дочь учится в спецшколе. – Посмотри на отца! С каким упорством он ищет новую работу, где у него появится перспектива. Перспектива в жизни – это главное.

Виктора переживал, что до сих пор далеко не взял свое, они по-прежнему живут в нужде. Алка еще умудрялась раз в год выкраивать деньги на новое платье, которое она неизменно шила у знаменитой портнихи в ателье «Люкс» у Большого Каменного моста, а Виктор уже который год обходился двумя костюмами – темно-синим и зеленым, с разлезавшейся подкладкой и прохудившимися карманами. Виктор с упорством, с каким он в свое время обивал пороги московских институтов, искал новую работу. Такую, чтобы все и – если не сразу, – то как можно быстрее. Но главное – перспектива! Ему предложили место в военном конструкторском бюро. Соломон был неприятно поражен: «Мой зять пойдет в армию?! Я же говорил, что моя дочь вышла замуж за солдафона».

На новой работе Виктору полагалась надбавка за погоны и выслугу лет, бесплатная форма и отрезы на кители и шинели. Из парадного кительного сукна, как оказалось, можно и Алке пальто сшить, и Гульке. Виктора не смущало, что в тридцать семь он начинает со звания старшего лейтенанта, он был талантливым инженером, умел работать, умел строить отношения с начальством, с подчиненными, с кем угодно. Всего через год, минуя звание капитана, он получил майора. Вступил в партию, его тут же отправили в командировку в Венгрию, а через пару месяцев – в ГДР.

В кутерьме новой реальности Виктор как-то упустил из виду, что сестра Нина то и дело звонит, говоря, что мать жалуется на боли в желудке, и она водит ее в Коврове по врачам. А когда спохватился и привез мать в Москву, оказалось, что у той запущенный рак. Сделали операцию, Виктор с Алочкой снова пропадали в больнице. Забрали бабушку Дуню поправляться на Болотниковскую. Гульке, уже большой девочке, плохо запомнилась бабушка, которую папа через два месяца увез назад в деревню, а еще через три они с мамой поехали туда на похороны. Всего на два дня, потому что папе надо было опять ехать в загранкомандировку.

– Папа, что же ты себе ничего не привез? – спрашивала Гуля, разбирая папин чемодан, набитый детскими вещами.

– Знаешь, Гуль, как поступает настоящий мужчина? Дочь – это лицо семьи, ее надо одевать. Жена – тоже лицо семьи: я маме привез, смотри, какие модные брючки. А платья она и тут пошьет… Еще лучше, точно по фигуре. А мужчине что надо? Чтоб форма к лицу и чтоб выглядел молодцом, а твоему отцу этого не занимать. Ясно?

– Витя! Настоящие лаковые туфельки! И гольфы белые, нейлоновые. Как же надоели эти хлопковые, с ноги постоянно сползают и морщат… Колготки? Как у Тани? Какое чудо, не надо ни резинок, ни поясов. Ты просто молодец!

На праздники, конечно, семья воссоединялась. В большой отдельной квартире на Болотниковской Катя пекла пироги, варила холодец. Алка колдовала над своим знаменитым ореховым тортом, запрещая ступать по кухне, когда он стоял в духовке, а то, не дай бог, бисквит не поднимется. Котов резал салаты, под строгим оком жены перетирал столовое серебро и хрустальные бокалы: не дай бог, где пятнышко. В новогоднюю ночь все оставались ночевать, каким-то образом для всех находилось место. Пикайзены спали втроем на двуспальном Витином диване, Маруся – в Катиной кровати, та – с мужем, Рива и Моисей – на раскладушках в коридоре, а Мишка – на матрасе на кухне.

Смерть тети Милы еще сильнее заставила всех – Катю, Марусю, Алку с Иркой – опекать Мишку. Ну и Моисея, конечно… Мишка вырос весь в отца, такой же ласковый, умный, но совершенно не приспособленный к жизни!

– Маруся, ты им хотя бы иногда готовишь? – тревожилась по телефону Катя. – А как же они покупают продукты, Моисей же ничего не может выбрать? Следи, пожалуйста, чтобы Мишка не ленился и хотя бы по воскресеньям ездил на рынок.

– Алочка, мой Витя приглашает нас в ресторан, представляешь? – звонила сестре Ирка. – Такая пустая трата денег! Но ты же знаешь Пикайзена, он там за границами набрался этих повадок. Все шикует… Уговори, пожалуйста, Мишку пойти с нами. А ты не знаешь, кстати, где он по вечерам пропадает? Мне мать рассказывала… Может, у него женщина появилась? Дай-то бог…

Эта забота о брате стала еще одним обручем, сдерживающим центробежные силы времени. Силы их притяжения друг к другу не могут ослабеть, они – семья, пусть и живущая теперь в разных концах города. Но уклады жизни обитателей Волхонки ЗИЛ, Хорошевки, Ржевского неумолимо менялись. Ирка служила мужу, дочери и музыке, не подчиняя свою жизнь заранее поставленным целям и внушая дочери, что музыка – это просто особая работа, которой надо отдавать себя целиком, не гоняясь за дешевым успехом. Алка же, не зная точно будущую стезю дочери, знала лишь, что Гулька обязательно вырвется туда, куда ее саму манили голые гвоздики на стенах, впрочем, уже давно забытые. Она продолжала внушать дочери, что главное – никогда не останавливаться на достигнутом, помнить, что она особенная. При этом Алка не замечала, что Гуле трудно примириться с тем, что родня восторгается Таниной игрой на рояле, что у Тани игрушки, которых нет ни у кого другого. Таня даже одеть своих кукол толком не умеет, а ее, Гулю, не слушает, вот они и ссорятся. Ирка и Алка еще верили, что разный жизненный удел не может помешать девочкам любить друг друга. Ирка же нашла в душе понимание, почему ее сестра начала разрушение их прежнего мира в квартире дома с зеркальным вестибюлем, принеся его в жертву собственным целям. А в Алкиной любви к сестре, которой достался в мужья великий скрипач, не было привкуса зависти. Их дочери не спят в одной постели, не бегают в душевые к зоопарку, ну и что?

Ирка уже которое лето проводила в деревне на Украине, забирая к себе Моисея и Мишку, и убеждала сестру, насколько Остер лучше привилегированного гаража в Серебряном Бору. Катя вторила племяннице, Соломону надоело биться за гараж, и обе семьи покатили наконец в поселок Остер вместе. Алка отдала должное усилиям сестры по воссозданию общего лета, наполненного истомой зноя, купаньями и холодными борщами по рецептам Оголиных, но ни рыба с привоза, ни парной творог не убедили ее в том, что лето стоит проводить в такой дыре. Теперь, когда Виктор стал офицером, ездил по заграницам, ее тянуло провести лето тоже в истинной загранице, и через год они поехали в Эстонию, в Пярну.

И снова Виктор ошалел от красоты моря и города с остроконечной ратушей, от центральной улицы, полной ресторанов. Снова вспомнились австрийские деревеньки: дом, который он снял в Пярну, был точь-в-точь как там, из белого кирпича под красной черепицей, вокруг – ухоженный садик с клумбами маргариток и оранжевых ромашек, обнесенные косыми кирпичиками дорожки. Раз в неделю на дорожки подсыпали песок, который хозяева тщательно выравнивали, руками выбирая неприметные камушки.

Не меньше блаженствовал Виктор и от возможности по-настоящему сорить деньгами. По утрам, пока жена и дочь спали, отправлялся на рынок, возвращаясь с полной корзиной. Творог, сметана, помидоры… Гуле купили шорты – такую одежду московские девочки не носили, – а Алка щеголяла в синем сарафане с возмутительно праздничными девушками и корабликами, и выглядела, по словам мужа, «как стиляга» – еще одно слово нового времени. Несмотря на то, что походы на рынок переполняли холодильник, обедать с пляжа они шли в ресторан «Раннахооне» на прибрежной улице Таамсааре. И вечером ужинали дома редко, приодевшись, фланировали по центру, потом заходили в ресторан «Балтика» на главной улице города. Курортники заглядывались на их семью: высоченный блондин муж, рядом хрупкая, с точеными чертами лица, одетая от лучшей московской портнихи жена и крепенькая, загорелая дочка.

Алка даже больше, чем пирожными, которые в Пярну были «изумительные», наслаждалась взбитыми сливками. В Москве ничего подобного не было.

– Папа, мне две порции сливок! Сначала с киселем, потом с шоколадом!

– Витя, зачем ты еще и угря взял, это невозможно съесть! Хотя где мы еще угря поедим…

– Гуль, а хочешь пирожное «картошку»?

– Витя, какая «картошка» после сливок?

– Давай, Гуль, ешь… Кто, кроме отца тебя так покормит.

Первого сентября Алка смотрела из окна, как дочь направляется к школе. Черные лаковые туфли с белыми гольфами, гэдээровский костюмчик – юбка в складку и клетчатый пиджачок. За плечами красный ранец. Таких девочек на Волхонке ЗИЛ еще не видывали.

Звуки скрипки на просеке

Каждый раз, когда Соломон, сбросив скорость, поворачивал с шоссе на грунтовую дорогу, усыпанную шишками и длинным сосновыми иглами, становилось слышно – сначала едва-едва, потом все громче, – что воздух второй просеки, пахнувший хвоей и свежестью теплой земли с пятнами закатного солнца, пронизан звуками скрипки. Чистыми, глубокими, невероятно деликатными. Они летели к вершинам сосен, тут же неслись вниз, падая на землю и перемешиваясь с солнечными бликами, вновь поднимались к небу, просвечивающему сквозь хвою.

Всякий раз Алка изумлялась свежести и умиротворению сумрачной просеки, тому, как запахи и звуки мгновенно отгораживают ее от остального мира. От машин, шуршавших по асфальту, от постов ГАИ, от жара и пыли станционной площади, на которую они с мужем вышли с сумками всего полчаса назад из пропахшей людскими заботами московской электрички.

Таня и Гулька не изумлялись звукам скрипки. Эти звуки привычно провожали девочек по утрам на речку, встречали по вечерам, одну – с тенниса, другую – с занятий музыкой. Они были такими же естественными, как приезд родителей в пятницу, как семейные воскресные завтраки с картошкой и селедкой, как обеды с молочной лапшой.

Семья снова воссоединилась, на целых три года. Сняли две дачи по соседству на второй просеке в Николиной Горе. Пикайзены – домик из трех комнат и веранды, где в проходной комнате жил Моисей, а в выходные – на раскладушке – и Мишка. Котовы – мансарду: две комнаты, кухня и балкончик на крыше хозяйской террасы, с колоннами и лестницей, ведущий в заросший сад. На целых три года вернулись семейные походы на реку, волейбол на берегу по воскресеньям, вечерние застолья, преферанс, радости и расстройства снова стали общими, летнее тепло наполняло каждого и не уходило до следующей весны.

– Мама, прошу тебя, не держи Гулю дома, – Алка вновь и вновь втолковывала Кате, для чего они с Виктором сняли такую дорогую дачу. – Пусть играет с детьми, вращается в их кругу, без вашего с отцом вечного надзора.

В поселке работников науки и искусства – РАНИС – детям не положено было болтаться три летних месяца без дела. Гулю определили в школу танцев, занятия в которой вела хореограф Большого театра. Она дрессировала детей у балетного станка, ставила танцы и хореографические постановки, готовя к концу лета неизменный для Николиной Горы концерт на открытой сцене. Детям на дневное время отдавался и корт поселка, куда приезжал тренер из Москвы. Были корты и на дачах, самый лучший именно на второй просеке, у Дамира, сына того самого врача, который работал еще в Кирсанове с Чурбаковым.

Дочь Дамира была замужем за Сергеем Петровичем Капицей, их дача стояла на той же второй просеке. Второй сын академика Петра Капицы жил вместе с отцом в начале поселка. Пятеро внуков великого ученого, внуки академиков Фрумкина и Островитянова, две дочки дипломатов, трое детей какого-то важного чина из Союза писателей и Гуля – такая звонкоголосая стайка носилась по безразмерному участку Дамиров. Играли в прятки, в салки, в мяч. В дождливые дни на огромной застекленной веранде, именуемой зимним садом, дулись в неведомую в те годы игру «монополию», в покер – как в настоящем казино, с разноцветными фишками. Перерыв делали лишь на послеобеденное время, когда дети хозяев брали уроки английского у четы британцев, которую ради этих занятий выписывали на лето из Йоркшира.

– Ирочка, ты зря держишь Таню взаперти. – убеждала Алочка сестру. – Допустим, ты боишься, что она повредит пальцы игрой в теннис. Но почему ей не ходить на танцы? Девочке нужно уметь танцевать.

– Алочка, для Тани главное – инструмент, четыре часа в день – это минимум. Ей уже семь, надо поступать в Цээмша, непременно в класс Оборина… – Ирка повторяла вехи жизни своей дочери, которые Алка знала уже наизусть. – Ты понимаешь, какой это уровень?

– Не менее важно сформировать ей окружение, Ира. Ты почему сняла дачу на Николиной, ведь не только же из-за природы?

– Нет, конечно. Здесь особая публика, это ясно. Но Таня это и так вберет, а постоянно болтаться с детьми у нее нет возможности. Она должна с детства усвоить, что музыка – это образ жизни.

Ранним утром – до жары – Танюшку вместе с сестрой водили купаться на реку. До обеда, пока в клубе танцевали дети и рояль был занят, она разбирала с матерью нотные партитуры. После обеда, когда остальные дети с визгом носились по даче Дамиров, играла в пустом клубе на рояле. На закате обе семьи снова шли купаться, и это, как и десятилетия назад, было главным событием дня. Маруся и Катя твердо придерживались мнения, что купания на закате идут на пользу, а в полуденную жару – во вред. После вечернего ритуала купания Танюшке разрешалось поиграть, наконец с детьми. Гулька прибегала оделить сестру толикой своего внимания, в чем находила выражение Гулькина врожденная потребность в лидерстве и любовь к обучению других. Кого и чему – неважно, Гуля ощущала, что ей дано учить многому и почти всех.

– Таня, давай сделаем собственный концерт для родителей, хочешь? Все-все танцы, которым нас учат. Мы их станцуем вдвоем, только ты и я.

– Мы сами их разучим?

– Да, я тебя научу, я все на память помню. Пойдем на лужайку и начнем, что терять время. Научу тебя швейцарскому, цыганскому танцам… Нет, цыганский я буду танцевать одна, это сольный номер. Гавот тоже… Он сложный, ты не сумеешь. Польку Рахманинова, да, это мы станцуем в паре… Что еще… Русский танец… Чардаш, венгерский. И жанровый, «На свидании». Я буду за мальчика, а ты за девочку. Ты ведь ниже меня ростом… Надо бы тебе тоже сольный танец дать… Только какой? Ладно, придумаю. Таня! Я считаю: раз-два, раз, два, три, четыре. Два шага польки, а потом четыре – галопа. На каждый такт. Ты что, считать не умеешь?

– Гуль, я так и делаю.

– Нет, ты все делаешь не так… С самого начала. И… раз-два, раз, два, три, четыре… Опять сбилась. Мы же с тобой вчера все выучили. Таня! Ты меня не слушаешь! Начинай сначала, раз ты такая бестолковая. Пока польку не выучим, ни во что играть не будешь. А будешь реветь, дам подзатыльник…

– Гуля, больно… Ты злая!

– Я не злая, просто мы с тобой готовим концерт. Нас знаешь, как у балетного станка Вера Николаевна по попе и по рукам бьет? Думаешь, мне не больно? Давай еще раз, от печки… Как я сказала.

Вечером, плача, Танюшка рассказала матери и бабушке, как ее била Гуля. Ира строго поговорила с Гулей, та плакала… Она побаивалась и тетю Иру, и Марусю, и особенно дядю Витю: тот относился к ней безо всякого интереса, как ей казалось, свысока. Приветствовал дежурным: «Гулечка, здравствуй, извини, мне нужно репетировать». Таня тянулась к старшей сестре, безропотно ей подчинялась, каждое утро они встречались с радостью, и каждый день заканчивался привычной ссорой и ревом.

– Вы калечите Гулю, – повторяла Маруся. – Испорченный нервный ребенок. Не понимаю, что Алочка себе думает.

– Маруся, – вздыхала Катя, – Алочка хочет, чтобы у Гули в жизни было все, чего Алочка – как она считает – недополучила.

– А чего она, собственно, недополучила?

– Маруся… Как будто ты не понимаешь, что толкнуло ее на брак с Виктором…

– Мы хотим для наших дочерей самого лучшего, – вздохнула Маруся. – Ирка для Тани, Алочка – для Гули… Но все-таки что главное? Главное – научить их трудиться.

– Ты совершенно права. Лень – мать всех пороков… Алочка – прекрасная мать. Да, она хочет, чтобы ее дочь была лучшей, что в этом плохого? Она столько в нее вкладывает…

– Алка растит дочь карьеристкой, хочет научить ее ходить по трупам. Я даже не о том, что она тиранит Таньку. Как она будет жить с таким характером?

– Ах, Маруся… Оставим этот разговор…

В те редкие часы, когда Ирка отпускала дочь от инструмента, Таня бежала на участок Дамиров, где были все. Где была прежде всего ее сестра.

– Тань, что пришла? Мы в покер играем, ты не умеешь. Ну, сиди, смотри, если хочешь.

Танюшка чувствовала в словах сестры лишь презрение. Та играет с детьми целыми днями, ходит и на танцы, и на теннис, а ее отпускают на час-другой, не больше, да еще она младше всех. Она никогда не будет своей в Гулиной компании, и это такая же данность, как и рояль. Таня не считала себя несчастной. Если бы еще Гуля, ну совсем немножко… ну, не так выпихивала ее из своей компании… Но Гуля инстинктом ребенка, установками, данными матерью, боролась за собственное место под солнцем, ей было непросто в кругу избранных детей, она сама страдала от их кажущегося – или не кажущегося – высокомерия.

В пятницу вечером Гулька неслась по перрону навстречу родителям, светясь от счастья. Дедушка согласился поехать в Перхушково, к поезду, ура! А мог бы сказать, что «они» только испачкают его машину, что тормозные колодки вот-вот придется менять, а где их менять? Нет, вы сами скажите, где я возьму новые тормозные колодки? Только кататься любите, а кто саночки будет возить? Когда у дедушки случалось такое настроение, маме с папой приходилось из Перхушково ехать на автобусе, и вместо получаса они, нагруженные сумками, добирались от станции часа полтора.

– Ал, скажи им, чтобы оставили Мишку в покое. Что за привычка лезть в чужую жизнь… – Виктор снял фуражку и отер пот с лысины, в пятничной электричке стояла привычная духота.

– Витя, как ты можешь так говорить? Какая чужая жизнь, это наш брат. Разве не понятно, что после смерти матери он совсем растерялся? Тетя Мила вырастила его маменькиным еврейским сыночком, он не приспособлен к жизни. Как мы с Иркой оставим его одного? Витя, сзади тебя крючок освободился! Повесь туда сумку с тортами, ты их своими коленями уже все измял.

– Вы все его так затиранили своими наставлениями, что он уже шагу ступить боится. Постоянно все на ваш суд выносить, сама подумай… Он так вообще никогда не женится.

– А ты не думаешь, что Мишка ждет, чтобы мы приняли за него какое-то решение? Пошли, уже Перхушково…

Три лета на Николиной Горе семья обсуждала вопрос возможной женитьбы Мишки. Что он был маменький сыночек, осиротевший со смертью тети Милы, было ясно. Что никогда не выстроит жизнь без помощи семьи – тоже. У Мишки завязался роман с разведенной женщиной, старше него, у которой была дочь. Алка с Ирой, и их матери бесконечно и безысходно решали вопрос: что лучше, а может, что есть меньшее зло… С одной стороны, женщина с ребенком, разве он не в состоянии найти себе что-то лучшее? С другой стороны, а может, и не в состоянии, может, ему и стоит прислониться к этой?

– Мамочка, папа… вы приехали! Мы уже три поезда встретили, а вас все нет. Нет, бабуля не приехала, деда говорит, что впятером в машине, да еще ваши сумки… Машина может сломаться.

Соломон, тщательно вглядываясь в дорогу, как правило пустынную, осторожно ехал в сторону Николиной Горы. Сорок километров в час. Не больше.

– Ала, не отвлекай меня. Да, мама здорова. Можно подумать, тебя это интересует. Ты привезла ей лекарства? Не отвлекай меня, сейчас будет пост ГАИ. В прошлом году меня тут оштрафовали. Вы меня сбили с толку своими разговорами, и я въехал на перекресток без остановки.

– Соломон Анатольевич, да будет вам. Завтра возьмем Мишку, пойдем за грибами…

– Смотря какая будет погода. Гуля, ты мне мешаешь, будешь ерзать, больше никогда не поедешь на переднем сиденье.

Виктор Пикайзен, отрешившись от семейных радостей и забот, готовился к конкурсу Паганини, а семья принимала это как само собой разумеющееся, для всех это было главное событие того лета шестьдесят пятого года. Самый значимый в мире конкурс скрипачей, на котором нередко первая премия никому не присуждалась, ибо наградить ею можно было лишь того, кто мог извлечь из скрипки звуки, передающие замысел и душу великого композитора. К конкурсу допускались скрипачи не старше тридцати четырех лет, а Виктору только что исполнилось тридцать один.

– Боюсь загадывать… Виктор должен получить премию. Никогда не слышала такого исполнения каприсов Паганини, никогда! Так филигранно и с таким чувством одновременно…

– Тонко и без ненужной концертной экспрессии, – соглашалась с Катей Маруся.

– Дай-то бог, одно могу сказать. Дай-то бог. В таком возрасте, и такая глубина исполнения! Как я рада за Ирку, какая у них жизнь впереди!

Виктор Пикайзен получил первую премию. О нем писали газеты, у него брали интервью для телевидения. В филармонию летели запросы из всех стран на гастроли молодого лауреата, признанного лучшим скрипачом мира. «Таня, видишь, что дает трудолюбие?» – повторяла дочери Ирка. Шестилетняя Танюшка кивала головой и работала. Хотя ей никто ничего не внушал, она уже тогда ощущала, что семья ожидает от нее чего-то особенного, а она не имеет права обмануть ее ожидания. Возможно, она ощущала это даже яснее, чем Гуля, которая прислушивалась прежде всего к себе, к своим желаниям, к собственным, а не материнским ожиданиям.

Ранним сумрачным утром конца августа Кате стало плохо. Вызвали скорую из санатория «Сосны», побежали за Дамиром. Обширный инфаркт, через два дня – второй. Врачи считали, что никуда перевозить Катю нельзя, пока состояние не стабилизируется. Алка искала лучшую больницу, Соломон сидел у постели жены. Через неделю повезли Катю в больницу на Пироговку, по дороге случился третий инфаркт. Соломон забыл все: Гулю, машину, свои раздоры с дочерью и зятем, он жил в больнице. По вечерам Алка и Виктор поочередно сменяли Соломона.

Катя выкарабкалась, но ее болезнь поставила крест на Николиной Горе: жить в мансарде, куда вела крутая лестница, для нее было уже невозможно. И снова, как и при переезде тети Кати со Ржевского, Ирку резанула боль: еще одна ниточка обрезана… Тетя Катя и Алочка уже не услышат скрипку на просеке.

Уют межвременья

Соломон ходил с транзистором из одной комнаты в другую – «Голос Америки» и «Немецкую волну» нещадно глушили, из приемника в основном доносился треск. Все услышанное Соломон немедленно прибегал обсуждать в большую комнату Котовых. Только что началась и тут же закончилась шестидневная арабо-израильская война. Из Советского Союза уезжала первая волна еврейских эмигрантов. Гуля слушала разговоры взрослых вполуха, но в ней сидела непонятно откуда возникшая уверенность, что раз они евреи и могут уехать, то это непременно надо сделать. В Израиль, а оттуда в Италию, как, по слухам, делали многие, а из Италии – в Штаты. Вновь и вновь она приставала к матери: «Мам, давай уедем». Чем именно ей было плохо в Советском Союзе, и откуда появилась у нее это мысль? Алочка, подогретая возбуждением Соломона, тоже изредка спрашивала, скорее риторически, а не стоит ли и правда уехать. Виктор приходил в ярость, бегал по комнате и орал на дочь и жену:

– Уехать? Я засекреченный подполковник Советской армии! Проектирую дренажи для каждой шахты каждой атомной ракеты в стране! В ваш Израиль могу уехать только через Магадан.

– Мам, а может быть, мы с тобой уедем, а папа потом к нам приедет? – тихонько перед сном спрашивала Гулька.

– Что? – кричал из-за серванта Витя, – хотите, чтобы я всю жизнь в анкетах писал, что у меня жена и дочь – изменники Родины? Это все твое воспитание!..

Алка поднималась с кровати:

– Витенька, ну что ты, в самом деле, никуда мы без тебя не уедем…

– Черт меня дернул жениться на еврейке. Копия своего отца! И дочь воспитываешь в таком же духе.

– Как будто ты сам так любишь эту страну…

– Да, люблю… Сталина ненавижу, а страну люблю…

– Ах, оставь… Все, что в ней есть, построено за счет рабского труда в лагерях. Войну выиграли только благодаря американцам.

От этого внезапного поворота разговора Виктор даже вскочил и в кальсонах направился за границу, за сервант:

– При чем тут американцы?

– Как при чем?! – Алочка в ночной рубашке тоже вскочила с постели. – Немцы гнали нас, а мы отступали, у этой страны ничего не было! Генералов расстреляли, ополченцы на фронт уходили в обмотках с дореволюционными винтовками против танков. Хоть Моисея спроси! И так бы гнали за Урал и дальше, если бы не лендлиз.

– Чушь какая, лендлиз…

– Ты не видел и не можешь судить, – Алка потрясла пальцем перед носом мужа. – А я каждую ночь в Новосибирске смотрела, как шли эшелоны: тушенка, сгущенка, обмундирование, машины, топливо… Абсолютно все!

– Тушенка, сгущенка… Не стыдно?! Костьми моего брата и таких, как он, пол-Европы вымощено! При чем тут американцы? Космополитка безродная! И дочь коверкаешь своим воспитанием!

Несомненно прав Виктор был по крайней мере в одном: Гулю лепила мать. Лепила, как считала нужным. Для дочери Алка была единственным авторитетом и лучшей подругой. Вместе они разучивали оперные партии, мать учила дочь танцевать танго. Она же определила Гулю в клуб юных искусствоведов Музея изобразительных искусств имени Пушкина и позаботилась о том, чтобы дочь прочла все, что должен прочесть «по-настоящему интеллигентный человек».

– … и делать это нужно сейчас. В восьмом классе будут экзамены, в девятом надо уже готовиться к университету. Мы должны составить список книг, которые ты обязана прочесть как самый минимум-миниморум. Главное – зарубежная литература, ее в школе не проходят. Что ты записала?

– Осборн, Грэм Грин… так… Ромен Роллан…

– …роман «Жизнь». Остальное – советская агитка, а это прекрасная вещь, любовь, чудные характеры сестер… «Мадам Бовари» не забыла?

– Нет. Еще Гауптман, Ибсен – «Кукольный дом», Дюренматт… Что еще?

– «Глазами клоуна» Генриха Бёлля, – Алка хорошо помнила, как открыла для себя мир зарубежной классики в семьях подруг в военном Новосибирске.

Гуля переписала список синим карандашом на лист ватмана, повесила на стене. Прочтя очередную книгу, разукрашивала ее название красным. Особо понравившиеся – еще и желтым.

– Папа! – кричала она. – Смотри, уже больше половины раскрашено!

– Папа в ванной, – отвечала Алка.

Даже в том, что в жизни тех лет происходило так мало событий, была своя прелесть, уют повседневности и житейских забот. Воскресенье, вечер… Соломон раскладывает пасьянсы, не какую-нибудь «косыночку», а «тройку», где думать надо. Катя смотрит, как Слоник перекладывает карты, подсказывая правильный ход, но Слоник находит еще более верный… После «тройки» идет в ход и «косыночка», что поделаешь, если весь вечер им приходится сидеть в собственной комнате, потому что и кухня, и ванная заняты… Виктор же ни с кем не считается!

Воскресная ванна была для Виктора отрадой. Он лежал до обморочной дурноты, подливая воду, выходил распаренный, красный и садился за кухонный стол в майке и кальсонах, как после настоящей бани. Алка готовила ужин, а он пришивал погоны к свежей гимнастерке.

– Ну что, дочь. Неси свою форму, пришью и тебе воротничок с манжетами.

– Пап, возьми сам, мне некогда, я читаю.

– Витя, ты манжеты пришивай так, чтобы отворот был ровно такой же, как на воротнике-стоечке…

Покончив с погонами и воротничками, Виктор раскладывал на кухонном столе старое детское одеяло и начинал глажку. «Отпаривал» собственные брюки, потом дочкино форменное коричневое платье и черный передник, уносил на плечиках выглаженные вещи в шкаф. Вечерняя воскресная рутина, начавшаяся утром завтраком из картошки с селедкой, заканчивалась.

Танюшка училась в ЦМШ, в классе Оборина. По специальности, то есть фортепьяно, заканчивала в год по два класса. Не позднее четырнадцати надо было поступить по классу фортепиано в консерваторию, чтобы закончить ее к восемнадцати годам. Кроме ЦМШ Таня ходила в школу хореографии при Гнесинке. На концертах для родителей Гуля поражалась, какие у Тани и других девочек настоящие пуанты, белые пачки, как у настоящих балерин. Гулька не могла смириться с несправедливостью жизни. Она так умоляла маму отдать ее в балетную школу… Теперь уже поздно, она для балета старая, но можно же в хореографический кружок во Дворце пионеров. Но мама говорит: «трата времени». Почему Тане можно танцевать, а ей нельзя?

Танюшка же ко всему относилась спокойно. Танцевала с охотой, но когда через пару лет танцы по какой-то причине прекратились, не расстроилась. Папа привозил ей из-за границы игрушки, однажды привез белокурую Барби, которую она с удовольствием наряжала, но почему Гуля так страстно, чуть не плача, прижимала Барби к груди, Таня не понимала. Многочасовые занятия за роялем ее не тяготили, она постигала глубины музыки и ее внутренние пружины, эмоции, скрытые в технике исполнения, так же естественно, как дети учатся говорить. Казалось, ее собственные эмоции проявлялись лишь в музыке, а в жизни она была покладиста и неприхотлива. Разница характеров Алки и Ирки, глубоко запрятанная в лабиринте их бывшей квартиры, приобретала в дочерях очертания двух заведомо разных, несравнимых судеб, но об этом их матери не догадывались.

Татка, изредка приезжавшая в Москву, стала дамой с иной планеты, чуть располневшей блондинкой с неизменно строгим выражением лица и подчеркнуто аристократичными жестами.

– Алочка, я привезла Гуле мохеровый свитер. Хочу только кофе, сделаешь мне? У вас растворимый? Ты умеешь делать из него настоящий капуччино?

– Да, Таточка, научилась в Болгарии… – Алка в шестьдесят седьмом съездила на месяц в командировку в Болгарию. Это была ее первая поездка за границу, и, хотя Алка повторяла присказку, что «курица не птица, Болгария не заграница», она прикоснулась к тому миру, который всегда ее манил. Помимо работы на металлургическом комбинате Алка побывала в горах, увидела настоящие лыжные подъемники и горнолыжников, катавшихся голыми по пояс и «загоревших как черти». Съездила на Золотые пески и на Слнечъный бряг, где, несмотря на март празднично одетые люди гуляли вдоль моря, сидели в кофейнях, пили вино в погребках и ресторанах.

– Ты правильно делаешь капуччино? Надо долго растирать кофе с сахарным песком, чтобы получилась пена. Только потом наливать кипяток и молоко.

– Татка, а как мама? Она совсем к нам не приезжает.

– Мама Тамара? Все хорошо. Я очень рада, Алочка, что сумела помирить ее с отцом.

– Как? Когда? Ты никогда нам не рассказывала! Они теперь вместе?

– Не то чтобы вместе, но нет той прежней ожесточенности. А как дела у Гули? – никто не умел так менять тему разговора, как Татка, когда той не хотелось о чем-то говорить.

– На нее нет никакой управы. Кошмарный характер, ни с кем не считается.

– Алочка, это не мое дело, – это была обычная Таткина фигура речи. – Но разве мы с Ирой не говорили тебе, что ты сама постоянно приучала Гулю к тому, что она исключительная?

– Исключительность – это прежде всего самодисциплина. А Гуля распустилась. Ее уже два раза пытались из школы исключить. Преподаватели от нее плачут. Правда, преподаватели еще те. Я им так и сказала….

Лена Котова стояла на чердаке школы в кругу мальчиков, где семиклассники прогуливали физику.

– «Партагас» слабо взатяжку выкурить?

– «На слабо» не буду, а так… Люблю покурить, – Лена Котова лихо затянулась сигаретой. – На физру идти неохота… Давайте лучше в преф сгоняем…

– А где?

– Да хоть в нашей раздевалке, когда девчонки переоденутся…

Курение на чердаке обернулось записью в дневник, игра в карты в физкультурной раздевалке – четверкой по поведению в четверти. Биологиня все никак не могла прищучить Лену Котову, когда та на пару с подругой называла учительницу громким шепотом «Лидка-улитка», тут же поднимая на обернувшуюся биологиню лживо-невинные глаза. Но когда Котова сорвала урок английского, англичанка на пару с биологиней понеслись к директору.

Классу задали изложение темы «Английская эпоха Просвещения», Лена Котова не приготовила урока и с легкостью убедила и остальных, что и те не знают темы. Подняв руку, она на прекрасном английском, подчеркнуто употребляя выражения, отсутствовавшие в школьном лексиконе, которые она почерпнула у репетитора, заявила: «On behalf of our group I would like you not expect us to discuss the English Enlightenment, which none of us has prepared. We would like to ask you to explain it to us once more»[2].

– Котова ведет за собой класс, за что ее и выбрали комсоргом. Но ведет она его не в ту сторону! – доказывали директору англичанка, Алла Гавриловна, прозванная «Гориллой», и биологиня «Лидка-улитка».

Алочка раз за разом приводила в школу Витю в форме полковника с колодками наград, тот, ерзая на стуле, вздыхал, а Алочка интеллигентно и твердо разъясняла директору, что у ее дочери много энергии. Преподаватели не способны направить эту энергию в нужное русло, потому что у них нет подхода к детям. На это, как радостно рассказывала Гуля одноклассникам, «Лидка-улитка» заявила директору: «Либо я, либо Котова!» – а директор не сказал ничего, но через месяц «Лидка-улитка» из школы исчезла.

Пришел чешский кризис, семья по вечерам вновь вслушивалась в голоса западных радиостанций. Гуля думала, что войны все же не миновать. Она уже не выключала, как в раннем детстве, радио, чтобы война не пришла, это было бесполезно: в шкафу висела полевая форма отца с подшитым воротничком и стоял вещмешок с продуктами, упакованными согласно предписанию. Мобилизацию ожидали каждый день. «Бабуля и деда пережили две войны, мама с папой – одну, – размышляла Гуля по ночам. – В этой стране всегда войны… С другой стороны, их каждый раз как-то переживают, и мы переживем… Ведь не может быть, чтобы так все враз и кончилось».

Виктор, приходя с работы, делился полушепотом с Алочкой, что парторг, собирая коммунистов и беспартийных на политинформацию, говорит о неизбежности отпора врагу, повторяя: «Наша цель не Прага, наша цель – Бонн». Алка вспоминала Югославию, Будапешт пятьдесят шестого, повторяла, что вся «эта система» может держаться только на штыках. Лишь бы Витю не отправили в Чехословакию… Витю отправили туда только в феврале шестьдесят девятого, когда уже не было стрельбы, а русские принялись строить по все стране новые базы для ограниченного контингента советских войск. Почти три месяца Виктор провел в Словакии, где русских ненавидели не с такой силой, как в Чехии. Из Братиславы он вернулся в Москву с двумя чемоданами подарков и с поседевшим венчиком волос, обрамлявших лысину. О Чехословакии не говорил, рассказал только, что пару раз им пришлось съездить в Чехию, где их машины забрасывали помидорами и тухлыми яйцами, а одна женщина на улице плюнула его товарищу в лицо, что-то выкрикивая. По вечерам он сидел на кухне, пил чай, курил одну сигарету за другой, отходя от пережитого шока и позора увиденной собственным глазами ненависти к его стране.

Пожалуй, один Котов понимал, что вновь произошел раскол на «до» и «после»: до Чехословакии была надежда, а после ее не стало. Вся семья же, храня свой мир, по-прежнему отгораживалась обретенным уютом межвременья от уныния. Соломону снова дали ведомственную дачу – на станции «Трудовая» по Савеловской дороге. Поселок Комитета по кинематографии соседствовал с поселком Комитета по науке и технике. Подростки сбились в огромную веселую компанию, девочки в обильном макияже прогуливались по вечерам по поселку с кавалерами. Днем компания на велосипедах отправлялась на канал загорать и купаться, а вечером в беседке играли в карты, в «бутылочку», устраивали танцы, изредка втихую выпивали. Гулю часто провожал домой один из мальчиков, они целовались у калитки, и хотя мальчик Гуле не нравился, ей нравилось целоваться: такое незнакомое, приятное чувство поднималось изнутри, откуда-то снизу… На одной из танцулек самый интересный из парней утянул Гулю в темноту сада и впился в нее поцелуем. Гуля не представляла, что это происходит с ней. Она же толстая, и нос у нее картошкой, как у папы. Все утро она купалась в словах, услышанных в саду ночью, а днем парень подошел к ней и, понурив голову, попросил прощения: сам не знает, что на него нашло накануне. Она лежала в поле на стоге сена, глядя, как мальчики бредут в сторону футбольного поля. Комком в горле, не пуская к глазам слезы, стояла совсем новая, непознанная боль, пережить которую было невозможно.

Бабушка и дедушка с тревогой смотрели на взрослеющую внучку, Соломон не признавался себе, что ревнует ее, твердил по выходным Алке, что девочка из хорошей семьи должна приходить домой до темноты, а не сидеть с мальчиками в темной беседке. Алка понимала, как дед изводит дочь, которой хочется быть как все, как остальные ребята, которые тоже были «из хороших семей», но тратить силы на споры с отцом ей было лень.

– Завтра они уедут, – говорил Соломон жене, раскладывая свой вечный пасьянс, и имея в виду дочь и зятя, – а у нас опять кончается газ. Осталось полтора баллона. Что они себе думают?

– Папа, ты представляешь себе, какая на Савеловском в пятницу очередь за баллонами? А ты можешь в будни сесть на машину и съездить в Лобню.

– Ты же знаешь, как рискованно ездить по Дмитровскому шоссе, где такой поток грузовиков. Тем более, что непонятно, куда лучше ехать за баллонами. Их чаще привозят в Дубну, чем в Лобню.

– Мама, ну хоть ты ему объясни: не хочет на машине, сел на поезд днем, никого народу… Доехал до Дубны…

– Алочка, не волнуйся. Мы съездим, привезем баллоны, ничего страшного.

– Бабушка, ты что, тоже поедешь? Зачем? Тем более в Дубну… Далеко, ты устанешь, – говорила Гуля.

– Мне все равно, – отвечала Катя, – мне лишь бы со Слоником.

Осенью в школе уже все девочки, что-то из себя представлявшие, крутили любовь, Гуля забыла летнюю боль, влюбилась в одного одноклассника, к концу года – в другого. Подготовка к университету, поездки к репетиторам ничему не мешали, она, как и отец, умела успевать все, и не считала нужным проходить мимо радостей, которыми так полна жизнь. Она жалела Таньку, живущую в обнимку с роялем, не видя ничего, кроме нот и родителей. Какие там мальчики в ее «девчачьей» музыкальной школе! Гулина натура жаждала признания и любви, она влюблялась или оказывалась в центре любого нового скандала в школе.

Перед майскими праздниками в десятом классе Лена Котова подбила класс спуститься с балкона второго этажа класса на улицу по кумачовым полотнам с надписями «Мир! Труд! Май!», которые мирно сохли в классе на полу, ожидая часа, когда ими украсят школу. Учитель английского, заперший группу с длинным текстом для перевода на сдвоенный урок и перемену, сам решил в тот солнечный апрельский день отправиться по своим делам. Вернувшись, открыл ключом дверь и обнаружил, что класс пуст. Учителя отпаивали валокордином, а завуч сообщила родителям Котовой, что по поведению у их дочери в аттестате будет тройка. Нельзя же спускать ей и это с рук!

С тройкой по поведению можно было забыть про рекомендацию в МГУ от райкома комсомола, а значит, и про университет. И вновь Алочка, призвав под ружье мужа, отправилась к школу, и снова не с пустыми руками…

Через пару недель после того, как мать утрясла эту неприятную проблему, в чем дочь ни на минуту не сомневалась, наступил день последнего звонка. Взрослые юноши и девушки в белых фартуках, в последний раз надевшие ненавистные коричневые форменные платья, стояли шеренгой в актовом зале, напротив шеренгой выстроились первоклашки. «Пожелайте нашим выпускникам успехов в новой взрослой жизни, куда они сегодня уходят от нас, – произнесла директор, и к десятиклассникам с цветами, гурьбой бросились малыши. Несмышленыши, не ведающие еще ни сомнений, ни горечи, с распахнутыми глазами, в которых было лишь упоение праздником.

– Предлагаю всем пойти на футбольное поле и устроить костер из дневников. А они пусть смотрят из окон! – в азарте принялась тормошить одноклассников Лена по завершении церемонии. У нее не было ненависти к школе, но почему бы не насолить напоследок учителям? Ощутить свободу, недосягаемость, неуязвимость, даже вседозволенность.

Учителя смотрели из окон, как десятиклассники прыгают около костерка, бросая в него дневники. Несмышленыши…

Квартирный вопрос

Обнаружив, что университетский мир лежит за пределами мира любви, Лена не перестала искать ни любовь, ни восхищение. Придя к выводу, что мальчики с «зарубежки» не про нее, она отвечала на ухаживания только мужчин намного старше ее, чье внимание, как она считала, подтверждало ее исключительность. Мать пришла в ярость, когда дочь, утратив невинность с аспирантом, заявила, что будет ждать десять лет, пока сын аспиранта не закончит школу, а потом они поженятся. Аспирант сменился летчиком с загранрейсов, с которым дочь познакомилась в доме отдыха, этот роман закончился через полгода горькими слезами дочери. Мать в отчаянии порой называла дочь «шлюхой», говорила, что отец пьет потому, что не может пережить этого позора: все бабки на лавочке у дома судачат только о том, что их дочь – проститутка: водит женатых мужиков домой, когда родители на работе.

Таня в пятнадцать лет поступила в консерваторию, еще два года посещала школу по обязательным для аттестата предметам, а теперь, как все студенты, писала конспекты по теории музыки, философии и истории КПСС. Ее переход в студенческий консерваторский мир прошел плавно, не смутив душу. Пикайзены давно расстались с Хорошевкой, переехав в кооператив Большого театра, в одну из трех знаменитых башен на углу Садово-Триумфальной и улицы Чехова. Перед Алкой и Иркой встала следующая задача – обеспечить взрослеющих дочерей квартирами.

– Филармония согласилась, чтобы Тане выделили квартиру в нашем кооперативе, сейчас решаем вопрос с председателем. Маму к себе я уже прописала, все равно она одна жить уже не может.

– А что будет с Марусиной комнатой?

– Я уговариваю Моисея сделать с мамой родственный обмен, та ведь ко мне выпишется, – только Ирка была способна с такой легкостью подарить младшему брату свое кровное.

– Им с Моисеем надо уезжать со Ржевского. Нельзя им больше ютиться в одной комнате. Конечно, однокомнатная квартира на «Молодежной» тоже не вариант. Страшная даль, и снова одна комната, – соглашалась с сестрой Алка. – Если бы у Мишки была своя комната на Ржевском, они могли бы каждый получить по квартире, а потом съехаться в двухкомнатную в центре.

– Я им это и втолковываю! Но они палец о палец не хотят стукнуть, для них это непосильно! Только ты в состоянии заставить их заняться квартирным вопросом.

– Плохо они живут, Ир, плохо… Болит у меня за них сердце.

– Да, Ржевский стал совсем не тот. От нашей квартиры ничего не осталось. Обшарпанный дом, чужие люди. Мишка там погибнет. Будет квартира, может, и найдется какая-то женщина, которая захочет быть с ним. А так… Не понимаю, на что он рассчитывает.

Обе сестры гнали от себя мысль, что их младший брат погибает. Мишка остался в ушедшем уюте квартиры, в исчезнувшем мире, созданном матерями в квартире дома с зеркальным вестибюлем. Милка, Катя и Маруся сложили его из осколков «до» и «после» в двадцатом году, когда их прежний мир ушел в небытие. Под осколками погибли те их мужья, которые предназначались им в Тамбове, но в новый мир квартиры на Ржевском вошли Владимир Ильич, Слоник и Моисей. В него чудесным образом вошел и Виктор Пикайзен, подтвердивший правильность устройства этого мира, и Виктор Котов – совсем иной, чем они, но семья сумела его переделать на собственный лад. И в Мишкину жизнь должна прийти женщина, которая оценит мир их семьи, окажется способной его ценить и оберегать. Мишка такой добрый, умный, деликатный, ему просто надо прекратить хандрить.

Алка никогда не обсуждала ни с матерью или тетками, ни с сестрой боль раскола собственной жизни, не посвящала их в цели, которым она подчинила свое «после», ради которых она и начала разрушение мира квартиры на Ржевском. Разве у нее был выбор? К тому же, если бы этого не сделала она, это сделала бы жизнь, просто чуть позже. Этот мир покинула и Ирка, в отличие от сестры бестрепетно, подчиняясь естественному течению жизни.

А Мишка так и остался там, где когда-то вкусно пахли пирожки тети Милы, где старшие сестры и их мужья играли в шахматы, где когда-то жили безделушки Елены Николаевны, давно умершей. Вспоминался внезапно и так, казалось бы, не ко времени вновь разрешенный писатель Михаил Булгаков с его Лариосиком: «…кремовые шторы… за ними отдыхаешь душой… забываешь о всех ужасах… А ведь наши израненные души так жаждут покоя…» У Мишки не было целей, вместо женщины, которая могла бы принести их ему, у него был папа, оставшийся в мире Милочки и Ляльки. Иной жизни, кроме той, что отражалась теперь лишь в потемневших зеркалах, Мишке не дано было обрести.

Чувство вины по отношению к брату, к Моисею, к давно овдовевшей Риве – осколкам их семьи, оставшимся в квартире, гнало Алку на Большой Ржевский почти каждую неделю. Она возила Мишке и Моисею обеды, ходила с Ривой по врачам. Но когда дверь некогда зеркального вестибюля, с уже заколоченными фанерами зеркалами, закрывалась за ней, она испытывала облегчение.

– Витенька, ну что? – Алка открыла дверь мужу, с трудом державшемуся на ногах.

– Отказали, – Виктор тяжело стянул шинель, полковничью папаху, прошел в кухню и, сев на табуретку, закурил.

– Отказали… – ахнула Алка, – Ты угробишь себя этой квартирой. Опять пили?

– Что ты мне нервы мотаешь! Пили… Я моссоветовцев в ресторан водил. Не понимаешь, что ли, как дела делаются?

– Они что-то обещали?

– Отстань… Обещали… Все опять сначала…

Дядю Костю, бывшего долгие годы семейной палочкой-выручалочкой, в эти годы разбил инсульт, выхаживали его снова, конечно, Алка с Виктором. Каждое воскресенье они мотались на Таганку, возили продукты, находили массажистку, которая разрабатывала дяде Косте парализованную руку и ногу. Но едва тот начал поправляться, как паралич разбил и тетю Мусю, и Алка с Виктором теперь уже оплачивали двух массажистов, ездили в две больницы. Соломон по-прежнему ограждал Катеньку от страданий ее родных, твердя – не без оснований, надо признать, – что после трех инфарктов Катеньке вредно волноваться. Иногда Алочку у постели умирающих сменяла Ирка, но ее как-то не хватало на все… Виктор Пикайзен, его репетиции, гастроли, Танины концерты, ее конкурсы… Почему силы ухаживать за Костей и Мусей находили только Алка с Виктором? Над этим вопросом в семье не размышляли, ведь Алка с мужем сами выбрали этот вечный бег белки в колесе.

Виктор Степанович в конце концов пробил-таки для дочери шикарную однокомнатную квартиру на улице Кедрова у метро «Академическая», и тут же мать отправила дочь на горнолыжный курорт в Домбай – там, как ни крути, особая публика! В первый же день дочь с подругой познакомились с мальчиками, пошли с ними пить пиво, а вечером – к ним в гости, слушать игру на гитаре. Душа компании Боря долго целовал Лену Котову перед входом в ее корпус, говоря, что этим вечером он нашел свою любовь на всю жизнь, жаль, что ему уезжать в Москву на следующий день. Он слал Лене письма, которые та читала с замиранием сердца, что, однако, не помешало ей крутить роман с лучшим лыжником на склоне, ленинградцем. Лена начинала верить, что пришло ее время, что ей могут принадлежать все самые лучшие и удалые ребята.

Вернувшись в Москву, Лена была представлена родителям Бориса, а через две недели объявила собственным, что выходит замуж. В блаженном состоянии любви к себе и к жизни она проводила последнюю студенческую весну на втором футбольном поле за столовой МГУ.

В кустах на неприметной лужайке за вторым футбольным полем стояли две скамейки из досок, положенных на кирпичи, и камень, покрытый фанерой. Лужайку раз и навсегда оккупировали преферансисты МГУ. Играли только в «Ростов» – быстро и дорого: за пару с переменой, то есть за час сорок, полагалось расписать пульку на троих до пятидесяти по две копейки. Лена целыми днями ошивалась в этой, исключительно мужской, компании, прогуливая абсолютно все лекции. Мальчики относились к ней со снисходительным уважением: тянет на красный диплом, не посещая занятий, а играет в преферанс, как всякая баба… в общем, по-бабски. Ни на проигрыш, ни на выигрыш, а на процесс. Но игры не испортит. Пытался кто-либо из них обратить на себя Ленино внимание или нет – этого Лена не замечала, она собиралась замуж. Играла же целыми днями в карты лишь потому, что впервые мальчики с «зарубежки», да еще на два года старше, приняли ее за свою. Тем более, что ее Боря все равно на работе.

Алку, с которой дочь по-прежнему делилась всем, не заботило, что дочь прогуливает занятия: в зачетке у нее все годы были только пятерки. Компанию мальчиков-аспирантов «зарубежки» мать приветствовала, считая, что рано или поздно помимо преферанса дочь найдет в компании и иные привлекательные стороны. Но с известием о появлении в ее собственной жизни какого-то Бори из Люблино Алка, безусловно, не могла примириться. Дочь не просто неразборчива, такое впечатление, что ее тянет исключительно на помойки.

Алка включила все способы увещевания и принуждения. Под ружье она призвала свою теперешнюю лучшую подругу Соню, прозванную Котовым «Сонька – золотая ручка» за неукротимое желание уехать в Израиль и болезненную любовь к шмоткам, которые та без устали добывала у барыг возле «Березки». Алка пыталась призвать и Ирку, и та, хоть душой и не разделяя Алочкин гнев, отговаривала племянницу от этого замужества, понимая, что сестра растила дочь совсем не для этого.

А дочери было начхать на увещевания Соньки, что при окладе в сто рублей своего суженого про горные лыжи придется забыть, и даже на угрозы матери, что она больше ни одной новой тряпки, ни джинсов из «Березки», ни финских сапог не получит: пусть приучается жить на зарплату инженера. Но мало-помалу регулярное исполнение матерью и Сонькой на два голоса песни, что семья Бори-горнолыжника затянет ее в совдеповскую рутину – стирка, прополка картошки на шести сотках дачного участка и ремонт «Жигулей», возведенный в культ, – делали свое дело. Капля точила камень, и Лена стала свинчивать со свиданий с Борей и все чаще… ходить в кино или в театр с аспирантом с «зарубежки» Колей Вардулем из той самой компании преферансистов.

Коля Вардуль ошалел и испугался, когда на него обратила внимание Лена Котова, которая неплохо играла в преферанс, запросто курила «Gitane», обрезала острым словом кого угодно, когда мужики проверяли ее на вшивость, а на поверку оказалась начитанной интеллигентной девушкой, верящей в любовь. Пока Коля разбирался со своим испугом, Алка с Сонькой, со своей стороны, шли атакой на Лену:

– Гуля, это семья потомственных дипломатов, интеллигентов в третьем колене! Коля – мальчик с гарантированной карьерой, человек нашего круга. Он будет тебя всегда носить на руках.

С их точки зрения, брак с Вардулем был билетом в искомую касту. Дедушка – драгоман-переводчик с японского, работал еще с Рихардом Зорге. Отец – выпускник института военных переводчиков, куда он откосил от фронта, кадровый офицер ГРУ – Главного разведывательного управления, – сосланный после блистательного провала в Париже в ссылку в ГДР. В этой стране он прожил беспечно лет десять, вырастив сына Колю, говорившего на немецком как родном. Алка только загадывала, чтобы дочь в этот раз не подвела ее. Она даже поступилась принципом о том, что «девушка из хорошей семьи обязана ночевать в своей постели», когда дочь сообщила, что для подготовки к госэкзамену по политэкономии едет к Коле Вардулю на дачу с ночевкой.

– Куда?

– В Серебряный Бор.

– Ну, поезжай, только позвони мне обязательно вечером.

Идя от такси по дорожке к крыльцу дома, того самого, где еще так недавно жил Юрий Трифонов, Лена почти физически ощущала детскую радость героя его романа «Обмен», который кубарем скатывался с крыльца веранды и босиком бежал к Москве-реке именно по этой самой каменистой, утыканной осколками угля, дорожке. Именно к тому месту, где в Серебряном Бору в шестидесятых купались Гуля с отцом. Может, ей правда стоит выйти замуж за Вардуля?

В июле Виктор Степанович отправил будущих молодоженов в дом отдыха в Адлер. Приехав, Гуля объявила, что беременна уже как два месяца, и мать вновь забила тревогу: какой ребенок? У них с Колей жизнь только начинается, один аспирант, вторая готовится к аспирантуре, надо защититься, уехать за границу – зря, что ли, дочь выдают замуж за сына потомственных дипломатов-гэбэшников со связями? А эта дура решила завести ребенка и похоронить свое будущее. Нет, только аборт. Гуля отстаивала свое право на ребенка, точнее, на собственное решение.

Коле Вардулю, встречавшему Лену «на кругу» Серебряного Бора, куда Лена приезжала на такси, на ребенка было, в общем-то наплевать. Было ли ему не наплевать на Лену? Сложный вопрос. Раз уж все решено, раз уж будет ребенок… Раз уж его собственная мать, отгоревав с поджатыми губами, что ее мальчик, не знавший женщин, влюбился именно в такую, твердо знающую, чего хочет она… Значит, так тому и быть, не ломать же все.

Лена с Колей Вардулем поселились в двухкомнатной квартире Вардуля-дедушки. При первой же встрече с новой семьей Алочка поставила вопрос ребром: эту квартиру в сталинском доме на Ленинском проспекте и Гулин однокомнатный кооператив на «Академической» надо обменять на трехкомнатную в тихом центре! На это Вардуль-папа заявил, что дети не должны сидеть на шее родителей: сначала им трехкомнатную квартиру подавай, потом ее придется обставлять… Котовы должны продать квартиру дочери и отдать деньги детям для ремонта Ленинского, покупки мебели и всего иного, что их душе будет угодно.

Котов не верил своим ушам: ему предлагают продать квартиру, на которую он положил столько сил и здоровья? Алка не верила своим ушам: неужели в Москве бывают идиоты, продающие квартиры, когда все нормальные люди бьются за них до последней капли крови? Намерена была Алка и с самого начала внести ясность в вопрос материальной помощи детям. Выяснилось, что Вардуль-папа считал, что если его сыну потребуется, допустим, пальто, а сын по каким-то уважительным причинам не в состоянии его купить… Конечно, папа поможет.

– Но у семьи должен быть бюджет, дети должны уметь планировать расходы, откладывать что-то. Нельзя жить от одной родительской подачки до другой!

– Вы, Наталия Семеновна, считаете мою помощь подачками? У наших семей разная жизненная философия.

– Детям действительно будет трудно, – пыталась вставить слово примирения жена Вардуля-папы. – Скоро Лена родит, придется бросить аспирантуру…

– Бросить аспирантуру? Вы хотите сказать, что вы и няню ребенку не намерены оплачивать пополам с нами?

– Няню? Моя жена всю жизнь прожила без прислуги! Безупречно ухаживала за мужем и вырастила сына, которым мы гордимся. Если вы считали правильным всю жизнь баловать свою дочь, рано или поздно придется пожинать плоды такого воспитания.

«Какие интеллигенты в третьем колене? Базарные торгаши!» – так отзывалась теперь Алочка о новых родственниках. Она с ужасом смотрела, с каким азартом ее дочь, подоткнув по-крестьянски подол, моет полы, гладит Колины рубашки, – а ведь дома даже школьную форму ей гладил отец! Для чего она ее растила?

Часть 2.

Планеты и орбиты

Столкновения микрокосмов

Черно-белые клетки кафельного пола в роддоме… Как будто вчера Виктор Котов сидел и разглядывал их. Только тогда не было рядом Алки, а сейчас она тут. Они с женой молчали, поглядывая на часы. Часы – точно такие же, как тогда, – висели на стене. Раз в минуту большая стрелка в них дергалась, перескакивая на следующее деление-черточку. Коли Вардуля с ними не было, он был в университете.

Ночью, когда у Гули отошли воды, муж отвез ее в роддом. К утру схваток все еще не было, и лишь когда в девять примчалась Алка и устроила скандал, дочери стали делать внутривенную стимуляцию. Около трех спустилась акушерка сообщить, что потуги наконец начались, но обессилевшая от схваток и бессонной ночи дочь не в силах разродиться. Через час вышел врач, сказать, что надежды на естественные роды нет. Речь шла уже не о щипцах, как во времена Алкиных родов, а о вакуумной экстракции. Врач предупредил о возможном повреждении мозга младенца давлением. Виктор и Алка, переглянувшись, дали согласие. Виктор не мог смотреть на черно-белые клетки кафельного пола… Он вышел на крыльцо, закурил, думая о том, как сейчас кромсают его дочь.

В шесть спустилась санитарка – мальчик: сорок шесть сантиметров, вес – два шестьсот пятьдесят!

– Злодей родился, – усмехнулся Котов. – Злодей… Мать измучил.

Когда наутро Гуле принесли белый сверточек с торчащим из него носиком, она взяла его и, вглядываясь в спящее личико, сказала:

– Чуня… Ты мой Чуня… Чунечка… – и приложила сверточек к груди, отчего личико проснулось, чмокнуло губами и принялось энергично сосать молоко, снова прикрыв глаза.

Гуля пролежала в роддоме десять дней, ожидая, пока Чуня окрепнет после тяжких родов, и не догадываясь о кипении страстей в мире, отгороженном от нее больничными окнами. Родители Вардули, узнав, что у ребенка повышенное внутричерепное давление, завели с Котовыми разговор о том, не будет ли правильным сдать ребенка в дом малютки. Горе, конечно, но гораздо меньшее, чем растить ребенка-инвалида с болезнью Дауна или водянкой головного мозга.

– Как у них язык повернулся такое выговорить? Моего внука? Моего злодея в приют? – Котов как лев метался по квартире, куря одну сигарету за другой.

Алка заявила родственникам, что Котовы могут и без их участия вырастить внука, напомнив, однако, что их сын обещал к возвращению жены из роддома сделать в квартире ремонт, потому что в «этот свинарник» везти мать с младенцем невозможно. Колю по телефону она застать не могла, тот сидел в пивной «Ракушка» на Юго-Западной, который вечер подряд отмечая с приятелями рождение сына.

Закупив с Виктором одеяла толстые и тонкие, пеленки, распашонки, марлю для подгузников, чепчики, коляску и кроватку, Алка принялась отмывать квартиру на Ленинском. Остервенело выбрасывала хлам, годами копившийся дедушкой и бабушкой зятя: заржавевшие гвозди в дырявой ушанке, метровые стопки аккуратно сложенных пакетов из-под молока, связки резинок, веревочек, сложенных в коробки из-под консервов. Она выгребала с антресолей чемоданы с оторванными ручками, баулы с тряпками, предназначавшимися, видимо, для мытья полов, сумки, полные бутылок с давно прогорклым подсолнечным маслом – на случай войны, что ли? Под горячую руку выкинула и старую шинель дедушки, и его военную папаху, изъеденную молью, что и стало последней каплей.

– Вы, Наталия Семеновна, оказывается, бандитка, – заявил Вардуль-папа. – Вас не научили, что недопустимо врываться в чужую квартиру и выбрасывать не вам принадлежащие и не вами заработанные вещи.

Виктор отпаивал жену валокордином, говоря, что Коля – парень неплохой, а теперь еще и маленький злодей… образуется. Алка отвечала, что с новой семьей им не сойтись никогда, на что муж резонно заявлял, что Алкиной семье не сойтись и ни с какой другой.

Прошел месяц, а у злодея так и не было имени, кроме «Чуни», семьи вновь схлестнулись. Коля Вардуль настаивал на имени Вадим, потому что это была подпольная кличка его отца, на что уже по этой одной причине Лена согласиться не могла, да и само имя ей не нравилось: мутное какое-то. Имена, нравившиеся ей, – Игорь, Филипп, Антон, – муж отвергал. Свекровь убеждала ее, что выбор имени сына – прерогатива отца, на что та отвечала, что рожала-то она. Пришлось писать имена, не вызывавшие ни у мамы, ни у папы явного отвращения, и тянуть жребий из наволочки. На следующий день Коля принес свидетельство о рождении на имя Юрия Николаевича Вардуля.

Два месяца спустя после рождения правнука, в светлый день Пасхи… А кстати, почему Пасха всегда считалась главным праздником в семье? В ней никто не верил в Бога, ни одного из младенцев не крестили… Так или иначе, но именно в светлый день Пасхи у Екатерины Степановны случился инсульт. Парализованную, ее отвезли в больницу, куда переехал и Соломон. Крохотная, тщедушная Катя лежала в кровати с сеткой, потому что какие-то двигательные инстинкты вернулись, а разум и речь – нет. Алка с Виктором разрывались между больницей и дочерью.

В начале июня Гулю с трехмесячным Чуней перевезли на дачу: семья Котовых уже несколько лет снимала полдачи у вдовы-генеральши на полюбившейся им станции «Трудовая». Лето выдалось на удивление холодным. Гуля таскала воду ведрами из колодца, стирала в ледяной колодезной воде, готовила Чунечке каши и протертые овощные супчики, ходила с коляской за продуктами в сельпо. Укладывала сына спать и отправлялась мыть посуду. Перепеленывала проснувшегося, мокрого, орущего малыша, снова кормила его. С коляской шла к комендантскому домику, чтобы, отстояв очередь, позвонить в Москву. Возвращалась, грела ведро воды, купала сына, кормила, укладывала и стирала оставшееся белье, пока вода еще теплая. Потом той же водой мыла полы. От холода, постоянной возни в воде и авитаминоза у нее пошли гнойные ячмени на глазах и начался фурункулез, пропало молоко, и она вновь, как в детстве, покрылась струпьями экземы. Но Чунечке был нужен свежий воздух, и она продолжала мерзнуть на даче. Единственной отрадой были выходные, когда родителям удавалось оторваться от больницы, и они приезжали, часто с Мишкой. Алка брала на себя заботу о внуке, а Гуля с отцом и Мишкой резались в преферанс. Мишка всегда приезжал с фотоаппаратом: Чунька менялся с каждым месяцем.

Чуня ел персик, размазывая его по щекам, не догадываясь, что ему исполнилось полгода и потому в семье праздничный обед. Природа очнулась от вечных слез, террасу заливало солнце, хотя было уже по-сентябрьски зябко. Коля Вардуль, как водится, болтался то ли в городе, то ли на даче у собственных родителей. Алка жарила картошку с грибами, Гуля накрывала на стол, Мишка держал наготове фотоаппарат.

Котов, надевший полковничью форму, вышел на лужайку, взял на руки внука.

– Давай, Миш, снимай. Пусть Мася, – дед теперь звал внука «Масей», забыв прозвище «злодей», – запомнит, какой у него был дед! – Лицо деда светилось счастьем, а сидящий на его руках внук, укутанный в байковое одеяло, смотрел куда-то вдаль из-под съехавшего на бок чепчика.

Таня тем временем доучивалась в Московской консерватории. После кончины Льва Оборина ее педагогом стал Евгений Малинин – ученик Нейгауза, но Алка фыркала, что Малинин – конъюнктурщик, заставляет Таню чрезмерно увлекаться дешевыми концертными эффектами, а вот как бы не утратить глубину Льва Оборина… Алка умела мастерски насыпать соль на раны самым дорогим и близким людям.

Пикайзенов, правда, ее соль особо не травмировала. Виктор в разговоры сестер не вникал, а Ирка в силу своего доброго нрава на шпильки сестры давно не обращала внимания. Это она так… любя. Алка же искренне рада, что Танюшка – всего в шестнадцать! – стала лауреатом конкурса Шопена, конкурса особенно трудного, на котором жюри традиционно дискриминировало русских исполнителей. Это была серьезная заявка на блестящую карьеру.

Таня видела себя не только на сцене ведущих концертных залов мира, но и – непременно – утонченной красавицей: известно же, что все пианистки, сидящие годами скрюченными за роялем, страшные уродки. Она поставила себе целью приобрести гладкую просвечивающую кожу лица – как и Гуля, она с детства была склонна к диатезу – и тонкий стан. Сев на голодную диету, питалась сельдереем, петрушкой, огурцами и морковью, изредка творогом или рыбой.

Ирка не считала возможным препятствовать дочери, только тревожилась, что та подорвет обмен веществ. Алочка протестовала более доступными для Таниного понимания способами: после голодной диеты вес набирается быстрее и больше, чем раньше. Танькино упрямство было ее способом борьбы за право собственного выбора. Хотя бы в поедании петрушки.

В итоге накануне отлета на конкурс в Швейцарию у Танюшки приключился приступ почечной колики. Ясно, что от многомесячного питания петрушкой, чрезмерно богатой минеральными солями. Ирка и Алка по телефону решали, можно ли ей в таком состоянии лететь и сможет ли она выйти на сцену, Решили, что сможет, точнее – обязана. Тане сделали новокаиновую блокаду, накачали антибиотиками и посадили в самолет.

На сцену Танюшка вышла, но конкурс провалила. Стала готовиться к следующему – имени королевы Елизаветы в Брюсселе, – но не прошла отбор. Потом не совсем удачно выступила на следующем. Ирка горевала, что после провала в Швейцарии у Тани произошел надлом.

Конечно, надлом произошел, разве кому-нибудь дано бестрепетно перешагнуть через неудачу, обесценившую месяцы забвения себя, красок мира, месяцы непрерывной работы мысли, души, рук? Но ведь можно идти дальше, забыть неудачу, вновь отрешаться от настоящего и жить будущей победой. Не многим дано понять, что жизнь – это лишь здесь и сейчас. Едва ли и восемнадцатилетней Тане было дано это понять, но она задумалась о том, нужны ли ей конкурсы, к которым ее готовили с младенчества, и решила, что скорее не нужны. Не хочет она, как отец, исступленно готовиться к ним, не хочет весь день переживать этих сводящих с ума приступов страха перед выходом на сцену на глаза жюри. Не было в ней азарта конкуренции, по крайней мере, его не было в такой степени, чтобы подчинить жизнь завоеванию признания. Таня играла поистине блестяще, звучание рояля под ее пальцами ошеломляло знатоков. Шопен, Чайковский, Шуберт, Лист – все самые сложные пьесы, требовавшие виртуозного исполнения и тонкой легкости. Но драться за карьеру она не хотела или не могла. Ей нравилось концертировать, но ей не претили вторые роли, ей было уютно в тени мощной славы отца. С радостью она все чаще и чаще выступала только с ним. Виктор Пикайзен выбирал для камерных концертов сонаты для скрипки и фортепиано, переложения скрипичных концертов для этих инструментов, чтобы не превращать дочь в аккомпаниатора. А Таня блестяще заменяла целый оркестр, извлекая из рояля все оттенки партий самых разных инструментов.

Мальчики Таню интересовали, но далеко не так, как сестру. Таня не без удовольствия втянулась в Гулин кружок выпускников «зарубежки», приятелей Вардуля, которых Гуля считала собственными, ибо знала их еще со времен преферанса на втором футбольном поле, и они приходили к ней на вечеринки ради нее, а не ради Вардуля. Гуля приглашала гостей почти каждую неделю: у замужней дамы должен был быть свой салон. И сестра-пианистка придется в нем как нельзя более кстати, и они сблизятся, все одно к одному.

«Какие яркие, красивые картинки, – Лена Котова перелистывала журналы в спецхране библиотеки на Профсоюзной. – Яхта, а вот замок… А это что за машина? Написано BMW. Это что, сокращение? Это, ясное дело, Париж, вон, Эйфелева башня. А это что, Африка? Бамбуковые тенты и пляжи. А вот и надпись под картинкой – это Мадагаскар». С осени родители взяли-таки няню, и теперь Лена три дня в неделю писала диссертацию в библиотеке ИНИОНа[3], заменившей ей, ее новому кружку и приятелям их приятелей сачкодром корпуса гумфаков МГУ в качестве места всеобщей тусовки. Все аспиранты гуманитарных факультетов ошивались там. Писали или делали вид, что писали диссертации, по полдня проводя в курилке, где травили анекдоты и даже играли в шарады.

Ленина диссертация писалась легко и быстро: подумаешь, каких-то двести страниц компиляции, работы на полгода. В библиотеке журналы по современной экономике и политике можно было получить только в «спецхране», куда пускали лишь аспирантов и научных сотрудников. Лена листала The Economist, Der Spiegel, Far Eastern Economic Review, находила нужные статьи, выписывала цифры и цитаты, снова листала журналы…

В каждом журнале были рекламные страницы. Это с них на Лену смотрели машины, яхты, курорты… «Этого ничего нет. Это просто картинки. Если верить, что это существует, но тебе этого увидеть не дано никогда, то можно сойти с ума. Этого ничего нет». Лена убеждала себя в том, что этого ничего в реальности не существует. По крайней мере для нее. Ее, дочь полковника, размещающего шахты ядерных ракет по всему Союзу, за границу не пустят никогда. «Что есть реальность? Не более, чем относительность», – повторяла она себе.

Ее мужа вызвали к ректору МГУ, предложили годичную стажировку в ФРГ и после этого работу в торгпредстве на три года – папа Вардуль задействовал-таки свои связи. Условием поставили защиту диссертацию в срок, то есть за год. Лена умоляла мужа писать быстрее, по ночам печатала его рукописи, поскольку денег на машинистку не было и быть не могло. Муж твердил, что все должно вылежаться, диссертация – это фундаментальный труд, и тема сложнейшая, «Интеграция рабочего класса в систему государственно-монополистического капитализма в ФРГ». Лена не понимала, как можно профукать трехлетнюю командировку в ФРГ из-за какого-то рабочего класса.

Два друга Вардуля – Злобин и Бутлицкий – поддерживали Колю в творческом отношении к рукописи. Злобин, не защитившись, распределился в Университет имени Патриса Лумумбы, получал при отсутствии степени копейки, но совершенно не горевал по этому поводу. Зато, несмотря на наличие жены и двухлетнего сына, он встретил на работе истинную любовь – девушку с экзотическими внешними данными и происхождением – Ирину Хакамаду. Страсть поглотила их обоих, каждый затеял развод… Жена Злобина, сидевшая со второго курса в академке с ребенком, для которой муж был смыслом жизни и единственной реальностью, узнав это, совершила непоправимое – шагнула с балкона девятого этажа.

Злобин с Бутлицким и Вардуль твердили, что нормальный человек не может покончить с собой, бросив маленького сына. Значит, жена Злобина была ненормальной! Тем более Злобин имел право шагнуть навстречу своему чувству! Лена была в шоке от отношения ее мужа к происшедшему, на что его друзья прозрачно намекали ей, что она и сама не безгрешна… Чем морализировать, лучше бы подумала, искренне ли она сама любит своего мужа, или у нее лишь свои, понятное дело, прагматичные интересы. Вот она и понукает Колю писать диссертацию, не считаясь с его вдохновением. «Лена Котова – та еще штучка, своего не упустит, бедный Коля…» – авторитетно заявляла Ира Хакамада. «У вас постоянная грызня, а из-за чего? Родители, видите ли, не сошлись! Она должна была послать своих родителей куда подальше, раз она твоя жена», – внушали Коле Злобин с Бутлицким.

Брак Лены не складывался ни с какой стороны. Муж приводил ее в отчаяние инфантильностью, монологами об истинных ценностях и ленью. Родители не выносили друг друга. Друзья мужа упрекали ее в недостатке чувства к мужу, а ее стремление помочь мужу завоевывать хоть какие-то рубежи считали корыстью. Вардуля стала активно окучивать подруга Хакамады – провинциально-хваткая русская девица из Риги, говорившая, однако, с паневропейским акцентом, замужняя, но ради Коли Вардуля готовая на все.

Мучительный развод длился больше двух лет. Вардули выселяли Лену с Чунечкой в ее кооператив. Котовы предлагали обмен: Гуля с сыном остается в двухкомнатной квартире на Ленинском, а в кооператив, в котором Котовы выплатят полностью пай, поедет Коля. Вардулей это не устраивало: почему их сын должен ехать в однокомнатную квартиру, если дедушка оставил ему двухкомнатную? Ради Лениного ребенка?

Лена не понимала, почему двое членов семьи должны жить в одной комнате, а один – в двух. Как она при стипендии в девяносто рублей сможет прожить с сыном. Как она вообще сможет жить одна с ребенком, от которого ее интеллигентный муж с легкостью отказывается ради рижской прошмондовки. Она обсуждала с утра до вечера и с вечера до утра с Леной Волпянской и Танюшкой, что ей делать…

– Мама, наш папа слолочь? – спросил ее Чунечка двух с половиной лет, когда она сидела на табуретке в коридоре, повесив трубку после очередного разговора. Маленькое, с завязанным платочком ушками существо – Чунечка постоянно болел, сказывались тяжелые роды – дергало ее за край халата и просил, чтобы мама не плакала, а лучше поиграла с ним. Лена схватила сына и стала покрывать поцелуями лицо, макушку, шейку… Сын вырывался и просил лучше поиграть в паровозики, но главное, пусть мама перестанет плакать. Он еще не умел сострадать матери, он был просто несчастен, и от любви к сыну и вины перед ним Лена плакала еще горше.

Едва она развелась, отдав-таки Вардулям квартиру на Ленинском, умерла Катя. Остановилось сердце, перенесшее четыре инфаркта и два инсульта. С утра родители с Чунечкой уехали на дачу, а Гуля, удостоверившись по телефону у дедушки, что бабушке лучше и ей приезжать не нужно, побежала стричься. Когда мастер сушила волосы, ее внутри что-то торкнуло, она поняла, что не имела права идти в парикмахерскую. Выскочив на улицу, набрала деда из будки телефона-автомата.

– Гуля, все кончено…

Гуля схватила такси до Беляево. Бабушка лежала в кровати, закрытая простыней. Гуля с дедушкой плакали на кухне. Приехала Ирка. Весь день они бродили по квартире, не смея трогать Соломона, не смея говорить с ним о таких практических вещах, как похороны… В пять позвонила Алка с Савеловского вокзала.

– Как мама? У меня весь день на сердце какая-то тревога.

– Мам, можешь приехать к нам? Пусть папа с Чунькой едут домой, а ты езжай сюда…

Лена позвонила Вардулю сказать, что умерла бабушка, похороны завтра. Тот выразил соболезнование, но он болен, лежит с температурой. Утром в троллейбусе, по дороге в морг, она наткнулась на Колю, что-то оживленно рассказывающего своей рижской подруге. Они сидели, не замечая ее, у самого выхода. Лена смотрела на бывшего мужа, сидящего на расстоянии вытянутой руки, не понимая, как может близкий человек так быстро стать совсем чужим, тронула его за плечо.

– Не разговаривай так возбужденно, температура подскочит… – тут троллейбус остановился на ее остановке, и она сошла.

Кубик Рубика

Для морального восстановления после развода и кончины бабушки, случившихся практически одновременно, Алка отправила дочь в гости к Татке на месяц. Обменяв на форинты триста рублей, положенные по закону, и надев на себя кольцо с рубином и две золотые цепочки – Алка оговорила с Таткой, что именно из ювелирки та сможет продать своим приятелям, – Гуля села в поезд на Киевском вокзале…

В Будапеште она первым делом купила кубик Рубика. В Москве его достать невозможно, а это такая потрясающая штука: ломать голову над тем, чтобы сложить нескладываемую головоломку.

Каждое утро Татка заворачивала ей в папиросную бумагу бутерброд и яблоко, и Гуля на поезде ехала в Будапешт. Бродила по Рыбацкому бастиону над рекой, вглядывалась в портрет юноши в красном берете Дюрера, поражаясь тому, что видит собственными глазами одну из своих любимых картин еще со времен клуба юных искусствоведов. Если бы еще так не хотелось есть…

– Кофе пей на автобусных станциях, – снабжала ее советами по утрам сестра. – Не вздумай заходить в кафе, там кофе стоит форинтов пятнадцать, а на автобусной станции – пять. Не ходи по бутикам, там дорого, иди в центральный универмаг. Походи по развалам, только будь внимательной, там много… некачественных вещей. А завтра я покажу тебе мой завод, и мы вместе пообедаем.

День на заводе порадовал Гулю тем, что Татка все же не такой безупречно правильный и рациональный человек, как кажется. Она живая, и даже очень. Достаточно взглянуть на Таткиного коллегу-инженера, который повел сестер на обед…

Таткин муж Янош тратил времени на развлечение гостьи больше, чем его жена. По воскресеньям возил ее «на фазенду», – так они с Таткой называли огромный виноградник, где Янош с племянником вкалывали по выходным.

– Для Яноша это лучший отдых, – повторяла Татка. – Он так любит землю, работу на фазенде. Тебе тоже там будет интересно, я не сомневаюсь. Янош, ты приготовишь нам гусиный суп? Гуля, там в маленьком домике печь, только в ней получается настоящий гусиный суп. Это необычайно вкусно.

Хозяин фазенды работал, Гуля с племянником помогали. В погребах стояли ряды бочек, Гуля не понимала, как может найтись применение такому количеству вина. Хозяин с племянником учили ее различать привкусы и ароматы, разные у каждой бочки. В печи настаивался суп, Янош с каждым часом веселел.

Янош работал в Будапеште, снимая там квартиру и приезжая в Секешфехервар по средам и на выходные. Он был весельчаком и добрейшим человеком. В друзьях у него ходили в основном советские офицеры: в Секешфехерваре располагался штаб группы Южных войск, тех, что стояли в Венгрии и Болгарии. Лучшим другом Яноша был главный санитарный врач, которому Янош добывал на черном рынке левые телевизоры, сбываемые офицером-санитаром в Москве во время командировок, за что винодельня Яноша исправно получала «сэкономленный» военный сахар.

К концу Гулиного отпуска к Татке приехала мама Тамара. Невысокая, невероятно располневшая, она целыми днями сидела дома и смотрела телевизор. Вечером дочь иногда выводила мать в кафе. Спала тетя Тамара в одной комнате с Гулей, радовалась, когда приезжал из Будапешта зять, с которым любила пропустить рюмочку-другую. Это, пожалуй, был последний раз, когда Гуля встретилась со своей теткой, показавшейся ей такой далекой, такой не похожей на клан Кушенских. Гуля видела, что загостилась у сестры, и радовалась, что скоро в Москву, к Чуньке.

Теплым и солнечным октябрьским днем накануне отъезда она бродила по старому городу, крутя в руках кубик Рубика. Крохотные причудливые домики лепились друг к другу на покатой кривой улочке. Из одного из них вышли четверо молодых людей – с виду лет двадцати. Две влюбленные пары, явно отправлявшиеся куда-то веселиться. Заперев дверь кукольного домика, они направились вниз по улочке. Такой раскованности, беспечности Лена никогда не видела в Москве. Ребята подошли к темно-зеленому BMW.

Лена смотрела вслед машине, в которой укатили беспечные ребята, почти дети, вспоминая, как в спецхране библиотеки она убеждала себя в относительности реальности, в которой нет этой, другой жизни, с машинами, яхтами… На кривой солнечной улочке в старом городе социалистического Будапешта отрицать ее существование стало невозможным. «Не может быть, чтобы моя жизнь прошла просто так… Белка бежит в колесе, а колесо в клетке. Так уютно смотреть на нее, когда тебе пять лет. Сейчас мне двадцать пять, и я ничем не хуже этих ребят. Не может быть, чтобы всю жизнь в клетке. Но бежать надо. Как белка, все время вперед… Я сложу эту головоломку, пусть не сейчас, но сложу обязательно…»

Лена защитила диссертацию и отправилась работать в Институт востоковедения младшим научным сотрудником, решив, что хватит с нее этих детей элиты, либо занятых самолюбованием, либо идущих по чужим головам ради места под солнцем, в виде заграницы или партийного аппарата. В институте отношения у нее сложились, никто никого тут не травил, не рыл землю носом ради карьеры. Успех тут означал истину и признание, и все искали именно их. Лена писала монографию об эволюции западных теорий слаборазвитости… Едва ли она понимала, какую истину она ищет, но этому этапу ее жизни мог соответствовать лишь роман с филологом-семантиком, принципиальным холостяком Виктором. Ни с кем другим относительность реальности не была столь абсолютна, равно как и счастье служения ей, не требуя взамен ничего, кроме истинной любви.

Алочка, только что вышедшая на пенсию, чтобы сидеть с внуком, вновь пустила в ход средства экономического принуждения.

– Алименты, которые тебе платит муж, принадлежат ребенку, которого кормят и одевают твои родители. Ты должна отдавать их мне. Или ты думаешь, я позволю тебе тратить их на помаду, чулки и мужиков? – спрашивала дочь Алочка, жена полковника с окладом в шестьсот рублей.

– Мам, у меня еще кооператив!

– А на что ты рассчитывала, когда рожала ребенка и своими руками разрушала семью? Что будешь всю жизнь жить за чужой счет? Пора отвечать за свои поступки.

– Мам, у меня остается шестьдесят рублей в месяц!

– Гуля, это твое дело, если б ты усмирила свой нрав, жила бы сейчас в ФРГ. Проще, конечно, ехать на нашем с отцом горбу, – гены Дарьи Соломоновны давали себя знать. – Мы уже падаем, отец совсем больной. Ты к бабушке часто ездила? Мы тебя даже от забот о деде освободили, но ты и ребенка спихнула нам.

– Мам, я ничего не вижу, кроме работы и библиотеки, я пишу монографию!

– Кому нужна твоя монография? Нет, ее, конечно, надо издать, и тут же делать докторскую. Безусловно надо… Но это не освобождает тебя от обязанностей в отношении семьи… В отношении сына и деда, о которых, по совести, должна заботиться ты, а не твои родители. Вместе с мужем, если бы он у тебя был. Но ты прожигаешь жизнь с любовниками! Вот зачем тебе Виктор? Человек, который ничего тебе не дает, никогда не полюбит ни тебя, ни твоего сына. Ты ему нужна до тех пор, пока ты им восхищаешься.

– Пап, ну что мне делать? – Гуля рассчитывала, что хоть отец поймет и поможет ей. Отец никогда ее не судил, не думал, права она или нет, он просто любил ее и не мог видеть, когда она была несчастна.

– Гуль, оставь меня. Я не хочу разбираться в твоих отношениях. Ну какой из этого Виктора муж? Мать по-своему права…

– По-своему… Сам всю жизнь пляшешь под ее дудку…

Шел восемьдесят четвертый год, Виктор Степанович уже два года как не брал в рот спиртное. Помимо лечения Кати, за жизнь которой Алка боролась шесть лет, помимо вывертов дочери, метавшейся от одного мужика к другому, Алка уже восемь лет лечила мужа от алкоголизма. Тот стал превращаться в пьяницу в Чехословакии, потом пошли запои, а затем, как начал пить, отмечая свое пятидесятилетие – с отделом, с руководством войсковой части, потом с министерскими, потом с райкомом партии, – так и не смог остановиться.

Алка нашла медсестру в наркологическом диспансере, которая согласилась лечить Виктора на дому: не дай бог, на работе кто-то узнает, тут же выгонят из партии и демобилизуют. Дочь, еще жившая с родителями, вместе с матерью таскала отцу тазы, когда того рвало после уколов, отпаивала его чаем с сахаром, поддерживая сердце. Отца вывели из запоя, с полгода он держался, потом снова сорвался, и все началось сначала. Лечение надо было скрывать от соседей, сослуживцев Виктора, от Гулиных приятелей. А Гуле было наплевать, что отец на грани, что он срывается уже в третий раз и стоит одной ногой в могиле, что в запое он становится буйным и нередко прикладывает к жене руку, что он плачет пьяными слезами, говоря, что пьет, потому что у него непутевая дочь.

Помог Виктору Степановичу выкарабкаться, пожалуй, именно Чуня, ставший для деда всем. Дед отдавал ему все, что когда-то отдавал дочери. Покупал ему железные дороги и велосипеды, доставал новые костюмчики и зимние импортные пальто, отстояв полдня в очереди в «Детском мире». На Новый год наряжал для внука самую большую елку. Пожалуй, в глубине души даже обрадовался разводу дочери: теперь ему ни с кем не надо делить Масю. Он брал отпуска уже не для поездок по курортам, а только чтобы сидеть с внуком на даче. Но главное, что теперь Виктор Степанович уже два года как не брал в рот спиртного и уже год, как строил дачу на Кубинке.

– Для внука, – с гордостью повторял он. – Мать у него непутевая, но, может, поумнеет с годами, да вряд ли… Кто, кроме бабки с дедом, о будущем внука позаботится. Лишь бы здоровья хватило. Моя задача – довести внука до пенсии.

В субботу, выйдя из метро «Аэропорт», Лена шла к дому Виктора. На разделительной полосе Ленинградки увидела портрет Андропова в траурной рамке и вдруг почувствовала, что на глаза наворачиваются слезы. Какой бы Андропов ни был, он был просвещенным и умным, он понимал, что как-то надо приближать страну к цивилизации. Даже папа при всей его ненависти к сталинизму и «органам», плоть от плоти которых был Андропов, был почти готов простить ему и Будапешт пятьдесят шестого, и Чехословакию шестьдесят восьмого. Не до идеологии, когда жрать нечего. Брежнев все развалил. Ни мяса, ни масла, ни молока. На нефть покупаем французские духи, колготки и мебель в соцстранах, чтобы народ в Москве совсем не оборзел. А в провинции практически голод. Андропов хоть какой-то порядок пытался навести. А сейчас придет опять какой-нибудь колхозный партработник, вроде маразматика и алкоголика Брежнева. Никогда эта свора геронтократов не допустит к власти никого, кроме серости. Даже Андропов для них был слишком умен…

Лена нажала кнопку звонка.

– Котенок, я тебя заждался, – Виктор всегда готовился к Лениным приездам, как к празднику, непременно бегал на рынок, запекал свинину, вымывал квартиру до блеска, накрывал кухонный стол крахмальной скатертью и ставил семейные хрустальные бокалы… Даже если кроме водки в доме ничего не было.

После утоления первого любовного жара он приподнялся на локте в кровати со словами:

– Нам на выходные дали почитать Войновича. «Ивана Чонкина».

Виктор читал «Чонкина» вслух, они покатывались со смеху: ничего более едкого, умопомрачительно смешного, Лена в жизни не читала и не представляла, что можно так написать об этой стране.

– Знаешь, у нас хлеб кончился. Я схожу… Быстренько… Ты не вставай, пожалуйста.

– И не подумаю. Приходи быстрее. Продолжим… Чтение тоже продолжим.

Лена выскочила в булочную. На нее вновь посмотрел грустными глазами портрет Андропова.

– Вить, – отсмеявшись над очередной главой Чонкина и направляясь в душ, сказала она. – У меня какое-то странное чувство. Мы лежим, занимаемся любовью, хохочем, а Андропов умер…

– И что? – спросил Виктор.

– Как «что»?.. Он же был совсем другой, чем все эти… Была хоть какая-то надежда…

– Ты о чем, какая надежда? Тебе жалко гэбэшника, утопившего в крови Восточную Европу, отправлявшего в психушку интеллигенцию?

– Ты не понимаешь… Остальные еще хуже. Теперь просто нет надежды…

– Это иллюзия, что она была. Ален, ты плачешь? Из-за Андропова? Ты с ума сошла?

– Ага, я сошла с ума. Мы ржем над Чонкиным, а Андропов умер… Страна погибает. Полный сюр… Я не могу больше слушать Чонкина, я не в силах смеяться. Не могу смеяться, когда мы все погибаем. Я не могу больше так жить, я не знаю, как мне вырастить ребенка, как не подохнуть тут.

– Котенок, счастье не вовне, а внутри нас. У нас сегодня есть Чонкин, есть свежий творог, я держу тебя в объятьях, это полное, всепроникающее счастье. Разве нет?

– Витя, я люблю тебя… Господи, какой сюр вокруг… Скажи, что ты меня всегда будешь любить, что мы будем вместе…

Броуновское движение

Весной в солнечном скверике на Большой Пироговке Виктор сказал Лене, что отношения стали для него мучительными. Почему – Лена уже не слышала сквозь разлившуюся внутри горечь. Она неделями лежала на животе на полу в своей квартире: только прижав живот к полу, можно было утишить разрывавшую солнечное сплетение боль. Полежав, подходила к зеркалу, смотрела на появившуюся наискосок от виска тонкую седую прядь. Садилась снова за пишущую машинку работать, снова вставала и ложилась на пол.

Сводило с ума и безденежье. Каждый месяц, отдав деньги за кооператив и «за ребенка», она решала, купить ли в этом месяце пудру или колготки. В столовой брала гарнир и кофе. Досыта ела только у родителей, считавших, что это ее очередная демонстрация. Летом один пожилой ухажер пристроил Лену внештатным автором на радиостанцию «Мир и прогресс», вещавшую на заграницу в качестве якобы независимой, хотя она была частью Гостелерадио СССР. Радиостанция разоблачала происки империализма в странах «третьего мира».

– С вами будет работать Николай Зимин, – главный редактор нажал на кнопку селектора. – Николай, зайди.

В кабинет вошел щуплый мужчина лет тридцати. Пока руководитель давал ему указания, Алена разглядывала своего редактора. Лысеет, подстрижен кошмарно, одет в жуткие твидовые брюки с манжетами по моде семидесятых и темно-малиновую полиэстровую рубашку. И еще ботинки на резиновом ходу, несмотря на июнь.

– Пойдемте, я вам расскажу, как мы работаем с внештатными авторами, и наметим темы, – обратился он к ней.

В большой светлой комнате сидели шестеро или семеро мужиков, усердно склонившихся над бумагами. Никто не поднял головы, но по макушкам было видно, что должное впечатление произведено. Несмотря на безденежье, Лене от матери досталось врожденное умение всегда выглядеть эффектно. В тот день на ней были серые бархатные брюки с белой блузкой и вишневые туфельки из магазина «Березка», подаренные год назад очередным ухажером. Присев напротив редактора и придав взгляду профессиональную строгость, за которой проступала аристократичная томность кокетки, она записывала наставления, периферийным зрением оценивая ситуацию.

Контингент был как на подбор, в облике, осанке и одежде читались мгимошно-журфаковское pedigree, связи, апломб и открытость романтике. «Н-да… – подумала она, – из всего букета мне, конечно, досталось…» Вполуха слушая редактора, размышляла, что раз уж к ней приставили Зимина, никто из этих калиброванных мужиков к ней не подойдет по причине мужской солидарности. Записав наставления, выпорхнула за дверь, держа осанку. Тут только сидевший у окна и особенно тщательно не замечавший ее начальник отдела поднял голову и на всю комнату произнес, обращаясь к своему лучшему другу, Коле Зимину:

– Что ты в нее уже влюбился, Зимин, мы все услышали. Но самое интересное в том, что и она в тебя влюбится! И женит тебя на себе, и ты всю жизнь будешь у нее под каблуком…

Первый материал редактор зарубил, второй – тоже. По поводу третьего сказал: «Надо встретиться». Входя в здание Гостелерадио, Лена решила, что если выбирать меньшее из зол, то гонорары важнее. Кое-как склепали материал, и Николай пошел проводить ее домой. С месяц он приглашал ее то на выставку в Манеж, то в кино, Лена не отказывалась, радуясь, что ее не тащат в постель. От Николая пахло электричкой и немытой толпой, с которой он ездил по утрам на работу из Ивантеевки, где жил с женой и дочерью – ровесницей Чунечки.

К концу лета Николай стал казаться Лене вполне милым: он так заботился о ней, всегда привозил что-то вкусное из комитетской закрытой столовой, видя, что она постоянно недоедает. В сентябре, уезжая в отпуск к матери в деревню, признался ей в любви, а приехав, двое суток ходил под ее окнами, пока Алена – так он называл ее, – с мамой были на даче. Возвращаясь домой, Лена наткнулась на него, бродящего во дворе вокруг помойки, продрогшего от октябрьского ветра и моросящего дождя…

С месяц Николай занимался выяснением отношений с женой, которая писала заявления в партком. В последний день октября перебрался в однокомнатную квартиру на «Академической», прихватив с собой два чемодана с одеждой, книгами и шахматами. Ленины подруги деликатно недоумевали, зачем та выбрала такого «мокрого и нахохлившегося воробышка», как выразилась одна из них. Родители отказывались знакомиться с Николаем, говоря, что им ни к чему встречаться с очередным любовником дочери. Мать добавляла, что со стороны «воробышка» фактор расчета налицо: раскрыл рот-то на дочь полковника с кооперативной квартирой, дачей и машиной, на которую вот-вот подойдет очередь.

Впервые Николая допустили в семью в новогоднюю ночь. Открывая бутылку шампанского, он не удержал пробку, которая, выстрелив в потолок, упала рикошетом в хрустальный бокал будущей тещи, разбив его.

– Удачный дебют, – заметила Алочка, которую Николай звал Наталия Семеновна.

– Чуня, – спросила сына Алена-Гуля, – ты никак не зовешь Колю, так не годится. Можешь звать его, как тебе удобнее: Коля, дядя Коля, Николай Иванович… Но никак не называть – нельзя, понимаешь? Ты же интеллигентный мальчик.

– Я буду звать его папа, – посерьезнев, ответил пятилетний сын. – Когда вы поженитесь. Сейчас не хочу звать его папой, вдруг ты опять передумаешь. И к другому имени привыкать не хочу. Лучше подожду.

В конце апреля играли свадьбу. Наталия Семеновна за праздник это событие не посчитала, а тут еще Чунечка слег с очередной ангиной и лежал в квартире бабушки и дедушки с температурой. На свадьбу позвали человек восемь – десять друзей, сообразно размеру однокомнатной квартиры. Отстояв с талонами для новобрачных очередь в сороковом гастрономе на Лубянке, Лена привезла домой сервелат, красную рыбу, икру. Решили делать фуршет из бутербродов: с хлебом сытнее, и не надо садиться за стол, которого не было. Самым приличным из одежды у Николая был зеленый бархатный пиджак, к которому они, напрягшись, купили фирменные джинсы. Алена надела рабочую серую юбку и кружевную блузку – свадебный подарок ее научной руководительницы. За час до отбытия в ЗАГС позвонила подруга, которая должна была быть свидетелем, сказав, что ее малыш тоже свалился с ангиной. Коля упросил стать свидетелем со стороны невесты Володю Калиновского, того самого начальник отдела, который в первый день их встречи предсказал, чем сердце успокоится…

Николай был до невозможности начитан, чуток, добр, неглуп и невежественен одновременно. Он свободно читал по-французски, который сам выучил в деревне Агарково, где электричество и телевизор появились лишь на рубеже семидесятых, но не мог на нем говорить: даже пять лет журфака не исправили произношение самоучки. Как и Лена, он прочел всю мировую классику, также по спискам, которые составлял в отличие от жены без помощи матери. При этом его любимым писателем загадочным образом был Фолкнер, а про Даниила Хармса, с литературными анекдотами которого его познакомила жена, сказал, что тот глумился над великой русской литературой. Коля считал, что в шестидесятые годы правильно было покончено с культом, но не соглашался, что мощь его Родины создана рабским трудом погибших в ГУЛАГе. Он не одобрял ввод войск в Чехословакию, но не одобрял и диссидентов. Группу «Битлз» считал идеологическим орудием империализма, призванным насаждать культ разнузданного секса и иллюзии братства в мире, которым на самом деле правит классовая борьба. Жена за полгода разъяснила Коле политику партии и правительства в своем лице, и тому пришлось оценить и «Битлз», и Хармса, и Войновича. Он стал поглощать посыпавшиеся именно в эти годы как из рога изобилия романы: «Слепящая мгла», «Белые одежды», «Жизнь и судьба», «Крутой маршрут»…

Лена поменяла фамилию сына, и тот стал теперь Котов Юрий Николаевич, по поводу чего его мать с усмешкой заявляла, что нашла себе мужа с правильным именем. Она прервала с Вардулем отношения, за исключением его встреч с Чунечкой по выходным – нерегулярных, когда у Вардуля было настроение, и не доставлявших Чунечке радости.

– Мам, у меня же есть теперь папа, – ныл он. – Зачем мне Вардуль…

– Он твой отец, и ты не можешь прервать с ним отношения, – Наталия Семеновна заняла неожиданную позицию.

– Мой папа – Коля Зимин, – ныл Чунечка…

– Время покажет, – загадочно отвечала Наталия Семеновна, на что Виктор Степанович, которого с семейством Кушенских-Хесиных роднило по крайней мере одно, – с рождением Маси только ему были предназначены все резервуары любви деда, – неизменно бросал одну и ту же реплику:

– Не слушай ты их, Мася, дураки они все. Иди с дедом с шахматы играть.

Жизнь Котовых-Зиминых приобрела характер рутины, подчиненной строительству дачи. Каждые выходные, круглый год… В обязанности Алены было отвозить семью туда на машине, но ишачить на стройке, а тем более на участке, где ее мать разводила клубнику, и – по совершенно непонятным причинам – картошку, было для нее невыносимо. Она ужасалась тому, что мать и отец таскали ведрами навоз из соседней деревни, подсыпали траву в газон, пололи картошку, грядки с овощами, вырезали палочки для помидоров в парниках и делали массу иной омерзительной работы. Убедить их в том, что они могут позволить себе покупать клубнику и картошку на рынке, было невозможно, гробить собственные выходные на этот мрак – тем более. В особенности, когда каждый уикэнд сопровождался неизбежным скандалом: надломленная алкоголизмом психика Виктора Степановича требовала разрядки.

За пятничным скандалом шла суббота, в течение которой Наталия Семеновна воздавала всем по совести и справедливости, к воскресенью в семье воцарялись покой и любовь, перемешанные с грустью, что выходные прошли, и горечью от того, что они опять принесли лишь усталость и душевное опустошение, а завтра на работу…

Коля принял удар на себя и выговорил для жены право не ездить на дачу по выходным. Он за двоих копал грядки, сажал и пересаживал по указке тещи кусты, таскал воду и навоз и радовался, что Алена в городе: отдыхает, отсыпается, делает маникюр, ходит с его приятелями в кино или еще куда-то… Наталия Семеновна выговаривала зятю, что тот распускает жену, а дочери – что та плохая мать, плохая дочь и жена.

Это было счастливое время, Лена решила наконец – с благословения матери – квартирный вопрос, обменяв два однокомнатных кооператива – ее и деда – на трехкомнатный и забрав к себе деда. Соломон теперь ходил с палочкой, слышал плохо, а соображал и того хуже. Обмен привел Лену снова на Волхонку ЗИЛ, по соседству с матерью. Колю повысили в должности и избрали парторгом, она сама – также после вступления в партию – стала старшим научным сотрудником, они выбралась из бедности. Чунечка жил на два дома, то у мамы, то у бабушки, благо лишь дорогу перейти. Лена в библиотечные дни, а вышедшие на пенсию бабушка с дедом – в остальные, возили его в бассейн, на французский – впридачу к английской спецшколе, той же, где училась мать.

Зимой, когда на дачу ездили не каждую неделю, выходные начинались с визита на рынок, причем не пешком, хоть рынок был и по соседству, а на «Жигулях»: не тащить же сумки на себе. Рост цен не ужасал, а даже веселил душу – они могли позволить себе почти все. С теплом вспоминали первые годы их брака, когда Коля привозил продукты из деревни, сколько был в состоянии увезти на себе. Они рассовывали по холодильнику яйца, банки с вареньем, присланным свекровью Александрой Ивановной, полюбившей невестку с первого взгляда, рубили на куски огромный кусок свинины, завертывали куски в целлофан и хранили всю зиму на балконе, где свинина то замерзала, то отмерзала сообразно погоде. Теперь же они выгружали из «Жигулей» творог, парную телятину, сумки отборной картошки и овощей, виноград, нарядные персики. И непременно цветы, каждую неделю – свежие. Гуля готовила невероятный обед – как и всему остальному, готовке она выучилась играючи, – радуясь, что за столом соберется вся семья: родители, дед Соломон, Чунька.

Рояль в кустах…

– Как нас принимали в ФРГ, это просто фантастика. Невероятно благодарная публика. Девушка от филармонии очень приятная. Мы все посмотрели, всюду поездили… – Танюшка, раскинувшись на диване, рассказывала о последних гастролях. Лена разглядывала сестру. Тоненькая, высокая, с блестящими черными волосами, распущенными по плечам и схваченными обручем, она прекрасно держалась, детская закомплексованность исчезла. Уверенная в себе юная светская дама, постоянно меняющая заграничные кожаные пальто, обтягивающие сапоги и необыкновенных расцветок кашемировые свитера.

Лена искренне желала, чтобы в ее нынешнем блестящем обществе журналистов-международников, куда она втягивала сестру, та нашла себе кого-то по душе. А уж избранник-то просто должен быть счастлив: красавица, талантливая пианистка с блестящим концертным будущим. Обитатели ее салона, как и – ранее – приятели Вардуля, ныне персоны нон-грата, заглядывались на Танюшку, кое-кто приглашал на свидания, но всякий раз что-то не склеивалось. Из-за чего, Таня сестре не рассказывала, и что у Тани было на уме, сестра не ведала. Но внезапный Танин выбор поверг ее в шок.

Таня объявила, что выходит замуж за Бутлицкого – друга Вардуля! Ирка с Виктором Пикайзеном зятя, однако, одобрили, впрочем, они бы одобрили любой Танин выбор. Или почти любой. Алка, конечно, взвилась.

– Ира, ты же знаешь, что за друзья у твоего будущего зятя! Вардуль, прожигающий жизнь и семейный капитал, я имею в виду связи, положение… Вырождающаяся семья: гениальный дед, вздорный и мелочный сын, всю жизнь тиранивший жену и считавший делом чести подмять под свои привычки и нас, и инфантильный внук, – так теперь о семье Вардулей отзывалась Алка. – Второй дружок вашего зятя довел жену до самоубийства и женился на профурсетке. И ты отдаешь Таню в такое окружение?

– Ну, Ала, не мое дело разбираться в ваших отношениях с Вардулями…

– Как ты можешь так говорить? Ты вспомни хотя бы, как эта семейка отобрала у нас квартиру!

– Алочка! При чем тут Бутлицкий? Нам он нравится. Интеллигентный еврейский мальчик, научный сотрудник…

– …до сих пор не в состоянии защитить диссертацию и протирающий штаны в курилках и пивных…

– Алочка, тебе и нынешний Гулин муж не нравится. Нельзя навязывать дочерям свое представление о счастье.

Накануне свадьбы Ирка позвонила Алке в некоторой сконфуженности.

– Алочка, мы ждем вас с Виктором на свадьбу. В ЗАГС – так они решили – поедет только Танина подруга-свидетель и Вардуль со Злобиным. Родственники приглашены в ресторан…

– Конечно, Ирочка, мы придем, конечно. А что, Гулю Таня в ЗАГС не приглашает тоже?

– Ну-у… так они решили. Таня сама писала приглашения в ресторан, просила меня, чтобы я передала их тебе и Виктору…

– Ты хочешь сказать, что Гулю она вообще не приглашает?!

– Алочка, я в это не вмешиваюсь. Жених против. Не думай, Тане я все выговорила… Но она не хочет им перечить. Да и Гуле самой, вероятно, будет неуютно в их компании.

– Ты хочешь сказать, что твоя Таня променяла семью на дружков Вардуля?

– Алочка, прошу тебя… Ради семьи. Вы с Виктором должны прийти…

– Хороша сестрица, нечего сказать, – Коля Зимин выслушал возмущенный рассказ жены. – Тебя что, это расстроило?

– Коль, какая-никакая, это моя сестра. Мы вместе росли. Ты помнишь, в какой нищете я жила с ребенком? Ты помнишь, как Вардули меня чуть ли не с милицией выдворяли из квартиры вместе с их собственным внуком? Теперь Таня зовет на свадьбу Вардуля с его рижской девкой, зовет Злобина с Хакамадой, которые на пару довели до самоубийства злобинскую жену. Мне эта шобла не простила и не простит мое отношение к этому кошмарному самоубийству и скандал при разводе. А Таня делает вид, что ничего этого не знает. Она просто демонстративно плюет мне в лицо!

– Что ты себя накручиваешь…

– Таня поставила крест на наших отношениях. Просто дура… Взять и так, походя, развалить всю семью…

– Ален, ты уверена, что было что разваливать?

– Не знаю… Танька просто вымещает на мне свои детские комплексы. Всегда мне завидовала, хотя никогда не понимала, как мне было трудно выживать среди этой гребаной золотой молодежи в университете, как я боролась с нищетой после развода. Она-то всю жизнь купается в лучах отцовской славы, а сама, между прочим, ничего из себя не представляет. Подонок Бутлицкий и не меньшие подонки Вардуль и Злобин с такой легкостью науськали ее против сестры…

– Гуль, хочешь, мы тоже не пойдем на свадьбу? – неуверенно спрашивал отец.

– Нет! – хором настаивали уже и Гуля, и Алочка. – Надо идти! Мы должны быть выше этого. Худой мир лучше доброй ссоры. Если и родители не придут – это будет означать полный разрыв.

– Не хочу никуда идти… – упирался Виктор Степанович и тут же, вздыхая, добавлял: – нет, надо идти… Хочешь не хочешь, надо… Хотя бы чтобы поддержать честь дочери. Вы сейчас в Пярну уедете, там встретитесь, на курорте все, может, и сгладится…

После Николиной Горы Пикайзены уже лет восемь проводили лето в Пярну, снимая полдома в самом шикарном зеленом районе у пляжа, Лена тоже уже не первый год вывозила туда сына. Чунькина наследственная аллергия с осени до весны проявлялась сменяющими друг друга бронхитами, гайморитами, отитами, но едва они выгружались в Пярну из такси, взятого на вокзале в Таллинне, как у него открывался нос, к вечеру исчезали насморк и кашель, к утру он выздоравливал полностью, и целыми днями в течение полутора месяцев плескался в ледяной воде, лепил из песка дворцы и крепости на пронизывающем морском ветру.

Коля Зимин, увидевший море впервые в жизни, больше всего был поражен тем, что в реальности оно оказалось точно таким, каким он тысячи раз видел его в кино и по телевизору, и одновременно совершенно иным. Солоноватая, серо-сизая холодная, совсем не похожая на речную, вода, сливающееся с ней небо, ощущение головокружительной бесконечности. Холодный ветер – если стоять в рост на пляже – и тут же тепло укромных местечек в дюнах, еле слышный шепот мелководного залива… Он не знал, что точно такие же чувства испытывал Виктор Котов тридцать лет назад, когда впервые очутился на море, тоже на Балтийском и тоже благодаря жене. Барышня четвертого поколения семьи Кушенских, как и ее мать, открывала мужу, «человеку совсем не нашего круга», новый мир.

Восьмидесятые, самые глухие и унылые своей бессобытийностью годы текли плавно, уютно. В семье протекали невидимые химические реакции между старым укладом и новыми материями, принесенными мужьями наследных принцесс третьего поколения и, конечно, временем. Принцессы строили свою жизнь сообразно своим новым представлениям, не задумываясь о многом, как и их матери, и их бабушки, но в отличие от них хорошо осмыслив свой путь и свое время. А время позволяло им – в отличие от матерей и бабушек – обустраивать свою жизнь по-своему, и у каждой было понимание, что никто иной за них этого не сделает. Именно это понимание роднило их друг с другом, хотя принцессы и не разговаривали уже который год. Гены любви, взращиваемые тремя поколениями, смешение кровей и характеров, давшее силы искать свой собственный путь, трудолюбие, заложенное бабушками, и ясное целеполагание, культивировавшееся матерями, превратили и Лену, и Танюшку, и Татку в трех разумных эгоисток.

Лена после обеда лежала с книжкой на диване, в кровати посапывал Чунька, разморенный на пляже. Коля отправился купить продуктов и пройтись по центру.

– Встретил, Ален, сейчас в центральном сквере твою сестрицу. Смотрю, сидит на лавочке с мужиком. Черноволосый, лысеющий, весьма упитанный. Муж Бутлицкий.

– Да? Уже приехали?

– Ну, раз сидят в скверике, значит, приехали. При виде меня изобразили крайнее изумление: «Вы тоже отдыхаете в Пярну в этом году?»

– Действительно, как не изумиться. И что дальше?

– Присел, поговорил. Этот хмырь все пытался меня поддеть… Таня спросила: «Тут такие хорошие рестораны, а вы дома питаетесь? Все деньги копите? Узнаю свою сестрицу». При этом смеялась, дескать, это шутка. Таня явно беременна.

– Да ты что? И ничего мне не сказала? Ни что едет в Пярну, ни что ждет ребенка. И что, она не хочет с нами встречаться?

– Она, или ее муж, не знаю, но желания встречаться я не заметил. Дал им наш адрес, сказал: «Заходите в гости». Они пожали плечами. Вот и поговорили.

Новый раскол и новое «после»

В Пярну Лена с Колей в обед бежали с пляжа домой, не пропустить телевизионную трансляцию XIX Всесоюзной партконференции. Они хотели верить и не верили, что стране, определенной им рождением, возможны перемены. Осенью Лена почувствовала ветер приближающейся революции, гулявший по Москве. Все зачитывались сборником «Иного не дано», в лексиконе появились слова «гражданское общество» и «Homo Sovieticus». Страна и их семья слушали новых оракулов – Шаталина и Попова, Афанасьева и Бунича, яснее ощущая полураспад страны, растянувшийся во времени то ли на три, то ли на четыре поколения, а возможно, и на несоизмеримо дольше…

Именно в предреволюционные годы, один за другим, ушло старшее поколение семьи из квартиры на Большом Ржевском. Первой умерла тетя Рива, которую любимый племянник – сын давно скончавшейся сестры Марии Анатольевны, бывшей некогда балериной, – спихнул в дом престарелых, предварительно прописав в ее комнате собственного сына из Липецка. В доме престарелых за тетей Ривой ухаживали, как водится, Алочка с Виктором. Снова готовились паровые котлеты, варились морсы, снова с сумками они ездили каждое воскресенье кормить, мыть Риву, ставить ей клизмы, ругаться с нянечками, платить за свежие простыни. Рива оживала только, когда к ней приезжала Гуля. Несмотря на слабеющий мозг, она радовалась каждой ее новой статье, просила Гулю почитать вслух, понимала прочитанное, выносила суждения.

Вслед за Ривой умер Соломон. Алка, жалея дочь, забрала отца к себе на Болотниковскую, где тот провел последние пару месяцев жизни и умер тихо: от старости, безумия и бессмысленности дальнейшей жизни.

Маруся боролась со смертью долго, с тех пор как в восемьдесят четвертом в возрасте восьмидесяти восьми лет упала, сломав шейку бедра. Ее прооперировали, Ирка забрала мать из больницы к себе на улицу Чехова, и несколько лет самоотверженно ухаживала за ней, неизменно возила летом в Пярну. В Таллине на перрон Виктор Пикайзен выкатывал тещу в коляске, семейство долго и тяжко грузилось в такси. По Пярну Марусю возили в той же коляске, по дому же она пыталась передвигаться сама при помощи ходунков. Последние полгода жизни она провела в постели в бывшей Танюшкиной комнате.

Танюшка же жила в том же доме, что и родители, в однокомнатной квартире на последнем этаже, с Бутлицким и ребенком. Жила недолго, потому что когда сыну Игорьку только исполнился год, Таня развелась с мужем. Котовы, приехав после похорон Маруси помянуть ее, увидели, что Игорька на руках носит новый претендент на Танины сердце и руку. Театральный режиссер, приехавший за признанием в Москву из Минеральных Вод, по имени… Виктор. Да, снова Виктор! Ирка и Виктор Александрович Пикайзен были в шоке, считая Таниного Виктора бездельником и бездарностью. Ирка помнила о своей готовности принять любой выбор дочери, но этот переходил уже все границы. Лена толком не запомнила Виктора, в памяти осталось только уже чуть стареющее одутловатое лицо с темными волосами, подернутыми сединой. Она не радовалась своему реваншу над сестрой и не сопереживала ей, ей просто стала безразлична и Таня с ее новым мужем, сыном и даже, пожалуй, ее родителями. Ее занимали только мысли о том, как ей ухватить волну новой жизни, которая понесет ее дальше, в океан бесконечного единого мира, куда вот-вот ринется ее страна.

Осенью того же года, ночью, под колесами безымянного автомобиля погиб возвращавшийся из своей консерватории Моисей. Нашли его лишь под утро.

Второе поколение ушло полностью. Сквозняки пустеющих на Большом Ржевском комнат выдули из шумного семейного гнезда остатки дворянского духа, запахи Милкиных пирожков, звуки скрипки, рояля, контрабаса. В нее заселялись новые люди с другими запахами, мыслями и заботами. Уже никто не помнил, где находилась Собачья площадка. Большая Молчановка прерывалась, едва начавшись, проспектом Калинина и странным образом вновь возникала крошечным обрывком, охранявшим лишь школу, где учились Алочка, Люся Косыгина и Галя Савченко.

Мишка остался в квартире на Ржевском совсем один. После расстроенного заботливыми руками любящих сестер брака он превратился в старого бобыля. Дома не готовил, ходил пить кофе с молоком за десять копеек с ватрушкой или парой пирожков в Новоарбатском гастрономе, старел от полной бессобытийности своей жизни, с каждым годом приобретая все большую старческую сварливость, хотя ему было пятьдесят. В гостях у сестер радовался только еде, а разговор – на любую тему – вызывал раздражение из-за полного непонимания его точки зрения ни сестрами, ни их мужьями, ни миром вообще. Брюзжал и вздыхал, говоря, что жизнь прошла за понюшку табака, и даже сестры не находили, что на это возразить.

Но скорби в семье не было, как не было ее в стране. Были ожидания большой перемены, на которую еще несколько лет никто не смел надеяться, которая принесет… Свободу? В сущности, семья никогда не знала несвободы, кафкианство осознается лишь в сравнении. Счастье? А оно всегда было с ними. Не исчезало ни в двадцатые, ни в тридцатые, ни даже в войну. Они смеялись и ездили на дачи в электричках, играли в волейбол и в преферанс, радовались успехам детей – сначала Алки, Ирки и Мишки, теперь Гули, Танюшки, Татки, они радуются двум малышам – Чунечке и Журочке, как Ирка прозвала внука Игорька.

Большая перемена

– Олег Тимофеевич, я Лена Котова, Институт востоковедения. Ваш избиратель. Хочу помогать в вашей избирательной кампании.

В марте восемьдесят девятого Лена Котова пришла в Институт мировой социалистической системы, напоминавший революционный муравейник и решительно прошла в кабинет академика Олега Богомолова, который баллотировался в депутаты Верховного Совета СССР. Через месяц она стала вторым лицом в штабе Богомолова, ее стали приглашать на заседания формировавшегося штаба оппозиции: Гавриил Попов, Юрий Афанасьев, Галина Старовойтова из Ленинграда, Бурбулис и Музыкантский, доверенные лица Ельцина, председатель общества «Мемориал» Лева Пономарев. После их избрания депутатами Лена Котова стала ответственным секретарем «Межрегиональной группы». Ночами она просиживала в Доме ученых с такими же энтузиастами, жаждавшими превращения России в либеральную демократию. Они писали программы, листовки, составляли какие-то списки, готовились к республиканским и местным выборам. Движение «Демократическая Россия» уверенно шло к захвату законодательной власти, выводя по воскресеньям каждый месяц на Манежную площадь до миллиона человек, требовавших отмены шестой статьи Конституции – о руководящей роли КПСС в обществе. Виктор Степанович Котов, уже с совершенно больными ногами – сказывался приобретенный еще во время войны эндартериит, усугубленный десятилетием алкоголизма, – вместе с Наталией Семеновной ежедневно часами ходил по району, расклеивая листовки в поддержку Ельцина.

Лена Котова прошла в депутаты Моссовета, победив четырех конкурентов. Когда она бралась за что-то, то делала это без оглядки: ради победы обошла все до единой квартиры в своем округе. Вместе с ней с листовками ходили муж, сын, подруги, приятели по работе. Никто не спрашивал себя, зачем они это делают, все знали, что иного не дано. На работе Ленину активность одобрять побаивались, но на прогулы смотрели сквозь пальцы и разрешили печатать на институтском полиграфическом оборудовании ее листовки, которыми группа поддержки заполняла почтовые ящики квартир округа.

В Моссовете Лену выбрали, конечно же, председателем комиссии по экономической политике, она вошла в президиум. Бросила свой авторитет на поддержку Юрия Лужкова, которого Гавриил Попов выдвинул на пост главы правительства. Ее и остальную «верхушку» «Демроссии», захватившую в Моссовете руководящие посты, называли «пособниками старой власти» остальные депутаты – никуда не пробившиеся, но всего алкавшие интеллигенты-неудачники, лишенные конструктива, реализма и способные лишь до исступления бороться «против».

Лена не мыслила категориями «диалога с властью», которых не было в лексиконе того времени. Скорее она, как и другие яркие представители «Демроссии» – Вася Шахновский, Олег Орлов, Женя Савостьянов – видела себя в правительстве новой страны – вместе с Явлинским или Чубайсом. Желание дела, причастность к переустройству страны, амбиции молодости…

Лужков и Попов, понимающие, что энергию самых авторитетных депутатов стоит поставить на службу исполнительной власти, хотя бы для того, чтобы законодательная не путалась под ногами бесконечными прениями у микрофонов – быстренько пристроили закоперщиков к делу. Шахновского сделали управделами правительства, Савостьянова – главой московского КГБ, а Котову – председателем Москомимущества, поручив ей приватизацию «всея Москвы». Борис Николаевич Ельцин – когда Лене доводилось бывать в Кремле – привечал Лену: ему импонировали ее прямота и напористая хватка.

Первый месяц в Москомимуществе был адом: старая бюрократия сопротивлялась новому начальнику и пришедшей с ней беспомощной, неумелой команде. Помогали только вылупляющиеся в те годы из кооператоров будущие капитаны бизнеса, ездившие уже с охраной, но еще на советских «Жигулях»: Миша Ходорковский и его соратники, Володя Гусинский, президент компании «Мост». Компьютерщики «Менатепа», еще не банка, а не вполне понятной комсомольской финансовой компании, силой заняли машинный зал Москомимущества, поставили новую сигнализацию и охраняли к нему подступы с неделю, пока котовская «гвардия» обучалась премудростям обращения с базой данных недвижимости и предприятий. «Мост» поставил за свой счет охрану в здании комитета и подарил его руководству три компьютера, в ту пору экзотическую диковинку.

Лена едва отметила в сознании, что Виктор, новый муж Тани, помыкавшись по московским театрам, отбыл в Арзамас. Потом вернулся, потом, кажется, отбыл снова. Он постоянно твердил о том, что уедет в Израиль, а Ирка больше всего боялась, что ее глупая дочь поедет следом, поставив крест на своей концертной карьере. Алочка с Виктором Котовым активно обсуждали с Иркой Танину судьбу, причины ее развода с Бутлицким, причины неприязни Виктора Александровича Пикайзена к новому «зятю», с которым Таня не хотела ни расставаться, ни расписываться. Для Лены же сестра, как и очень многое из ее прошлой жизни, перестала существовать. Водоворот революционной страсти, постоянный надрыв… Омут, засасывающий безвозвратно и высасывающий до остатка. Сил хватало лишь не забывать сына, которого она перевела из своей бывшей школы, пришедшей в упадок, в одну из лучших – у метро «Парк культуры». Девятилетний Чуня ездил теперь в школу самостоятельно на метро с пересадкой на Павелецкой, а в остальном…

Лена и Коля приходили в отчаяние, открывая дневник сына. Математика: двойка и двойка. История: «три», английский: «три», «четыре», «три». Литература: «два», «два», «кол», «кол», и снова частокол двоек. По вечерам сын сообщал, когда мать спохватывалась, что дневники забрали на проверку и отдадут к выходным. Нередко в тот же вечер дневник находился под диваном, заполненным пестрыми записями: «Ваш сын систематически не делает домашнее задание», «Требую немедленной явки родителей в школу».

Летом, уже не в Пярну, а в Юрмале, они по утрам занимались математикой и историей. Гуляя вдоль моря, полтора часа разговаривали только по-английски, за что в Булдури Чунечке полагались взбитые сливки, затем шли обратно, говоря по-французски. Юра не был тупым или даже бестолковым, он был просто лентяем, ненавидящим школу, преподавателей и процесс обучения как таковой. Матери в этом он признаться не мог, говорил, что будет стараться.

Лена теперь часто ездила за границу: в Варшаву на международный форум политиков посткоммунистических стран, в Словению на семинар по приватизации, где познакомилась с Джеффри Саксом, Григорием Явлинским, в Прагу, где три дня слонялась по кофейням с Александром Шохиным. В Москве же из ее кабинета не вылезали иностранцы: журналисты жаждали понимания происходящего, инвесторы пытались застолбить поляны, не понимая, что в зыбком болоте отсутствия институтов собственности и их защиты застолбить ничего невозможно, политики, общественные деятели, чиновники Международного валютного фонда, Всемирного банка, Комиссии европейских сообществ – все стремились к диалогу с «новой Россией». Их российские туры проходили через стандартные вешки: Гайдар, Чубайс, Шохин, Явлинский и Котова. Больше из политиков, демократов-рыночников по-английски толком говорить никто не умел.

Лена познакомилась с Биллом Мариоттом, Памелой Гарриман и Генри Киссинджером, с руководством инвестиционных банков половины Уолл-стрита, с миллиардером из Вермонта, собравшимся вместе с бывшим премьером Рыжковым приватизировать «оборонку», и с полусумасшедшим английским лордом, задумавшим купить ГУМ. Лорд, то ли двоюродный брат принцессы Дианы, то ли еще какой-то родственник королевской семьи, часами прокуривал Ленин кабинет дорогими сигарами и рассуждал о сексапильности женщин во власти. Все это было ново, захватывающе, казалось значительным, ведущим к совсем иным отношениям людей в мире. Лена забывала порой и про работу, точнее, считала разъяснения иностранцам таинств, происходящих в ее стране, неотъемлемой ее частью.

Как-то в столовой для руководства к ней подсел интересный мужчина лет на десять старше ее и завел шутливо-живой разговор. Привычной манерой поведения Лены было держать дистанцию и общаться сухим тоном с чиновниками «из бывших». Мужчина смешил ее анекдотами, а она, не забывая о том, что надо держать спину и хранить на лице аристократическое выражение, отщипывала вилкой крохотные кусочки селедки под шубой, прикладывая к губам накрахмаленную салфетку.

– Предлагаю перейти на «ты», – мужчина протянул ей ладонь лодочкой. – Володя Евтушенков, председатель Комитета по науке и технике. Надеюсь, поработаем вместе. Поработаем, Ленусь? Главное, будь проще, и люди к тебе потянутся…

Земляничная поляна

В девяносто первом, когда Лена была на очередном форуме в Болонье, позвонила мать: отца диагностировали с раковой опухолью в мозгу, судя по всему – метастаза. Где первичный источник – по словам врачей, искать бессмысленно, он мог быть и в печени, измученной алкоголем, и в поджелудочной железе, и в прокуренных легких. Гусинский помог устроить отца в номенклатурную больницу, Лена возила отца к лучшим врачам, делала томограммы. Отец терял вменяемость, время от времени на него накатывали приступы буйства, затем рассудок возвращался, его забирали домой. Лежа на диване, он стонал…

– Доченька, болит голова…

Гуля гладила его по голове, по лбу, по лысине, стараясь, чтобы пальцы скользили как можно более нежно, стараясь облегчить его страдания. Отец засыпал ненадолго, потом просыпался. Внезапно вскакивал и говорил, что ему надо срочно в магазин. Он был силен, Алочка и Гуля висли у него на руках, но он вырывался, с трудом спускался с лестницы, выходил на улицу, при этом на чем свет ругая жену и дочь, которые держат его в заточении.

– Уйди, убью! – кричал он на жену. Алке ничего не оставалось, как красться за мужем следом на отдалении, потому что тот мог и не найти дорогу домой.

В это время Лену в качестве представителя власти пригласили в турне по Америке. «Дети и взрослые за чистую экосферу»… Или за мир… Она потребовала и билет для сына. Две недели колесили по стране: Вашингтон, где спали в школе, природный заповедник неподалеку, где спали в домиках в спальных мешках. Питались даже не в McDonald’s, а в еще более дешевом Hardy’s… Потом группу повезли куда-то в Теннесси, пожить в семьях местных жителей-волонтеров. Лена с Чунечкой оказались в доме милейших пенсионеров, которые возили их по окрестным развалам, где Лена выбирала майки-тишотки для сына, мужа и себя самой, по магазинам уцененных товаров, где была куплена пара нарядных шерстяных кофточек, для себя и для мамы. Группа ездила слушать музыку кантри в город Гейдельсберг – диковинный и одновременно страшно провинциально-американский, – затем отправилась в пятидневный поход в горы, к водопадам. В какой-то момент Лене надоела питаться фаст-фудом, спать в спальном мешке и мыться в общем душе. Она позвонила знакомым инвесторам, горевшим желанием поучаствовать в российской приватизации. Те с радостью купили ей и сыну билеты на самолет и привезли их в Сан-Франциско.

В Сан-Франциско днем Лена общалась с инвесторами, а вечером ходила с Чуней поесть в китайские кварталы. Умудрились купить Чуньке яркую и теплую зимнюю куртку всего за двенадцать долларов. Из Сан-Франциско она позвонила в Нью-Йорк, в «Морган Стенли»: нет ли у них тем для разговоров, раз уж она в Америке?

Тем было так много – «Морган Стенли» пытался стать генеральным консультантом правительства Москвы по управлению недвижимостью, – что их с сыном тут же снова посадили в самолет, а из аэропорта привезли в «Хелмсли Пэлэс» на Седьмой авеню. Лена не представляла, что на свете бывают такие отели. А уж что она будет в нем жить с сыном…

В «Морган Стенли» работали не дураки, они понимали, что профайл их главного российского контрагента надо раскручивать. Лена выступила с докладом о российской экономике в фонде Heritage и с речью перед городским советом Нью-Йорка.

– Тебе нужно что-то купить? – спросил ее управляющий директор «Морган Стэнли», длинный и яйцеголовый WASP[4].

– Только туфли для мамы. Обязательно красивые и очень удобные, мягкие.

– Знаю неподалеку прекрасное место…

– Bill, мне нужны недорогие…

– Понимаю.

В магазине Лена ужаснулась:

– Билл, тут все туфли по сто пятьдесят долларов.

– Еlena, это обычный магазин для верхушки среднего класса.

– Нет, дорого…

Наутро она подскочила к секретарше Билла:

– Где мне быстро купить дешевые колготки?

– В подземном переходе. Хочешь, вместе сбегаем?

В переходе Лена накупила по стопке колготок и трусиков и четыре пары нарядных и удобных туфель по десятке – себе и маме.

В последний день Лена и Чунька гуляли в Central Park, смотрели на бегающих трусцой людей, на женщин, прогуливавшихся с колясками и собачками… На здание Дакоты и башни Сан Ремо.

«Let me take you down, ‘cos I’m going to…

Strawberry fields. Nothing is real

and nothing to get hung about.

Strawberry fields forever[5]».

Земляничная поляна, вот она, под ее ногами. Она стоит на лужайке, названной в память о Джоне Ленноне, убитом в нескольких шагах отсюда. Земляничная поляна. Все картинки в библиотечных журналах оживали, все мелодии «Битлов», Синатры требовали признания их реальностью. Что же ей делать? Теперь уже не только ради себя, но и ради сына, который должен расти только в этой стране, в огромном, уродливом и самом красивом городе на свете, в Нью-Йорке, и никогда не знать нужды, страха и несвободы странной страны, где царит хаос и вечно длящийся полураспад.

«Living is easy with eyes closed,

Misunderstanding all you see…»[6]

Конечно, она и другие, такие же как она, у которых глаза открыты, сделают их страну другой! Но это когда будет, а сыну нужен этот воздух сейчас. Она забыла о кубике Рубика, а земляничная поляна напоминает, что она так и не сложила его. Это мама считала, что главное – сделать карьеру и примкнуть к высшей касте, как диктовало мамино время. Лену же закрутил водоворот революции, перемен, горячечных надежд и иллюзий, и она бежит без остановки, не задумываясь, а куда, собственно? В высшую касту? А зачем? Все равно бег в колесе, все равно клетка, все равно она стоит закрытая на окошке. Может, не бежать надо, а плюнуть на московское правительство и идти хоть полы мыть в McDonald’s, чтобы выпихнуть ребенка из клетки? Лена не думала, как Алка, о том, какие барьеры в жизни должен взять ее сын, она была готова взять их для сына сама.

На Болотниковской радость рассматривания американских подарков заставила ненадолго отступить царившую в доме безысходность. Отец с трудом натянул на себя sweatshort с символикой яхт-клуба Сан-Франциско – только там Гуля смогла найти безразмерную XXXL. Отец сидел на табуретке в кухне и гладил руками рисунок у себя на груди. Говорил он уже невнятно, повторяя лишь: «Якорь… дочь… Мася деду якорь привез…»

Посовещавшись, мать с дочерью решили отправить Чуню за город – лето, ему нужен воздух, не нужно видеть страданий деда. Большой парень уже, только рад будет свободе. Лена поселила сына в отдельном номере дома отдыха Моссовета «Отрадное» в пяти километрах от МКАДа, через два дня на третий ездила его навещать после работы. Юрке в «Отрадном» нравилось все: никто не заставляет есть, гулять можно хоть до ночи, компания ровесников – огромная. Он, похоже, был влюблен во внучку одного из руководителей Мосстройкомитета – белокурую Яну Краснянскую. Стирая джинсы сына, Лена нашла в кармане записку, написанную его почерком: «Если ты меня любишь, положи записку в холле второго этажа под диван. Юра».

На выходные Лена взяла себе и Николаю двухместный номер, чтобы побыть с сыном.

– Мам, ничего, что мы уедем?

– Езжай, доченька, не сидите в городе в жару. Папе лучше, я завтра поеду в больницу, а в следующие выходные ты меня сменишь.

Всю субботу они купались, вечером отправились на танцы. Воскресным утром Лена позвонила матери, та уже собралась ехать к отцу, говорила, что накануне у него стабилизировалось давление, снизилась температура, он, правда, в забытьи, но болей нет. Есть шанс, что пойдет на поправку. После завтрака они поплыли на лодке по озеру, Чуня сидел на носу, болтая ногами в воде. Причалили к другому берегу, взяли корзинку с пикником, побрели в глубь леса. Перекусив, Николай с сыном пошли играть в мяч, а Лена, вымотанная за неделю, задремала на надувном матрасе…

Она проснулась как будто от толчка изнутри и резко села. Она точно знала, что сейчас полдень. Внутри что-то торкало, и она знала, что это.

– Чунечка, нам с папой надо домой. Мы тебе уже надоели, тебя ребята заждались, девочки.

– Мам, приедешь в среду?!

– Приеду, обязательно.

Сына побежал к приятелям, а Лена с Николаем сели в пропеченные солнцем «жигули» и понеслись по Пятницкому шоссе.

– Ален, ты что так гонишь?

– Коль, как только увидишь телефон-автомат, скажи…

Она с трудом запихнула гривенник в прорезь, набрала номер. Мать ответила со второго звонка…

– Мам…

– Все кончено, – Алка в точности повторила слова Соломона, когда тот, тоже в ответ на Гулин звонок из телефона-автомата, сказал, что умерла бабушка.

Виктор Степанович Котов умер в воскресенье, ровно в полдень. Он не мог умереть в другой день и в другой час. Это было ясно, еще когда родилась его дочь, которой он оставил все: гены, характер и семью.

В понедельник Лену утешал Лужков, распорядившийся выделить место на Троекуровском кладбище: «Отец у тебя, Лен, герой войны, полковник…» Вечером, придя домой, в свою панельную трешку на Варшавском шоссе, Лена села на пол и закричала, завыла по-звериному, в полный голос…

Хоронили отца с почестями, разве что удалось отговорить руководство части от оркестра, но подушки с орденами и медалями за гробом печально несли. Кто и какие произносил речи, Лена не помнила. Когда глаза собравшихся повернулись к ней, она смогла лишь произнести: «Папа, прости меня… Ты был необыкновенным отцом… И я, и твой Мася… мы всегда будем тебя любить».

К концу недели Лена увезла в «Отрадное» на две недели всю семью. Мама с Чунькой будут там жить, они с Колей – приезжать по вечерам и на выходные. В ночь на воскресенье – ровно через неделю после ухода отца – она проснулась около пяти, опять что-то торкнуло. Вышла на улицу, постояла. Глаза слипались. Забралась в машину, свернулась калачиком и заплакала. Стала проваливаться в дремоту, и снова торкнуло, стало не хватать воздуха.

Лена выбралась из машины, посмотрела на небо, где уже взошло июльское солнце.

– Папа, я была за тобой как за каменной стеной, – ей нужно было сказать это вслух, громко, чтобы отец услышал. – Теперь я совсем одна, ты их оставил на меня, и я теперь в ответе за них.

Стяг и памятник

Ровно через три недели после смерти отца Лена рано утром в понедельник лежала в ванне. Вошел Николай:

– Ален, военный переворот…

– Переворот?

– Объявили, что Горбачев в Форосе отрекся от президентства. Власть перешла к какому-то чрезвычайному комитету. Во главе недоумок Янаев из профсоюзов, а еще Крючков из КГБ, Пуго, министр обороны Язов и еще какой-то гамак уродов.

– Что? – Алена выскочила из ванны, набросив полотенце, метнулась к телевизору.

Ее водитель, татарин Саша, приехал вовремя, они мчались по пустому Варшавскому шоссе, а у Лены в голове был полный сумбур… «Все вернулось… Ясно, они не сдадутся. Для начала всех пересажают, границу, конечно, закроют. Мы с Чунькой больше никогда не будем гулять по Central Park. Странно было надеяться на что-либо иное».

В Москомимуществе, конечно, никто не работал, все слонялись по комнатам, Ленина «гвардия» сбилась у нее в кабинете. В телевизоре, кроме периодических повторов «Заявления советского руководства», крутили лишь привычное «Лебединое озеро». Задребезжала кремлевская вертушка: в десять Лужков собирает заседание московского правительства.

Черная «Волга» спускалась вниз от площади Дзержинского по проспекту Маркса, чтобы свернуть на улицу Горького. Центр города был полон военной техники. Красный дом – Моссовет – оцеплен. Машина остановилась у кованых ворот: внутрь двора, куда обычно заезжали машины членов правительства, машину не пропустили.

– Саша, возьмите кольцо, отдайте Люсе, пожалуйста. Это бабушкино, с бриллиантами. Езжайте назад на Кузнецкий и ждите моего звонка, не болтайтесь тут. Если я не буду звонить, выполняйте указания моего зама, Юрия Федоровича.

– Не волнуйтесь, Елена Викторовна, все сделаю. Приеду за вами к обеду или сразу после.

– Я не волнуюсь, Саша, вы просто точно исполняйте, что я вам говорю, без суеты, ее сегодня и так много.

Елена вошла в зал заседания правительства. Чиновники рассаживались по местам. «Ну что, Елена Викторовна, страшно? Кончилось ваша дерьмократия…» – вполголоса сказал, проходя мимо нее, бывший секретарь Севастопольского райкома партии Брячихин, проигравший в свое время выборы в депутаты Верховного Совета СССР именно Олегу Тимофеевичу Богомолову, и с тех пор ненавидевший Котову. А Лужков сделал этого упыря префектом, почему? Потому что крепкий хозяйственник… «Сучье племя…» – подумала Лена.

В зал бодрым шагом вошел Юрий Михайлович. «Кучка самозванцев пытается захватить власть в стране. Этот номер у них не пройдет…»

На всю жизнь Лена запомнила, какую благодарность она испытала в тот момент к Лужкову. Какая она дура, глупая баба! Сложила лапки и решила, что все кончилось. Два слова Лужкова, и все стало на свои места! Никто не собирается сдаваться, они будут бороться и победят. Лужков раздавал поручения: свозить в центр бетономешалки и грузовики с цементными плитами, ставить заграждения из троллейбусов… Попова в Москве не было: застрял в Киргизии у тамошнего президента.

Двери в кабинете Лужкова были распахнуты настежь, все входили и выходили, когда хотели. Лена и ее тогдашний лучший друг в Моссовете, Олег Орлов, вошли, когда Лужков звонил председателю Гостелерадио Леониду Кравченко. Тот был союзным министром, а Лужков – лишь мэром столицы. Еще сутки назад он был для Кравченко никто, но сейчас за ним стояла сила власти, той, которая подтягивалась к Белому дому защищать Ельцина и свою свободу.

– Леонид Петрович, настоятельно прошу вас дать эфир для «Эха Москвы»…

– …

– Понимаю, что у вас приказ… Но он отдан самозванцами. А москвичи, избравшие меня, требуют своего радио. Да, я настаиваю…

– …

– Леонид Петрович, – голос Лужкова внезапно сменился на проникновенный, – я бы посоветовал вам определиться. Московский телеканал и «Эхо Москвы» должны работать в штатном режиме. Не принимайте решений, о которых потом будете жалеть…

Лена вернулась в свой комитет, на Кузнецкий Мост. Девчонки из планового отдела под руководством Люси Познанской, той, которой она передала бабушкино кольцо, оказывается, уже сбегали в сороковой гастроном, накормили танкистов булками, лимонадом и мороженым. Мальчиков как поставили на рассвете вдоль Кузнецкого и Неглинной, так и забыли.

– Ох, девчата, спасибо вам, – повторяли парни, – пропали бы без вас.

– Вы не будете теперь по нам стрелять? – спрашивала Таня, двадцатилетняя секретарь Елены.

– Не будем, – смеялись парни. – Лучше бы вообще не пришлось стрелять…

Вечером в Красном доме печатали на всех имевшихся пишущих машинках листовки, ксерили их и раздавали из окон первого этажа идущим по улице Горького людям. Смотрели, как по телевизору вдупель пьяный Янаев с трясущимися пальцами несет околесицу, и было видно, как ему страшно. «На страхе идти захватывать власть невозможно», – бросил кто-то.

К двум ночи приехал Попов, на что друг Лены, Олег Орлов, съязвил: «Опоздал Гавриил Харитонович, теперь Юрий Михайлович спаситель Отечества». Устроили длинное заседание, потом Лужков с Поповым поехали в Белый дом к Ельцину, а Лена пошла поспать на диване в приемной Шахновского.

Следующий день все готовились к штурму Белого дома, слонялись по Красному дому, курили, писали листовки, воззвания, тексты для передачи на «Эхе Москвы», которую выпустили-таки в эфир, для газеты «Куранты», которую стали выпускать дважды в день. Других газет не было. Обсуждали слухи. Павел Грачев разрешил подразделениям генерала Лебедя перейти на сторону Ельцина, сформировано ополчение, им руководит генерал Кобец. В «Альфе», у которой накануне был приказ заблокировать Ельцина на даче, тоже брожение, Грачев отговаривает «Альфу» от штурма Белого дома.

К ночи в Красный дом приехал голодный и промокший глава московского КГБ Женя Савостьянов: он объезжал посты, которые сам же выставил из сотрудников гэбухи по всей Москве.

– Жень, поехали ко мне, – сказала Лена. – Я тебя просушу, покормлю, и вернемся.

Лена гладила Женькины брюки на кухне, а тот в трусах ел жареную картошку, жадно, прямо со сковороды. Еще был хлеб и остатки водки. Поев, Женя с Леной поехал назад к Красному дому, а Коля вернулся за машинку писать колонку в газету. Красный дом опустел, все отправились на набережную, в «живое кольцо».

Борис Ельцин с Коржаковым, Бурбулисом в окружении других стояли на танке, Ельцин, уже охрипшим голосом, говорил с собравшимися. Вокруг дымились полевые кухни: по приказу Лужкова Управление общепита подвозило горячую еду для защитников Белого дома.

Сообщили, что колонна танков движется на штурм Белого дома. Ельцина уговорили уйти в укрытие. Олег Орлов увел Лену на мост. Через час все пришло в страшное возбуждение, оказывается, появились первые жертвы. Лена, уже ничего не соображавшая от бессонницы, позволила Олегу под утро отвезти ее домой. Она упала на постель и провалилась в сон.

Утром двадцать первого августа напряжение пошло на спад. Штурм провалился, переворот тоже, Горбачев возвращался из Фороса. Погибли три мальчика, бросившиеся с бутылками с зажигательной смесью на танки в тоннеле под Новым Арбатом. На работе Лена и ее «гвардия» смотрели по телевизору, как из самолета выходит Горбачев, как вслед за ним спускаются закутанные в пледы жена и дочь…

Двадцать второго все руководство – уже непонятно, города или страны, и какой именно, – собралось на Новом Арбате в Мосстройкомитете, в апартаментах начальника московских строек, Владимира Иосифовича Ресина. В этот день Лена лично познакомилась с Эдуардом Шеварднадзе, и это знакомство затем переросло в дружбу.

– Идут, идут… – собравшиеся прилипли к окнам.

По Новому Арбату плыл новый российский флаг. Огромный стяг, на квартал, не меньше. Ельцин нес передний правый край полотна, а за ним стяг поддерживали десятки других мужчин, окруженные толпой горожан. Три полосы стяга – красная, белая и синяя – плыли, смотря в небо, по Новому Арбату и казались больше неба. Прощались с тремя погибшими мальчиками и праздновали обретение новой России.

Не успела Лена вернуться к себе на Кузнецкий, как в кабинет ворвалась секретарь:

– Елена Викторовна! Памятник Дзержинскому валят. Станкевич там и еще много других… Мы все бежим туда! Смотреть…

Лена со своим заместителем пошли на площадь. Сергей Станкевич, неумело, как, впрочем, все, что он когда-либо делал, пытался руководить группой мужчин, которые набрасывали веревки на памятник Феликсу, стараясь повалить его на землю. Площадь была заполнена людьми, все смотрели, кое-кто пускал реплики: «Одно слово, демократы… Интеллигенция… Даже памятник свалить не могут…»

– Елена Викторовна, что с вами? Вы плачете? – спросил ее стоявший рядом заместитель Юрий Федорович. – Почему?

Лена не ответила. Она плакала потому, что отец не дожил до этого дня всего месяц. Как бы он радовался сейчас, насколько более счастливым он бы умер. Падал режим, который он всю жизнь ненавидел, империя, уничтожившая его отца, объявившая его сыном врага народа.

История четвертая.

Клетка распахнулась

«Жизнь сделала полный круг. Страна сделала полный круг. Клетка распахнулась за десять лет до окончания прошлого века и этой истории, отпустив – или вытолкнув – наследных принцесс в огромный океан ранее не ведомого мира, ставшего теперь миром их сыновей».

Взгляд из будущего

Через десять лет пришел двадцать первый век. Закончилась история одного века одной большой семьи.

Большинство иных семей жизнь разметала гораздо раньше, поколения послевоенных годов не знали, кем были их родители до революции, с трудом вспоминали, что у тех, кажется, были братья, сестры, теперь обитавшие неизвестно где. Да и собственные братья и сестры – не важно, жили ли в том же городе или остались в другом, – приезжая к родственникам по делам или в гости, казались призраками, заполнявшими дома хозяев невыразимой тоской и скукой. Поколение семидесятых относилось к приездам неведомых дядьев и теток как к непродолжительной неприятности, с которой требовалось считаться, раз уж родители их зазвали, а до поколения восьмидесятых дядья и тетки просто не дожили, и дети нового времени знать не знали их имена.

«В нашей семье все было по-другому», – думала Лена, паркуя свой черный BMW на свободное местечко у дома со львами на Малой Молчановке, и поймала себя на слове «было»… Она взглянула на часы и тут же увидела риелтора Игоря в боковом зеркальце. «Надо же, никогда не опаздывает…»

Шел две тысячи четвертый год, Лена жила в Москве одна, в квартире на Чистых прудах. Квартира была всем хороша, с двумя спальнями и солнечной гостиной-кухней. Проснувшись с неделю назад субботним утром, Лена долго лежала в постели, глядя на три гвоздика, одиноко торчавших из стены – на них еще несколько дней назад висело зеркало, недавно разбившееся… Причем разбилось оно весьма странно: Лена пришла вечером домой с работы и обнаружила валявшуюся на полу раму и разбрызганные по спальне зеркальные осколки… Она лежала в то утро в постели и разглядывала голые гвоздики в стене. Встала, сварила кофе и, выкурив сигарету в глубокой задумчивости, набрала знакомого риелтора.

– Игорь, давайте искать новую квартиру…

– Елена Викторовна, я-то с радостью! – Игорь тут же начал перечислять жилые дома, недавно вышедшие на рынок.

– Я понимаю, это было бы чудом, но… Правда, что только что закончили реконструкцию дома на Большом Ржевском? – спросила Лена, глядя в окно на чудом сохранившуюся, развесистую березу, свесившуюся на чугунную ограду двора.

– Вы имеете в виду дом восемь?

– Угу.

– Да, закончили и уже на две трети продали. Осталось несколько самых больших верхних квартир.

– И почем? – услышав ответ, Лена ужаснулась. – Нет, это утопия… Хотя, знаете, сходите туда, узнайте. Если осталась одиннадцатая квартира, значит, так тому и быть, влезу в долги, не впервой же, правда?

– Я перезвоню в понедельник-вторник.

Сейчас они с Игорем входили в зеркальный вестибюль. По обе его стороны раскинулись арочные зеркала. Зеркала отражались друг в друге, вестибюль, а вместе с ним и Лена, глядевшая в них, а вместе с ней и ее жизнь превращалась в прекрасную бесконечность, в которой ее собственное будущее отступило перед отражениями прошлого.

– Это правда, одиннадцатая квартира? – спросила она риелтора в лифте, который не был обит бархатом, в нем не было скамьи, но было огромное зеркало, как в любом отисовском лифте элитного московского дома.

Лена вошла в квартиру… Голый бетон стен, полов, торчащие по углам стояки… «Как могло тут быть девять комнат? Максимум пять, – подумала она. – Тут, в комнате бабы Ривы, будет хозяйская спальня, рядом, в “нашей комнате” – роскошная ванная с окном, дальше – кабинет…»

Лена подумала о деньгах – квартира стоила гораздо дороже, чем она могла себе позволить, а еще ремонт… – но понимала, что ее уже не остановить. «Непременно надо сделать лепные карнизы, я же так хорошо помню, как они выглядели. Паркет елочкой, как тогда, двери белые…» Мысли понеслись: чертежи, выбор материалов, одной ипотекой не обойтись, надо занимать у друзей. Но все будет именно так, как она сейчас это видит, по-иному просто не должно быть.

В последний раз она была тут на рубеже века с мамой, умиравшей от рака. Был солнечный холодный сентябрь, мама попросила ее: «Доченька, свози меня на нашу Поварскую, Ржевский и Молчановку». Мама вышла из машины уже не без труда, стояла и смотрела на подъезд, двери которого тогда были выкрашены убогой коричневой краской, но видно было, что в доме уже шла реконструкция. Дом опустошили.

В нем не осталось даже Мишки, умершего в последний год двадцатого века, не осталось и чужих людей, ставших его друзьями в последние годы его одинокой и, в сущности, никчемной жизни. Не осталось звуков рояля, контрабаса и скрипки, запахов пирожков тети Милы. Мама тогда подняла глаза наверх, к балкону их комнаты, той, в которой родилась и она, и ее дочь, прыгавшая с голой попой в коляске, глядя на голубей. Алочка смотрела и смотрела тогда на свой балкон, как смотрела Катя перед тем, как сесть в такси, чтобы покинуть дом с зеркальным вестибюлем навсегда.

– Зайдем в подъезд, – сказала она. Гуля открыла ей дверь. Вестибюль стоял в лесах, пахло краской и мокрым цементом.

– Если бы ты купила квартиру тут, я была бы счастлива, – сказала Алочка, со свойственной ей сдержанностью заменив «умереть спокойно» на «счастлива». – Это была бы память нашей семьи…

– Мамуля, у меня никогда не будет денег, чтобы купить такую квартиру.

Сейчас она хотела забыть свои слова. Ей надо было сказать: «Мамуля, я все для этого сделаю, реконструкция закончится, и я займусь. Мы с тобой переедем сюда, и я больше не отпущу тебя в Америку». И мама бы сделала вид, что поверила ей, и ее последние дни были бы чуть более счастливыми, и, может быть, Гулю теперь не так мучило чувство вины.

Вины? За что? Гуля знала, за что… Она обманула маму, не вырвалась туда, где мама видела ее, чему она подчинила собственную жизнь и жизнь отца. Не потому что не смогла – родители и время дали ей все возможности для этого, – а потому что не захотела. Потому что вышла замуж за Колю, а не за мальчика из высшей касты, потому что бросила Москву, уйдя от большой власти или от больших денег. Но разве мама сама этого не хотела? Разве она не мечтала, чтобы внук вырос в стране, где жизнь не раскалывается постоянно на «до» и «после»? Хотела… Так в чем же Гулина вина? В том, что она не сумела вывести сына на ту орбиту, о которой для нее мечтала мать, и о которой для Чуньки мечтала она сама. Она не научила его брать барьеры, которые ставит жизнь, как это сделала ее собственная мама. Она, в гордыне своей, считала, что вручит сыну в руки готовую жизнь, в которой будет университет Беркли, угловой офис на Уолл-стрит, миллионный доход и породистые девушки, подобные тем, что роились вокруг него на выпускном вечере в школе… Но ее сын – мамин внук – отказался от этой жизни, выбрав собственную, и только она в этом виновата. Мама не смогла пережить, что дочь второй раз предала ее.

Энергия Алки и Виктора, которых их собственные расколы на «до» и «после», закалили, сконцентрировалась в их дочери и угасла в их внуке. Частью из-за его протеста против устоев матери и бабушки, частью из-за новой страны, сначала отвергавшей его, а потом обласкавшей любовью милой, но заурядной девушки из американского мухосранска. Сын потерялся. Он не понимал, откуда он, и не понимал, куда ему идти. Он решил, что эта девушка – его судьба, наверняка думая при этом, что бабушка когда-то сочла собственной судьбой деревенского парня Виктора Котова, а мать – такого же деревенского Колю Зимина.

Жизнь сделала полный круг. Страна сделала полный круг. Клетка распахнулась за десять лет до окончания прошлого века и этой истории, отпустив – или выпихнув – наследных принцесс в огромный океан ранее не ведомого мира, ставшего теперь миром их сыновей. Продолжает вертеться лишь колесо, в котором все бежит белка. Колесо, как и раньше, вертится, а зверек все бежит. Правда, это совсем другая белка, прежняя давно умерла…

Мусор под ногами

Книжка… стакан воды, черт, не опрокинуть бы… Вот он, будильник, поставленный на шесть. А сейчас полчетвертого. Лена снова прикрыла глаза, вслушиваясь в шорохи старенького, живущего своей жизнью домушки. Вроде нет и не может быть сверчка – какие сверчки в Вашингтоне, – а вроде в подвале что-то попискивает. Чунька – балбес, учиться не хочет. Ходит в лучшую школу, Saint Albans. Восемь тысяч в год, черт! И еще спасибо, что не шестнадцать, половину доплачивает Всемирный банк. Сыну уже пятнадцать, до университета всего два года, а отметки, прости господи… Ни ума, ни ответственности, ни даже амбиций. Ему плевать, что школа вместе с ипотекой, бабушкиной медицинской страховкой оставляет от зарплаты матери ровно столько, что хватает только на еду… Ну и раз в месяц сходить на шопинг в Filene Basement или Dress-4-Less, куда свозят уцененку из нормальных магазинов.

Вчера проверяла счет, там сорок долларов. На кредитных карточках долгов шесть тысяч… Каждый месяц она дает себе слово укладываться зарплату, и каждый месяц не укладывается. Еще эта поездка на Багамы летом, за которую долги никак за полгода не рассосутся. И ведь жили в трехзведочном отеле, рестораны выбирали, чтобы уложиться максимум в тридцатку.

Вот придет она утром на работу, а в ее ящичке для почты лежит розовый слип – уведомление об увольнении… Фантазия, конечно, у нее прочные позиции, она только что получила – после трех лет работы во Всемирном банке – собственный большой проект. А если все-таки уволят, ведь может такое случиться? Никто от этого не застрахован. И что тогда? Сорок долларов на счете?

Утром, поднявшись по лестнице из ванной в нижнем этаже, Лена увидела, что мама уже хлопочет на кухне, готовит внуку завтрак. На столе – раскрытый учебник английского языка.

– Доброе утро, мамуль, – дочь поцеловала ее.

– Гуля, я в отчаянии… Долблю этот английский и никакого толку…

– Мам, ты нормально объясняешься и все понимаешь. В шестьдесят шесть лет и меньше, чем за три года!

– Да, мне шестьдесят шесть, жизнь прожита. Ты хочешь сказать, зачем мне английский? Не задумываясь, выдернула меня, как морковку из грядки. Все, что у меня было, осталось в России: Ирка, вся родня, подруги, Витина могила. Тут все чужое. Сижу дома и обслуживаю тебя и твоего мужа.

– Мам, ну зачем с утра пораньше? Мы с тобой тут Юрку растим. Разве не это главное?

– Если бы это было для тебя главным, ты бы занималась сыном, как я занималась тобой. Я отдавала тебе каждую свободную минуту. А ты сына забросила! Юра-а! Завтрак готов! Иди скорей, мы в школу опоздаем! – крикнула Алка, выглянув из кухни, и снова повернулась к дочери. – Даже в школу его вожу я, потому что твой муж возит на работу тебя.

– Мама! Мы сами забрасывали Чуньку в школу по дороге в банк, пока ты не сказала, что хочешь делать это сама.

– Вот именно, забрасывали…

Наталия Семеновна, давно утратившая хрупкость и звонкоголосый смех и превратившаяся в Москве в стареющую полную даму, даже, пожалуй, в обычную тетку, бегающую на рынок в поролоновом черном пальто и платках, в Вашингтоне вернула себе форму и приобрела даже некоторую величавость. Носила она исключительно брючки, подчеркивавшие ее достойные бедра, а существенно располневшую верхнюю часть тела прикрывала длинными трикотажными изделиями, которые тем не менее имели несколько экзотическую форму и загадочное происхождение. Она коротко стриглась «под мальчика» и чуть подкрашивала седые поредевшие волосы в изысканную лиловатость. С первого дня в Америке Наталия Семеновна ела поедом и себя, и дочь, не признавая в этом вопросе, как и во всем, что занимало ее в жизни, половинчатых решений, и не задавая себе вопроса, хотела бы она, чтобы дочь, внук и вся их семья по-прежнему жила в России.

Когда Лену в девяносто втором году снимали с должности председателя Москомимущества, она и сама понимала, что не справляется: странно было бы ожидать, что тридцатилетняя девчонка с академическим прошлым выстоит в молохе изощренно-византийской бюрократической машины мэрии. Но пережить позор отставки на заседании правительства ей казалось невозможным. Друг Гусинский от ее проблемы как-то ловко дистанцировался, а вот Володя Евтушенков помогал и утешал ее, как мог.

– Я ему сказал, – звонил он ей в воскресенье вечером, – Юр, требует от тебя Попов поставить своего человека? Не хочешь ему сопротивляться? Твое дело. Но мучить-то зачем? Пороть на правительстве, что не справилась, развалила. Чего она развалила? Ты сам ее ото всего отодвигал.

– Володь, что мне делать, – рыдала в телефон Лена. – Стоять на трибуне, а меня по стенке будут размазывать… Я не вынесу…

– Сама, Лен, решай. Писать заявление – это слабость. Хочешь остаться в команде Лужкова, придется пройти через правительство. Он потом остынет, я с ним еще поговорю, получишь другую должность.

– Володь, это ужасно! Сам говоришь, как это несправедливо… Что я могла сделать, если у меня не было никаких полномочий. Тем более, когда Лужков с Чубайсом разосрались из-за московской приватизации…

Евтушенков терпеливо выслушивал ее поток эмоций. Почему? Сложный вопрос…

Заседание правительства Лена выстояла достойно, бестрепетно споря при всем честном народе с самим Лужковым. После заседания ее действительно не сняли, но печать изгоя, «хромой утки» была для нее невыносима, ей нужно было, чтобы все стало хорошо, и немедленно. Тогда она еще не знала слов Тамерлана: «Храбрость – это терпение в опасности»…

К ней зачастили в гости международные чиновники, готовившие вступление России в Международный валютный фонд и Всемирный банк. Как только слухи о том, что Котова оставляет Москомимущество, сделались отчетливыми, ей тут же предложили позицию консультанта в штаб-квартире в Вашингтоне, а потом и перевод в штат, на постоянную работу. Лена поехала советоваться к Евтушенкову, как всегда раздираемая самыми противоречивыми чувствами. Перебивая саму себя, высказывала ему все подряд: и про сына, который должен расти в Америке, и про хорошую, – по московским меркам, – зарплату во Всемирном банке. Про то, что не создана быть чиновником, и про то, какую глупость совершит, если уедет из страны, когда все только начинается, а она уедет и уже никогда не станет министром или еще кем-то, а что Всемирный банк? Про то, что формального западного образования у нее нет, и карьеры ей во Всемирном банке не построить, и про то, что ей уже тридцать и она не может учиться дальше, потому что надо кормить семью. Володя прервал ее:

– Лен, каша в голове, как всегда. Ты мне скажи: хочешь всю жизнь в дешевых костюмах с лэптопом прыгать из самолета в самолет и стать успешным международным чиновником, которого тем не менее никто не знает и никому он не нужен? Но высоким профессионалом, которого в узких кругах ценят и продвигают? Если хочешь, тогда езжай и не думай. Ты справишься и карьеру в этом клоповнике сделаешь, не сомневайся. Только подумай и о другом. О том, что сейчас в моей приемной, за соседней дверью наши с тобой сыновья на компьютере вместе стреляют, а через десять лет мой сын будет на твоего смотреть, как на мусор под ногами. Не обижайся, это я для наглядности. Чтоб даже ты поняла. Поняла? Теперь езжай домой и думай, что тебе нужно.

С год Лена работала в Москве консультантом Всемирного банка, наезжая в Вашингтон в командировки. Обучала приватизации чиновников России и стран СНГ. Моталась то в Алма-Ату и Джамбул, то в Минск и Гомель… Радость принесла только поездка в Грузию: очарование старого Тбилиси, долгое чаепитие с Эдуардом Амвросьевичем.

Шеварднадзе не понимал, нужно ли ему, главе страны, встречаться с делегацией Всемирного банка, или это может сделать кто-то из министров. Лену Котову он ведь принимает по дружбе, а не потому что она оттуда… Но раз та просит, чтобы он встретился с ее начальством, он встретится. Лена радостно отрапортовала об этом руководителю «миссии», не понимая, что столь непринужденным выходом на первое лицо государства она нажила себе первых, но далеко не последних, врагов в банке.

Тут позвонил приятель, Костя Кагаловский, с которым они познакомились в Праге. Его только что назначили Исполнительным директором от России в Международном валютном фонде.

– Все ерундой занимаешься?

– Костя, почему ерундой…

– Помнишь, как я тебя сразу после путча приглашал на ланч в «Прагу»? Ты не пришла, крайне занята была дурацкой приватизацией при Лужкове. Теперь-то понимаешь, что мы тогда с Гайдаром формировали правительство? Была б сейчас министром, как Петька Авен или Шохин.

– А что ж ты себе в правительстве место не застолбил?

– Я уговорил всех, что России надо вступать в МВФ и Всемирный банк, и сижу теперь в Совете директоров. В правительстве вкалывать надо, это не для меня.

– А-а-аа…

– Бэ-э-э-э. Вот и говорю, не делай глупостей дальше. Клерк в трюме Всемирного банка, на фиг тебе это? Иди ко мне в офис. Поляна огромная, будешь на виду, на связи с Центробанком, с правительством. И зарплата у меня выше.

– Я через неделю в Вашингтон в командировку еду, обсудим.

– Решай быстрей, пока в Москве не прочухали, что у меня вакансия, и не прислали какого-нибудь козла…

Подвиги Геракла

В субботу, двадцать восьмого февраля девяносто третьего года Москву завалило снегом. На улице было минус двадцать. В семь утра Лена с Николаем сидели на чемоданах, в тревоге, что шофер не сумеет пробиться к их дому по завалам или что отменят рейс. Пилотам Аэрофлота к снегу и морозам было не привыкать. Ровно в половине одиннадцатого, разбежавшись по расчищенной взлетной полосе, самолет взлетел и взял курс на Атлантику.

В Вашингтоне светило весеннее солнце. Лена с Колей поселились в гостинице Foggy Bottom Inn рядом со Всемирным банком, бродили по красным кирпичным тротуарам, на которых местами еще лежал талый и темный снег, поражались, что можно так вкусно и дешево – всего за тридцать долларов на двоих – поесть в ресторане TGI Friday при торговом молле. Через неделю, перебарывая стыд, Лена объявила своему начальнику, что переходит в российский офис МВФ, к Кагаловскому. Она обзванивала знакомых по встречам в Москве американцев. Ее пригласила на чай Памела Гарриман, которая только что с блеском провела финансирование предвыборной компании Клинтона и теперь ожидала назначения послом в любимую Францию. Несмотря на свои восемьдесят два года, Памела была невероятно красива, стройна, грациозна, носила костюмы с короткими юбками и туфли на шпильке. С Леной она встретилась не менее душевно, чем Эдуард Амвросиевич, расспрашивала, кстати, о его здоровье – они были друзьями. Потом перешли на Ленины жизненные планы.

– Pamela, я конечно понимаю, что быть профессионалом во Всемирном банке лучше, чем работать в офисе Исполнительного директора от России на представительской работе. Но заниматься дурацкими семинарами по всему Союзу тоже, согласись, несерьезно.

– Elena, с ученой степенью, с опытом приватизации в России ты такой ценный человек для Банка! Банк совершит ошибку, если отпустит тебя. А как твоя семья, сын? В какую школу ты его отдаешь?

– В Saint Albans.

– Правильно, это лучшая школа с академическими традициями. Куда лучше Sidwell Friends. Я отговаривала Билла и Хилари отдавать туда Челси, но они меня не послушали.

– Так Saint Albans же только для мальчиков.

– Напротив есть школа-близнец для девочек, National Cathedral School. Но Хилари твердила, что смешанное обучение лучше. Если тебе потребуются рекомендации для школы, обращайся.

– Ты же не видела моего сына! – засмеялась Лена. – Не представляешь себе, какой он лодырь! Учится из-под палки.

– У тебя не может быть плохого сына. Ты слишком строга к нему, как все настоящие матери.

Лена дорабатывала последнюю неделю во Всемирном банке, когда раздался звонок директора Департамента стран бывшего СССР. Лена с трепетом взяла трубку.

– Еlena, hello, Russ Cheetham here… – приветствовал ее директор как старую знакомую, – много слышал о тебе, ты делаешь отличную работу по приватизации… Хм-м… С тобой хочет встретиться президент банка Lewis Preston.

Лена сглотнула, не зная, что сказать…

– Да, мистер Читэм…

– Называй меня Расс. Тебе сейчас позвонит офис мистера Престона.

– А вы… мистер Читэм… Расс… вы пойдете со мной? – ничего умнее Лена выдавить из себя не смогла.

– Зачем? Он же с тобой хочет встретиться… – на другом конце провода был ясно слышен смешок. – Ты и без меня прекрасно справишься, я уверен.

Тут же раздался и звонок из офиса президента. Лена бросилась в гостиницу мыть голову. Через полтора часа в костюме с маленьким черным пиджаком – почти Шанель, только что купила на распродаже за семьдесят долларов, – с фамильной Катиной брошкой, она вошла в кабинет, где царил полумрак. Луис Престон поднялся из-за стола и жестом пригласил сесть на диван у журнального столика.

– Еlena, вы в банке уже год. Как вы считаете, наши попытки помочь вашей стране строить рыночную экономику успешны? Мы правильно видим приоритеты?

– Mister Preston, вы правильно видите приоритеты… Но… Как бы это сказать…

– Говорите прямо…

– Основы рыночных механизмов едины во всем мире, несмотря на особенности стран. Россия в самом начале пути, и Всемирный банк пытается ей помочь создать именно эти, единые для всех, основы. Но наша страна столько пережила, в ней так искалечены люди, которых десятилетиями воспитывали в вере, что они особенные, потому что родились в особенной стране. Что не мешало, как вы знаете, это стране лишать своих особенных людей всего, от приличной еды до жизней. Поймите, что в России многие бесспорные истины видятся по-другому. Как будто вы даете деньги в бюджет за то, чтобы страна следовала каким-то азбучным рецептам. Политики не всегда это понимают. Не хочу сказать, что я умнее их…

– Вы именно это сейчас и сказали, и я аплодирую вашей смелости. Скромность – удел плебеев. И что мы должны, по-вашему, делать?

– России нужна бюджетная поддержка. Но еще больше ее политикам нужно понимание, куда они хотят вести страну. Чуть-чуть меньше денег в бюджет… – тут Лена запнулась, понимая, что ее опять заносит, – и гораздо больше помощи в разработке законов, в просвещении людей. Ведь люди думают, что нынешняя страшная бедность – это неизбежный атрибут рынка, а это признак его неразвитости. Надо помочь им понять, что, кроме рынка, другого механизма развития просто не существует, все остальное – идеологические химеры, рано или поздно кончающиеся катастрофой… Им нужно это понимать, чтобы поддержать реформы.

– Прекрасно! Мне именно так и рассказывала о вас моя подруга, Памела Гарриман, я у нее на Барбадосе бунгало снимаю. Хотите работать у нас и приложить ваши знания и убеждения к делу?

– Боюсь, что нет, mister Preston…

– Нет? Почему? – Луис Престон даже не пытался скрыть удивления.

– Я приняла предложение Директора в МВФ от России мистера Кагаловского работать у него. Было бы непорядочно менять решение.

– Думаете, вам у мистера Кагаловского будет лучше? Я готов с ним поговорить.

– Спасибо, мне очень жаль, но не стоит. Я же сама дала ему согласие.

– Узнаю русский стоицизм. Прямо по Достоевскому. Совесть. Что ж, желаю вам успехов. – Президент поднялся и протянул ей руку, показывая, что аудиенция окончена.

Лена рассказала Кагаловскому о встрече с Престоном, призналась, что рано или поздно она намерена пробиваться в штат Всемирного банка, стать настоящим профессионалом. Костя, посмотрев на нее, как на идиотку, сказал: «Дело твое. Хочешь ишачить, ишачь. Отработаешь год, поставишь работу в моем офисе – ты лучше других знаешь эту кухню, – потом решай».

На кухне у Кости – на Олимпе – работать было не в пример веселее, чем в трюме. На ежегодное собрание МВФ и Всемирного банка – один из главных форумов финансово-экономической элиты мира – Костя пригласил в качестве гостей ведущих банкиров своей страны со словами: «Тут все ведущие банки мира тусуются. Наши ничем не хуже». К делегации банкиров он приставил именно Лену Котову, та снова встретилась и с Гусинским, и с Ходорковским, которых она повела в тот же затрапезный ресторан TGI’sFriday, а те с удовольствием ели мексиканский фаст-фуд, сидя в ярких, только что купленных тишотках без пиджаков, и пили пиво за четыре доллара.

В последний вечер ужин для русской делегации в закрытом частном клубе давал американский банк JP Morgan. После десертов, перед кофе, конечно, полагались речи. К микрофону вышел глава российской делегации Александр Шохин, откашлялся, набрал воздуха… Но тут из-за своего стола поднялся председатель Центробанка, финансовый гуру и советской власти, и новой России, Виктор Геращенко. Поправив на пузе брючный ремень, он громко произнес по-русски:

– Пока они тут звездеть будут, пойду-ка я лучше поссу… – Геракл был феноменальным человеком.

Следующим вечером делегация улетала в Москву. Все толпились у отеля в ожидании начальства, посольские клерки демонстрировали свою полезность, озабоченно поглядывая на часы и сокрушаясь, что на базе St Andrews правительственный борт ждет уже полтора часа. Подкатил длинный лимузин, и из него выбрались сильно нетрезвые Герашенко, Шохин и Кагаловский.

– Ленок, – к изумлению посольских, Шохин направился прямо к Лене Котовой. – Я помнил, что что-то забыл. Щас вспомнил. Что не мог улететь, не попрощавшись с тобой. Дай, я тебя поцелую. Ну чё, мужики, все в сборе? Тогда кого ждем? Погнали! Лукин, чё стоишь, – обратился он к послу в США, – командуй: «По коням»…

Юрку мать пристроила в Saint Albans School. Поскольку мальчик был в России, директор школы в порядке исключения разрешил, чтобы экзаменационную работу по математике и сочинение, а также transcripts, иными словами, дневник, он прислал по почте. Работу по математике и сочинение Лена с сыном написали еще в Москве, а сейчас офис Кагаловского веселился, заполняя дневник, купленный в магазине канцтоваров и присланный из Москвы. Разными почерками и чернилами в него вписывались: «пять, пять, пять, четыре, пять… а тут для правдоподобия можно и троечку…» Нехорошо, наверное, лепить всем трудовым коллективом фиктивный дневник, но это же не обман, – считала Лена. Ее сына просто измордовала советская школа, любить которую невозможно. Ее долг – дать сейчас сыну шанс, и он непременно полюбит учебу, он увлекающийся и умный. С экзаменационными работами, дневником, а главное, с рекомендательными письмами Памелы Гарриман и Билла Мариотта-младшего Лена отправилась к директору лучшей школы Вашингтона, стоящей у подножия Национального собора. Решив вопрос со школой, она принялась искать дом.

Домушка на опушке, три спальни и две ванных. Район не ахти, но пристойный, в самом конце улицы Небраска, на краю парка. Старый, вросший в землю домушка, запущенный и вонючий. Зато цена смешная – после смерти хозяев наследники торопятся продать. Подписание контракта назначили на конец мая, а в майские праздники уже должен был приехать Юра, и Лена считала часы до встречи с сыном: они не виделись с февраля.

Новый мир и его отражения

Бабушка и папа передали тринадцатилетнего Юру с рук на руки стюардессе Lufthansa, та повела его в салон первого класса – переезд оплачивал МВФ. Юра не мог поверить, что его, обычного пацана, везут через океан в Америку первым классом. Он понимал, что летит к маме, и что это навсегда. Хотел ли он этого? Хотел… Оставлял ли он в России что-то дорогое ему? Скорее нет, чем да. Разве что друга Олега Демидова и собственную, внезапно вспыхнувшую любовь к Кристине…

Юра сидел в кресле, чиркая в блокнотике, который был у него наподобие дневника: «Зачем меня туда везут?..» – и, наверное, это и было главным. Мама всегда решает за него. А если бы он решал сам, что бы он решил? Этого вопроса Юра себе не задавал, но больше всего саднило сердце воспоминание о том, как пару недель назад он стоял во дворе на Болотниковской на горке, мокрой от только что стаявшего грязного московского снега. Он стоял тогда на ней и вспоминал, как бабушка заставляла его тащить ведро на помойку, а дед вырывал у него ведро и шел на помойку сам. Он вспоминал, как дедушка во дворе лепил огромную, больше внука, снежную крепость, как пускал внука с этой горки вниз на санках, и как Юра был счастлив от того, что летит вниз быстрее всех остальных детей, и как горка казалось ему тогда огромной, а на самом деле она совсем маленькая. Юра вспоминал все это и думал, что эту горку, с которой он съезжал, сколько себя помнил, он видит последний раз в жизни.

Стюардессы прыгали вокруг него, спрашивая, куда он летит и почему один. Он же чувствовал себя гадко среди пассажиров первого класса: в дурацкой кожаной куртке, которую мама купила в Праге, потому что там кожа, видите ли, дешевая, и еще более дурацкой желтой рубашке, выбранной бабушкой. Почему он не выбрал сам, что ему надеть? Этого вопроса он себе тоже не задавал. Он только хотел, чтобы приставучие стюардессы наконец отстали. Правда, горячие плюшки принесли вкусные, и варенье… Юра еще не знал, что плюшки называются «круассаны», он пил кока-колу и старался не обращать внимание на приставучих стюардесс.

Во Франкфукте стало совсем мерзко. Его заперли в крохотной комнате и приносили каждый час сэндвич и колу, на которую он уже не мог смотреть. Сидеть надо было четыре часа. Юра чиркал в своем блокноте, и с каждым часом его записи становились все мрачнее. Ему уже не хотелось в Америку, ему хотелось назад, в «Отрадное», к Яне и Кристине. Зачем он позволил себя увезти? Зачем его разлучили с Кристиной? Все девчонки в Америке наверняка будут строить из себя гордых и неприступных, пытаться его опекать, но в том, что они все шлюхи, Юра был уже уверен. Все женщины такие. Одна Кристина другая. Но ее он больше не увидит… Ни-ког-да… А виновата только мама, которая всегда делает по-своему, а с ним не считается. Впрочем, с ним не считается никто… разве что дедушка, которого уже нет.

Через четыре часа вылет на Вашингтон отложили еще на два, и Юра подумал, что все так и должно было быть: он улетел из России и никогда не долетит до Америки. Его навсегда заперли в клетке без окна и никто его не хватится в этом грёбаном Франкфурте…

После взлета из Франкфурта принесли обед, это Юру немного развеселило: он никогда не ел лобстеров и не представлял, что когда-нибудь попробует. А тут поднос, крахмальная салфетка, ножи, вилки, розовый лобстер, и вся эта роскошь – ему. А сока и кока-колы – хоть залейся, жаль, что уже не лезет. А еще суфле, мороженое… Он уже не мог смотреть на еду. Вообще-то он очень устал, но не мог заснуть от возбуждения, от унижения сидения взаперти. Сидел и чиркал в блокнотике. Потом все же задремал.

Когда он проснулся, самолет шел на посадку. Он выглянул в окно: небоскребы… Шпили, гладь воды с трех сторон… Все такое знакомое. Да это же Нью-Йорк! «Вообще-то Нью-Йорк– клёвый город». Тут он снова стал проваливаться в дрему, из которой к нему пришла странная мысль: «А почему Нью-Йорк? Мама же живет в Вашингтоне?» Впрочем, ему было уже все равно. Тут стюардессы стали снова его трясти, не давая заснуть, говоря, что надо выходить из самолета.

Юра шел, нарочно отставая на полшага от стюардессы, крепко державшей его за руку. И снова запертая комната, правда, на этот раз ненадолго. И снова его за руку ведут в самолет, просто конвоиры! Самолет снова взлетает, он только начинает снова проваливаться в дрему, тоскливую, как этот полет, как самолет снова идет на посадку. Вокруг уже нет ни небоскребов, ни моря, одни поля, перерезанные кварталами маленьких домиков… Деревня какая-то… Да это ж Вашингтон! Вон Капитолий!

– Мама! – он наконец вырвался на волю, увидел мать, которая ринулась к нему, обняла и стала его целовать, тискать. – Мам, ну все, хватит. Ты меня своими слюнями всего обмусолила…

С месяц Юра жил в маминой крошечной квартире на 23-й улице, ему все начинало нравиться. Особенно то, что мама весь день на работе, а он предоставлен самому себе, в посольскую школу всего три дня в неделю надо ходить. Пока он парился в Москве, мама купила офигенную машину, огромный золотистый «Форд-Таурус». На нем по выходным они объезжали мебельные магазины на окраинах, те, что подешевле, искали обстановку для дома, в который можно будет въехать в конце мая. Юра не представлял, что у них будет собственный дом, – когда только мама успела его купить?

Дом Юре снаружи понравился, а внутри – нет: старый и вонючий. Мама умолила какого-то дядьку из посольства сделать в доме ремонт, даже Юре было ясно, что брать нормальных американских строителей для них было не по средствам. Мама и Юра спали вместе на матрасе, лежащем на полу в подвале, который ремонтировать было тоже не по средствам. Ремонт кончился, дом стал светлее. Привезли наконец спальню, и теперь они с мамой спали хоть и по-прежнему в одной постели, но уже не в подвале и не на полу. Наконец купили какую-то дохлую, не первой свежести кровать, стол и книжные полки для Юры, и у него впервые в жизни появилась собственная комната. Юра просил компьютер, но мама сказала, что принесет с работы списанный, зачем тратить деньги на новый.

Через месяц встречали бабушку. Для ее комнаты мебель мама сама купить не решилась, и бабушка спала на том же матрасе, пока не выбрала себе белую кровать и два комодика. В столовую купили подержанные стол, сервант и стулья, которые, по мнению бабушки, выглядели «антиквариатом». В черном районе Marlborough нашли обитые искусственным малиновым бархатом диваны, кресло и пуфик, все с гнутыми ножками. Стоило это синтетическое счастье всего девятьсот долларов, но бабушка, истосковавшаяся в СССР по гнутым ножкам, и его назвала «антиквариатом».

Мама отправила Юру в летние классы освоиться, познакомиться с учителями, с мальчиками. Там собрались одни дебилы, но мама твердила, что он обязан завести в школе друзей. Кому он был обязан? Этот вопрос Юру возмущал, но обсуждать его не хотелось.

Коля вылетел в Вашингтон перед четвертым июля в убеждении, что летит ненадолго. Из газеты «Деловой мир» он уволился без сожаления: та дышала на ладан, новую работу искать можно и осенью, а два месяца отдыха в Америке на дороге не валяются. Лето прошло в хлопотах по дому, неугомонная Алена затеяла ремонт в подвале, называя его почтительно «basement». Коля был согласен, что это звучит гораздо благороднее, чем «подвал»: дом стоял на горке и часть нижнего этажа имела выходящие на зеленый газон окна, в ней не было ничего подвального. Там они решили выгородить четвертую спальню и еще одну ванную, причем с окошком. А в полутемной части устроить entertaining room, где семья будет смотреть телевизор. Вместе с рабочими, на этот раз американскими, но совершенно левыми, работавшими за кэш, Коля шкурил и морил двери, сдирая в кровь пальцы, чинил антикварный стол красного дерева Соломона Анатольевича, который Наталия Семеновна – поскольку Лене полагался и перевоз мебели – позаботилась привезти в Вашингтон. Только этот стол и фамильное столовое серебро сумели проделать путь с Большого Ржевского на Волхонку ЗИЛ, а оттуда спустя десятилетия – по другую сторону океана.

Коля занимался запущенным садом, ходил на пару с тещей на бесплатные курсы английского для иммигрантов. В общем, был при деле, пусть и не приносившим дохода, и мысли, что ему непременно нужно назад в Россию, как-то рассеялись. Семья есть семья. Придет время, он подучит язык, найдет работу…

Танька колесила по Европе с гастролями: Швейцария, Италия, Австрия. Пару раз Лондон. Особенно тепло ее принимали в Германии, приглашая по нескольку раз в год. С Игорьком, которого в семье звали «Журочка», сидела бабушка. Казалось странным, что и Алка и Ирка теперь звались бабушками… Журочку, как когда-то и его маму, лет с четырех стали учить музыке. Конечно, скрипке.

Танин якобы-муж все работал в богом забытом Арзамасе режиссером драмтеатра. Таня не выходила за него замуж, но настаивала, чтобы родители с уважением относились к ее супругу. Ее не волновало, что он в Арзамасе, а в Москву приезжает в основном с целью закатить скандал, упрекая Таню, что та его не любит. Таня особо и не отнекивалась, не отталкивая мужа лишь потому, что это требовало усилий, а зачем, собственно? Она радовалась, что Журочка делает успехи, что ее собственная жизнь заполнена цветами, гастролями, из которых можно привозить в полуголодную Москву сумки, полные продуктов. Танюшка жила на спокойно-низком эмоциональном уровне, без страстей, без особых карьерных амбиций, твердо зная лишь одно: для Игорька нет иного пути, кроме как на большую сцену. Он возьмет от деда самое лучшее, его предназначение – стать знаменитым скрипачом. Так просто объясняла Таня себе устройство мира. Впервые на сцену – Малого зала консерватории – Игорек вышел в возрасте шести лет. Вместе с дедушкой и мамой.

Виктор Александрович Пикайзен и Татьяна получили приглашение преподавать в университете Анкары. Почему именно Анкара, а не какой-либо иной город, который, возможно, был бы лучше? Этот вопрос никого не занимал. Тане было вообще все равно, куда ехать, лишь бы подальше от России, в которой вот-вот произойдет что-то страшное. Она была в этом уверена. Уехать, уехать поскорей. В Турцию, так в Турцию.

– Таня! Ты решила меня бросить! – Виктор приехал в Москву перед отъездом семьи Пикайзенов в Турцию.

– Почему бросить?

– Зачем ты едешь в Турцию?

– Все люди в революцию уезжали в Париж или в крайнем случае в Константинополь. А нас позвали в Анкару. Ты хочешь, чтобы я поехала в Арзамас?

– Если бы ты меня любила, то поехала бы.

– Виктор, мне надоели эти разговоры.

– Я же говорю, что ты меня не любишь… Обними меня… Крепче…

После объятий Виктор снова начинал упрекать Таню в отсутствии любви… Он проводил семью Пикайзенов в Турцию за неделю до расстрела Белого дома в октябре девяносто третьего. Репортажи об этом Таня смотрела уже в Анкаре… Как же вовремя они уехали! Какое отношение расстрел Белого дома имел к ее жизни, она не думала, а просто радовалась, что она не там, а тут. В солнечной, чистой, полной зелени столице цивилизованной страны, с портфелем гастролей, расписанных на год вперед, с родителями и с Игорьком, которого теперь будет учить только дед, передавая ему секреты собственного волшебства.

Якобы-муж подался в Израиль, теперь еще чаще приезжая к Тане в гости. Во время его визитов родители ходили по квартире с поджатыми губами, а Таня хотела лишь, чтобы якобы-муж не смолол очередную чушь, не совершил бестактность, не отпустил очередную дурацкую шутку. Она так и не спрашивала себя, зачем он ей, собственно, нужен. Вроде принято, чтобы был муж, чтобы никто не приставал к ней с вопросами, почему она одна. Виктор давал ей свободу от этих докук, и за эту свободу цена была невелика: несколько раз в год послушать его истерики.

Как-то раз, роясь в чемодане Виктора, Таня наткнулась на его русский паспорт, где значилось, что у якобы-мужа есть собственная жена и сын Никита, о чем ей никогда не рассказывали. Она высказала Виктору все, что она думала по поводу такого сюрприза на пятом году совместной жизни, но по большому счету не содрогнулась от его обмана. Да пусть живет, как хочет! Виктор объяснял, что с женой они давно расстались, что в паспорт он ее вписал лишь потому, что считал своим долгом вывезти сына и его мать в Израиль. Слушать это Тане было неинтересно.

Ирка продолжала сходить с ума, что вдруг ее дура-дочь поедет вслед за якобы-мужем в Израиль. Она убеждала мужа, что дочь должна уехать в Штаты. Почему в Штаты? На этот вопрос так же не было ответа, как и на вопрос, почему они уехали именно в Анкару. В Штаты, так в Штаты, там точно не должно быть хуже, чем в Турции, – говорила себе Таня. Вид на жительство – Green Card – она получила на основании выдающихся способностей, подтвержденных лауреатством, письмами из филармоний, от профессуры и исполнителей со всех концов света.

– Гуль, я в Америку переезжаю, – позвонила она сестре.

– Когда? Куда именно?

– Сначала у друзей поживу в Нью-Йорке, а потом они советуют мне снять квартиру в… в этом, как его? То ли в Кентукки, то ли в Коннектикуте. Я так далека от этого! Мне все равно.

– Что все равно? Кентукки или Коннектикут?

– Ну, ты-то, конечно, понимаешь разницу, – в Танином голосе проскользнула нотка то ли сарказма, то ли убежденности в том, что ей самой такой ерундой забивать голову ни к чему.

– Разница, скажу тебе, существенная, но не в этом дело. Ты что, сама не знаешь, куда едешь?

– Я же сказала, что в Нью-Йорк. А там разберусь.

– Если рядом с Нью-Йорком, то Коннектикут…

– Наверное. Знакомые, у которых я буду жить в Нью-Йорке, говорили о каком-то очень престижном пригороде.

Поселившись в Westport, Connecticut, Таня стала давать частные уроки по пять долларов за час. Как можно прожить на такие деньги с ребенком, Гуля не представляла, а то, что Ира с Витей Пикайзеном ежемесячно присылают тридцатилетней дочери деньги, ей не могло прийти в голову. Несмотря на нужду, Таня вбила себе в голову, что человек, выбравшийся в Америку, обязан помочь это сделать и другим. Из этих соображений она зарегистрировала брак с Виктором, но ограничить свою миссию лишь одним человеком ей показалось недостаточным, и она перетащила в Америку и Никиту, сына Виктора. Купила, как это принято в США, дом в кредит, и изматывала себя уроками, правда, ставки ее быстро росли – пианисткой она была великолепной. Теперь она – все так же спокойно и бестрепетно – играла роль хранительницы очага, матери двух мальчиков, Игоря и Никиты, которого до его переезда в Америку и в глаза не видывала. Убеждала мать, тетю Алочку и Гулю в том, какая радость, когда «за столом собирается большая и дружная семья».

Явная суррогатность этой семьи вызывало у Гули неверие в Танину искренность, у Алки недоумение – неужели она так плохо знает Таню, – а у Ирки отчаяние и злость, по ее словам, главным образом из-за переживаний Виктора Александровича. Она-то готова признать, что дочь имеет право жить, как считает нужным, но Пикайзен не может слышать, что Таня превратилась в домохозяйку, обслуживающую бездаря-мужа и его сына. Разговоры сестер между Вашингтоном и Анкарой длились часами.

– Ира, трудно, конечно представить себе Таню, готовящую индейку, но я допускаю… Возможно, мы с тобой не знали истинную Таню, ты не думаешь?

– Алочка, это очередная блажь. Посадила себе на шею двух нахлебников, а ты меня пытаешься убедить, что это и есть ее предназначение?

– Нет, Ируша, я прекрасно понимаю твое отношение к Виктору. А разве Коля лучше? Вам же с Витенькой не надо видеть зятя, как мне, каждый день.

Наталия Семеновна жаловалась на собственную дочь, сестры вздыхали. К концу каждого разговора начинали уверять друг друга, что во всем можно найти что-то хорошее. Гуля и Таня теперь несомненно сблизятся. Ирка с Виктором Александровичем рано или поздно тоже приедут в Америку – сколько раз Алка, да и Гуля, их звали! «А может, со временем и вы сюда жить переберетесь, хоть и в разных городах, но разве это расстояние, все-таки вместе», – мечтала Алка. Ирка и слышать об этом не хотела. Что ей делать в Америке? Смотреть, как Таня обслуживает своего нахлебника? У Пикайзена, как Ирка называла своего мужа, столько работы, они собираются на год в Японию: его пригласили преподавать в Токио. Но, слава богу, Гуля и Таня теперь вместе, «две родные души в этой чужой стране»… На этой ноте завершался каждый разговор.

Юра кое-как заканчивал школу. Лена билась над тем, чтобы хоть немного улучшить аттестат. Совсем беда была с физикой.

– Период полураспада – время, за которое распадается половина количества исходного вещества… Ма-а-м, зачем мне это? Как это может пригодиться в жизни? Значит, все вещество распадется за период вдвое длиннее? Почему тогда не сказать «период распада»?

– Давай бабушку спросим, нашего знатного металлурга.

– За период полураспада распадается половина активного вещества. Проходит еще столько же времени, и распадается половина остатка. Затем еще такой же период, и распадается половина от нового остатка, – Наталия Семеновна охотно пустилась в объяснения.

– То есть все медленнее и медленнее? – без интереса спрашивал Юра.

– С точки зрения времени – да, но все относительно, потому что то вещество, которое еще не распалось, может стать в процессе распада более активным. А некоторые атомы не распадаются вообще и продолжают жизнь.

– С одной стороны, процесс протекает во времени, – пыталась внести свою лепту мать, поднаторевшая в философии, – а с другой – сами элементы вещества меняют свою природу.

– А когда распад заканчивается?

– Этого никто не знает, – ответила Алка. – Все время пополам, пополам… Может и бесконечно продолжаться, ведь все равно же не ноль. Если остаточные атомы ни во что не переродятся, не потеряют свою активность, полураспад так и будет длиться. Чунь, честное слово, не забивай этим голову, выпиши формулу, зазубри, а после контрольной забудь.

– Кстати! – Чуня обрадовался такому либеральному решению муторного вопроса. – Я хотел вам сказать, что на выходные к нам приедет Эрин.

С девушкой Эрин из Западной Вирджинии Чуня познакомился летом в летнем лагере для юных одаренных художников – у него внезапно открылся талант: он прекрасно рисовал, легко овладел техникой работы маслом. В его картинах, по-детски неумелых, была тем не менее выразительность и бесспорная оригинальность. Мать поражалась, что сын не копирует работы художников, что его картины нельзя назвать заимствованными… Она не понимала еще, что ее сын идет уже своим путем, прокладывая его, правда, наощупь, с закрытыми глазами.

Девушка Эрин жила в городе Charleston с населением пятьдесят тысяч человек. Алка с дочерью уговаривали себя, что первое увлечение пройдет, не может не пройти… Первая любовь, горячка, которую жаждущее всего тело и сердце, протестующее против тирании матери и бабушки, принимают за истинное чувство.

– Это все твое воспитание, – не упускала при этом добавить Наталия Семеновна.

– А это-то здесь при чем? – огрызалась дочь. – Что ему мало было приличных девочек? И в школе, и частном клубе танцев. Никто его вниманием не обходил, между прочим! Помнишь Александру, которая все звонила, приглашала его то на каток, то еще куда-то?

– Александру?

– Из Джоржтауна, мам, ну как ты не помнишь…

– Это там, где им обед официанты в белых перчатках подавали?

– Ну да… Потом эта Александра, дочь хозяев, и еще какая-то Лиз все звонили ему…

– Юра страшится девочек, которых надо завоевывать.

– Только не говори мне, что он станет, как Мишка…

– Не приведи господь… В школе он чувствует себя козлом отпущения. Ты не сумела ему помочь, объяснить, что надо быть выше этого. Хотя в свое время сама прошла через то же самое в МГУ, и тебя это только закалило. А сыну ты передать этого не сумела, потому что ты им не занимаешься. Не научила его ставить и достигать цели.

– Это платье, сшитое будто из штор, купленных в «Икее»… – вздыхала Гуля, – … и этот красный секретарский маникюр…

– Дело не в маникюре… Посмотри на Таню. Ее жизнь труднее твоей, но она занимается Игорьком. А ты запихнула сына в дорогую школу и думаешь откупилась от него? Ты не дорожишь семьей… Нет, не дорожишь… Ни матерью, ни сыном.

Маме было не объяснить, как дорожила Гуля семьей. По-своему, а не по-маминому. По-иному, чем Таня, которая тоже ею дорожила по-своему.

Когда-то зеркальный вестибюль дома на Большой Ржевской начал распахиваться, отпуская от себя атомы семей, на которые распадалось их общее гнездо. Гуля хорошо помнила вестибюль, но памятью, а не сердцем. Ее собственная семья была совсем другая, чем та, что жила на Ржевском, ее семью меняло не только время, но и пространство. Как ее мать когда-то увезла собственную семью со Ржевского на окраину, она сама – тоже собственной волей – увезла свою семью на другой континент. Страна отпустила ее, а может, выпихнула. Зеркала разбились, осколки разлетелись. И она, и Танька ищут в них отражение своего будущего. Одна – настойчиво и осознанно, вторая – по наитию и бестрепетно, принимая за реальность увиденное в случайном осколке…

Обе сестры волею судеб жили теперь в одной стране, в трех часах езды друг от друга. Два кусочка прежней огромной семьи невероятным образом оказались в Америке, совсем рядом. Но сблизиться им было в те годы не суждено. В год переезда в Америку Тани, которая ехала с мыслью, что это так, попробовать и точно не навсегда, ее старшая сестра, которая пятью годами раньше приехала сюда с убеждением, что для нее это навсегда, возвращалась в Россию.

Другая Родина

Лена хорошо помнила свое поступление в университет. Сейчас к университету готовился Юра, и ему нужно было служить так же, как ей самой служила ее мать. Лена считала, что она делает все возможное и невозможное, но от ее служения никто счастливее не становился. Она страдала, видя, сколько в сыне протеста, агрессии. Это был не просто переходный возраст. Поиск себя и своего места в мир у Чунечки был столь мучителен, что и мать, и бабушка страшились срыва. Суицид, наркотики, гомосексуализм… Да, домыслы, но кто знает, какие фантомы мучают его. Что муки его были тяжелы, сомневаться не приходилось. Другое время, другая страна. Гулино поколение, поколение матери и бабушек, при всех различиях между ними, всегда понимали, куда они идут. Может, потому, что они шли стадом?

За агрессией Юры стояла боль потери ориентиров. Он старательно пытался забыть Россию, но не знал, куда хочет идти. Туда, куда толкала его мать, он идти не хотел, это означало бы, что он идет стадом туда, куда идут его одноклассники, уже три года тиранившие его в школе.

Лена понимала, как Чунечке тяжко в элитной школе для мальчиков. Сколько раз она пыталась ему помочь, рассказать о собственных годах в МГУ. Мама права: она не сумела донести до сына свой опыт, помочь ему пережить безжалостность этого первого столкновения ребенка, выросшего в любви, с жизнью за ее пределами. Она – в свое время – выбрала в качестве способа самоутверждения постоянное доказательство собственной исключительности. Сын в качестве способа самоутверждения выбрал принципиальное получение двоек, немытую голову, бардак в комнате с лозунгом на стене «It’s my mess and I like it» и девушку из мухосранска, завернутую в шторы из «Икеи». Только бы дотянуть до университета… Невзгоды, пережитые в Saint Albans, забудутся, появятся новые друзья… Чуня избавится от семейной опеки, окунется в океан самостоятельной жизни. С океанического бесконечного горизонта, конечно же, исчезнет Эрин, появятся другие девушки, уверенность в себе, амбиции. Не могут не появиться. У него светлая голова, как у всех Котовых, острый ум, собственные суждения, которые, вопреки его сетованиям на школу, та не убила, а, наоборот, развила – все-таки лучшая школа с либеральным образованием! Он сможет жить и работать и в Америке, и в новой России, а значит – и во всем мире. Надо только поступить в университет, дальше он пойдет по жизни сам, сообразно его новой стране и новому времени, где сыновья уходят от матерей после школьного выпускного бала. Ей не дано более удерживать его при себе, как это делают матери в России. А без него ей нечего делать в этой стране. Она вернется в Москву.

Ей нечего стало делать в Америке, потому что ей осточертел и Всемирный банк, и деревня Вашингтоновка, и безденежье. У нее не было круга друзей, и не было сил его выстраивать: русскую колбасную эмиграцию она не выносила, средний класс американцев считала провинциальными зомби, а цепляться за старые связи в бомонде – сколько можно, ей там не место, она стала обычной рабочей лошадью. Что, кстати, ей тоже надоело… Она не знала, что делать с мамой, не было сил смотреть на ее терзания… Мама ела себя поедом, убеждая себя и упрекая дочь в том, что она никому не нужна. В особенности – дочери. Мама страдала от утраты собственной значимости, которую сорок лет ежедневно, каждым словом и вздохом, подтверждал Виктор Котов…

С этими мыслями Лена полетела в очередную командировку в Москву. С легкостью, не удивившей ее, встретилась с председателем Внешэкономбанка, которого знала еще по МГУ, но не столь близко, чтобы считать его другом. Тот предложил ей возглавить Кредитный департамент банка. Практической банковской работы Лена не знала вовсе, но и ее это не смущало: научиться можно всему, а учится она быстро. Руководитель главного департамента ВЭБа, о чем еще можно мечтать?! Она и не догадывалась, что не пройдет и полгода, и в силу каких-то тонких расчетов, политических раскладов и неведомых ей интересов ее сделают первой женщиной – зампредом ВЭБа за всю семидесятилетнюю его историю. Вернувшись в Вашингтон, она отправила сына в университет и стала готовиться к отъезду в Москву.

Мама и Коля остались в Америке, куда Лена часто летала в командировки. Мама говорила, что она тоже непременно вернется в Москву, но пока, судя по всему, с зятем, которого она не выносила, жилось ей весьма неплохо. Сын ходил в университет McGill в Монреале. Семья училась жить на двух континентах и в трех странах.

В Москве Лена окунулась с новую жизнь. Пьянящий адреналин сумасшедшего ритма работы в московском истеблишменте, атрибутика власти, ответственность решений. В Америке она забыла, что такое радость работы на руководящей должности в масштабном учреждении. Она сняла трехкомнатную квартиру в доме за Театром Красной Армии, это казалось ей роскошью, привезла из Америки свой спортивный BMV, «трешку» – самую подходящую машину для независимой молодой женщины. Ее старых знакомых – Гусинского, Ходорковского и им подобных – теперь называли «олигархами», словом, вошедшим в обиход за годы ее отсутствия. Коля работал вашингтонским корреспондентом газеты «Сегодня» – Гусинский спохватился, что его газете нужен спецкор в США, как только Лене Котовой поручили проект финансирования спутника для его канала НТВ.

Близких друзей, правда, не было. Тусовка демократов начала девяностых развалилась: кто-то выпал в осадок, перебиваясь непонятными заработками и утопическими планами возврата в «большую политику», время которой закончилось, кто-то примкнул к олигархам, вспоминая Лену Котову только когда для их империй нужны были деньги ВЭБа. Друзья восьмидесятых стали неинтересны: почти все они на удивление застряли в колесе девяностых, в клетке, которая сначала было распахнулась и смела старые барьеры, но на их месте тут же были возведены новые.

– Володьке Калиновскому звонила, – сообщила Лена мужу, усаживалась в вашингтонском аэропорту в теперь уже старенький золотистый «Форд Таурус». – На телевидении у него дела не пошли…

– Знаю, он в «Интерфакс» перешел.

– Ясен перец, на первом канале выжить… Только при помощи зубов и локтей. А еще он с женой развелся.

– И это знаю. Если меня спросить, так это и к лучшему. Она только и делала, что строила и пилила Володьку. Особенно в последние годы.

– «Особенно в последние годы» потому, что кончились накатанные рельсы восьмидесятых. А что их связывало? Ну, кроме тестя-замминистра, теперь совершенно бесполезного, и Володиной карьеры, гарантированной «до», но покрывшейся туманом неопределенности «после»? Разве что цековская квартира, на ремонт которой у него теперь нет денег, и кремлевская поликлиника, где работает жена, но в которой уже нет бесплатных кремлевских пайков.

– Кисик, – в Америке муж как-то реже стал звать ее Аленой, «Кисик» на американской земле звучал выразительнее, – почему ты такой недобрый?

– А разве это неправда?

Никто из тех калиброванных парней, поразивших Лену на иновещании, не сделал карьеры и не удержался в высшей касте, дарованной от рождения. Каста не то чтобы сменилась, кухарок никто никуда допускать не собирался, но пионеры-колонисты революционного «после» существенно потеснили элиту застойного «до».

Блистательный комментатор, менявший жен раз в три года, которого от их писем в партком защищал щит «конторы», где он, как и большинство перспективных сотрудников иновещания, состоял, в начале девяностых женился на очередной любовнице, когда все стало можно. Они укатили в Лондон, где юная жена мгновенно растолстела, утратив девичью привлекательность, а сам он стал писать книги о развале Советского Союза, однако, издал лишь одну, и теперь они с женой держали крохотное турагентство и с трудом сводили концы с концами. Самый молодой и больше других подающий надежды, тоже гэбэшник, не вылезавший в восьмидесятые из загранкомандировок, после смерти любимой мамы женился на женщине старше его на восемь лет, потому что без мамы он жить не умел. После революции перешел с государевой службы в рейтинговое агентство. Жена, тоже отнюдь не из рядовой семьи, преподавала в МГИМО арабский язык, но к концу девяностых за это перестали платить, а мужа из рейтингового агентства выперли, потому что застойная Родина научила его многому, но только не работать. Они с женой работали в заштатном издательстве, он – редактором, она – корректором, и узнали, что такое даже не бедность, а настоящая нищета.

– Тоскуют по совку… – Лена продолжала разговор с мужем, сидя за столом на патио своего дома в Вашингтоне под тенью разросшейся магнолии, посаженной мамой в год переезда в Америку.

– Одни просто тоскуют, другие в коммунисты подались. Помнишь Анпилова, тоже комментатора иновещания?

– Потому что это не профессия – разоблачать чужие происки в чужих странах! Тебе принести еще малины?

– Угу. И тостик поджарь. Заодно тогда уж и еще эспрессо сделай. Но мне все равно их не жаль. Жаль только стариков, которым уже в новый мир не встроиться. А этим-то что мешает?

– Ну, не все же такие талантливые, как ты и твои олигархи.

– У меня с олигархами, увы, нет ничего общего. Это по сравнению с твоими принцами застоя у нас денег много, а для олигархов мы всего лишь мусор под их ногами. Справедливо, в общем. Я же сама сделала такой выбор, потому что поняла, что никогда не смогу стать такой, как они. Мусор и мусор, главное, что нам комфортно. А те, кому некомфортно, либо медленно выпадают в осадок, либо тянутся, как перелетные птицы, на Запад. Такое ощущение, что страна выталкивает таких, как мы. Которые способны на многое, но не в силах влезть на самую вершину. Как мы с Танькой.

– Уезжают все подряд, не только интеллигенция.

– Нет, я не о всех подряд. С колбасной эмиграцией все ясно. Я о тех, у кого есть энергия, нацеленность на результат, но не хватает нахрапистости, необходимой для того, чтобы оказаться на вершине. А выпадать в осадок они тоже не хотят.

– Тогда почему ты в России, чем тебе Всемирный банк был плох?

– Я наконец не в трюме, а снова на Олимпе. Потрясающий адреналин, когда постоянно принимаешь решения. И потрясающее ощущение, когда есть деньги, и можно себе многое позволить. Чунька со временем это тоже поймет.

– Кисик, не настраивайся, что он станет тем, кем ты хочешь. На Уолл-стрите тоже… зубами и локтями… Он другой, не требуй от него невозможного.

Коля не первый раз повторял это, но Лена не могла слышать, что ее сын чего-то не сумеет или не захочет добиться. Зачем ей тогда все остальное? Она открыла для него иные горизонты и даст ему еще многое. Даст ему все, что нужно для той жизни, которую она выбрала для него. Ради чего еще она зарабатывает эти деньги?

Иные горизонты

Какая же невыразимая нежность и тоска! Юра смотрел на рыжеволосую веснушчатую Эрин за столиком забегаловки в аэропорту Денвера, не желая ее отпускать. В Денвере он еще не знал, что через год его мать, так рвавшаяся в Америку, покинет ее, но уже знал, что через год он сам покинет «дом на опушке», пойдет в университет, и там начнется другая жизнь. Он радовался, что наконец будет жить по-своему, не будет слышать, как мать от него постоянно что-то требует, – он жалел мать, видя, как та выбивается из сил, но не упускал случая ей нахамить. Радовался, что ему не надо будет ездить в эту мерзкую школу, тем более на старой машине с бабушкой, когда остальные мальчишки ездили сами, на подержанных тачках, подаренных родителями при очередной смене собственных автомобилей. Но главное – теперь у него есть Эрин, и он не позволит какому-то университету разлучить их. Вот сейчас объявят ее рейс, и он останется снова один, наедине с тиранией матери и бабушки, с ненавистной школой.

Весь год он рвался к Эрин, весной ночью выкрал мамин «Форд Таурус» и помчался к ней: та написала ему письмо, что ждет своего принца, который приедет за ней на золотой машине. Юра понимал, что это мерзко, что мать будет сходить с ума, но все это было неважно. Ему была нужна Эрин, ее запах, ее плечи, ее руки, ее слова о том, что он принц.

Юра так и не осмыслил те пятнадцать часов, когда он перемещался – в пространстве и во времени – из Москвы в Вашингтон. Они были мучительны, и он старался стереть их из памяти… Он давно не скучал по Москве, но чувствовал себя несчастным, его душа была наполнена безотчетной тоской, жизнь – настоящая и будущая – представлялась безрадостной. Все ждут от него напора, азарта и куража в использовании возможностей, данных ему новой страной, и хотя эта страна ему уже очень нравилась, он не чувствовал, что она добра к нему. Это лишало его желания брать у нее что-либо вообще.

Когда мама, стремясь его порадовать, покупала ему ботинки намного дороже, чем могла себе позволить, Юра им не радовался, но и не протестовал. Бессмысленно! Ну не купит мать ему этих ботинок, которые выглядят совершенно по-идиотски, в которых ходят одни тридцатилетние старики, и что? Он, что, от этого станет счастливее? Не станет он счастливее ни с ботинками, ни без. Он ненавидел школу не только потому, что в тинэйджеровской среде непременно нужен козел отпущения, и он более других годился на эту роль по понятным причинам: происхождение и сравнительная бедность. Ему претило, что в ней надо нестись радостным стадом играть в бейсбол, в лакросс и прочую американскую галиматью, и еще больше претил дух конкуренции и драки за лидерство, которым эта школа воняла. И университет наверняка будет так же вонять.

– Юра, это огромное преимущество, что ты русский, а не изъян, как думают они, выросшие в стране, которая пухнет от сознания собственного величия, не понимая, что это провинциально. Ты космополит, ты двуязычен и бикультурен. Тебе нужна профессия, в которой это дает максимум конкурентных преимуществ. Ты должен стать финансистом или юристом. Даже врачом, хотя врачом ты, конечно, быть не хочешь. Ты же понимаешь, что конкуренция – это ценность, – твердила мать, не видя, что после слов «ты должен» сын отключился, а после слов «ты же понимаешь» в нем закипела бессильная злоба.

– Мам, я не хочу ни с кем конкурировать… – Юра тут же пожалел о сорвавшихся с языка слов, влекущих за собой неизбежное продолжение дискуссии с матерью. Уж она-то всю жизнь всегда и со всеми конкурировала.

– Ты разве не хочешь стать инвестиционным банкиром и в двадцать пять зарабатывать сто тысяч, а в тридцать – полмиллиона?

– Полмиллиона хочу….

– Для этого я и вывернулась наизнанку, чтобы ты учился в Saint Albans School, а теперь поступил в Wharton School of Economics, в крайнем случае в университет Berkeley.

– Лучше бы ты не выворачивалась наизнанку, там нет ничего красивого…

– Хочешь мне хамить?

– А как ты собираешься платить за такой университет?

– Найду, как… – отвечала мать, а сын думал, что и правда, найдет. Будет отказывать себе, папе и бабушке во всем. И от этой жертвенности, ему совсем ненужной, ее требовательность лишь возрастет, его собственное чувство вины, что он не оправдывает ее надежд, – тоже. Это ему тоже не нужно! Не нужно, как они не понимают! Ему нужна Эрин и спокойная жизнь в маленьком городке.

Юру приняли в университет Berkeley в Сан-Франциско и в университет McGill в Монреале. McGill, весьма достойный университет, не шел тем не менее ни в какое сравнение с Berkeley, по мнению матери. Мать уже заплатила депозит за место, когда Юра внезапно заявил, что в Berkeley он не поедет. Сан-Франциско далеко, летать дорого, он там будет совсем один, а в государственном университете за каждый стоящий предмет надо драться зубами. Да еще платить много, смотри выше о жертвах. Лучше Монреаль. Он не говорил, что Монреаль по крайней мере на восточном побережье, и он сможет ездить к Эрин, которая поступила в колледж в Нью-Йорке. Он приводил в качестве бесспорного довода лыжи в Канаде.

В конце августа Лена и Коля отвезли Юру в Монреаль. Всем понравились и университет, и кампус, и ребята, подтягивающиеся к началу семестра. Да и факультет лучший – финансы и менеджмент. Два дня вся троица бродила по городу. На третий день Юра пошел на собрание первокурсников, а вернувшись, заявил:

– Вы уезжаете завтра? А у нас вечером пивная вечеринка первого курса с танцами и фейерверком. Я лучше прям сейчас переберусь в общагу, если вы не против. Не расстраивайтесь, все отлично, мне тут нравится. Пошел я, в общем, – он покидал майки в сумку, закинул за плечи рюкзак…

– Ну что, родители… Я пошел?

– Иди, малыш.

– Мам, только без слез, пожалуйста.

– Какие слезы. Иди. Звони только почаще.

– Ага…

Лена с мужем стояли у гостиницы и смотрели, как Чуня идет по улице в сторону университета. Сумка через плечо впридачу к рюкзаку, в одной руке – чемодан, в другой – бумбокс. Зеленая рубаха с эмблемой университета, купленная накануне, выделяла его в толпе прохожих. Он шел, не оглядываясь, отдаляясь и становясь меньше с каждой минутой. Все больше сливаясь с уличной толпой. С каждой минутой… отдалялся… покидал семью согласно законам своего времени и своей страны.

Теперь, год спустя, Лена ждала Чунечку в Москве, предвкушая его знакомство с другой родиной. Иной, чем его новая родина – Америка. И совсем иной, чем та страна, в которой он родился. Эта другая родина ему непременно понравится. Они будут бродить по городу, который тот, конечно, подзабыл, ужинать вдвоем в ресторанах.

Первая пара дней была окрашена счастьем встречи. Сын доложил, что семестр окончил неплохо, «троек» нет, «четверок», наверное, больше, чем маме хотелось бы, но как уж есть. К середине недели его стало раздражать все: дорогие рестораны, друзья матери, их дети – студенты МГУ и сама мать. Лена хотела, чтобы сын увидел людей, которые в новой России так быстро добились так многого. Почему они раздражают сына, она не понимала. К концу недели сын заявил, что меняет билет и улетает, вторую неделю в Москве он торчать не намерен.

Лена рыдала, слыша телефонные разговоры сына с Эрин, просила объяснить, какая той разница, если он побудет с матерью еще неделю. Сын отвечал, что дело не в Эрин, просто его тошнит от Москвы. Раньше был совок, а теперь новые русские.

Все лето был завал на работе, в банке гадали, будет ли дефолт или девальвация. В августе Лена вырвалась-таки в отпуск к семье в Америку. Юра, вернувшись из Монреаля, не пожелал жить в «доме на опушке», а снял квартиру, где поселился с Эрин, и возражений слышать никаких не хотел. К тому же – будто назло – сказав матери, что они только что виделись в Москве, укатил с Эрин к ее родителям в Западную Виржинию, пообещав вернуться дня за три до маминого отъезда в Москву.

Лена ждала этих трех дней, все еще веря, что найдет слова, которые сын захочет услышать. Эрин – милая девочка, и она, Лена, совсем не против нее. Но ему лишь восемнадцать, и он всего год в университете. Впереди столько встреч, столько разных девушек, на то и юность, чтобы колобродить, познавая себя. Жизнь длинная, мир огромен, Чуне открыты все двери…

– Чунь, я хочу просто поговорить с тобой о жизни.

– Поговори со мной о жизни, если хочешь.

– Не раздражайся, пожалуйста… Ты знаешь, что тебе нужно для счастья? Я не буду спрашивать, что именно, просто, знаешь или нет?

– Я знаю точно, что мне не нужно, мам… Не хочу быть как ты и твои друзья. Как твои начальники, как ваши олигархи. Сколько у них миллионов? Пятьдесят? Сто? Миллиард? А они все не могут остановиться. Вы все гонитесь… за неглавным!

– А что главное?

– Цветы на подоконнике и кошка в доме.

– Юра, я серьезно.

– А я несерьезно… Отстань, хватит…

– Хочешь сказать, что я не пойму?

– Просто не хочу больше говорить на эту тему.

– Мы и не начали говорить…

– Это тебе так кажется. Тебе непонятно, что инвестиционный банк на Уолл-стрит – это твое представление о счастье, а не мое? Можно раздавать суп бездомным в уличной кухне и быть счастливым… Ты этого не поймешь.

– Юра, ты назло мне это говоришь? Какой суп бездомным? Хорошо, не будем об этом. Ты не думай, что я плохо отношусь к Эрин. Просто мне жаль, что ты запал на первую встреченную тобой девушку. У тебя еще лет десять на этот поиск, и сам поиск – это наслаждение.

– Мам, если тебе нравится перебирать мужиков, это не значит, что Эрин – первая встречная…

В день отъезда, семнадцатого августа девяноста восьмого года утром Лена узнала, что в России дефолт. Страна – банкрот, отказалась платить по суверенным долгам. Правительство так долго не могло ни на что решиться, тянуло до последнего, что теперь, похоже, за дефолтом последует и девальвация. В казне нет денег, государственные облигации превратились в мусор, в банках обнулились активы, вложенные в них. Выход один – еще раз помножить на ноль сбережения и зарплаты людей, обесценив рубль, и таким образом латать дыры в бюджете.

За час до отъезда в аэропорт, когда Лена паковала чемодан, в спальню вошел сын.

– Мам, я написал тебе письмо. Прочти, – сын отдал ей сложенный пополам листок и вышел, прикрыв дверь. Письмо было написано на компьютере на английском.

«Мама, я тебя люблю и знаю, как больно тебе будет, когда ты прочтешь… Я бросил университет еще в марте. Не говорил, потому что ты бы заставила меня вернуться, но теперь уже поздно: я не сдавал экзаменов за год, и меня отчислили. Да, про экзамены я тебе наврал. Но я не наврал, когда говорил, что то счастье, которое ты приготовила для меня, мне не нужно. В Россию я не вернусь, теперь я ненавижу твою Москву еще больше. Буду жить здесь и по-своему. Непременно в Нью-Йорке. Буду работать на кухне для бездомных или водителем такси. Тебе этого не понять, но так живут многие, и они ничем не хуже тебя. Учиться не буду никогда. Ненавижу учебу, потому что это не про знания, а про власть учителей, которые навязывают мне свои представления…»

Письмо было длинным. Лена перечитывала его, но понимала только, что ее жизнь и жизнь сына кончились. В голове скакали мысли: «Увезти в Москву. Прямо сейчас. Отдать в армию. Конечно, договориться, чтобы служил в Подмосковье, чтобы били, но не до смерти. Чтобы понял, что такое жизнь…» Вдруг ощутила инстинктом самки, теряющей детеныша, что ей надо думать не о том, как вернуть сына на правильный путь, а только о том, как его не потерять. Стали понятны его раздражение в Москве, его злость на нее, на тот мир, который она мечтала ему вручить.

– Нам пора в аэропорт, – сказала она, выйдя из комнаты. В кухне плакала Наталия Семеновна: пока дочь сидела в спальне, внук ей все рассказал.

«Форд-Таурус» двигался по дороге в аэропорт Даллеса: Лена и Коля на переднем сиденье, Юра с Эрин сзади.

– Мам, ты молодец, – наконец решился произнести сын. – Не думал, что ты так отнесешься к этому, сможешь принять… понять…

– Юра, – мать обернулась к сыну. – Ты сделал свой выбор. Понять его я не могу, но мне больно не от этого, а от того, что тебе придется за него заплатить большую цену. А с этим уже я поделать ничего не смогу.

Рейс задержали, все четверо сидели в баре аэропорта. Лена и Николай пили дешевое красное вино, Юра – пиво, а Эрин – безалкогольный коктейль «Ширли Темпл», названный так в честь популярной когда-то детской кинозвезды Голливуда. На Ленином американском мобильнике, который она всегда оставляла сыну, когда уезжала, тренькнул звонок.

– Алло…

В телефоне стояла тишина, потом женский голос неуверенно спросил: «Еlena? Это ты? Я думала, это телефон Юры…»

– It’s Elena.

– It’s me, Connie, – Лена узнала голос матери Эрин. – Ты что, еще в Америке? Я рада тебя слышать.

– Рада?

– Как у тебя дела? – в голосе слышалось смятение.

– О'кей, а у тебя?

– Как вы провели время, как дети?

Тут Лена все поняла, ответила осторожно:

– Ну-у-у… не так, чтоб слишком хорошо, честно говоря. Ты знаешь, что я имею в виду.

– Юрий тебе рассказал? Я понимаю, как ты расстроена, какая это плохая новость для тебя. Ты решила из-за этого остаться?

Лена встала и с телефоном в руке отошла от столика, чтобы сын и муж ее не слышали.

– Нет, просто самолет задержали. Да, это плохая новость, что Юра бросил университет. Но не только для меня, но и для тебя, Конни.

В этот момент Лена не испытывала ничего, кроме ненависти к Эрин, к ее матери, ко всей их семье, переехавшей жизнь ее сына.

– Ты, Конни, полагала, что твоя дочь крутит роман с сыном международного банкира? Что его мать даст ему и твоей дочери все? Увы… Теперь я не могу ничего дать своему сыну. Разве что билет в Россию. Теперь фактом является то, что твоя дочь, Конни, шмонается с нелегальным иммигрантом. – Лене хотелось добавить: «Вы думали, что вы все рассчитали, но это не так». Она помедлила, заставляя себя сдержаться, выдохнула и произнесла:

– Хочу, чтобы ты отдавала себе отчет в том, что Юрий может оставаться в Америке только пока учится. И если ты рассчитывала таким образом женить его на своей дочери, то другим фактом является то, что твоя дочь – несовершеннолетняя. Она не может содержать своего мужа, а значит, и не может быть его спонсором на получение Green Card. А я – гражданка России, а не Америки. Если ты хочешь, чтобы Юрий не учился и был при этом с твоей дочерью, тебе придется решать этот вопрос самой. Только ты и твой муж, Конни, могут содержать моего сына и дать ему вид на жительство. Я помочь ему не в силах, это за пределами моего контроля. Поняла? Ну все, мне пора на посадку.

У трубы Лена еще раз обняла и поцеловала сына.

– Мам, я не мог поступить иначе. Ты веришь, что я люблю тебя?

– Сынок, и я тебя люблю, ты тоже мне верь, пожалуйста. Тебе придется заплатить цену за свой выбор. Но я буду всегда рядом, чтобы помочь тебе.

Николай и Елена уселись в самолете, им принесли шампанское.

– Кисик, я говорил тебе, что Юрка другой… Нет у него твоей силы, нет готовности преодолевать трудности. Он просто слабее. Но в нем много других хороших качеств, и он наш сын.

– Ты говорил, это правда. Но я надеялась…

– Тебе очень плохо? Не могу смотреть, как ты убиваешься.

– Мы оставили сына с жизнью, вывернутой наизнанку, и летим в страну, вывернутую наизнанку. Но у нас есть девять часов недосягаемости. Тут нас не достанут, и ничего не случится, мы летим. Давай наслаждаться этим. Пить шампанское и радоваться…

Половина от остатка

Через неделю после возвращения Коли с женой в Москву отправили в отставку правительство, назначив исполняющим обязанности премьера снова Виктора Степановича Черномырдина. Они вздыхали, что через Думу Черномырдин не пройдет, а им самим он чем-то импонировал. Не только имя, но и характер, как у Лениного отца, те же прямота и хитринка одновременно, та же сила, упрямство, умение принимать решения. Даже шутки похожи. Взять хотя бы: «курс у нас один – правильный!»

Премьером стал Примаков, человек вполне понятный: мидак, гэбэшник, профи-интриган. В экономике ничего не понимает, демократия для него – просто слово, которое принято употреблять для обозначения… Уж точно не для обозначения разумного устройства общества. Может, вражеской идеологии?

Страна доказывала свою несовместимость с демократией и с разумным устройством, регионы рвали ее на куски, а Ельцин стал трагикомичен.

Внезапно позвонил Юра сообщить, что хотя в августе прием во все колледжи в Америке уже закончился, он сумел найти один, и его приняли. Слова «сумел найти колледж» в устах сына, не озабоченного сколь-либо разумным устройстве своей жизни, не оставляли сомнений в том, что мамаша Эрин хорошо услышала Лену. Западновирджинская семейка пристроила его в заштатный художественный колледж имени Фомы Аквинского в Рокланде, кошмарном пригороде Нью-Йорка. Зато недалеко от колледжа Pratt, одной из самых достойных художественных школ Манхэттена, где училась Эрин.

Мать страшилась спугнуть ноту понимания, прозвучавшую при их прощания у трубы самолета, но считала, что в отношениях сына с жизнью не должно быть неопределенности. Не с матерью, а именно с жизнью.

– Юра, я конечно же буду оплачивать, как и раньше, твой колледж. Кроме этого, буду давать пятьсот долларов на жилье, потому что мой сын не может жить в помойке. За тысячу вы легко снимете что-то пристойное. Но это все, и прошу понять, что это не наказание. Я думала, ты станешь инвестиционным банкиром, а ты решил стать художником. Это другая сфера, другая жизнь, все другое… Художник, которому мать оплачивает образ жизни инвестиционного банкира, это ненормально. Крыша съедет, картина мира исказится. Понимаешь, что я пытаюсь сказать?

На это сын только буркал, что мать вольна сама распоряжаться своими деньгами. Лена не могла понять, что у него на душе.

Сын не хотел причинять матери боль и не хотел откровений с ней. Ему были в тягость звонки матери и бабушки, потому что они обе лезли в его душу, а у него в душе был кавардак. Он не слишком сильно горевал, что его запихнули в колледж St. Thomas Aqninas College. После Saint Albans School учиться можно было, не напрягаясь, поэтому три дня в неделю он стал работать в велосипедном отделе спортивного магазина по соседству с колледжем, в богом забытом местечке West Nyaсk. Они с Эрин сняли квартирку на втором этаже покосившегося особнячка, правда, в достойном нью-йоркском предместье Terrytown.

Конечно, ему нравилась свобода, жизнь с Эрин, то, что не надо больше врать и прятаться, что он в Нью-Йорке, а не в сраном Монреале среди безликих канадцев. Но ребята в колледже Фомы Аквинского были не лучше, а подсобка спортивного магазина, где он прикручивал педали велосипедов, не могла ему нравиться, несмотря на декларации о счастье работы на кухне для бездомных. Не нравилось ему и знакомство с настоящим безденежьем, не нравилось питаться спагетти и замороженной курицей, покупать в день по два банана. Не нравилось думать о том, что будет, когда купленные мамой шмотки износятся. Не нравилась, что и сама новая жизнь, в которую он с таким трудом вырвался, оказалась скучной и убогой.

Юра говорил себе, что это временно, но не знал, что он должен сделать, чтобы в жизнь пришли краски. Прежнюю жизнь в семье он по-прежнему считал отвратительной, а контуры новой не хотели проступать. Признаться в этих мыслях матери было невозможным, прервать отношения с ней, бабушкой и папой – тоже.

Тем временем Россия погружалась в депрессию, люди, обнищавшие в очередной раз, – тоже. Казалось, тоска разлита в воздухе, темном, нечистом и гнетущем. Безрадостная, тяжкая осень девяносто восьмого года. Теперь уже мир Лены, принцессы четвертого поколения, раскололся на «до» и «после», но она еще не поняла, что так было и будет всегда. Она думала об искалеченной судьбе сына, о своей вине перед ним и мамой, которую она снова предала.

Лена приехала в Америку на Рождество. Проведя неделю в «доме на опушке», они с Наталией Семеновной и Колей отправились встречать Новый год в Нью-Йорк. Забросили вещи в отель на Манхэттене, доехали до Terrytown, захватили Эрин и покатили к Юре на работу.

На всю жизнь Лене врезалась в память картина огромного провинциального молла, торгового центра, приютившего, в придачу к безразмерному гипермаркету, самые дешевые магазины… Спортивный магазин, пыльные запахи залежалой синтетики одежды и дешевых кроссовок, резины гантелей и ковриков. В подвале, пропахшем еще и машинным маслом, среди велосипедов и валяющихся запчастей – ее сын, выпускник лучшей школы Вашингтона, не желавший дружить ни с дочерью вице-президента страны Сарой Гор, ни с внуком Рокфеллера, ни с другими ребятами, которые теперь учились в университетах Ivy League… Грязные ногти, содранные в кровь пальцы, прикручивает педали велосипедов. Лена обняла сына, его волосы пахли так же, как и подвал.

– Малыш, милый мой…

– Приветик! Я как раз заканчиваю. Очень есть хочу.

Лена предложила пообедать в итальянском ресторане напротив дома сына, но Юра раздраженно ответил, что есть он хочет сейчас и здесь. В молле был только McDonald’s. Ни Лена, ни Наталия Семеновна не могли представить, что в канун Нового года, лучшего семейного праздника, им придется есть бургеры. Сын продолжал демонстрацию своих новых ценностей, Лена понимала, что он только ждет, чтобы мать фыркнула или, еще лучше, горестно вздохнула…

Когда она вернулась в Москву, Гусинский стал настаивать, чтобы она перешла работать к нему: реструктурировать его «Мост-Банк» после кризиса.

– В похоронной команде решила поработать? – Владимир Евтушенков, к которому Лена кинулась за советом, выражал свои мысли кратко. – Тебе один раз сдали одни козыри, ты бросила карты на стол и уехала в Америку. Второй раз не сдают, но тебе повезло: ты зампред ВЭБа. Опять хочешь бросить? Третьей сдачи не будет.

Свою ошибку Лена поняла уже через месяц обитания в «Мосте». Банк был мертв, а главный акционер думал не о реструктуризации, а о том, как выкачать из него последние деньги для решения своей политической задачи – посадить в кресло премьера Юрия Лужкова. К концу года его банк обанкротили, за долги отобрали и телеканал НТВ, империя Гусинского рухнула, а Лена осталась без работы и без надежды ее найти: на ней стояло клеймо «человека Гусинского». Она обивала пороги друзей и знакомых. За Юркин колледж надо было платить, ипотеку – погашать, мамина медицинская страховка, страховка дома… Деньги таяли, расходы росли.

Через год она летела в Вашингтон самым дешевым билетом эконом-класса. С сестрой Таней они даже не перезванивались, и как шла ее жизнь, Лене было подумать недосуг, ее собственная жизнь трещала по швам. От мамы, которая хоть и жила в Вашингтоне с нелюбимым зятем, но тем не менее не рвалась назад в Россию, Лена знала, что Таня продолжает наслаждаться семейным счастьем. Танины ставки вышли на респектабельный уровень ста долларов за час, якобы-муж преподавал актерское мастерство в местном театре, а Таня была занята тем, чтобы сдружить Игорька и Никиту, повторяя, как она любит «обоих своих сыновей». Гуля тщилась представить себе Танино счастье и не могла. В Вашингтоне Юра и Эрин по приезде рассказывали, что весной они побывали у Тани в гостях.

– Живет ничего, но достаточно бедно. Дом маленький, повернуться негде. Понравилось? Скорее нет, и Виктор, и его сын очень странные…

– В каком смысле?

– Во всех… Таня тоже не лучше. Все время пыталась нас кормить, уже не лезет, а она все уговаривает. Все твердила, как рада нам, что мы одна семья и должны к ним чаще приезжать.

– А мне у них все понравилось. И Татьяна, и мальчики are very nice. Nice family, – не без нажима вставила слово в разговор Эрин.

– Да, nice, I see… – Лена замолкла. «Таня показывает, что Чуня и Эрин – семья, она ей нравится, потому что похожа на ее собственную. Она – само радушие, а Гуля – мать-ехидна, не радующаяся счастью сына».

– Юр, – дня через два спросила она Чуньку, – ты собираешься пожениться с Эрин? Вы уже полтора года вместе…

– А ты разве не против?

– Разве это имеет для тебя значение?

– Ну, мы можем и дальше жить, как сейчас…

– Чунь, если ты считаешь, что это…

– Да! Да, мама! Это навсегда, если ты об этом спрашиваешь!

– Ты уверен?

– Мама! Сколько можно…

– Если ты в этом уверен и считаешь, что вам лучше пожениться, я не буду препятствовать.

– Правда, что ли?

– Мы же можем всю жизнь с тобой воевать…

– Хлопот много. Надо успеть…

– Что успеть?

– Свадьбу организовать.

– Так сейчас лето, самое лучшее – делать свадьбу следующей весной. Например, в российские майские праздники, когда я смогу приехать без проблем. Я же все-таки найду когда-то работу.

– Нет, зимой красивее… Хочу пятого января, в дедушкин день рождения.

– Это будет самое правильное, – поддержала внука Наталия Семеновна, не объясняя, имеет ли она в виду день рождения Виктора Степановича или что-то иное. – Катя с Соломоном венчались зимой, и тетя Таня когда-то в Тамбове…

Вернувшись в Москву, Лена принялась искать работу, и снова выручил Евтушенков, взявший ее в невзрачный собственный банк. Банк был никакой, обслуживал только предприятия империи отца-основателя, но тот был нацелен на рывок и требовал, чтобы Лена с ее пониманием международного бэнкинга его обеспечила. Она стала налаживать онлайн бэнкинг, бывший в России тогда в диковинку, но как только у нее начало что-то получаться, проект стали у нее отбирать. Она боролась, но понимала, что когда не растешь вместе с коллективом, а приходишь в него на высокую позицию, спетый коллектив сделает все, чтобы выжить чужака. Даже если его привел отец-основатель. Точнее, в особенности если привел именно он.

Свадьба в январе

Удивительно, но в обычно бесснежном Вашингтоне шел настоящий новогодний снег. Он шел день за днем, еле заметно, снежинки – редкие, но крупные – медленно опускались на землю в полном безветрии. Улицы были черными и мокрыми от мгновенно таявшей под колесами машин снежной пыльцы, но газоны и крыши домов покрылись убедительным пушистым покровом, казалось, звенящим тишиной. В «доме на опушке» Наталья Семеновна с головой ушла в приготовления к свадьбе. Как всегда, не посвящая никого в одной ей ведомые цели. Ей непременно было нужно, чтобы от свадьбы внука остался видеофильм, но не доморощенный, растянутый на четыре часа и снятый вкривь и вкось, а профессиональный, хорошо смонтированный. Конечно, с ней самой в главной роли.

– Не случайно мой внук выбрал днем собственной свадьбы день рождения деда, Виктора Степановича Котова, – такой фразой открывался фильм. Наталия Семеновна в черном свитере, с платком Hermes на плечах, с короткой седой стрижкой «под мальчика», держа осанку, сидела перед камерой. – Дед у Юры был необыкновенный…

Дальше шел рассказ о деде, о том, как он любил праздники, любил поздравления, любил пироги, умел гулять на широкую ногу, как боготворили его в коллективе войсковой части, где он работал. Рассказ сопровождался черно-белыми фотографиями деда. Вот он ведет партсобрание, вот принимает новый орден, а все вокруг аплодируют. Вот его поздравляют с юбилеем, а вот он… держит на руках шестимесячного внука на даче, надев для этого фото полковничью форму со всеми колодками наград. И Алка, и ее дочь так хорошо помнили этот снимок, тот сентябрьский солнечно-зябкий день, слова деда: «Пусть у Маси останется фотография деда в военной форме. Пусть помнит, какой у него был дед…»

Наталия Семеновна говорила с экрана о Викторе Степановиче, о детстве Юры. В ее рассказе не было, правда, места для дочери, но Гулю это не обижало, скорее щемило сердце понимание, что этим фильмом мама стремилась сплести потуже нити, связывавшие Юру с бабушкой и дедом. Как дедушка, державший Масю на руках перед камерой, Алка, двумя десятилетиями позже, стремилась оставить внуку память о себе, о своей любви, в которой растили его именно бабушка с дедом, и никто иной.

От иных хлопот, связанных со свадьбой Юры Котова и Эрин Янг, семья Котовых была освобождена традициями их новой страны. Лену приятно поразило, что в Америке нет места стычкам и финансовым сварам родителей. Свадьбу устраивают родители невесты, принимая в расчет лишь ожидания дочери и собственные возможности. Родители жениха оплачивают свадебное путешествие, сообразно вкусу сына и собственному бюджету. Все просто и разумно.

Никто из Котовых не понимал, зачем нужен длинный белый лимузин, почему надо созвать пятьдесят родственников Янгов со всех концов Америки, поставив каждому табличку с именем в рамочке из чистого серебра, а мужчины должны быть непременно в смокингах. Но им этого понимать было и не нужно: если Янгам хочется выбросить тысяч пятьдесят на свадьбу, это их решение.

– Чуня, куда ты хочешь поехать в свадебное путешествие? Неделя в Париже? В Венеции?

– Мам, хочу просто в Мексику, в Канкун.

– Чунь, ты сам сможешь поехать в Канкун. Мне хочется, чтобы ты съездил туда, куда ты сам не сможешь себе позволить.

– Мам, я не хочу ни Парижа, ни Венеции! Хочу валяться на пляже и ни о чем не думать. Приличный пакет для обычных людей, чтобы «все включено», чтобы не напрягаться, и чтобы тысячи на четыре, не больше. Ты потянешь?

– Малыш, деньги в этом вопросе не главное…

– Мам, у тебя их сейчас нет… Правда, не надо Парижа. Нам будет хорошо в Канкуне.

Юра и Эрин улетели в Канкун наутро после свадьбы. У Лены оставалась еще неделя отпуска, они с мужем собрались покататься на лыжах. О серьезных курортах речь не шла, потому что денег действительно не было, Коля снял квартирку, причем именно в Западной Виржинии, где цены были никакие, потому что горы были никакие. Так, размяться и над техникой поработать. Мама, которая всю жизнь во все отпуска непременно ездила с Колей и Леной – в Париж, в Лондон, в Баварию, во все поездки на море, – на этот раз отказалась ехать наотрез. На Гулины уговоры не поддавалась, повторяя, что теперь она точно никому не нужна. В позапрошлом году ее не взяли в Амстердам и в Бельгию, о которых она мечтала всю жизнь, а теперь зовут в какую-то дыру. Они будет кататься на лыжах, а она что будет делать? В паршивом номере сидеть?

Мама была раздражена и казалась очень уставшей от свадьбы, от хлопот с фильмом, кстати, получившимся замечательным. Отчаявшись увезти ее подышать горным воздухом, Лена с Колей уехали одни. Вернувшись, Лена увидела, что мама совсем скисла. В доме было почему-то страшно холодно, мама, закутавшись в пледы и шали, все больше лежала в постели, не зажигая света в зимние сумерки, спускавшиеся уже в обед. Лицо было серым, то ли от холода, то ли от одиночества в пустом доме, то ли от дум об ушедшем от нее навсегда внуке, который не стал тем, кем должен был стать. Не стал, потому что она одна билась над устройством его жизни, ей никто не помогал, и главное, ей не помогала дочь.

Мама жаловалась на боль в боку, но к врачам идти отказывалась.

– Гуля, что они понимают, эти американские врачи? Мне жаль твоих денег.

– Мамуля, что ты говоришь! У тебя же страховка.

– Да, но двадцать процентов тебе придется доплачивать.

– Мама, о чем ты? Дорогая страховка пропадает, потому что ты пытаешься мне сэкономить двадцать процентов? Обещай мне, что как только я уеду, ты займешься собой и сделаешь все обследования.

– Вот приеду к весне в Москву, там и сделаю. У своих врачей, которым я верю, дешево и быстро.

– Прошу тебя, приезжай скорее.

– Да… Теперь меня тут ничего не держит.

В это же время Коля лишился работы: газету «Сегодня» закрыли. Не успела Лена вернуться в Москву, как в ее невзрачном банке его коллектив пошел на нее уже открытой войной, она видела, что снова теряет работу… Нерадостно закончился год, закончился век. Лена ждала только, чтобы поскорее приехала мама. Как обещала, на всю весну и лето. Мама приехала в начале апреля.

Конец эпохи

Наталия Семеновна не знала, что именно с ней, и почему так болит бок. Она знала только, что прощается с Америкой и едет в Москву умирать. На следующий день после приезда пошла к «своим врачам», те, сделав нехитрое обследование, которое давно можно было сделать и в Америке, поставили диагноз: запущенный рак почки.

– Гуля, я не хочу операции. Не хочу мучиться перед смертью. Сколько проживу, столько проживу. Прошу, не заставляй меня…

– Мам, так нельзя. Почка инкапсулирована. Вырежут, пока не поздно, и все. Не будет метастаз, понимаешь! И ты не умрешь, а поправишься. Давай, поедем еще на консультацию в Институт урологии. Потом на Каширку. Прошу тебя.

Алочка говорила неправду, что хочет умереть. Ей хотелось слышать, что она поправится, что она нужна дочери, внуку, что те не отпустят ее от себя. Скорее всего, именно мыслями о своей ненужности семье, дочери, которыми она изводила себя после отъезда дочери из Америки еще сильнее, чем раньше, она и лишила себя желания жить. Но это было в прошлом. Теперь она была готова бороться за каждый месяц жизни. Она нужна дочери: у той на работе снова одни проблемы, кто, как не мать, может ее выслушать, понять, согреть… У Юрки жизнь наперекосяк… Алочка снова чувствовала свою незаменимость.

Операция пришлась на майские праздники. Гуля проводила в больнице каждый день, возила привычные судки, термосы. После операции маме стало заметно лучше, ушли токсикоз, тошнота, она стала поправляться на глазах. Гуля ездила с ней на Каширку, они консультировались, нужно ли делать химеотерапию или облучение. Врачи заверяли их, что можно обойтись и без этого: рак почки редко дает метастазы. Без мамы же они качали головами и говорили, что, похоже, метастазы уже пошли по телу, если верить томограмме.

– Гуля, ты не должна скрывать от меня правду. Давай сразу договоримся. Я должна знать, сколько мне осталось жить, – Наталия Семеновна, как всегда, говорила твердо и безапелляционно. – Но я несравненно лучше себя чувствую. Ты, пожалуйста, достань мне еще акулий плавник, я буду его принимать, как велел врач. Хорошо, что мне не назначили химию. Как у тебя на работе?

– Да так, ни шатко ни валко. На следующей неделе еду в Белград на международную конференцию. Ты справишься без меня? Я всего на три дня…

– В Белград?

– Да, а что? – Лена взглянула на маму, та долго молчала, потом произнесла:

– Попробуй найти там Зорана. Зоран Младович. Постараюсь вспомнить его дату рождения…

– Как я его там найду? Максимум, что я могу сделать, это сходить в адресный стол. Если он до сих пор живет в Белграде…

– Да, может быть, он вообще уехал из Югославии после войны… Я имею виду сербов и Косово…

– Мамуль, я обещаю тебе проштудировать телефонную книгу.

– Знаешь что… – мама снова замолкла, перекладывая с место на место вилку и нож перед собой, – …а нужно ли? Нет… Не нужно… Ни к чему… Что ты ему скажешь? А вдруг он захочет приехать в Москву? Вообще, я думаю, что после перестройки – если он, конечно, по-прежнему живет в Белграде, – он несомненно приезжал в Москву. Мог и сам меня найти… Если он меня помнит…

– Мам, как бы он тебя нашел? Котову Наталию Семеновну? – мать и дочь одновременно заразительно рассмеялись.

– Да, ты права… – Наталия Семеновна снова вздохнула, теперь перебирая край салфетки. – Но нет. Ни к чему это… Никакой радости это никому не принесет.

Вернувшись из командировки, Лена узнала, что за время ее отсутствия у нее отобрали управление вместе с проектом онлайн бэнкинга. Она подумала, что чем сражаться с с лилипутами в этом грёбаном банке, лучше свозить маму куда-нибудь в Европу – в городе такая жара – и написала заявление на два месяца отпуска. Заявление было подписано мгновенно, что означало, что ее возвращения на работу никто не ждет. Лена испытала даже облегчение, странное ощущение освобождения было сильнее страха, что она снова осталась без работы и без денег. Хотя, конечно, это надо уметь: третий раз в жизни вылетать с работы с треском. «Плевать», – подумала она. Ей надо только сделать еще один шаг – поговорить с первым лицом. Это ничего не изменит, но правила есть правила. Есть протокол…

– Лен, ты умудрилась испортить отношения со всеми. Делала одну ошибку за другой. Я не могу больше тебя защищать, надо мной смеются: взял человека, держал год, человек все провалил, не вписался в коллектив…

– Володь, вписываются дети в детском саду, а я пришла работать. Что я провалила? Ты поставил мне задачи…

– Не хочу это обсуждать. Тебя никто не поддерживает, а ломать из-за тебя отношения в корпорации я не буду.

– Выкидываешь меня на улицу, когда у меня умирает мать? Не хотела это говорить, но это именно так. А пошел бы ты… – Лена вышла, хлопнув дверью.

Она шла по солнечной стороне Спиридоновки, думая, что в очередной раз осталась совсем одна. Человек, который поддерживал ее двадцать лет, выставил ее за дверь. Заслужила ли она это? Кто знает, кто и чего он заслужил. Сложилось так, как сложилось. Что теперь? То же, что и всегда. Бежать вперед, как белка. Или барахтаться, как лягушка, сбивая лапками сметану из молока, чтобы выжить.

Она выхаживала маму, а той опять стало хуже, снова стал проявляться токсикоз, отвращение к еде, о которой мечталось еще утром. Сев за стол, мама говорила, что протертые куриные котлеты пахнут рыбой, дочь срочно делала омлет, потом выбрасывала и его. Мама вдруг говорила, что ей хочется жареных пончиков, «помнишь, доченька, такие, какие были в твоем детстве, по три копейки. Не может быть, чтобы сейчас в Москве их не было, поедем, поищем?» У Гули сжималось сердце, она сажала маму в BMW, они отправлялись на поиски пончиков. Мама смеялась, а пончиков в Москве не было, и они покупали в Елисеевском пирожные «картошка».

– Мам, поехали отдохнем куда-нибудь? За свежим воздухом и положительными эмоциями? Куда тебе хочется?

– Наверное, в Швейцарию, – Алка тут же оживилась.

– Значит, в Швейцарию!

Лена нашла неплохую гостиницу в Монтрё, загадывала, как они поедут в Шильонский замок, в Женеву, прокатятся в Гштадт. Будут гулять по горам, дышать горным воздухом. Все наладится, завтра с ней наконец согласился встретиться зампред ВЭБа, Коля Косов. Она добивалась этой встречи месяц: из всего руководства банка Косов относился к ней лучше всех.

– Привет, Хелен, – Коля назначил ей встречу на девять тридцать утра, до разгара сумасшедшего, полного непредсказуемости и авралов дня. – Прекрасно выглядишь. Виски выпьешь?

– Запросто. Если за компанию.

– Люблю тебя, Хелен, кто еще со мной виски с утра махнет. Что, олигарх тебя выкинул? – Коля изобразил на лице сочувствие.

– Коль, сам все прекрасно понимаешь, – усмехнулась Лена: ясно, что Коля ее пробивает, ему любопытно, пустится ли она в длинные объяснения, в жалобы на то, как все несправедливо. – Сложилось так, как сложилось.

– Но выглядишь ты, как всегда, прекрасно. Хвост пистолетом.

– Коль, счастье же не вовне, оно внутри нас, правда? Даже если мне придется газетами торговать у метро, я все равно найду способ быть счастливой.

– Ну, твое здоровье! Как мать?

– Плохо. Совсем плохо… Сейчас еду с ней в Швейцарию.

– Это правильно. Давай по второй… За ее здоровье. Может, все-таки поправится?

– Коль, скажи, теперь, когда ситуация с Гусинским забылась, можно надеяться, что вы возьмете меня обратно?

– Поговорю… Думаю, решу вопрос. Ты сейчас езжай в Швейцарию. Мать свозить в горы в такой ситуации – это святое. Приедешь, позвони.

– Спасибо тебе. Твое здоровье!

Шильонский замок посмотреть не удалось. Побродив с полчаса, мама раздраженно сказала, что у нее нет сил карабкаться по этим ступенькам. Дочь, вообще-то, могла бы и сама это понять… Неподалеку от Монтрё, в Сионе, в это время находились Пикайзены. Виктора приглашали туда каждое лето, преподавать в музыкальном институте.

Через день Лена с Наталией Семеновной ездили после обеда в гости к Пикайзенам. В Сионе Алочка оживала, забывала, как жаловалась на боль и усталость в Шильонском замке, вместе с Иркой чуть ли не бегом носилась по городу. Вечером вчетвером ходили в ресторан, у Алки просыпался аппетит. Без оглядки на рядом сидящую дочь она привычно жаловалась на нее сестре. Вот зачем дочь привезла ее в Монтрё? По набережной ходят толпы арабов, торговцы торгуют стеклянной ватой, везде грязь, одни туристы. Разве о такой Швейцарии она мечтала?

Ирка все понимала. Через день она на поезде приезжала в Монтрё, где ее встречали Гулька с Алочкой, и все было, как прежде… Как в детстве Гули… Мама и тетка командовали, она с удовольствием возила их в горы, катала по Женевскому озеру на пароходике… Они съездили в Гштадт, где маме приглянулся ресторан с терраской, увитой плющом. У Алочки всегда был хороший вкус… Гуля, заглянув в меню, поняла, что мама выбрала самый дорогой ресторан, но была счастлива, что маме в нем нравится, что она радуется тарелкам из дорогого фарфора, шелковым салфеткам, серебряным приборам. Ирка настаивала, что заплатить должна она, но Гуля посмотрела ей в глаза, и тетя Ира поняла, что не стоит омрачать Алочкину радость напоминанием о безденежье дочери.

– Мам, поедем в горы на фуникулере? – В тот день Ирка не приехала, и мама тут же захандрила.

– Думаешь, я выдержу?

– Мам, мы сядем и поедем. Наверху такой красивый отель. Съедим ланч на терраске с невероятным видом.

– Ты помнишь, что мне нельзя сидеть на солнце? Думаешь, там есть тень?

– Найдем!

Они сидели на террасе под зеленым навесом. Маме опять расхотелось есть. Дочь уговорила ее съесть суп. Потом мама потребовала десерт: пирожные она могла есть в любом состоянии. Шутила, что теперь по крайней мере ей можно не беспокоиться о диабете. Они сидели бок о бок, болтали. Наслаждались закатом, солнцем, постепенно спускавшимся в Женевское озеро, лежавшее далеко внизу, смотрели на горы Эвиана на другой стороне, такие отчетливые в закатных лучах.

Сразу после возвращения произошло неизбежное резкое ухудшение… Исчезли подпорки: радость от гор и красот Швейцарии, от встреч с Иркой. Месяца через полтора Алочка окончательно слегла, подступила полоса непрерывной боли. Скотская российская медицина выписывала наркотические обезболивающие вдвое меньше, чем нужно, руководствуясь скотскими нормативами. Гуля ломала заветные таблетки на четыре части, пытаясь помочь маме продержаться подольше без невыносимой боли, ничего другого она сделать не могла. Смотреть на мамины страдания было невыносимо. Мама худела с каждым днем, она весила уже сорок килограмм, с трудом поднималась с постели.

Гуля наняла сиделку, потому что как раз в это время ее все же взяли на работу обратно в ВЭБ, правда на низкую позицию, но это не имело значения. Она ездила на рынок, доставая черную икру, которую продавали из-под прилавка, делала бульоны, выливала их, варила овощные отвары и снова выливала, после того, как мама съедала две ложки. Когда мама забывалась сном, Гуля думала, что она больше не в состоянии день за днем видеть эти страдания. Подошли ноябрьские праздники две тысячи первого года.

– Мамуль, я съезжу повидать Юрика? Ровно на неделю. С тобой останутся две сиделки, они по очереди будут приходить на сутки. И тетя Ира тут…

– Нет, не уезжай!

– Мам, почему? Только на шесть дней. Ну что случится, если ты с тетей Ирой и с сиделками шесть дней побудешь без меня?

– Алочка, – поддерживала Гулю Ирка, – ты не права. Гуле тоже нужен отдых, и Юру нужно проведать. Я буду приходить каждый день.

– Доченька, не уезжай, – просила мама уже совсем слабеющим голосом, но тут же он приобретал привычные интонации Наталии Семеновны, – не уезжай, слышишь! Тебе нужны развлечения? Не смей уезжать, сказала!

Лена не понимала, почему мать так сопротивляется. Тетя Ира повторяла, что маме просто необходимо настоять на своем, как это было всегда. «Езжай и ничего не слушай. Ты что, не знаешь своей матери? Это ее натура… – говорила она Гуле на кухне.

Вашингтон Лена решила проигнорировать, чтобы уложиться в неделю. Только повидать сына, который снова был сам не свой, как, впрочем, и вся Америка той осенью. Они с Колей встретились в Нью-Йорке, остановились по соседству с Terrytown, пару раз сводили детей в ресторан, съездили в поместье Рокфеллеров посмотреть скульптуры Бранкузи и лучшую частную коллекцию картин Пикассо. В день отъезда поехали в Нью-Джерси: посмотреть на Манхэтттен со стороны пролива Гудзона.

Был солнечный ветреный день, Гуля стояла на деревянном настиле променада, шедшего вдоль реки, и смотрела на skyline Манхэттена, в которой невозможной, немыслимой дырой зияло отсутствие башен-близнецов Всемирного торгового центра, рухнувших два месяца назад. На сам Манхэттен ехать никому не хотелось. Даже на другой стороне Гудзона отчетливо слышался запах паленой резины и плавленой пластмассы, еще какой-то удушливый и сладковатый запах, о котором не хотелось думать. Запах смерти.

– Юр, ты приедешь в Москву, к бабушке?

– Да, мам.

– Завтра в аэропорту куплю тебе билет.

В аэропорту JFK Гуля сумела купить билет на мили. Куда ей столько миль, солить, что ли? Пусть сын летит бизнес-классом, порадуется.

В Москве мама разговаривать не хотела. Или уже не могла. Она редко выходила из забытья, в сознание ее приводила только боль. Приняв полтаблетки, снова погружалась в дрему. Юра приехал через неделю. На два или даже три дня бабушке стало заметно лучше. Чуня с матерью сидели у ее постели, разговаривали. Юра рассказывал про свою жизнь, Гуля – про работу, Алочка слушала… иногда вставляла слово. Поздно вечером, когда бабушка засыпала, они, оставив ее с сиделкой, бегали быстро съесть что-то вкусное: Гуля не хотела, чтобы сын видел одни страдания, он не был в Москве три года, пусть у него останется хоть какая-то радость от поездки.

– Бабуль, я уезжаю. Ты должна поправляться, слышишь? Я обязательно приеду к тебе на Новый год, – сказал Юра через день после того, как они в суши-баре по соседству отметили Гулин день рождения, двадцать первого ноября.

– Юрочка, ты, главное, учись. Маму береги. Все будет хорошо, – это были последние отчетливые слова бабушки.

Наутро Юра уехал. Гуля всего-то отсутствовала два часа – отвозила сына в Шереметьево. Приехав, застала маму в забытьи. Ждала, что к вечеру та придет в себя, они будут делиться надеждами на то, как именно устроится Чунечкина жизнь. Мама пришла в себя, но ненадолго. Прошел еще день.

На рассвете двадцать шестого ноября сиделка разбудила Гулю:

– Лена, вставайте… По-моему…

Лена сидела у изголовья маминой постели. Она протерла ей рот, полный странной белой слизи, умыла лицо марлей, поменяла бумажную простыню. Мама дышала неровно, слегка постанывая.

– Мамуль, тебе больно? Дать таблетку?

Мама не отвечала. Даже боль оставила ее. Прошло еще два часа, мама дышала спокойно и неглубоко, ее глаза были закрыты. Дочь держала ее за руку, шептала какие-то слова, зная, что мама точно слышит ее. Дыхание на секунду прервалось, потом мама вздохнула глубоко-глубоко… Гуле показалось, что она еле заметно сжала ее руку. Мама выдохнула. Гуля смотрела на ее лицо, на губы, ожидая следующего вздоха. Но мама больше не дышала… Сиделка подошла, профессионально надавила слегка маме на грудь. Из мамы вышел какой-то глубокий выдох со странным присвистом. В комнате наступила полная тишина.

На следующий день прилетел Николай. Что именно они делали, как обустраивали похороны, Гуля помнила плохо. Помнила только, как на Троекуровском кладбище они выбирали гроб. Еще помнила, что в больнице, где в морге лежала мама, она умоляла врачиху не делать вскрытия.

– Как это не делать? Болела, болела, и вдруг взяла и неожиданно умерла. А может, она бы еще выздоровела, а?

Какие Гуля нашла слова в ответ на этот очередной осколок распадающейся действительности, семьи, страны, она не помнила. Помнила только, что на следующий день на морозном кладбище она сказала, давясь слезами:

– Моя мама – необыкновенно красивая женщина, даже сейчас. Она всю жизнь была невероятно красивой и невероятно сильной. Мы все запомним ее такой. Мама, – прошептала она, наклонившись к гробу и зная, что мама наверняка ее слышит. – я всегда тебя любила, и всегда буду любить. Прости меня, если можешь, что я уехала. Я себе никогда не прощу, что украла у нас с тобой целую неделю. А ты прости меня, пожалуйста.

В начале декабря в Москву приехала Танюшка: как правило, в конце года они с Виктором Александровичем давали концерт, сначала в Большом зале консерватории, а потом – с другой программой – в Малом. К этим ежегодным важнейшим концертам, тоже неизменно, в Москве появлялась и Татка. Они отправились в грузинский ресторанчик где-то на Большой Никитской.

– Помянем Алочку, – сказала Татка. Все трое выпили водки. – Гуля, я рада, что ты снова устроилась на работу. Ты не думаешь переезжать в Америку?

– Не знаю, Таточка, пока нет. Мы с Колей уже привыкли жить на два континента. А у Юры своя семья, я ему не нужна.

– Гуленька, не говори так. Он твой сын, он всегда им останется. У вас сейчас отношения, насколько я понимаю, наладились?

– Да, Татка, кончились эти тинэйджерские годы в буквальном смысле: fifteen, sixteen… Как перевалило за двадцать, все изменилось, ушла агрессия, пришло понимание. Я ощущаю, как он меня любит, мы стали по-настоящему близкими людьми. Сейчас я чувствую, что я самая счастливая мать.

– Потому что гены, воспитание, любовь рано или поздно берут свое, Гуленька. Девочки, ведь в нас самое главное – это то, что мы дворянки. Мы никогда не должны об этом забывать.

– Не знаю, Тата, – сказала Танюшка. – Я никогда не ощущала себя дворянкой.

– Таня, ты не права. Маруся, Ирочка – твоя мать – вы все дворянки.

– Ага, – засмеялась Гуля, затянувшись сигаретой. – Я дочь крестьянина и полуеврейки, а по дворянской линии у нас всех намешаны и поляки и цыгане. Танькин отец – еврей, как мы всегда говорили, выросший в «балетной яме», а твой, Тат, – конезаводчик. При этом ты замужем за венгром. Что в нас осталось дворянского?

– Всё, Гуленька. Семья Кушенских, тамбовское дворянское самоощущение, нити, связывающие поколения. Мы – особенные и должны об этом помнить. И твой сын, Гуля, такой же. Он понял, что в Америке ему особенно необходимо сохранить эти нити.

– Особенно благородный дворянин – это мой муж, – засмеялась Гуля.

– И мой тоже, – вслед за ней рассмеялась Танька. – Но знаешь, мы действительно особенные. Мы все сделали себя сами. И мы все – страшные эгоистки.

– Это-то ты к чему? – спросила Татка.

– Тат, как будто ты сама не понимаешь…

– Нет, Таня, не понимаю….

– Ну и бог с ним. Можешь себя эгоисткой не считать.

– Мы страшные эгоистки, – подхватила Гуля.

– При этом, заметь, разумные! – продолжала Танюшка. – Наша главная задача – быть счастливыми самим, и это разумно. Только счастливый человек может дать что-то другим.

– Гуля, я не поняла, ты решила остаться в Москве насовсем? – Татка не соглашалась быть эгоисткой, даже в компании сестер, и по привычке сменила тему. – Объясни, я не понимаю этого?

– Да, Гуль, я тоже не понимаю совершенно, – подхватила Танюшка. – Тут ничего хорошего не будет. Неужели ты считаешь по-другому?

– Не то чтобы по-другому… Недавно встречалась со старым знакомым из фонда Heritage, американским политологом, который занимается Россией. Он сказал, что первые четыре года будет еще ничего, просто по инерции, а потом, когда его… изберут на второй срок, начнется полный распад…

– И зачем тебе тут оставаться?

– Не знаю… В Америке у меня нет работы, кроме Всемирного банка. А туда я точно не вернусь, мелко… После того, как я тут столько прошла, и хорошего, и плохого. Пока есть возможность работать и зарабатывать деньги тут, я буду здесь. Придет полный… трендец, тогда и буду решать. А пока тут, с мамой.

– Ладно, сестренки, хватит о грустном. – Таня наполнила стопки. – Давайте, выпьем за двадцать первый век. За Чуню, Журочку и всю нашу семью.

– От нашего рода осталось всего два наших мальчика, – вздохнула Татка. – Это не укладывается в голове. Так несправедливо. Но пусть, по крайней мере они будут счастливы.

– Да, – произнесла Гуля. – В Америке…

Эпилог

Прошло полтора десятилетия двадцать первого века, заполненных множеством событий трех сестер четвертого поколения – Татки, Гули и Танюшки – и двух атомов поколения пятого.

Таткин муж, Янош, умер в начале нулевых. Татка осталась в Будапеште одна, занимается технологическим аудитом металлургических предприятий. Ее клиенты, в основном российские предприятия, и она то и дело мотается в Москву.

Лена переехала в Лондон, потом, волею исключительных обстоятельств, на которые так богата ее судьба, оказалась снова в Москве.

Танька вырастила Журочку, тот с блеском окончил Yale, университет Лениной мечты для своего сына. Игорь Пикайзен стал блестящим скрипачом, лауреатом одного из самых трудных скрипичных конкурсов – имени Тадеуша Вроньского – и совершенным американцем: не бережет руки, профессионально играет в футбол, катается на горных лыжах. Так же, как и Юра, тоже ставший американцем.

Поработав после колледжа график-дизайнером, Юра пришел к выводу, что его истинное призвание – дизайн архитектурный и стройка. На архитектора он, однако, учиться отказался наотрез, но мать и не настаивала. С каждым годом они любят друг друга все больше, десятилетие взаимной злобы оба вспоминают с горечью, а то, что его преодолели, – с благодарностью друг к другу. Юра благодарен и «дому на опушке», где в любви растили его мать и бабушка, он перестроил его, повторяя, что это «семейное гнездо», хранящее память деда и бабушки. Ждет, когда наконец в него вернется и мама, – не век же ей сидеть в России.

Юрий и Эрин Котовы в Нью-Йорке пару раз ходили на концерты Игоря. Юра рассказывал матери, что таких звуков скрипки он не слышал никогда: скрытая страстность, глубоко запрятанные, но такие отчетливые чувства и никакой концертной показухи… Но дружить? Пока им этого не надо, они еще слишком разные. Зато наконец теперь по-настоящему полюбили друг друга и сблизились их матери. Они встречаются не чаще пары раз в год, но им это не мешает. Жизнь и мир снова изменились. Достаточно увидеть родное лицо в фейсбуке, бросить мейл, позвонить по скайпу. Ведь когда они встречаются в Москве, они не могут оторваться друг от друга, понимают друг друга с полуслова, будто и не расставались. Гуля теперь печется в Москве о тете Ире с дядей Витей, которые, надо признать, стали сдавать…

Танька выгнала в конце концов своего якобы-мужа и выхлопотала для родителей Green Card. Настаивает на их переезде в Америку. Нельзя в восемьдесят лет жить одним в таком тяжелом городе, как Москва, где лето кончается, не начавшись, где дневной свет по полгода посещает жителей не более, чем на пару часов… А все остальное время там царит мрак.

Игорь Пикайзен встретил польскую девушку Маргошу, но о браке не помышляет. Зато у Юры и Эрин в две тысячи десятом году родился, как и предсказывал Чуня, сын. Причудливые осколки семьи Кушенских, хоть и незримые, продолжают свою жизнь как активные элементы, и Алексея Юрьевича Котова в семье зовут Сашкой.

– Мам, люблю я твою московскую квартиру! – Юра приехал в гости к матери на неделю, один, без жены и ребенка, и сейчас взглядом профессионала оценивал квартиру номер одиннадцать в Большом Ржевском переулке. В ней теперь жила одна мама… А когда-то жили двадцать два человека.

Юра прошелся из спальни с балконом, бывшей комнаты Ривы, в ванную с окном – сыроватую и темноватую комнату тети Маруси. Заглянул в угловой солнечный кабинет, потом в гостиную, объединившую комнаты трех семей.

– В такой гостиной можно балы давать!

– Я ей почти не пользуюсь. Сижу в кабинете за ноутом…

– Это там, где жили Катя с Соломоном?

– Ну да. Там и бабушка родилась, и я… Утром захожу и вспоминаю, как дедушка подвешивал в Новый год елку к потолку, потому что другого места не было. Или тут сижу, на кухне, за барной стойкой, стучу на ноуте… А ты совсем не помнишь, как выглядела квартира раньше? Мы с тобой заезжали сюда пару раз к Мишке. Тебе было лет пять или шесть.

– Что-то помню, но очень смутно. И сейчас тут все так поменялось. Там, где сейчас ванная, правда, что ли, была комната тети Маруси? Там окна в колодец смотрят, а ты говоришь, они там вчетвером жили.

– Да, и Танька спала в бельевой корзине.

– Мам, плескни-ка мне еще вискарика. Вискарик на кухне – это, скажу я вам, первое дело. Кто понимает, конечно, как дедушка говорил. Помнишь, как мы на Лонг Айленде шли вдоль океана, и я попросил тебя написать хронику нашей семьи?

– Помню, малыш, – Лена посмотрела на тридцатилетнего сына. – А у меня получился роман.

– О нашей семье?

– Конечно. И о том, как по ней проехалась страна. Хотя нашей семье повезло: никто, кроме тети Ириного отца и дедушкиного брата, не погиб на фронте, никого не угнали в Германию и не сожгли в концлагере, не замучили в подвале Лубянки. С нами страна обошлась милосердно. Она нас просто вытолкнула. Причем только тогда, когда те поколения, которые никогда не сумели бы приспособиться к новому миру, уже ушли. Меня до сих пор мучает вина перед мамой… Ты понимаешь, за что?

– Понимаю… Меня тоже мучает. А ты помнишь, я спросил тебя тогда на океане… Почему американцам не свойственно задумываться о своих предках, о том, откуда они пришли? Ты сказала, что знаешь ответ.

– Думаю, знаю. Они живут в благополучной стране, которая не корчится в полураспаде уже второй век…

– Именно. Для них не так важно, как нам, знать, откуда они пришли. Идут себе в одну сторону, и по пути уже давно сбились в счастливое стадо. А вы, русские, все время на перепутье.

– Мы, русские? А ты?

– Да и я, в каком-то смысле, тоже. Я рад, что ты меня увезла в Америку, я бы в России точно стал наркоманом или алкоголиком. Э-эх… Как я тогда сказал, «примкнуть бы к носорогам, но уже поздно… К ним надо примыкать с самого начала». Но я не жалею, что не стал носорогом. Не жалею, что профукал Saint Albans School. Ты тоже не носорог. И Сашка им не будет…

Прочтет ли Юрин сын истории, написанные его бабушкой Гулей, с которой он живет на разных континентах? Выучится ли русскому языку настолько, чтобы захотеть их прочесть? Кто ж это знает. Но, так или иначе, на планете живет новый маленький атом некогда огромной семьи, который в доме отца в Бруклине лопочет, смешно мешая русские и английские слова.

Сашка Котов.

Примечания

1

ЦМШ – Центральная музыкальная школа. Оборин Лев Николаевич – пианист, композитор, педагог, народный артист СССР (1964)(Примеч. авт.).

2

От имени всей группы хочу попросить вас не ожидать от нас, что мы сможем обсуждать тему «Английское Просвещение», которую никто из нас не приготовил. Мы бы просили вас объяснить нам тему еще раз (англ.).

3

ИНИОН – Институт научной информации по общественным наукам АН СССР (Примеч. авт.).

4

WASP – white Anglo-Saxon protestant – белый англо-саксонский протестант (амер. сленг. – Примеч. авт.).

5

Текст песни Strawberry Fields («Земляничная поляна») – сингл 1967 г. группы «Битлз» (Примеч. авт.).

6

Текст песни Strawberry Fields («Земляничная поляна») – сингл 1967 г. группы «Битлз» (Примеч. авт.).

Content

Елена Котова
Период полураспада

«Чем мы были и что мы…»

История первая. Сестры

Часть 1. Дворянское гнездо

Дом на Тезиковой

Падчерицы и пасынки

Провинция Российской империи

Многие лета

Часть 2 Зеркальный вестибюль

За захлопнувшейся дверью

Браки совершаются на небесах

Разросшаяся семья

Нехорошие квартиры

Приобретения и утраты

Утро красит нежным светом

Железные пути

Всё для фронта, всё для победы

История вторая. Город и деревня

Село Малышево и его обитатели

Колея

Весна – пора надежд

Голые гвоздики в стене

Аккордные работы

Рожденная в полдень

Новые отражения в зеркалах

История третья. Наследные принцессы

Часть 1. Вопреки центробежным силам

Гулькина высота

Колесо для белки

Волхонка ЗИЛ

Таких девочек тут не видывали

Звуки скрипки на просеке

Уют межвременья

Квартирный вопрос

Часть 2. Планеты и орбиты

Столкновения микрокосмов

Кубик Рубика

Броуновское движение

Рояль в кустах…

Большая перемена

Земляничная поляна

Стяг и памятник

История четвертая. Клетка распахнулась

Взгляд из будущего

Мусор под ногами

Подвиги Геракла

Новый мир и его отражения

Другая Родина

Иные горизонты

Половина от остатка

Свадьба в январе

Конец эпохи

Эпилог

Примечания