Елена Котова

Кодекс бесчестия. Неженский роман

Глава 1. Самолет на взлетной полосе

В машине было жарко, шарф натирал взмокшую шею, рубашка прилипла к спине. Настроение поганое. Лидкино ночное, притворное – «ой, я посплю, так устала сегодня…». Посапывает себе, а он без сна ворочается, хоть телку на стороне заводи. С утра пораньше – Мурманск, отгрузку там завернули, опять на неустойку налетит. И обед с Зайцем, и час по пробкам… Заяц этот хитрожопый – перетереть ему, мол, надо. Приедет с очередным дебильным проектом, будет втягивать – многословно, путано, не договаривая половину. Чернявин рявкнул на водителя: жарит, козел, обогрев в салоне, а шеф плавится. Вязкий пот сползал между лопаток. Он расстегнул пальто влажными пальцами. Шарф снять не догадался.

Послать бы Зайца, да ведь сам же целый месяц только и прикидывал, как к нему подъехать. Тут зверушка сам нарисовался со своим обедом. Беда, еще не грянувшая, но неотвратимая, жгла Чернявина до горячей испарины. Где крышу взять? Кроме как кинуться к всемогущему Александрову, ничего не вырисовывалось, а на этого самого Александрова вывести мог только Заяц. Тот при каждом удобном случае хвастал вхожестью к Константину Алексеевичу, точнее, к «Косте», с которым они, по словам Зайца, чуть ли не тусовались. Но чтоб Заяц для кого-то палец о палец ударил? Значит, самому что-то засвербело. От мысли, что придется втягиваться в мутные заячьи проблемы, настроение у Чернявина испортилось еще больше. Допустим, убедит он Зайца свести его с Александровым, а того-то – как заинтересовать? Это ж самому надо продумать, ведь у Зайца собственный расчет – вперед всего. Состояние было, как с похмелья. От страха и ощущения неотвратимой беды подташнивало, крутило живот.

…Это было почти пять лет назад. Тогда Чернявин жил в Москве. Теперь он обитал в городе Лидсе, в Западном Йоркшире. Хороший город, хоть и дыра дырой, зато исторический, вон зубцы башен даже из окошка виднеются, над ними небо… Тишина… Мысли в голове не мечутся испуганно, а мерно и неспешно мотаются с утра до вечера. Времени навалом, вот и перебирает, прокручивает он все повороты тех московских лет.

Из-за какой мути в тот день он чувствовал себя несчастным – Лида не дала, отгрузку завернули, Заяц нудеть будет… Это он страх от себя гнал, который под ребрами стоял, в горле пульсировал и распирал голову, аж уши закладывало.

Страх лишиться всего – своего кровного комбината в поселке Листвянка. Пять лет он его приватизировал… Выкуп рабочих, обхаживания губера, выкуп госдоли… Зачеты, переуступка векселей, раздел компании, снова обхаживание губера, выкуп земли. Передача долей губера и еще одного хрена с горы, которого губер подсунул, в управление своим оффшорам через российские дочки, потом сброс дочек, скандал с губером…

«Отберет, все отберет. Еще помедлю чуть-чуть – отберет! – одна мысль стучала в мозгу в тот день. – Лишить всего хочет… Сопляк, паршивец. Сделал состояние во времена беспредела, теперь впридачу к остальному еще и лес хапануть намылился. С целлюлозы, гад, заходит, с чего же еще. И Листвянский – самая легкая добыча у него в раскладе. Найдет, как отобрать, одна экология – и готово дело… И времени нет. Нет времени ни на что…»

Его «лэндкрузер» повернул наконец в переулок к ресторану.

– Как жизнь? По устрицам вдарим? – спросил Заяц, едва войдя в зал, и тут же цыкнул на официанта: – Валер, отвянь с меню. Бегом бутылку «шабли» и устриц. Вернешься, скажем, что дальше. Дюжину осилим, Юрочка?

Чернявин не ответил. Он прислушивался к своему страху, который подступал к горлу, и разглядывал Зайца, его раздавшуюся шею, чуть оттопыренные уши и блеклые серо-голубые глаза на румяном лице, покрытом странными красными прожилками.

– У тебя чё, аллергия?

– Ага! Глютен надо перестать жрать. Но это же наше все, глютен-то! Это ж и хлеб, и круассаны, и паста… Все, одним словом. А чё, я плохо выгляжу?

– Да нет, не хуже, чем обычно, – с неприязнью бросил Чернявин, отметив, что этот хитрожопый заяц к тому же заявился в ресторан, как какой-то хипстер, – в вязаной кофте на трех пуговицах и в фирменных джинсах.

– Чё пялишься? Завидуешь свободному человеку? Джинсы, кстати, без лейблов, как подобает уважающему себя человеку. А ты, как лох, все в галстуках Brioni… Так будешь устрицы?

– Не… я лучше супчику, а потом этих… Гадов на гриле, вперемежку.

– На гриле так на гриле, – Заяц откинулся на стуле, разглядывая, как официант открывает «шабли», разливает вино по бокалам, вкручивает бутылку в лед. – На гриле, так на гриле… Ты чё хмурый?

– Да нет, ничего особенного…

– А не особенного? Ну, давай по первой прокинем, – Заяц поднял бокал, подцепив на вилку устрицу. – Тема есть!

– Когда ты без темы встречался.

Чернявину было противно смотреть на Зайца. В особенности на шматок пластыря на шее. Чё там у него, чирей вскочил? От мысли о чирье на красноватой заячьей шее Чернявина замутило еще сильнее.

– Без темы встречаться – время тратить. Подумал я, не купить ли тебе, Юрочка, мой картонный завод?

– На фиг он мне? Сдурел, что ли? Ты, чё, в кэш надумал выйти и отвалить?

– В какой кэш? Нам с тобой в кэш рано, мы еще столько не наработали. Ты чё хмурый такой? Картонный, это я так, для затравки, уж больно хорош картонный. Тема в другом. Надо нам с тобой Самбальский комбинат забирать, причем срочно. И сделать холдинг. Твоя Листвянка, Самбальский и мой картонный. Тема? Ты же знаешь, что у меня в Самбальском давно двадцать пять. А тут госдолю на аукцион выбрасывают, еще столько же…

От вида устриц, которые Заяц отколупывал от раковин и с хлюпаньем всасывал с вилочки в рот, Чернявина мутило еще больше, чем от заячьего чиряя. Он машинально складывал в рот мини-кальмаров с растопыренными усиками, сглатывал с трудом, запивая «шабли». А Заяц тараторил безостановочно.

– …Последний непроданный шматок Родины, считай! Я вношу картонный и свои двадцать пять процентов акций, ты – Листвянку и те двадцать пять, которые на аукционе купишь. Организация – на мне. Прикинь, тема? Роскошь!

– За деньги, что ль, покупать? – почти с ненавистью к Зайцу, пожиравшему устрицы, спросил Чернявин.

– За деньги и дурак может, – Заяц отставил опустевшее блюдо, откинулся на стуле и вытер рот салфеткой. Подумал, отпил вина и закурил. – Не то чтоб совсем без денег, но задаром. Красиво сказал?

– Дим, не гони…

– А ты сопли не жуй. С торгами ажур, подсуетился уже. Задаром, говорю тебе. Весь бюджет лямов семь, включая ребят из Фонда и накладные. Ты чё, семь единичек не найдешь?

– А ты чё не найдешь?

– За свои, что ли? Надо ж так это провернуть, чтобы одновременно все в холдинг сгрузить. В этой комбинации доля нам бесплатно достается, да еще холдинг деньгами накачаем. Чужими, понятное дело. Холдинг должен быть, как принято теперь выражаться, инвестиционно привлекательным. Не картонная моя халупа и не твой Листвянский, а холдинг с большой буквы, понял? Самбальский комбинат-то очень даже стоящий. Его почистить надо – и доить еще с десяток лет можно. Целиком он на полтинник, а то и на шестьдесят тянет. Сечешь?

– Откуда он у тебя целиком возьмется? – Чернявина все больше раздражал этот разговор.

– От верблюда! Мои акции плюс те, что с торгов, – это пятьдесят одна ровно, контрольный пакет! Считай, все сто. А на покупку тебе всего пятнашку надо.

– Только что семь было, ты не охренел ли?

– Это ты берешь на покупку пятнадцать! Кто сказал, что ты все их потратить должен? Заплатишь семь-восемь, как я и сказал. Остальные – нам с тобой пополам. А всего ты берешь кредит не на пятнадцать, а на сорок, сечешь? Пятнашка, мол, на торги, а остальные – в холдинг.

– В какой холдинг…

– Не перебивай… Самбальский целиком, считай, плюс Листвянка, плюс картонный, итого три достойных предприятия. Но холдингу надо расширяться. На картонном – новый цех, на Самбальском – еще одна очередь. Ну и чтоб доли сошлись в холдинге. Смешиваем в кучу вместе с кредитом, получаем холдинг в сто пятьдесят лимонов. Даже в сто шестьдесят, если с умом посчитать.

– Вот именно, все в кучу. Откуда сто шестьдесят?

Чернявин уткнулся в тарелку с супом, чтобы не заорать на Зайца или просто не дать ему по морде. Или по шее с этим чиреем. Заяц он и есть заяц. Козел… Какие сто шестьдесят, почему делить на четыре?

– Сорок миллионов кредита – это четверть холдинга, если в акции вложить. Чё тут не понять? Вот четверть за него и отдадим, не с деньгами же расставаться. Пяток процентов директору Самбальского оставим, остальное – наше. По тридцать пять на нос! – Заяц захлебывался собственной идеей.

– И куда ты собрался меня за кредитом отправить?

Этот вопрос так и вертелся на языке. Более того, Чернявин уже знал ответ. Только потому и сидел за столом напротив Зайца с его чиреем и слушал заячий словесный понос. Сейчас он весь сжался, ожидая ответа.

– На кудыкину гору. У кого баблос? В госбанки у меня дороги нема. Значит, один Русмежбанк. Добрый мой знакомец, Костя Александров. Мне у него на Самбальский десять-пятнадцать просить – даже на прием неприлично с такой мелочью проситься. Под Листвянку просить можно сорок, но просить – опять неправильно. А долю в холдинге ему дать – это по-взрослому. Дескать, пришли предложить вам актив с доходностью сумасшедшей. Холдинг крупнокалиберный, как пулемет. Опять, епть, красиво сказал, согласись. Вы, Константин Алексеевич, будете у нас самым главным. Председатель совета директоров, гарант наших безоблачных отношений. Ну, и… сам понимаешь… крыша.

«Вот именно… и крыша. Да еще какая…» – холодный страх, перебирая щупальцами по пищеводу, пополз вниз и ухнул вниз так стремительно, что Чернявина охватил озноб. А только что было жарко…

Он не слышал слов Зайца, только прислушивался, как стихает, растворяясь в кишечнике, страх.

– …А с Mediobanca, с итальянцами, – это вообще ход конем. Уважуха.

– Что с итальянцами? – переспросил Чернявин.

– Александров в свой Русмежбанк итальянский банк затаскивает. Mediobanca, очень крутой. Прикинь, в русский банк младшим партнером, всего на двадцать пять процентов ведущий итальянский банк затащить! Он, думаю, сначала этой… Медиабанке… пол-банки…

Заяц чуть не подавился собственной шуткой, запил ее «шабли», откашлялся и снова рассмеялся:

– Ну как сказал! Тебе, Юрочка, за мной записывать надо. Полбанки Медиабанке! Класс! Александров итальянцам четверть своего банка, думаю, за полтора-два ярда запарит, не меньше.

– Это ж сколько у него бабла-то прибавится! – невольно произнес Чернявин.

– Вот именно! А главное – после этого ему бабло само в руки поплывет, и никто ему уже не указ. Захочет, через пару-тройку лет с итальянцами банк на размещение в Лондоне выведет. Выпустит новых акций процентов на двадцать и продаст. Еще три ярда. И так далее. Все выше, и выше, и выше!.. Во, масштаб!

Тут только Чернявин заметил, что посадил пятно на галстук. Чёрт, выбросить придется… Новый галстук, Brioni, епть… Александров, чё, сдурел, с итальяшками шашни водить?

– Ему чё, своего баблоса мало? За итальянцев Кремль ему так по рогам дать может.

– Вот ты забздел сразу, Юрочка, а надо не бздеть, а шустро везде бегать, как Александров. Он-то бегает шустрее остальных. Всех уже подмазал, и Старую, и Белый дом – всех. Итальянцы ж для него – тоже крыша, прикинь! Прикинь калибр крыши? Кто ж ему без беготни позволит такую завести? А так… под этим… под богом то бишь, мы все ходим. Но, имей в виду, он мне по секрету, как другу, я обещал дальше – ни-ни… Дижестив будешь?

Чернявин сидел и прикидывал…

– Дижестив? Давай. А он, думаешь, с итальянцами… реально провернет?

Заяц снова откинулся на стуле, закурил новую сигарету.

– Ты сомневаешься? Он же почти два года с этим проектом носится.

– А если его самого того, – все прикидывал Чернявин, – за итальянцев?

– Он уже везде проложился. Уже, грит, на финишной прямой. Во, сколько баблоса тогда у него будет, мама дорогая!

– И думаешь, его твой холдинг может заинтересовать?

– Не сомневайся, Юрочка, сейчас самый подходящий момент! У него уже в глазах нули итальянских бабок стоят. Ему сейчас в наш холдинг вложиться – даже не заметит! Тем более, когда у нас с ним такие отношения. Он мне на слово верит!

– Думаешь, захочет? – все прикидывал Чернявин.

– А куда ему итальянские бабки размещать? Помяни мое слово, он нас попросит ему еще один холдинг придумать. Вот чем нам с тобой мозги напрягать придется. Ох, какая картина, а? У Александрова в младших партнерах эта Mediobanca сидеть будет, и мы с тобой, которые первыми подсуетились, – лепший кореш Заяц и уважаемый промышленник-патриот Чернявин Юрий Сергеевич! Хороша картина?! То-то! А вот и дижестив. Ну, по последней – и к девочкам.

– Тебе чё, девочки сегодня ставят?

– Девочки мне не ставят, у меня и так стоит… Ладно, погнали. Эх, я тебе такую тему принес, а ты, бля…

– Тема нормальная, спасибо…

– Не фига себе, нормальная! Супер тема! Считай, у тебя уже самолет на взлетной полосе. И насчет крыши ты уже все прикинул. Боишься?

– Кого?

– Скляра, кого еще? Он же в лес мылится, на всю отрасль губы раскатал. Но против Александрова он не попрет.

– А думаешь, Александрову наш с тобой холдинг нужен? Сам говоришь, для него это мелко.

– Опять двадцать пять! С нами он король, мы ж маленькие и безопасные. А Скляр – рейдер. Сунется к нему, еще неизвестно, как пойдет.

– Все, значит, рассчитал, Заяц?

– Заяц всегда все считает. Ну, уходя, уходи. Официант? Посчитай нас по-быстрому.

– Обед на тебе?

– Ты гадов тут нажрал, ой, мама… Дороже моих устриц.

– Ладно, Заяц, не жадись. Я, считай, тебе только что свой комбинат отдал…

– Ты не баба, чтоб мне давать. Ты только что от Зайца крышу получил, и еще сорок лимонов тебе дадут только потому, что ты – друг Зайца.

Чернявин сел в машину, велев водителю гнать в офис. Раньше пяти по этим пробкам ему до офиса не доскакать, чёрт. А дел, действительно, не продохнуть. Пока он с Зайцем сидел, мобильник разрывался… Наверняка без него в офисе никто палец о палец не стукнул. Он набрал офис.

– Юрий Сергеевич, Привалко вас домогается, соединять?

Привалко был замом по технологии на Листвянском целлюлозно-бумажном комбинате. Он втянул Чернявина в нудный разговор: в отбелочном блоке засбоила автоматика, можно ли новые химикаты купить… Чернявин слушал вполуха, очнулся только при слове «ртуть».

– Чё про ртуть, не понял?

– Говорю, со ртутью знатно вышло, прям в реку слили. Никаких расходов.

– А где слили?

– Где? – Привалко не ожидал такого вопроса. – Не знаю точно… Километров на десять вниз по реке, отъехали и слили. А что?

– Мать вашу! – завопил Чернявин. – Чё, облезло бы на шестьдесят отъехать?

– А какая разница?

Чернявина снова замутило. Уже от злобы на тупость Привалко.

– Какая разница, бля? Тогда б на Жмужкина подумали!

Один из двух комбинатов Бориса Жмужкина, самого, пожалуй, крупного целлюлозника, стоял ниже Листвянки как раз на шестьдесять километров.

– Да кто мерить-то будет, Юрий Сергеевич? В первый раз, что ли?

– И я не первый раз тебе говорю: гадишь, так следов не оставляй. Твоим мудилам на все начхать.

– Я думал, похвалите за безотходное производство, – хихикнул Привалко.

– Ты думать еще в детстве разучился! – рявкнул Чернявин.

– Когда вы приедете? – сменил тон Привалко. – Без вас трудно…

– Чё трудно? Зарплату получать? Приеду… На этой неделе не ждите, крутитесь сами…

Чернявин Юрий Сергеевич и Заяц Дмитрий Андреевич познакомились в Институте управления. Чернявину было тридцать два, в институт он пришел после техникума, который окончил в своем Стерлитамаке, после армии и еще двух лет сверхсрочной. У него уже и на Листвянском какая-никакая долька была, и пара лесопильных заводов. Но куда без корочек в наше время? А Заяц был совсем пацан зеленый, зато с двумя языками, с папашиными связями. Чернявин после института, который он за два года осилил – не без денег, конечно, – вернулся к себе на Листвянку, стал к губеру с приватизацией госдоли подъезжать, а Заяц все крутился в крупной торговой фирме, еще от совка оставшейся. Делал на торговле древесиной с немцами приличные деньги, а потом встретил своего нынешнего напарника Вована – вот кто пройда, клейма ставить негде, – и склепал с ним на пару картонный завод. Надо сказать, первосортный. Что Заяц в шоколаде, Чернявину стало ясно, когда их пути вновь сошлись: небеленую целлюлозу для своего картона Заяц с Вованом у него стали покупать.

Холдинг – дело солидное, если, конечно, Александров в него пойдет. Еще важнее – дорожка к Александрову. Мужик он справедливый и широкий, все знают. Если кого под крыло возьмет, то не кинет… «Считай, у тебя уже самолет на взлетной…» – вертелись в голове слова Зайца, и даже страх, казалось, отпустил. Но муторная тревога крутила и крутила до тошноты.

Теперь, в городе Лидсе, в Западном Йоркшире, та тошнота ощущалась разве что во сне. Когда всплывала – тоже во сне – одна картинка. Картинка была не из яви, а тоже из сна, давнего, который привиделся в поезде по дороге из Вены в Рим, после ужина с армейским братаном Карло. Тот спросил тогда – что друг-Чернявин со вторым собрался делать, может, помощь нужна?

– Я многое могу, если помощь нужна моему брату. Что хочешь? В бетон закатать или на салями порубать на лесопилке, – Карло заржал.

Вот в ту ночь, в поезде, Чернявину и приснился сон, который повторялся теперь в Лидсе. В том сне крестные отцы на его глазах закатывали в бетон то Скляра, то Александрова. Каким-то немыслимым образом те выбирались из бетонной жижи, их заливали снова, они опять выбирались, их снова закатывали…

Глава 2. Пассивы и активы

Константин Алексеевич Александров, председатель правления и владелец контрольного пакета крупнейшего частного банка страны – Русского международного – не чувствовал тревоги. Он сжился с ней уже давно – настолько, что перестал ощущать. Играл он всегда по-крупному, с тех самых пор как из первой загранки вернулся, и с каждым годом заходил на все более и более крутые виражи, только повышая ставки. Только так и можно. При крупных ставках и попутчиков набрать легче, раз Александров так прет – значит, знает, что делает. А помощь он помнит, людей ценит не только, когда они ему нужны – просто по жизни. Сейчас он разыгрывал самую крупную ставку – сделку с Mediobanca. Он знал, что и в этот раз все получится.

Но настроение уже вторую неделю было скверное. Конечно, не из-за банка, не из-за того, что его проект с Mediobanca выходил на финишную прямую. Даже не из-за того, что путь по этой прямой был отнюдь не прямым, а извилистым, и пройти его надо было стремительным рывком – за пару-тройку месяцев прокрутить массу сложных вопросов. Все было уже подготовлено. Дело было не в этом. Скверное настроение трепало исключительно из-за жены Катюни, на которую накатил приступ хандры. Не в первый раз и точно не в последний, но в этот раз – особенно затяжной.

– Положила, положила я тебе рубашки на смену! Галстуки тоже положила, не кричи, – так начиналось каждое утро. – Это все, что ты хочешь сказать? С утра – «где рубашки и галстуки», по вечерам – «как я устал». Это все, что я слышу! Весь день одна, до тебя не дозвониться, сына не видела уже три месяца только из-за тебя. Что за жизнь? Кому я нужна?

– Катюнь, у тебя опять настроение плохое? Ты как себя чувствуешь? – спрашивал он, зная, что услышит в ответ.

– Тебя это еще интересует?

– Катюня, не заводись. Мне пора.

– Сережу в Лондоне надо проведать, я соскучилась. И вообще, я люблю Лондон, нашу квартиру! Зачем ты тащишь меня в свой Милан, не хочу-у-у!

– Не хочешь, оставайся, я всего на два дня.

– Тебе все равно – лететь одному или со мной? Наплевать, да? – на глаза у жены стали наворачиваться злые слезы.

– Нет, не наплевать. Вместе лучше.

– Я же знаю, что это будет за поездка! Ты опять опоздаешь… Я буду сидеть в аэропорту… Ждать, нервничать и слушать твоего Славика. Морду его уже видеть не могу. Как будто я живу со Славиком, а не с тобой! Сколько раз ты обещал его сменить? Неужели трудно взять охранника, который меня бы не раздражал?

– Катюня, сменю Славика. Руки не доходят. Все, малыш, я поехал. В пять тридцать встречаемся во «Внуково-три», я очень буду стараться не опоздать. Максимум в шесть.

Александров сбежал с крыльца, плюхнулся в свою удлиненную бронированную семерку BMW. На заказ пришлось делать, не признавал он шестисотых. Охранник захлопнул дверь, сел впереди, машина выехала за ворота.

Константин Алексеевич Александров родился не где-нибудь, а на острове Цейлон, в городе Коломбо. Там же годом раньше родился и Николай Николаевич Трофимов, лучший его друг и первый заместитель в банке. Их отцы работали тогда вместе, Александров-старший – послом, отец Трофимова – резидентом внешней разведки. Сыновья росли бок о бок. Александров закончил экономфак МГУ, Коля Трофимов – юрфак МГИМО, обоих в институте пригрела Контора – отцы постарались. И с Катюней, дочерью своего сослуживца, познакомил Александрова отец Коли Трофимова.

«Даже самые лучшие жены дуреют от безделья. Мало ей собственного издательства, членства в худсовете двух театров, которые банк спонсирует? Что с ней творится?» Александров открыл папку, которую охранник привез с утра пораньше из банка, принялся просматривать документы.

Катюня окончила истфак, но в университете они с Константином почему-то не пересекались, хотя Катюня была всего-то старше его на два года. Она поразила Александрова интеллигентностью, породой и загадочным спокойствием. Тогда, правда, он этого так ясно не понимал. Просто поразила – и все. Влюбился прямо на том дне рождения Колиного отца, который они гуляли в самом изысканном в те годы ресторане «Прага». Ради Катюни он расстался с Лидой…

Александров поднял глаза от бумаг. В лесу, по обе стороны дороги, снег таял, превращаясь в сморщенные грязно-белые нашлепки, усеянные прошлогодними сосновыми иголками. Дорога была еще мокрой, но асфальт уже по-весеннему светлел. Чувствовалось, что день будет солнечный, теплый. Он бросил взгляд на пальто, которое не пригодится уже до следующей зимы. На хрен ему вообще пальто? Дача, крыльцо, машина, подземный гараж, лифт, кабинет, машина, чужой подземный гараж, чужой кабинет, машина, крыльцо Белого дома или Администрации, снова чужой кабинет, снова машина, аэропорт, частный самолет и снова машина. Отель, машина, переговорная, машина, кабинет, машина, ресторан. Так и текла жизнь.

Лида… Константин нечасто вспоминал о ней, разве что в такие предвесенние дни, когда в подреберье или еще где-то там в предчувствии весны появляется та самая, особая истома… Лида училась в инязе на втором курсе, когда они познакомились. Два года они не расставались – нет, почти три. И не собирались расставаться, просто он встретил Катюню.

Почему он вспомнил сегодня Лиду? Попытался представить, как она капризничает из-за поездки в Милан на частном самолете, и не смог. Поэтому? Лида, правда, тут же выскочила замуж, едва они расстались… За кого? Кто-то говорил, не вспомнить уже. Жалел ли он когда-нибудь, что они расстались? Нет. Не потому, что Лида была… А черт ее знает, какая она была. Хорошая, да, конечно. Но он встретил Катюню и никогда не жалел.

Александров знал, что нравится женщинам, правда, не понимал, почему. Да, у него есть класс. Деньги тоже есть. Деньги, кстати, мужчину очень украшают. А так – ничего особенного. Рост средний, в плечах чуть широковат, приземист. Но есть шарм, есть сила, есть напор. Это он знал. От этого женщины и тащатся. Это он тоже знал. А он любит Катюню, такую, как есть. Это не всегда легко. Но не всем же так везет, как Трофимову. Его Анька – красавица, однако покладиста. Нрава веселого и ровного, жизнью, похоже, вполне довольна. А Катюня свое загадочное спокойствие, когда-то так поразившее Александрова, с годами разменяла на требовательность и суетную раздражительность. Все от праздности. Это только кажется, что праздность и большие деньги – одно сплошное счастье. Испытание это, причем нешуточное. А может, с Александровым сложнее, чем с Колей? Катюня права в одном, по крайней мере, – у Коли на редкость большое сердце.

Коля – человек! Мало того, что действительно – без натяжек – красавец. Он умнейший мужик и настоящий друг. Большой молодец, что и говорить, всех окучил. Да практически всех, кто мог бы помочь их сделке с Mediobanca. Или помешать.

В Белом доме дело идет непросто, руку с пульса ни на день не спустишь. Облёвыш, министр обороны, гнал волну по поводу итальянцев. Дескать, счета оборонных предприятий надо в другие банки переводить, если в Русмежбанке иностранцы появятся. Понятно, в каком банке он харчится, куда ему неймется их перевести. Коля облёвыша пока гасит… И областные бюджеты, которые в свое время опять-таки окучил Коля, все это завидное хозяйство охранять надо постоянно.

И Коля, и сам Александров под любым предлогом, а то и так, с праздником поздравить, билетики на премьеру лично завезти – дескать, мимо проезжал, – постоянно мотались и в Белый дом, и на Старую площадь. В Администрации их позиции были прочными, там был Голицын, Колин старый друг. Но это постоянное поджигание вопроса Минобороной… Ни на секунду не расслабишься.

Александров снова глянул в окно, машина уже неслась по левой полосе Кутузовского. Он набрал приемную.

– Наташ, подъезжаю. Что вы мне с Иркой в график на сегодня понатыкали? Улетаю сегодня, можно день хоть как-то разгрузить?! Все ж впритык, к бабке не ходи, слетит график. Выкидывай половину. Вот на фиг мне аудиторы? Не буду с ними встречаться, к Самохину отправляй.

– Он должил, что он с аудиторами закончил. Говорит, что проект заключения вы должны сами теперь посмотреть.

– Я должен в аэропорту в шесть быть, а больше я ничего никому не должен. Пусть сам с аудиторами возится. Так, Возненко оставляй, Бармалея снимай, конференц-колл тоже снимай. Красовскую? Пусть ждет, если успею, приму, но не факт. А Заяц что хочет? С кем он приходит? Кто такой Чернявин?

– Не знаю, Константин Алексеевич. Вы сказали Зайца в график ставить, но я предупредила, что под большим вопросом, понятно же. Может, вас с ним сейчас соединить, пока едете?

Заяц, конечно, не был ни корешем, ни близким знакомцем Александрова – так, пересекаются там и сям. Ясно, что Заяц – балабол, пыжится влезть в приятели ко всем сильным мира сего, но из закромов он и информацию на хвосте приносил небесполезную, и проекты нередко подтаскивал перспективные. И еще Александрову было по сердцу нескрываемое заячье нахальство. Его в дверь – он в окно. Плюнь в глаза – он утрется и дальше прет с улыбочками и прибаутками!

– Дима! – закричал Александров в телефон через минуту. – На что в этот раз будешь денег канючить? А крендель, которого ты тащишь, кто такой? Какой холдинг? Мне нужны инвестиционные активы? Хоть ты обо мне позаботился.

Александров еще раз глянул в график. Хотя… Всех бармалеев приемная снимет, аудиторов тоже. Красовскую с ее вечными проблемами и на следующей неделе можно выслушать. А Заяц – забавный мужик, веселый, чёрт возьми. Интересно, что он такое нарыл, что аж словами захлебывается?

– Ладно, приходи. Только полчаса, не больше. И говори поменьше. Какой «поужинать», у меня самолет в пять… Куда? В Урюпинск, Дим, как обычно…

Чернявин приехал к зданию Русмежбанка задолго до назначенного времени. Велел водителю свернуть в переулок, вышел, и чтобы не отсвечивать, зашел в «Кофеманию» напротив банка. Он уже неделю не находил себе места. И сегодня утром сидел за завтраком – уже в рубашке с галстуком, но еще в трусах и тапках – и думал. А тут Заяц звонит и орет радостно в трубку, что его только что сам Александров набрал и будет рад видеть их сегодня в три тридцать. Чернявин оттолкнул тарелку с сырниками и бросился в спальню за брюками. Долго стоял перед зеркалом, разглядывая себя в полупрофиль. Нормально… Почти квадратный подбородок и лоб, прикрытый короткой, нависающей над бровями прямой челкой. Мужественный вид, вполне. Заправил рубашку в трусы, чтобы не оттопыривалась, натянул брюки, едва попадая в штанины ногой. Снова уставился в зеркало, пытаясь увидеть в нем, что именно прочтет в его глазах Александров. Нет, страха в них видно не было. Угрюмость – да, но не страх. Ну так он же не пацан, как Заяц, чтоб лыбиться. У него солидный бизнес, риски ежедневные. Кто из производственников в этой стране улыбки рассыпает? Никто. Одни бумажные черви, снующие по коридорам, и жулики-банкиры, мордой торгующие. Так, насчет жуликов-банкиров мысль не ко времени сегодня. Если все сложится, в первую лигу можно войти. Только держаться уверенно.

Чернявин снова встал в полупрофиль, выпрямил спину, слегка отставив ногу в сторону. Из зеркала на него смотрел типичный российский промышленник образца две тысячи одиннадцатого года. Неулыбчивый, озабоченный ответственностью, крепко ведущий дело, умеющий отвечать за базар. К тому же воцерковленный. С удовлетворением он натянул наконец пиджак.

– Чай какой есть?

Чернявину надо было отослать вертлявую официантку, чтоб не крутилась поблизости. Он смотрел на свой i-Phone и ждал, когда проявится Заяц. О такой крыше, как Александров, конечно, можно только мечтать, но план Зайца – все равно говно. Почему он должен отдавать свое кровное в холдинг, где рулить будут все, кому не лень?

Зачем Александрову его комбинат? При его-то размахе – неужели он просто, по-нормальному не поймет: Чернявин к нему за защитой пришел и всю жизнь на него молиться станет, если что? А комбинат отдавать в колхоз? Даже не за деньги, а просто за крышу… Первая лига, мля… а он что, червяк земляной? Он к Александрову не с пустыми руками приходит. Не с пустыми… Как ни крути, иного плана, чем заячий, не просматривается.

Александров пулей вылетел из кабинета, уже в лифте забыв разговор с Зайцем, и этим… вторым… Странный мужик. Как же его зовут? Ну да, Чернявин Юрий Сергеевич. Склероз, что ли? При чем тут склероз, просто этот разговор уже в прошлом. Сейчас главное – узнать, как Коля договорился на Старой площади, и не опоздать в аэропорт, иначе все три дня в Милане вместо переговоров будут семейные разборки. Он велел охраннику набрать Колю и Катюню – до кого дозвонится первым, – но тут на его iPhone высветился другой звонок. Александров глянул на часы: отлично, в аэропорт успевает. Может, даже раньше Катьки там появится. Если и Коля вовремя подрулит, то сразу все и обсудят. Чтоб в самолете целых три часа баб можно было ублажать.

– Сегодня никак, Платон. В аэропорт еду… Куда я к тебе заверну? У меня жена в аэропорту сидит. Что ты волну вдруг погнал?

Это он кричал в телефон не Коле и не Катюне. Пока охранник их набирал, ему позвонил Платон Скляр. Металлургический и два машиностроительных комбината, страховая компания, банк – невзрачный, правда, – и еще огромное количество другого несчитанного добра. Империя Скляра была огромна, а он все прикупал активы. Всеядно, без разбору, чего Александров, положа руку на сердце, до конца не понимал. Ладно еще в нулевых, когда деньги, казалось, не кончатся никогда, когда они возникали только что не из воздуха. Когда можно было собрать в одни руки с пяток заводиков в Подмосковье – где в цехах уже шустро клепали компьютеры по китайским схемам, а по дворам еще сновали бродячие собаки, – нарядно и нехлопотно упаковать их в презентации в виде высокотехнологичного концерна и легко собрать на лондонской бирже под миллиард. Но лафа кончилась, все стали считать деньги. Одному Скляру было хоть бы хны. Он все скупал, сливал, отбирал, влезал в новые отрасли, казалось бы, даже отдаленно не связанные с его основными активами. Хотя, что в империи Скляра было основным бизнесом а что нет, разобрать было уже трудно. Платон порой раздражал Александрова – своим напором и всеядностью, но чаще восхищал… Скляр всегда был в ровном настроении, привычно насмешлив, легко мог очаровать любого, а жесткость его хватки, циничное отношение к миру, которое он не скрывал, Александрова просто изумляли.

Когда Скляру было что-то надо, он плевал на обстоятельства и долбил, долбил, как долбил сейчас Александрова по телефону. BMW встал на светофоре, ожидая стрелку на поворот от Белого дома на набережную, в километре от офиса Скляра. Его звонок именно в этот самый момент Александрова ничуть не удивил. Скляр всегда чуял, когда что-то нужное ему оказывалось поблизости.

– Платон, да, я неподалеку, но не могу заехать, не прессуй. В аэропорт опаздываю, вернусь в субботу. Нет, в Милан… Почему в субботу? Чтобы в воскресенье хоть раз в жизни выспаться. Я бы и на субботу не оставался, но Катюню надо выгулять.

А Скляр не понимал, почему по дороге в аэропорт нельзя завернуть к нему, если это важно. Ну постоит самолет Александрова с час на поле, тоже мне причина. Волны он никакой не гнал, а позвонил Александрову именно тогда, когда пришло время. То есть когда решение Александрова понадобилось Скляру, чтобы двинуть вперед крупнейший проект, который он выстраивал уже больше года.

До полудня он висел на трубке с Питером, вытягивая из Бори Жмужкина окончательное «да». Слушал, как тот ныл, вилял, предлагал какие-то дикие, совершенно не проханже варианты, снова ныл. Ближе к обеду Жмужкин дал согласие – видимо, проголодался. Теперь настал черед подвязать Александрова, и Платон не сомневался в его согласии. У Кости был свой мега-проект – с итальянцами, а у него – свой. А проект Скляра, кстати, Косте на руку. Итальянские деньги Косте надо с ходу размещать. Скляр не сомневался, что сможет его убедить. Поэтому зачем откладывать?

Они не были друзьями. У Скляра вообще не было друзей – непозволительная роскошь. Имелся круг близких людей, с кем приятно и надежно делать дела. Александров в том числе. И по всему раскладу пришла пора его поддавить: тот будет занят всегда, а время – главный фактор. Ситуация – особа капризная, упустишь момент, и все может повернуться не туда. Ведь едет во Внуково, все ж рядом! Самолет, жены… Смешные резоны.

– …В пятницу мы в оперу, в субботу девушки еще раз по шопингу, и – домой. До понедельника, давай… Нет, в понедельник все забито, и люди такие, что особо не подвинешь. Во вторник, нормально? Чёрт, во вторник я в Туле. Вот в среду после правления я весь твой.

– Константин, да что ты, ей-богу! Заверни сейчас, полчаса разговора, и все дела. Ты всегда будешь занят! Тем более что в среду меня в Москве не будет. Да по-хорошему, вопрос до среды не ждет.

– Платон, все, я уже не рядом, c третьего кольца к аэропорту сворачиваем.

– Значит, сам прилечу к тебе в Милан, я человек негордый. Допустим, завтра к вечеру.

– Завтра весь день переговоры.

– Значит, в пятницу.

Александров постучал в стекло, отделявшее его от водителя и охранника.

– Набери Трофимова, спроси, какой график в пятницу, – прикрыв трубку рукой, вполголоса сказал он, уже забыв, что только что главным для него было узнать, как Коля порешал вопросы по оборонке.

– К вечеру вы же точно освободитесь, – поддавливал Скляр.

– Ну, прилетай часам к пяти. Потолкуем, потом на ужин. Чёрт, у нас же опера. Значит, только до оперы. Мы в «Карлтон Бальоне».

– В «Бальоне», так в «Бальоне». А я у себя, на озере. Подъеду к вам в город, не вопрос.

– Всегда говорил «богатые люди – особенные люди». На озере… Нам надо в городе… Ты что, из аэропорта – к себе на озеро, а потом – в город? Или у тебя там вертолет?

– Костя, в полпятого я у тебя в отеле, как я туда приеду – мой вопрос. А может, я вас в пятницу заберу к себе на озеро до воскресенья? После оперы или вместо?

– Платон, хочешь – прилетай. В данный момент – ну никакого желания нет тащиться к тебе на озеро. А там – как пойдет.

В самолете Катюня с Аней Трофимовой потребовали сухого мартини и принялись болтать. Мужья уселись за соседний стол.

– Не, Коль, виски не хочу… Мартини вот, с девушками за компанию. Оливки не кладите… Коль, что с оборонкой?

– Костя, работаю… Мы – банк для крупной промышленности. Не за счетами предприятий гонимся, а считаем своим приоритетом вкладывать деньги в укрепление обороноспособности и промышленного потенциала страны.

– Вот, смотри, – по привычке Александров снова начал считать на клочке бумажки. – Нам нужно, кровь из носу, к сделке с Mediobanca прирастить хотя бы…

– Кость, под сделку с Mediobanca я тебе из рукава пол-ярда не достану. Но что-то сопоставимое будет. Говорю, работаем… Есть еще время. А ты Скляра напрячь не думал?

– Считаешь, своими ресурсами на Старой и в Белом доме не обойдемся?

– Эх, прикинь, как красиво будет, если с самого верха команда поступит, – Коля оторвался от бумажек. – Насчет оборонки и крупных госкомпаний!

– Через Португалова к «папе»? Думал… Кстати, Скляр к нам в Милан подлетит, сам напросился. Погоди, дай мозгами пораскинуть.

– Luisa, – Коля обратился к проходившей мимо итальянской стюардессе. – per favore, langustini, antipasti, vino, обед, короче, девушки, – последние слова уже относились к женам. – Нет-нет, мне только виски, Костя, ты с барышнями вино? Дело твое, а я эту бутылку вискаря к Милану должен добить. Луиза, мы взлетим вообще когда-нибудь? Сколько можно на взлетной стоять…

Александров отхлебнул мартини, откинувшись на спинку кресла и прикрыл глаза. Ход с Португаловым – это было бы, конечно, мощно. Тем более, что Скляр летит в Милан. Зачем – не важно, ясно что у него какой-то новый проект, что нужны их деньги. Главное – чтоб соразмерно запросил. За кивок с самого верха.

– Но переговоры, Коля, мы завтра строим из расчета, что банк по номинальной стоит пять ярдов и ни цента меньше, – ход мыслей Александрова тут же поменялся.

– Конечно. Проблемных долгов у нас всего под сотку, даже если со второй группой риска считать. Вообще, нам Тула платить когда-нибудь начнет?

– Во вторник еду к ним, буду разговаривать.

– Оборонка хуже всех, между прочим, кредиты возвращает. Ладно… даже если по гамбургскому счету, проблемных кредитов у нас, можно сказать, нет. Филиалы, загранпредставительства… Надо требовать цену с надбавкой в сорок процентов к капиталу. Mediobanca выкупает эмиссию в объеме двадцати пяти процентов, получаем банк почти в девять. Через пару лет…

– Да погоди ты, дай подумать.

Чтобы дотянуть пассивы до пяти миллиардов, надо набрать на клиентских счетах… – в голове Александрова защелкал счетчик. Банку нужен свежий капитал, поэтому итальянцы… Нужна высокая оценка, тоже понятно. А для этого нужен рост пассивов, то есть новые клиенты, новые счета, рост остатков на них. Нужен рычаг. В прямом и в переносном смысле этого слова. Нужна команда сверху. Мысль о том, чтобы через Португалова, тестя Скляра, дотянуться до «папы», Коле не первому пришла в голову. Значит, все правильно, и Скляр в Милан напросился вовремя. Звезды должны встать правильно, это его, александровские звезды, они по-другому встать просто не имеют права. А это значит, думал он, прикрыв глаза, что дело даже не в том, как через Скляра подкатить к «папе». Это, считай, уже сделано, раз задумано. Но новые пассивы, а вслед за ними и деньги итальянцев надо во что-то размещать. Ясно, что огромная их часть пойдет на кредиты той же оборонке, но и Скляр летит к ним в Милан неспроста, а с каким-то новым прожектом, и Заяц не случайно именно сегодня нарисовался. При новом раскладе холдинг Зайца вполне придется ко двору… Александров даже рассмеялся. Молодец, Заяц, просто молодец! С шутками-прибаутками, но как быстро убедил!

– Привет уроженцам независимой, но очень убогой страны Сри Ланка, – Александров не без удовольствия вспомнил, как Заяц с обычным выражением безмерной радости на лице ввалился в его кабинет. – Как здоровье сриланков? Они меня беспокоят больше, чем Гондурас.

– Привет Дим, садитесь. – Александров пересел за круглый стол, протянул мужику, вошедшему вслед за Зайцем, визитку. Пустился с Зайцем в разговор о Германии, Заяц принялся хвастаться, что скупает потихоньку акции Deutschebank. Александров, незаметно скосив глаз, глянул на визитку того, второго. Чернявин Юрий Сергеевич, президент ЗАО «Листвянский целлюлозно-бумажный комбинат», член общественного совета… член общества ветеранов, председатель православного общества… Мужик сидел набычившись, было ясно, что ему неприятен разговор Александрова с Зайцем, его совершенно не касавшийся. Ему неприятно, что его считают тут посторонним.

Чернявину, действительно, было неприятно. Он разглядывал Александрова исподтишка. Молодой еще, сороковник или чуть больше, а лысеет уже. И лоб, как у Карла Маркса. От таких бабы тащатся. А чего тащатся – непонятно. Интеллигент грёбаный. И стукачок впридачу. На роже ясно написано: стукачок. Конторский пацан-то, иначе как бы он себе такой банк сколотил…

– Константин Алексеевич, – Чернявин очнулся от того, что Заяц вдруг начал обращаться к Александрову по имени-отчеству. – Если позволишь, мы расскажем, какой проект мы хотели бы предложить твоему банку. Мы, считай, купили Самбальский комбинат.

– Погоди, – перебил его Александров. – «Считай» или купили?

– Константин, мы с Юрой, – Заяц кивнул на Чернявина, – купи… покупаем в Самбальском пятьдесят процентов. Часть акций у меня давно была, а тут… госдоля подвернулась… Теперь на двоих пятьдесят с хвостиком. С главным акционером – с директором – вопрос решаем. Но это он вчера был главным, теперь контроль-то у нас с Юрой.

– Можешь поконкретнее?

– Куда еще конкретнее? С директором Самбальского почти все уже оговорили. Его небеленая целлюлоза идет сейчас плохо, я его главный покупатель, он мужик понятливый и сговорчивый. Мудрый. Старый потому что.

Чернявин слушал, как вдохновенно врет Заяц. Александров наконец взглянул и на него:

– А ваш комбинат, Юрий Сергеевич, беленую целлюлозу производит, так?

– У меня, – Чернявин откашлялся. – У меня первая очередь выпускает беленую, а вторая – небеленую. Мой Листвянский комбинат – это пятнадцать лет моей жизни. Начинал я…

Александров слушал… цифры, тонны, вторая очередь, березовый баланс… Разглядывал Чернявина. Провинция, хоть и пообтесался. Голову в плечи втянул, смотрит исподлобья, вцепился судорожно в пошлую новенькую папку из крокодиловой кожи. Совсем мужик этот Зайцу не под стать. Тот – типичный шмузер, а этот свой комбинат по кусочку отвоевывал, собирал, лепил. По нему видно, что одиночка. Ощетинился весь, ощерился. Обложили, что ли? Почему-то рассказ Чернявина тронул Александрова. Захотелось помочь этому парню, не замечавшему, что он то и дело отирает шею платком и не переставая мнет папку. Надо бы его проверить со всех сторон. Либо за ним такие дела, что лучше и не соваться, либо прижали парня.

– Дим, а что от объединения получим? – вернулся он к теме.

– В точку вопрос, – Заяц тут же перестроился и пустился в новое длинное объяснение.

Чернявин перестал понимать смысл слов. Заяц плел что-то о канадцах или немцах, с которыми на территории Самбальского надо строить завод мелованной бумаги. Это чё такое-то? Это для бабских журналов, что ли? На этом бабки можно делать? По словам Зайца, выходило, что можно. Бабские журналы – раз, обертки-фантики разные цветные для кондитерки – два, упаковка для парфюмерии, всякое рекламное барахло, какая-то высокая полиграфия. Где он слов таких нахватался? Заяц все трещал, что сейчас, дескать, Россия всю эту хрень по импорту завозит, а на Самбальском ее производить, мол, – самое милое дело. Подсовывал Александрову какую-то записку… Александров, понятно, слушал заячий треп вполуха, а Чернявин просто заскучал. Но тут Заяц выложил, видимо, свой главный козырь.

– …Тебе, Константин Алексеевич, за такой холдинг, в Кремле орден дадут. Где это видано, чтоб Россия с ее лесом качественную мелованную бумагу из-за границы возила?

– Ну, допустим… – прервал Александров Зайца. – Сорок миллионов, говорите? А подо что?

– Под залог его акций. Моих акций, то есть, – сглотнув, ответил Чернявин. Эту фразу ему произнести было труднее всего. – А когда сложим холдинг, за ваш кредит – акции. Корве… конверсируем… тьфу… Конвертируем ваш кредит в акции. В смысле обменяем… Как раз выйдет двадцать пять процентов.

Забавно, что такое простое понятие, как конвертация кредита, Чернявин объясняет ему, банкиру, чуть ли не на пальцах.

– Не верю я, Дима, в твои сто шестьдесят. Рисованная капитализация. – Александров отложил бумажку, поданную Зайцем. – Хочешь по-взрослому, давай по-взрослому. Больше двадцати пяти процентов вы отдавать не хотите. Понятно, почему. Да мне и самому больше не нужно. За двадцать пять процентов акций могу внести в капитал холдинга тридцатник. Вам нужно сорок, значит, последние десять миллионов – долг. А заемщик у вас кто?

– Листвянский комбинат… – снова сглотнув, выдавил из себя Чернявин.

– Какой же он заемщик, если вы его в холдинг вносите? Зачем мне на холдинге долг? Только на акционерах.

Заяц метнул взгляд на Чернявина и принялся объяснять Александрову, кто собственники Листвянки. Две компании Чернявина на Кипре, у них кроме Листвянки еще есть… Залоги – просто пальчики оближешь! Разве Заяц своему другу Александрову когда-нибудь туфту предлагал?

– Дим, – перебил его Чернявин. – Это что – мне на себя десятку вешать?

– Так не тюряги же, Юрочка! А живых хрустящих североамериканских миллионов!

– Мужики, у меня самолет скоро, – вмешался Александров.

– Константин Алексеевич, – затараторил Заяц, почуяв, что Чернявин с его упрямством и жадностью может погубить все дело, которое уже так славно складывается. – Если я говорю, что холдинг тянет на сто шестьдесят, ты мне, конечно, верить не обязан. Я за свой базар отвечаю, но пусть твои проверят! Вот оценка! Причем это без земли!

– Земля там ничего не стоит…

– Костя! У тебя же есть Олечка Красовская! Она же ничего не упустит, она крепкий профессионал. Пусть посмотрит, оценит.

– Ну, допустим. А доли в холдинге как делить предлагаете?

– У банка – двадцать пять, как вы и сказали, у нас с Дмитрием остальное пополам. Будете у нас, так сказать, гарант… – Чернявин не мог не вставить слова. В конце концов, он вносит не какой-то картонный завод и не эту самбальскую труху.

– Гарант… А что с директором Самбальского?

– Кость, я же уже объяснил, – Заяц, перебив Чернявина, сменил бодро-официальный тон на дружески-фамильярный. – Он нормальный мужик, у него цели в лесу помереть – нет. Без войны, без крови получит кэш, мы ему еще процентов пять оставим. Кому его акции будут нужны, если комбинат в холдинге окажется? Он и за треть цены отдаст, никуда не денется. Война никому не нужна.

– А где гарантия, что войны все же не будет?

– Слово офицера, – выдохнул Заяц.

Александров рассмеялся.

Директора Самбальского он припоминал – мужик солидный, но толком Александров его не знал. Да и этих толком не знает… Знает лишь, что Заяц – пройда, опасность чует, на гиблое дело не пойдет, но несерьезный. Чернявин, похоже, поосновательней. Хотя, с другой стороны, сорок миллионов деньги не великие, целлюлоза и упаковка – дело прибыльное. Ничем особо не рискует. Почему ему хочется помочь этому Чернявину Юрию Сергеевичу, которого он впервые видит? А почему бы и не помочь? «Все в моих руках, а двенадцать-пятнадцать годовых я при любой погоде получу», – прикидывал он.

– Ну, хорошо, давайте попробуем.

Александров встал из-за стола. Заяц с Чернявиным тоже поднялись. Он подошел к рабочему столу, нажал кнопку селектора:

– Оль, к тебе придут Заяц Дмитрий Андреевич, и… – взглянул на визитку, – Чернявин Юрий Сергеевич. Принципиально договорились о следующем, помечай…

– Константин, спасибо, вот увидишь, пойдет дело. В крайнем случае, если тебе надоест, мы тебя года через три-четыре выкупим. Хочешь, в соглашении акционеров обратный выкуп твоих акций сразу пропишем, – произносил Заяц проникновенно.

Александрова этот разговор веселил все больше. Даже раздражение и тревога из-за Катюни забылись.

– Пропишем, не сомневайся. Трофимов тебе все пропишет, и аудиторов пропишет, и многое другое, – рассмеялся он. – И в совет директоров крысу тебе посадим, которая печень выгрызет, можешь не сомневаться. Красовскую, например. Знаешь Красовскую? Ах, ну да, знаешь, конечно…

– Кто же не знает Олечку! Первая леди вашего уважаемого банка, можно сказать. Все будет кошерно! – Заяц только что руками не всплеснул. – У нас же такая перспектива! Главное – замутить проект мелованной бумаги. Это настоящий прорыв!

– Про бумагу – потом. Все, мужики, давайте прощаться, – Александров пожал руки обоим и нажал кнопку селектора. – Наташ, охране, водителю… выезжаю… Коле скажи.

– Константин Алексеевич! Я очень рад возможности работать с вами. Большая честь и совсем новая… как сказал Дмитрий… перспектива. Холдинг с капитализацией в двести, а то и больше. За два года – это с гарантией. Спасибо, что вы решили с нами.

Чернявина вдруг прорвало, и он не мог остановиться, не замечая, что пятится к двери, продолжая говорить. Он даже в тот момент не горевал, что отдает свой кровный комбинат в чужие руки. Неужели он дальше по жизни будет плыть вместе с Александровым? Какой мужик! Считает быстро, не сволочится. Не жлоб, не отморозок!

– Коль, я, кажется, задремал? Лобстеры, это хорошо…

– Ты не дремал, ты о Португалове думал.

– Что об этом думать, идея бесспорная, ты прав. Я о другом думал. Эти новые пассивы надо в активы разместить по уму.

Александров принялся пересказывать Коле про свою встречу с Зайцем и этим, вторым… Чёрт, почему он все время забывает его фамилию? Вообще, среднего размера холдинг в совершенно новой отрасли – в леспроме – должен украсить их банк, согласился Коля. Итальянцы точно будут им пенять, что в кредитном портфеле слишком много оборонки, что баланс не прозрачен. А они им тут же простой и незатейливый лесной холдинг выкатят. Но надо думать дальше! Какие еще понятные итальянцам проекты нарыть? Самолет пошел на посадку, Коля вылил в стакан остатки вискаря. Сейчас в отель, передохнуть, и на ужин с женами. А наутро снова в бой…

Глава 3. Первая лига

Весь следующий день Александров и Коля провели в переговорах – дружелюбных, неспешных, но непростых. Намерение у Mediobanca было, и вполне твердое, но никто и ни на что легко соглашаться не собирался. Создается впечатление, что банк слишком зависит от бюджетных счетов… А не слишком ли сконцентрирован кредитный портфель – машиностроение, металлургия, опять же, оборонка?

Александров с Колей только посмеивались про себя. Они уже в самолете озаботились и размещением пассивов, которые они соберут в ближайшее время, и даже денег Mediobanca. Сейчас эту тему вбрасывать не стоит, у итальянцев в голове не уложится. Им российских темпов не понять, и не надо. Пусть пожуют пока вчерашние новости. Поэтому Александров терпеливо доказывал итальянцам, что бюджеты областей – это не риски, а стабильность, море расчетных счетов, на каждом по копеечке, по копеечке, капелька за капелькой… Итальянцы, ни к кому конкретно не обращаясь, интересовались, насколько стабильно это море. Не получится ли так, что все эти капельки вдруг уплывут в иные банки, если вмешается государство? На это Коля азартно рассказывал жизненные истории о том, как необъятны просторы нашей страны и ее, неведомые Италии, закрома.

Уверив первых лиц в необъятности родины, Коля принялся вещать о технологиях и бюджетной дисциплине в банке. За обедом Александров переключился на глобальную экономику, как бы между прочим поминая сказанное самим или услышанное от других – то на недавнем совещании у премьера, то на последнем Давосском форуме. Не далее как пару недель назад, за ужином президент Chase Manhattan…

Коля обнаглел и предложил цену с надбавкой в шестьдесят процентов к собственному капиталу. Как заявка, чтобы сразу поняли, что опустить тут особо никого не удастся. Итальянцы ответили, что открыты обсуждать надбавку до тридцати, на что Коля заявил: «Обсудим, когда будут результаты независимой оценки, но мы оцениваем банк в семь миллиардов. Учтите, это по прошлому году. Банк растет, и независимая оценка покажет стоимость на конец полугодия».

Александров пустился в рассказ о создании мощного инвестиционного блока, в чем он рассчитывает на помощь Mediobanca. Вложения в промышленные активы – это же их профиль. Разговор пошел веселее.

На следующий день обсуждали права будущих акционеров, второй ключевой вопрос помимо оценки. Ограничились обсуждением стандартных положений, будущих процедур, а драку за порядок формирования правления и принятие решений на совете директоров отложили до следующей встречи. На прощание итальянцы вручили гостям билеты в ложу «Ла Скала» на премьеру «Così fan tuttе».

До отеля пошли пешком, хотелось размять ноги.

– Скляр все равно опоздает, когда по-другому было? Мы с тобой еще по одной махнуть успеем, – повторял Коля.

У входа в отель стояли Катюня с Аней, наблюдая, как портеры выгружают из машины пакеты с покупками.

– Костя, давай прямо у бара, душа просит.

– Коля, а мы как же? – Аня повернулась к мужу. – Мы с Катей хотим шампанского. Закажи лучше в номер, я устала от толчеи… Не хочу никакой публичности.

– Агрессивный утомительный шопинг? Кость, тогда я к себе в номер заказываю, а Скляр подтянется – мы в переговорную спустимся. Ты переговорную заказал? – повернулся к помощнику Трофимов. – Поднимайтесь, я догоню.

– Костя, это правда, что Платон пригласил нас на свою виллу, а ты отказался? – Катюня отхлебнула ледяного шампанского, – Фу, какая гадость… Коля, неужели ничего лучше Taittinger не было? И винтаж какой-то сомнительный…

– Катюнь, Dom Pérignon пьют только папуасы со стотысячными часами на правой руке.

– Ты самые простые вещи возводишь в принцип…

– Катюня, пей, что дают, и скажи спасибо, тем более что ваш Dom Pérignon – кислятина, – заявила Анна. – Ты сегодня и в магазинах весь день ворчала.

– Видела б ты, Катюнь, как мы с твоим мужем сегодня итальянцев строили, – Коля сделал огромный глоток виски. – Эх, не зря день прожит!

– Цыплят по осени считают, – фыркнула Катюня.

– А деньги – круглый год, – заржал Коля.

Позвонил помощник, сказал, что прибыл Платон Валерианович Скляр.

– Костя, я хочу на озеро! Скажи Платону, что мы приедем к нему завтра.

– Кость, а может, хрен с ней, с оперой? – спросил Коля. – Поужинаем сейчас все вместе и махнем к Платону.

– Нет, мы хотим в оперу, правда, Ань?! – ответила Катюня за мужа. – А кстати, почему завтра? На шопинг я больше не могу. Ань! Я так сегодня устала! Давайте поедем к Скляру прямо после оперы? Костя, ты велел итальянцам организовать билеты в оперу для Платона с Викой?

– Кать, давай поэтапно. Сейчас нам надо поговорить пару часиков. Коль, попроси своего помощника с приемной Скипы еще два билета в оперу проработать, окей?

Александров набрал Скляра:

– Платон, ты внизу? Иди в третью переговорную, мы с Колей спускаемся. А Вика пусть к Коле в номер поднимается, тут наши девушки к тебе в гости рвутся. И в оперу рвутся… Борьба мотивов.

Скляр прохаживался по переговорной из угла в угол. Высокий, худой, с глубоко посаженными, но при этом чуть навыкате серыми глазами. Уши смешно торчали, отчего он казался моложе, хотя был всего на год младше Александрова. В нем было что-то от школьника, вытянувшегося не по годам и чуть похожего на волчонка.

– Платон, виски со мной будешь?

– Нет, я чай заказал.

– Пуэр небось, – хохотнул Коля.

Платон уселся в кресло, сцепил руки. Александров с Колей развалились на диване напротив, еле заметно переглянувшись: напрягся Платоша…

– Мужики, я в лес иду… – объявил Скляр.

– Дровосеком?

– Санитаром леса. Выгрызть из леса мелкоту. Вот у них как раз горизонты дровосеков. Лес рубят на птичьих правах, отходы куда попало выкидывают. В лучшем случае спускают за бесценок, главное, чтоб не думать. Отрасль надо консолидировать. Золотое дно…

– Лес – наше богатство, – фыркнул Коля. – Ты прилетел нам об этом рассказать?

– Именно, – усмехнулся Скляр, – Лес – наше богатство. Прилетел поделиться. План такой. Начинаю с целлюлозы – самая дойная корова. Параллельно покупаю с умом производства с приличными промплощадками и транспортной составляющей в двух соседних областях.

Александров ожидал чего-то именно в таком роде. Скляр снова покупает, снова с умом…

– …К третьему году следующий этап – высокотехнологичные производства, – продолжал Скляр. – Современные строительные материалы, мебель, и на одном из целлюлозных комбинатов производство офигенной бумаги.

– Гладко было на бумаге, да забыли про овраги, – крякнул Коля.

– Это все не вчера родилось…

Скляр продолжал рассказывать, как он развернулся. Небольшой целлюлозный комбинат на безвестной сибирской речушке. Два деревообрабатывающих комбината с лесосеками под Красноярском. Всего активов на триста миллионов, но везде уже идет переоснащение, стоимость уже, считай, под четыреста. Пора брать реальный крупняк. Он договорился со Жмужкиным, владельцем двух крупнейших целлюлозно-бумажных комбинатов – в Архангельской области и в Сибири. Часть акций этих двух комбинатов Скляр выкупает и вносит в общий холдинг, остальные Жмужкин вносит сам. Холдинг станет лидером в отрасли.

– Интересный замах, – заинтересовался Александров. – Выкупаешь, или сливаешься?

– Двести лимонов он требует кэшем, остальное – вносит. Костя, тут все должно сложиться органично. Цены будут только расти, время больших инвестиций, а кругом мелкота, вечные споры из-за лесосек, кругляк, который под шумок как гнали финнам, так и гонят. Нужна пара реально крупных игроков, которые снимут сливки с консолидации отрасли, и Жмужкин это прекрасно понимает.

– Схема какая?

Жмужкину, по словам Скляра, не хватало для красивой жизни миллионов двухсот кэша, и он мечтал продать дольку в одном или в обоих своих комбинатах. Это было не реально, потому что к Боре Жмужкину, известному жлобу, никто бесправным младшим партнером на десять-пятнадцать процентов не пойдет. Скляр обхаживал Борю долго и убедил, что путь к искомому кэшу может лежать только через объединение его комбинатов с активами Скляра. А чтобы двум хищникам было не стремно в одной клетке, нужен дрессировщик. Пассивный, спокойный финансовый инвестор, который не будет лезть в производство, не станет сажать своих пацанов на распил. Ему придется платить дивиденды, он потребует отчетность в белую, аудиторов и прочее. А как иначе? Либо своих ребят на распил, либо дивиденды и общая гармония.

Жмужкин к идее отнесся с интересом, более того, сам предложил Русмежбанк третьим партнером – деньги там есть, Александров с Трофимовым – люди влиятельные, все респектабельно. Эту, в сущности простую и понятную идею, Скляр и Жмужкин перекладывали в структуру холдинга уже больше полугода, потому что Жмужкин считал и пересчитывал свои и скляровские активы со свойственным ему жлобством и подозрительностью.

Скляр придвинул к себе листок, стал чертить квадратики, стрелочки, делить квадратики на паи… Александров и Коля с трудом успевали следить за метаморфозами этих, нарисованных на бумаге, активов…

– Мы его выкупаем, на развитие даем или что? – Коля перебил Скляра

– На бумаге вы не догоняете, я вижу. Объясняю все на пальцах!

Платон, оттолкнул от себя исчерканный лист бумаги, вскочил, снова принялся мерить переговорную огромными шагами. «Одержимость, – подумал Александров, – вот что в Скляре покоряет. Или отпугивает. Он так торопится, как будто каждый день – последний в его жизни. Плодит проекты, идя по головам, наживая врагов, и плюет на это». Именно за одержимость Александров и любил Скляра. Или почти любил, что в бизнесе одно и то же. Но добром Скляр не кончит, это точно. Слишком уверился в собственной неуязвимости…

– Жмужкин на эти доли никогда не согласится, – произнес он, выслушав Скляра.

– Тогда бы я сюда не прилетел. Тем более, что доли пока – все это условно. Безусловны лишь два факта. Факт первый – нам со Жмужкиным вдвоем договариваться бессмысленно. Факт второй – больше, чем на блокирующий пакет, то есть на двадцать пять процентов, вы не вложитесь, а Жмужкин как держатель контрольного пакета никого не устроит. Вот такая неэвклидова геометрия. Цифр, в сущности, не нужно.

– Хочешь сказать, Жмужкин отдаст контроль? Никогда не поверю, – вмешался Коля.

– Коля! Нельзя же и кэшем две сотни лимонов получить, и вас в партнеры затащить вместе со мной, и еще при контроле остаться? Так не бывает!

– Вы хоть по оценке его и твоего хозяйства сошлись? – спросил Александров.

– Мы в главном сошлись, и это я уже вам объяснил. Объединяться, иметь доступ к большим деньгам, дальше расширяться и подтягивать новые активы. Как мы поделим доли – вопрос непринципиальный…

– Не фига себе «непринципиальный», – перебил Платона Коля. – У тебя, Тотоша-Платоша, пока какая-то дикая картина. Ты даже нам ее объяснить не в состоянии…

– Что вы еще не поняли? Мне вам до третьего знака после запятой рисовать? Ясно, что вам – двадцать пять. Ясно, что остальное – нам с Борей. Уж он-то за каждый знак после запятой будет торговаться и пить из меня кровь.

А ваш вопрос – принять принципиальное решение, что вы идете на четыреста миллионов с нами в долгий проект на четыре года. Мне нужен холдинг с капитализацией не меньше двух миллиардов, ясно? И вы в нем всего за четыреста миллионов получаете двадцать пять процентов. За четыреста получаете активов на пятьсот. Что не устраивает?

Скляр сел, снова придвинул лист бумаги, стал зачеркивать прежние квадратики и стрелочки и поверх них красным фломастером рисовать новую картину в цифрах.

– Я еще раз прошерстил отрасль, прикинул… Покупаю Листвянский комбинат. Стоит он полтинник, но возьму за сороковник. Собственник там – мудель и трус. Он и по экологии накосячил, и штрафами за незаконную вырубку обвешан, как елка игрушками, и через таможню его можно прижать, и через налоговую. Мучительно душить его не собираюсь, для него отведено времени на один доходчивый разговор. Одновремененно покупаю и половину Самбальского.

– Какую именно половину? – заинтересовался Александров.

– Не ту, которая у старика Франкенштейна. Знаешь, о ком я говорю?

– Уже знаю, – вздохнул Александров.

– Это старик-основатель комбината, – пояснил Платон Коле. – На самом деле, у него выкуплю что-то тоже, но позже и дешевле, чем сегодня. Через три недели на торгах покупаю четверть Самбальского с аукциона и еще столько же у этого… сидит там… заглючило… Костя, как его?.. Он еще к тебе все время шастает. Молодой, но шустрый… С личиком таким ясным и с девическим румянцем. Лисицин? Волков?

– Заяц, – вздохнул Александров.

– Точно! Заяц. Зайца, у которого двадцать пять, выкупаю в пределах десятки, а Листвянский беру максимум за сорок у муделя… Этого я помню фамилию… Чернявин… Редкая гнида, но вы его, наверное, не знаете.

– И что в итоге результата? – спросил Коля.

– Вот смотрите, – Платон повернул свои расчеты, чтобы Коля с Александровым лучше видели. – Сейчас все изображу. Даже нарисую…

Платон увлекся рассказом. Кривая первых двух лет, потом взлет… На промплощадке Самбальского завод по производству мелованной глянцевой бумаги. Это как раз Александров уже слышал на днях от Зайца. Он допил чай, прошелся по комнате, подошел к окну.

По улице прогуливалась нарядная миланская публика. Как они тут умеют одеваться, с каким стилем! Стиль, вот что главное в рассказе Скляра. Идея объединения лесных предприятий, значит, носится в воздухе. Заяц и тот, второй… как его… Чернявин… Те корпели, потели, считали до седьмого знака после запятой, принесли в клювике. Но видно было, что Заяц подвирал, недоговаривал. Ясно было, что как только Александров согласится идти с мелкими в холдинг, начнутся разводки, торговля его именем…

Скляровские широкие мазки и неэвклидова геометрия раздражали, но, надо признать, Скляр начал с главного – со Жмужкина. Сейчас ему позарез нужен третий партнер с деньгами. И он пришел к Александрову – единственному, наверное, кто на слово ему поверит. Потому что уверен: Скляр его не кинет. Потому что знает: Скляр считает хорошо и договариваться умеет. Хотя, кстати, при всем своем масштабе мелочами-то совсем не пренебрегает, когда до дела доходит. Наглый, жестокий, напористый, а хватка железная – все просчитывает, трет и трет детали, проверяет логику, умело ставит задвижки, затворы, капканы. Сдержки и противовесы, как любят теперь говорить. Не хуже них с Колей.

Скляр молод, развернулся уже в нулевых. Начал бы на десяток лет раньше – с его-то замашками могли бы и грохнуть. Из-за этих самых знаков после запятой, из-за его неэвклидовой геометрии. Сейчас уже не те времена. Договариваться, правда, так и не научились. Научились только сажать. Теперь сажают, а не грохают тупо. Скляровскими масштабами мало кто умеет мыслить, слишком многих он раздражает.

Все эти размышления к делу не относились. Александров рассеянно разглядывал нарядную миланскую публику в пальто нараспашку, а то и вовсе в свитерах и ярких шарфиках. Нет, все-таки план Скляра дикий. Итальянцы решили бы, что он с ума сошел. Десять миллионов – сюда, двадцать – туда, все на коленке… Нет… Скляр точно добром не кончит…

Александров отвернулся от окна. Коля и Платон сидели, склонившись над столом.

– Коль, ты на цифры посмотри! – продолжал убеждать Скляр.

– Опять двадцать пять! Платон, я банкир, мне надо понимать, когда и кому я продам эти активы!

– Записываем в соглашение, что в горизонте пяти лет я вашу долю выкупаю.

– Только что было четыре, а теперь уже пять! – расхохотался Коля. – Платон, ты прям наперсточник.

– Скажете «четыре», значит, будет четыре, для меня не принципиально.

– А для Жмужкина? Думаешь, он ограничится двумя сотнями лимонов?

– От того, что ты этот вопрос задашь еще три раза, ничего не изменится, – Платон отхлебнул чай и поднял глаза на Колю. Глаза были холодные, но на Колю это впечатления не произвело. – Он согласен, а остальные движения его мутной души я буду душить по мере их зарождения. Считай, поделили уже.

– На троих? – все подзуживал Коля.

– На троих, если ты тут ни при чем.

– Ответ засчитан, минута сэкономлена. Платон, давай все же по вискарю.

– Ну, давай, если для тебя это так важно.

Коля плеснул виски в стаканы.

– Я серьезно, – Скляр поморщился, отпив глоток. – Боря для себя все правильно прикинул. Нас трое, а для контроля в холдинге всегда будут нужны двое. Люди в тебя верят, Костя! Как в гаранта Конституции!

– Не поминай гаранта всуе… Меня тут недавно два, как ты говоришь, мелких с ним же сравнивали. Это, кстати, еще один непростой момент… – Александров снова повернулся к окну, снова принялся разглядывать нарядную публику. У миланцев уже начались выходные.

– Если с вами, то Жмужкин согласен. Вы перекраивать ничего не будете, и нас от возможной свары всегда удержите, – звучал у него за спиной голос Скляра.

Он почувствовал, как устал за неделю. Все аргументы, что Скляра, что Коли, понятны. Всех рисков ни просчитать, ни даже предвидеть невозможно… Сколько ни считай, ни взвешивай, все равно, в конце концов, решения принимаются по наитию. Что-то, конечно, пойдет не так, может быть, даже многое, но чем больше проект, тем больше маневра. Четыре – нет, уже пять целлюлозных комбинатов, с полдюжины солидных заводов по производству стройматериалов. Сумасшедший потенциал. Если речь о том, куда деньги Mediobanca размещать, то точно не сравнить с карликовым холдингом имени Зайца – Чернявина. Сами итальянцы, конечно, сочли бы план Скляра диким. Да и плевать! Главное, что у него в голове все сложилось. Все бьется. Причем по многим параметрам.

– А что, Коль?! Выглядит симпатично, не считаешь? И перед Кремлем будет чем отчитаться. Консолидация и модернизация целой отрасли. Масштабно…

– Костя! Тебе охота ввязываться в передел леса?

– Это единственное, что меня смущает. Тут буквально на днях ко мне приходили именно эти, Заяц и Чернявин… Платон! Ты сигналы уже подавал Чернявину, что нацелился на его Листвянский? Он был сизый от страха.

– Костя, все лесники об этом шушукаются. Понятно, что мимо Листвянки я не пройду.

– Платон, – оборвал его Александров. – Чернявин с Зайцем уверяли меня, что на торгах по Самбальскому у них все схвачено.

– Наврали. Не знаю, что у них там схвачено, но четверть Самбальского куплю я. Он тебе, что ли, тоже холдинг решили предложить? На сколько зовут?

– Будешь смеяться. Тоже на двадцать пять. Чернявин берет кредит под залог своего Листвянского комбината… Дальше схема примерно как твоя, только…

– Труба пониже, дым пожиже, – Коля все посмеивался.

– Так дай ему кредит, – усмехнулся Платон. – Дай! Чем быстрее, тем лучше. После торгов, где они ничего не купят, у тебя будет законный повод сказать: «Так не договаривались, требую досрочного погашения». За месяц они деньги уже куда-нибудь спустят, ты забираешь акции Листвянки в погашение. Наша с тобой схема существенно упростится. Мой объем работы – тоже.

– Нет, Платон, я не крыса. Так я не работаю. Хотя и тебя не осуждаю, поэтому «крысу» беру обратно. Коль, ты что думаешь?

– Кость, мне, конечно, спокойнее было бы пошагово… Сколько ты мелким обещал, сорок? Точно лучше, чем четыреста…

– Коль, – произнес Александров задумчиво, – а вот для итальянцев, думаю, проект Скляра был бы понятнее, чем возня с двумя мелкими комбинатами. Тут масштаб, политическая составляющая, имиджевая… Платон! Считай, что принципиально ты меня убедил. Дай еще поварить с недельку.

– Так убедил? Или будешь варить? – с безмятежной улыбкой спросил Платон.

– Этот риск я, в принципе, взять готов. Но решений ценой в четыреста миллионов я на коленке не принимаю. К тому же надо достойно с мелкими разбежаться, честно говоря, неловко. Но если твои цифры бьются, я готов. Через десять дней дам окончательный ответ. Ты с Викой?

– Да, она сейчас подойдет, – собирая бумажки, ответил Платон.

– Я думал, она уже с нашими девушками выпивает, – бросил Коля. – Вы в оперу с нами идете?

– Я бы сходил, если Вика – за. А после оперы предлагаю к нам на Гарду.

Платон, собрал бумажки, все до одной, даже клочки, которые рвал в ходе разговора, выпрямился, весело посмотрел на Александрова и Колю. Только он умел так меняться, так мгновенно переключаться.

– Мужики, сегодня же пятница! Все как по заказу! Così fan tutte! Выходные только начинаются, а мы уже холдинг на два ярда сложили!

Приобняв Колю, своего главного союзника по вопросу выходных, Платон стал доказывать, что в городе в субботу болтаться нечего. Жены уже наверняка весь город скупили. Не исключено, что по этой причине магазины завтра вообще будут закрыты. До виллы Платона всего час езды. И вообще, зачем непременно завтра в Москву, на Гарде они отдохнут точно не хуже, чем на своих дачах.

– Катюня с Анькой будут счастливы. – Коля был согласен ехать на Гарду. – Костя, ты как? Тогда я пошел сказать барышням, чтобы собирались.

– А мы с Платоном в баре подождем. Платон, ты не против? Катюня, например, в баре не сидит. Не люблю, говорит, лишней публичности. А у тебя с публичностью проблем нет?

Платон видел, что Александров хочет что-то сказать ему с глазу на глаз, и даже знал, что именно. Десять дней для обдумывания вопроса о лесном холдинге ему нужны не для того, чтобы считать знаки после запятой. Для Александрова сделка с Mediobanca – свет в окошке. Коля Трофимов уже с полгода ходил по Администрации в обнимку с Голицыным, а по Белому дому – с первым вице-премьером. Но «папу» накручивал министр обороны. Как оставлять счета оборонных предприятий в банке, по которому будут шляться итальяшки? Они, понятное дело, в глаза не увидят ни счетов, ни контрактов, вообще ничего, кроме отчетности и бюджета. Но доктрины национальной безопасности никто не отменял.

Португалов, которого Александров и Коля поминали в самолете, был женат вторым браком на матери Вики, жены Платона. Но главное было не в этом. Он был одним из помощников «папы», причем, пожалуй, самым близким. Ему не только давали поручения, с ним советовались. Аркадию Степановичу Португалову по силам уравновесить министра обороны – человека, далеко не последнего и «папе» отнюдь не чужого. Найдет Португалов, как надуть «папе» в уши правильные слова. Даже ловчее и тактичнее, чем Голицын со всеми остальными Колиными корешами со Старой площади вместе взятыми. Потому что Португалов – помощник, своего интереса иметь не должен.

Платон знал, о чем его будет просить Александров. Тест на партнерство, можно сказать.

– Не вопрос, переговорю, – бросил он, выслушав в баре Александрова. – Вас вообще надо подружить. Два классных чувака.

«Как же, сейчас все бросит и побежит клеить мою дружбу с Португаловым», – подумал Александров, а вслух сказал:

– Буду крайне признателен.

Подошла Вика:

– Ну что? Все не наговоритесь?

– Вы обворожительны, мадам, – Александров расцеловался с Викой. – Ждем Катьку с Анькой. Идем все вместе в оперу?

– Идем! – Вика залилась звонким смехом.

Смеялась она необыкновенно – переливчато, как будто кто-то тронул стеклянные колокольчики на рождественской елке. Свежая, нарядная, праздничная. Шелковистые волосы только что уложенные, собранные в тугой и гладкий «хвост». Облегающий брючный костюм цвета баклажана, без топа под жакетом, две нитки желтых бриллиантов на длинной шее. Как всегда, весела, в хорошем настроении. «Молодость, – подумал Александров, – еще тридцати нет, подумать только».

Вика была второй или, как выражалась Катюня, «новой» женой Скляра, из-за которой тот и развелся, тут же отправив сына тринадцати лет в Итон, а затем в Оксфорд. «Куда же еще», – подумал сейчас с досадой Александров, вспомнив об этом. Хотя, когда Катюня доказывала, что Платон просто сбыл мальчишку с рук из-за Вики, Александрову это было неприятно. Он отвечал, что их Сережка тоже в Англии. Но они-то послали ребенка в Лондон на год, может, на два – язык подучить перед институтом. А Платон отправил сына одного в Англию навсегда. Такого Александров представить себе не мог. «Новое поколение, – подумал он снова, глядя на Вику. – Скляр практически ровесник, но они с Викой – новое поколение. Другое отношение к жизни. Легче меняют жен, легче отпускают от себя детей. Может, и правильно». Скляр просто другой, и если бы не Вика… Собственно, из-за Вики он и казался Александрову моложе, легкомысленнее… Вообще казался другим, чем они с Колей.

– Вика, и ты тут! – трудно сказать, что стояло за словами Катюни.

Ей нравился Платон и не нравилась Вика.

– Опера ждет. Машины тоже, – произнес Коля.

Александров, отодвинув помощника, сам распахнул дверь дамам. Вся компания высыпала на улицу, где у входа стояли три черных «мерседеса».

Глава 4. Примадонна

Заяц назначил Чернявину встречу в «Пушкине». Сначала завтрак, а в полдень – поход к Красовской. Чернявин, как обычно, нервничал. Сам Александров согласился… Сорок лимонов – деньги не очень большие, но это уже деньги, не слова. А вдруг сорвется? Вдруг он этой бабе велел вопрос замотать? Как это можно исключать?

– Как это можно исключать? – вырвалось у него, когда Заяц уселся напротив.

– Нервничаешь? – Заяц с усмешкой махнул официанту. – Мне, давай, значит, овсянку с клубникой, сок свежевыжатый и капучино. Нет, постой. Еще два круассана.

– Вам, сударь, круассаны подогреть?

– Ты давай, руки в ноги и шустренько, без этих «сударей». Круассанчики горяченькие, а, Юрик? Черт, знаю, что глютен, но не могу и все. Не знаю, как с этой аллергией бороться. Совсем, что ль, не есть?

– Дим, давай к делу.

– Не бзди, все порешаем. До конца следующей недели мы бабки должны на счет получить, чтоб к аукциону успеть. Поэтому сегодня встречу надо провести четко, без дураков. Бумаги приготовил? Залоги, выписки из реестра…

– Ты мне скажи, – перебил Чернявин, – она команду получила, или все вилами на воде писано?

– Получила она команду, сам слышал.

– А если он при нас команду дал, а ей потом велел замотать?

– Не в его стиле. Но чтобы Олечкины представления о прекрасном полностью совпали с нашими, мы с тобой сегодня к ней и идем. На ближайший кредитный комитет чтоб вынесли, это ж бумаг до фига, сечешь? А придраться можно к каждой. На процент готов?

– Четыреста отката? Ни хрена, тарифы у нее. Меньше никак?

– Валяй, предложи меньше, посмотрим, что получится.

– В пополаме, я так понимаю…

– Сдурел, что ли, в пополаме? В каком пополаме?

Чернявин жевал без аппетита омлет с ветчиной. Заяц навешивает на него все накладные. А Заяц, намазывая круассан маслом, посматривал на Чернявина.

– Так, я не понял, Юрик. Ты что, считаешь, что я свое еще не внес? Картонный, свою четверть Самбальского, плюс то, что с торгов. Ты на торгах что платишь – причем из кредита, – то распилом первой пятнашки и отбиваешь. Вот и уравнялись. Но главное, кто все сложил? Кто с Александровым договорился? Где бы ты сейчас был, а? Тебе что-то не нравится? Тогда плыви один. Я свои двадцать пять в Самбальском за чистый кэш скину тому, кто вторую четверть на аукционе купит. Кругом твой интерес, Юрик.

Заяц отхлебнул сока и, набрав номер на телефоне, закурил. Зыркнул на официанта, уже спешившего с пепельницей. На другом конце, видимо, не отвечали.

– Кому звонишь?

– Черт, круассаны снаружи теплые, а внутри… В микроволновке грели, сволочи. Никому верить нельзя, правда? Никому! А ты чё дерганый такой? Ничего не кушаешь. С твоей нервной организацией, если еще кушать не будешь, совсем крышак съедет.

– Да пошел ты…

– Я бы пошел, только кто тебя из задницы тогда вытащит? Чё ты желчью исходишь? Это ж токсины!

– Уймись, я ща просто уйду.

– Юрочка, чё заводишься, я ж по-дружески. Лучше скажи, что ты сейчас Красовской в залог предлагать будешь? Думаешь небось, ей очистительные сооружения предлагать? Убеждать, что если их приставы арестуют, то все усрутся? Сразу говорю, не прокатит.

– Акции не отдам. Потом у него что-то изменится, и что? Кредит взыскать и забрать акции – раз плюнуть.

– Не гони ты волну… Во-первых, ты ему сам обещал акции. Во-вторых, говорю, оборудование не прокатит.

– Вот и я говорю, чем языком молоть, лучше придумай, как акции не закладывать…

– Юрочка, Юрочка… Все с тобой понятно. Так и знал, что в последний момент начнешь елозить. Чёрт, третий раз набираю.

– Кому звонишь-то?

– Етить твою… Олечке, кому еще? Запомни, Заяц – твой лучший друг! Пока ты желчью исходишь и в падучей бьешься, друг уже все прикинул. Акции на ком?

– Сказал же, два кипрских оффшора.

– Вот и прекрасно… Алле! – закричал Заяц в мобильник, начавший уже в пятый раз играть «раскудрявый клен зеленый, лист резной…». – Приветствую самую красивую женщину финансового истеблишмента! Все в силе? Мы выдвигаемся. Да, с документами, с расчетами… Времени много не отнимем. Олечка! Ты завтра со мной отужинать сможешь? Не отказывай верному обожателю. Подумай, пока мы едем, добренько?

Ольга Сергеевна Красовская возглавляла второй клиентский департамент, самый большой и самый доходный. Ее департамент обслуживал весь крупняк и оборонку и ни разу не был затронут чистками, которые время от времени устраивал Александров, убежденный, что каждый рано или поздно либо прекращает работать, либо начинает воровать. Красовская была примадонной, первой леди. На ее департамент приходилось почти половина оборотов банка, а на саму Ольгу Сергеевну – больше половины помоев, которые выливали все на всех в кабинете Александрова практически ежедневно. По поводу Красовской Александров неизменно отвечал, что она – крепкий профессионал, и это была правда.

Примадонна сидела за огромным столом, щурясь от весеннего солнца, светившего в левую щеку, и расписывала бумаги. На вошедших она едва подняла глаза и снова уткнулась в бумаги.

– Ольга Сергеевна! Вы по-весеннему неотразимы, – с порога заорал Заяц.

– Садитесь…

Красовская не пересела за переговорный стол, посетители примостились за приставным столиком напротив. Не отрываясь от бумаг, бросила Чернявину визитку, нажала кнопку селектора:

– Оксана, задерни шторы и кондиционер включи. Бегом. – Наконец подняла глаза на Зайца: – Документы принесли? Сорок миллионов? На что кредит?

– Как теперь модно выражаться, на слияния и поглощения. Но мы люди мирные, никого не поглощаем, а сливаемся в гармонии с вашим уважаемым банком. Складываем стратегический, можно сказать, холдинг…

Красовская перебила его:

– Финансовая отчетность и документы по объекту залога где?

– Есть, все есть… принесли.

Красовская пролистала поданные бумаги.

– Как перераспределяются акции?

– Принципиально с Константином Алексеевичем договорились так, – Заяц подсунул Красовской еще листочек.

– В залог – акции, так я понимаю? Кто оценку делал? Оксана, мне еще залоговика и юриста.

– Я же говорил тебе, Юрий Сергеевич, что Ольга Сергеевна – крепкий профессионал. Все как по нотам, чувствуешь? Уже, считай, наш кредит в работе. Олечка, завтра как насчет ужина?

– Завтра пятница, я женщина семейная.

– Тогда чайку просто выпить по дороге домой. Проедешь мимо «Мариотта», душа моя? Дотрем детальки, чтоб точно к ближайшему кредитному успеть.

Что именно Заяц собрался дотирать с Красовской, он объяснил Чернявину по дороге к машине.

Глава 5. Будни

В понедельник Александров чувствовал себя разбитым. Знал же, что не надо было в ночи ехать к Скляру на озеро, но дал себя уговорить. Всю субботу катались на яхтах, он простыл, несмотря на солнце. Какая глупость – кататься на яхтах в конце февраля! Потом много и долго ели и пили. Потом поперлись на другую сторону озера на дижестив, легли поздно. В воскресенье – то же самое. По дороге в аэропорт попали в вечернюю пробку, в Москву прилетели глубокой ночью.

«Ведь все известно было с самого начала, – думал Александров, разглядывая выбритую щеку в зеркале. – Все известно… Самолет под парами три часа продержали, что было тоже известно. Разве Катюню из-за стола вовремя вытащишь? И как буду чувствовать себя в понедельник, тоже было известно. Зато Скляр – в наваре, оставил свой «фалькон» в Милане, на моем вернулись. Заберет в другой раз… И это было заранее известно».

Не известно только, примет ли его «папа», и когда. В том, что Скляр не слезет со своего родственника Португалова, Александров не сомневался. Скляр и раньше-то был первым интересантом качать из Русмежбанка деньги, а уж с учетом его нынешней лесной санитарии… И еще неизвестно – с чего вдруг Скляр пустился в философские откровения во время воскресного застолья. Именно из-за этого они и приехали так поздно в аэропорт, просадив кучу денег за простой самолета под парами.

– Под такое вино, можно позволить себе вспомнить, что даже у меня есть свои лучшие стороны. И даже слабости. Тянет меня вином заняться, – Скляр крутил бокал с золотистым напитком, разглядывая его против солнца.

Они сидели за столом на огромной застекленной террасе. Стекла, судя по всему, ближе к лету снимут. Терраса была вымощена состаренной плиткой и увита, видимо, виноградом – из земли торчали аккуратно подрезанные лозы, которые тоже к лету обрастут листочками и потянутся по перголе вверх.

– Вином? Неожиданно, – рассеянно бросил Александров. Ему было наплевать и на лучшие стороны Скляра, и на его слабости. Чувствовался легкий озноб – не надо было куртку снимать на яхте. Росло раздражение от того, что все затягивается, что он мог уже вчера отсыпаться в одиночестве у себя на даче. А должен сидеть тут и через силу складывать в себя спагетти с трюфелями. И вообще, два дня общения – хоть с кем, а со Скляром в особенности, – перебор.

– Эх, не были вы еще у меня на Сардинии, вот где красота! Краски яркие, солнце, жара. А кругом виноградники… Замышляю в тех краях новый бизнес. Такая поляна…

– Значит, с лесом еще не решил? – тут же поддел Платона Коля. – Может, мы легким испугом отделаемся, а ты по Италии зубами щелкать пойдешь? Если надо, мы тебя с правильными людьми в Mediobanca сведем.

– Нет, мужики, от леса вам не отвертеться. Но непременно затащу вас обоих на Сардинию.

– Вино отменное, – согласился Коля, – это у тебя с Сардинии? Я сегодня даже без виски, как паинька.

– Отменное. И вы, мужики, тоже отменные. Если б вы знали, как я ценю наши отношения. Мы настоящие, умные, сильные пацаны, до донышка понимающие жизнь. До самой последней капли, до послевкусия.

– Герцог угощал нас неотравленным вином? – с ласковой улыбкой спросил Коля. – Опять задумал что-то, Платон Валерианович?

– Нет, Коль, я просто в Италии всегда добрею. Мы жесткие, часто агрессивные, иногда беспощадные, – продолжал Платон. – Все это есть, но больше нам это приписывают. Приписывают люди мелкие, которые всего страшатся, но втихую обворовать и смыться – это пожалуйста. И напоследок нагадить в знак благодарности.

– «Напасть и отобрать, украсть и перепрятать». Максима не нова, Платон.

– Это не максима, а медицинский факт. Вот я и не понимаю, как Костя мог ввязаться в проект с двумя мелкими гадёнышами.

Александров глянул на часы:

– Была у волка одна песня… В аэропорт пора выдвигаться, а то в пробку попадем.

– Костя, в пробку мы уже попали, теперь уж лучше до вечера переждать. Девушки, еще винца?

– Хорошо сидим! Костя, расслабься, – откликнулась Катюня.

– Мужики, предлагаю тост за нас, – Платон поднял бокал. – Мы крупные и мыслящие. Мы всегда договоримся так, чтобы не делить, а умножать. Богатство общества и свое собственное.

– За нас. За крупных и мыслящих! – Коля поднял бокал.

– Да, мы агрессивные! Потому что прём по своим планам. Ломаем людей? Бывает. Но в открытую. Зато мы доносов в сортире при свечах не пишем.

Александров вспомнил, как передернуло его от этих слов Скляра. Он даже не решился взглянуть на него. Или тот так просто ляпнул? Давно это было… Больше пятнадцати лет прошло. Александров так старался стереть это из памяти…

Он закончил бриться и задумался: принять душ или сначала пойти поплавать в бассейн? Загадал: если «папа» до следующей среды примет… тогда он в четверг и даст Скляру ответ. За четыреста лимонов длинного кредита зарядить Португалова, чтоб тот убедил «папу» – это по совести. Помимо проекта, конечно. Выйдя из душа, набрал свою приемную.

– Наташ, все спокойно? Я к обеду приеду. Звони, если что.

Из спальни вышла Катюня.

– Костя, ты дома с утра побудешь? Как хорошо.

– Пусть пробки рассосутся. Понедельник… Пошли в бассейн поплаваем.

– Разве что за компанию, раз уж ты дома…

Завтракали долго, говорили о Сереже. Надо забирать его из Лондона и приставлять к нему репетиторов. Договоренности в академии – это прекрасно, но без подготовки он может просто завалить экзамен, так что никто не поможет. Катюня ныла, что надо слетать к сыну в Лондон, что пальто, купленное в Милане, на ней сидит странно, спрашивала же она Костю, менять пальто или нет… Александров отключился. Пожалуй, надо встретиться с аудиторами, заключение он должен проработать с ними сам и только потом отправлять в Mediobanca.

– …Одна я не полечу, Костя. Давай на выходные слетаем? Весенний Лондон… Ну давай!

– Кать, ей-богу, у меня сил нет. Завтра на весь день в Тулу, в среду – правление. А мне еще неплохо было бы подсуетиться и в Орел рвануть в начале следующей недели, туда правительство собралось, к губеру. А в Лондон в конце недели… Кать, ты меня уморишь.

– Ты забросил ребенка!

– Мы по телефону говорим почти каждый день. Девчонка появилась, и что? Ему шестнадцать. Что ты собираешься ему втолковывать? Что, лучше, если бы у него появился мальчишка?

– Ты как отец…

– Я как отец не вижу предмета для нашего вмешательства.

– Тебе, как всегда, наплевать на семью.

– Кать, не начинай…

– Только не говори, что ты нас всех содержишь, кормишь и поишь…

– Это и так известно. Слетай сама! Проветришься.

– Одна?

– Не могу я постоянно гонять свой самолет туда-сюда только потому, что тебе на «Аэрофлоте» влом.

– Не хами мне.

– Катюня, мы только что из Милана. Все было, как ты хотела: и шопинг, и опера, и даже к Скляру поперлись не известно зачем. Угомонись.

– Тебе непременно надо меня осаживать. Ты занят только…

Александров, не дослушав, чем именно он занят, прошел в кабинет. Надо сделать пару звонков с городского, не по мобильнику, и уже выдвигаться. Он поймал себя на том, что опять вспомнил Лиду. Почему она стала вспоминаться в последнее время? Что-то вертелось у него в голове… Что-то, связанное с ней… Зазвонил мобильный.

– Костя, едешь уже? Я в Администрации… В банке буду к трем, не раньше, ты будешь на месте?

– В три буду. А вечером мне к вице-премьеру, где-то к девяти.

«Выходные пролетели, будто и не было. И опять понедельник, и опять будни. Да и в выходные никакого покоя, – Чернявин, как обычно, в рубашке и в трусах спускался по лестнице завтракать. – Теща приперлась со своей собакой. Машка за выходные к роялю даже не подошла. Все разболтались, к чертовой матери!»

Он заглянул в кухню, там суетилась жена, дочерей уже увезли в школу. В нагрудном кармане закряхтел мобильный, который Чернявин с ночи поставил на «без звука». Он глянул – Заяц. Пусть подождет, лучше с утра в баньку заглянуть.

– Лида, сауна горячая? – крикнул он, направляясь в сторону сауны.

Ответа он не расслышал. Горячая, конечно, это он раз и навсегда ей велел на носу себе зарубить. Захочет он в сауну с утра или нет – это его дело. А ее дело – чтобы все было готово. Хоть с вечера, хоть с утра.

Вообще-то, Лидка в последнее время вконец распустилась. На работу захотела. В гробу он видал ее работу, чё она делать-то умеет? Как она будет на эту работу ездить? На электричке, что ли? Домработницу вторую придется брать, кому это нужно? Больше всего бесило, что Лида готова бросить дочерей. Водитель их из школы привезет, а где мать? Ни накормить, ни переодеть, ни проследить, чтобы уроки сделали, чтоб ноты, холсты, прочую хрень не забыли. Кто будет учителей ублажать, туда-сюда, подарки, деньги? Работа ей нужна,! А дочери для нее – не работа? Не говоря уже о доме, стирке и прочем…

– Юра, я же с тобой советуюсь, – заявила Лида накануне за ужином, когда Чернявин ей все это втолковывал. – Маше уже семнадцать, Тане – четырнадцать, девочки прилежные, самостоятельные. Я считаю, им даже во вред, что я все время вокруг них кручусь, опекаю. А я могла бы такую работу найти, чтобы не каждый день ходить. Преподавать или в издательство, художественную литературу переводить…

– Нет, я сказал! Тебе чё, денег не хватает?

– Мне не деньги нужны.

– Не нужны… Когда они есть, то не нужны. Не нервируй меня.

Чернявин, конечно, был не святой. С чего бы ему быть святым? Можно подумать, Лида была такая же, как в первые годы после свадьбы. Он к ней… а она… – к стенке лицом. Мужчина он или кто? Денег, слава тебе господи, хватает, девок – тоже. И не подзаборных. Он с удовольствием вышел из парной, нырнул в прохладный бассейн. В кармане халата продолжал кряхтеть поставленный на «без звука» телефон. Чернявин, ополоснувшись, растерся полотенцем, накинул халат и рявкнул в трубку:

– Чё ты, Дим, с утра пораньше надрываешься? У меня сейчас телефон лопнет.

– Ты оба соглашения со своей стороны подписал? – как всегда, радостно закричал Заяц. – Наша встреча с Олечкой прошла прекрасно! Понял?

Чернявин внутренне сжался. Зачем все по телефону? Чтоб обиняками, чтобы темнить легче?

– Все в позитиве, Юрочка, не переживай. Нервный ты очень. Друзьям надо больше доверять. Думаешь, я сам бы не допёр, что надо проложиться, чтоб Костя не смог передумать?

– Не телефон… Деньги нам когда поставят?

– Если все сложится, в четверг вечером деньги придут на комбинат.

– А зачем на комбинат? Пусть на офшоры гонят. Они же поручители.

– Интересные шляпки носила буржуазия… Ни хрена себе! Тридцатка в холдинг идет или куда? Тебе десятка только, причем с возвратом.

– А… ну да… – снова вздохнул Чернявин.

Чернявин физически почувствовал, как его плоть и кровь, его комбинат отделяется от него, отдаляется, уплывает по воздуху, покачиваясь… в чужие, загребущие лапы. А с ним вместе – сорок миллионов долларов. Да еще процентов накрутят.

– Не слышу в голосе радости! – все кричал Заяц. – Тебя что – в холдинг на аркане тащат? Так еще не поздно, откажись, и все.

– Не базарь… Но акции к ним в депозитарий я переводить не собираюсь. Им вожжа под хвост попадет, они акции спишут, а мне по судам бегать?

– Юрик, наглеешь прям на глазах! Для чего кредитор заложенные акции к себе в депозитарий требует, а? Именно для того, чтоб за ними потом по судам не бегать. Тебе не нравится?

Какого черта Заяц все открытым текстом шпарит! Все ж в пятницу уже проговорили.

– Ни хрена, – заорал он, тут же забыв, что разговор по открытой связи. – Если взыскать захотят, никакого безакцептного! Ты это согласовал? За что я тебе… отдал?

– Радостно, что мы с тобой одинаково мыслим. Услышал меня?

Заяц усмехнулся, однако никакой радости его лицо не отобразило. Он показал себе в зеркале язык. В телефон же произнес:

– Рад, что ты рад моему подарку. А ты, оказывается, жук, Юрочка.

– От жука слышу…

Александрова замотала рутина. Дни неслись бешеным галопом в изнурительной чехарде дел – приветствия, бумаги, разговоры, совещания до тупого остекленения. Обед в Туле, где опять съел больше, чем надо. По дороге в Москву – вязкий разговор с чиновником, отказать нельзя, а тому плевать, что Александров измучен, ему свой вопрос решить хотелось. Собственные вопросы Константин в Туле решил только наполовину, придется теперь этих директоров заводов и концернов, что прикидываются на совещаниях простаками, отлавливать в Москве, снова тратить на них время…

Он терпеть не мог вязнуть в мелочах. Его дело – прыгать с одной льдины на другую. А если льдина пошла трещинами, то он уже должен быть на следующей. Мелочи и трещины пусть дотирают подчиненные. Нельзя задерживаться, иначе уйдешь под воду. Надо бежать вперед. Только вперед, к сделке с Mediobanca. Итальянцы не обеспечат Русмежбанку неуязвимость и независимость от самодурства и запретов, тем более – от законов этой страны, где за все платишь нервами, потом и кровью. Изматывающая неповоротливость, привычная тупость – что тульских, что пермских клиентов – тоже не переменятся. И все же, сколько решится проблем! Заполучить Mediobanca акционером! Их соглашение и все разумное, что они там запишут, станет защитой от тех, кому отказать и язык-то не повернется. Броней от их постоянного давления, от попыток посадить к нему в банк, в совет директоров соглядатаев, казачков засланных и просто блатных дуроебов. Все привычные расклады, мешающие работать и даже дышать, – всё будет давить в разы меньше. Крыша? В каком-то смысле.

Глава 6. Сон и явь

В ту ночь Александрову приснился странный сон, что было вдвойне странно, потому что снов он обычно не видел. Катюня хвасталась подружкам, что при всем замоте и измоте, при всей нервотрепке и постоянных пинках, которые муж огребает и в Центробанке, и в правительстве, – бессонницей он не страдает, бог миловал. Ночными кошмарами – тоже. А тут сон.

Ему приснилось, что банка больше нет. Пришли итальянцы и отобрали. Mediobanca оказался связан с итальянской мафией. При этом мафии помогали почему-то Чернявин и – что еще более необъяснимо – Скляр. Сон ощущался как кошмар, но когда Александров проснулся, первым чувством было облегчение. Никуда не надо торопиться, и можно не переться в Тулу, будь она неладна, и в Орел на следующей неделе. Можно спать, обнимать Катюню, можно подумать – впервые за двадцать лет их жизни! – о том, как классно было бы забуриться куда-то вдвоем. Глаза открывать не хотелось. В них не стоял, как обычно, его собственный кабинет в банке и скопившиеся в нем проблемы, вместо них неожиданным образом проступили зеленые холмы то ли Гавайев, то ли Новой Зеландии, где, кстати, они с Катюней еще не были. Это ощущение свободы и странной безмятежности длилось и длилось. Оказывается, он почти забыл, что такое свобода и покой. Но тут же торкнул вопрос: а при чем тут Чернявин и тем более Скляр? Они, что ли, сговорились? И мафия еще. Никакой логики. В пространстве сна законы логики не действуют. Подсознание выписывает свои кренделя. «Крендель, прям как у Гоголя, – усмехнулся он, спустив ноги с постели и мгновенно отрезвев. – Проснулся, а носа-то нет! И ведь не осталось ощущения кошмара. Как будто так и надо. Чушь какая. Эта сделка с Mediobanca довела до паранойи. Тревога точит, что все может сорваться, я останусь с носом (то есть без носа!) и вечно буду мотаться в Тулу, в Орел, окучивать таких, как Чернявин… Это наша родина, сынок, вот, что это значит».

Только не хватало еще сны толковать. Он глянул на часы и ужаснулся. Уже пятница! Неделя пролетела, а толком ничего не успел. Александров побрел делать зарядку, не слушая, что вслед ему запричитала Катюня. Замирал тревожный толчок, от которого он проснулся. Под душем снова отчего-то вспомнил Лиду… Была какая-то неуловимая связь между ней и этим дурацким сном…

Представить себе жизнь без банка Александров не мог. Никто не в силах оставить его с носом. Такое даже в страшном сне не приснится. Но ведь приснилось же! Странно, впрочем, не это, а ощущение, что вместо банка в том сне он приобрел что-то новое, о чем никогда раньше не догадывался, а потому и желать не мог. «Сентиментальность», – хмыкнул про себя Александров, подписывая бумаги в машине и отвечая на звонки. И только он подумал об этом, как раздался звонок, ожиданием которого он жил всю эту вязкую неделю. Какой, к чёрту, сон, в самом деле!

– Костя, звони «папе» в секретариат, тебя ставят на среду. Свяжись с Португаловым, ему срочно нужны записка и все материалы, письмо – в общем, все, что он должен занести.

Ай да Скляр, конкретно за базар отвечает! Так подсуетиться, чтобы за неделю напрячь Португалова выкроить местечко в «папином» графике, на месяц вперед согласованном.

– Платон, снимаю шляпу. В среду? Погоди, перезвоню, – Александров нажал отбой и тут же набрал Трофимова. – Коль, в среду встреча с «папой», снимай, к чертям, свой график и иди ко мне бумагу писать.

– Костя, я только что уехал из банка. Сначала…

Александров не стал слушать, куда уехал Коля, он тут же переключился на приемную.

– Девчонки, Самохина быстро. Самохин, к обеду справку по допэмиссии со всеми последними цифрами и все приложения, понял?

Тут же снова набрал Скляра.

– Платон, что могу сказать. Только еще раз спасибо.

– Спасибом не отделаешься, я жду ответа по холдингу. Ладно, отпускаю, тебе готовиться надо.

Весь день снова пролетел, как одна минута. Справку принесли не к обеду, конечно, а только к вечеру. Тут появился Коля, прочел справку, хотя ее можно было и не читать – она никуда не годилась. Вдвоем они отодрали Самохина и сели продумывать письмо на «папу».

– Мы с тобой тут до полуночи просидим, – сказал Коля. – Давай хоть ужин попросим.

– Это они пусть до полуночи сидят. Или до утра. – Александров нажал кнопку секретаря. – Наташ, пусть нам ужин быстренько накроют. А этих бездельников дерни через полчасика, чтобы не расслаблялись. Как справку сделают, бегом к нам.

– Письмо я вчерне уже набросал по дороге. – сказал Коля. – Обсудим, девчонкам отдадим. Потом спокойно пожрем и доделаем начисто.

Александров принялся было водить карандашом по тексту проекта письма «папе», но тут же схватился за селектор:

– Наташ, Скляра найди еще раз.

– Впрямую я про оборонку не писал, – пояснял Коля. – Принципиальное согласие на сделку плюс поручение проработать совместно с нами вопрос о переводе счетов госпредприятий в банк в целях повышения его стоимости.

– Коля, при чем тут стоимость? Мы о стране печемся, а не о банке. «В целях наращивания финансирования стратегических отраслей». Наташ! – крикнул Александров в селектор. – Пока Скляра ищешь, дай Самохина. Самохин, выкинь таблицы из справки. Да, все выкинь! Оставь три цифры: пассивы, кредитный портфель и темп роста.

На селекторе замигал встречный звонок.

– Платон! – снова закричал он, – Ты обговорил с Португаловым, чтобы он поручение заготовил? Да, на подпись. Чтобы мое письмо сразу с проектом правильного поручения подавать. Я в понедельник ему сам бумаги привезу и в руки отдам. И поклон ему от меня низкий… Сделай прям сейчас, если еще не поздно звонить, а? По-родственному.

Александров повернулся к Коле.

– Молодец Скляр. Завтра они у Викиной мамаши обедают. Говорит, решит.

– Отлично. Пошли есть.

За ужином еще раз крутили письмо, еще раз завернули справку Самохина. После ужина доделали письмо… Наташа зашла в кабинет, принялась разбирать бумаги.

– Наташ, ты мне окончательный вариант справки скинуть не забудь. Что вздыхаешь, только десять! Рабочий день еще!

– Я не вздыхаю, Константин Алексеевич. Просто сомневаюсь, что они до утра сделают.

– Значит, тут заночуют, а ты мне с утра скинешь. К утру не сделают, значит, завтра будут сидеть. В понедельник меня до обеда не будет, еду к Португалову. Ты с его приемной завтра согласуй.

– Константин Алексеевич, в понедельник правление, забыли? Не успели в среду все вопросы рассмотреть, на этот понедельник перенесли.

– Значит, Трофимов проведет… Коль…

Александров не заметил, что Коли уже нет в кабинете. Взяв портфель, направился в отсек, где находился их с Колей персональный лифт. Охранник уже придерживал открытую дверь лифта. Александров, проигнорировав лифт, зашел в Колину комнату отдыха, выходившую в тот же отсек, оттуда – в Колин кабинет. Коля, стоя, уже собираясь уходить, перебирал бумаги на столе.

– Коль, я поехал, сил нет. Правление в понедельник на тебе.

– Я еще вчера тебе сказал, что в понедельник я до обеда в Думе…

– Да, забыл. Слушай, там повестка, по-моему, пустая, реши сам, кто проведет, и дай все команды.

– Погоди, посмотрю, – когда дело касалось работы и в особенности правил и процедур, Коля педантично проверял все детали. Он открыл папку с надписью «Правление». – Ну да, ерунда одна. Дополнения к кредитной политике, которые аудиторы рекомендовали… Утверждение нового устава загранофиса в Цюрихе… Нет, Кость, я погорячился. Там еще два крупных кредита.

– Каких?

Александров глянул в Колину папку. Ткнул пальцем в селектор.

– Хорошо, что я не ушел. Наташ, быстро Бугрова найди. На мобильник соедини, я уже одной ногой в лифте. Коль, Бугров вообще отвязался, председатель кредитного комитета называется. Ясно же сказано: на недострой – никаких денег. А второй кредит, ты говоришь?

– Второй – это… – в этот момент зазвонил мобильный Александрова.

– Коль, я пошел, из машины тебя наберу. У меня дома полный пердимонокль, Катька от рук отбилась, у нас комендантский час. Наташ, Бугров? Василий, ты что там за моей спиной вытворяешь? Какие указания по Ступянскому были? Со мной эти фокусы не проходят. Ты, дескать, через кредитный провел, а я, гад, на правлении зарубил, так, что ли?

Александров кивнул Коле и вошел в лифт.

– …Нет, это ты меня, Бугров, слушай! Если ты еще раз такую разводку в моем банке себе позволишь… – тут связь прервалась, лифт спустился в гараж.

Александров сел в машину. Милиционер на выезде из гаража уже перекрыл движение на их маленькой улочке, хотя в такой час перекрывать было нечего. Все симулируют труд в поте лица, а сами только и думают, как меня на… Давно Александров не был так зол.

– Наташ, сорвалось, давай опять Бугрова.

Отодрав Бугрова, Александров откинулся на спинку сиденья. Так, что еще он забыл? Что-то же еще было в связи с этим правлением… Ну да, Колю надо набрать. Он уже нажал кнопку «Трофимов», но тут высветился встречный звонок Катюни.

– Еду, Катюнь, уже еду. Через полчаса. Ужин? – Александров сообразил, что они с Колей только что поели. – А как же! Что у нас на ужин? Потому и тороплюсь… Можем даже при свечах. Ты как день провела? – Он отключился, прикрыв глаза, а Катюня пустилась в повествование. – Ага… Нет, почему «не слушаю», я слушаю… Это кто был? Да я просто не расслышал, мы в тоннель въехали. Что сказал? Какой удар? Да нет, я тебя внимательно слушаю. Хочешь, повторю? Тренер сказал, что у тебя при подаче рука… А ты говоришь, что я тебя не слушаю.

Закончив разговор, он попробовал вспомнить утреннее ощущение. Лиду вспомнил, ощущение – нет. Дома его ждала Катюня, а в банке уже сейчас, поздней ночью в пятницу, его ждали утренние дела понедельника. Орел в понедельник уже отпал, с утра – к Португалову, тот во вторник все проработает, чтобы в среду никакой осечки. Нужен плановый результат. Заказ Скляр отработал, они с Колей – тоже, теперь дело за Португаловым и – вперед.

Глава 7. Как по заказу

– Мистер Хитроу… Простите, – засмеялся полицейский, – это ваше кодовое имя. Вы обвиняетесь в организации убийства господина…

Следователь заглянул в бумажки. Засмеялся, поняв, что переврал фамилию. Долго задавал дежурные вопросы: когда прилетел, когда улетел, с кем встречался… Почуял, что градус допроса снижается, и вломил:

– У вас была встреча с мужчиной в баре гостиницы «Новотель»?

– В каком баре? Тут много баров.

– Повторяю, в баре гостиницы «Новотель».

– Не помню такого отеля.

– Я бы на вашем месте постарался напрячь память, не повредит. Организация убийства – это не шутки. Как вы это называете? Заказ? Не организация, а заказ? Интересно…

Следователь переглянулся с полицейским в форме:

– Покажем кино мистеру Хитроу?

В понедельник Александров добрался до банка из Администрации только к пяти. Конечно, он и раньше был шапочно знаком с Аркадием Степановичем Португаловым. При более обстоятельной встрече особого впечатления Португалов на Александрова не произвел, несмотря на рост и военную выправку, показался рыхлым и невыразительным. Но мамаше Вики Скляр, конечно, крупно повезло – может, не меньше, чем дочери. По крайней мере, на приемах, где ее с мужем Александров пару раз видел, Викина мать прямо-таки светилась от собственной значительности.

Он сидел в кабинете Португалова, тот читал его бумаги, при этом то и дело хватался за вертушки, вскакивал, убегал куда-то, а Александров ждал… Португалову захотелось править его бумаги, ясен пень, надо же показать заботу о штабной культуре. Несмотря на высокую штабную культуру, секретари Португалова все время путались, делали опечатки, Португалов лично принимался их править, тут ему приходил в голову новый оборот – «это же принципиально, вы согласны, Константин Алексеевич?», – снова отдавал листок с правками секретарям и тут же срывался по очередному звонку. При этом угощал Александрова чаем с печеньем и приветливо показывал, что возня с бумагами его особо не раздражает, не мешает заниматься важными делами, по которым он все бегал, а Александров – проситель, которому вообще о времени беспокоиться не пристало.

Вторник прошел в разборке завалов в офисе, в звонках, совещаниях, в раздраженном выслушивании сотрудников с их проблемами и в ожидании встречи, отчего раздражение на сотрудников только росло. Сон о том, как он лишился банка и обрел свободу, давно забылся, Лида – тем более.

В среду он прождал в приемной больше полутора часов в отрыве от мира, нервничая, что вдруг в последний момент встречу отменят. Но все прошло, как по заказу, как по нотам, более того – встреча продлилась дольше, чем было запланировано. Это было огромной удачей, что с некоторым нажимом и, как показалось Александрову, с оттенком досады дважды подчеркнул Португалов, снова потчевавший его чаем. За чаем Александров высказывал Португалову благодарность во всех допустимых формах, затем снова прошелся по избранным кабинетам, в некоторых снова пил чай, вскользь упоминая о том, как удачно прошла встреча. Когда вырвался из Кремля, набрал приемную – он едет, всем ждать, особенно начальникам клиентских департаментов. Приехав, раздал команды: быстро направить письма в министерства согласно завтрашней «папиной» резолюции, и не медля – одна нога тут, другая там – отправляться на встречи, прорабатывать вопросы перевода счетов. Коля еще в обед засадил департамент Самохина обсчитывать результаты похода к «папе» – аудиторы согласились добавить к балансу две сотни миллионов в прогнозе следующего года.

– Это ж как минимум плюс сотка к оценке! – Коля возбужденно тыкал пальцем в цифры. – Никакого оттока средств оборонщиков, наоборот, устойчивый приток. Плюс крупные госкорпорации. Долгосрочная тенденция. Дело не в административном ресурсе, а в том, что банк движется в русле стратегических перспектив страны!

Но Александров уже не слушал. День прожит, результат получен, он был уже на следующей льдине.

Теперь, значит, Скляр. Самое милое дело – разместить новые деньги в лесные активы. Пусть итальянцы утрутся – они еще и кредитный портфель диверсифицировали за счет леса. Значит, все одно к одному, и карты ложатся правильно, и звезды встают тоже, как заказывали. Со Скляром они так раскрутят оба проекта, – итальянцы крякнут от удивления. А с носом останутся те, кто этого еще не понял. Ведь речь не только о холдинге для Скляра и о его собственном банке. Извините, мы о модернизации лесопромышленного комплекса. Можно и орден заработать. Не сравнить с этим заячьим карликовым холдингом… Как же этого второго звали, с которым Заяц приходил? Запомнились только засаленные волосы и дурацкая крокодиловая папка. Нет, еще взгляд – исподлобья, затравленный. Ну да, Чернявин. Опять склероз. А ведь даже приснился этот хмырь. Надо быстро и достойно с ними обоими разбежаться и забыть. Не замыливать, не говорить секретарям, чтобы не соединяли. Он не пацан, чтоб от зайцев бегать.

– Завтра с утра вызови ко мне Зайца и Чернявина, с кем Заяц месяц назад приходил, помнишь?

– Да, Константин Алексеевич, – Ирина, второй секретарь, вошла к кабинет, держа в руках список звонков. – Приемная Франческо Скипы звонила, спрашивали, когда вам будет удобно переговорить.

– Давай прямо сейчас и соединяй, у них там сколько – шесть? Должен быть еще на работе. Список звонков оставь… По остальным жди.

Сейчас он обрадует Скипу – сегодня лично встречался! Хорошо все-таки, что он идет в сделку с Mediobanca, а не с Deutsche Bank или, тем более, с америкосами, те бы два года ходили вокруг да около. Итальянцы – наши люди, способны оценить близость к власти. Вот так-то, Скипа! Все, как заказывали!

Глава 8. Мелкие

Это тогда Чернявину казалось, что страх ушел. А страх сгинул только здесь, в городе Лидсе, в Западном Йоркшире. Потому что уж здесь-то никто его не достанет.

Страх терзал Чернявина с тех самых пор, как он учуял, что Скляр приглядывается к его хозяйству. После первой встречи с Александровым он вроде утих, обручи, стиснувшие сердце и не пускавшие воздух в легкие, стали разжиматься. Но облегчения хватило дня на два, не больше. Хоть и взлетная практически полоса, а что и куда летит-то? Комбинат прочь улетает. А на нем летят сорок миллионов кредита.

Ну, допустим, пятнашка из этих сорока – на Самбальский и на распил. А тридцать пять лимонов – на развитие? Это ему надо? Комбинат уже, считай, колхозный… Ну, можно, еще лимонов семь-восемь в него вложить, может, даже установку для переработки отходов купить и контейнеры для ртути… Если деньги останутся.

Думая о том мерзком дне, когда Александров пригласил их к себе, и глядя на зубчатые башни, Чернявин, вспоминал, как колбасило его все три недели. Крыша нужна была позарез, но холдинг был ему поперек горла.

– Сам пригласил, чуешь? – от возбуждения Заяц то и дело подталкивал Чернявина в бок.

– Чё подпрыгиваешь? – Чернявин, как всегда, не находил себе места, поминутно поправлял галстук, перекладывал крокодиловую папку из одной руки в другую, совал под мышку, снова хватался за голстук.

Да, после первой встречи исчез комок, мешавший дышать, но живот-то крутило. Когда он направлялся к Александрову во второй раз, чувствовал себя, как с бодуна – опухший, отечный. А это страх в кишках спрятался. У него был конкретный запор.

Заяц же в тот день пребывал в приподнятом состоянии духа. Настроение не портила даже мысль о том, что теперь постоянно придется видеть этого вечно ноющего засранца Чернявина. Заяц снова дал Чернявину легкого тычка в бок.

– Тебе деньги пришли?

– Пришли, а что толку…

Чернявин был зол на Зайца. До аукциона считаные дни, а вдруг что-то непредвиденное? Вдруг Заяц, мутная душа, в день аукциона поставит его перед фактом, что надо бабла добавить. Еще больше нервничал от того, что до конца не верил – вот, через час, через полтора он выйдет из этого банка партнером самого Александрова! Тогда ему будет ничего не страшно. При такой перспективе не жалко и за Самбальский пару-тройку лимонов переплатить, разве ж он их потом не вытащит? Нет, как это не жалко! Жалко у пчелки… С какой стати Зайцу на нем наживаться?

– Дим, имей в виду, если будут по Самбальскому накрутки, то пополам, – произнес он, когда они уже вошли в приемную и охранник скрылся.

– Юрик, чё ты мелочишься? Тебя от смерти спасли, ты госдолю за гроши берешь, плюс все зафондировал кредитом. Можно подумать, ты из своего кармана платишь… Чё ты нервничаешь? Слушай, а как семья? Все забываю спросить.

– Нормально семья, – буркнул Чернявин, сообразив, что им предлагают чай. Для чего их позвали? Если места в совете директоров делить, то больше одного места он им все равно не отдаст, за двадцать пять процентов-то!

Александров на этот раз не вышел из-за своего стола, чтобы сесть за переговорный.

– Ну что, приврал? – спросил он Зайца. – Госдолю в Самбальском не купил?

– Разве я сказал, что уже купили? – округлил глаза Заяц. – Я сказал, что договорились железно. Юрий Сергеевич уже депозит внес.

– Не купили и не купите. Там, не в обиду вам будь сказано, другие игроки, покрупнее. Но дело не в этом, хотя и в этом тоже. Мелкий холдинг получается. Возни много, а развитие – черепашьим темпом. Назрела задача консолидации отрасли. Буквально на прошлой неделе на самом верху об этом говорили. Не удержитесь вы на плаву…

– Мы? А вы… – вырвалось у Чернявина.

Его обожгло, ударило в голову. Консолидация, наверху говорили! Значит, Александров их сдает. Значит, все же Скляр.

Чернявина душила злоба так, что даже страх отступил. Злоба на этих стервятников, которые родились в сытых семьях, получили все – образование, языки, родительские связи. Они дерьма не жрали, областную мразь не облизывали, все на тарелочке получили, и все им мало.

– Мелкий… Мы, значит, для вас мелкие?

– Юрий Сергеевич, зачем вы в личную плоскость все переводите?! Не сложите вы холдинг. Двадцать пять процентов Самбальского уйдут к инвестору, недружественному вам, а в войну я втягиваться не буду, это я сразу сказал. Так понятно?

– Скляр, что ли, покупает?

Чернявину нужно было услышать ответ, хотя он его уже знал. Но слова рвались наружу, опережая мысли. И не дав Александрову ответить, он только что не закричал:

– Так он и мой Листвянский, значит, отберет!

– Константин Алексеевич, – все еще гоношился Заяц, – мы же договорились!

– Крышу хотели из меня сделать? – Александров начал злиться. – Да, думаю, что Скляр захочет купить и Листвянский. Тем более не могу идти в проект вашего холдинга. Сразу же сказал: война мне не нужна.

Александров чуть не обмолвился, что, имея таких союзников, и не повоюешь.

– Пригласил вас, чтобы прямо, без обиняков закрыть эту тему. Ты, Дим, ничего не теряешь, согласись, а можешь и свою четвертушку Самабальского обкэшить. Для вас, Юрий Сергеевич, это, конечно, неприятная новость, но, думаю, вы не исключали такого развития событий. Подумайте, стоит ли вам за свой комбинат драться.

Александрову был в тягость и этот разговор, и собеседники, и он сам. Сочувствие к Чернявину прошло. Скляр же не задаром у него комбинат хочет отобрать, а лимонов за пятьдесят. Или сорок. Для многих в нынешнее время так в кэш выйти – счастье, и жалеть Чернявина нечего. Но по-бизнесовому, как ни крути, неловко: дал слово, а теперь берет обратно.

– Как я могу драться? Кто я против Скляра? – слова продолжали брызгать из Чернявина помимо воли. – Отберет ведь, отберет, сволочь!

– Вы не просили у меня совета, но я все-таки его дам. Продайте. Скляр разумный человек и по-своему справедливый. Если без войны, то выйдете из сделки очень и очень небедным человеком. Думаю, вы сможете Скляра убедить оставить и вам, и Дмитрию какие-то доли в общем холдинге. Не берите кредит, он вам не нужен…

– На… – Чернявин осекся, прокашлялся, – на фига мне доля у Скляра? К финансовым потокам он меня не подпустит.

– Тем более, что кредит мы уже взяли, – Заяц все еще не понимал, что ситуация проиграна.

– Когда вы успели? – только тут Александров вспомнил, что Коля говорил ему о втором кредите, который ему не нравился, но он не дослушал. – А что в залоге?

– Как договаривались, – метнув на Чернявина взгляд, с готовностью ответил Заяц, – акции Листвянки.

Так… Это именно то, к чему Скляр его толкал. Теперь Платон будет руки выкручивать, требовать переуступки кредита с дисконтом. Объявит его срочным к погашению, чтобы забрать заложенные акции, которые лежат в депозитарии Русмежбанка. Забрать не по рынку, лимонов за пятьдесят, а за тридцать с хвостиком. Без торга, дискуссий и наездов. Александрову стало совсем тоскливо, он же не стервятник – на падаль кидаться. Хоть и мелкие, и пакостники, но речь не о них, а о нем самом. Хотя, с другой стороны – наврали. Наверняка Красовскую подмазали, иначе она за две недели и не почесалась бы. За защитой бросились, а жулить начали уже на берегу. Прав Скляр, кругом прав. Не понимают эти люди и договариваться не умеют. Могут только заносить и тырить.

– Юрий Сергеевич, верните кредит – и все при своих.

– Нет уж! – Чернявин как будто очнулся, в его голосе слышалась непонятная Александрову решимость и понятная злость. – Я буду бороться! В одиночку, раз вы… Мне эти деньги помогут.

– Подумайте, Юрий Сергеевич. Подумайте спокойно. Война – дело нервное и крайне дорогостоящее. Можно и по-доброму.

– По-доброму? Кинули меня этому Скляру в пасть…

– Мне не нравится этот тон. Наш банк, как минимум, ничем не ухудшил ваше положение. Считаю, что встреча закончена.

И снова Чернявин с Зайцем спускались по ступенькам банка.

– Сучара законченная. Не видать ему кредита, как своих ушей.

– Ты что задумал, Юрочка? Утром еще боялся, что за отпиленный лимон он тебе башку открутит, а сейчас сороковник хочешь замылить? Слушай, пошли пожрем и все обсудим. Ты ж дерганый, под горячую руку…

– Еще раз скажешь, что я дерганый, – в рыло дам! Не пойду я с тобой жрать…

Чернявин сел в машину, хлопнув дверцей перед мордой Зайца. Как он мог повестись на его рассказки? Рылом он не вышел Александрову в партнеры! Заяц, понятно, пидор, но кредит он шустро провернул. А это при любом раскладе не помешает. Нет, как не помешает? Может, надо, наоборот, быстрее его вернуть? Ведь с этим кредитом Скляр и возьмет его за яйца. Ясно же, что они в сговоре. Нет, как это – вернуть? Чернявин снова увидел улетающий от него комбинат и понял, что на нем еще летит и сороковник. А вот это уже выкусите! Фиг вам, а не сороковник! Пока Скляр не влез, немедленно вывести на свой запасной оффшор. Но какой же пидор Александров! Он-то, дурак, думал – на таком уровне уже не кидают. Крупный пидор, так пусть и получит по-крупному. А что он получит? Мысли суетливо побежали по новому кругу, толкаясь и спотыкаясь. Если бы у него была жена как жена. А к Лидке разве можно припасть за утешением? Настоящая баба нутром чует, когда крайняк, а эта… Кроме книжек своих да кухни, ее ничего интересует. Господи, о чем он думает? С Лидкой потом разберется. Скляр!.. Страх снова стянул подреберье в комок, не давая думать. Он вытащил из портфеля флакон, жахнул таблетку прозака. Подумал, заглотил еще и таблетку феназепама. На подъезде к даче стало отпускать. Он набрал офис. Привалко снова залопотал было что-то, но тут Чернявину стало совсем худо, обморочно, потливо…

– На этой неделе меня не ждите, сами крутитесь, – он нажал отбой.

Его крутило весь день. Крутил уже не страх, а ярость. К ночи живот разболелся так, что он решил принять слабительное.

Раздражение Александрова от встречи с мелкими сменилось досадой на себя. Сначала пообещал в необъяснимом порыве, потом разозлился, что наврали, потом стало неудобно перед ними… Вот черт, совсем нервы развинтились. С самого начала нечего было связываться с таким народцем. Они же одноклеточные. Он велел найти Скляра.

– Звоню, как обещал. Будут тебе четыреста. Присылай гонцов оформлять. Но деньги получишь после того, как я запарафированный проект соглашения о холдинге увижу. В документах, а не так, как ты на коленке нам в Милане рисовал.

– Костя, аплодирую верному решению. Слушай, давай так: четыреста, как договорились, но пусть это будет не кредит, а кредитная линия с лимитом хотя бы на пятьсот. Обещаю любую сумму свыше четырехсот согласовывать с банком. Если хочешь, с тобой лично.

– Выходит, Листвянку берешь?

– Выходит, беру. Тебя что-то смущает?

Александров не обмолвился, что уже выдал кредит под залог акций Листвянки, но ему стало совсем не по себе. Теперь второй раз выдаст еще сорок Скляру на покупку тех же акций – ну не идиот ли? Самое простое и соблазнительное решение – сдать Чернявина Скляру – он не рассматривал. Это крысятничество, и рано или поздно стало бы известно на рынке. Нет, каждому свое… Пусть Скляр покупает Чернявина, а ему надо взыскивать кредит, который сам же и выдал.

– Костя! Ты что замолк? Все же складывается!

– Похоже, что складывается…

– Значит, работаем! Как будут новости, отзвонюсь.

Уже через три дня Платон подписал предварительный договор покупки Листвянки. Он сам удивился, когда Чернявин проявил инициативу – попросил о встрече, пришел и тут же с порога заявил: «Вы все равно меня удушите на деньги Александрова, я знаю». Интересно, откуда он знает про Александрова? Хотя на свете секретов не бывает.

Все в конце концов всплывает. Про всех. Даже про Александрова. Скляр вспомнил, как тот на секунду оцепенел, когда на Гарде он пробросил про доносы в сортирах… Вспомнил и тут же выкинул из головы. Каждый принимает решения сам, и каждый потом сам платит по своим счетам. Если их предъявляют и платить все же приходится. На человеческие отношения эти мелочи не влияют. Скляр был в этом уверен и тогда, и два года спустя, приняв свое решение: его собственный холдинг должен развиваться, а банк Александрова не должен больше путаться под ногами. Но в тот день, когда к нему в кабинет вошел Чернявин, Скляр о судьбе банка Александрова еще не думал.

Этого мелкого Скляр, конечно, быстренько опустил в цене: тот заикнулся было о шестидесяти, но по глазам было видно, что хочет пятьдесят. Платон сказал «сорок – и по рукам». Дал понять, что за последнюю десятку можно и повоевать. А после войны… одни руины, как известно… Война, конечно, тоже штука недешевая, но с бюджетом в три единички он так прижмет Чернявина, что тому мало не покажется. Сказал и сам испугался: Чернявин стал сизым, и Скляр подумал – не обгадил бы его кабинет, не дай бог. «Не будем, воевать, правильно? – почти ласково спросил он. – Деньги на ветер пускать, коррупционеров кормить… Зачем?»

Все-таки Скляр чуял в этой договоренности подвох. Стояло еще что-то в глазах у Чернявина, кроме страха. Но думать об этом некогда, надо браться за Зайца, пока все удачно складывается. И немедленно после этого дожимать Жмужкина.

Позвонила Вика с вопросом, когда он собирается домой. Платон любил Вику, но не любил вопрос «когда», тем более что домой он не собирался. В графике у него стоял ужин, на который был приглашен собственник крупного английского частного инвестицонного фонда. Платон расчитывал затащить англичанина в головную компанию своей группы, в «Квантум», в которой лес, даже с холдингом, был лишь частью, причем далеко не главной, а ядро составляли машиностроение и металл. Пустое дело – уговаривать институциональных инвесторов, замордованных процедурами, регуляциями и службами контроля, вложиться в российский бизнес. А вот частный фонд, где решение принимает одно лицо… Расчеты и регламенты человеческий опыт, его оценку рисков, его чутье не заменят.

Англичанин уже месяца три копался в «Квантуме». Опять за ужином станет рассказывать, какой «Квантум» непрозрачный, как не раскрыт потенциал его активов… Предложить ему, что ли – пусть плюнет на свой фонд, который уже все равно наверняка ему обрыдл, и поработает пару лет у Скляра. Пусть перекраивает, перестраивает все, что его душе угодно. «Могу же я для собственного покоя купить себе манагера за три-четыре миллиона в год», – повторял он про себя, направляясь наверх, в обеденный зал.

За ужином с видом на реку, на подсвеченные Белый дом и «Украину», англичанин сказал, что инвестировать в группу Скляра он действительно не готов. Слишком всего много, слишком все разнородно. На предложение перейти к Скляру работать – засмеялся, сказав, что может порекомендовать сына: талантлив, восемь лет опыта работы в инвестиционном банке, учит русский. Для сына неплохо было бы вырваться из рутины, поработать в группе, где решение тоже принимает одно лицо. Скляр ответил, что «Квантум» – не тренировочная площадка для молодняка, но отчего же не посмотреть парня. Англичанин никак не выразил своего отношения к тому, что его сын был ненамного моложе самого Скляра. Вместо этого пригласил Платона в свое поместье в Шотландии, сказав, что сейчас самый сезон охоты на оленей. Скляр заявил, что к охоте равнодушен, и завел разговор о прогнозах цен на металл. Домой приехал к полуночи.

Вика сидела с бокалом белого вина, щелкая пультом телевизора.

– Навоевался?

– Вовсе нет, сегодня был, кстати, совершенно мирный день. Видимо, от этого я так и устал.

– Есть ты, конечно, не хочешь. А что хочешь?

– Спать.

– Платон…

– Только не говори, что ты меня совсем не видишь, что я вечно усталый, что тебе чего-то не хватает.

– Тепла мне не хватает… Зима все не кончается.

– Уже весна, малыш!

– Значит, весна хреновая, потому что все равно зима. Не хочу на лыжах. Давай вместо этого на острова? На Карибы хочу, просто и без затей. И яхты там дешевые.

– Смешная ты. Яхты дешевые… Ты же знаешь, чтó для меня лыжи!

– Мне так хочется тепла.

– Малыш, это метафора? Упрек, что от меня тепла нет?

– Платон! Не усложняй, это всего лишь констатация: я устала от холода и хочу на острова.

– Малыш, я вообще не уверен, что смогу куда-то до конца марта вырваться. Если снег уже не застанем, сразу рванем на острова, окей?

– Ну да, – протянула почти жалобно Вика. – Это уже, считай, в апреле. А там ты скажешь, что скоро майские, а майские – это Сардиния. Так соскучилась по нашей вилле. А ты нет?

– Наверное, да, только не успеваю об этом подумать. Сейчас очень острый момент.

– Это из-за сделки с этим… ну, который на старушку похож, кругленький такой?

– Это ты о Жмужкине? Очень похоже. Маленький, кругленький… Да, из-за него, можно сказать. Мы с ним и с Александровым такой колоссальный проект замутили! Я рад, что уговорил Костю, и дело не только в его деньгах.

– Понимаю, – произнесла Вика. – С Александровым у тебя все должно сложиться. Он мудрый, и, в сущности, добрый. Хотя и жесткий. Не настолько, как ты, конечно, но тоже жесткий.

– Пойдем спать? – рассмеялся Платон и притянул Вику к себе. – Ничего больше не хочу. Только обнять тебя и провалиться в сон.

– И ничего больше?

– Там посмотрим…

Чернявин почувствовал почти облегчение, когда поставил подпись под предварительным договором о продаже Листвянки. К воскресенью же план у него сложился полностью. Пусть летит себе комбинат по воздуху, пусть летит к Скляру, раз такая ему судьба досталась. Пусть летит вместе с Привалко, с его ртутью и воровством химикатов… Из Скляра больше сороковника было не вытянуть, мало, конечно, но не беда. А вот Александров свой кредит увидит нескоро.

Даже от Зайца бывает прок, сам бы Чернявин не уговорил Красовскую взять акции в залог у кипрских компаний, но «забыть» потребовать от них передать акции на хранение в депозитарий Русмежбанка и внести обременение в реестр. Пусть теперь комбинат летит на все четыре стороны, и чем быстрее – тем лучше, но только без кредита. Пока скляровские гонцы не начали копаться в отчетности комбината, кредит уже на Кипре окажется. Там же, где и второй сороковник, который от Скляра придет.

Для России восемьдесят миллионов – сумма маловатая, если опять все с нуля поднимать. В еврозоне – полный коммунизм, туда соваться бессмысленно. В Черногорию разве или в Хорватию? Там много гниющих упаковочных производств, которые можно взять по дешевке, да жить там больно отстойно. Девочкам нужно образование, воспитание, круг общения, а не грязные балканцы. Ни музеев, ни театров, отстой. Ну, с этим разберемся, сейчас надо взять менеджера, который эти восемьдесят миллионов с годик на финансовых рынках покрутит. Процентов так под семь-восемь годовых, не меньше. Есть ведь где-то такие ставки. А за годик-другой он присмотрит что-то за границей, заберет по дешевке, и все дела.

– Лид, завтрак готов? Я вот думаю, а не переехать ли нам, скажем, в Австрию? – вопреки собственному мнению о еврозоне произнес Чернявин.

– В Австрию? С чего вдруг?

– Это для тебя вдруг, а я давно обдумываю.

– Ты мне ни разу не говорил… А как же комбинат?

От этого вопроса Чернявин мгновенно озверел:

– Тебе-то что? Ты, что ль, на комбинате горбатишься? Мой комбинат, сам решу, что с ним делать.

– Юра, я только спросила. Просто не понимаю, как ты из Австрии будешь комбинатом руководить, у тебя же все разворуют.

– А кто сказал, что я из Австрии им рулить собираюсь? Чего ты все за меня додумываешь, ведь ни черта не смыслишь?

– Тогда зачем меня спрашивать? – Лида закончила накрывать на стол и пошла звать девочек завтракать. Чернявин хотел сказать ей вдогонку еще пару ласковых, но не успел, Таня и Маша вышли к столу.

– Чем, дочурки, отца порадуете? Отец как белка в колесе всю неделю, девочек толком не видит. В школе что нового?

Младшая, Таня принялась рассказывать про художественную школу, старшая, Маша, сидела молча, ковыряя сырник. «Семнадцать лет, трудный возраст. Никакого почтения к отцу», – подумал Чернявин. Маша уже с год странным образом замкнулась в себе, и чувствовал в этом Чернявин какую-то скрытую враждебность. Чуял, но никак не мог ущучить.

– Маш, чё молчишь, насупилась?

– А что, пап, сказать?

– Я тебе должен сказать, что мне сказать? Ну, ты даешь, – Чернявин засмеялся и потрепал Машу по щеке. Та съежилась, но не отстранилась.

– Чё ежишься? Ежик. Еще скажи, отец тебя не любит.

Таня с набитым ртом продолжала рассказывать, как ее картины взяли на выставку в коммерческую клинику-спа по соседству, и одна уже продалась за восемь тысяч рублей.

– Это какая?

– Та, где женщина кудрявая, одна щека розовая, а другая синяя, помнишь?

– Не помню, дочур, если честно. Не нравится мне, что ты все абстракцией этой увлекаешься. У тебя пейзажи хорошо получаются. Натуралистично. А бабами разнощекими нельзя увлекаться… потом еще какая-нибудь глупость в голову полезет. Это все нервную систему расшатывает. Поняла меня?

– Не-а, – Таня стала качаться на стуле. – А я так вижу! И это сейчас в тренде.

– В каком, к черту, тренде? Где ты этих глупостей наслушалась и бездумно повторяешь? Это у вас в школе так говорят?

– Угу. Почему глупостей? Тренд, нормальное слово.

– Нормальное, – буркнул Чернявин, – только бессмысленное.

Он метнул взгляд на жену. Вот до чего ее воспитание доводит. Одна волком смотрит, другая «я так вижу» отвечает. Очень плохо, если она так видит, значит, с нервами не все в порядке. А Лидке бы только его пилить да книжки свои гребаные читать. Проворонит дочерей. Тогда он ее просто придушит.

Скинув вопрос с покупкой Листвянки на оформителей сделки, Скляр за пару дней додушил Зайца и взялся за Жмужкина. Тот сидел в своем офисе в Питере, ныл в телефон, слал Скляру таблицы с непонятными расчетами и считал уже не только знаки после запятых, но и расчеты затрат на юристов, которые работают над договорами, на их поездки в Москву, на те же телефонные разговоры. Требовал приплюсовать все эти расходы к оценке его доли в холдинге. При этом он уже подписал договор, по которому должен был получить кэш – о продаже части акций комбината «Звездный» и второго, в Сибири. Но ныть продолжал, хотя прекрасно знал, что никакой оплаты проданных акций не будет, пока они втроем – он, Скляр и Александров, – не заключат соглашения по холдингу в целом. Скляр терпел и додавливал вопрос.

К концу недели он почувствовал, что утомился. В субботу тем не менее отправился в «Квантум» – бумаги посмотреть в тиши, не отвлекаясь на фиглярство Бори Жмужкина, – но воскресенье твердо решил провести дома. Только он и Вика, и чтобы никаких гостей.

Они лежали в шезлонгах у бассейна и резались в нарды. Платон рассказывал историю «про маленького зайчика», жена смеялась, звонко, переливчато…

– Ох, Платон, по сравнению с тобой все – маленькие зайчики. А ты серый волк.

– Малыш, этот был особенно маленький и особенно вонючий.

– Тогда, может, это не зайчик, а скунс? Ракун, да?

– Рокки-ракун, пам-пам-пам-па-па… Only to find where’s his rival. Нет, малыш, на ракуна он не тянет… Хотя, может, и тянет… Обосрался и почти что завонял.

Сказать, что Заяц сразу обосрался на встрече со Скляром, было, конечно, легким преувеличением. Скляр предложил ему за четверть Самбальского восемь миллионов. Хотя вторую четверть с торгов купил за шесть, так что пусть Заяц спасибо скажет. Вместо спасибо Заяц стал извиваться ужом.

– Тогда покупайте вместе с картонным. Вы Самбальский возьмете, Платон Валерианович, и цену на целлюлозу задерете, перекроете мне кислород.

– Дмитрий Андреевич, если бы я хотел купить ваш картонный, я бы сказал: «Хочу купить картонный». Но я не хочу.

– Вообще или пока? Может, мы договоримся, что картонный вы обязуетесь у меня в течение двух лет купить? Как?

– Никак. Не собираюсь брать обязательств купить ваш картонный через два года. Куплю, когда захочу и если захочу.

– У меня заводик есть по производству пленки. Небольшой, да, но если вторую очередь построить, будет, можно сказать, концерн! Если бы картонный продать, я бы уже не восемь, а тридцать восемь в него вложить мог.

– Хороший план. А при чем тут я?

– Ну, помогите, раз вы у меня Самбальский отбираете!

Скляру стало скучно. Что ж за люди такие с их уверенностью, что им все должны помогать!

– Давайте конкретнее. Мы договорились о продаже четверти Самбальского за восемь?

– Платон Валерианович, это грабеж… Комбинат стоит все шестьдесят…

Скляр смотрел на Зайца: он правда, что ли, не хочет понимать, что его двадцать пять процентов акций в Самбальском комбинате не стоят ничего? Не хочет понимать, что Платон, купив госдолю, на счет раз раздербанит комбинат, который сроду никому не платил дивидендов? Старику-основателю за его пятьдесят процентов заплатит немногим больше, чем восемь миллионов, чтобы не воевать, и раздербанит. Наедет сразу через фискальную полицию, таможню и Комиссию по ценным бумагам. Все легально! Враждебные поглощения – не криминал. Вся история капитализма на них построена. Он честно предлагает Зайцу вместо наезда аж восемь миллионов, а тот артачится. Не слышит его зайчик! От дури и жадности, от заячьего инстинкта, что можно еще что-то слупить.

– Мои условия, – заявил Заяц, – я продам вам двадцать пять процентов акций Самбальского с большим дисконтом, то есть за восемь, но только если вы подпишите мне оферту на покупку картонного завода на год. Максимум через два.

Это по каким понятим он ему условия ставит? Ситуация не переговорная.

– Дмитрий Андреевич, позвольте я вам еще раз обрисую ситуацию? Просто и без затей. Я вам готов подарить восемь миллионов. Подарить! Потому что могу, в принципе, взять и просто так. То есть ваши двадцать пять не стоят ничего. Понимаете, это не стоит ни-че-го! Ноль!

– Как это они ничего не стоят, Платон Валерианович?!

– Кто у вас их купит, после того как я купил с торгов четверть?

– А пятьдесят у директора…

– Вы думаете, он решит объединиться с вами, а не со мной? Интересная мысль. Короче: дарю вам восемь миллионов за вашу четверть, но это предложение действительно в течение трех дней. Через три дня я не покупаю вообще. Картонный завод не рассматривается.

– Платон Владимирович! Давайте все же съездим, посмотрим картонный. Вы своими глазами увидите: это же чудо! Нельзя же так… Поставьте себя на мое место.

– Дмитрий Андреевич, зачем мне ставить себя на ваше место? Сроки я обозначил, жду вашего решения.

– Платон, а мне его жалко, – перебила Вика мужа. – Человек… да, не твоего масштаба… но работал, суетился, что-то сколачивал, крутился между налоговой, ментами и бандитами. По-своему воевал на несколько фронтов.

– Вик, с кем он воевал? В этой стране все воюют, чтобы выжить. Он работал, бабки заколачивал.

– Ну, работал. Тут приходишь ты, большой, можно сказать огромный. Прешь, как каток. Он от отчаяния хочет хоть что-то еще выторговать. По-человечески это же понятно.

– Викуль, он счастлив быть должен, что я хоть за сколько его бумажки покупаю. Но он не способен смотреть вперед. Не я, так другие сметут этот доморощенный бизнес. Что у нас в леспроме творится, думаю, даже тебе примерно понятно.

– Что значит, «даже мне»?

– Не обижайся, это так, к слову, – Платон потянулся с шезлонга и чмокнул жену в висок. – Куча неиспользуемого добра, доисторические производства. Я не общественный деятель, но активы должны работать, я так хочу. Если на других они не работают, пусть работают на меня. Зайцы, кролики не ставят таких задач. Я им даю кэш, а тем, которые еще мозги не пропили, могу и работу дать. Слушай, что мы воскресенье тратим на лекцию по политэкономии?

– Нет, уж договори, пожалуйста.

Скляр подлил в бокалы шампанского из ведерка, стоявшего рядом, и чокнулся с Викой.

– Мы же активы консолидируем, чтобы оперировать совершенно иными масштабами. Наш холдинг – с Александровым и Жмужкиным – становится лидером отрасли, вытягивает ее на уровнь мировой конкуренции. Вместе с другими, такими же крупными – их немного, но они есть. Мы развиваемся, а значит, приумножаем ВВП. Мы казну, в конце концов пополняем, потому что крупные работают в белую. А под ногами путается зайчик! Предел его мечтаний – получать на свой картонный тридцать мешков целлюлозы по сходной цене. Это его масштаб.

– А целлюлозу разве в мешках продают?

– Это фигура речи… Пошли поплаваем.

Глава 9. И не мелкие

Москва встретила Бориса Жмужкина непогодой, косым дождем и совсем немосковским, питерским, ветром, так что с первой минуты он пожалел, что приехал. Кой черт прилетел своим самолетом, теперь вот в пробке на развязке Боровского шоссе застрял, никакой экономии времени. Хотя рейсовым было бы еще хуже. Ближе к центру его «шестисотый» прочно встал на подъезде к Октябрьской площади. Впереди эвакуаторы растаскивали аварию, весь Ленинский полз одним рядом, то и дело светофор включался красным, а по зебре все бежали и бежали пешеходы под зонтами, как будто так и надо, как будто все в порядке вещей – и дождь, и эвакуаторы, и что он никуда доехать не может. Ничего хорошего в этой Москве ждать не приходится.

Охрана Жмужкина встречала Скляра в просторном, но замызганном вестибюле. Платон поднялся по роскошной, пологой, но давно не знавшей ремонта лестнице на второй этаж. В широкой прихожей бывшей квартиры стояла нелепая офисная стойка из стекла и металла, напротив – большой, видавший виды диван, на котором два охранника, развалившись, пялились в телевизор.

Войдя в огромный кабинет, Платон даже не сразу заметил хозяина. Жмужкин сидел за столом в меховой кацавейке без рукавов, надетой поверх костюма с галстуком, и что-то писал, пригнувшись к столу.

– Платоша! Приехал! – Жмужчин встал, подошел к печи с голландскими изразцами, припал к ней пухлой щекой, съежившись и глядя на Платона одним глазом. В этот момент он выглядел почти старичком, хотя ему только стукнул полтинник.

«Сохранил, – подумал Скляр, обводя взглядом кабинет с потрескавшейся лепниной. – Взял дореволюционное здание, а до ума довести пожлобился».

– Холодно у вас в Москве, мерзну – сил нет. Только печка спасает. Настоящая!

– Боря, я рад, что ты приехал, надо добить все вопросы. Все, что я обещал, сделано.

– Что сделано? – Жмужкин прищурил утонувший в щеке глаз на сплющенном с одного боку лице.

– Может, сядем? Не стоя же разговаривать…

– Садись, бога ради, кто мешает? А я тут, у печки… Чаю хочешь?

– Хочу! Я не могу разговаривать, когда ты к печи прилип и глаза зажмурил!

– Какие мы капризные! Я у вас в Москве, похоже, уже бронхит схватил, пока добрался. Что за город?! Теперь буду лечиться до лета, – Жмужкин, не отпуская печь, отлепил от нее щеку. – Так что ты приехал?

– Ударить по рукам по основным условиям холдинга, Боря.

– Какого холдинга, еще ничего не сделано.

– Не капризничай. Я купил госдолю Самбальского, а на вторую четверть Самбальского и на Листвянку подписал предварительные договора покупки.

– Предварительные… – с горестной гримасой вздохнул Жмужкин. – Я же говорю, все по-прежнему вилами по воде. Зачем ты меня вытащил в этот холод?

– Боря, я ничего окончательного не подпишу, пока не подписаны все – повторяю, все – документы по холдингу. А реально сделано действительно все, включая главное: Александров входит в холдинг на наших условиях и открывает кредит на весь проект. Двадцать пять процентов акций на пять лет его устраивает. Все сделано, Боря!

– Допустим…

– Давай теперь между собой окончательно разберемся. Я плачу тебе двести, как договорились. Хотел за них по двадцать пять в каждом из комбинатов, но ты поставил в договорах двадцать. Черт с тобой. Остальные восемьдесят ты вносишь в холдинг, и уже второй месяц ноешь на тему, как их оценить. По этому поводу можно препираться до бесконечности, слать мне таблицы и занимать себя иной бессмысленной работой. Александров получает двадцать пять от холдинга, это устраивает и его, и тебя, и меня. Все понимают, что у него должен быть блокирующий пакет.

– Опять двадцать пять! – воскликнул Жмужкин. – Сколько можно повторять одно и то же!

– Боря, я внес своих активов на триста и купил у тебя на двести, итого пятьсот. Плюс Листвянка, половина Самбальского. Плюс договорился, что старик-основатель за десятку внесет свою половину Самбальского в холдинг. Итого у меня шестьсот двадцать, у тебя шестьсот. Ты может считать, что у тебя все еще семьсот. Предлагаю считать, что мы, как минимум, уравнялись.

– Еще скажи, что у тебя больше, – продолжая обнимать печь, ехидно произнес Жмужкин.

– Боря, мы с Нового года одно и то же пересчитываем. Хочешь все по десятому кругу запустить? О чем мы спорим? Не уравнялись? Хорошо, я не жлоб. У тебя сорок три, у меня – тридцать два, и на этом ставим точку. Даже пополам, по тридцать семь с половиной делить не требую, заметь.

– На сорок пять я согласен.

– Боря! Сорока пяти тут близко не было. Это ты в самолете, пока летел, решил себе еще чуток отхомячить?

Жмужкин почти вприпрыжку добежал от печки до стола, сел, схватил ручку и припал к бумагам, так что стало не видно глаз.

– Мы же Александрову долю отдаем, так? За сколько?

– За четыреста, Боря! Сколько раз можно спрашивать. Я договорился, что он даст еще сотку. Доли в сорок три и тридцать два я тебе предлагаю при условии, что эта последняя сотка – долг холдинга. Не мой долг, а холдинга. Он заемщик!!! – Платон уже чуть ли не кричал. От раздражения, что Боря делает вид, что не понимает. – Последнюю сотку Александрова вешаем долгом не на меня, а на холдинг!

– Так он за четыреста получает, – Жмужкин перестал водить карандашом по бумаге, вытащил калькулятор, – активов на шестьсот. А вы с ним сто лимонов на холдинг зафигачить хотите, чтобы я уже никогда не увидел дивидендов?

Платон сел напротив Жмужкина, тот тыкал пальцами в калькулятор, выписывал какие-то цифры на бумаге, зачеркивал, начинал все сначала. Платон молчал.

– Александрову-то почему двадцать пять? – приговаривал Жмужкин. – Понимаю еще за пятьсот, но за четыреста… Грабеж. И мы еще ему сотню будем должны.

– Боря, мы позвали его на блокирующий пакет. Он – «белый рыцарь», это твое выражение! Ты хочешь с кэшем в шоколаде получать дивиденды, а мне одному кредит тянуть? И за твой кэш, и за Листвянку с Самбальским?

– Так-то оно так… Дай до понедельника подумать…

– Боря, нечего кривляться. Ты в Москву две недели собирался. Для чего? Чтобы улететь думать? Не устраивает – скажи прямо.

– Так-то оно так, – Жмужкин встал и снова припал к печи. Помолчал, прижался к ней другим боком, теперь Платон не видел его лица. Жмужкин гладил вторую, согретую щеку, глядя в окно. – Все так… Как же холодно… все так, Платон… В целом… устраивает. Но хочется еще до понедельника прикинуть.

Платон расхохотался. Он смеялся громко и заразительно, а Жмужкин укоризненно смотрел на него одним глазом.

– Боря, я тебя люблю, – Скляр улыбался Жмужкину своей самой лучезарной улыбкой. – Прям по Гоголю! «Надо бы в город съездить, прицениться, почем нынче мертвые души»… У нас на берегу активов на ярд восемьсот, если честно считать стоимость моих активов, Листвянки и Самбальского. Но ты же только свои считать любишь честно. Точнее – по-своему. После объединения капитализация холдинга станет два ярда, как минимум. Твои шестьсот…

– У меня семьсот!..

– …Мы за два года из холдинга конфетку сделаем, через пару лет, не больше, получим западного инвестора. Захочешь, долю Александрова ему продадим, Александров только рад будет. Не захочешь, через четыре года выведем на размещение.

– Только не надо про размещение! – воскликнул Жмужкин тонким, почти бабьим голосом. – Не могу я слышать эти слова – «листинг», «размещение», «айпио»! У вас тут эпидемия в Москве! Сколотят пять амбаров и тут же на листинг мылятся в Лондон. Жульничество одно.

– Честное слово, ты на Коробочку похож в этой меховой шняге. Не заговаривай мне зубы и отойди наконец от печки! Что ты к ней прилип! Уже весна на улице, не слыхал? Смотри вперед, Боря! У нас такие перспективы!

– Ох, Платон… Какая весна… Ну, хорошо, хорошо, я не в силах тебе сопротивляться, ты и мертвого уговоришь, – Жмужкин отлепился от печки и протянул Платону руку. Сухую, но пухлую и мягкую, как котлета.

– По рукам, Боря.

– Давай выпьем, что ли? – тоскливо предложил Жмужкин.

– Если тебе так хочется. За нашу договоренность. Мы друг друга не первый год знаем, Боря. Тебе непременно нужен перфоманс! Оба же знали, что договоримся. Давай теперь к понедельнику готовь трехсторонний проект договора о холдинге.

– Прессингуешь, Платоша?

– Не люблю время тратить. Пока договор не подпишем, даже кредит брать не на кого. Холдинг надо оформить, чтобы сразу за кредит Александрову акции отдать. И сделки по Листвянке и Самбальскому я закрыть не могу. Ты потом передумаешь, а у меня этот мусор на руках останется.

Жмужкин снова прищурился. Нагнулся, пошарил на нижней полке обшарпанного буфета и вытащил бутылку Paillard.

– Смотри, припас для тебя девяносто седьмой год, раритет. И бокальчики… Baccarat! Как звенит, слышишь? А ты меня душишь. Никакого доверия…

– Боря, у нас все на доверии. Страна у нас такая. Ты самый настоящий Жмуркин. Играешь сам с собой в жмурки.

– Четыреста лимонов… – неожиданно мечтательно произнес Жмужкин. – С этими деньгами холдинг уже на два тянет, а то и больше.

– Вот именно. И тут же берем еще миллионов пятьсот на рынке! Дух не захватывает, Боря? Азбука, первый курс финансового колледжа! Creating equity with debt!

– Создаем капитал из долгов? – Жмужкин разлил по бокалам вино. – Единственная из твоих идей, которая мне по сердцу.

В среду Скляр звонил Жмужкину:

– Где договор по холдингу? Пока не запарфируем, Александров денег не даст.

– Я тут подумал… – Жмужкин, как всегда, пытался уйти от прямого ответа, – что-то больно легко ты Чернявина уломал. Он активы никуда не слил? Может, он тебе пустышку впарить хочет?

– Проверяем… Я потому и гоню. И ему размышления не на пользу, и Зайцу, этому второму.

– Заяц, между прочим, известная у нас в Питере личность.

– Боря! Договор где?

– Где-где… – снова завздыхал Жмужкин. – Готов…

– Так шли.

– Вышлю сейчас. Еще разок дай посмотреть.

Через два часа Скляр снова набрал Жмужкина.

– Боря, кончай канитель. Затеяли дело на три ярда, а ты тормозишь на каждом повороте. Если через полчаса не пришлешь, я сажусь в самолет и лечу в Питер откручивать тебе яйца.

– Платон, ну что ты меня все душишь? – заныл Жмужкин. – Я человек слова. Только что отправили, лови.

– Домой не вздумай уйти. Через час получишь правки.

– Какие правки! Там нечего править! Это окончательный вариант!

– Целую тебя, Боря, в нос, – Платон повесил трубку и велел соединить с Александровым.

Тем временем юристы принесли договор и соглашение акционеров. Платон внес несколько поправок, отправил файлы в Питер и снова набрал Борю. Долго объяснял, что поправил и почему. Но психотерапия не помогла, и Скляр отправил своих юристов ночным поездом в Питер, дотирать договор на месте.

Глава 10. Лида

В семь утра Лида уже сновала между кухней и столовой. Муж сказал, что уедет в девять. Это означало, что, приведя себя в порядок – Чернявин не мог видеть ее на кухне в халате – и отправив девочек в школу, она должна убрать со стола, приготовить сырники, заново накрыть на стол и вывесить на плечики три выглаженные рубашки с галстуками на выбор.

Несчастной Лида чувствовала себя давно, и с каждым годом становилось все хуже. Они познакомились с Юрой, когда она только-только отходила от разрыва с Костей. Юра, уже владелец какого-то крупного лесного бизнеса, приехал в Москву учиться в Институте управления. Кто же его привел тогда к ним на вечеринку их инязовской компании? Лиде нездоровилось тогда, она пришла через силу, ей было все равно, с кем разговаривать. Пришедший парень покружил по комнате, подсел к ней.

Отчего-то возникла симпатия к нему… Он был такой немосковский, смущался, то и дело пятерней убирал челку со лба. Смотрел исподлобья и все убирал и убирал непослушную челку.

– Любите стихи? – спросил он ее.

Лида не очень любила стихи, а Юра начал читать что-то из Есенина, которого она совсем не переносила. Что-то простое, банальное, и при этом так старательно, с выражением, то и дело поднимая на нее глаза, будто проверяя, понимает ли она, как значительно каждое слово. Это было нудно, но почему-то трогательно.

Шел девяносто четвертый год, с едой все еще были проблемы, стол был по-студенчески скромным, и вдруг Юра предложил поехать в ресторан. Снова взглянул на нее исподлобья, пристально, почти испытующе…

– Поехали, Лида. У вас вид усталый, перезанимались, наверное. Мне хочется напоить вас шампанским, чтобы вы смеялись. У вас такой красивый смех.

Это было тоже банально, но Лида устала лелеять свою боль, которую носила в себе еще с зимы, не обсуждая ни с матерью, ни с подругами. «А почему бы и не поехать?» – подумала она.

Юра тогда привез ее… Куда же он ее привез? В ресторан ЦДЛ, кажется. Нет, в другой, на Тишинке, что ли? Как же он назывался? Лида не помнила, что они заказали из еды, помнила только бутылку шампанского, французского. Она не разбиралась в названиях, а французское шампанское в ресторане – это вообще ей было недоступно. Да и не нужно. Костя тоже всегда заказывал шампанское в ресторанах, а она не понимала, зачем… А тут вдруг захотелось пить прохладную, шипучую жидкость большими глотками, как воду, утоляя странную жажду и привычную боль. Шампанское – действительно вкусно, оказывается. Тело вдруг стало легким, будто его наполнили веселые пузырьки. А Юра все говорил о своем заводе. Лида мало что понимала, но видела его увлечение, силу. Человек, сам пробившийся в большой бизнес, без родителей, без связей… «Сильный, отважный человек», – думала она, чувствуя, как в пузырьках вспенивается надежда, что жизнь ее, может, и не кончилась, как казалось еще утром. Всплывала смутная приязнь к этому нудноватому, но такому цельному парню совсем из иного мира, не похожему ни на сокурсников, ни на Костю. Почему-то хотелось ему помочь…

Лида плохо помнила, как получилось, что Юра повез ее к себе домой. Она была пьяна. Не столько от шампанского, сколько от тающей боли, от благодарности, от надежды на счастье. Лида ушла от него в три ночи. Он спал, и она была этому рада. Ей не хотелось объяснений, уговоров остаться, проводов до машины. Она выскользнула из подъезда на улицу и поймала левака на старом, грязном «москвиче».

На следующий день Юра ждал ее у института с цветами, и, не дав ей опомниться, потащил снова в ресторан. Да, вот это и был ресторан ЦДЛ. «Грибоедов» – сказала она мечтательно, когда они вошли в зал. «Какой Грибоедов?», – спросил Юра, и она весь вечер рассказывала ему о Булгакове, а он слушал… Они поженились двадцать третьего апреля. Надо же, как хорошо она помнит эту дату… А уже под Новый год родилась Машенька.

– Лида, что сидишь? Все мечтаешь? Идиотская у тебя улыбка все-таки, – в столовую вошел Юра в трусах, футболке, носках и шлепанцах. – Какой мне костюм надевать? Где синий в полоску?

– Юра, – Лида вздрогнула от испуга. – Он в шкафу, я только позавчера его из химчистки…

– Мне не интересно про химчистку, у меня сегодня важный день. Рубашки где? – крикнул муж, уже поднимаясь по лестнице в спальню.

– На плечиках, на зеркале висят! Я не знаю, какая тебе больше понравится! – крикнула Лида вслед. – Если костюм с полоской, синий – надевай темно-голубую…

Лида осторожно выкладывала сырники на тарелку. Хорошо, что не перестоялись.

– Юра, иди скорей, а то поесть не успеешь.

– Телефон мой зарядила? А, сырники, это хорошо.

– Сметану и варенье?

– Ага, – муж накладывал варенье из банки на толстый слой сметаны, Лида наливала ему чай. – Сегодня, знаешь, с кем встречаюсь? С Александровым, президентом Русмежбанка. Уже третий раз, прикинь! Сам меня сегодня позвал, вину заглаживать будет, гад.

– Какую вину?

– Да кинуть меня хотел. Но я вывернулся так, что себе не в убыток. Теперь ему за кидалово отвечать. Что-то он мне сегодня предложит, нутром чую. Конечно, по кредиту сначала придется побазарить, но, чувствую, сегодня с него слуплю.

– Ну и дай бог, – Лида была удивлена: давно муж так с ней не откровенничал.

Это потому, что она вспоминала ту весну? Тогда была любовь. Но ведь ее унес с собой Костя? Какая разница, что было тогда. Было хорошо…

– Вот, значит, продал я комбинат. Очень удачно, – Лида только охнула про себя, опустившись на стул. – Да, удачно. Деньги сами теперь пусть крутятся, а я буду свободным человеком. Хочу – работаю, хочу – всех на х… посылаю. С моей подачи у Александрова идея – создать огромный холдинг. Три ключевых целлюлозных комбината и упаковка. А потом, гад, передумал. Так что он у меня в долгу. Сегодня все дотереть хочу.

– Это какой Александров? – только тут сообразила Лида. – Как его зовут?

– Константин Алексеевич. Ты чё, совсем?.. Не знаешь, кто президент Русмежбанка?

– Константин?..

– Ну да. Жулик тот еще. Но, как говорится, на каждый… этот… найдется с насечкой.

– С насечкой, – машинально повторила Лида, забыв вдруг, где находится.

Она с ужасом посмотрела на мужа:

– Ты с ним работаешь?

– Водителю скажи, чтобы сначала привез Таню, а потом поехал за Машей. Распустила его совсем. Танечка мне сказала, что на прошлой неделе она два часа у школы прождала, пока Машкины уроки кончатся.

– Хорошо, – ответила Лида машинально.

– Что уставилась? Шофер в твоем распоряжении только с утра, – назидательно заявил Чернявин, как будто водитель уже много лет не возил после обеда девочек в художественную школу, на музыку, на теннис.

Лида закрыла за мужем калитку, вернулась в дом, прошла в столовую и налила наконец себе чаю. Надо же, как жизнь распорядилась. Оказывается, Юра стал работать с Костей? И ей тоже придется с ним встречаться? Хотя вряд ли, муж никогда не брал ее ни на корпоративы, ни… Да ей и не нужно этого ничего… Интересно, как выглядит теперь Костя…

Глава 11. Только через мой труп

Деньги за Листвянку уже давно пришли на Кипр, и вот уже с месяц Чернявин прикидывал, как ловчее разрулить вопрос с кредитом. Позванивал в приемную Александрова – насчет встречи, но приемная молчала. Это было в порядке вещей: приема у Александрова можно и по месяцу ждать, и это даже на руку. Он же отмечается, тому докладывают, молчит – его дело. Кредит давно перекочевал в пределах кипрского банка на запасной оффшор, зарегистрированный в Белизе. Желания замылить его в лоб, втупую, у Чернявина не было, это уголовка чистой воды. И он продолжал добросовестно звонить Александрову, зная, что при встрече на какую-то обтекаемую договоренность они выйдут, а там будет видно.

Теперь в городе Лидсе, в Западном Йоркшире, особенно на прогулках, Чернявину было странно, что он боялся Александрова. Цепенел под его взглядом. А это был не удав – шакал разве что. Не было в том раскладе никакой уголовки, никто и не подумал бы заниматься возвратом проблемного кредита, и слушать Александрова никто не стал бы. Правильная же мысль пришла – по миру пустить этого мерзавца, когда тот его кинул. Но он еще на что-то рассчитывал, бегал к нему на встречи, как дурак. На что расчитывал? Согласился быть у них на побегушках. Мог бы и в тюрьму угодить, на волоске же висел – так эти отморозки все обстряпали.

Александрову докладывали о звонках Чернявина, и хотя говорить ему с Чернявиным было не о чем, чувство неловкости, совершенно лишнее, все равно царапало. Кстати! Эти звонки напомнили, что он должен вопрос один со Скляром урегулировать!

– Платон, заедешь ко мне?

– Тебе надо, ты и приезжай, – добродушно парировал Скляр. – Послезавтра. Жмужкин едет соглашение акционеров дотирать, так что без тебя – никак. Представляешь, он акции сибирского комбината уже в холдинг внес, даже до подписания соглашения. У Бори Жмужкина доверие проснулось, уму непостижимо! Так что приезжай.

– Договорились.

– Кстати, за Листвянку, которую я уже оплатил, надо кредитную линию увеличить. Был же такой разговор?

– Разговор был, но я ничего не обещал. Именно по этому сороковнику и надо поговорить…

– К обеду подъезжай, удобно?

– Устраивает, – Александров повесил трубку, увидев, что в кабинет входит Коля.

– Костя, я на Красовскую давлю, но со счетами оборонки дело медленно двигается. Рявкни на нее дополнительно.

Красовская не была бы крепким профи, если бы не знала, по какому вопросу ее вызывает руководство. Александров не успел задать вопрос, а она уже раскрыла папку и положила на стол график. За полтора месяца подписано восемнадцать договоров, но объемы пока маленькие, у каждого клиента свои обстоятельства, у одного кредит надо в другом банке закрыть, у другого аккредитив висит…

– Оль, сколько к концу квартала соберешь? – перебил Коля. – Рассказ твой понятен, но нужен результат.

– По остаткам? Думаю, миллардов пять в рублях.

– Это не цифры. Нам на балансе прирост пассивов нужен не меньше трехсот миллионов. Это в долларах.

– Николай Николаевич, крутимся… Насильно же их не заставишь. К июлю триста? Вот честно, обещать не могу.

– Выпиши с десяток самых жирных и строптивых, и мы на уровне первых лиц их будем окучивать, – заявил Александров. – Найдем, чем заинтересовать. Нам до августа надо с Mediobanca цену согласовать, кровь из носу. Большой банк стоит дороже, чем не очень большой, согласна, Оль? Тогда выполняй. Сейчас все от тебя зависит.

– Ясно, Константин Алексеевич. Я могу идти?

– Погоди. Кредитом Скляру твой департамент занимался? Пришли мне выборку кредита и поставленное обеспечение.

– Там все в порядке…

– Пришли документы, сам разберусь. Все, иди. Коля, я к Платону погнал, терка со Жмужкиным, цифры пусть под рукой будут, – не дожидаясь, пока за Красовской закроется дверь, объяснил Александров.

– Угу… Кость, нам по-любому с Mediobanca надо основные условия до лета подписать. Момент нельзя упускать. Потом все забудут, кто что обещал.

– Согласен. Надо только от Центробанка по оценке еще кивок получить, и вперед. И в Милан надо бы еще разок слетать, чтобы градус поддержать. Ты как?

– Как пионер, всегда готов. К концу следующей недели, например. Как обычно, на четверг и пятницу.

– Только без жен, не возражаешь? Опять начнется туда-сюда, шопинг… Не хочу на выходные зависать.

– Как скажешь.

– С Катюней в последнее время – кирдык полный. Парафинит меня с утра до вечера. Пытался ее в Марбелью отправить – почиститься, поголодать, массажики поделать. Не хочет. Хочет, чтобы я был рядом.

– Болезнь не нова. Не обращай внимания, скорее пройдет. Начнешь на цырлах бегать – только больше разойдется. А может, ты ей дом какой-нибудь купишь? Виллу в Тоскане, например? Займется подушками, гобеленами – два года покоя гарантированы.

– Не, Коль. Ей и до нашего дома особого дела нет. Я тебе по секрету скажу, – Александров даже голос понизил. – У нас зимой все крыльцо обледенело. Пока я сам лично прислугу и охрану не отодрал, Катька даже не замечала. Ходила по льду, будто так и надо. Я не понимаю – она не видит, что ли, что в доме бардак?

– У нее не депрессия?

– Именно что депрессия. Но к врачам идти не хочет. Я и не настаиваю. Посадят на таблетки, тоже радости мало. Психолог ей нужен, это факт…

– Или любовник…

– Я, Коль, на все согласен, лишь бы ей было хорошо, а в доме покой. Все, разбежались, если у тебя ничего срочного.

За обедом Александров приглядывался к Жмужкину, которого знал шапочно. Скляр потчевал японским меню: у него служили два повара, японец и итальянец. Скляр любил японскую еду на ланч, а итальянскую – на ужин.

– Откуда рыбу везешь?

– Из Марокко, трижды в неделю доставляют. Сегодня окунь особенно хорош. Боря, ты на икру налегай, ты же большой ценитель икорки. Константин, водки?

– Нет, беленькое какое? «Пюлиньи»? Отлично. Еще работать…

– А ты, Борь?

– Я тоже.

– Так, мужики, – Скляр подцепил на палочки сашими из лосося и открыл совещание в верхах. Кивнул на мужчину лет сорока пяти, скромно сидящего в конце стола. – Я еще пригласил Эдика, зама, ну вы его знаете. Он свел все ваши правки. Надеюсь, это финальный вариант. Предлагаю обсудить.

– Дай поесть сначала, – Боря был верен себе, а Александров, обмакнув сашими в соус с васаби и положив его в рот, взял листочек и принялся внимательно читать.

– Платон! Что ты отсебятину изобретаешь, есть же Закон об акционерных обществах, есть Гражданский кодекс. Эти вопросы, где галочка, – зачем тут квалифицированное большинство, что ты усложняешь? – Александров перебросил листочек на сторону Платона.

– Не согласен. Допэмиссия, увеличение уставняка – это по умолчанию, а вот эти – потому что так договорились.

– Нет, Платон, не пойдет. Квалифицированное – в нашем случае полный консенсус. Гармония – вещь хорошая, но работать-то надо, а не только консенсус искать.

– Константин Алексеевич, – вмешался Жмужкин.

– Просто Константин…

– Я с вами полностью согласен. У вас с Платоном или у вас со мной всегда будет простое большинство. Или у меня с Платоном. Считаю, что квалицифированное везде надо убирать. Квалифицированное – это все равно что отдать вам право вето. Вы не согласны – и все! Мы с Платоном отдыхаем.

– И так плохо, и эдак? – засмеялся Александров.

– Плохо! – трагически воскликнул Жмужкин. – Не рабочая конструкция… Но Платон же – само упрямство.

– Ты что предлагаешь, Боря? Разбежаться? – с нажимом спросил Скляр.

– Упаси господь! Я уже увяз по самые уши, акции тебе продал за три копейки…

– Давайте начнем с легкого… Совет директоров – простым или квалифицированным?

– Что нам мешает сразу прописать квоты в Совете и внести это в соглашение. Раз и навсегда! Квоты!

– Чего их прописывать, Боря, квоты – соответственно акциям.

– Два землекопа и две трети? – спросил Александров. – Сколько членов совета будет?

– Девять.

– Почему девять?

– Так, нечетное число от балды, – засмеялся Платон.

– И как ты мне двадцать пять процентов от девяти отрежешь?..

К горячему утрясли и этот вопрос и перешли к главному для Александрова – к его праву на выход из холдинга, на продажу акций. Александров настаивал на безусловном выходе через четыре года, Жмужкин с Платоном давили на него. Требовали срок в семь лет, а раньше – только если холдинг выйдет на согласованные объемы.

– Ты меня за идиота, Платон, держишь? Финансами вы с Борей рулите. Еще большой вопрос – сколько вы на дивиденты решите распределять, особенно с учетом твоей безудержной тяги к скупке новых активов. А я так и буду сидеть, потому что вам меня нечем выкупить?

Грязные тарелки, ножи, вилки и смятые салфетки давно унесли, а они все рисовали цифры, кубики и квадратики на бумажках. Три взрослых мальчика увлеклись считалками. Все трое прекрасно знали, что жизнь сметет их сегодняшние подсчеты, а может быть, сломает и саму конструкцию. Еще они знали, что главное – это химия их союза или стечение обстоятельств. Сколько на берегу ни договаривайся, с берега мало что увидишь. Но игра затягивала, и они накручивали все новые винтики и бантики, как дети, играющие в солдатиков, охваченные азартной жаждой победы.

– Боря, на мой взгляд, – нормальный мужик. Ноет, кривляется, да… Но серьезно настроен, – заявил Александров, когда Жмужчин отбыл к самолету.

– Не строй иллюзий. Он жаден до такой степени, что в подкорке у него все время сидит вариант «кинуть». Пока в голове рацио, можно рассчитывать, что все сложится. Но если инстинкты возобладают, можно ждать всего, что угодно. Как трудный подросток, – Скляр рассмеялся, но смех его был недобрым.

– Какого черта тогда с ним…

– Костя, не так много людей, у которых вообще рацио присутствует. И еще меньше людей, у которых в придачу к рацио – два целлюлозных комбината.

– Ладно, жизнь покажет, – вздохнул Александров, – давай о другом. Как именно ты купил Листвянку? Через переуступку обязательств по кредиту, забрав залог?

– Костя! Еще раз по-русски.

– Как ты мог купить комбинат, если его акции у меня в залоге? А на комбинате висит кредит. Где он сейчас?

– Костя, лажа какая-то. Никакого обременения не было, акции уже в реестре на «Квантум» перерегистрированы, лежат себе в депозитарии моего банка. До конца недели собирался в холдинг внести.

– Красовская не могла так лохануться… Это начальник департамента, которая кредитом занималась, – пояснил Александров.

– Лоханулась ли?

– Платон, это я у себя буду разбираться. Не думаю, чтобы Чернявин пошел на такой подлог.

– Чернявин на все пойдет, а тем более, ты говорил, что там и этот, зайчик, руку приложил.

– Я Зайца худо-бедно давно знаю. Жук и своего не упустит, но… Мелкий он слишком, чтобы смелости набраться… Тем более подкупить моего начальника департамента… Хотя… Искушения, искушения… Но точно не Чернявин. Он проще.

– Опять иллюзии, Костя.

– Платон, он мне третью неделю дозванивается, а мне слегка не по себе, что я свинтил с их проекта.

– Он крышу искал.

– Я так ему и сказал, когда отказывался. Но по факту-то я сам свинтил. Может, поставить его финдиректором в холдинге и дать им с Зайцем на двоих процентов пять? Или три. Вроде компенсации?

– Ты понимаешь, что такое пять процентов, Костя? Это больше ста миллионов! Что за благотворительность?

Платону не хотелось добавлять, что они со Жмужкиным и самому-то Александрову дали акций больше, чем его кредит. Что значит – человек с государственными деньгами работать привык! Пять процентов туда, три – сюда. Слышал бы Жмужкин…

– Платон, мы же не мелочные люди…

– Не мелочные. Потому что цену деньгам знаем. И знаем, какой кровью они достаются. В холдинге ноги Чернявина не будет. Только через мой труп.

– Не потянет – снимем. Он ведь свой собственный новый бизнес в отрасли уже не начнет.

– Да мне чихать, начнет или нет. Мне не чихать, что эта гнида будет крысятничать, а ты нас с Борькой будешь спрашивать, где, вашу мать, дивиденды. Он у тебя, насколько я понимаю, сороковник намылился зажать!

– Значит, не возьмешь?

– Я же сказал: через мой труп. Тебе мало, что ты поставил личную подпись под двумя договорами залога, а они оказались полной лажей! Ни обременения в реестре, ни акций в твоем депозитарии. Тебе мало, что эта тварь, к которой ты испытываешь необъяснимое сострадание, оставила тебя с носом? Это твое дело. А мне сороковник изволь выдать. Я никакого кредита в придачу к акциям не получал.

Давно Александров не был так зол. Лоханулась Красовская, как же! Нет, Олечка, примадонна наша, не лоханулась ты, а по легкому срубить решила, в надежде, что пронесет… Но это все же не Чернявин. Александров полагался на свое знание людей больше, чем на факты. Факты – штука плоская, в отличие от оценок, многомерных настолько, насколько ты способен разглядеть грани. То, что Красовскую подговорил Заяц, у него сомнений не вызывало. Хотя какая разница, кто именно ее подговорил. Чернявин же согласился.

– Красовскую ко мне, – гаркнул он в селектор, не успев сесть за стол, – и Чернявина на завтра в график! На десять, другого времени для него у меня нет.

Красовская явилась, как всегда, с бумажками.

– Константин Алексеевич, мы на этой неделе еще с восемью концернами подписываем, вот, посмотрите, какие обороты в ближайший месяц…

– Ольга! Ты как кредит Листвянскому комбинату оформила?

Красовская мгновенно перестроилась:

– Как обычно! Кредитное соглашение с комбинатом. Поручители – два кипрских акционера. В обеспечение поручительства – договор залога акций комбината.

– Акции в нашем депозитарии хранятся? Ты проверяла?

– Должны быть в нашем, не помню…

– Выписку из реестра об обременении получила? Или тоже не помнишь?

– Из реестра? – замялась Красовская.

– Понятно. Говори честно, лоханулась или занесли?

– Давайте, я все же проверю… – Красовская пыталась еще что-то сказать, но когда Александров начинал распекать, остановить его было невозможно. Говорил он в таких случаях долго, накручивая себя и подавляя собеседника. Делал редкие паузы, смотрел в компьютер, переводя дух, но едва жертва произносила полфразы, снова начинал свой монолог, распаляясь все больше и больше. Красовская сидела, глядя на него преданными глазами, зная, что должна молчать.

– Что молчишь? – Александров, весь красный, взглянул на нее.

– Мы завтра же сделаем отметку в реестре об обременении. Это все, что я сейчас могу сказать. Не знаю, как это получилось.

– Отметку ты не сделаешь, потому что акции уже проданы Скляру, которому ты же открывала кредитную линию… И не ври, что забыла! Когда Скляру кредит открывала, где прописано целевое использование, в том числе покупка Листвянского, что ж не вспомнила?

Александров пошел на новый виток монолога:

– Я тебя, бля…. уволил бы на хер, чтобы ты сюда дорогу забыла. Но ты у меня сначала этот кредит вернешь. Будешь землю есть, это твой косяк… Нет, если хочешь, можешь сразу писать заявление. Вот бумага, пиши! Пиши! Не хочешь? Не думай только, что я покричу, потом успокоюсь и спишу на убытки. Занесли тебе, Оля! Я семь лет не верил, когда мне со всех сторон нашептывали…

Выгнав Красовскую, Александров долго не мог успокоиться. Эту сучку он теперь, конечно, выгонит. Но сорок лимонов на убытки списывать, когда сделка с Mediobanca на носу? К нему стал сочиться ручеек сотрудников, истомившихся за долгие часы обеда у Скляра и разговора с Красовской. График полетел.

– Не, Коль, я сначала разгребу, через часик, ладно. Лучше, через два.

Он выслушивал начальника службы безопасности, потом рекламщика, потом еще кого-то. Включился только, когда третий клиентский департамент сообщил, что кредит Ступянскому уходит в просрочку.

– А вы с Бугровым ему еще и второй собирались за моей спиной выдать. Что делать собираешься?

– Провел на проекте совещание. У них продажи идут, просто не так быстро, как рассчитывали. Просят растянуть кредит.

– Понятно. Лонгированные кредиты убытков не несут. Если их продлевать бесконечно. На сколько просят продлить?

– На год. Чтобы поквартально нам платить по двести вместо трехсот пятидесяти, как сейчас.

«Не так трагично, как я думал, может, и без дополнительных резервов обойдемся», – Александров выгнал клиентщика и закричал по селектору:

– Коля! Я свободен!

Коля тут же просочился через комнату отдыха и первое, что он произнес, было:

– Костя, давай махнем, день такой тяжелый был.

– Давай. Я у Платона часа три обедал… Это по холдингу… Потом, как добрый князь, с нашими головотяпами разбирался. А у тебя что?

– Да я сегодня на экономическом совещании по банковской политике от премьера оплеух огреб…

В девять Александров отпустил секретарей. В приемной уселся охранник, притушив свет. Банк опустел. В гараже оставались только две машины – Александрова и Трофимова. Они все сидели, проговаривая и заново проживая уходящий день, обсуждая премьера, Mediobanca, Жмужкина, Красовскую, Чернявина. И еще многое, многое другое.

Глава 12. Размен

Лида не помнила, как прошел день. Услышала только, что распахнулись ворота и во двор вкатил «лэндкрузер» мужа. Боже, уже восьмой час! Она что – весь день провела в своих мыслях? Даже холодец не поставила.

– Чего застыла? Дай выпить и холодца. И хрена побольше.

– Юра, я не успела холодец, он же полдня должен…

– Ни хера не делаешь, муж пришел, накормить не можешь! Что есть? – Муж открыл холодильник.

– Юра, пойди разденься, вымойся. Может, в бассейн сходишь? Я быстро. Через пятнадцать минут все будет готово.

– Какой, к черту, бассейн? Я жрать хочу. Где девочки?

– Так сегодня среда, они у бабушки ночуют.

Чернявин достал из буфета бутылку виски, плеснул в стакан. Лида спешно накрывала на стол, ставила закуски – ветчину, квашеную капусту, мисочку с икрой, соленые огурцы, копченую колбасу, лихорадочно думая, чем же еще накормить мужа.

– А борщ? Борщ будешь?

– Ну, если больше в доме ничего нет… А на второе пельмени. Пельмени хоть есть?

– Да, вечер не обещает покоя, – вдруг помимо воли вырвалось у Лиды.

Она от страха прикрыла рот рукой, но тут… муж влепил ей пощечину!

– Покоя захотела, сука, – прошипел Чернявин.

Лида с рыданиями бросилась в спальню. Муж ударил ее лишь однажды, много лет назад. Тогда она заявила ему, что если это повторится, она уйдет. Тогда он весь остаток дня просил у нее прощения, рассказывал про развинтившиеся нервы. Нет, он окончательно сошел с ума. Что бы сегодня ни случилось, он же влетел в дом, как полный психопат. Лида сидела на кровати. Слезы высохли, она обреченно думала, что, видимо, больше никогда не увидит никакой радости в жизни. Веселые пузырьки полопались… Она стареет, муж – злобный невропат. Если бы он хотя бы отпустил ее на работу, любую – переводчиком, редактором, да хоть библиотекарем. Было бы у нее дело, ходила бы она по улицам, видела бы других людей, наверняка среди них были бы и хорошие, интересные люди. Были бы хоть осколки жизни. А так – только обреченность загнанной лошади. Снует от мужа к девочкам, из столовой на кухню, угождает горничной и водителю, которых муж на нее науськивает.

Чернявин ходил из угла в угол, подливал виски в стакан, руками хватал ветчину, огурцы, колбасу. «В доме одни бабы, а еды никогда нет. Сволочь, какая сволочь! Клерком его сделать вздумал. Какая мерзкая ветчина, – он открыл холодильник, намазал кусок ветчины горчицей, – только с горчицей и можно жрать эту дрянь…»

Алекандров сказал себе «спокойно», когда в десять секретарь доложила, что явился Чернявин.

– Юрий Сергеевич, я сразу к делу. Оказывается, вы не выполнили обязательства по договору залога. Не внесли в реестр обременение акций. Короче, продали Платону Скляру без согласования с банком комбинат, который находится у нас в залоге.

Чернявин был готов к разговору. Он, как обычно, откашлялся:

– Да, Константин Алексеевич, я сам удивился, чего это Ольга Сергеевна не потребовала акции в ваш депозитарий на хранение. Но мы тогда торопились, чтобы к аукциону… А потом Скляр наехал. Я ему сказал, что акции заложены, но он угрожал… Думаю, он так и планировал – вас кинуть. Но кредит целенький. Успел с комбината вынуть, чтобы Скляр не дотянулся. Сидит на моей кипрской компании. Знал, что вы это оцените.

– Придется вернуть.

– Придется – верну. Если ваши сотрудники прошляпили, я не собираюсь этим пользоваться.

Александров не ожидал такой покладистости и сразу понизил градус разговора.

– Юрий Сергеевич, рад, что мы по-хорошему решили этот вопрос. Собственно, я хотел спросить, какие у вас прикидки на будущее. Может, мы сможем посотрудничать.

– Понятное дело, для того и вызвали. Места делите? Вам же в холдинге все руководство надо с нуля формировать. Первым лицом?…Из уважения к вам готов! С расчетом на перспективу… и на понимание.

– Юрий Сергеевич, акционеры не видят вас в составе руководства холдинга. Я другие возможности хотел с вами обсудить…

– Это что – Жмужкин против? Он же меня пятнадцать лет знает! Ааа… это Скляр против. За кого же они вас-то держат? – Чернявин почувствовал, как ярость, бешенство против этих зажравшихся сучар, этих разводил, захлестывает его. – Опять кидаете?

– Слушайте, не валяйте дурака! Я разве вам что-то обещал?

– А разве не вы требовали, чтобы я продал Скляру комбинат? Вы что, считали, что меня на улицу можно выкинуть?

– На улицу никто вас выкидывать не собирается. На госслужбе поработать не хотите?

– Чего я там забыл? – при этих словах Константин невольно вспомнил Шарикова. – А кем?

– Думаю, неплохо было бы, если бы вы поддержали отрасль на уровне правительства.

– Министром природных ресурсов посадите? – оживился Чернявин. – А что… Если на пару со Скляром похлопочете… С его-то тестем, вообще не вопрос.

– Министром исключается, а вот замом… – Александрову становился противен этот разговор. – Предлагаю завершить неприятную ситуацию с кредитом, договориться о вашем переходе на госслужбу, и мы продолжим сотрудничество. Тяжбы нам не нужны, а человек в исполнительной власти, которому мы доверяем, – нужен, и даже очень.

– А что? Ведь складно все выйти может, – у Чернявина на носу выступили капли пота. – Вы меня замом по лесу в Минпром, а я вам… Я вам верой и правдой. При этом у вас на крючке, вы посадили, вы и снимете, – Чернявин засмеялся, не замечая, как слюна брызжет на бумаги, как Александров морщится. – Вам и за кредит беспокоиться нечего. Я – вот он, весь ваш, весь на виду. Отработаю…

– Постойте, по кредиту мы же договорились!

– Интересно, мне что – из бюджетной зарплаты его выплачивать?

– Почему выплачивать, просто верните, и все.

– Нет, ну как же… Если б в холдинге… А раз…

– Вы же только что сказали, что вернете кредит!

– Сказал. Если скажете вернуть, верну. Как пришлете уведомление о досрочном взыскании, так сразу… Но при новом раскладе очень прошу не взыскивать. Какое тогда сотрудничество?

– Это как? – опешил Александров.

– Ну… зачем взыскивать? Я готов личную гарантию выставить.

– То есть под честное слово?

Зря, зря он взялся за устройство судьбы Чернявина! Видно же, что за человек.

– Константин Алексеевич, вы ж меня не просто так на госслужбу отправляете. Ведь понятно, для чего. Это, считай, подъемные, что ли… Полежат у меня на оффшоре, я их покручу годика два, а лучше три… ну и тут чего-то подкопится тем временем, – Чернявин помимо своей воли скорчил гримасу, как будто подмигивая Александрову. – А я сейчас вам личную гарантию, чтоб вам резервы не создавать… Это для аудиторов. А так – ну по понятиям-то, ведь мы ж теперь одна команда.

– Юрий Сергеевич, кредит мы взыскиваем, а вам я смогу, думаю, через какое-то время предложить достойную должность. На офшоре крутить будете, что от Скляра за комбинат получили.

– И жить на зарплату?

– Так, всё, – Александров хлопнул рукой по столу. – Кредит назад, про место в министерстве я поговорю. Но не думайте, что мы пустим вас в свободное плавание. Мы со Скляром вам своими людьми поможем.

Александров подумал, что неплохо было бы избавиться от пары собственных менеджеров, но так… отпустив их не очень далеко, и чтоб помогали. И за этим психом приглядывали.

– Какой у меня выход, – сквозь зубы ответил Чернявин. – Вынужден согласиться, раз уж так…

Сейчас он сидел на кухне, снова прокручивая в голове этот разговор. Потом схватился за телефон.

– Дим, да, я… Завтра встретиться надо! Что значит «день забит». У меня тоже забит. Подъедь, давай, в «Ла Маре», потолкуем.

Плеснув виски в стакан, Чернявин выпил, почувствовал, что наконец начинает отпускать. Кредит Александров долго с него будет взыскивать.

Лида лежала в кровати уже без слез, уставившись в стену. «Третий год хочу обои переклеить… Ни сил, ни настроения… За окном стемнело, уже десятый час, наверное. Что с ним происходит? Странный разговор насчет Австрии, заявлениие, что с Александровым будет работать, а сейчас эта злоба! Он снова попал в переплет. Врагов у него немало, с его-то характером». Лиде хотелось думать совсем о другом. Она прикрыла глаза…

Мамина дача. Любимое место. Жаль, что теперь некогда туда ездить. Скрипучие крашеные полы, застекленная веранда, воду надо было таскать из колодца. Вокруг дома – заросли сирени, которая ранним летом тревожно стучится в стекла полуоткрытых окон. Лида плавает в этом запахе, сидит на веранде, зарывшись в конспекты. Сессия, экзамен… да, точно, по философии. Костя приехал, не предупредив, с шампанским, с ранней клубникой и огромным тортом.

Она лежала в постели, обессилев от его ласк, а он кормил ее клубникой. Потом пошел сам делать омлет. Они сидели на террасе, ели омлет, к запаху сирени добавился тонкий, нежный такой запах укропа, по крыше стучали крупные капли июньского, еще холодного дождя. Дождь все шел и шел, они снова залезли под одеяло. К вечеру, когда в окна ворвался внезапно потеплевший пряный воздух, сделали над собой усилие, стали одеваться. Лида нашла папины сапоги для Кости. Мокрые песчано-гравиевые дорожки, редкие, сочные капли с веток, запах хвои.

– Кажется, что грибами пахнет, – сказала она, чтобы не говорить о нежности, разлившейся по телу, еще не остывшему от любви, от невозможного счастья. Так хорошо не будет уже больше никогда. Щемящее чувство хрупкости их любви отступало только тогда, когда Костя ее обнимал.

В кухне уже который раз хлопнула дверца холодильника. «Нет, не пойду… не могу видеть», – мелькнула мысль, и тут раздался шепот Кости: «Лида…» Она резко села на постели. Знала, что показалось, но голос был таким реальным, что невольно она стала озираться. «Лида…» – прозвучало снова. «Глюки… так можно и с ума сойти, уже голоса слышатся». Лида с трудом поднялась, прошла в ванную и встала под душ. Долго стояла под горячими струями. Намазала себя кремами, вернулась в спальню, надела ночную рубашку, свернулась калачиком под одеялом. Закрыла глаза и стала снова думать о Косте, почти счастливая.

Глава 13. Сделки-проделки

В «Ла Маре» было многолюдно. Заяц причесывался перед зеркалом, послав метрдотеля на второй этаж проверить, готов ли его обычный стол – у перильцев, откуда удобнее обозревать окружающую действительность. Завсегдатаями ресторана были именно лесники – может, потому что хозяин ресторана занимался еще и экспортом леса. Тут терли терки лесозаготовщики, владельцы фанерных и картонных заводов, бумажных и целлюлозных комбинатов, производители стройматериалов и мебели, постоянно снующие в Москву решать вопросы. Чернявин заметил крупнейшего лесоперерабатывающего магната из Хабаровска. «Надо же, Староверов пожаловал. А мне не позвонил… Небось все уже прослышали, что комбинат тю-тю. Небось списал меня со счета».

Чернявин сам удивился, как почти мгновенно чувство мерзостного унижения сменилось приятным возбуждением. Едва не рассмеялся в голос. Ха! Поспешил Староверов-то! Во дурак! А эти остальные, козлы, вон их сколько! Сидят, жрут и не знают еще, что скоро все они к нему придут. В ноги кланяться, просить, предлагать… На стульях ерзать, в глаза заглядывать. Что такое комбинат, который он к тому же дважды обкэшил, по сравнению с властью над всеми этими, жрущими! Административный ресурс, ха! Это посильнее актив! Раньше он носил, а теперь ему будут носить.

– Пошли, жрать охота, – Заяц толкнул Чернявина в бок. – Чё озираешься, будто в первый раз тут? Ищешь кого? Давай по граммульке.

– Да не..

Чернявин не мог оторвать глаза от обедающих. Скоро они все поймут…

– По граммульке? А давай! Мне этого… «маккалана», грамм сто пятьдесят.

– Повод есть? – заинтересованно спросил Заяц. – Вчера у тебя такой был голос, я подумал, стряслось что.

– Стряслось… Голос у меня… совершенно был нормальный. Сейчас главное – все по нотам разыграть, – Чернявин пригнулся к столу, выразительно глядя на Зайца. – Можешь с Красовской договориться, чтоб взяла дополнительно к договору залога мою персональную гарантию и еще на годик забыла про взыскание? Просто забыла, и все. Можешь?

– Ах, Юрочка, вот оно что! А что через годик?

– К тому времени новый счетчик закрутится. Считай, что это мне отступной.

– Это Александров так вопрос поставил?

– Если б он, я бы тебя не высвистывал.

– То есть не поделился бы…

– Тебе, Дим, только делить. Сделай, а?

– Не знаю… Не думаю, что Красовская на себя такой риск возьмет. А сколько?

– Процента два готов.

– Два с половиной. Лимон, цифра круглая. И нечего глаза топорщить, Юрочка.

– Дима, это грабеж. На мне же еще проценты по кредиту.

– Юрочка, кто же неволит? Возвращай кредит, не будет процентов! Ради сороковника на крюке сидеть?

Чернявин промолчал. Рано еще Зайцу рассказывать, кто у кого на крюке. Будет Чернявин проценты платить – придется Александрову кредит лонгировать. Не станет же он взыскивать с госчиновника, от которого они со Скляром зависят, Подумаешь, кредит в сороковник при капитале Русмежбанка! Кто заметит?

Катюня не встала к завтраку. Константин решил не трогать ее, сам распорядился, какие рубашки взять в машину, сварил себе кофе – с утра видеть не мог ни кухарок, ни горничных. Бросив охраннику «погнали!», в машине принялся за кофе с бутербродом, но мысли сверлили. С женой надо что-то делать. Издательство ее уже не занимает, последний альбом – о чем же он был? О Серебряном веке, кажется. С кем-то она поскандалила, кто-то что-то напортачил, подарочные экземпляры Русмежбанк раздарил к Новому году – почти тысячу, а в магазинах книга продавалась плохо. Катюня скисла…

Накануне все началось, как обычно, с разговора о Лондоне, он слушал вполуха, уже твердо решив, что Сергею пора возвращаться. Потом обычные упреки: «Я тебя совсем не вижу, ты не интересуешься моей…» Но впервые все кончилось битьем посуды, криками, чтобы он вызвал «скорую»… Константин мерил Катюне давление, отпаивал валокордином, та требовала грелку, чай с лимоном, «скорую», рыдала… Когда она стала царапать себе грудь, он не выдержал, тряхнул ее за плечо: «Немедленно прекрати. Вставай!» Катя, спустив ноги с кровати, взглянула на него бессмысленно-ненавидящим взглядом и, взяв шлепанец, ударила его по лицу. Он еле удержался, чтобы не дать сдачи, но тут же обнял, испугался, что сделал это грубо, прижал к себе. А она все рвалась из его рук, что-то выкрикивала… «Все, ш-ш-ш, прости меня, успокойся… нельзя так… прости меня… Но так нельзя, понимаешь… И причин нет, поверь мне, Катюня…». Она еще покричала, что он ломает ее жизнь, похлюпала носом с полчасика, еще три раза голосом умирающего потребовала чаю, а часам к двум ночи вышла в халате на кухню и предложила распить бутылку беленького, которую они и уговорили под Катины рассуждения о том, как исковеркана жизнь.

Александров уставился в окно, мимо проносились елки, сосны… Рыхлая земля уже подсыхала, через прелую хвою пробивался мох… Катюню над чем-то занять, это ясно. Вопрос – чем и как? Хотя, когда она изводила его своими требованиями – там помочь, этому позвонить, собрать деньги на новый альбом, добиться, чтобы на презентацию непременно пришли те да эти… Да, он гасил ее, надо признаться, а как по-другому? Какого рожна ей надо? Фитнес дома надоел – ради бога, есть World Class. Не хочет туда – пусть инструктора домой ходят. На участке корт, которым никто не пользуется. На приемы водит – плохо, надоело «лицемерие». Не водит – опять плохо, заточил в четырех стенах. Где та Катюня, с которой он счастливо прожил первые десять лет? У всех, наверное, так.

Привычно затренькал телефон.

– Скажи, я на встрече, – он сунул мобильный охраннику.

– Вас слушают, – дежурным голосом ответил в телефон охранник. – Да, передам. Николай Николаевич просил перезвонить, – сказал он, обернувшись к шефу.

– Ага… – Даже с Колей не было охоты говорить.

Через полчаса он шел по гулким коридорам Центробанка к приемной председателя.

Алексей Михайлович Пригожин встретил его, как обычно – доброжелательно. Высокий, худой, с морщинистым лицом и набрякшими мешками под глазами, безэмоциональный человек, ни рыба ни мясо… Больше всего не любит принимать решений, чтобы, не дай бог, не подставиться. Но и отказывать не любит, врагов наживать. Мастерски заматывает любой вопрос. «Все ведь известно заранее», – повторял себе Александров.

Встреча предстояла вязкая и безрадостная, но сделку с Mediobanca надо двигать, обкладываться согласованиями, причем, казалось бы, и необязательными. Вроде кому какое дело, что он в собственном частном банке продает двадцать пять процентов. Но не в этой стране! Тут это – идиотское слово придумали, – системный банк! Да еще в нем столько счетов госкомпаний.

– Михайлыч! Как дела? Чего ждать на рынке? ЦБ нам сюрпризов не готовит?

– Приветствую, Константин Алексеевич, рад! Чай будешь? Сказал девочкам в приемной уже или… – Пригожин потянулся к селектору.

– Сказал, сказал, – Александров запасся терпением, зная, что Пригожин будет долго ходить вокруг да около. – Что с рублем? Крепко держишь?

– Как подвигаются переговоры? Это хорошо, что хорошо. Mediobanca получить акционером – неплохо. Наверное… Живые деньги. Но вот скажи, – Пригожин отхлебнул чай, – почему именно они? Citibank или Deutsche было бы солиднее, не считаешь?

Александров терпеливо слушал демагогию Пригожина. Ах, Алексей Михайлович, даже лексикон партсобраний сохранил!

– Может, не гнать лошадей? – продолжал Пригожин. – Не спеша все подготовить и провести открытый тендер… Мы тебе проспект эмиссии утвердим, и ты эти дополнительные акции продашь. Прозрачно чтоб все.

Александров терпел, на провокацию не поддавался. Какой тендер, среди кого? Это же не укроп – по семь копеек не отдам, кто десять даст… Сколько они международных банков перебирали с Колей! У инвестора должен быть конкретный и очень понятный интерес. И он есть именно у Mediobanca, а не у банков вообще. Потому что и он сам, и итальянцы делают ставку на крупный корпоративный бизнес, на потенциал именно российских промышленных активов.

– Алексей Михайлович, ты прав, как всегда. Банк, хоть и частный, но идет в русле экономической политики правительства, ему доверено решение многих государственных задач…

– Хорошо, что ты это понимаешь.

– Да… Продешевить нельзя. Это benchmark для всего российского рынка. Мы нацелены на цену в семь. То есть сорок процентов надбавки к капиталу.

– Сорок? Несерьезно это, Константин. Твой банк надо с надбавкой в шестьдесят оценивать. Капитал у тебя крепкий, государство тебя оборонкой и бюджетом подпирает. Сорок процентов… Какой же это, как ты выражаешься, «бенчмарк»? А по-русски сказать уже не можешь? Планка! Ставишь ты себе, Константин Алексеевич, заниженные планки, так думаю.

Александрова корежило от этих совдеповских клише. Ведь профессиональный банкир! Какие шестьдесят процентов? Таких цен нет и уже не будет. И слово benchmark он как будто вчера услышал, экзотика это для него, видите ли.

– Алексей Михайлович, у нас с вами общие задачи. И не только в этом вопросе, но и в целом, в стратегической перспективе. – Александров пустился в ответную речь, произнося политкорректности на автомате. – Чтобы никто нас ни в чем не мог упрекнуть, подобрали первоклассный консорциум для проведения оценки. По самой верхней планке. Аудиторы Ernst & Young на пару с инвестиционным банком JP Morgan. Кто после этого скажет, что оценка не объективна?

– Ну, чем выше, тем лучше…

– Алексей Михайлович, ну ты даешь! Не «чем больше», а в рынке. Потому и берем не ООО «Тверская оценка», а Янгов с Морганами.

– Ну и что ты от меня хочешь?

– Одобрения…

– Еще скажи, утешения, – рассмеялся Пригожин. – Я тебе не батюшка.

Александров протянул ему бумагу. «Председателю Банка России, Пригожину А.М…В настоящее время ОАО «Русский международный банк» ведет подготовку к проведению дополнительной эмиссии… для проведения независимой оценки рыночной стоимости банка… консорциум… Это позволит…»

– Хорошая бумага. А мне она зачем? У тебя акционеры есть. Достаточно одобрения Наблюдательного совета.

– Леш, тебя что, убудет? Да, прокладываюсь, прямо говорю. Пусть все видят, что оценщики выбраны правильно, все на высшем уровне.

– Почему я должен твоих оценщиков утверждать?

– Считай, что это моя личная просьба. Или считай, что справедливая оценка Русмежбанка – это вопрос регулирования всей отрасли, как приятнее. Мне потом легче будет утверждать основные условия сделки.

– Сделки, сделки… проделки…

– Наложи резолюцию «согласен».

– Что она тебе даст?

– Тогда «не возражаю»…

С резолюцией Александров рванул в банк, душа в себе злость. «По каждой плевой резолюции, ёлы-палы…» Зато теперь можно и нужно писать вице-премьеру. О стратегии банка, о наращивании финансирования приоритетных для экономики отраслей, ну и о Mediobanca помянуть между прочим… К «папе» с оборонкой, к Строганову – с его любимой модернизацией. Чем Строгонову перед «папой» отчитываться? Вот лесом и отчитается. Заодно, как бы между делом, проговорит с ним и второй вопрос. Муделя же этого, Чернявина, надо пристраивать. Человек мутный, но… Вакансия есть? Есть. Кандидат другой у него есть? Нет. Кредит без скандала вернуть нужно? Нужно. Еще одного своего человека в правительство посадить повредит? Вот это не повредит точно! Ну да, не свой. Но, во-первых, этого никто не знает, а во-вторых, крюк на него есть.

– Девчонки, добивайте приемную Строганова насчет встречи! – прокричал он секретарям в телефон. – Коля просил набрать? Давай.

– Костя! Насколько все легче пошло после твоего похода! С международным отделом договорился, они ставят подписание меморандума с Mediobanca в программу визита премьера в Италию. Денис Иванович поддержал, все же редкий он человек.

– Теперь следи, чтоб не выкинули, – хмыкнул Александров.

– А ты – чтоб поездку не отменили, – хохотнул Коля. – К концу той недели стоит к Mediobanca слетать, напрячь Скипу. Пусть со стороны Берлускони культурку на себя какую-нибудь натянет.

– Надо, – вздохнул Александров, – жен возьмем. Катюня все в Лондон рвется, но какой мне сейчас Лондон? Может, ей хоть Милан поможет на время.

– Ты когда в банке будешь?

– К вечеру только. Еду к главному кадровику страны.

– Кого и куда теперь сажаем?

– Сажаем, Коля, сажаем. В контексте этого предмета и главные вопросы еще разок проговорим. Оно всегда легче, в контексте-то.

Александров нажал «отбой», и тут же телефон зажужжал снова.

– Константин Алексеевич, приемная Скляра говорит, что он вам не может дозвониться. Что им сказать?

– Пошли их на х… Ты же дозвонилась.

– Екатерина Владимировна звонила еще. Говорит, у вас телефон отключен. Что ей сказать?

– То же самое… Нет, наберу ее сейчас… Катюня, ты встала? Тебе получше? Хочу тебе встречу с министром культуры устроить. Может, ты какую программу на «Культуре» замутишь или альбом последний за границей издашь через Роспечать? Встряхнись, малыш! Ну почему лекцию! Просто беспокоюсь. Да-да, сегодня точно не поздно. А на следующей неделе мы снова в Милан. Полетишь со мной? Ну Катюня… Не получается у меня пока в Лондон, скажи Сережке, пусть к нам в Милан. Ну как это он один не может? Да нет, у меня есть время… В банк еду, пока могу с тобой говорить. Катюня, ты слышала? Мы на следующей неделе снова в Милан поедем… Да, с Колей, с Аней… Ну… не хочешь в «Ла Скалу» – не надо… А что хочешь? Катюня, ну зачем ты так? В Лондон тоже съездим, но попозже. Позвони Сережке. Ну, как это он тебя не послушает? Тогда он и меня не послушает.

Александров нажал «отбой» со словами «сейчас разъединится, Катюня, в гараж заезжаю» – и пулей выскочил из машины. Поездка к Пригожину съела почти полдня. Секретарь доложила, что к семи вечера его ждут на Старой площади, а после девяти, если сложится, может успеть и к вице-премьеру.

Он снова подумал, не совершает ли ошибку с Чернявиным, и вдруг ощутил в душе ту самую мертвую пустоту. Провал, выпадение из жизни на несколько минут, когда кажется, что мертв, и только сама мысль, что мертв и стал пустотой, – только она сигналит, что еще жив, еще тут. Лет десять-пятнадцать назад пустота накатывала часто, а потом все реже. В последние годы он уже решил, что избавился от нее. Сейчас эта пустота почему-то ассоциировалось с Чернявиным. И еще с поездкой к Скляру на озеро Гарда.

Глава 14. Мертвая пустота

Шестнадцать лет назад они с Катюней и с грудным Сережей были в Южной Африке, в первой загранкомандировке после распределения в МИД. Вилла в окрестностях Йобурга, где их поселили на пару с другой семьей, казалась роскошью. Сосед Ваня Крылатов служил в резидентуре при посольстве…

Сильно тогда Ваня перешел ему дорогу. По-подлому перешел. В Йобурге в девяносто четвертом у Александрова не было сомнений, что он поступил правильно, единственно разумным образом. Ведь было тошно смотреть, как Ваня интриговал против него, как подставлял исподтишка своего непосредственного начальника, который покровительствовал Константину по линии СВР. Александров подловил его на о-о-очень большой оплошности. И накатал бумагу. Ваню убрали в течение двух недель. Причем руками МИДа, а не родной конторы.

Все было правильно. Ощущение мертвой пустоты застало его врасплох.

Через год Константин вернулся обратно дожидаться нового назначения, увидел Россию середины девяностых, безбрежье возможностей, плюнул и остался. Не думал он, что мертвая пустота поедет за ним в Россию.

Коля со своим тогдашним дружбаном уже три года раскручивали собственный банк, Александров примкнул к ним. Колин дружбан против третьего партнера вроде не возражал, но Александрову нужен был простор… Дружбан в параллель затеял приватизацию завода по производству турбин и к этому вопросу ни его, ни Колю подпускать не хотел. Впрочем, они и сами не рвались, уже сделали ставку на банк – масштабный, на уровне лучших стандартов. Нет худа без добра – турбины, как и все в этой жизни, подвернулись, будто по заказу.

Они с Колей считали, что все справедливо. Акционерное общество «Турбины» их бывший партнер получил, а за те деньги, которые он из банка на свои «Турбины» вывел, крючкотвор Коля нашел, как отобрать у дружбана почти две трети его акций. «Турбины» прочно засели бесправным миноритарием в Русмежбанке с тринадцатью процентами или около того. Колин дружбан остался разменом недоволен, и что из этого? За все же надо платить. При его «Турбинах» дивиденды от банка – как слону дробина.

После этого Александров с Колей дали себе зарок: «Все. Больше никого и никогда не кидаем. Рынок – не совок. Как ты с другими – так и другие с тобой».

С годами Александрову становилось все легче принимать жесткие решения и все сложнее не думать при этом, кого и как они затрагивают. Он становился все более мягким, порой излишне щепетильным в личных отношениях. Замаливал мертвую пустоту, заговаривал ее, изгонял из собственного нутра, а она подступала к горлу, как изжога. Выполнял обязательства, отвечал за базар, выгонял сотрудников за вранье. На репутации банка не должно быть пятен. И Красовскую выгнать к черту. Чего тянуть?

Александров подписывал очередную кучу бумаг, которую секретари сунули ему на выходе, а внутренний голос все бормотал холодным шепотком, что с Чернявиным он еще нахлебается. Надписывал поручения на докладные, отвечал на звонки… Чернявин напоминал Ваню Крылатова. Та же мелочная паскудность, та же неспособность понять – даже задуматься! – что жизнь масштабнее, чем видно с жердочки, откуда только и можно срать на голову сидящим ниже. Мысли эти совершенно некстати. Он едет с классным кадровым предложением. И опять ждать, опять по кабинетам околачиваться, домой рано не попадет, хоть и обещал… Нескладный день.

Утром Александров разгребал новые завалы, образовавшиеся… За ночь? Чёрт их знает, когда они успевают образоваться. К вице-премьеру он после Старой площади не попал. Приемная сообщила, что его ждет к ужину директор самого крупного тульского завода, который внезапно нагрянул в Москву и настаивал, что они еще в Туле договорились. Александров отодрал приемную за накладку – могли сами догадаться и еще вчера предупредить тульского директора, что, дескать, планы изменились, шеф уезжает, скажем, в Минск. Пришлось тащиться на ужин, а вечером снова до поздней ночи выслушивать Катюню. С утра из машины орал на валютный контроль – накануне тульский директор нажаловался. Вызвал их срочно к себе, потому что проблема была нешуточная – банковские уроды выставили косую гарантию, тульчане не могли начать отгрузки в Анголу. Что за манера тянуть до последнего, а потом нестись в Москву решать проблемы за ужином? В Туле телефонов нет, что ли?

Он глянул в график и понял, что Чернявин, которого он вызвал на десять, торчит в приемной уже почти час.

– Приветствую, Юрий Сергеевич, извините, небольшой форс-мажор с утра. Как она, жизнь свободного человека?

– Это, по-вашему, свобода? Активы отобрали, а долги оставили.

– Верните кредит – и нет долгов, – Александров потянулся к селектору набрать Красовскую, но Чернявин произнес:

– Константин Алексеевич, не томите, скажите: «да» или «нет»?

– Что «да» или «нет»? – Александров опешил от глухого страдания в голосе Чернявина. – Простите… Вы о кадровом вопросе?

– О чем же еще?! – воскликнул тот.

– Для этого вас и позвал. Принципиально согласовано. Пишите заявление на премьера, начинайте оформляться, пока готовится распоряжение прави…

– Как правительства? Министры назначаются Указами Президента!

– Юрий Сергеевич! О должности министра вообще вопрос не стоял. Согласовали вас принципиально на вакансию, какая в данный момент имеется, и занять ее – в наших общих интересах. Замом министра по природным ресурсам в Минэкономике.

– Как в Минэкономике?! Обещали же в Минпром?

– А в Голливуд я не обещал? – вырвалось у Александрова. – А то я уже сомневаюсь.

– Какой ресурс в Минэко, сами посудите! Штаны протирать и записки аналитические готовить?

– Удивительный вы человек, Чернявин, – Александров почувствовал, как к горлу подступает ярость, а за ней – мертвая пустота.

Как же этот гаденыш похож на того… Он сморгнул наваждение.

– При делах хотите быть, не при бумажках? Мне на пальцах разложить надо? Ваша задача – помогать нам с холдингом. Включая законопроекты и, как вы выразились, аналитические записки. Не хотите – не надо. Отдадите кредит, и мы с вами больше не знакомы.

Он уставился на Чернявина своим знаменитым «строгим» взглядом, от которого цепенели сотрудники, терялись самые матерые переговорщики…

– Опять, выходит, кинули, – желчно произнес Чернявин.

– Что? Не слышу.

Александров наблюдал, как Чернявина крутит. С ним не только в разведку, даже на прогулку отправляться не стоит, прав был Скляр. Но теперь-то что говорить? Он напряг стольких людей, так упаковал Чернявина в сетку мелких разменов и интриг, что просто выгнать его взашей станет гораздо большим неудобством, чем завершить его внедрение в Минэко.

– Юрий Сергеевич, – почти спокойно произнес он, – работать нам с вами надо конструктивно. Давайте без эмоций… Комбинат вы продали себе не в убыток, кредит возвращать не спешите. При чем тут «кинули»?

– А как мне его теперь возвращать – из зарплаты, что ль? Да и у вас рисков никаких, я у вас под контролем, считай – на крючке. В порядке компенсации морального ущерба.

– Чернявин!.. Оформляйтесь быстрее и приступайте. Я холдингом рулить не собираюсь, у меня своих дел по горло. Задачи вам ставить будут Скляр со Жмужкиным. Платон Валерианович свяжется с вами, когда найдет время.

Когда найдет время… Посмотрим… посмотрим, как они через полгодика будут разговаривать и кто для кого будет время искать. Те, помельче, из ресторана – они-то прибегут сразу, и недели не пройдет. А эти-то по ресторанам не шляются, у себя под матрасом жуют отхомяченный кусок… Он им должен свою должность отрабатывать – так они вопрос поставили. Они его нагнули ниже… не плинтуса даже… За земляного червяка держат. Но и до них очередь дойдет, с его нынешним-то ресурсом. Как иначе? Прибегут, куда денутся. Не сейчас – так чуть позже. Но прибегут…

– Чернявин, как вопрос с кредитом решать будем?

– Чё?.. – Чернявин поднял глаза на Александрова. – Мне что, на зарплату Минэко жить?

– Вы этот вопрос уже задавали, – через силу произнес Александров. – Максимум, на что я готов пойти, – это двадцатник. Половину кредита назад, вторую готов лонгировать…

– На четыре года? – почти утвердительно спросил Чернявин.

– На полгода и потом каждые полгода снова, если Скляр будет доволен вашей работой.

– Получается, что я за двадцатник у вас должность купил?

– За какой двадцатник?

– За тот, который я вам вернуть должен. А что такое двадцатник? Это сотка годовых, даже если под пять процентов! На это я, по-вашему, жить должен? Двух дочерей растить?

На столе у Александрова тренькнул селектор.

– Что, Наташ? Приемная Строганова? Соединяй, конечно.

Тут же зазвонил аппарат первой АТС. Александров снял трубку.

– Да, Ольга Борисовна, одну секундочку… – он прикрыл трубку рукой. – Юрий Сергеевич! Растите дочерей на мои двадцать и на сорок, которые от Скляра получили. Все, разговор окончен. Я больше вам ничего не должен. Да, Ольга Борисовна, соединяйте…

«Редкий скот, – с этой мыслью Чернявин тихонько вышел из кабинета. – Еще не знает, что его ждет. Думает, я все это ему спущу. За земляного червяка меня держит, гнида… Я его по миру пущу. Найдется и на него… с насечкой. И компра найдется, и недруги – все найдется, не меня ж одного он переехал. По миру пущу, это точно. Чужими руками, понятное дело. Придут и закажут. И еще бабла дадут. Было б кому заказать… А кому, как не мне, которого он порвать решил. Многие найдутся, кто его самого порвать захочет…»

…Следователь развернул монитор компьютера. На экране замелькали два лица, и картинка сразу замерла. Раздался смех.

«…На бумаге писать тут нечего. Разве что в трех экземплярах и третий сразу в МВД. Как именно вы выполните мой заказ – дело ваше. Задание вы поняли, я ваши условия – тоже. Плачу восемьдесят штук, сорок – завтра, остальное – после решения вопроса. Фото у вас есть. Адрес дачи будет отправлен вам завтра. Поручение должно быть выполнено в течение месяца. Связь буду…»

На этих словах видеозапись прервалась.

– Вы узнаете себя, мистер Хитроу? Это ваш голос?

– Возражаю, – вмешалась адвокат. – Запись явно смонтирована. Нет ни начала, ни конца.

– Вы правы, нет ни начала, ни конца. Нет видеоизображения собеседника мистера Хитроу… Но запись не подвергалась монтажу, она просто обрезана. Разумеется, мы направим ее на экспертизу в ходе дальнейшего следствия…

Глава 15. Свой среди своих

Первые месяца два работы в министерстве Чернявин приходил домой за полночь, рявкал на дуру Лидку и валился спать. По вечерам бродил по пустеющему зданию, по кабинетам замов, начальников департаментов, присматривался, на кого сможет опереться, кого – просто использовать. Скляр поставил ему задачи решаемые. Внести две поправки в Лесной кодекс, обеспечить таможенные льготы Самбальскому ЦБК. Завел какую-то песню про то, что именно на Самбальском надо разворачивать производство мелованной бумаги. Это Чернявин уже слышал от Зайца. Но Заяц, понятное дело, – пустобрех. Так, оказывается, и этот конь в пальто – не лучше. Чушь полная, годами будут переговариваться с иностранцами, потом долгострой. А на фига, когда можно качать себе целлюлозу и качать? Таможенными льготами с его же помощью обложиться, и… через пять-шесть прокладок подставных фирм… Качать, не перекачать. И зачем нужна мелованная бумага непременно своя? Покупали всегда в Финляндии, никто и не парился. Всех устраивает. Но Скляру надо выпендриться, на международных форумах светиться. Ни в жизнь не сложит он такой проект. Но это не Чернявина забота.

Вот нарыть с помощью Росимущества нарушения приватизации Самбальского – задача понятная. Скляр тогда оставит старику-директору процентов десять, а остальное выкупит за треть цены. Старик мудрый, быстро все поймет. Лучше деньги, хоть и небольшие, чем от уголовки за немереные бабки отмазываться.

«Мне только надо найти нарушения при приватизации, а как Скляр у старика будет акции отбирать – не мой вопрос, – прикидывал Чернявин. – Все ж на на моих глазах происходило: я Листвянский акционировал, а старик – Самбальский. В одно и то же время, по одной и той же схеме. Известно, как он акции выкупал у администрации. А с «трудовым коллективом» вообще не парился. Отобрал у быдла ваучеры за тринадцатую зарплату и закрыл вопрос. А быдло и радо было, и ни одной жалобы на старика не настрочило. Вот и подумай, справедливо или нет? Зачем быдлу акции? Старик тоже не бог весть как ими распорядился, в комбинат за двадцать лет только крохи вкладывал, пару раз котлы менял, и этот… башмак австрийский недавно поставил. Комбинат лежит в грязи, а старик и ухом не ведет. А чего ему ушами возить-то, он же не Заяц…»

От этой мысли Чернявин развеселился.

Он уже без сожаления вспоминал свой Листвянский комбинат. Как крутился, изворачивался, вечно страшился прогадать, боялся попасть под раздачу… Какую раздачу? А хрен его знает. С такими, как Александров, Скляр и Жмужкин ухо всегда востро держать надо. А те, другие, помельче – они тоже, бля, не лучше. И каждый, главное дело, упирает на партнерство, на берегу договариваться предлагает, а в итоге все равно кидает.

В министерстве справедливей. Бумажки переложил, с сослужицами днем чай попил, на заседании поспал, приехал, наорал, чтоб министру все написали, погонялу над ними поставил, а вечером душевно с правильными мужиками поквасил. Народ спокойный… Молодежь, правда, шебутная, все роют носом. Кто за карьеру, кто бабки намывает. Не понимают, что им до таких, как Чернявин, еще расти и расти. Он сразу ставку на кадры постарше сделал, вокруг полтинника. Те его за своего признали, и хотя пока серьезных дел у Чернявина с ними не было, понимание в глазах читалось. С Чернявиным и попилить безопаснее будет, чем с этими шебутными, у которых шило в заднице, и никогда не знаешь, какой крендель они выкинут.

– Лида, – гаркнул он, войдя в дом. – В пятницу думаю мужиков с работы пригласить. Проставиться, прописаться на новой работке. Ты давай, чтоб все чин-чинарем. Чтоб сразу поняли, что практически к олигарху в дом попали. Но с душой, чтобы сразу увидели, что я им свой. Свой, понимаешь?

– Юра, – спросила Лида, – ты когда найдешь время о Маше поговорить?

– А что случилось? – встревожился Чернявин.

– Ничего особенного, но уже лето на носу. Осенью последний класс. Что с университетом будем делать?

– Какой университет? Пусть в консерваторию идет, а потом замуж выходит.

– Юра! Ее не возьмут в консерваторию. Очень прошу тебя, посмотри на вещи трезво.

– Если я решил – возьмут.

– Не хватает ей таланта для карьеры исполнителя. Не дано ей, пойми. И сама она не хочет.

– Как это у моей дочери таланта не хватает? Не соображаешь уже? Решим вопрос.

– Юра, пойми, она не хочет. Нет у нее достаточного дара и желания покорять публику. А публику не обманешь. Ты хочешь, чтобы она в оркестре играла?

– Хочет, не хочет… Какая публика, какое покорение?.. Кончит консерваторию, замуж выйдет и пусть детей растит. А на рояле для себя и мужика своего играет.

– Как ты не понимаешь, – Лида сжала руки. – Она боится к тебе подойти с этим. Она хочет в университет на исторический. Не нужна ей консерватория.

– А исторический нужен? Будет, как ты, библиотекарем?

– Не понимаю, при чем тут библиотекарь и зачем ты меня унижаешь. Не знаю, зачем ей исторический, и не уверена, что она сама знает. Она – то об историческом говорит, то о Финансовой академии. Я думаю… Ты выслушай, не вскидывайся, пожалуйста…Ей неплохо бы за границей поучиться. Язык подтянуть, разобраться, что именно ее привлекает.

– Язык? В Англию ее хочешь отправить, в этот разврат?

– Юра, это ты сгоряча. В Англию было бы неплохо. Ты подумай, я не настаиваю, только не затягивай. Конечно, если мы можем себе позволить ее обучение…

– Мы себе все можем позволить. В Англию Машу одну отправить? В семнадцать лет? Ты мать, или тебе ребенка лишь бы с рук сбыть, а то у тебя времени книжки читать не хватает?

Лида перестала слушать. С тех пор как он снова распустил руки, ей стало все равно. Свою судьбу уже не исправить. Но дочерям нужно строить жизнь. Будь ее воля, она бы и Танечку отправила в закрытую школу в ту же Англию. Почему в Англию? Бог его знает. А куда еще? Английский есть английский, и все, кто детей в Англию отправил, рады. Ну нет у Маши таланта к музыке, да и любви к инструменту нет. Из-под палки, только по воле отца долбит и долбит… Шуберт, Шопен, даже Лист. Но ведь из-под палки. А вот сочинениями ее по литературе зачитаться можно. И английский у нее идет, и по математике она первая в классе.

– …Десять лет псу под хвост! В Англию вздумала отправить… – Лида очнулась, когда муж уже перешел на крик. – Ты всю жизнь за моей спиной бездельничаешь, с девчонками против меня козни строишь! Если бы не я, они вообще недорослями бы выросли.

– Ты хоть знаешь, что такое «недоросль»? – вырвалось у Лиды.

– Ах ты, дрянь! Я для тебя неуч! Чё ж замуж за меня выходила? Потому что за мной деньги стояли? Пользовалась мною всю жизнь? А теперь дочь подстрекаешь, чтобы и она мной пользовалась? Я буду оплачивать ее учебы в Англии, а она там одна, без пригляда, блядовать начнет?

– Не смей так говорить о нашей… о Маше! – Лида сорвалась на крик.

И тут муж влепил ей пощечину. Лида едва удержалась на стуле. В голове зазвенело, она смотрела на Чернявина пустыми от бессилия глазами. Из носа полила кровь.

– Ах, кровь носом пошла! Давай-давай! Ты еще обморок изобрази, гимназистка румяная!

Лида вскочила с места, рванула было к лестнице, остановилась…

– Ты… ты… Я тебе не площадная девка, чтобы так со мной разговаривать.

– Я говорил и буду говорить с тобой, как считаю нужным! – Чернявин схватил ее за плечо. – Поняла, дрянь?

– Пусти! – Лида захлебывалась рыданиями.

– Я с работы прихожу! Мне все нервы за день на кулак намотали. Сидишь, мля, дома, ни хрена… Дочерей только против отца настраиваешь!

Лида убежала наверх, в спальню. Чернявин сновал из гостиной в кухню и обратно. Поднялся по лестнице, вошел в комнату старшей дочери. Маша сидела за столом, склонившись над тетрадями.

– Маш, как в школе дела?

– Нормально, папа, спасибо.

Он присел на стул рядом с дочерью.

– Пап, ты что? Мне надо конспекты по истории дописать.

– Маша, не нравится мне, что ты в последнее время мало сидишь за роялем.

Дочь склонилась над тетрадями еще ниже.

– Пап, я днем играла, пока ты на работе был. Чтоб тебе вечером не мешать.

– Запомни, дочь, отцу ты никогда не помешаешь. А что это мать мне сегодня говорила, что ты в консерваторию вроде не особо поступать хочешь?

– Если честно, совсем не хочу.

– Как это? Столько лет занималась! А что хочешь?

– Хочу что-нибудь про экономику, финансы. Или историю учить. В Финансовую академию можно. Пап, ты подумаешь, может? Если б ты мне взял репетиторов, я бы все лето историей и математикой занималась.

– В выходные поговорим на эту тему, а сейчас – марш за рояль.

– Поздно, какой рояль! Завтра контрольная по истории, я сегодня четыре часа за роялем…

– Значит, завтра пять отсидишь. Ладно, готовься. Только не нужна твоя история никому.

– Можно подумать, кому-то моя музыка нужна, – буркнула дочь, закрывшись от отца книгой.

«Распустила дочерей, – бесился Чернявин, спускаясь по лестнице. – Пока у меня был бизнес и я был свободный человек, хоть какое-то время было за ними приглядывать. А теперь вкалываю, как собака, до ночи, без моего глаза все распоясались».

Мысли перескочили, он вспомнил, как здорово сегодня с мужиками на работе развели директора Петрозаводского ЛПЗ – по понятиям, без слов, одним выразительным взглядом. Мужики ему согласие на налоговые льготы, а Чернявин это дело в Минфине перекроет, пусть второй разок занесет. По Самбальскому он задание уже, считай, выполнил. Заключение о нарушениях приватизации ему сильное сделают. А дальше уж пусть Склярушка сам-сам-сам.

На душе потеплело от мысли, что он так быстро стал своим на новой службе… Еще с полгодика покрутиться, правильных людей поприваживать – и такую власть под себя подгребет… Очнутся – а уж поздно будет… С комбината-то ему и так капает…А как иначе? К кому им идти придется, когда хвост прищемят?..

Недавно Заяц прибегал. Радостный. Сбыл-таки он свой картонный, теперь его халабуда – дочернее предприятие «Звездного». Это-то Скляру зачем? А самого Зайца на «Звездный» генеральным поставили. Это вообще плевок в морду: Зайца они, выходит, к себе допустили, а его – нет. Но обида тут же и прошла. Пусть Заяц попрыгает при них, пусть покрутится. Не понимает, дурачок, что его на сдачу поставили. Ему же, Чернявину, и сдадут. А к нему самому – еще пара-тройка месяцев – фиг подкопаешься. Оборону по периметру он себе строит на все случаи жизни. Все придут – и Скляр, и Александров. Будут в ногах у него валяться, а он…

Власть, которой наделила его судьба, казалась Чернявину безмерной. По воскресеньям в церкви он вопрошал заступницу: что же еще в моих силах, подскажи? «И воздастся каждому по делам его»… Так и по грехам воздастся, как иначе? После церкви и обеда прилег отдохнуть, и подумалось ему, что воздать-то, в первую очередь, надо обидчикам по их грехам. За земляного червяка они его держат, а сами-то ничем не лучше. Чем они лучше? Тем, что заносят выше и к высоким кабинетам себя приближенными мнят? Так это ж в момент рушится! Сквитается он со Скляром за комбинат, это точно, и никакой тесть тому не поможет. А этого стукачка ссученного, Александрова, он просто замочит, по миру пустит. Чернявин так ясно представил себе, что нет ничего невозможного. До нитки обобрать и по миру пустить.

Это «по миру пустить» вносило странную ясность в мысли.

Глава 16. Озеро Гарда

В Италии все прошло как по нотам. Премьер, конечно, слышал про холдинг, но виду не подавал и отношения к проекту не высказывал. Скипа пробросил, правда, что в России, похоже, начинается новый этап передела собственности, но тут же добавил, что это, видимо, назрело. Лес – отрасль раздробленная, нужны крупные игроки и серьезные деньги на модернизацию. Так и сказал, при премьере, молодец.

На опере в «Ла Скала» Александров, Коля и Скипа сидели с женами рядом с центральной ложей, где премьер обнимался с Берлускони. Скипа подмигивал Александрову. Ночью премьер улетал в Москву, Александров – с ним.

Катюня попыталась закатить скандал, но Коля ее угомонил: три часа на борту премьера – такими возможностями не бросаются.

– Мы, Катюнь, на самолете Платона в воскресенье вернемся. У вас, девочки, два дня заслуженного отдыха. Будете валяться в шезлонгах, а мы с Платоном будем вас шампанским из шлангов поливать.

Если смотреть от Сермионе, то вилла Скляра стояла на левой, менее оживленной, стороне озера, где, кроме местечка Гарньяно и виллы Муссолини, утопающей в зелени, не было ни городишек с магазинчиками на променадах вдоль берега, ни аттракционов, ни толп туристов. Тишина и природа. Особняк – типичное итальянское палаццо – не поражал вульгарной роскошью и не был похож на дворец. Он подковой опоясывал площадку с открытым бассейном, который переходил в бассейн крытый. По периметру стояли старинные уличные фонари. Галерея вдоль фасада вымощена была состаренным мрамором.

Платон принялся снова рассказывать, кому принадлежала вилла, кто архитектор. Но Катюня в свойственной ей манере заявила, что все это она слышала в прошлый раз, и вся компания расселась в галерее в ожидании позднего ужина с шампанским.

В прошлый раз, в конце февраля, несмотря на солнце, все же было слишком холодно. А теперь даже ночная тьма была теплой, мягкой, нежной. Все притихли. Журчали крохотные фонтанчики, мерцая в лучах скрытой подсветки.

– Платоша-Тотоша, это у тебя антиалкогольные капканы? Спьяну можно и навернуться.

– Коль, ты и пьяным не навернешься… Смотрю на вас с Костей: закалку старого разведчика не прокуришь, не пропьешь. Я по сравнению с вами пацан, – откликнулся Платон.

– Ты – олигарх, а мы – так, банкиры на мелкой марже.

– Ага, кило сала положили в холодильник, кило вынули. А к рукам-то прилипло!

– Вика, в прошлый раз хотела спросить: там в зале – подлинные гобелены? Или новодел?

– Восемнадцатый век, с тосканских аукционов.

– Ты что – сама выбирала?

– Нет, конечно, Катюнь. Они вместе с домом продавались. Провенанс прекрасный.

– Наверное… Ты уверена, что балки в кухне хорошо сочетаются с изразцами?

– Кать, у меня нет времени заниматься этим домом. Мне сейчас главное – свой проект в Лондоне обустроить.

– В Лондоне? И что ты там собралась делать?

– Начинаю с благотворительных фондов. В перспективе, конечно, надо собственный сделать. Какой – пока не скажу, секрет.

– Собственный фонд в Лондоне?!

Катюня обомлела. Эта прошмандовка Вика, никогда не стоявшая у плиты, не мывшая раковины и унитазы, как Катюня в Йоханнесбурге, – будет сидеть в наблюдательных советах английских фондов, карабкаясь все выше и выше, цепляясь за родственников королевской семьи! А Катюня не может освободиться от своего жалкого издательства, потому что тогда вообще нечем будет заняться.

– И как ты это собираешься организовать? В Лондон переедешь? А Платон?

– Кать, он так мало времени в Москве бывает, а я человек неприхотливый. Мне достаточно годового билета первым классом в Лондон. Буду летать по его свистку. А что одной в Москве сидеть? Ему это не нужно.

– Да, – вздохнула Катя, – одной сидеть радости мало. Платон так много для тебя делает…

Вика хотела ответить, что Кате неплохо было бы подумать, на что она-то способна, кроме как виснуть на муже с неисполнимыми просьбами. Но промолчала.

Александров добрался до дома только под утро. Заварил чай и уселся смотреть теннис. Минут через пятнадцать понял, что засыпает, поднялся на второй этаж и рухнул. Последней была мысль о том, какое счастье, что он один и впереди целый день. И еще, кажется, промелькнула мысль о Лиде. Но он уже почти спал…

Глава 17. Мир на грани войны

– Костя!

Скляр ворвался в кабинет. Александров никогда не видел его в таком возбуждении.

– Жмужкин оспорил сделку по «Звездному». Подал иск о признании ее ничтожной. А это ключевое предприятие холдинга!

– Что?! Как это может быть?

– Двух месяцев не прошло, вот мразь… – Платон стукнул кулаком по столу.

– Ты можешь толком объяснить? Ведь в этой сделке и его двести миллионов чистых денег. Он что, отрицает, что их получил?

– Отрицает, не отрицает… – Платон метался по кабинету Александрова. – Это война, Костя… Я урою этого мерзавца!

– Ты можешь, к чертовой матери, сесть, наконец! Ты иск видел?

– Видел… Он доказывает, что эти двести были только за сибирский комбинат…

Александров не мог попасть пальцем в кнопку селектора. Где Коля, черт? Ах да, он в Администрации. Скандал со «Звездным» – только этого не хватало…

Иск о признании недействительной сделки по внесению имущества комбината ЗАО «Звездный» в холдинг «Лесинвест» и о возмещении ущерба акционерам комбината рассматривался Арбитражным судом Архангельской области. Акционер холдинга «Лесинвест» гражданин Жмужкин Б.А. в судебном заседании поддержал иск. Через два месяца Платон проиграл суд в апелляционной инстанции и подал на кассацию.

– Этот мерзавец и туда, думаю, занес… – Скляр сидел в кабинете Александрова. – Деньги, которые он получил за «Звездный», требует признать возмещением ущерба. Хочет оставить нас с Листвянкой, Самбальским, своим сибирским и мелочью. А то еще и сибирский потом отспорит…

– Он с самого начала все именно так и задумал, выходит…

– Костя, ну какая теперь разница, сначала или не сначала? Это война. Которую ты не хотел, да и я тоже. Пока с апелляцией тянули, он еще прикупил картонный завод этого зайчонка. И сделал на днях Зайца генеральным. Это месседж нам, и весьма понятный: он свой кэш получил, теперь думает холдинг развалить. Но я ему ничего не отдам. Ни «Звездный», ни деньги. Война – значит, война. «Звездный» для нас – ключевой актив. А лесосеки сколько!

– Платон! Я не смогу на войну бабки палить, я сразу тебе сказал. Мне бы, дай бог, с итальянцами разобраться.

– А я разве у тебя деньги прошу? Во что война нам встанет, я не знаю, но как ее вести – это мой вопрос.

Скляр оспаривал все решения суда в пользу Жмужкина, подавал встречные иски, апелляции… Неутомимо скупал всю мелочевку вокруг «Звездного» – какие-то фанерные и лесопильные заводики в Няндоме, Вологде и еще черт знает где. Деньги палил направо и налево, Александрову пришлось все же увеличить лимит кредитной линии открытой Скляру всего три месяца назад. Уже пол-ярда, мать честная! И уже не хватает! Коля лишь кряхтел и чесал затылок. Банк не мог допустить не только убытков по кредитной линии Скляру, но даже и создания по ней дополнительных резервов. Итальянцы тут же в цене опустят.

Информация о лесном переделе стала ручейком просачиваться в газеты, но очень скоро полилась уже рекой. Правда, пока упоминались лишь имена Скляра и Жмужкина. Александров думал об одном – как дотянуть до сделки с Mediobanca.

Mediobanca делал вид, что ничего не происходит, но его гонцы зачастили в Русмежбанк. Обсуждали качество кредитного портфеля, рассматривали в лупу лесную кредитную линию. Видно было, что Скипа только и ждет любой просрочки по ней. Не дождется. Две трети кредита сидели в акциях холдинга, а до погашения остатка было еще далеко. Самое скверное было то, что Скипа мог в любой момент потребовать провести и оценку холдинга. А этот актив Русмежбанка усох. Из-за спорности акций «Звездного».

Шел уже июнь. Начальник специально созданного департамента по внешним инвестициям – читай, по сделке с Mediobanca – практически поселился в Милане. К нему то и дело летали яйцеголовые мальчики из «эрнстов с янгами» и «Джей Пи Моргана», весь банк поставлял им цифры по электронке чуть ли не еженедельно. В Милане шла битва за оценку.

К Чернявину же потянулись посланцы воюющих сторон – то Заяц от Жмужкина, то специальный человек Скляра по имени Аркадий, здоровенный мужик огромных габаритов, настоящий человек-гора. Их просьбы, конечно, то и дело входили между собой в перпендикуляр, но Чернявин задания принимал с выражением глубокого понимания, и более того, каждое старательно исполнял. Только на государевой службе может быть такая маневренность – и волки сыты, и… другие волки тоже. Но когда прибежал Заяц, бледный, с трясущимися руками, стало совсем интересно.

Скляр заказал на Зайца уголовку. Воровство целлюлозы на «Звездном», ее сбыт на подставные компании в оффшорах по заниженным ценам. На оффшорах оседает прибыль, они же и продают целлюлозу европейцам по ценам уже мировым.

Понятно, что именно так все и делают. Ясно, что это чистая уголовка, ясно, что у каждого уважающего себя трейдера есть свои противоядия, свои лазейки и ходы. Ясно, что так было, есть и будет, и мало кого это тревожит. Пока не появляются интересанты. Интересант Скляр – человек и в мирной жизни отнюдь не мягкий – взялся за слабое звено обороны Жмужкина в уверенности, что эта атака обеспечит ему решающий прорыв. Чернявин только хмыкал про себя, слушая Зайца. Ему-то всегда была ясно, что доставать Жмужкина будут именно так. Допрыгался зайчонок!

– Юра, помоги, умоляю! – Заяц закончил наконец свой скорбный рассказ, который Чернявин выслушал с удовольствием.

– Дима, я что – Следственный комитет?

– Они запрос на таможню отправили. Таможня же у вас! Статистика отгрузок, цен, фирмы-покупатели. Надо, чтобы ответ был никакой и чтобы данные контрактов совпали с бумагами, которые у меня при обыске изъяли.

– Тяжелая тема… Что ж Жмужкин тебя сразу не отмазал?

– Мог бы – отмазал. У него тоже под ногами земля горит, сам знаешь. А главное – ты же мой друг, а не Жмужкин. Помоги! Цена вопроса безразлична.

– Это-то понятно, – хмыкнул Чернявин. – Мы за ценой не постоим. Поразведаю. Позвони через неделю.

– Неделю?

– Не бзди, Заяц, как ты мне сам говорил. Ты уже обвиняемый?

– Уже, – Заяц умоляюще посмотрел Чернявину в глаза. – Юрик…

– Н-да, быстро они тебя. Но ведь не закрыли! Таможня по-любому не меньше месяца будет рассматривать. Неделя – нормально.

– А за неделю решишь?

– Через неделю скажу, что решаемо и за сколько. Подъедешь ко мне, скажем… в пятницу, все скажу, – Чернявин наслаждался беседой.

Через неделю на него вышел человек-гора Аркадий: «Юрьсергеич, надо проконтролировать вопросик. Таможня должна сработать четко и недвумысленно. Статистика отгрузок, цены, фирмы-покупатели. Задача понятна?»

Чернявин прикинул, посчитал и взял с Зайца по-божески. Сразу предупредил, что ответ будет – ни рыба ни мясо. Таможенники – люди государевы, тоже жопу прикрывают. Им же ясно, какого ответа следаки ждут. Вот вместо него будет «ни рыба ни мясо». Аркадию сказал: «Рассчитаемся по факту без базара, я не жадный». Сам же решил вообще ничего не предпринимать. Носу в Таможенный комитет не показывать.

Новый начальник департамента «по внешним инвестициям» экстренно прилетел из Милана – Mediobanca начал ставить палки в колеса. Итальянцы по-прежнему рвались в сделку – Скипа от возбуждения только что зубами не щелкал по телефону, – но взяли курс на покупку по дешевке и атаковали со всех сторон.

Собственный капитал Русмежбанка клиентщики вытащили на уровень пяти ярдов. Красовская сделала все возможное и невозможное, только поэтому Александров продолжал терпеть ее в банке. Торговля шла за надбавку. Русмежбанк бился за цену в семь миллиардов, Mediobanca предлагал шесть. Понятно, что не конец переговоров, но миллиард расхождения в цене… Александров был готов опустить цену миллионов на триста, но не больше.

– Намертво стоять, поняли? Есть понимание, как нашу оценку защищать? Откуда Скипа вообще эту дикую цифру взял?

– Константин Алексеевич… ряд факторов. Во-первых, они весь баланс не принимают, последний миллиард делят пополам. Дескать, как по указке сверху счета предприятий завели, так потом и выведут.

– Не принимают они последние пол-ярда, окей. Но остальное же – чистый частный рыночный бизнес. Пусть тогда на остальное дают коэффициент полтора!

– Тут они, Константин Алексеевич, второй финт делают. Остальное – да, устойчивый бизнес, но кредитный портфель сконцентрирован в четырех отраслях: оборонка, металлургия, тяжелое машиностроение и лес. К тому же слишком много связанных заемщиков. Под эти риски требуют создания дополнительных резервов. Да, по нормативам ЦБ это не требуется, но риски же налицо. Считают, что по-хорошему, нужно было бы на четыреста миллионов увеличить резервы…

Инвестиционщик долго пересказывал технические аргументы, которые итальянцы меняют чуть ли не ежедневно.

– …Поэтому и говорят, что при цене в шесть как раз и выходит коэффициент полтора. Грабеж какой-то!

– Коля! Что ты молчишь? Это что за фигня? Нельзя же скатерть с четырех концов поджигать! И пассивы половинить, и какие-то придуманные резервы из капитала вычитать. Это им кто-то про войну слил.

– Слил? – сквозь зубы усмехнулся Трофимов. – Весь Интернет эту войну обсуждает. Хотят посмотреть, как мы по итогам полугодия холдинг в отчетности отразим. По какой стоимости.

– Коль, вопрос надо добивать уже нам с тобой, и ждать мы больше не можем. Но к Скипе, считаю, лететь самим не стоит, хватит его баловать. Понял, инвестиционщик ты наш? Дуй в Милан, теперь мы их в гости к себе приглашаем. Я Скипе сегодня позвоню, а ты там всех остальных отмобилизуй, чтоб загорелись. Оттусуем, в бане отпарим, в «Большой» на «Лебединое» непременно… Все по полной программе, понял?

На «Большой» с баней в придачу итальянцы откликнулись охотно и успели подтянуться в Москву до закрытия сезона. Как по заказу, «Лебединое» давали в субботу. После балета Скипу со всей камарильей тусовали полночи в «Пушкине». На следующий день Анна с Катюней повели жену Скипы по музеям, а мужики отправились на дачу к Александрову, куда итальянцев привезли с милицейским эскортом, мигалками и прочими финтифлюшками – к полному их восторгу. Три часа в бане, потом бесконечное застолье.

В понедельник наконец сели в банке за стол переговоров. Сошлись на цене в шесть с половиной. По-банкирски выходила надбавка почти в сорок процентов и полтора миллиарда новых живых денег. По-государственному – а именно так будет считать Пригожин, который упорно твердит, что «по дешевке продавать нельзя», – это победой не выглядело. Как убедить государственников считать по-банкирски? Как убедить их, что никто ничего не продает, ни по дешевке, ни задорого, а наоборот – банк получает свежий капитал?

Александров сновал между ЦБ и Белым домом, Коля не вылезал из Администрации, Скляр пытался что-то проталкивать через Португалова. Но дело не двигалось, решающих бумаг, которыми можно было бы помахать перед носом Пригожина, получить не удавалось. Португалов, по словам Скляра, дважды заносил письма Александрова «папе», чтобы получить резолюцию, но тот занял позицию невмешательства в дела Центробанка. По формальному признаку.

Скляру полтора ярда денег Mediobanca были нужны почти так же, как Александрову. Но, увы, давить на Португалова он не мог. Тот откликнулся однажды на просьбу родственника и обслужил его приятеля по высшему классу – устроил встречу с «папой». Тем более, что помог, поступившись собственными принципами. Это Платон должен был оценить. А глубоко вникать в дела Викиного мужа он и не собирался. Один раз показал, что на него можно рассчитывать – и хватит.

Аркадий Степанович, который так участливо правил с Константином Алексеевичем его бумаги, так задушевно пил с ним чай после встреч, не любил Александрова до крайности. Когда Платон еще только строил планы своего холдинга и вскользь поделился ими с тещей и тестем, Португалов задумался. Хуже не будет, решил он, и рассказал Платону, как в начале девяностых ему пришлось разбираться с одной бумагой, пришедшей из Йоханнесбурга.

– Понимаешь, Платон, другой он! Не такой, как ты. Тебя я далеко не всегда понимаю, но ты самородок. В самом прямом смысле этого слова. А он – конторский. Дело не в ведомстве, среди нас люди разные были. Но бумага от Александрова пришла мерзкая донельзя. Никто не мог этого понять – жить с человеком под одной крышей, водку по вечерам трескать, а потом такое на него написать? И в глаза ему после этого смотреть? Даже мы, старой закалки мужики – сам подумай, как и когда мы росли, – и то крякнули. А он-то – мальчишка еще совсем был. Откуда столько злобы? Гадкий тип, я бы сказал. А Ваню Крылатова я хорошо помню… Средний человечек, без особых талантов, но старательный. Но сказать, чтобы подлый? Не подлее остальных.

– Спасибо, Аркадий Степанович. Никакая информация лишней не бывает. Но про Ваню мне слушать совсем не интересно.

– Ну и лады. Пойдем лучше выпьем.

От рассказа Португалова отношение Скляра к Александрову не изменилось. Оценки тестя, собственно, как и всех прочих, его интересовали разве что в общефилософском плане. Как часть картины маленького и понятного мира, где нет и не может быть тайн. Только секреты Полишинеля.

Поэтому насчет повторных заносов «папе» бумаг Скляр просто наврал. Точнее, присочинил. Да, он ходил к Португалову с бумагами Константина. Но тот уже ясно дал ему понять что – мол, какого рожна? Сколько можно-то? Скляр и сам расстроился…

Из Центробанка пришло то ли указание, то ли рекомендация, понимай, как хочешь: согласовать условия сделки с антимонопольной службой. Дескать, Русмежбанк – это акционерное общество, имеющее стратегическое значение для обеспечения обороны страны и безопасности государства. Это, конечно, мутил Пригожин – раз не только команды сверху, но даже кивка оттуда нет, значит, надо ставить палки в колеса и прикрывать собственный зад.

Посоветовавшись, Коля с Александровым решили не артачиться, не спорить, что ФАС тут вообще ни при чем. Проще получить искомое письмо. Антимонопольная служба – под Минэкономики, Чернявин и обеспечит, причем тихонечко, понизу, не привлекая внимания.

– А что, Костя? Заказывали письмо? Нате! Пригожин получит и утрется.

– Ты думаешь, Пригожин в антимонопольном не проложился? – Александров и Коля сидели, как обычно, вдвоем в обеденной комнате, примыкавшей к Колиному кабинету.

– Конечно, проложился, но им-то он кто? Ни брат, ни сват. Как ФАС от Центробанка зависит?

– Ну да… А Чернявин им начальник…

– Начальник не начальник, но ФАС – под Минэко. Если Чернявин снизу аккуратно и по-тихому зайдет – чего наверху кому-то в обратку отыгрывать ради Пригожина? И не с руки, и лениво.

– Надо же! – усмехнулся Александров. – Мне его теперь и вызывать-то не по протоколу. Замминистра! Придется тебе, Коль, ехать.

Коля отлавливал Чернявина дня три. Их с Александровым это нисколько не удивило и не напрягло. Ясное дело, продемонстрировать, кто теперь кому начальник – отказать себе в таком удовольствии Чернявин не в силах. Ну и пусть почешет свое эго, ничего страшного. Добившись приема, Коля отправился в Минэкономику, мобилизовав весь запас обаяния и кротости. Вернувшись, доложил, что все прошло мило. Мелкий в министерстве приосанился, обрел спокойствие и даже приветливость. Похоже, даже поумнел. С пониманием отнесся к проекту письма в ФАС, взял два дня на проработку ответа в недрах службы и пообещал тут же отсигнализировать, когда сбрасывать письмо официально. Проект ответа тоже принял, покивал, сказав, что не видит трудностей с подписанием.

Чернявина, по обыкновению, пот прошиб, когда секретарь доложила, что с ним хочет встретиться сам Трофимов Николай Николаевич. Но тут же он и сообразил, что это означает не требование, а просьбу.

Он принял Трофимова с приветливой сдержанностью, слушал, не перебивая. Конечно же, пообещал полную поддержку. После встречи еще дня два пребывал в полном восторге. Вот оно! Пошли, пошли к нему на поклон даже те, кто, казалось бы, от Минэкономики и не особо зависит. Все в этом мире зависят ото всех. Вот и Александрову приспичило. Чернявин лелеял это чувство, решив звонить к концу недели, не раньше. Не Трофимову, конечно, только самому Александрову…

Приемная Александрова ответила не слишком любезно, но меньше чем через час, уже с придыханием, спросила, можно ли соединить его с Константином Алексеевичем.

– Константин Алексеевич, тут ваш помощник у меня на приеме был, – Чернявин не смог удержаться от едкой шпильки.

В остальном поговорили мило. Чернявин сообщил, что письмо от Русмежбанка в ФАСе согласовано, ответ пронесут на подпись Председателю комитета быстро и аккуратно, как ребенка. «Можете отправлять официально, Константин Алексеевич». – «Спасибо, Юрий Сергеевич, надо бы нам вместе пообедать как-нибудь». – «Что вы, я на службе, поесть не успеваю. Но вы звоните мне запросто, если что, до свидания…»

– Вот пусть Пригожин и умоется. Сам напросился.

– Давай, Константин, вискаря по этому поводу дернем. Хоть одно дело легко прошло. Что-то у нас в последние месяцы жизнь тяжелая.

– А давай, Коль. Знаешь, когда все так трудно идет и хоть что-то проскакивает легко – это ценишь. Наливай.

– Как у Скляра со Жмужкиным?

– Задница полная, и конца этому я не вижу. С другой стороны, прессе наскучило, стихает. Добить бы нам нашу сделку века, потом легче будет остальные проблемы решать. Если ФАС быстро ответит, до отпуска еще можно успеть получить разрешение ЦБ. Ты Чернявина-то пришпоривай.

– Ну, будем!

Пошла вторая неделя, а вестей из Антимонопольного комитета не было. Коля предлагал насесть на министра, Александров осаживал его, говоря, что раз решили не гнать волну, то и не надо ее гнать. Были б сложности, Чернявин отзвонился бы, зачем ему себе самому проблемы создавать.

Глава 18. Мать и дочь

Июльский дождь был холодный, мелкий и беспросветный, совершенно осенний. Почему-то пахло соляркой, хотя в поселке был, конечно, газ. Лида сновала по дому, стараясь не беспокоить Машу. Та сидела целыми днями, обложившись книгами и конспектами, спускаясь вниз к роялю лишь к приходу отца. Лида ничего не говорила дочери, они понимали друг друга без слов. С младшей, Танечкой, тоже были свои отношения – ласки, секреты, шутки для двоих. Но совсем другие, чем с Машей… Танечка была любимицей бабушки, Лидиной мамы. Та забирала Танечку к себе под любым предлогом, готовила с ней уроки. Когда Таня рисовала, часами сидела рядом, глядя, как на мольберте внучки рождается очередное чудо, угадывая за линиями и пятнами на холсте, чем полна душа девочки. В этой любви и заботе Лида всегда ощущала привкус жалости. Неужели мама считает, что Лида обделяет младшую дочь вниманием?

А с Машей было иначе. Никого ближе не было для Лиды. Все лето, как только оставались вдвоем, они сидели в Интернете, обсуждали программы английских колледжей. Маша тянулась к истории искусств, повторяя, что это – так, просто интересно, но, наверное, действительно не специальность. Она готовилась в Финансовую академию, но Лида видела, что дочь мечтает об Англии. Чернявин, похоже, смирился, взял ей репетиторов по истории и математике. И Маша все говорила, что Финансовая академия – совсем неплохо, все же не консерватория. Эту ее готовность к компромиссу Лида объясняла для себя лишь страхом, что расплачиваться придется матери, отец ей Машиного выбора не простит. Маша занималась, не поднимая головы, но по дому ходила невеселая, в чем Лида тоже винила себя. Понятно, что Машка просто жалеет мать, видя ее беспросветную жизнь и ее отчаяние. Думать об этом было совсем нестерпимо.

– Мам, тебе плохо?

Лида не заметила, как дочь вошла на кухню. Улыбнулась:

– Нет, почему плохо? Есть хочешь?

– Не… Дай колы.

– Маш, кола – это отрава. Морс свежий, вон, на окне стоит. А почему ты решила, что мне плохо? – не удержалась Лида.

– Думаешь, я не вижу… Я вообще думаю, что, когда мы с Танькой у бабушки, тут у вас вообще черт знает что творится. Почему ты это терпишь?

– Что «это»?

– Не хочешь – не говори. Только не надо меня убеждать, что у вас с отцом все в порядке.

– Маш, ты зачем затеяла этот разговор?

Дочь потупила глаза.

– …Потому что я иногда его ненавижу. Это не часто бывает, но бывает. Ужасно, да?

Лида охнула и села на стул.

– Мам, давай покурим. Только не надо вот этого – «ты что, куришь?». Ты же – не он.

Маша вытянула из заднего кармана джинсов пачку и ловко выщелкнула две сигареты. Лида, опешив, взяла. Она курила второй или третий раз в жизни. Просто дула в сигарету, глядя, как Маша пускает колечки дыма в открытое окно, прямо в капли дождя. Вот, оказывается, как. Маша никогда не жаловалась на отца. Выходит, все проживала и переживала сама.

– Мам, не надо мне академии, я так решила. Давай прорываться в Англию. Пусть будет скандал, плевать. Я все же – как ты… История, искусство – это мое. Математика – тоже нормально. Но мне не нравится Финансовая академия. Вообще, та среда… Понимаешь, о чем я? Пажеский корпус для деток всех этих… Не хочу с ними.

Лида молчала в замешательстве. Она-то считала, что знает Машку до самых кончиков ее каштановых волос, до отполированных ноготков, совсем еще детских. А та стала взрослой без ее участия, сама все поняла, сама приняла решение, которого Лида страшилась. Сама, в полном одиночестве, хотя мать всегда была рядом. Не то чтобы не доверяла, просто такой характер. Не похожий на ее собственный.

– Мам, а ты знаешь, что водитель на нас стучит?

– Маш, я об этом не думаю.

– А я думаю… Противно. И обидно за тебя. Мне-то что, мне начхать…

– Маша! То «плевать», теперь – «начхать», что за выражения?!

– Мам, да не надо, ради бога! Ты же все понимаешь. Почему ты это терпишь? Только не говори, что ради нас с Танькой.

– А что ты хочешь услышать? Ради вас или не ради, но вы же у меня есть. И вам надо расти, учиться, жить и радоваться.

– Чему в этом доме можно радоваться?

– Жизни, которая у вас впереди. Которая за пределами этого дома. Мне. Бабушке. Ее собаке. Истории, музыке – много чему.

– Мам, а как сделать, чтобы в этом году не ехать никуда в отпуск? Это «всей семьей»… Я уже не могу. Давай я буду заниматься.

– Он не оставит тебя одну. Даже у бабушки. Сама, что ли, не понимаешь? Машунь, что с тобой? Почему именно сегодня на тебя так накатило?

– Мам, ты думаешь, я не слышала ваши вчерашние крики и хлопанье дверьми? Я и говорю, сколько можно терпеть? Хоть с тобой я могу об этом поговорить, чтобы понять, на что мы все рассчитываем? Будет только хуже.

– Маша, я не готова к этому разговору. Иди… Иди к себе, мне сейчас не до этого. Маша, погоди…

Лида подошла, повернула Машу лицом к себе, прижала ее голову к своей груди, погладила тихонько. Та отстранилась, сморгнула слезы.

– Постой, Машка… Спасибо, что заговорила об этом. Мы слишком много молчим с тобой. Иди, теперь иди. Я зайду к тебе потом, мы пойдем погулять, когда дождь кончится. Ты очень быстро повзрослела, дочь.

Третий день в доме стоял крик и хлопали двери. Чернявин вечерами не выпускал из рук телефон, с кем-то ругался, чего-то требовал, прихлебывал виски. Вообще, пил он немного, но в последние пару недель не разлучался с бутылкой, глотал какие-то таблетки, кричал на Лиду. Та терпела – главное, чтобы девочки не слышали. Он пару раз замахивался на жену, но тут же снова хватался за телефон. Накануне вечером орал, судя по всему, на какого-то чиновника. Что-то о письме, которое там написать не могут. Лида не прислушивалась, пока в криках мужа не промелькнуло «Александров». Господи, неужели Александрову не с кем больше работать и не на кого опереться, кроме этого… У нее чуть было не вырвалось «козла». Она удивилась, как незаметно, помимо ее воли новый лексикон проник в ее мысли и речь.

– Мам! – в кухню снова вошла Маша. – Переварила?

– Практически.

– Все переварила?

– Ты молодец, что решила ехать учиться в Англию. Ты просто молодец.

– Расскажешь мне, кто такой Александров?

Лида не хотела, чтобы дочь видела ее смятение. Сунула голову в духовку:

– У меня из-за тебя баранина перестоится. Будете сухое мясо есть.

– Мам, не хочешь о нем говорить?

– О ком?

– Я же ясно спросила: кто такой Александров?

– Сослуживец или какой-то партнер отца, точно не знаю…

– Мам, можно подумать, я не знаю, кто такой Александров. Любую газету открой. А ты почему из-за него так переживаешь?

Маша смотрела на нее в упор. Лида совсем растерялась.

– Да нет, я не…

– Нет, ты именно да! Я же видела вчера твое лицо. Ты его знаешь?

– Знала в институте, а что?

– И за это отец его ненавидит?

– Маша! Что ты говоришь! При чем тут институт? Александров, насколько я понимаю, ему и помог перейти в министерство и избавиться от этого комбината, от этих разборок, штрафов, от какой-то ртути, которую вечно сливали куда-то, от…

– Но только при этом отец ему все время вредит.

– Вредит?

– Можно подумать, ты хуже слышишь, чем я на втором этаже…

– А что ты слышала? – вырвалось у Лиды.

– Он в саду вчера орал по телефону, вы, грит, письмо с государственных позиций пишите. За бесценок стратегическое что-то продавать. Еще про подрыв безопасности… Цифрами шпарил и все повторял: «Банк Александрова банкротить надо, а вы его покрываете». Ты что, не слышала?

– Маш, я не слушаю чужие разговоры. – Лида чувствовала, как жалко прозвучали ее слова. – А…

– Что «а-аа»? Ты же мне только что пыталась изобразить, что из-за Александрова ничуть не переживаешь. Ну, ладно! И не хочешь знать, что было дальше?

– Маша! Мне не нужно знать подслушанный разговор.

– Да? Не нужно? А мне, представь себе, хочется, чтобы ты его знала. И вовсе не из-за твоего Александрова…

– Почему «из-за твоего»…

– А из-за тебя, мама! Из-за тебя, меня и Таньки. Знаешь, что он дальше сказал? Мне, говорит, что – самому садиться донос писать? В сортире при свечах. Так и сказал «в сортире при свечах». Мам, тебе не страшно с ним жить?

– Маша! Я ничего этого не слышала! Слышала, что он упоминает имя Константина… Алексеевича… кажется, но и только…

– Ах, Константина? Кажется, Алексеевича? Если бы ты себя сейчас в зеркале видела! Ты же сама не своя ходишь именно из-за этого, Константина, кажется, Алексеевича, так ведь? Только не говори, что у тебя с этим Александровым был в юности роман, вы трагически расстались, и ты с горя вышла за отца. Это слишком похоже на правду и до ужаса банально.

Лида обняла дочь и заплакала. Та целовала ее в щеки, в виски, повторяя: «Мама, прости, я не хотела делать тебе больно, но нельзя же быть такой…». Она никогда не поймет, как мать могла выбрать такую жизнь и почему продолжает ее терпеть. Ей не понять, что это все – ради них с Таней. Ради самой Маши, прежде всего. Для нее это банально.

Они долго сидели, обнявшись. Лида не хотела рассказывать о прошлом, а дочь не настаивала. Лида стеснялась переспрашивать: «Он именно так сказал? А при чем тут министр обороны? Это же банк!» Она просто обнимала Машу, а та все говорила… Про то, что слышала накануне, про то, что ненавидит отца, что не простит ему никогда искалеченной жизни матери и собственного детства. Одна Танюшка еще ничего не понимает, а могла бы, уже четырнадцать лет.

– Она все-таки больше на отца похожа, а я – на тебя, правда? – спрашивала Маша.

А Лида только обнимала ее, гладила по волосам, целовала в плечики – хрупкие такие, повторяла, что бог с ними – с отцом, с Александровым, они сами разберутся. А им с Машей надо думать совсем о другом.

– Знаешь, мам, надо скорей документы отправить и просто ждать. Вдруг примут? Здорово было бы. Я только не представляю, как я тебя тут одну оставлю… Мамочка моя, как мне тебя жалко…

– Маша! – спохватилась мать. – Водитель подъехал, Танечку с тенниса привез. Это уже шесть часов, что ли? Господи, а ты к роялю сегодня даже не подошла! Пойди поиграй, пожалуйста. Знаю, что не хочется. Ради меня.

– Ради него, – буркнула дочь, направляясь к инструменту.

После ужина Лида заглянула в глаза мужу:

– Юра, у тебя неприятности? Ты такой нервный в последние дни.

Чернявин за прошедшую неделю почти пожелтел. Его так переполняла желчная злоба, что он готов был излить ее даже жене. Да хоть стенке, так выговориться охота.

Александров – подонок! Разворовал банк, напичкал его итальянскими шпионами, а там и цэрэушники есть, как ему сообщили… Мотается частным самолетом на шопинги с женой по всей Европе. Связался, кстати, со Скляром, который по уши в дерьме. Законченный рейдер и бандит – вон, все газеты пишут. На нем уже висит все, что только можно. Никто не копал, но там и убийство наверняка найдется, а то и не одно… Лидка, чё, не знает о ком речь? О Скляре, том самом, который отобрал у него комбинат и посадил на зарплату. Но он его выведет на чистую воду. И Александрова тоже. Уже министру обороны написал. Только не может пока от своего министра добиться, чтобы тот подпись свою поставил, отнекивается, не наше, мол, дело. Как это – «не наше»? Ничего, подпишет. Сам бы подписал, но замминистра не по чину. Он и на это бы плюнул, но ему еще дочерей растить. А кто их растить будет, не Лидка же?

Чернявин с трудом сделал паузу, с неприязнью глянул на жену. Лида сидела молча, уставившись в стол.

– Чё скатерть все теребишь? Не интересно – не слушай.

– Интересно… Юра, а почему ему нельзя летать своим самолетом? Это же его частный банк и его собственные деньги?

– Сколько их там, его собственных денег? В его банк государство деньги закачивает, а он банк только разваливает. А Центробанк, этот размазня председатель, не хочет замечать. Обманутые вкладчики, слышала?

– Господи, Юра! Обманутые вкладчики-то тут при чем?

– При том, что деньги го-су-дарственные. Оборонные контракты, бюджетные средства. Из этих средств работники зарплаты получают. Вот тебе и вкладчики обманутые. Он кредиты раздает направо и налево всяким склярам. Это что – его деньги? Это народные деньги. Совсем, что ли, дура, не понимаешь?

– Что, в банке все деньги – государственные?

– Если банк лопнет, то какая разница – все деньги, которые он профукал, были государственными или не все? Перед людьми кто будет отвечать?

Выговорившись, Чернявин удалился спать. Лида еще долго сидела на кухне в раздумьях о другом дожде, июньском, но тоже холодном, что веял грибным духом в далеком девяносто втором, о ненависти и горе, что люди творят своими руками. О Машиной судьбе.

Глава 19. Донос при свечах

Наташа вошла в кабинет шефа со странным выражением лица, без слов положила перед ним письмо на бланке Федеральной антимонопольной службы.

«Председателю Правления ОАО

«Русский международный банк»,

К.А. Александрову…

Копия: Председателю Банка России

А.М. Пригожину

В связи с вашим обращением… одобрение дополнительной эмиссии с участием иностранного инвестора… не входит в сферу прямой компетенции… Тем не менее… ущерб безопасности государства и обороноспособности страны… Вхождение западного банка… не только идет вразрез с Федеральным законом… Считаем необходимым довести… в случае принципиального согласия Банка России с размещением дополнительной эмиссии в пользу банка Медия-банки…»

Александров поморщился: прямо так и написано «банка Медия-банки»…

«…В порядке информации сообщаем, что наши озабоченности по поводу… ведения счетов экспортно-импортных операций предприятий оборонного комплекса… до сведения Минобороны и Минфина России… С уважением…»

– Наташ, чаю зеленого принеси.

– Иду, Константин Алексеевич. Николай Николаевич хотел зайти.

Александров молча протянул Коле письмо.

– В ФАСе все сошли с ума. Как будем гасить? К Пригожину надо немедленно.

– А что ты теперь ему скажешь? Не надо было лезть к дуракам с дурацкими вопросами, чтобы не получать дурацких ответов.

– Неужели Голицын не поможет ФАС потушить? Чушь ведь полная.

Они говорили долго. Коля был готов драться. Но он понимал, что дело проиграно. Вчистую. Константину это пока говорить бессмысленно, но думать надо не о Mediobanca, а о том, как отбиваться от Счетной палаты, которую теперь, несомненно, на них нашлют. И уж если о чем и просить Старую площадь, так это не о Mediobanca, а чтобы «счетке» правильные установки дали. Скорее всего, часть оборонки у них отберут, но это самая малая из бед. Без сделки с Mediobanca им, в сущности, наплевать, что баланс съежится процентов на десять-пятнадцать. Хотя смотря какие команды поступят. Вот их-то и надо гасить. Тушить пожар, пока не разгорелся. В общем, ему срочно в Администрацию, а Александрову – к Пригожину и в Минфин. Но совсем не с теми речами, которые Константин сейчас произносит. Это он сгоряча. Два года работы псу под хвост, а главное – позор, страшный имиджевый удар. И все одна сраная бумажка… Одна бумажка…

– Кость, гадом буду, но это Чернявина рук дело.

– Да кто он такой! Вша на аркане. ФАС кто-то крупный накрутил. Может, Минобороны? Нет, скорее конкуренты. Возненко с Толкачевым, как думаешь? Только кто дернулся-то?

– Костя, об этом есть время подумать. Сейчас надо предотвратить гон, который может начаться. Гон – это лавина, никто не будет разбираться ни в чем… Ща пойду поем, и тут же в Администрацию. Душить, душить в зародыше!

Тут, совсем некстати, Наташа сообщила, что звонит Скипа. Александров велел сказать, что он до вечера в Правительстве, перезвонит завтра. Коля видел, что Константин в ступоре. Ладно, пусть придет в себя. У Коли были и свои секретные ресурсы. Его секретарь дружила с начальницей канцелярии Центробанка. Письмо в ЦБ поступило, начальница канцелярии согласилась его не регистрировать до вечера и не класть в почту Председателя раньше следующего утра. К утру Костя соберется… А ему самому расслабляться нельзя, ему надо немедленно на Старую площадь…

– Коля, – только что не простонал Александров, когда Трофимов, уже с папкой, зашел к нему. – Ведь полтора ярда живых денег! Мы бы заткнули военные дыры, утоптали бы Жмужкина, поставили бы на ноги этот чертов холдинг.

– Опять двадцать пять! Не думай ты о Mediobanca. Если до конца года от этого говна отмоемся, нам ничто не помешает вернуться к вопросу в следующем году. Мы Скипе нужны не меньше, чем он нам, он и через год к нам придет.

За Колей закрылась дверь, а Александров уставился в окно. Не может быть, чтобы из-за одной бумажки, которую кретин-председатель антимонопольной службы подмахнул, не читая… Не может быть, чтобы все прахом. К вечеру он точно придумает, как спасти… Нет, не банк. Банк спасать нечего, это у Коли паранойя. Сделку надо спасать. Какой следующий год, сделка ему нужна сейчас! Не может быть, чтобы все зря, этого просто не может быть. Так… А что если… Ну да! В конце концов, Берлускони об этом может лично «папу» попросить.

Точно! Уж если скакать со льдины на льдину, то сейчас надо именно, чтобы Берлускони попросил «папу». Скипе не придется долго объяснять, что и зачем. И даже – как это сделать. Мысль проста, как три копейки. Александров даже повеселел.

– Константин Алексеевич, – снова вошла Наташа. – Сегодня день странный какой-то. Вам еще одно письмо. Завканцелярией его выбросить хотел, но пришел к нам в секретариат посоветоваться. Мы подумали, что если вы прочтете, хуже не будет. В крайнем случае, сами выбросите. Какая-то женщина вам пишет, с мозгами явно не дружит. Извините, если я превысила свои полномочия.

Секретарь протянула шефу лист бумаги, исписанный круглым женским почерком, с аккуратно пришпиленным к нему конвертом.

«Константин,

Я никогда бы не посмела написать тебе, нет смысла ворошить прошлое. Но меня извиняют обстоятельства, которые касаются именно тебя. Ты должен знать, что творится, и обезопасить себя…»

Александров продолжал бегать глазами по строчкам, понимая с каждой строкой все меньше. Бред какой-то…

«…Мой муж делает все, чтобы тебе навредить. Я бы даже сказала, нагадить. Прости, это слово не из моего лексикона, но за восемнадцать лет жизни с ним я стала хуже той, которую ты знал. Именно нагадить. Я знаю, что у вас с ним общие дела. Ты, возможно, ему доверяешь. Но он занят какой-то злобной деятельностью, о которой я могу лишь догадываться по обрывкам телефонных разговоров. Впрочем, вчера он сам мне рассказал. Он считает, что ты разоряешь банк и разбазариваешь деньги, отпущенные на оборону. Повторяет, что его долг – открыть на это глаза какому-то монопольному ведомству, я не очень поняла. Это, конечно, зависть. К твоему успеху, силе, даже к частному самолету. И еще страшная злоба. За что он так тебя ненавидит, я не знаю. Возможно, знаешь ты. Хотя он может ненавидеть и без причин.

Да, чуть не забыла. Ведь ты можешь и не знать, о ком речь! Мой муж – Чернявин Юрий Сергеевич.

И еще, раз уж я решилась тебе написать. Ты мог бы встретиться со мной? Мне придется попросить тебя помочь моей дочери Маше. Если ты готов меня выслушать… Пожалуйста… Мой телефон…

Лида».

Александров смотрел на письмо, понимая лишь одно: этот день он запомнит надолго. Странно, что он не мог вспомнить, за кого Лида вышла замуж. Интересно, сыграл ли тут роль «человеческий фактор», как принято теперь выражаться. Знал ли Чернявин об их отношениях? Если бы он, хренов разведчик, заставил себя вспомнить, за кого вышла замуж Лида, а не гнать от себя те мысли, многое было бы иначе. Мысли просто так не приходят, идиот! Но что теперь-то? Надо встречаться с Лидой. Это же не только предостережение, тем более запоздалое. Это донос, классика жанра. Ему все ясно… Донос на мужа, с которым прожито восемнадцать лет. Можно назвать и криком о помощи. В сущности, одно и то же.

Глава 20. Всеобщая мобилизация

Пригожин приветливо поил Александрова чаем, повторяя банальность про дураков, которых нельзя заставлять молиться. Заверял, что причин для расстройства нет, к письму никто всерьез относиться не собирается, а задача Центробанка – осуществлять надзор.

– …За нормативами прежде всего, а у тебя с этим вопросом полный порядок. Поэтому, с чего это ты впал в такое уныние, я в толк не возьму. Низкая оценка, которую враги-итальяшки тебе насчитали, меня, конечно, беспокоит, но я всегда предвидел, что по-другому и не будет.

Александров слушал, стиснув зубы, а Пригожин ласково корил его, что зря Александров вот так, с бухты-барахты, ни с кем не посоветовавшись, написал письмо в ФАС. Никого мнение ФАСа не интересует, не в свою епархию полезли. Правда, теперь что-то с этим письмом надо делать… А может, не надо? Забыть его, и все дела. Разве Александров по-другому считает?

Перетерпеть, все перетерпеть… Александров старательно пил чай, а Пригожин прохаживался по кабинету, рассуждая, что всех беспокоит только низкая оценка Русмежбанка. Даже не с точки зрения допэмиссии, банк ведь частный, пусть продает Александров за сколько хочет. Так и сказал: «за сколько хочет»! Но все должно было выглядеть гораздо масштабнее, разве нет? Понятно, что итальянцы – это враги, но тем не менее. Может, они углядели что-то такое, что он, Пригожин, прошляпил?

Александров пытался убеждать Пригожина, что полтора миллиарда живых долларов – это огромный рывок вперед. Разве такие деньги на дороге валяются? Огромный прирост, огромные возможности! И в будущем никаких ограничений от этого не возникнет. Можно, например, следующую допэмиссию разместить в России. Присутствие в Русмежбанке итальянского акционера только аппетита инвесторам добавит. А также комфорта.

– Аппетита, аппетита… Что это ты вражеского лексикона, Алексеич, нахватался? У всех есть аппетит – по дешевке что-то урвать… Аппетит, понимаешь… За полтора миллиарда четверть своего банка отдать хочешь? Дело твое, конечно, банк-то частный, – повторял Пригожин.

– Алексей Михалыч, это же не продажа, а увеличение капитала! Они деньги в банк несут! Да, меньше, чем я рассчитывал, но это же намного лучше, чем ничего. Эти деньги – на что работать будут, прикинь? На страну…

– Да что ты заладил… Не гони коней, дай разобраться. Оценка-то низкая, наверное, неспроста? Где у тебя в хозяйстве дырки, которые я проворонил? Как они говорят, эти шпионы западные, – где скелеты в шкафу?

– Михалыч, какие, к черту, скелеты, шпионы! Все же нормально шло до этого кретинского письма!

– Забудь ты пока про это письмо! Оценка почему такая низкая? Это тебе за твои же деньги янги с морганами так посчитали?

Александров пустился в объяснения. Три четверти кредитов сконцентрированы всего в четырех отраслях. Хоть в одном российском банке разве по-другому? Нефть, газ, уголь, металл, оружие, недвижимость, остатки тяжелого машиностроения, стройматериалы да лес. Страна такая! Они с Колей во многих смыслах первопроходцы, лесную отрасль поднимают! Диверсификация, модернизация и все остальные… – он чуть было не обмолвился, но вовремя прикусил язык, – кремлевские мантры…

– Тебе не стыдно, что бумагу, вот ту, что у тебя в принтере лежит, которую тоннами переводят вот на такие пасквили, – Александров потряс письмом из антимонопольного ведомства, – твоя страна в Финляндии покупает?

– Ну-ну, это ты уже загнул. Это наша бумага. «Снегурочка» называется.

– Ну да, это офсет. А каждый глянцевый журнал, которые наши бабы разглядывают, он на какой бумаге? На импортной! Ты думаешь о платежном балансе страны?

– Ну-ну, понесло тебя, Константин Алексеевич. Давай не будем приплетать к простому вопросу государственные интересы, платежный баланс.

– Да именно ими прикрываются те, кто стоит за этим наветом!

– А кто, кстати, стоит? – еще больше оживился Пригожин. – Не может быть, чтобы ты не разузнал.

Разговор шел явно в неконструктивном русле, но Пригожин не торопился отпускать Александрова.

– Может, стоит тебе проверку прислать? Так, для спокойствия. Найти, так сказать, скелеты и обезвредить, а? Не дожидаясь, пока враги нас прищучат.

Проверку Пригожин прислал, ничего нового проверяющие не обнаружили. Предсказуемо попеняли на хилые залоги по лесной кредитной линии, указав, что надо провести оценку холдинга. Но предписаний по этому поводу им выдать не могли. Александров убеждал Колю, что теперь они закрылись проверкой Центробанка и все в ажуре. Коля соглашался, что все могло быть гораздо хуже, но повторял, что цыплят считают именно по осени.

В плохом всегда есть что-то положительное. Александров все откладывал решение вопроса с Красовской, не решаясь выгнать самого «урожайного» клиентщика банка. Но похоже, клиентские резервы исчерпались. Тень немилости, накрывшая банк, анализу не подлежала. Тень – она и есть тень. И Александров, не вызывая к себе бывшую первую леди, отправил к ней кадровика с предложением писать заявление. Сам он торопился на встречу.

Ресторан «Ватрушка» на Большой Никитской, рядом со студенческим театром МГУ, Лида наверняка найдет без труда, даже если ее водитель – полный идиот. Ведь должен же у нее быть водитель… Александров из-за спины охранника попытался рассмотреть, что впереди, и понял, что улица стоит. А если у нее нет водителя, она, должно быть, уже на месте. Александров прислушивался к себе, чтобы понять, чувствует ли он вообще что-нибудь? Понятно было одно: разговор пойдет не только о Чернявине.

Катюня недавно вернулась наконец из Лондона, повидав Сережу, и тут же с Анькой Трофимовой забурилась в какое-то альпийское спа. Так что до первых дней сентября, когда им с Колей придется лететь забирать жен, о Катюне можно было не думать. Об их с Лидой прошлом Александров не думал тем более, как и все восемнадцать или сколько там лет. Только в последние дни спрашивал себя, какого черта такие девушки, как Лида, выходят замуж за мудаков.

Он увидел Лиду сразу. Она сидела в дальнем углу у окна. Все та же стрижка: челка и крупные кольца каштановых волос до плеч. Светло-серый костюм, с брюками, кажется, он толком не разглядел, под пиджаком что-то темненькое. Александров присел, ожидая, что сейчас возникнет пауза, но Лида тут же заговорила. Быстро, уверенно, как будто они вчера только расстались. Спрашивала, здорово ли ему нагадил Чернявин и сумеет ли Александров его обуздать. О чем, по правде говоря, Александров еще не успел толком подумать.

– Я должна тебе рассказать о своей жизни, иначе тебе трудно будет понять, почему мне так необходима твоя помощь. Постараюсь покороче и без лишних эмоций, ты наберись терпения, пожалуйста.

– Давай сначала еду закажем, ты выпьешь что-нибудь?

– Выпью, как ни странно, бокал шампанского.

– Ты наконец полюбила шампанское?

– Да нет, но сейчас захотелось. Закажи мне салат. Все равно какой. Есть совсем не хочу, но пусть стоит что-то, правда?

Лида рассказывала о дочерях, о том, что ее проблема обычна – надо выбирать путь для старшей девочки, это всегда непростой момент. Через два года и второй поступать… Рассказывала про Машину музыку, выбор которой был ошибкой, про то, что та стала покуривать. Александров уже начал скучать, но терпел, понимая, что Лида никак не может подойти к главному. Хотя главное было очевидно: человек, с которым она прожила восемнадцать лет, оказался мерзавцем. Лида тоже, видимо, это понимала и искала слова, чтобы объяснить, почему она жила с мужем столько лет и почему именно сейчас у нее кризис. Рассказать, как Чернявин орет на нее, распускает руки… и почему Маша его ненавидит? Чтобы Костя не подумал, что ее желание ему помочь – лишь предлог попросить о чем-то? Лида не знала, как об этом говорить, и произносила пустые фразы о гнетущей атмосфере в доме.

Александров понимал все, что она недоговаривала. Он видел, что Лидино отчаяние не надуманное. Она уже давно перестала воспринимать пустые советы – не замечать, не реагировать, думать о себе, о дочерях… Он видел, как трудно Лиде облечь свою жизнь в такие слова, которые звучали бы не банально. Оба знали, что в Лидиной нехитрой истории нет ничего исключительного, кроме того, что она безысходна.

– Мы с Машей собираем документы. Но даже не решили, в какой колледж или университет. Понятно, что Оксфорд есть Оксфорд, но ее туда вряд ли возьмут, да? А кроме него так много университетов, колледжей, но мы не можем понять, если ли между ними разница. И, конечно… Деньги же – очень большой фактор. Нет, ты не думай… Этот вопрос мы как-то сами должны решить, я не о деньгах. Ты только помоги нам сориентироваться, а потом… – Лида потупила глаза, одернула лацкан пиджака. – …помоги Маше уехать.

– Конечно, помогу. Когда ей поступать?

– Следующей осенью. Мы в пять колледжей документы готовим. Толком не понимая, почему именно туда… Они нам зимой должны ответить. А ее могут вообще никуда не принять? Мне об этом даже думать страшно, Костя. Ведь ее куда-то примут, правда? А потом визы, где жить… Господи, я ничего не понимаю, мне так стыдно перед тобой… Ты, наверное, думаешь: баба прожила жизнь, не ведая, как она устроена, даже визу дочери сделать неспособна. Поверь, неспособна. Я не могу выйти из дома больше чем на пару часов, водитель докладывает, где и что я делала. Машку отец… муж… просто может прибить под горячую руку. И добром никогда ее не отпустит. Он может нас обеих запереть в доме, он может… Он способен на все, понимаешь?

Александров понимал. Он помнил, как был влюблен именно в Лидину нерешительность, деликатность, кротость, невысказанность, в которых была загадка. Лида казалась неуловимой, ему было страшно ее чем-то ранить нечаянно. Он пытался разгадать эту загадку, в которой был нерв, было беспокойство, была нежность. А потом в какой-то момент Лидина неуловимость растворилась в его собственном неуюте и стала утомительно-скучной. В какой-то момент… Нет, это случилось еще до того, как он встретил Катюню. Просто он слишком долго не мог себе в этом признаться.

Он смотрел на Лиду, думая, насколько бездарно та распорядилась собственной жизнью. Не дочерей, а ее саму нужно срочно вывезти в Англию. Еще полжизни впереди, столько всего можно успеть.

– Я должен отправить Машу в хороший английский колледж, так стоит вопрос?

– Если честно, именно так. Мы сами можем только собрать тайком документы. Поверь, это все, что мы можем.

– Лида, а что будет с тобой?

– Мне все равно. Что будет, то будет. Мне главное – Машу спасти сейчас.

– А вторая дочь, Таня, правильно? Что будет с ней, если мы вывезем Машу? – Александров сам не понял, как вырвалось у него это «мы».

– Ты считаешь, они должны уехать вместе?

– Судя по тому, что ты рассказала, вы все должны уехать. Если положение в семье именно такое, половинчатых решений быть не может. Твоя жизнь – уже ад, взгляни правде в глаза.

– Я знаю… Но это же нереально. Или ты считаешь, что это возможно? – В глазах появилась надежда. Отчаянная, робкая надежда, и тут же – сомнение и страх. Лида осталась прежней.

– Не вижу, почему нет, – ответил он с досадой. – Трудно – да, но реально.

Надежда в глазах Лиды снова уступила сомнению, и Александров понял, что жизнь втаскивает его в совсем новый проект, который не нужен ему совершенно.

– Короче, я все понял. Нет альтернативы, – повторил он все с той же досадой. – Не ищи ее. Ты хочешь остальную жизнь прожить так, как сейчас? Собирай документы на обеих дочерей, я через пару дней дам тебе список школ для Тани. Тани – правильно?

– Да… Маша и Таня.

– Неделю вам на обдумывание. Еще неделя – на отправку документов. Я пришлю тебе агента… консультанта… как оформить выезд детей, если отец против. Это самое непростое. Как у тебя с деньгами?

– У меня нет своих денег.

– Это я понимаю. А с текущими как?

– Да мне ничего и не нужно. Все на дом привозят…

– Это понятно, – усмехнулся Александров.

– Почему ты усмехнулся? Ты считаешь меня…

– Тебе показалось. Вот, возьми деньги. На текущие накладные расходы, которых у тебя сейчас будет много. И не придумывай лишних проблем, – Александров протянул через стол банковскую упаковку пятитысячных бумажек.

– Полмиллиона? Зачем так много?

– Останется лишнее, вернешь, – снова усмехнулся он.

Теперь и Лида засмеялась.

– Ты совсем не изменился! Совершенно не изменился… А я… постарела?

– Нет. Та же детская улыбка, та же грусть в глазах, которые я… Которая в тебе особенно привлекательна. Какая старость! Тебе тридцать девять, середина молодости! Молодец, что нашла меня.

– Ты правда не сердишься на меня?

– Лида! Еще один лишний вопрос. Ты сейчас можешь построить новую жизнь. Если бы я когда-нибудь узнал, что у тебя был этот шанс, а ты его упустила – из-за своих вечных надуманных причин, – я бы тебе этого не простил.

– Костя, мне нужно еще развестись, да? Ведь у нас нет сейчас своих средств к существованию. Я уже не говорю о колледжах и остальном. Все-таки мы не сможем уехать все вместе…

– Лида, у тебя в голове каша. Развод, тем более дележ имущества с Чернявиным? О чем ты? Ситуация и так сложная. Если ты сейчас затеешь развод, то… Ладно, опускаем аргументы. Как минимум, не управишься с отправкой Маши… Маши – правильно?…в Англию до следующего лета. Я заплачу за колледжи, деньги на жизнь в Англии у вас тоже будут. По крайней мере, на первые пару лет. А дальше будем решать проблемы поэтапно.

– Костя… Я…

– Лида, не надо ничего говорить, это лишнее. Мы достаточно ценим друг друга, чтобы считать это само собой разумеющимся.

– Спасибо, – Лида опустила глаза, ковырнула салат.

Впервые в разговоре возникла пауза. Она была громкой. Александров смотрел на Лиду и вспоминал какую-то огромную квартиру на Смоленской набережной. То ли это был Новый год, то ли чей-то день рождения. Лида стояла у окна в темно-красном платье. Александров подумал, что совсем недавно, этой весной, он размышлял, как сложилась бы жизнь, если бы его женой была Лида. Сейчас этот вопрос казался дурацким. Сложилось то, что сложилось. Их жизни разошлись, а сегодня встретились. Вообще, ничего удивительного. А пауза все не стихала…

– Лида… Посмотри на меня. Что-то еще?

– Да. Но, скорее всего, это не главное, главное мы все обсудили. Ты правда веришь, что все получится?

– Получится, мы все уже решили. Или ты не уверена?

– Уже почти уверена, – Лида засмеялась. – По-другому действительно нельзя, наверное. Нет альтернативы, ты прав.

– Так что еще? А то мне уже пора.

– Ты называешь… моих дочерей по имени и все переспрашиваешь – «правильно?». Надо же, ты только сегодня узнал про Машу и Таню. Они такие разные…

Александров махнул официанту – счет, мол. И приготовился слушать, какие разные Маша и Таня.

– Надо же… – повторила Лида, – …ты только сегодня узнал их имена. Маше уже семнадцать… Костя…

Он услышал, как напрягся Лидин голос. Она смотрела на него с какой-то непонятной болью. Господи, что там еще она придумала?

– Костя… Ты слышишь меня?

– Да, Лида, слушаю, конечно…

– Я… Костя… знаешь… Маша – она… Она твоя дочь.

– Маша? Маша – моя дочь?

Александров почувствовал, что еще минуту назад жизнь была намного проще. Лида вглядывалась в его лицо.

– Это… Наверное, это ничего не меняет… Я забеременела в феврале, перед тем как мы расстались. Поняла, когда тебя уже не было рядом. Я не могла убить ребенка. Твоего ребенка… И не хотела этого. Ты мне веришь?

Александров почувствовал злость. Не потому, что не верил Лиде, совсем не поэтому. Он смотрел в окно и лихорадочно, совершенно против воли, злясь на себя, вспоминал, как он встретил Катюню. Как сказал Лиде, что им надо расстаться. Он позвонил ей в тот день… Они встретились в парке Горького… Было солнечно и холодно, кажется, был март… Лида еще не знала в марте, что беременна? Какая разница? Как она могла ему не сказать? Тогда, потом – неважно когда? Какое право она имела не сказать ему? Получается, что он жил все эти годы… А Лида растила его дочь… Его дочь растил Чернявин!

Он перевел взгляд на Лиду. Та смотрела на него не мигая, лицо у нее пошло пятнами. Он хотел спросить… Нет, ничего не хотел спрашивать.

– У тебя есть ее фото?

– Есть, вот…

Александров смотрел на девочку в бейсболке и майке, обтягивающей плоскую грудь, и пытался представить, как сложилась бы жизнь, если бы эта девочка все семнадцать лет была его частью. Он не знал, что должен сказать и что должен чувствовать. Он просто смотрел на девочку Машу, на ее чужую улыбку. Она совсем не похожа на Сережу… А при чем тут Сережа?.. Это его дочь.

– Это Маша. Моя дочь, – он даже не удивился, насколько глупо это прозвучало. – Когда я смогу ее увидеть?

– Ты хочешь ее увидеть?

– По-моему, это естественно. Прости, я не спросил, хочешь ли этого ты. Я… я не знаю, что сказать. Прости.

– Ничего не надо говорить. Спасибо тебе. Ты честный…

Александров поднялся из-за стола, пошел в туалет, прислонился к косяку. У него есть дочь, ей семнадцать лет, она живет в семье Чернявина… Какого черта Лида вышла замуж именно за Чернявина? Злость не проходила никак. Хотелось… Ничего не хотелось. Лида, Маша и вторая девочка… Таня, кажется… Им надо уехать. Он должен отправить свою дочь в Англию учиться, увезти ее из дома Чернявина. И мать тоже. Только это и было понятно, а все остальное… Все равно сейчас не разобраться. А может, и разбираться не стоит. Девочка в бейсболке. Семнадцать лет он жил без нее, а она без него. Не факт, что теперь надо все менять. Мария Константиновна Александрова… Его дочь носит фамилию этого мерзавца Чернявина. Он злился на Лиду все больше. Стоп, так нельзя. Он вернулся к столу.

– Лида… А Маша знает?

– Нет.

– Ясно. Давай решать проблемы, которые надо решать. Обещай мне, что ты не пропадешь, не потеряешь или не сменишь телефон, что мне не надо будет тебя искать. Я же все равно найду… Мы должны сделать, что запланировали, а там дальше жизнь сама подскажет.

– Костя… Обещай мне, что не будет никакого «дальше», ладно? Все и так сложно до предела, я не знаю, как ты со всем справишься. Ты отважный человек, но ты не представляешь, через что нам придется пройти.

– Не преувеличивай. Это не более чем неприятный, но конечный рабочий процесс. С понятным результатом. Маша будет учиться в Англии. Думаю, что в Оксфорде. Зачем тратить время на поиски другого колледжа, когда знаешь, что Оксфорд – лучший. Чернявин вас отпустит, никуда не денется. Все будет хорошо.

– Конечно… У тебя всегда все получается, – в Лидином голосе проскользнула непонятная нотка.

– Не все и не всегда, но этот вопрос я решу. Лида! – неожиданно и совершенно против воли произнес Александров. – А ты не хочешь с девочками приехать ко мне на дачу на день? Ты же найдешь, что им сказать. Я сейчас живу один.

– Нет, Костя, это лишнее. Понимаю, тебе хочется увидеть Машу. Ты ее увидишь рано или поздно. У нас с тобой будет много дел, и вы с ней встретитесь. Она очень взрослая и чуткая девочка. Кстати, это она рассказала мне о кознях, которые строит тебе… Юрий. Она все понимает.

– При этом не знает, кто ее отец… Хотя я не имею права тебя судить.

– Это провидение… или я не знаю, что. Маша пришла ко мне с вопросом, кто такой Александров и почему отец его так ненавидит.

Лида принялась было пересказывать их разговор с дочерью июльским дождливым днем, но по лицу Александрова поняла, что это лишнее. Все сказано. Пора расставаться. Она встала и попросила не провожать ее до машины.

«Все-таки у нее есть водитель», – подумал Александров.

Неплохо было бы сейчас хотя бы рюмку граппы, хотя еще лучше – стакан вискаря… Он глянул на часы и ужаснулся: обещал вернуться в банк час назад. Там ждали люди, бумаги, на четыре назначено совещание. Надо срочно срываться и лететь. В жизни ничего не изменилось от появления девочки в бейсболке и ее матери.

В машине по дороге в банк он размышлял, что делать с Чернявиным. Вопрос, конечно, далеко не так прост, как он представлял его Лиде, и результат отнюдь не гарантирован. Только угроза может заставить Чернявина отпустить Лиду с девочками в Англию. Угроза реальная, очевидная, но пригодная для торга и размена. Угроза, которая подвесит его на крючке. Так, а откуда Александров мог узнать, что подлая бумага из антимонопольного комитета – дело рук Чернявина? От кого, если не от Лиды? Это как раз мелочь, узнал и узнал. Но какая может быть угроза? Чем можно его прижать? Выгнать с работы? Это назад не отыгрывается, а значит, не годится. Более того, есть фактор Скляра.

Скляр тем временем шел проторенным путем и добился признания приватизации комбината «Звездный» незаконной. Судебные иски к комбинату подали с дюжину мелких акционеров, которым якобы не платили дивидендов. Чернявин стал Скляру неожиданно полезен, а ситуация Скляра превратилась в проблему Александрова. Это уже была вторая проблема. Точнее, третья, если еще учесть банк. Хотя банку Чернявин дальше гадить не будет, побоится засветиться.

– Идиоты мы с тобой, Коля, – объявил Александров, ввалившись в кабинет.

Рассказал, откуда растут ноги у подлой фасовской бумаги. Коля не спрашивал, как Александров узнал. Даже близким друзьям свои источники никто не светит. Но раз узнал Александров, то и Чернявину станет известно, что они знают.

– Он вразнос может пойти, если не обозначить, что конкретно его ждет. От страха проклятой неопределенности, – заявил Коля.

– И станет гадить с удвоенной силой, уже на поражение, – согласился Александров, перестав наконец думать о Маше, отчего даже повеселел. – Коль, придумай, как его подвесить.

– Самое простое – за кредит.

– Да я буквально неделю назад подписал продление оставшегося двадцатника.

– Надолго?

– На полгода. На удивление все некстати.

– Да уж… Если сейчас направить уведомление о взыскании?.. Подумает, что мы мечемся.

– Может, с министром по душам поговорить?

– Не вариант, только лишняя засветка.

– Тогда с Платоном поговори, узнай, нет ли у него к Чернявину претензий.

– Единственное, что остается, – согласился Коля. – Должен сложиться общий рисунок распасовки этого пидора по пяти углам. Как у Платона, кстати, ситуация?

Глава 21. Объявление войны

Ситуация у Скляра развивалась динамично. Он добился искомого решения суда. Приватизацию комбината «Звездный» признали незаконной из-за неисполнения его акционерами своих инвестиционных обязательств перед государством. Их неисполнение государство, правда, терпело еще со времен приватизации, но терпение лопнуло.

К октябрю, когда жены Александрова и Трофимова, измученные отдыхом в альпийском спа, только-только восстановили здоровье в Москве, служба судебных приставов арестовала и продала с торгов акции «Звездного». Их купили две компании Скляра.

– Дурак платит дважды, – повторял Платон.

– Ты кого имеешь в виду – себя или Жмужкина? – подтрунивал Коля. – Он же тебе за расторгнутую сделку по «Звездному» должен еще и бабки вернуть.

– Ага, сейчас… У него нет претензий по тем двадцати процентам, которые я за кэш у него купил. Это называется – с особым цинизмом. Но вопрос сейчас не в этом. Мне нужны не деньги, а комбинат.

– И мне тоже, – произнес Александров. – Забирай, как можно быстрее и ставь немедленно акции в залог по кредитной линии.

– Как только, так сразу, – ответил Скляр. – Надеюсь, ты не строишь иллюзий насчет того, что я начну погашать эту кредитную линию? От второй покупки комбината у меня денег не прибавится.

– И какой у тебя в этой связи план? – хмуро поинтересовался Александров. – Кредит уже в просрочке. Технической пока. Но за квартал надо что-то решить.

Структура холдинга запуталась уже окончательно, потому что пока решение о продаже «Звездного» с торгов вступало в силу, Жмужкин создал второй реестр и клонировал «Звездный», одновременно пытаясь оспорить законность проведенных торгов. Доля Скляра скакнула до шестидесяти процентов, жмужкинская усохла до пятнадцати – при условии, что торги в итоге будут признаны законными. Скляр исходил именно из этого, однако его не радовала роль главного акционера. Он предлагал Русмежбанку увеличить свою долю. Резоны Платона были, как обычно, нелинейны. Линейным был лишь главный аргумент – ему нечем погашать кредитную линию, которая выросла до пятисот восьмидесяти миллионов.

– План у меня вполне, мужики. Обменять еще одну часть кредита на акции, – заявил Скляр. – Чтобы у меня стало сорок пять процентов, у вас сорок, а у Бори его пятнашка.

Скляр считал, что если у него не будет полного контроля, а Русмежбанк по-прежнему останется гарантом хоть какой-то гармонии, то Жмужкин быстрее смирится с новой реальностью. Война кончится скорее.

– Вся твоя неэвклидова геометрия покоится на аксиоме, что денег нету, – хмуро заметил Коля. – Заметь, не у нас нету, а именно у тебя. У нас тоже с деньгами напряг, но – опять-таки заметь, – в первую очередь тоже из-за тебя.

– Спорный вопрос, – жестко ответил Скляр.

– Возможно, – не менее жестко ответил Коля. – В западных учебниках пишут, что лонгируемый кредит не несет убытков. Если его лонгировать бесконечно. Рассказывают, как плохо это заканчивается. Как выясняется, в России и конвертируемый кредит убытками не грозит. Скорее всего, это тоже кончится плохо. По крайней мере в нашем случае.

– Можешь словами жонглировать сколько хочешь, это ни на что не влияет. Чтобы все кончилось хорошо, я должен зайти на комбинат. – Скляр холодно посмотрел на обоих. – Тогда два виртуальных комбината схлопнутся в один реальный.

Оставалось решить, как провести общее собрание акционеров при полном противлении одной из сторон, а именно Жмужкина. Решили вопрос быстро. Как ни проводи, Жмужкин все равно будет оспаривать решения через суд. Поэтому как именно проводить – значения не имеет никакого. «Деньги не великие», – цинично заявил Скляр, имея в виду занос судейским. На сороковой день, точно по закону и в соответствии с русскими канонами, провели общее собрание – по месту регистрации холдинга, то есть на острове Джерси. Помянули виртуальный комбинат, распили бутылку и пожелали Жмужкину решать проблему подсудности вопроса долго и счастливо.

Веселье, однако, не меняло того факта, что комбинат «Звездный» продолжал работать под контролем Жмужкина и его челяди, в том числе и Зайца, ходившего под уголовкой.

– Чёрт нас побрал поехать к тебе на Гарду из Милана – повторял Александров.

– Возомнили себя инвестиционным банком, как Скипа. Только в Италии такое померещится, – поддакивал Коля. – Слияния и поглощения à la russe. Заносы, судебные приставы, уголовка и стрельба…

Скляр эти стоны пропускал мимо ушей, размышляя, пойдет ли на пользу общему делу изменение Зайцу меры пресечения. Обвинение давно предъявлено, но сто пятьдесят девятая – отнюдь не убийство, и Заяц ходил под подпиской о невыезде. А значит, по-прежнему рулил на комбинате. Коля убеждал Платона не тратить на это время и ресурсы. Принципиально – не Зайца закрыть, а зайти на комбинат. Это переломный момент и, скорее всего, прекращение войны.

– Так именно ради захода надо закрыть! Понятный сигнал областным ментам. Завтра отправлю Аркашу к Чернявину.

Александров взглянул на Колю.

– Платон, ты хочешь сказать, что Чернявин поможет закрыть Зайца?

– Должен. Но, кажется, эта гнида по заячьему вопросу водит нас за нос.

– Ты маякни, когда решение будешь принимать. У нас к нему свой счет, – с нажимом произнес Коля.

– Да помню я, помню… Пока не понимаю, как связать. Аркадий повидается с ним и доложит. Сколько же все это будет стоить папаше Дорсету? Даже страшно сказать…

– И не говори, все равно соврешь.

Александров слушал их молча. Всего год назад он сидел на этом же самом месте, и ему было стыдно перед Зайцем, почти приятелем. Ему было неловко перед Чернявиным. Ему перед собой было стыдно: отъехал от договоренностей. Тогда он был на низком старте, готовился взять новый барьер, за которым его партнером будет Mediobanca… Рывок в иной пласт атмосферы, где другой воздух, другие понятия, другая этика. Он считал, что его принципы, вся его жизнь логично подвели к этому рывку и дали на него право.

Сейчас вернулась мертвая пустота. Раньше она поднималась изнутри, потом отступала – пусть и на время, но отступала. Теперь пустота была снаружи, обволакивала его плотным вязким холодом. Пустота оказалась тем пластом атмосферы, куда он попал и где должен был жить и дышать. Пустота поглотила все, что совсем недавно он считал своим кодексом чести. Сейчас он обсуждает, сажать ли в тюрьму Зайца и как именно это сделать. Платит деньги банка рейдеру, чтобы тот посадил человека за решетку.

– Мужики, давайте закругляться, – произнес Александров. – Не нравится мне этот разговор.

– Это наша родина, сынок! – воскликнул Скляр. – Это война, Костя, тотальная мобилизация. Ты только сейчас понял, что ли?

– Платон. Мы отмобилизовались еще тогда, когда по уши вложились в этот холдинг. По сути – в тебя. Захватывать предприятия я не умею и не хочу. Это твой вопрос. Не верю, что его нельзя решить переговорно. Ты мужик горячий, но что-то уже стало слишком горячо.

– Переговорно? Главная проблема этой страны в том, что люди тут недоговороспособны. В этом корень зла.

– И тем не менее. Гаси конфликт.

– Ясно, Платон? – расхохотался Коля. – У тебя война, а нам надо дыры в собственной судьбе шпаклевать.

Дыры шпаклевать становилось все сложнее. В банк зачастили проверки. После плановой появились, как и ожидалось, аудиторы Счетной палаты – проверить целевое использование средств, выделенных предприятиям оборонного комплекса из госбюджета. Как можно проверить целевое использование банковских пассивов – оставалось загадкой. Кто вслед за «счеткой» наслал на них Росмониторинг, обдумывать было уже некогда, да, впрочем, и ни к чему. По осени цыплят в банке считали все, кому не лень.

Без всяких подсчетов, руководствуясь одним лишь политическим чутьем, Пригожин выставил штрафы за несоблюдение нормативов по лимитам на одного заемщика, на группу связанных заемщиков и еще на что-то. Полетел норматив ликвидности, потому что мерзавец министр обороны заставлял оборонные предприятия выводить средства из Русмежбанка. Акции холдинга аудиторы «счетки» сочли сомнительными активами, находящимися в споре. Все эти якобы нарушения были притянуты за уши, но таковы правила гона.

Коля уже не фланировал по коридорам на Старой площади, а мотался по регионам. Чем-то надо было компенсировать ощутимый отток средств оборонщиков. Губеры принимали его душевно, но переводить бюджеты в Русмежбанк не торопились. Даже давно обласканный орловский губернатор хныкал и уговаривал Александрова не держать на него зла, если он заберет из банка хотя бы часть бюджета. Депутаты, дескать, этот вопрос муссируют, а скоро уже бюджет следующего года утверждать, и он заранее должен им бросить хоть какую-то кость.

Александров повторял себе, что надо выстоять. Тем временем шел уже декабрь, а английская проблема была еще не решена. С Лидой он виделся дважды, узнал, что Маша подала в Оксфорд на специальность «история, английская литература и история искусств». Тане мать выбрала Оxford High School для девочек, но подали, конечно, еще в четыре. В выбор школ Александров вмешиваться не собирался.

Сейчас он снова сидел с Лидой в «Ватрушке», куда вызвал ее для решения главной проблемы: пришло время встретиться с Чернявиным. Лида возражала: нет, сначала она сама должна все сказать мужу. Почему? Должна, и все…

Она выглядела измученной. Александров смотрел на ее руки, совсем еще по-юному пухлые, но без маникюра, с запущенными ногтями, которые Лида то и дело принималась покусывать, тут же спохватывалась и тогда принималась теребить салфетку. Зачем ей говорить с Чернявиным? Это отвечало ее представлениям о долге перед дочерьми, перед Александровым, быть может, даже перед Чернявиным. Пускай так. Но что хорошего из этого может выйти?

Про себя Александров уже решил, что нужно Чернявину в лоб сказать о письме ФАСа, пригрозить изгнанием с работы и потребовать назад двадцатник. А в итоге пообещать еще одно продление и вести его на этом поводке до Лидиного отъезда. Собственно, он встретился с Лидой только затем, чтобы решить, когда это сделать. Может быть, она с девочками уедет куда-нибудь на выходные, прихватив пару будних дней? Нет, Чернявин их никуда не отпустит, а Маше нельзя пропускать школу… Хорошо, может быть, Лида готова у матери пару дней побыть? С девочками же Чернявин не будет сводить счеты? Нет, дочерей она с ним не оставит…

– Тебе придется признаться, как ты узнал обо всем, то есть рассказать о моем письме. Иначе ничего не выйдет, – твердила Лида и не хотела слышать, что у Александрова достаточно собственных каналов. – Я поговорю с ним сегодня вечером. Утром позвоню тебе, и ты решишь, надо ли тебе встречаться. Я продумала, что скажу… Скажу, что недавно встречалась с тобой, потому что… потому что он сам рассказал мне о войне между вами и… ну, и мне логично было объединиться с тобой… Против него. Да, против него, можно назвать вещи своими именами.

– Ты с ума сошла! Зачем ты взваливаешь это на себя, да еще в такой упаковке?

– Костя… – Лида бросила на него беспомощный взгляд.

– Лида! Ни в коем случае не примешивай сюда служебные вопросы!

– Да? А как же?

– Никак! Нельзя тебе с ним объясняться. Я завтра договорюсь о встрече.

– Нет, я должна сама. Ты не понимаешь… Я все равно сегодня все ему скажу, я уже решила, как именно.

Было ясно, что она ничего не решила, и скажет мужу ровно то, что скажет. Ее не переубедить.

– Я буду ждать твоего звонка утром.

– Да-да. Как только он уедет на работу, я позвоню. Обещаю.

Александров не мог заснуть всю ночь. Он знал, что бывает сентиментален, это говорили ему и Лида, и Катюня. Но он не ожидал, что его может так скрутить. Проваливаясь в сон, он видел шестилетнего Сережу, который катил к нему на велосипеде с улыбкой до ушей, и тут же рядом с Сережей, уже взрослым, появлялась Маша в бейсболке, она была выше Сережи на целую голову, и Александров не понимал, когда она успела вырасти. Очнувшись от морока, он вставал, отправлялся бродить по дому. Как он не отговорил Лиду от бессмысленного объяснения? Эта мысль крутилась в голове безостановочно, он гнал ее, но мысль все крутилась, язвила занозой, и он понимал, что дело совсем не в этой занозе, а совсем в другом, о чем он старался не думать… Ложился, закрывал глаза, и снова подступали образы, плыли картины, в них были и Лида, и Катюня, и Маша с Сережей, и еще другое, мучительное и непонятное, что в полусне додумать до конца мешала та же безостановочно зудящая мысль.

Утром Лида не позвонила. Александров прождал до обеда, трижды набирал ее, но телефон не отвечал. Он подождал еще час и снова набрал номер. После второго гудка услышал знакомый мужской голос:

– Я так понимаю, что господин Александров хочет побеседовать с моей женой? В четвертый раз уже звонит, надо же.

– Юрий Сергеевич, что с Лидой?

– Это вы отчета от меня требуете? А вас не касается! Решили из-под юбки бабы меня достать? А могли бы прийти ко мне, повиниться, попробовать договориться как мужчина с мужчиной.

Именно такого Александров и ожидал.

– Повторяю вопрос… Что с Лидой? И с… девочками?

– А чё с ними? Все в полном порядке, под домашним арестом. Девчонкам я просто пригрозил, что выпорю, если что. А мать с компрессами валяется, изображает жертву домашнего насилия.

– Юрий Сергеевич… Чернявин! Если вы хотите… Как мужчина с мужчиной, то немедленно – слышите, немедленно! – приезжайте, скажем…

– Я на службе, у меня день расписан. Я, в отличие от вас, родине служу.

– Чернявин, не валяйте дурака. Я через двадцать минут буду в ресторане «Горки» рядом с вашим министерством. Если не придете, пеняйте на себя. Послужите родине ровно до тех пор, пока наряд оперативников не придет к вам домой и на работу!

Александров вошел в пафосно-безликий, всегда пустой зал ресторана ровно через двадцать три минуты, уверенный, что Чернявин уже там. Тот взглянул на него, как обычно, исподлобья и ухмыльнулся. Александров знал, что его собственное лицо не выражает ничего. Он заказал водку с апельсиновым соком. Сообщил Чернявину, что жена не будет требовать развода и раздела имущества, если тот не станет препятствовать временному отъезду дочерей в сопровождении матери в Великобританию на учебу. Напомнил, что разрешение отца по закону требуется лишь для переезда на ПМЖ, и Чернявину не стоит рассчитывать, что он найдет в документах лазейку для применения отцовского запрета.

– А платить за учебу кто будет?

– Не хотите – можете не платить. Это не предмет данного разговора.

– То есть вы и платить за нее собрались. Ну-ну. Переспали уже, значит. Тогда сами знаете, что она шлюха. Покупаете ее, чтобы мне отомстить…

Александров заставил себя промолчать.

– …Могу себе представить, что она вам наговорила…

– Ничего принципиально нового о вас я не узнал.

– А про нее, думаете, тоже все знаете?

– Я знаю только, что у каждой матери есть право вырастить детей и дать им то образование, к которому они стремятся. Больше мне знать ничего не нужно.

– Красиво! Значит, не хотите ничего знать? А что она сумасшедшая – тоже знать не хотите?

– В каком смысле?

– В прямом! У нее навязчивые идеи! Не замечали? Пытался ее лечить, вроде помогало, потом опять накатывало. Сколько раз я дома яды находил! Она… она замышляла отравить меня или… ну… по-другому как-нибудь… Вчера пырнула кухонным ножом! У меня и свидетели есть. Документы без лазеек? Ха! Да она психически невменяема!

– Вы это сейчас придумали? – бесстрастно поинтересовался Александров. – Хорошо, что все выложили без утайки.

– А вам это не поможет, не надейтесь. Я-то, дурак, пришел к вам на разговор по понятиям. Думал, вы как мужчина повинитесь, мы договоримся, и я забуду, что вы обесчестили мою жену. Обо всем же можно договориться, при желании-то. Дурак я… Вы договариваться не умеете, за базар не отвечаете. Только кидать умеете. И у государства воровать, чтоб баб своих содержать.

– Разговор окончен.

– Именно! Пропало у меня желание с вами договариваться. У вас проверки идут одна за другой? Это только начало! С вашим дружком Скляром у меня счет будет отдельный, за комбинат. Он хоть и рейдер, но по факту сейчас особых долгов не имеет. А если бы не вы, то и комбинат сейчас был бы при мне. Без вас и вашего бабла ворованного Скляр один бы не решился. Поэтому с вами черта подведена. Отберут у вас ваш сраный банк, и вы по миру пойдете. Ровно так же, как вы пустили по миру меня, все отобрали. Даже бабу. Хотя она мне давно уже не нужна. Разве что как прислуга нерадивая. Но вы и дочерей, ради которых я живу, задумали у меня отобрать. Так вот, дочери мои при мне останутся и жить будут по моей, а не по вашей указке. Может, вас еще привлечь за растление несовершеннолетних? Надо подумать. Знаете, как с педофилами в тюрьмах обращаются?

– Слушай, ты, гнида, – неожиданно тихо произнес Александров. – Я не буду тратить времени на угрозы. В сущности, мне плевать, кто именно тебя переедет – Скляр или другой. Лида и девочки должны уехать как можно скорее. И они уедут.

Он бросил на стол тысячную бумажку и вышел.

Глава 22. Второй фронт

К вечеру служба безопасности банка добыла Александрову телефон дачи Чернявиных, где-то за Нахабином. Наутро, вместо того чтобы свернуть в сторону Москвы, он проскочил до Николиной Горы, через деревню Масловку перебрался на Новую Ригу и в одиннадцать вышел из машины перед Лидиными воротами. Позвонил, калитку открыла Маша.

– Ты Маша, правильно? Я Александров Константин Алексеевич. Мама дома?

– Дома, но она нездорова.

– Я не буду заходить. Можешь подняться к ней и попросить, чтобы она с городского позвонила мне на мобильный?

– С городского?

Маша пристально посмотрела на Александрова. Он поразился: много раз видел этот взгляд. И сразу вспомнил, где именно, – в зеркале, когда брился.

– Именно с городского? – С нажимом и, как ему показалось, с усмешкой переспросила Маша. – Почему именно с городского, а не с мобильного? Чтобы дешевле, да?

– Как удобнее, – сухо произнес Александров.

С какой легкостью девчонка его расколола!

Маша скрылась в доме. Александров успел сделать пару звонков, прежде чем калитка открылась снова. Он увидел Лиду. Лицо распухло, губа разбита, под глазом синяк, наспех замазанный пудрой.

– Я же говорила, что ты встретишься с Машей, – подобие улыбки далось Лиде не без усилий.

– Не будем тратить время. Собирайтесь, пожалуйста. В два ровно вас будет тут ждать машина. «Ниссан», номер… – он заглянул в бумажку, протянул ее Лиде. – И джип сопровождения. Квартиру тебе сейчас подбирают, пока сложите вещи, все будет готово. Вам нельзя оставаться тут.

– Костя, мы никуда не поедем.

– Лида!

– Костя! У девочек школа, ты подумал об этом? Как можно сменить школу в декабре, если у Маши последний класс?

– Значит, их будут возить в прежнюю школу.

Лида улыбнулась снова, на этот раз получилось лучше.

– Тогда наш побег продлится не больше двух дней. А я своими руками дам ему аргументы для лишения меня родительских прав.

– И что ты предлагаешь? – Александров даже растерялся от того, что Лида все обдумала раньше, а главное – лучше него.

– Ничего. Лечить синяки. Больше ровным счетом сделать ничего нельзя. Документы ушли, делай визы. У нас единственный шанс – уехать из страны. И то страшно… Вдруг он и там нас найдет и вернет силой.

Александров порывисто притянул Лиду к себе. Обнял и долго не отпускал. Поцеловал осторожно в макушку.

– Я-то думал, ты глупая и растерянная, опять ошибся. Ты молодец. Вот новый телефон, держи, я должен знать, что мы на связи. Маша очень красивая и действительно не по годам взрослая. Ты можешь ею гордиться.

Едва он сел в машину, доложили, что его ищет Скляр.

– Костя! Что ты сам не свой? Это я иду на захват комбината, а не ты. Забыл?

– Зато ты звучишь на удивление расслабленно.

– Встал, принял душ и выпил кофе.

– Богатые люди – особые люди, спят до полудня!

– У нас на Сардинии девять утра. Сижу, лично правлю документы по «Звездному». Протокол общего собрания акционеров, выборы совета директоров и ревизионной комиссии. От тебя нужен один человек, лучше – два…

– Мы не акционеры в комбинате…

– Это моя просьба. Лучше, чтобы не только мои люди сидели в совете. Решение совета о назначении генерального. Приказ о назначении главбуха, безопасника, зама по производству… «Тудое-сюдое», как Коля говорит. Пропуска нового образца уже печатаются. Хочешь, выпишу тебе пропуск номер один?

– Платон…

– Люблю я в тиши работать. В тиши мысли хорошие приходят. Люди правильные встречаются. Ты не хочешь меня навестить?

– Где – на Сардинии? С ума сошел? У меня вилы. И в банке, и вообще. Не могу. Да и не хочу, если честно.

– Жаль. Замутил-таки я новый проект. Не хочешь на пару со мной вином заняться? В хорошем смысле слова. Завтра мотану на Сицилию. Винный проект там раскручиваю.

– На Сицилии вино – дрянь.

– Узко мыслишь, Константин, в пределах доставок на твою яхту. Во-первых, это не так. Во-вторых вокруг Сицилии хоть и море, но поблизости много иных мест, где вино, как ты знаешь, офигенное. Кампанья, например. Много его, вина хорошего тут, короче. А главное, оно сильно недооценено по сравнению с остальными итальянскими винами.

– Ты, часом, с утра пораньше не принял?

– Константин, я же почти не пью. Вино должно быть не предметом потребления, а средством обогащения. Как, впрочем, и все остальное. Хорошо сказал?

– Неплохо.

– Так, может, подлетишь?

– Платон, никак. Тем более у нас мораторий на новые проекты.

– Совсем прижали?

– Достаточно, чтобы заниматься только текучкой.

– Константин, ты за холдинг не беспокойся. Я работаю! Зайца все же закроют, причем до Нового года. На фоне громкой кампании по поводу жуткой экологии вокруг комбината и зарплат ниже среднеотраслевых. Народ потихоньку пробуждается. А я, как вернусь, пойду к Жмужкину с новым пакетом корпоративных документов по «Звездному». Колядовать в Рождество. Ну если ничего не наколядуем, в конце января – заход. Все по законам жанра.

– Принял к сведению…

– Слушай, у тебя ничего не стряслось? Голос странный.

– Полный замот, только и всего.

– Тогда молчи и просто послушай дальше.

После захода на комбинат этот актив перестает быть спорным, исчезнет второй реестр, который Жмужкин завел в ходе тяжб. Александров сможет заткнуть «счетку» и Пригожина. А за пару месяцев в авральном режиме Скляр и его молодцы наведут марафет в холдинге.

– Первого апреля, в день дураков, проведем совет директоров… – говорил в трубке голос Платона.

Александров слушал.

По итогам года и по решению совета директоров, холдинг распределит дивиденды, которые Александров получит в июне. Это политический момент, переломный. Они начнут тут же затыкать военные дыры. Ради этого можно на год забыть о мелованной бумаге. Жила Россия без нее век, пусть еще чуток поживет.

– Тем более, думаю, бумагоделательную машину грамотнее ставить не на Самбальском, а на «Звездном». Объяснить?

– Объяснишь через годик…

– Злой ты сегодня, и это меня расстраивает.

Технологи, которых Скляр собрал за последний год, предложили целлюлозу с одной из трех очередей на «Звездном» рукавом пускать напрямую в бумагоделательную машину. Резкое снижение затрат. Раз так, то Самбальский комбинат в перспективе им не нужен. Подоить его еще лет пять на прежнем оборудовании, на пердячем пару можно, конечно, но годовой доход у него – всего полтинник. А полтинник в год – это для них сейчас не деньги – «дыры в судьбе надо шпаклевать». Поэтому жизни Самбальскому комбинату Платон отвел год. Поработает на износ, выдаст на-гора лимонов восемьдесят. Эти деньги – немедленно на дивиденды, а комбинат – под нож. Продать по цене металлолома с землей. Плюс Скляр еще до конца не посчитал, сколько накапает с Листвянки и сибирского комбината… Но в целом Александров может рассчитывать миллионов на сто пятьдесят.

– Ради банка мы на год забываем про развитие, вместо этого я пытаюсь пятью хлебами накормить всех страждущих. Вас с Колей из говна вытащить, чуток зарплаты поднять и символически области подкинуть. Чтобы всем жить дружно.

– Дружно жить – это хорошо. – Александрову сегодня почему-то претил обычный тон Скляра. Впрочем, его дело.

– Вот так, кот Леопольд. Пошел рассовывать мышей по мышеловкам. Жаль, что ты не хочешь подскочить ко мне сюда, ты бы оценил мой замысел.

– Приедешь, расскажешь. Сейчас у меня голова совсем другим занята, извини.

– Знаешь, только в покое так ясно видишь, что все надо самому дотирать. Никогда не задумывался, почему у всех наших великих все идет через одно место? Разучились сами работать. А команды давать – гораздо проще, чем результат получить. Если хочешь, чтобы что-то было сделано правильно, сделай сам. Я так думаю.

– Это хорошо, – рассеянно произнес Александров.

Чернявин всю неделю избегал встречи с человеком-горой Аркадием, все ждал, что таможня сама разродится таким результатом, которым он перед горой и отчитается. Ответил на звонок Аркадия, когда дальше прятаться стало невозможно. Аркадий приветствовал Чернявина самым радостным образом, и тот решил, что все сложилось. С облегчением, прямо физическим, откликнулся на предложение Аракадия подъехать и, повесив трубку, побежал в бытовку.

Вопрос, с которым явился Аркадий, оказался, однако, весьма непростым. Для его решения требовалась поддержка Минприроды, что было муторно и для Чернявина совершенно нерентабельно.

– Вы, Юрьсергеич, это должны решить до Нового года. И не вздумайте нас второй раз продинамить, – внезапно заявил Аркадий, заиграв желваками.

– Что такое? – Чернявин выработал за полгода работы в министерстве умение приподнимать левую бровь и стеклянными глазами смотреть на собеседника.

– В таможню носа вы не совали, по Зайцу не сделали ничего. Все сложилось само… Ну, я слегка подправил… Так что «по факту», как вы тогда выразились, у нас считалки не будет, шеф сэкономил деньги.

Чернявин попытался приосаниться и даже многозначительно хмыкнул, что «само» ничего и никогда не складывается. Если «по факту» человек-гора считает, что он ничего не должен, то он, Чернявин, ничего у него и не вымогает. В конце концов, они в служебном кабинете. Просто не понимает, что Аркадий… э-э-ээ… имеет в виду. И просит больше подобных вопросов с ним не поднимать.

– И тем не менее, Юрьсергеич, – произнес человек-гора, приветливо улыбнувшись в ответ. – Я сюда езжу не для того, чтобы экономить деньги шефа, а чтобы осваивать выделенный бюджет, получая плановый результат, ясно? Поэтому сегодняшнее поручение – контрольное. В хорошем смысле этого слова.

У Чернявина пополз было холодок по спине, но тут же на смену страху пришла трезвая мысль, что коль так, то Зайца можно еще чуток пощипать. Аркадий глянул ему в глаза и, ухмыльнувшись, чуть тише добавил:

– Зайца закроют без вашей помощи. Это так, для ориентировки. Ну, я погнал.

Зайца закрыли двадцать четвертого декабря. В неортодоксальном мире царила благостная рождественская ночь. Дева Мария ступала по земле под пение Jingle Bells и Tannenbaum, когда прокурор Краснопресненского района убеждал дежурного судью, что на свободе Заяц и дальше будет разворовывать комбинат, нанося ущерб его владельцам, обществу и государству.

Чернявин похолодел, прочтя заметку в новостях, но принял полстакана и решил забить. Пал солдат на поле брани, что ж, война – дело такое. У него самого война на домашнем фронте. И Новый год скоро, потом Рождество, он отоспится, в церковь сходит.

Теперь, три года спустя, разглядывая зубчатые башни девятнадцатого века в городе Лидсе, в Западном Йоркшире, он часто вспоминал ту оплошность. Трудно, что ли, было сочувствие изобразить? Жене заячьей денег подкинуть по мелочи, к адвокату подъехать помощь предложить…

Все новогодние праздники он ходил по даче мрачный, думая только о том, как быстрее сварганить иск об ограничении родительских прав Лиды. Раз и навсегда перекрыть дорогу и этой сучке, и ее хахалю. Адвокат говорил, что оснований хватает – совершение умышленного преступления против жизни или здоровья супруга, – но более простым вариантом считал иск о признании матери недееспособной. Основание – хранение ядов, что подтверждают водитель и горничная, и факт применения оружия в виде кухонного резака, что засвидетельствовал водитель, который именно в этот момент принес в кухню продукты. А дальше – чуток замотивировать органы опеки, и вопрос будет решен. Правда, придется долго выбивать по суду экспертизу на невменяемость. Это не день, и может, даже не месяц и не два. Значит – уже почти к весне. И снова, как и год назад, прошлой весной, пронзило острым жалом – отберут! Если промедлит еще чуть-чуть, отберут же! Уже не комбинат, дочерей отберут. Ни перед чем не остановятся, это же бандиты!

Но даже теперь, в Лидсе, в Западном Йоркшире, тяжелее всего было вспоминать собственную звериную злобу, затравленый взгляд любимой младшей Танечки, ненависть в глазах Машки, дряни неблагодарной. Вот до чего эта сука Лидка его довела тогда! Как ему еще о Зайце было помнить?

Вскоре после Рождества он решился сыграть на опережение. Водитель доложил, что Лида провела два часа в ГУМе. Чем она там занималась столько времени без денег и без пакетов на выходе – было ясно как день. С хахалем своим встречалась. За подтверждением дело не стало: когда он вечером зашел к ней в спальню, вид у нее был напуганный.

– Нагулялась? – спросил жену Чернявин почти ласково.

Что с дуры взять, думает за спиной своего хахаля отсидеться. Нет уж, хорош с ним шутки шутить. Лида отвернулась к стене.

– Ну-ну, – сказал он и направился в комнату младшей, Танечки.

– У мамы, по-моему, с давлением не все в порядке. Хотел померить, а она в слезы. Давно она в постели лежит?

– Она меня после школы накормила и сразу легла. Мы с Машей ей давление померили, совсем низкое. Маша говорит, «спазм, пройдет», а мне так страшно. Пап, это не инсульт?

– Какой инсульт! Наверное, действительно, спазм. Может, «скорую» вызвать, как думаешь?

– Зачем «скорую»? – В комнату ворвалась Машка. – Оставь маму в покое! Что ты задумал?

Чернявин уже набирал «ноль-три»…

Врачихе с квадратными мужскими плечами и короткой стрижкой он открыл дверь сам. Снял с нее пальто, выразительно сунув в карман три «пятирублевки», как он их называл, выразительно посмотрел в глаза:

– У моей жены нервный срыв. Хроническое. Депрессии постоянно, твердит, что жить не хочется, истерики. Тут же давление падает. Сейчас совсем плохо. В больницу ее надо.

– Разберемся, – отодвинув его плечом, произнесла докторица. – Где больная?

– Вот сюда, по лестнице.

Докторица измерила Лиде давление, стала спрашивать, когда и как начался сосудистый криз, что больная чувствует. Лида лежала с полузакрытыми глазами:

– У меня часто давление падает, ничего особенного, это нервное переутомление.

– Нервное… Понятно, что нервное. Щас давление смеряем, посмотрим… Так у вас и давление! Щас укольчик…

– Не надо, прошу вас. Я не переношу кодеин и кофеин.

– Откуда вы это знаете? – сурово спросила докторица.

– Оставьте меня, – уже с раздражением произнесла Лида.

Она не могла смотреть ни на врача, ни на выглядывавшего из-за ее спины Чернявина.

– Что значит «оставьте»? Вам что – жизнь надоела?

– Такая – надоела, – вдруг, резко сев в постели, громко произнесла Лида. – Я вас не звала. Что вам от меня надо? От вас перегаром несет за версту. Кто вас позвал? Он? Вы откуда? Я к Кунцевской прикреплена! Мы вас не вызывали!

Докторица выразительно взглянула на Чернявина.

– Вам надо в больницу.

– Это не вам решать! – вскрикнула Лида. – Немедленно вызовите дежурного врача из Кунцевской. Откуда вы взялись?

– Что это ты, голуба, разбуянилась? – Докторица еще раз взглянула на Чернявина. Прочтя на его лице полную поддержку, сдернула с Лиды одеяло. – Муж, ну-ка быстро одежду, на улице мороз. Давай, подруга, одевайся по-шустрому и вперед.

– Вы с ума сошли?! Что вы себе позволяете? Я никуда не поеду.

– А тебя никто тут и не спрашивает…

– Я не оставлю девочек! – уже как безумная, закричала в голос Лида. – Нет! Не оставлю!.. Не оставлю с ним!

– С отцом?

Лида бросилась на подушку, отвернулась к стене и зарыдала.

– Вот так и бьется то и дело, – вполголоса произнес Чернявин. – Просто душа разрывается смотреть.

Врачиха принялась куда-то звонить: «…Уколы не хочет, в больницу не хочет, орет, как психическая. Аллё! Тут у меня острый случай! Сосудистый криз на почве приступа острого психоза. Мне в Кунцевку ее или к вам? Ну да, прикреплены, говорят. Но муж считает, что там хуже. Примете? Ну да, понятное дело…»

– Ну-ка, поднимайся, голуба. Муж, помогайте.

– В Кунцевскую, только туда! – уже в голос повторял Чернявин, вместе с докторицей поднимая Лиду с кровати. – Мы прикреплены, по дороге созвонюсь, договорюсь об отдельной палате. Условия там райские… Отдохнет, подлечится.

Как рассказывала потом Лида Александрову, она плохо помнила, как позволила этим двоим запихнуть ее в машину «скорой помощи». Помнила только, как отчаянно кричала Маша, бежавшая за ними до калитки: «Не забирайте маму в больницу! Вы не в Кунцевскую ее везете, я вам не верю! Вы изверги оба!»

На следующий день в обед Чернявин сидел в кабинете заведующей девятым отделением острых психиатрических заболеваний и судебно-медицинской экспертизы больницы Кащенко с выражением страдания на лице. Завотделения, стерва лет сорока пяти, внимательно его слушала. На столе у нее громоздились коробки шоколадных наборов.

Лида лежала во второй, так называемой «надзорной палате», на десять мест. Ее койка с панцирной сеткой стояла посреди комнаты. Стеклянную дверь в палату закрывать было запрещено, выключать свет на ночь – тоже. Пациентам «надзорных палат» не разрешали пользоваться телефонами, личные вещи, включая расчески, отбирали, а зубные щетки выдавали только по команде и забирали снова. В палате пахло мочой, потом и безумием. По комнате бродили нечесаные женщины, чей возраст не поддавался определению. Шаркая тапками, они выходили в коридор, откуда доносилась смесь запахов сортира, карболки, хлорки и борща. Чернявину не позволили подойти к палате, но разрешили посмотреть на длинный, тянущийся вдоль отделения коридор. Он остался доволен увиденным. Завотделением, бряцая ключами, вывела его сначала за первую, потом за вторую железную дверь, и они снова уселись в ее кабинете.

– Врач «скорой» и наш приемный покой поставили «острый психоз на фоне запущенной депрессии». Вообще не понимаю, как можно такое написать. Ладно, разберемся. Понятно, что случай тяжелый. Билась, кричала, врачу «скорой» оказывала сопротивление… Вы правильно сделали, что не поехали в Кунцевскую. Условия у нас, конечно, аховые, но с острой психиатрией мы имеем дело каждый день. Ведь что главное? Главное – это правильный диагноз. Вы согласны? Если вы говорите, что депрессии, срывы, подобные вчерашнему, были постоянно, почему вы не обращались в ПНД?

– Она сопротивлялась. Я давно говорил, что надо лечиться. Диагноз – это действительно главное. Как же без диагноза лечить? Психиатрия – дело тонкое. Вы понаблюдайте ее подольше, чтоб уж с диагнозом не ошибиться. У нас вообще обстоятельства крайне сложные, вы должны о них знать.

– Конечно, я должна все знать о своем пациенте.

– Она неоднократно покушалась на мою жизнь. Пыталась отравить. Пару недель назад пырнула ножом. Я боюсь за девочек.

– Ножом пырнуть? Вы мне… правду говорите?

– Готов бумаги принести, которые в суде рассматриваются, я иск подал. Свидетели есть. Рука не поднялась уголовку на мать собственных детей заводить. И потом, я не хочу развода. Это моя жена, значит – мой крест. Я не брошу ее. Подлечите, и пусть живет у матери, пусть время от времени встречается с дочерьми, но под моим наблюдением. Боюсь за них. Тут не знаешь, чего опасаться. Непредсказуемо… Больной человек.

– Первую неделю посещения запрещены. Потом – в зависимости от динамики. Если не будет обострений, буду разрешать один звонок родственникам в день. Запишите мне ваши телефоны, чтобы сестры могли проверить, что она звонит именно родным. Больные, знаете, могут и в полицию позвонить, и в МЧС… – Стерва аккуратно подвигала на столе коробки шоколадных конфет, прикрыв ими конверт, неизвестно откуда оказавшийся на ее столе. – Все, Юрий Сергеевич, меня больные ждут. Сами видели, отделение переполнено, семьдесят человек. А я одна. Приходите в следующий приемный день.

«Так, время есть, по крайней мере, до середины февраля. Пусть они теперь думают, как на опережение сыграть, а мне уже торопиться некуда. Мы с этой бабой друг друга поняли, без диагноза она Лидку не выпустит, а с диагнозом все пойдет проще. А может, даже и с ограничением прав не возиться, больно муторно. Можно просто в больнице подольше подержать, пока сам собой не решится вопрос, где будет учиться эта дрянь Машка. У Лидки за это время крыша отъедет окончательно, потому что не сойти там с ума просто невозможно. Ну, полгодика капельниц – и в семье будет покой…»

– Константин Алексеевич… Это Маша Чернявина… Вы в банке? Нет? А когда будете? Мне надо вас увидеть.

– Маша? Что случилось?

– Вы когда в банке будете?

– Через час, а что случилось?

– Я так и думала. У вас телефон был выключен, вы, значит, на встрече или совещании были. У вас этот номер высветился? Вы поняли, это тот мобильный, который вы маме тогда дали.

Маша тараторила без остановки. Александров не перебивал, понимая, что ничего путного он по телефону от нее не добьется.

– Константин Алексеевич! Я вас буду у банка ждать. Наберите меня, как подъедете, вот на этот номер, да? Я в «Кофемании» посижу пока. Знаете «Кофеманию» напротив вашего банка?

– Маша, можешь сказать, что случилось?

– Мама в больнице.

– Что с ней?!

– Да это отец ее туда запихнул, я вам все расскажу, когда приедете. Вас не ломает в «Кофеманию» зайти, или мне у крыльца вас подождать?

– Не стой на морозе. Закажи себе кофе, поесть что-нибудь. Я приеду к тебе через полчаса, пробок нет.

В «Кофемании» Александров слушал Машин сбивчивый рассказ. Мама в Кащенко. Отец ничего не говорит. Машу к маме не пускают. Бабушка ездила один раз, час билась под дверью. Там в приемные часы – полная засада. Все орут, санитарки бешеные… Маму выпустили к бабушке на десять минут, потом потащили укол какой-то делать. У бабушки вечером плохо с сердцем было. Там палаты на десять человек, а кругом психи.

Александров представил, как Лида лежит на тонком замызганном больничном одеяле в голубом байковом халате. Халат был именно голубым и тоже очень тонким, а из-под него торчала ночная рубашка и Лидины ноги в носках. Он почувствовал что-то, похожее на любовь, и разозлился, потому что Лиду не любил. Он знал, что не любит и Машу, но любовался ею. Старается быть сосредоточенной, рассказывать о своем горе скупо, но при этом смотрит с доверчивостью и отчаянием одновременно. Такая красивая… И страшно забавная. Не замечает, с какой скоростью поедает пирожные, не замечает, что он все подкладывает их ей на тарелку. Голодная, наверное. От этой мысли сжалось сердце. Это его дочь…

Глава 23. Ледяное небо

Они с Викой только что вернулись из Церматта. Платон еще года три назад решил, что больше ни ногой ни в Куршавель, ни в Давос. Попробовал Лех, Вербье, Шамони – все не то. Теперь вот Церматт – еще одно разочарование. В лучшем отеле «Риффенальп 2222» с бассейном, спа, прекрасной кухней и винным погребом Вика изнывала от тоски. Отель стоял не в деревне, где были хоть какие-то развлечения, а прямо на склоне, именно на отметке 2222 метров, хотя это, конечно, было рекламным враньем. От отеля вниз, в деревню, автомобильной дороги не было. Постояльцы либо сидели вечерами в единственном ресторане отеля и в баре, где пианист играл одно и то же из вечера в вечер, либо отправлялись вниз на игрушечном электропоезде, который плелся до деревни сорок минут. Но «Риффенальп» был единственным отелем, где можно было выйти на склон прямо из собственной спальни. А жить в деревне и таскаться на гору по переполненным подъемникам для Платона было неприемлемо. Да и сами склоны были для него слабоваты, с Монбланом не сравнить.

«Придется осваивать эту грёбаную Америку или Западную Колумбию, куда долететь невозможно. К тому же там дикий холод. А какие альтернативы, если в Европе уже толком не покатаешься?» – думал он, пока его Brabus 800 и джип сопровождения катили по плохонькой шоссейке в Архангельской области.

Платон не представлял, что бывает так холодно. За стеклами джипа стояла глухая, непроглядно-черная ночь. Было восемь утра. Воздух ледяной. Именно ледяной, а не морозный. «За бортом», как выразился водитель, температура минус двадцать три, а казалось – все сорок. Даже в Сибири не так холодно, а тут еще и влажность от Северной Двины, от моря. Пока спускался с крыльца и садился в машину, всего несколько вдохов обожгли горло, и даже сейчас, спустя полчаса, оно еще саднило. Как тут люди живут?

Машины свернули по указателю «пос. Звездный», и в салоне запахло серой. Такой смеси вони и холода не встречалось ему ни на одном целлюлозном комбинате. «Добро пожаловать в ад, – усмехнулся про себя Скляр. – Как тут люди живут?»

Вообще, он так и не знал, правильно ли приезжать сюда в этот день самому. Но не в его характере было пускать события на самотек. Все может случиться. Его ребята – конечно, профи, но оценить ситуацию и решить, какой именно ресурс использовать, может только он сам. Причем не из Москвы. Он должен принимать собственные решения на месте.

– Как обстановка? – спросил он в телефон.

– Пока нормально. Ведем переговоры.

– Менты с вами?

– За поворотом стоят. Не волнуйтесь, Платон Валерианович, не в первый раз. Если что-то нештатное, тут же наберу. Вы далеко?

– В десяти километрах. Пока постою. Давай, Володь, действуй…

Платон велел водителю остановиться. Вышел из машины, глотнул серно-сульфатной стужи, дыхание снова перехватило. Лучше дышать через шарф, сера не так чувствуется. Он не нервничал, просто было холодно. Ледяной озноб тут же проник под дубленку и свитер. Платон глянул на свои горные ботинки на толстой подошве, поднял глаза вверх. Звездная чернота. Удивительно, что при такой влажности практически нет облаков. Звезды казались крепко пришитыми к иссиня-черному небу, как золотые пуговицы к военному сукну.

– Чайку налить? – спросил охранник, приспустив стекло и показывая Платону термос.

– Закрой окно, машину выстудишь, – ответил Платон и шагнул с черного шоссе на сугроб насыпи. Сугроб был твердый, он спрыгнул и пошел по полю, тоже ледяному и твердому. Ноги почти не проваливались, только наст оглушительно хрустел под ногами, такая тишь стояла вокруг. Тишь и темень. Надо брать комбинаты летом, когда солнце круглые сутки. Он остановился, посмотрел снова на небо, потом назад, где два джипа на шоссейке слились в маленькое черное пятно.

Сегодня все пройдет хорошо. Все сложится. Платон не волновался. Просто стоял на целине под ледяным небом с пуговицами-звездами – совсем не таким, как в Церматте.

– Вижу я ваши бумаги, и что? Не мое дело в них разбираться.

Крепкий мужик лет пятидесяти, начальник службы безопасности комбината, угрюмо пялился на Володю. Держался он начальственно, но Володя видел – слабак. И вся его служба безопасности – так, тупые мордовороты, даже не интересно.

– Тут и разбираться нечего. Вот мое удостоверение. А это, – Володя с нарочитым почтением кивнул на стоящего рядом мужчину в ладно сидевшей дубленке, – Сергей Анатольевич Власов, новый директор комбината. Вот решение совета директоров о его назначении.

– У нас есть директор. Потапов Николай Павлович.

– Смотри, мужик…

– Я тебе не мужик. Евгений Сергеевич Кулаев, начальник службы безопасности комбината. А вот ты кто такой – еще разберемся!

– Вы путаете, Евгений Сергеевич, – со спокойной усмешкой произнес Володя. – Это я начальник службы безопасности. Я же вам показал свое удостоверение.

– Хватит! Я сказал – все! Отойдите от ворот, – безопасник нелогично перешел на «вы». – В восемь тридцать приедет директор, будем разбираться. Сейчас сотрудники комбината начнут подходить, освободите проход! У нас рабочий день.

– Слушай, Евгений Сергеевич, ты все понимаешь, не мальчик…

– Ты мне не тыкай! У меня приказ.

– Как хочешь, твое дело. Считай, что один черный шар ты уже заработал.

Володя с Власовым отошли в сторону и закурили.

– Ну что, будем Потапова ждать, или ментам свистнем? – спросил Власов.

– Погоди, Анатольич, не дрейфь, покачаем еще ситуацию. Народ вон подтягивается, надо с ним поработать. Чё сразу людей ментами стращать?

Первые три автобуса прибыли еще в семь. В них приехали сотрудники комбината, перевербованные новой властью. Накануне вечером Володя собрал их в клубе поселка, выдал свеженькие пахучие – прямо из типографии – пропуска нового образца. Люди стояли у автобусов, мерзли, переминались с ноги на ногу, ждали команды. По шоссейке подкатывали старенькие «лады» и заворачивали на парковку. По натоптанным тропкам тянулся пеший народ из поселка.

– Алик, Саша, второй Саша. Встать на ворота, никого не пропускать, – негромко скомандовал Володя.

За воротами тем временем вокруг начальника службы безопасности росла приличного размера толпа охранников в форме, с рациями и дубинками.

– Ничего они не знают, ха… А зачем всю охрану согнали?

– Стволы у них тоже есть? – поинтересовался Власов.

– Должны быть.

Подходивший и подъезжавший народ толпился у ворот.

– Не пускают? Новые, что ль, не пускают? Евгений Сергеич, запускайте, холодно! А этих в шею гоните!

Кулаев пытался что-то объяснять им через головы Алика, Саши и второго Саши, намертво вцепившихся в калитку.

– Кулаев! Евгений Сергеевич! Раз решил ждать директора, то уж жди. Не подстрекай сотрудников к беспорядкам!

Володя глянул на часы: восемь двадцать три… Кивнул головой парню в куртке, стоявшему во главе группы, которая приехала на трех автобусах: давай, мол. Парень скомандовал остальным: «Доставайте». Те стали вытаскивать из автобусов плакаты и становиться в пикет. Плакаты были нехитрые: «Нашим детям нужен свежий воздух», «Требуем нормальных зарплат».

Парень в куртке и две женщины в шубах стали выкрикивать какие-то лозунги, а к воротам все прибывал народ. Пикетчики были в явном меньшинстве, но это не имело значения. Народ все тянулся к воротам, вокруг пикетчиков росла толпа, на автобусников пялились с живым интересом, кто-то отпускал шутки.

– Семь тысяч работников, чёрт. – Власов закурил. – Хоть бы половина не пришла, что ли. Знают же, что сегодня работы не будет. Нет, поглазеть тянутся. Не сорвались бы с колес.

– Нас с тобой, Анатольич, для этого сюда и прислали. Ща должен директор подъехать, тогда начнется самая веселуха.

Минуты через три подкатили еще два джипа.

– В чем дело? – из первой машины вышел мужчина в драповом пальто и норковой ушанке.

В чем дело, он знал прекрасно, это было написано на лицах его охраны, толкавшейся рядом.

– Я Потапов, директор комбината. Почему не пропускаете сотрудников на рабочие места? Что происходит?

Володя и Власов подошли к Потапову.

– Не кричите. Вы прекрасно знаете, что вы уже две недели как не директор. Вы получили решение совета директоров об увольнении. Вам известно, что директор – он, – Володя кивнул на Власова. – Вам все понятно. Вопрос только в том, примете ли вы правильное решение. Или ответственность за возможные беспорядки ляжет именно на вас.

– Совет директоров? Наш совет директоров мне известен, и он меня не увольнял. Все ваши бумаги липовые. Вы – рейдеры. Кулаев! В чем дело! Что застыли? Охрана! Обеспечить проход работников на комбинат!

– Алик, Саша! Держите ворота! – крикнул Володя и тихо произнес в рацию: – Давай остальных.

Повернулся к Власову:

– Анатольич, набери ментов, пусть потихоньку подъезжают.

Из двух самых больших джипов, стоявших поодаль, высыпала дюжина парней в черных вязаных шапочках. Они стали пробираться сквозь толпу к Алику, Саше и второму Саше, которые удерживали ворота и калитку.

– Мне что, силу применять? – кричал из-за забора Кулаев.

– Применяй, применяй… – кричал в ответ Потапов.

Из-за поворота показались пара полицейских машин.

– Слушай, Потапов, не горячись. Народ… Сам знаешь. Не игрушки это, – произнес Володя.

Увидев полицию, автобусники по команде парня в куртке принялись скандировать:

– Долой старое руководство! Долой старое руководство! Хотим жить по-новому! Хотим жить по-новому! Дорогу законным владельцам, дорогу законным владельцам!

– Будем продолжать шапито? – спросил Володя Потапова.

– Кулаев, не пускай этих бандюг!

Бандюги во главе со вторым Сашей уже карабкались по вертикальным прутьям ворот, демонстрируя явные специальные навыки. Полицейские машины тормознули, из головной вылез толстый майор.

– Здравия желаю, Николай Павлович. Что тут у вас?

– Григорий Михайлович, мы с вами вчера на совещании все проговорили, – ответил Володя, игнорируя, что майор обратился не к нему. – Власов Сергей Анатольевич не может приступить к своим обязанностям генерального директора. Выведенное за штат бывшее руководство во главе с бывшим директором Потаповым и бывшим начальником службы безопасности Кулаевым блокируют допуск людей к рабочим местам.

– Потапов, у них все по закону. Извиняй. Ты бы дал команду открыть ворота, пусть народ успокаивается, начинает рабочий день, а вы спокойно сядете у тебя в кабинете, все обсудите.

Группа захвата во главе со вторым Сашей перевалилась через забор, между парнями в черных шапочках и охранниками комбината уже шла драка.

«Зайца под суд! Потапова под суд! Не дадим разворовывать комбинат!» – подвывали тем временем автобусники. Парень в куртке махал руками толпе у ворот. В руках у него появился мегафон:

– Сотрудники комбината «Звездный»! Мы призываем вас присоединиться к нам. Все, кому дорог наш комбинат, присоединяйтесь к нам! Не дадим его разворовывать! Присоединяйтесь к нам…

Люди из толпы у ворот потянулись в сторону автобусников.

– Потапов, дай команду Кулаеву и охране открыть ворота и сдать мне оружие, – вяло произнес майор.

– Михалыч, погоди. Ты закон обязан соблюдать и порядок. Вот и обеспечь, чтоб эти убрались. Ты от кого команды получал? Небось от них же?

– Потапов, я, бля, тебя самого задержу! В обезьяннике будем разбираться, кто и от кого команды получает! – повысил голос майор.

– Михалыч, – вполголоса произнес Володя, – вы бы вызвали наряды оперативников. Одним вам не справиться.

– А ты тоже тут особо, не… Командовать, бля, приехал! Разберемся, кто тут законный, кто нет.

– Михалыч, – прошипел Володя, – не заводись. Будет побоище, да еще, не дай бог, раненые, на тебя же ляжет. Все же обсудили.

Майор бросил на него злобный взгляд и достал рацию:

– Валер, дай команду ОМОНу, пусть подтягиваются. Они где стоят? На тридцатом? Пусть сюда дуют. Как понял? Эй, за воротами! – повернулся он в другую сторону. – Прекращай махаловку. Ща ОМОН приедет, всех повяжем! Не будем разбирать, кто новый, кто старый. По факту общественных беспорядков. А это что за демонстранты гребаные? Всех в автозаки.

Майор повернулся к толпе у ворот, сделав зверское лицо:

– А вы чё тут скапливаетесь? Все отошли на двадцать метров. Быстро проход очистили, я сказал. На двадцать метров, я сказал. Отойти от ворот! Всех, кто будет к воротам липнуть, – ща в автозаки!

– Михалыч, не надо про автозаки, – снова вполголоса вмешался Володя. – Поселок и город настроишь. Не против нас, против администрации.

– Сам знаю, не учи. Это я так, – почти беззлобно произнес майор и снова повернулся к Потапову.

– Николай Палыч, ей-богу! Ну сменилась власть. Значит, так наверху решили. Понимаю, по-человечески обидно тебе, но ей-богу. Скажи своим, чтоб это… ну, прекра…

И не закончив фразы, заорал:

– Кулаев! Ты, мать твою, чё творишь-то? В тюрьму приспичило? И меня за собой потянуть решил? Кончай махаловку, сказано.

Но побоище за воротами было уже не остановить. Никто и не думал отходить от ворот. Толпа улюлюкала. За забор полетели оледеневшие комья снега. Один такой ледяной кирпич попал в вязаную шапочку, второй – сбил шапку с головы охранника. Это только распалило мордобой. Охранники вовсю орудовали дубинками. Володины парни отбивались приемами самбо. Двое из них выкручивали руки самому рослому охраннику, который за секунду до этого огрел второго Сашу дубинкой по голове. Из-за поворота, наконец, вынырнул автобус с ОМОНом.

– Побузили и хорош, – удовлетворенно произнес майор. – Зря ты, Потапов. Все ж понятно. А ща, если команду мне дадут, будем оформлять задержание. Этих, в шапочках, всю твою охрану и Кулаева. А может, и тебя тоже? Административное в лучшем случае. Смотря, какую команду…

Он повернулся к воротам и крикнул:

– Вы там не охерели, мать вашу? Сколько за увечья получите, прикинули? Кончай, сказал! – и, повернувшись к Володе, добавил: – Ща все наладится.

Но в это время раздался выстрел.

– Твою мать! – заорал майор. – Кто стрелял, суки? Жертвы есть? Твои? – он грозно уставился на Володю.

– Мои без оружия, это его, – кивнув на Потапова, произнес Володя.

К ним подошел старший лейтенант ОМОНа.

– Здравия желаю, товарищ майор. Стреляют, что ль, уже?

– Андрей, толпу оттеснить, но без… Понял? Это работяги. Понял? Оттеснить. Ворота очистить. Этих на парковке – в автозаки. Тех за воротами – тоже. Ворота охранять, никого не подпускать и не пропускать без команды.

Минут за десять омоновцы профессионально разметали толпу. Женщины оступались в снегу, роняли сумки, падали в сугробы, голосили. Омоновцы вырывали плакаты из рук автобусников, для порядка огрели парня в куртке дубинкой по спине и затащили в автозак. Потом взялись за Алика, Сашу и черношапочников, державших ворота. Те особого сопротивления не оказывали, их засунули в автозак. Омоновцы принялись сбивать прикладами замок. Кулаев уже сам пытался открыть ворота со стороны двора, но на нем повисли его же распаленные охранники. Их оттаскивали молодцы в черных шапочках. Семеро омоновских бойцов, перемахнув через забор, с криком «всем стоять, не двигаться» вскинули автоматы. Взяв на прицел охранников, стали теснить их в глубь двора. Еще несколько омоновцев перевалились через забор и принялись прикладами избивать парней, повисших на Кулаеве.

– В снег мордой! Лежать, суки! Стрелять будем!

Уложив охранников, бойцы врезали Кулаеву и, выхватив у него ключи, принялись открывать ворота, отчего толпа взвыла и подалась вперед, напирая на омоновцев, которые загородились щитами. Какой-то весельчак заорал: «Моя милиция меня бережет!»

Ворота распахнулись, часть бойцов, забыв о толпе, ринулась на территорию. Охрана комбината уже отдыхала на снегу под прицелами автоматов, и свежие силы омоновцев набросились на черношапочников. Лупцевали их дубинками с особым старанием – чужие же. Запихнув их в автозаки, покидали вслед за ними туда же и кулаевскую охрану. Территория за воротами опустела. Кроме пары пятен крови на снегу, следов побоища не осталось. Толпа рабочих теснилась у ворот, омоновцы сдерживали ее в ожидании команд.

– Ну чё? Все путем? – спросил майор Володю. – Андрей! Ты своих по четыре поставь, и пусть они двумя рукавами пропускают. Сначала этих, которые с новыми пропусками. Володь, покажь, какой пропуск. Вот, понял? С этими и пропускай. Ну чё, Володь? Потапыч? Пошли внутрь, что ли? Холодно очень. Кулаев, ты с нами. Потапов, все протоколы в твоем кабинете писать будем. Володь, а с этими чё? Которые без пропусков?

– Власов, командуй, подгоняй свою канцелярию, – сквозь зубы процедил Володя. – Давай команду, директор!

– Какую?

Володя недобро зыркнул на него:

– Народ в сопровождении бойцов на территорию комбината, и всем в клубе собраться.

– Ага, – кивнул Власов и произнес в рацию: – Санек, это я! Давай сюда автобус с чаем и документами. Заезжай на комбинат, разгружайся в клубе. У ворот притормози, к тебе сядут, покажут, что где. Там чай для людей. И начинай фотографировать на новые пропуска. Как понял?

– Теперь эти, – приказным тоном произнес Володя.

– Товарищи… Господа сотрудники комбината. К вам обращается ваш новый директор Власов Сергей Анатольевич. Мы приносим извинение за задержку с допуском вас к вашим рабочим местам и за беспорядки. Просьба сохранять спокойствие. Сейчас в сопровождении сотрудников правопорядка прошу вас… приказываю организованно пройти в клуб. Там вы получите чай и горячее питание. Там же будет происходить переоформление документов. Сотрудников службы АСУ прошу подойти ко мне. Срочно подойти ко мне. Вы поступаете в распоряжение нового зама по производству – Антонова Павла Антоновича. Работа комбината должна быть нормализирована в течение трех часов.

– Наконец-то, – произнес Володя. – Вспомнил… Михалыч, бери своих орлов и этих, – он кивнул в сторону Потапова с Кулаевым, которых омоновец на всякий случай придерживал за плечи. – В тепло пора. Разберемся, все напишем, что тебе положено. Особой махаловки-то и не было.

– Кулаев, кто из твоих стрелял?

– Михалыч, – Володя тронул его за плечо. – А чё, стреляли разве? Это тебе померещилось. У нас сейчас закусон нормальный подъедет. Пока ты писать будешь, кухня все накроет. Ну и для согрева тоже…

Володя отстал на несколько шагов от майора, Власова и остальных. Вынул телефон:

– Шеф, порядок. Вошли… Нормально, нормально. Мои размялись немного, сейчас в автозаке отдыхают. Аркадию ща позвоню, чтоб в УВД мотанул, встретил их там. Мы с Власовым пока директора и майора тут поразвлекаем, чтоб в город не торопились. Ну да.

Платон стоял посреди ледяного поля и слушал.

– Нет, шеф, сейчас вам подъезжать смысла нет. Может, лучше в город смотаетесь, сами областных ментов поблагодарите, звонки в Москву в тепле сделаете? Все, мол, в порядке. Сюда, думаю, часа через два вернуться будет в самый раз. Раз уж приехали, думаю, перед коллективом выступить не повредит.

– Молодец, Володь, спасибо. Ты сам-то в порядке?

– А что мне сделается… Вы-то как? Водитель говорит, вы там все на звезды смотрите. Так рассвело уже!

Глава 24. Психбольница

Лида стояла в туалете, прислонившись лбом к окну. Сколько прошло дней? Два… или три? Помнила только, как в приемном отделении ее раздели догола, потом она оказалась в ночной рубашке и голубом байковом халате, а санитары напяливали на нее коричневую дутую куртку, натягивали черные боты, вонявшие то ли чужими ногами, то ли хлоркой. Помнила, как захлопнулась за ней железная дверь и лязгнула задвижка. Ее довели до кровати, сделали укол. Она провалилась в бесконечно черную ночь и очнулась только от жажды. Не понимала, спит она или уже проснулась, не понимала, где находится. Встала на ощупь и пошла куда-то наугад. Кружилась голова, очень хотелось пить. «Дайте воды!» Подскочили две тетки в халатах: «Чего орешь?!» Потащили обратно к кровати, привязали, снова сделали укол, дали напиться. И бесконечно черная ночь опять поглотила ее.

Сегодня утром она наконец стала понимать, что происходит вокруг. Пошла в душевую, не зная, разрешат ли помыться. За стенкой, в помещении с умывальниками, уже стоял гомон, хотя было только шесть утра. Наркота сползалась из палат, кто в чем: в халатах, в тренировочных костюмах. Одна, на вид совсем юная девчонка, может быть, чуть старше ее Маши, в шортах и майке на лямках сидела на корточках, припевая что-то матерное. Наркоши заваривали чифирь горячей водой прямо из-под крана. С кружкой в обнимку девахи присаживались на корточки, привалясь к стене по-тюремному, и курили. Над ними кружили коршунами те, у кого не было своих сигарет, канюча «оставь покурить». Кого-то рвало в туалете.

Вчера ей сказали, что приходила дочь.

– Маша? – спросила она.

– Не знаю, – пролаяла медсестра с железными зубами и сморщенным, как печеное яблоко, лицом. – Воду тебе передали, печенье, яблоки. Мыло, шампунь и салфетки. Шампунь будешь получать в сестринской, когда мыться пойдешь, поняла? Остальное давай убирай быстро, в палате порядок должен быть.

– Куда убирать?

– Печенье и фрукты сюда давай, а то сама, может, и не дойдешь. Навернешься в коридоре, а мне потом отвечать. Я в общий шкаф положу, поняла? В полдник получишь сколько положено. Воду вот на полку ставлю, запоминай. Это твоя полка? Чего молчишь? Ты слышишь меня? Или тебе плохо? Таблетку дать или укол сделать?

– Что? Нет, все хорошо.

– А чего лежишь? Днем лежать не положено. Посиди, только в коридор не шастай. Станет лучше, можешь потом и походить.

– Сигаретки тебе не передали? – поинтересовалась с дальней кровати беззубая старушка.

– Я не курю.

– Вот и молодец, и не кури. А я пойду сигаретку постреляю. – Старушка встала, одернула халат и зашаркала тапками к двери.

Сегодня должны разрешить звонок родственникам. Прижавшись лбом к стеклу, Лида ломала голову, как бы поговорить с дочерью. Чернявин – она уже называла мужа в мыслях только по фамилии – не подпустит Машу к телефону.

– Девочки! Вторая смена! Первая, вторая, третья палаты, завтракать!

Шесть покрытых клеенкой столов стояли прямо в коридоре. Санитарки разливали по кружками кофе с молоком, расставляли тарелки с пшенной кашей.

– Чернявина, чего стоишь! Садись ешь, пока дают. Голова, что ль, кружится? Ешь давай. Какой день все в полусне ходит. Чернявина, таблетки получи.

– Это что за таблетки?

– У врача спросишь, когда вызовет. Глотай давай. Не прячь за щеку, слышь? Чернявина, глотай давай. И кофием запивай. Запивай давай, чтоб я видела, что проглотила.

Санитарка повезла свою тележку с таблетками к соседнему столу. Лида вытащила из кармана халата бумажную салфетку – рот вытереть, – и украдкой выплюнула таблетки. Сунув салфетку в карман, склонилась над тарелкой. Поковырялась в пюре.

– Вы хлеб не будете? И масло тоже? Можно я съем? – Молодая женщина с пастозным одутловатым лицом улыбнулась Лиде беззубым ртом, протягивая руку к Лидиному куску хлеба.

– Да-да, ешьте…

После завтрака Лида долго лежала на кровати, не понимая, о чем она думает.

– Чернявина! – раздался крик в коридоре. – К врачу быстро!

В кабинете сидела миловидная женщина ее возраста с добрым ледяным взглядом.

– Рассказывайте.

Лида скупо стала рассказывать, что психически она совершенно здорова, у нее нервное перенапряжение от того, что дочери надо поступать в университет, а у них с мужем по этому вопросу разные позиции, он под горячую руку ее оскорбляет… Вспомнила, как рассказывала о своей жизни Косте и как ей трудно было найти правильные слова. Без банальностей, без штампов и перевертышей, затертых и все искажающих. Но тот ее понял. Зачем сейчас она рассказывает все это снова? Она замолчала. Отвечала только на вопросы. Врачиха стала излагать свои взгляды на Лидино состояние. «Вы очень подавлены», – повторяла она, а Лида не понимала, что она должна на это сказать, потому она была подавлена уже много лет.

– Скажите, а я не могу лечиться дома?

– Это хорошо, что вы сами понимаете, что вам нужно лечиться. Но от чего именно вас надо лечить? И как? Вы знаете? Нет. И я пока тоже не знаю. Психиатрия – вещь тонкая. Надо настроить всю нервную систему, как оркестр.

Она произносила еще много слов, а Лида понимала только, что ей отсюда не выйти.

– Вы считаете, что я психически нездорова?

– Этого не надо бояться или стыдиться. Это может произойти с каждым. Психика – вещь, повторю, тонкая, и где та грань, которая отделяет простое нервное расстройство или переутомление от психического заболевания – понять не всегда просто. Поверьте, ваши обстоятельства достаточно типичны, и ваше состояние как следствие этих обстоятельств – тоже. Мы вам поможем. Но вы должны верить, что мы хотим вам добра, и помогать нам.

Лида лежала на кровати поверх одеяла. Из-под халата торчала ночная рубашка, а из-под рубашки – Лидины худенькие ноги в теплых носках. Ей было страшно. О том, чтобы позвонить Косте, не может быть и речи. Надо придумать, как Маше позвонить. Может, попробовать на мобильник, который дал Костя? Вдруг Чернявин не догадался его отобрать? Ах да, у сестер не записан этот номер. Они набирают номера сами и слушают, с кем говорят больные. Больные… Она в психиатрической больнице… Страшно представить себе, что происходит с девочками. Она не заметила, что задремала, ее растолкала медсестра:

– Пришли к тебе! Мать, кажется. Иди, только ненадолго. Десять минут – и назад в палату, поняла? Капельницу тебе буду ставить.

Спустя три дня Александров снова сидел с Машей в «Кофемании». Ее к матери не пускали, но она ездила в больницу с передачей. Хотела написать письмо, но побоялась, не навредит ли оно маме.

Александров за эти дни познакомился с главным врачом больницы. Тот пообещал перевести Чернявину из «надзорной» палаты в обычную, проконтролировать, какие препараты ей прописала завотделением, и отменить лишнее. В другое отделение, где нет буйных, он, к сожалению, перевести ее не может, но в обычной палате Лиде будет положено полтора часа свободного пользования телефоном в день. Скорее всего, уже сегодня вечером она позвонит Маше.

– Позвони мне сразу, как поговоришь с мамой, хорошо?

– Ага. Вы вытащите маму из дурки?

– Конечно. Когда ты должна получить ответ из университета? Извини, глупость сказал. Ты его можешь вообще не получить…

– Почему? Ах, да… Отец перехватит.

– Да нет, дело не в этом. Получишь ты ответ сейчас или чуть позже, или получишь отказ… Да что ты вскинулась! Не получишь ты отказ, не думай даже. Я о том, что вы в любом случае должны немедленно уехать, как только маму выпишут. Передай моему секретарю по три фотографии – свои, мамины и Танины. Дома есть мамины фотографии? Если не найдешь подходящие для паспорта, передай любые, тут решат вопрос. Ты поняла? Когда сделаешь? Вот тебе телефон моей приемной, там Наташа. Она будет в курсе. Можешь говорить ей все прямо как есть. Маме я напишу письмо сам и найду как передать, поняла? Ты лучше не пиши. Твое письмо может попасть в чужие руки и вызвать осложнения. Поняла меня?

– Что вы все спрашиваете, поняла да поняла? Что тут не понять? Я не понимаю пока только, как с Таней быть. Что говорить, что не говорить. Ей же надо подготовиться, понять, что мы уедем, собраться, в конце концов. И этот… ну… отец не должен ничего узнать. Но я придумаю… Вы все равно быстрее чем за пару недель не управитесь, наверное. А мама две недели там выдержит? Ее уколами там не заморят?

– Маша! Никакой дряни колоть ей не будут, успокойся, я очень тебя прошу. У нее есть ты, есть Таня. Ради вас она все выдержит. А я ей помогу. Мама получает от тебя передачи, получит от меня письмо, знает, что она не одна. Все будет хорошо, обещаю тебе.

– Константин Алексеевич, – Маша вдруг взглянула на него пристально, в глазах не было отчаяния, как в прошлый раз и даже еще минуту назад. – А почему вы так нам помогаете? Вы… мамин друг? Ну… нет, не подумайте… Вы ее знаете очень давно, правда?

– Да, очень давно. А сейчас вот с тобой познакомился. Ты не торопишься? Я бы чаю еще выпил. Мне тут нравится этот чай… с облепихой… Есть тут такой? – Александрову не хотелось говорить о Лиде, а хотелось – о Маше. – Ты про Оксфорд уже все прочитала? А как у тебя с английским?

– Нормально, – Маша смутилась, когда речь зашла о ней, – нормально с английским, пятерка…

– Ты – гуманитарий, да?

– Ну… У меня и по математике тоже пятерка. Я даже летом еще думала в Финансовую академию поступать.

– Раздумала?

– Да… Там ребята такие… Привилегированные…

– Мой сын туда в этом году будет поступать. Он почти на год тебя моложе, мы его в школу в шесть лет отдали. Могли бы учиться вместе.

– Я бы все равно туда не пошла… Это для придворных… Извините, я вас не хотела обидеть, и это не о вашем сыне. Так, вообще…

– Ну, почему же, и о моем тоже. Тебе не нравятся дети истеблишмента? – полуутвердительно спросил Александров.

– Не очень, – Маша еще больше смутилась.

– То есть дети таких родителей, как я, скажем, – Александров пытался разговорить девочку.

– Константин Алексеевич, – Маша подняла на него глаза. – Я не знаю, как сказать… Я просто другая. Мне хочется другого. По каким-то другим, что ли, законам жить. Не как эти…

– «Эти» – это кто?

– Сложно мне об этом говорить. Вы не обижайтесь только. Но вы же тоже не как «эти», вы-то нормальный.

– Ну, спасибо и на том.

– Обиделись? Но вы, правда, нормальный. Я это поняла, еще когда вы к нам на дачу с утра прикатили с мамой поговорить. Вы же за нее волновались, верно? Вы, значит, понимали все? И знали, что он… что отец мобильник у нее отобрал, и примчались помочь. Все вы знали. Вы с мамой… – видно было, что Маша не оставит эту заветную тему. – Вы с ней были… друзьями, да? Вы поэтому нам помогаете?

– Поэтому, – улыбнулся Александров. – Именно поэтому. Ты все правильно понимаешь, Маша. Мы с ней друзья, поэтому я буду помогать вам столько, сколько потребуется. Пока мама не скажет, что моя помощь ей больше не нужна.

– Ну вот! Потому и нормальный. Потому что помогаете. Многим, да? А если я попрошу мне помочь? – Маша улыбнулась откровенно-лукавой улыбкой. – Мне тоже поможете?

Александров подмигнул ей.

– Посмотрим, как отношения сложатся. Все, чая я тут не дождусь, пошел я. До созвона завтра?

Он бросил на стол две тысячные бумажки и направился к выходу.

Та зима была, конечно, лихой. Сразу после окончания общенационального запоя, что зовется русским Рождеством, они с Колей решили, что пришло время заняться реструктурированием западных кредитов. Как выразился Коля, активов в банке до фига, а денег на счетах – с гулькин нос. Необходимо растягивать платежи по кредитам во времени.

Международных синдицированных кредитов у них было семь. В свое время Александров был так горд, что они сумели их сложить. Сейчас нужно было вести переговоры с тридцатью шестью участниками этих семи клубов или пулов кредиторов. Об изменении условий договариваться надо было отдельно с каждым участником и с каждым пулом одновременно.

Для этой нечеловеческой работы у Александрова был специальный человек по имени Елена Смирнова. Смирнова была, по сути, такая же примадонна, как и Красовская, – незаменимая и неприкасаемая. Александров переманил ее из Ситибанка и за четыре года ни разу об этом не пожалел. Но, в отличие от Красовской, уже исчезнувшей из банка, Ленка Смирнова на роль первой леди не претендовала. Она могла работать по восемнадцать часов в день, вести ночью переговоры с японцами на прекрасном английском и спать с мобильником под подушкой.

– Коль, Ленка решит эту задачу, я уверен.

– Мы в этом году можем на обслуживание долгов потратить не больше, чем… – Коля заглянул в бумажку, которую, видимо, Смирнова же и принесла ему с утра пораньше. – Так, чтобы не жить постоянно на шнурке…

– Сложно, но решаемо, – ответил Александров. – Куда они денутся. Вопрос упорства.

Жизнь понеслась вскачь. Помимо правлений, совещаний, встреч, поездок в Белый дом, приемов, ужинов, муторных разборок в ЦБ, помимо всех этих повседневных дел, что составляют сумасшедшую жизнь крупного банкира, Александров теперь еще вел переговоры с первыми лицами Deutsche Bank и City, Société Generale и BNP Paribas, Chase Manhattan и HSBC. Из кабинета, из машины, из дома…

Лиде он написал письмо, довольно сухое. Она не должна избегать свиданий с мужем – будет истолковано против нее. Не должна поддаваться на провокации медперсонала – это метод обследования. Не должна считать, что он не занимается ее делами – он ими занимается. Не должна страшиться отъезда в Англию сразу после выписки. Не должна думать, как собрать вещи и что будет, если вдруг Машу не примут в Оксфорд. Она должна: есть, спать, улыбаться медперсоналу и думать о том, что в Англии ее встретит весна, и она купит там все, что забудет взять из Москвы. К выписке будут готовы паспорта, визы, билеты, квартира в Лондоне и деньги. В Лондоне их встретят, а он прилетит, когда сможет, и они вместе решат все оставшиеся к тому времени вопросы. Это все.

Английский проект Александрова оказался крайне хлопотным. Ему не хотелось подключать чужих людей и объяснять, почему он занят устройством судьбы Чернявиных. Не хотелось из-за Катюни и из-за того, что фамилия Чернявина говорила многое и многим. Но пришлось. Он велел Маше принести впридачу к фотографиям еще и копии всех бумаг, отправленных в Англию. И поручил Алисе Васильевой, своему помощнику по сугубо личным и деликатным вопросам, проверить, чтобы колледжи отправили ответы на имя девочек, но на адрес самой Алисы. Отделу внешних связей было поручено сделать для дам Чернявиных паспорта и визы по линии банка, убедив консульский департамент МИДа, что это более чем логично. К умельцам из Конторы пришлось пойти почти на поклон уже лично, потому что фотографии Лиды, которые Маша нашла дома, для паспорта не годились. Помимо этого приходилось еще держать контакт с главврачом больницы.

Лида перечитывала Костино письмо. Пошла третья неделя ее заточения. Она стала ко многому привыкать. Чернявин приходил раз в неделю с рассказами, что в семье все прекрасно, что они с девочками живут душа в душу, а измену он ей не простит. Дочерей приводить отказывался – ни к чему, дескать, им видеть психиатрическую больницу. Звонил каждый вечер в отведенное время, но разрешал говорить с дочерьми не более пары минут. С Машей удавалось поговорить отдельно по александровскому мобильнику, но той приходилось пускаться для этого на изощренные уловки.

Маша рассказала о своих встречах с Александровым, и теперь Лида по ночам представляла себе их вдвоем за столом в кафе, выражение их лиц, подтексты разговоров. Она знала, что Костя не поднимет тему отцовства, но вдруг она нечаянным образом всплывет, и он не удержится. Это беспокоило больше всего.

Александрова же беспокоило, что устройство Лидиных дел отнимает намного больше времени, чем он предполагал. Через неделю паспорта с визами были готовы. «Лиса Алиса» представила четыре варианта четырехкомнатных квартир в Лондоне. Вникать в их достоинства и недостатки у Александрова не было ни сил, ни желания, обсуждать с Машей – тем более. Алисе было велено устроить все на свое усмотрение, и она быстренько сняла сервисные апартаменты у Holland Park. Главврач был готов к выписке Лиды, но завотделением мутила воду, а давить на нее насчет выписки без диагноза главврач боялся. В конце концов, повторял он, такие вопросы решает комиссия по представлению заведующей отделением. Идти к завотделением после того, как у нее, несомненно, побывал Чернявин, значило доводить дело до абсурда. Из колледжей ответов ни в адрес Маши, ни в адрес «лисы Алисы» все не было.

За окном был февраль с омерзительным липким снегом и промозглым ветром, а по экранам монитора бежали не менее омерзительные цифры. Вроде и не кризис, но цены на металл в мире неуклонно снижались, и просвета было не видно, как не видно было солнца на сером мутном небе. Объемы свободных средств на счетах неудержимо ползли вниз. Оборонщики не взяли под козырек и не выполнили команду своего министра – счетов не закрывали, но новые контракты переводили в другие банки. Орловский губернатор забрал не весь бюджет, но весомую его часть в виде счетов ЖКХ. Смирнова добилась невозможного – кредиторы трех пулов согласились обсуждать пересмотр условий, но процесс этот был объективно долгим. А пока платежи по привлеченным кредитам сжирали все большую долю живых денег.

Александров резал расходы, увольнял, сокращал парк машин, установил лимит на телефонные разговоры, свел к минимуму рекламу. На рынке пошли разговоры, что Русмежбанк стоит в пирамиде. Жизнь Александрова и Трофимова превратилась в дурдом. «Бедлам», – повторял Коля.

Глава 25. Точка невозврата

Наведя марафет в холдинге, Скляр выкроил почти четыреста миллионов свободного кэша. Он пересиживал остаток российской зимы на сардинской вилле, посещал по делам соседнюю Сицилию, где неспешно и плавно продвигался его винный проект, и размышлял. Он слово дал Александрову собрать кэш. И собрал. Банк Александрова надо подпереть, как иначе? Другой вопрос – как именно… Можно эти свободные деньги пустить на погашение кредита. А можно распределить дивиденды. Распределение – это после налогов, погашение – до. Но погашение – это деньги только Александрову, а распределение – и себе тоже, причем почти вдвое больше, чем партнеру. Пожалуй, даже другу.

А партнер – пожалуй, даже друг – был занят непонятно чем. Взвалил на себя такую обузу – снарядить в Англию чернявинских баб. Информация пришла откуда-то сбоку, практически случайно. Но ведь секретов в мире не существует. Вопрос занимал Платона, конечно, прежде всего, в связи с размышлениями о справедливой дележке кэша холдинга. Собственно, кроме этого кэша был ведь еще и кредит Русмежбанка Чернявину, о котором за последние месяцы его партнер – пожалуй, даже друг – не обмолвился ни разу. Не может же быть, что Константин решил разменять сорок миллионов на устройство безмятежной жизни для бывшей подруги и ее деток. Не может, конечно! История с чернявинской семьей была странная, но и только. А вот сорок миллионов чужого долга Платон не мог не принимать близко к сердцу. Он голову ломает, как именно оторвать для друга кровные деньги собственного холдинга, а друг по необъяснимой причине кредит не взыскивает. Платон счел, что в этой диспозиции нет никакой логики. Поэтому отложил на время думы о том, как оторвать для друга кровные деньги холдинга, и набрал Колю.

– Двадцать вернул, говоришь? А еще двадцать?

– Костя не давал команды чморить. Второй двадцатник, насколько я понимаю, – это их особые договоренности.

– Мне начхать на их договоренности. Они были хороши для мирного времени. А на войне как на войне. Забираем все что можем, подчистую!

– Платон, я не могу к Косте лезть с этим вопросом.

– Обалдел? Чем он так уж занят?

Вырвалось! Платон тут же прикусил язык. Не факт, что Коля в курсе, какую кашу заварил Александров.

Похоже, что Константин все же решил пустить двадцатник на устройство чернявинских баб. Швыряется деньгами, а ведь все можно по уму сделать.

– Коля! Я сижу, выкраиваю, как кредит вам гасить, а вы двадцатниками швыряетесь.

– Платон, поговори об этом с Константином сам.

– Коля! Я с тобой говорю. Что ты темнишь? Ты первый зам, это твоя обязанность – необеспеченный кредит взыскать, правильно?

– Правильно, Платон. Но я же сказал, это Костины…

– Ты давай объявляй кредит срочным к погашению, а остальным я сам займусь. Не возражаешь?

– При текущем раскладе команд от шефа ожидать трудно. Пожалуй, и необязательно, – произнес Коля задумчиво.

Платон не понял, что он имел в виду – ситуацию в банке или в личной жизни шефа.

– Кто в банке кредит по Листвянке оформлял? Я забыл.

– Красовская, уже уволенная. А что?

– Для общего понимания. Я помозгую часок, а ты давай бумагу о взыскании отправляй.

Коля отзвонился через час и доложил, что уведомление о признании кредита срочным к погашению отправлено.

– Знаешь, я уверен, что эта компания-заемщик уже Чернявину не принадлежит, – добавил он. – Он точно ее продал подставному лицу, а искать ответчика по всему Кипру…

– Зачем искать по всему Кипру, когда он в Минэкономике сидит?

– Учти, он сделает вид, что ничего не знает о взыскании кредита.

– Уже учел, спасибо. Вернет он кредит, не сомневайся. Хоть с Кипра, хоть с Триумфальной площади. Передаст прямо под суровым взором Владимира Владимировича!

– Какого Владимира Владимировича? – переспросил Коля.

– Маяковского! – Платон повесил трубку не без раздражения.

Александров и Трофимов – ребята классные, но любят работать в белых перчатках. Продал Чернявин свою компанию или не продал – какое это имеет значение? Платон вызвал человека-гору Аркадия и подумал, что загадочные заботы Александрова о судьбе чернявинских барышень добавят красок в драматургию возврата двадцатника. Эта новая забава почти примирила его с чистоплюйством Константина. Он поставил Аркадию четкие задачи: повидаться с адвокатом Зайца и с Красовской, перешедшей в Райффайзенбанк.

Аркадию не составило труда объяснить Красовской, что та может на счет «раз» снова лишиться руководящей работы. Не пришлось даже пугать перспективой уголовного дела. Красовская была дама многоопытная и понимала, что люди от Скляра с праздным разговором не приходят. Заручившись ее полным пониманием ситуации, Аркадий из особняка с колоннами на Смоленке потащился в тьму-таракань – на Верейскую улицу, где у самого МКАДа, посреди промзоны, обосновался адвокат Зайца.

– Георгий Аронович, образовалась объективная дилемма.

– Дилеммы всегда субъективны. Принять одно решение или принять другое. Так с чем вы приехали?

– С дилеммой объективной.

Аркадий умостился на диванчике, обитом дешевой искусственной кожей, попытался развалиться и принять позу хозяина горы, взирающего на мир свысока и чуть отстраненно. Диванчик оказался узковат, и крупногабаритному сидельцу пришлось податься вперед, расставить ноги и упереться локтями в колени. Эта поза требовала либо сверления глазами хозяина кабинета, либо разглядывания собственных ногтей, но Аркадий был человеком творческим.

– Дело вашего клиента вот-вот передадут в суд, – придав лицу безмятежно-умильное выражение, произнес он и сделал паузу. – Вы, как я понимаю, будете убеждать суд вернуть его на доследование. На том основании, что обвинительное заключение слепили бездарно, и оно исключает возможность вынесения приговора. Думаю, вы попутно будете решать вопрос об изменении меры пресечения. Как ни странно, такая позиция, по моим сведениям, может в суде быть встречена с пониманием.

– Вы так хорошо информированы?! Так в чем дилемма? И чья?

– Она не чья-то. Она, как я сказал, объективна. Жизнь, понимаете ли, полна совпадений. У наших партнеров в Русмежбанке есть проблемы в связи с одним необеспеченным кредитом. А поскольку Русмежбанк временно в немилости… Наши партнеры должны застраховать себя от подозрений в каком-либо умысле в связи с этим кредитом.

– А при чем тут мой клиент?

– Непосредственным образом руку приложил.

– Предположение, что мой клиент мог предложить руководству банка – ммм… подкуп, никак не защищает ваших партнеров. Как раз наоборот. Получатель – это похуже, чем даватель, знаете ли.

– Нет, подкупа ваш клиент никому не предлагал, все гораздо хуже. Шантаж беззащитной женщины средних лет, оформлявшей кредит, угрозы в отношении ее детей. Женщину так запугали, что она, подписав, как положено, договоры залога акций, забыла перевести их в депозитарий банка. Точнее, побоялась. Испугалась за детей. Теперь ей терять особенно нечего, да и ее бывшее руководство… Она в Русмежбанке уже не работает. Ну вам не составит труда навести о ней все справки. Ее бывшее руководство считает, что за детишек ей беспокоиться нечего, пока ваш клиент находится под стражей. Они заинтересованы, чтобы дама рассказала, как именно обстояло дело.

– То есть руководители Красовской просили вас именно это мне передать?

– Приятно, что вы знаете, о ком идет речь, но – опять же, как ни странно, – все совсем наоборот. Они отказываются верить, что друг Александрова, господин Заяц, мог его обманывать да еще и шантажировать Красовскую. Это наветы. Но и Красовская не могла просто так забыть оформить залоги как положено.

– Хотите сказать, что ей занесли?

– Исключаю полностью. Исключаю, потому, что такая версия не нравится вообще никому. Даже самой Красовской. Она утверждает, что ей угрожали, и именно это, полагаю, стоит считать установленным фактом. Вопрос – кто? Если бы это был Дмитрий Андреевич, она давно рассказала бы всё без утайки. Он же ей теперь не опасен в силу его нынешнего местонахождения. Но она боится! Другого! Того, кто на свободе. Понимаете?

– Допустим. И чего хотелось бы вашим… мммм… партнерам?

– Полагаю, все стороны заинтересованы в том, чтобы понять, кто и как именно шантажировал Красовскую. Возможно, ваш клиент припомнит обстоятельства. Передайте ему попутно, что у нас к нему претензий, собственно, не осталось. Руководство холдинга проверило отчетность. Складывается мнение, что ваш клиент не успел приложить руку ко всем этим фиктивным контрактам. Он на комбинате-то проработал без году неделю. У вас нет ощущения, что его вообще кто-то оклеветал?

– …И вы не хуже меня знаете, кто именно.

– Не буду отрицать, мы воспользовались ситуацией. Но предложил бы вам с вашим клиентом учесть, что материал на него из таможни поступил вовсе не тот, на который он рассчитывал. А ведь именно этот материал лег в основу обвинительного заключения. И Красовской угрожать у него мотива особого не было, не так ли? Не у него же был интерес, чтобы кредит остался необеспеченным. Плевал он на акции Чернявина. Ну не то чтобы совсем плевал, но по совокупности-то? Может, он вам чистосердечно… нашепчет, как именно обстояло дело. А вы, исходя из интересов вашего клиента, примете решение, как лучше использовать его рассказ.

На письмо Русмежбанка о взыскании двадцати миллионов Чернявин отреагировал вяло. «Силы гавкать еще есть, а укусить-то уже не могут, в переписку втягивают. Не по адресу шлют!» Гораздо больше его тревожило, что уже в третий раз, приезжая в Кащенко, он не мог добиться приема у завотделением. Было ясно, что это происки Александрова. «Баблом своим меня переломить думает, сучара. Не выйдет, не станет он на Лидку палить столько денег. Я за дочерей бьюсь, а он за что? Только чтоб мне отомстить? Под ним кресло качается, а надо мной не каплет. Пусть она там хоть до лета валяется, мне только наруку. Побоится сучка завотделением без диагноза ее выписать, взяла ж… У кого? У замминистра. Что, у меня ресурса не найдется ее попереть? С такого-то места хлебного…»

Вошла секретарь доложить, что с Юрием Сергеевичем хочет встретиться человек-гора. Чернявина торкнуло нехорошее предчувствие, но тут же отступило: небось опять с очередной просьбой заявился, придется отрабатывать. Вообще-то, надо эту шарагу потихоньку ставить на место. Подкидывают унизительные крохи и кормят обещаниями. Разве ж он теперь-то от них зависит? Особо нет, в министерстве он давно укрепился. Может, послать их? Боязно, конечно. Но если по уму? Не та ситуация, как год назад, когда тень Скляра надвигалась, застилая свет и сводя с ума. Вот именно, сводя с ума… Тогда он, как идиот, по совету Зайца, трижды идиота, побежал искать защиты у Александрова. Нашел куда кинуться! Сейчас Заяц в тюряге, Александров вот-вот банка лишится, а Скляр по уши увяз в войне, за которую ему скоро накостыляют.

Чернявин распорядился Аркадия не принимать, график весь расписан. Но страх не оставлял ни на минуту. Стоило только отвлечься, как страх снова разрастался в селезенке, скручивал внутренности, стучал в мозгу.

Тишину кабинета взорвал тонкий, дребезжаший звонок. Вот уж чего он точно не мог ожидать – так это звонка Трофимова по вертушке. Трофимов без обиняков заявил, что спрятаться за спиной кипрской компании не удастся. Это по кремлевской связи! Дескать, глупо делать вид, что Чернявин к этой компании не имеет отношения. Так же прямым текстом он сообщил кремлевским слухачам, что двадцать миллионов долларов обеспечены личной гарантией Чернявина, поэтому все, мол, на поверхности. И без связи с предыдущим влегкую добавил, что еще более глупо прятаться от Аркадия.

Тут страх вырвался из селезенки, заполнил желудок и легкие, к горлу подступила тошнота. «Услышал», – буркнул Чернявин и бросил трубку, чтобы, по крайней мере, прекратить разговор в кремлевском эфире.

– Юрий Сергеевич, вы по второй АТС закончили? С городом могу соединить? Опять «Квантум», – пропела по селектору секретарь.

Аркадия интересовал только вопрос о месте встречи.

– Не стоит откладывать, Юрьсергеич, я тут неподалеку. Пропуск закажете или в «Горки» спуститесь?

«За что мне это, господи?..» Чернявин даже толком не слышал, о чем рассуждает человек-гора, усевшись напротив него в ресторане «Горки» – тот что-то бубнил о кредите. Но когда он вдруг заговорил о Лиде, Чернявин окончательно перестал соображать. Глотая чай, пытался собраться с мыслями. Эта шайка предлагает ему размен. Кредит, в конце концов, – вопрос банковский, почти государственный, а баба – вопрос личный. Отирая пот, извинился и вышел в туалет. Долго держал руки под горячей водой, потом под холодной. Лихорадочно перебирал варианты, пытаясь найти решение, но оно не приходило. Вышел, извинился – звонок, мол, только что, министр вызывает, срочно. И направился к выходу. У выхода обернулся, Аркадий сидел за столом спиной к нему, не шелохнувшись.

«Может, пронесет. Подумаю до завтра, а там, ей-богу, сам позвоню». Чернявин открыл дверь на улицу.

За дверью стояли два парня в черных вязаных шапочках, ласково глядя ему в глаза… Он вернулся в зал.

– Отменили вызов, министра на самый верх сорвали… Если вопрос в том, что Лидку с дочками за границу отпустить, то с этим можно, пожалуй, согласиться. Пусть поучатся, не самая последняя страна. Допустим. Какие гарантии в отношении кредита я получу взамен?

– Гарантий захотел? – внезапно перешел на «ты» Аркадий. – Ты думаешь, я торговаться с тобой пришел? Жена или бабки? Ошибаешься. Я пришел и за тем, и за другим.

– Тогда убирайте своих молодцов от двери, пока я не позвонил в ФСО и в приемную министра в МВД. А я пошел.

– Что же сразу не позвонил-то, когда их увидел, а? Вернулся договариваться, так договаривайся. Короче, слушай, гнида.

– Вы, вообще, отдаете себе отчет… – начал было Чернявин, понимая, что произносит эти бессмысленные слова лишь от страха.

– Кончай базар. Вот тебе бумага. Пиши заявление на главврача психушки, что твою жену безосновательно держат в больнице… Вот, переписывай, – Аркадий сунул Чернявину под нос отпечатанный текст. – Своей рукой, гад, переписывай! Подпись и число. Потом напишешь поручение своему кипрскому оффшору немедленно погасить кредит.

– Я не буду этого делать, – страх внезапно отпустил Чернявина. Они просто запугивают. Рэкитиры грёбаные. Если б по-серьезному, они бы по-другому действовали. Кляузу на него в правительство накатали бы или министру бы подковерно нажаловались. Фуфло это все… – Не буду я ничего писать.

– Тогда на зоне окажешься, – Аркадий закурил и пустил дым Чернявину в лицо. – Ты ж рэкитир, бля… Бабки спер… Это ж обязательства по договору залога, а не по понятиям.

– Я не подписывал никаких догово…

– Хочешь дальше пахту взбивать, что ты и твоя кипрская компания друг с другом не знакомы? Тогда звони в ФСО и ментам, как собирался. Я готов их подождать, тут на месте всю компру на тебя и сдам, ходить никуда не придется.

– Нет на меня у вас компры…

– Компра есть на каждого. Спрос рождает предложение. Ты Красовскую шантажировал и угрожал, что ее детей украдут, если она не выдаст тебе кредит, забыв оформить залог.

– Я никого не шантажи…

– Красовская жаждет это подтвердить. Готова написать заявление о преступлении. Ну что, пишешь заявление в психушку или как?

– Пишу, – прошипел Чернявин. – После отпуска поговорим о кредите. Съезжу на Кипр, попробую на месте вопрос урегулировать.

– Ты пока заяву в дурдом нарисуй, об отпуске потом поговорим. Ты не способен два дела одновременно делать.

Аккуратно положив в папочку заявление на имя главного врача Первой клинической больницы, Аркадий сказал, что не готов пока обсуждать отпуск Чернявина. Сперва пусть тот напишет заявление в Федеральную миграционную службу, что у него нет возражений против поездки девочек на учебу в Великобританию в сопровождении матери. Чернявин написал и эту бумагу. Теперь Аркадий перешел к вопросу отпуска. Лучшим местом, по его мнению, стал бы лагерь под Читой.

– Можно и иное место рассмотреть. При условии погашения кредита. Пиши поручение своему оффшору. Пишешь? Или мне снова к Красовской наведаться?

– Я пошел вам навстречу и теперь требую гарантий. Даже если вы заставите Красовскую повторять придуманную вами чушь о шантаже, это ничего не доказывает. Все бумаги по кредиту у меня в порядке.

– Бумаги в порядке, говоришь? Тогда почитай вот эту, – Аркадий вынул из другой папочки бумажку, перекинул через стол.

«Председателю Следственного комитета

Российской Федерации Бастрыкину…

Я, Заяц Дмитрий Андреевич, сообщаю о совершении гр. Чернявиным Ю.С. преступления, предусмотренного ст. 163 УК РФ, а именно вымогательства у гражданки Красовской О.С. суммы в размере сорока миллионов долларов США под угрозой применения насилия в отношении детей… а также преступления, предусмотренного ст. 159, ч. 1, а именно: мошенничества в отношении банка… при следующих известных мне обстоятельствах…»

– В особо крупном, – вздохнул Аркадий, – от семи до пятнадцати. Налицо факты, потерпевшая Красовская и свидетель Заяц. Вот поручение в адрес твоей кипрской компании. Сейчас перепишешь, и мы вместе сгоняем к нотариусу, он уже заждался. Отправишь факсом заверенное заявление и при мне позвонишь, чтоб деньги поставили завтра первым рейсом. Заявление зайчика оставляем у нотариуса. Мои молодцы, если не возражаешь, с тобой сегодня переночуют, чтобы телефон тебя не смущал. Завтра, как деньги встанут, получишь заячье заявление.

– А если он второе напишет?

– Из тюряги не выйдет. Не устраивают мои гарантии? Других у меня нет.

Вечером дома Чернявин напился в стельку, невзирая на присутствие молодцов в шапочках. «Ограбили… ограбили вчистую. Отобрали активы, потом и деньги, разрушили семью. Все отобрали. Убью гада…»

Глава 26. Бедлам

«Бедлам – это Коля в точку сказанул. И банк, и Кащенко. Бедлам и есть. И в Лондон надо лететь, совсем не ко времени», – размышлял Александров, выйдя утром из душа.

– Что вдруг в Лондон? – Катюня подняла голову от тарелки с клубникой. – Ты столько времени отказывался. Сок пей скорей, пока витамины…

– Надо Сергея забирать, Катя. Весна уже, финишная прямая, пусть впрягается в работу с репетиторами.

– Ну, если его в Финансовую, то, конечно, уже пора. Но он не захочет возвращаться.

– Подожди, а что значит твое «если»? Ты хочешь чего-то другого?

– Опять будет скандал, Костя… А почему бы ему не поступать, скажем, в Оксфорд?

– Хотя бы потому, что уже поздно! Катя, что вдруг? Решение мы принимали вместе. Кстати, и с ним вместе, не далее как три месяца назад. Что поменялось?

Жена не ответила, сидела насупившись. Он отправился заваривать чай. Вернувшись в столовую с двумя кружками, поставил одну перед Катюней, сам присел на диван в углу. Говорить не хотелось. Еще и дома, как внезапно выясняется, полный бедлам.

– Костя! Все везут детей учиться в Англию, только ты везешь ребенка обратно. Я бы летала между Москвой и Лондоном, чтобы вы оба без присмотра не оставались. Занялась бы в Лондоне наконец чем-то путным. Может, ты мне помог бы картинную галерею организовать или фонд. Чем я хуже Вики?

– Катюня, – как можно более безобидным тоном произнес Александров. – Это тебе сейчас такая мысль в голову пришла?

– Конечно, мне попала под хвост очередная вожжа, ты это хочешь сказать. А я просто вынашивала эту мысль. Взвешивала все «за» и «против».

– Тогда поноси ее еще, а сейчас не надо мальчишку с толку сбивать. Начнет метаться, год потеряет, придется проблемы с армией утрясать. В конце концов, если не понравится в академии, пусть через год скажет, чего именно хочет. Оксфорд никуда не денется. А сейчас он просто разболтался.

– Он разболтался, потому что без присмотра. Я тебе год твержу: «Надо ехать к ребенку, надо ехать к ребенку». Но тебе же не до него!

– И поэтому пусть теперь он болтается еще полтора года. Только потому, что тебе вдруг пришла в голову идея, не открыть ли тебе в Лондоне модную лавку.

– Что от тебя можно ждать, кроме хамства?! Все, что для меня важно, для тебя – полная блажь! И если ты сейчас скажешь: «Оставим этот разговор», я просто встану и уйду. Уйду… Найду куда.

– Хорошо, не будем оставлять этот разговор. Тебе есть что еще сказать? Или я могу ехать на работу?

– Ты что-то темнишь насчет Лондона. С чего это вдруг ты собрался туда лететь?

– Ничего… Пара встреч в Сити, пока ты шопинговать будешь, и все. И поставить точку в вопросе с Сергеем.

– И когда мы летим?

– Предлагаю на следующие выходные.

– На твоем самолете?

– Нет, Катюнь. Не та ситуация в банке, чтобы гусей дразнить. «Аэрофлотом» полетим, первым классом. За свой счет, заметь.

– Что, совсем плохо?

– Катюнь, временный отказ от частного самолета – это не «совсем плохо», – засмеялся Александров. – «Аэрофлотом» веселее. Для разнообразия.

За неделю до этого разговора Лиду выписали из Кащенко без диагноза. Александров решил, что встреча будет лишней. Лиду отвезли на квартиру, снятую Алисой, где ее ждали девочки. Два дня спустя Алиса лично проводила всех троих до паспортного контроля. Поздно вечером позвонила Маша – сказать, что их встретили в Хитроу, а лондонская квартира – просто улет.

Александров прошел из лифта в кабинет через комнату отдыха. Секретарь доложила, что в приемной его ждет Лена Смирнова.

– Я доложить, Константин Алексеевич…

Новые условия погашения вступили в силу по двум синдикациям. Принципиально договорились еще с одним пулом, идут переговоры с четвертым. А пул во главе с RBS – The Royal Bank of Scotland, в числе участников которого и Mediobanca, наотрез отказался обсуждать возможность пересмотра условий. Смирнова считала, что это позиция именно Mediobanca, хотя и не могла объяснить, почему ей так кажется.

– Не может быть, – заявил Александров.

И тут же спросил себя: а почему он так в этом уверен?

– Наверное, – согласилась Смирнова. – Но если вы переговорите с Франческо Скипой, думаю, хуже не будет.

В этот момент появился Коля.

– Лен, давай иди. Вызову тебя позже.

– Костя, доброе утро. У меня две новости.

– Привет. Начинай с плохой, привычнее.

– У нас по итогам первого квартала чуть было убыток не нарисовался. На струне прошли.

– Знаю, а бюджет мы для чего с тобой режем? А с третьего квартала объем платежей по привлеченке снизится. Это все?

– Да нет.

Коля видел, что Александров взвинчен. Плохие новости сыпались со всех сторон.

– То есть дальше хорошая новость?

– Погоди, Кость. У нас еще и разрыв по ликвидности. Нужен мораторий на кредиты длиннее года и срочно взыскивать всю проблемку.

– А это как образовалось?

– Как?! Остатки на счетах не растут, а тают, вот как! Отток денег!

– Ты готов резать длинные кредиты? Это же трындец! Как мы короткими кредитами будем оборонные контракты финансировать?

– И я о том же. Смотри, какое сокращение остатков с прошлого года.

– А губеры что?

– Лучше не спрашивай. Каждый по сто причин находит, чтобы к нам бюджетные счета ни в каком виде не заводить. Это гон, Костя, – вздохнул Коля. – Ладно, еще не вечер. Давай я лучше о хорошем. Знаешь, чем мы убыток по первому кварталу перекрыли? Чернявин кредит вернул.

– Скляр, что ли, закошмарил? – Александров только хмыкнул.

Зато впервые за этот разговор улыбнулся.

– Скляр… Да, не спросили тебя. Но по факту – это же плюс?! Двадцатник по-любому не помешает. А Скляр нам еще дивиденды собирается начислить к июню.

– Нафиг мне его дивиденды? Если в холдинге деньги появились, пусть кредит гасит.

– Ох, Кость, у него сейчас другой расчет. Кончились все эти бла-бла про гармонию, гаранта конституции и равные доли.

Бла-бла действительно кончились, иллюзия гармонии рассыпалась. Скляру теперь нужно было по дешевке отжать Жмужкина. А значит, его устраивала и низкая оценка холдинга и его долги Русмежбанку.

– Его ж расчет ясен, – продолжал Коля. – И так уже почти благотворительность, что он нам дивиденды платить собрался, мог бы и не платить. Когда ему нужно было хозяйство Жмужкина, требовался гарант. Сейчас мы должны оставаться дружественным акционером, поэтому – дивиденды.

Оба замолчали. Неэвклидова геометрия Скляра оборачивалась новыми гранями. У них только сорок процентов холдинга. Значит, они одни не смогут провести решение совета директоров о том, что не надо распределять дивиденды, а надо прежде всего погасить кредит Русмежбанку. Не со Жмужкиным же для этого объединяться. Тем более что это невозможно.

– Ладно, что об этом думать. Ругаться нам со Скляром ни к чему. Да, по совести-то, по-бизнесовому, и предмета нет. Спасибо ему за возвращенный двадцатник и за дивиденды.

Коля ушел, а Александров велел найти Франческо Скипу. Тот долго заверял, что предложения Русмежбанка об изменении условий они рассмотрели, но условия менять пока не готовы. Да, он, Скипа, понимает, что банку в данный момент сложновато, но они же младшие участники, все решает RBS. А что, складывается впечатление, что RBS прикрывается Mediobanca? На прямой вопрос, готов ли Скипа пробивать реструктурирование в своем пуле кредиторов, тот, повиляв, признался, что скорее нет, чем да. Еврокризис, драконовские меры по ограничению рисков.

Что-то тут было не так. Но что именно – Александров понять не мог. По-хорошему, ему бы надо не в Лондон, а в Милан. При личной встрече он бы Скипу накрутил или, как минимум, все выяснил бы. Но лететь надо в Лондон. И из-за Сергея, и из-за Лиды. Вечно все наоборот.

– Оставь этот пул пока в покое, – сказал он Смирновой. – У тебя еще три кредита. Есть чем заняться. Я в Лондон лечу, сам поговорю с RBS. Наташ, узнай в Лондоне ли Макферсон, и попробуй встречу на пятницу поставить.

– Константин Алексеевич, – смущенно улыбнулась Смирнова, – в Лондоне только девять утра.

– Да? Ты давай, Лен, иди, работай, пинай там своих. Медленно, все медленно у тебя идет, – Александров уже нажал кнопку селектора. – Коль, у тебя нет никаких идей, почему один пул кредиторов конкретно заартачился? Тот, где во главе RBC, а в участниках Mediobanca. Скипе позвонил, тот что-то мямлит.

Александров пересказал свой разговор со Скипой.

– М-да… Темнит… Но не лететь же из-за этого в Милан.

– В Милан точно не лететь. Лечу в Лондон.

– Из-за этого?

– Нет, конечно, Серегу забирать пора. Но в RBS я загляну, если сложится.

В Лондоне Александровы держали квартиру – верхний этаж в двухэтажном белом особняке в Notting Hill. Катюня любила богемную атмосферу этого квартала, его антикварные лавки и экстравагантную публику, а к аристократичным Mayfair или Belgravia относилась с презрением. Александров этот взгляд не разделял, но с аргументом жены «что мы – новые русские, что ли» согласен был полностью.

По прилете он узнал, что Макферсон просит извинить, но раньше понедельника встретиться не сможет. На понедельник Александров оставаться в Лондоне не собирался. Он набрал Алистера Скотта – управляющего директора JP Morgan, который год назад руководил оценкой Русмежбанка. Пригласил на ланч. Катюня уже стояла в дверях – собралась на шопинг, а потом к Сереже.

Спустившись вниз до южной окраины Парка, белый «мерс» Александровых покатил по High Kensington Street. Александров высадил жену у Knightsbridge и поехал дальше, в Сити. Стал набирать Лиду, и тут только сообразил, что встречаться ни у нее дома, ни в музее, ни в сквере на лавочке – не вариант. Приглашать на кофе после того, как они не виделись несколько месяцев и в Лидиной жизни произошло столько событий, – тоже. Пришлось договориться о втором ланче.

Александров и Алистер Скотт сидели в ресторане у Банка Англии, обменивались новостями. В Русмежбанке – масштабная перестройка, сокращение затрат, снижение доли госпредприятий в пассивах, привлечение клиентов из новых отраслей – лес, например. Ясное дело, временное, запланированное ухудшение показателей. Алистер спрашивал, каковы прогнозы насчет рубля, рассуждал о кризисе евро. Ухватившись за тему о евро, Александров вскользь упомянул о странном поведении одного пула кредиторов, поинтересовался ситуацией в RBS – банк же государственный, так, может, политическая подоплека?

– Конкретного ничего не знаю, а общее и так понятно. Причина может быть в чем угодно. Ее может и вообще не быть. Атмосфера такая. А кто еще в пуле? Я бы повнимательнее посмотрел на Mediobanca. Они активами намертво переплетены с парой дюжин корпораций. Из ваших клиентов им никто дорогу не мог перебежать?

– Алистер, если между нами, какие мы конкуренты европейцам? Нефть, металл, авиация, оружие. Ну судостроение еще под вопросом… Нет в России больше конкурентоспособных отраслей. Ну решили мы с крупным партнером лес развивать, не из-за леса же такое внезапное охлаждение. Где лес – и где Mediobanca?

– Не знаю, просто подумай. Все эти разговоры про Евросоюз и даже геополитика… Несерьезно. Скипа давно перерос тот уровень, когда вынужден был прислушиваться к Брюсселю. Это что-то его собственное, кровное.

Логика Алистера была проста. Если Mediobanca сдержанно относится к проблемам Александрова, то RBS это только на руку. Банк государственный, будет кредит обслуживаться или нет – для них вопрос мелкий. Даже лучше, если Русмежбанк по кредиту в дефолт уйдет. RBS ведь первым предупреждал, что с Россией работать трудно. Вполне укладывается в канву взаимоотношений Англии с Евросоюзом. Брюссель с Россией то конфликтует, то заигрывает, немцам только бы в Россию деньги качать, а Англия теряет банковские активы!

– Зато… – Алистер залился смехом, – если у тебя дела совсем плохо пойдут, есть отличные шансы на политическое убежище!

– Ну да, Алистер. Считай, что оценил.

После ланча он поехал через весь город на встречу с Лидой. Договорились встретиться в итальянском ресторане Signor Sassi, в переулке наискосок от магазина Harrods. Ей только через Парк пройти.

Они сидели у окна в полупустом ресторане – время ланча уже закончилось. На Лиде был все тот же брючный костюм, что и год назад, руки по-прежнему неухожены. Подняла на него глаза – радость пополам с тревогой. Казалось бы – новая страна, новая жизнь. Свобода! И все та же тихая скованность, неуверенность. Захотелось встряхнуть ее: «Очнись, ты в Лондоне, девочки с тобой, есть деньги и нет причин для тревог!» Но тут же расхотелось. Хоть тень радости – уже хорошо.

– Костя, я все еще не верю, что это реальность, а не сказка. Главное – девочек обеих приняли! Представляешь? Машу в Оксфорд, Танечку – в Oxford High School, практически рядом. Твоя Алиса нам переслала все документы. Завтра мы собрались в Оксфорд – посмотреть, какой он.

– Я и не сомневался. И очень рад. Ты ищешь себе квартиру? Или хочешь в этих апартаментах остаться?

– Что ты, зачем мне одной четыре комнаты? Мы поживем тут до лета, если тебе это не очень дорого, а с осени я в Оксфорд переберусь. Буду рядом с дочками.

– Лида, ты завтра увидишь, что Оксфорд – это дыра. Девчонкам самим там будет скучно. Они к тебе в Лондон потянутся – театры, клубы.

– Как может Оксфорд быть дырой! Я мечтаю работу найти при университете. Переводы, библиотека, мне все равно где.

– Лида…

Александров хотел сказать, что новую жизнь надо строить совсем по-другому, и осекся. Что он о ней знает, зачем вмешивается в ее жизнь? Она взрослая женщина. А как же Маша? А что – Маша? Он что – удочерять ее собрался? Тогда и Таню заодно? Куда он лезет? Сделал все, что мог, и даже больше, чем должен был.

Лида улыбалась обычной своей улыбкой с оттенком грусти.

– Знаю, о чем ты думаешь. Ты так много сделал для нас, в каком-то смысле мы стали частью твоей жизни. Тебе сейчас трудно эту часть отпустить.

– Ты хочешь, чтобы я ее отпустил? – Он не знал, зачем сказал это.

– И ты этого хочешь, у тебя на лице… смятение. Чуть-чуть совсем. Тебе жаль отпустить, но ты сам этого хочешь.

– Все же Маша – моя дочь…

– Вот именно, «все же». У нее, у меня, я уже не говорю о Танюшке… У нас сейчас так много всего. Все по-другому. Университет, новая страна. Язык, культура. Это трудно, поверь. Нам всем надо в себя прийти.

– Лида, – Константин взял ее за руку через стол.

– Костя… не получится…

– Ты меня не поняла. Да, я заново привязался к тебе, но я не о чувствах. Есть Маша. Подумай, пожалуйста, в какой приемлемой для тебя форме я мог бы поддерживать с вами отношения.

– Подумаю… Не представляю тебя другом семьи… дядей Костей, который приходит раз в месяц с подарками.

– Ты думаешь, Маша не поймет рано или поздно?

– Что она должна понять? Если бы она не была твоей дочерью, разве ты бы нам не помог? Именно так она и должна считать. Ты старинный друг ее матери. Давай на этом поставим точку.

– Как хочешь. Так – значит, так. Кофе будешь?

– Буду. Я с Машкой за компанию стала покуривать, представляешь? С удовольствием выпью кофе с сигареткой.

– Тогда уже надо и граппы. И не возражай. Официант!

Она все же переменилась. Надо же – всего за пару недель. Затягивалась «мальборо», прихлебывая кофе. Попробовала граппу.

– Пфффф, какая крепкая! Хуже водки.

– Официант! Принесите нам рюмку «лимончеллы». Это сладко. Хотя граппа, конечно, – более достойный напиток.

Лида расхохоталась.

– Ой, вкусно! Только мне граппа в голову ударила. Я, кажется, опьянела. Развеселилась! Вдруг наконец поверила, что я в Лондоне, что все позади. Какое солнце! Сегодня пятница, впереди выходные… уикэнд. Вместо этой страшной дачи мы с девочками будем в Оксфорде.

– Возьмите машину и непременно съездите в Blenheim Palace, это в двух шагах. А в Оксфорде переночуйте. У тебя есть права? Если нет, возьми водителя.

– Да ну тебя, это дорого, и мы захлебнемся новыми впечатлениями. Мы своим темпом. Завтра – в Оксфорд на поезде, в следующие выходные – еще куда-нибудь. Ой, закажи мне еще этой «лимонеллы»! Правильно я сказала? Я что-то совсем пьяная. И мне так хорошо!

– Официант! Повторите «лимончеллу» и граппу, пожалуйста.

– Костя… На меня смех напал… Беспричинный. Ой, ты посмотри, как здорово вокруг!

Лида, закинув голову, звонко расхохоталась. Пригубила «лимончеллу». Закурила новую сигарету.

– Сюда, сюда, signore, prego… Могу пока только предложить вам столик в уголке. Как только освободится у окна, тут же вас пересажу, – хозяин ресторана, курчавый, кругленький синьор Сасси незаметно показал двум вошедшим посетительницам глазами на столик, за которым сидели Александров и смеющаяся Лида. – День очень теплый, вы сможете открыть окна, если захотите.

Александров взглянул в ту сторону. Рядом с владельцем ресторана стояли и остолбенело смотрели на них Катюня и Вика Скляр, нагруженные пакетами Harrods.

– Не беспокойтесь, синьор, мы сразу у окна присядем, к тому столику. Видите, как там весело? Там наши друзья, они не будут против, правда? – С ядовитой улыбкой спросила Катюня мужа. – Мы с Викой не помешаем твоему ланчу с… как его… Джеем Пи-и-и Морганом.

– Катя… – выдохнула Вика Скляр.

– Садись, садись, Викуля. Костя, возьми пакеты! Давайте знакомиться. Меня зовут Екатерина Александрова, – обратилась Катюня к Лиде по-английски. – Это моя подруга, Виктория.

– Лида, – прозвучал ответ. – Я поняла, что вы жена Константина Алексеевича.

– Вы говорите по-русски? Вы работаете в «Джей Пи Морган»?

– Нет, я там не работаю. Я недавно приехала в Лондон. Мои дочери поступили в Оксфорд.

– Поздравляю. Видимо, у них заботливый отец. Вы уже за это выпили? Давайте выпьем еще раз вместе. Такая удачная встреча. Муж, правда, сказал, что у него ланч в Сити. И поскольку вы – не «Джей Пи Морган», как мы только что установили, могу только предположить, что у него разыгрался аппетит и он решил поесть во второй раз. Или я ошибаюсь, Костя?

– Спасибо, за поздравления. Прошу меня извинить, я уже собиралась уходить. Константин Алексеевич, если мы все обсудили, то мне пора домой. К девочкам.

Лида взяла сумку со спинки стула и стала спускаться вниз по винтовой лестнице.

– Какая у тебя странная знакомая, Костя. Мы ей – здрасте, она нам – до свидания. Фу, как воняет, – Катюня отставила пепельницу с Лидиным окурком на подоконник. – Надо срочно открыть окно.

Вика молча переводила взгляд с Катюни на Костю. Подумать только, жена застукала Александрова с женщиной! Вика всегда говорила, что Лондон – город маленький.

– Теперь ясно, почему мы так внезапно рванули в Лондон. Как же не отметить поступление в университет дочерей твоей близкой подруги, – тон Катюни не предвещал ничего хорошего.

– Катюнь, это очень старинная знакомая. Мы встретились практически случайно. И я действительно ланчевал с Алистером из JP Morgan.

– Не оправдывайся, пожалуйста. Тебя никто ни в чем не упрекает. Ты практически случайно поехал из Сити в Knightsbridge, чтобы практически случайно встретиться со старинной знакомой. Вика, но мы же современные женщины. Простим ему эту шалость?

– Простим, – неуверенно сказала Вика. – Костя, мы не знали, что вы тоже в Лондоне. Мы и с Катюней случайно в Harrods'е столкнулись. Платон должен завтра прилететь, если у него ничего не стрясется. Предлагаю завтра вчетвером что-нибудь учинить.

– Вика, у нас вряд ли получится. Разве только поужинать. Завтра – день семейных разборок. Мы ведь приехали Сережу забирать.

– Так ты все же решил его забирать? – Катюня в упор посмотрела на мужа поверх меню. – Ты же обещал, что еще подумаешь!

– А мне всегда казалось, – вмешалась Вика, – что вы Сергея сюда – всерьез и надолго. Почему вы не отдаете его в английский университет?

– Потому что у моего мужа другие приоритеты. Он чужих детей в английские университеты пристраивает.

– Вика, – игнорируя реплику жены, произнес Александров. – Мы с Катюней никогда не планировали отрывать Сережу от России. Поучился полтора года, выучил английский, приобщился к европейской культуре – и хорош.

– Куда вы его отдаете? В МГУ?

– В Финансовую академию. Девочки, раз уж мы тут, давайте все же выпьем за нашу неожиданную встречу. А потом вместе отправимся к Сережке в школу. Да, Катюнь?

– Отправимся, – сквозь зубы процедила та. – Давай закажи нам что-то приличное. «Bollinger» давай, Джеймс Бонд хренов. Жаль, икры тут нет…

– Катюня, любой агент ноль-ноль-семь против тебя бессилен, – Александров делал все, чтобы избежать вечерней истерики. – Ты умнее, моложе и красивее, чем «М», все шаги мужа раньше него самого просчитываешь, оберегая его от ошибок. Вы так вовремя пришли! Мне не стоило встречаться со старинной знакомой. Через столько лет – вечер воспоминаний? Глупая затея.

– Костя, зачем ты врешь? – сквозь зубы произнесла Катюня. – Меня, конечно, не обошли стороной сплетни, причем в самых красочных подробностях. Всю осень и зиму, вместо того чтобы заниматься банком, где у тебя все рушится, вместо того чтобы заниматься сыном, ты был занят… Вика! Он тайком от меня, на наши деньги отправил учиться в Англию двух девиц, у которых мать – клиническая сумасшедшая.

– Катя, я ничего не понимаю… Ты скажи лучше, ты действительно хочешь шампанского? «Боллинджер» ты в любом другом месте выпьешь.

– Все ты прекрасно понимаешь. Я даже рада, что ее увидела, от сердца отлегло. На явного психа не похожа, уже слава богу. Во всех остальных смыслах тоже отлегло. Ты видела эту стрижку? Эти ногти? А сумка с Черкизона, как тебе?

– Катя… Я ее толком не рассмотрела, я не знаю, что тут происходит. Давай беленького выпьем?

– Ничего особенного не происходит, кроме того, что мой муж забыл, что у него есть жена и сын, и с головой ушел в устройство жизни другой женщины и ее детей. Не говори мне, что ты раньше этого не знала. Лучше молчи и просто получай удовольствие. Ты не смотри, что у него вид полного идиота. Это пройдет. Это нормально – сорок четыре года, ранний мужской климакс. Так где «Bollinger»?

– Катя, – Вика не могла поднять глаз на Александрова. – Официант, можно карту вин? В итальянском ресторане надо пить…

– Только не предлагай мне тяжелые красные вина. Такая жара. Хочу холодненького и с пузырьками.

– Костя, у нас сейчас новое увлечение, – Вика изо всех сил старалась сменить тему. – Как насчет беленького? Катя, ты не ответила. Кампанья, «Greco di Tufo». Бывает просто неплохое, а бывает и великолепное. Костя, можно я сама выберу?

– Вика! Ты стала знатоком итальянских вин? – подхватил Александров. – Платон говорил, что у него какой-то новый проект в виноделии, я как-то не принял это всерьез. Потом мы оба забыли, не до того было. Он вернулся, пошел на амбразуру… комбинат захватывать в поселке «Звездный»… Я решил, что вино – это у него так, хобби.

– Костя, вот ты мне скажи правду… Официант, нам бутылку «Greco di Tufo». Да, вот эту, 2007 года. Костя, это было опасно? Там же было побоище, стрельба, омоновцы… А он только смеялся. Я, говорит, просто ездил на северное звездное небо посмотреть. Это было реально опасно?

– Ну… Смотря с чем сравнивать. Точно опаснее виноделия местного масштаба. А по российским меркам – нет, Вика. Опасно было, когда он все это затевал. Мог суды проиграть, мог под уголовку подставиться. А лет пять-десять назад и убить могли запросто.

– Какой ужас!

– Вика, да нормально же все, не в первый раз. Платон – профи, ошибок не делает. Больше захватов не планируется, теперь у нас мир во всем мире. Так что пусть пока вина изучает.

– Костя, Платон, в отличие от тебя, знает, что делает, – ввернула Катюня. – И ты правильно сказал, это точно безопаснее ваших лесных игр.

– Катя! На Сицилии же мафия! Почему он всегда какие-то дикие проекты выбирает? – почти жалобно произнесла Вика.

– Кто русской мафии главарь, тому итальянская не страшна! – попытался сострить Александров. – Извините. Не смешно получилось. Платон – не мафия. Цивилизованный бизнесмен. Ненавижу это слово – «олигархи». Какие мы олигархи, мы вассалы, все под «папой» ходим…

– Ну, вассал, вино принесли. Наливай давай, – Катюня была в ударе.

Александров чмокнул ее в щеку:

– За вас, девочки, и за весенний день. Вика! Ты прямо светишься, радостная, солнечная. Замечательно, что ты тут. Мы с Катькой могли и поцапаться, а ты тут, и мы целуемся. За вас, девочки!

Александров наклонился снова поцеловать жену. Та бросила на него сердитый взгляд, но тут же не выдержала и расхохоталась, а вместе с ней и Вика. Своим переливчатым, как елочные колокольчики, смехом.

Вечером Александровы ужинали дома. Сережа сидел злой, повторяя, что не хочет ехать в Москву. Катюнина внезапная идея «попробовать новое дело в Лондоне», не говоря уж об осадке от дневной встречи, лишили Александрова поддержки жены. Катюня на все его доводы только хмыкала и подливала себе винца, теперь уже красненького.

– Па-ап, давай я еще годик тут покантуюсь, а потом ты меня в London School of Economics отправишь, – ныл Сергей.

Александров говорил сыну все, что положено говорить в таких случаях, и понимал, что тот его не слышит.

– Ты сам знаешь, чего хочешь?

– Хочу кино снимать…

– Ты только что говорил о London School of Economics!

– Это я, чтоб тебя не злить… Конечно, лучше в Нью-Йорк. Там в универе отличный факультет искусств. Хочу документальное кино снимать. Или в Лос-Анджелес.

– Поближе к Голливуду?

– Что ты понимаешь в этом… Да, Голливуд. Там все крутится. Буду учиться на режиссера и тусоваться с правильными людьми.

– Тебе бы только тусоваться, – назидательно вставила Катюня.

– Ма-ам! Ты в этом вообще ничего не понимаешь!

– Может, тебе у Платона Валериановича на комбинате на севере годик поработать, потом в армии послужить…

Александров чувствовал, что вот-вот сорвется. Лида, гадкий разговор с Алистером, дурацкий ланч… Сергей упрямится, а Катька его подзуживает…

– Костя! Что ты несешь! Ребенок на перепутье, а ты с ним говоришь, как на партсобрании.

– Вот именно, – буркнул Сергей, встав из-за стола. – Приехали из совка и шмон тут наводят. Я спать пошел. Не поеду я в Москву.

– Поедешь как миленький! – с удивительной последовательностью крикнула ему вслед мать.

На следующий день Сергей отказался идти с родителями ужинать со Склярами, сказав, что у него тусовка с приятелями и он там заночует. Катюня устроила скандал: «Мы на два дня всего приехали, ты можешь ради матери не шляться два дня?» Александров ее осадил: пусть ночует, за один приезд всего не поменяешь. «Могу себе представить, что тут без нас делается!» – кричала Катюня, и Александров в душе был вынужден признать, что она права. В прошлом году могли бы чаще навещать Сергея, но у него на уме был Милан и только Милан, а потом началось вообще черт знает что. Что-то он упустил с Сережкой.

Сын появился ближе к одиннадцати.

– Сергей, поедешь с нами в аэропорт. По дороге закончим разговор.

– У меня завтра сочинение. Сам кричал вчера весь день, что работать надо.

– Мужик, ты давай, не заводись. Не хочешь ехать в аэропорт – не надо. Ничего это не изменит. Ты зол на меня, на мать…

– Ничего я не зол! Приехали тут шмон наводить…

– Сережа, что ты повторяешь это второй день, откуда такие слова? Мы с отцом тебе… – начала было Катюня, но Александров метнул на жену свой известный жесткий взгляд. – И нечего на меня глазами зыркать. Что вы меня все время затыкаете!

– Мужик, – Александров подошел к сыну, обнял его за плечи, тот попытался отстранится, но отец повернул его к себе лицом. – Давай, остынь. Извини, если я в чем-то не прав, но уже март. Дай отвальную своим корешам – и в Москву. Апрель – май позанимаешься с репетиторами, летом поступишь в академию. Проучишься год, а дальше, я обещаю, насильно тебя там держать не буду. Сядем, поговорим и вместе решим, что тебе делать дальше.

– Я не поеду в Москву.

– Ты поедешь в Москву, и ты сам это знаешь. Позвоню тебе послезавтра.

«Во всех отношениях поездка в Лондон удалась, – Александров укутывал ноги Катюни пледом в салоне самолета. – Лучше не бывает. Сережа, Катюня… И с Лидой плохо поговорили, и вообще…»

Стояла ли Маша за этим «вообще» – сказать было трудно.

Глава 27. Ничего личного

Пролетело еще полгода. Сережу приняли в академию, куда он ходил через пень-колоду. Терся в киношной тусовке, якобы делал какие-то рекламные ролики, являлся домой глубокой ночью, часто пьяным и, похоже, обкуренным. Катюня истерила, что нельзя было привозить ребенка из Англии. Александров признавал, что эти малолетние крысеныши – убогая компания, но иной среды в этой стране у сына быть не может. Те крысеныши, что перерастут подростковый идиотизм, станут людьми, остальные выпадут в осадок. Такова Россия, и не факт, что в Англии было бы лучше.

Катюня кричала, что родители крысенышей, приезжающих на тусовки в лимузинах с охраной, готовы платить за все, что натворят их дети. Только ее муж считает, что сын обязан справляться со всем сам. Не хочет понимать, что в этой клоаке, куда он сына засунул, с ребенком может всякое случиться. За наркотики могут прищучить, шалава упоротая на тусовке может в окно шагнуть, а его виноватым сделают. И что за ответ: «Это наша страна, и сын должен научиться в ней жить»? Что за позиция: «Вылетит из института, значит, пойдет в армию»?

Конечно, Александров и сам не хотел, чтобы Сережка попал в армию. Чушь это, что армия может кого-то воспитать. Какое воспитание, если там одно отребье, которое и воспитать может только отребье. На это Катюня заходилась с удвоенной силой.

Сначала Александров созванивался с Лидой часто, потом все реже, хотя нередко ловил себя на мысли, что думает о Маше. Со Скляром встречался тоже редко, тот постоянно летал то в Европу, то в Канаду, разрываясь между металлом и лесом. А Александров все еще верил, что может спасти банк.

Претензии к банку росли со всех сторон – налоговая, «счетка», Росмониторинг, не говоря уже о ЦБ. Из семи синдицированных кредитов они реструктурировали четыре. Вслед за пулом, где были RBS и Mediоbanсa, отказались пересматривать условия еще два. В западной прессе стали появляться публикации, что Mediоbanсa первым из мировых рыночных игроков понял, что в крупнейший российский Русмежбанк деньги закачивает государство, чтобы тот финансировал производство вооружения. А банк попутно финансирует еще и российских рейдеров… Отток пассивов остановить не удавалось, клиентская база съеживалась, как стираный носок – эффект домино и испорченной репутации. Пригожин уже не скрывал своего раздражения визитами Александрова и все неохотнее давал отсрочки по приведению показателей в соответствие с нормативами.

Теперь Александров звонил Лиде разве что раз в месяц. «Как дела?» – «Хорошо, девочки учатся». – «Ты получила деньги?» – «Да, спасибо. Ломаю голову, как быть. Нельзя же висеть у тебя на шее». – «Что за глупости, мы же договорились… По крайней мере, до конца Машиного университета». – «Тане скоро тоже поступать. Надо, чтобы она получила стипендию хоть где-нибудь». – «Не надо хоть где-нибудь, дело не деньгах…» – «И в деньгах тоже, пусть старается». – «Ты по-прежнему работаешь в библиотеке?» – «Да, мне нравится. Университетский город, интересные люди». – «А Маша как?» – «Стала совсем англичанкой. Много времени проводит на вечеринках, в каких-то диких компаниях». – «Это нормально». – «Повзрослеет, ей надоест, правда?» – «Конечно»…

Осенью Коля пришел к нему с тяжелой темой. Надо продавать часть банка. Александрову взглянул на него с нескрываемой неприязнью, но Коля был к этому готов.

– Давай спокойно, Костя. Реальность такова, что новых клиентских денег на рынке уже не собрать. Мы в немилости, и это уже не переломить. Нет другого выхода, как продать часть капитала.

– Отдать наш банк…

– Все продается, и все покупается. Самостоятельность лучше, чем союз с кем-то, но быть с кем-то лучше, чем не быть совсем…

– С кем-то или под кем-то?

– Считаю, мы должны встретиться с Беляковым.

– Беляков – рейдер.

– А кто не рейдер? Скляр, что ли?

– Он захочет контрольный пакет.

– Любой захочет контрольный пакет. Никто не пойдет младшим акционером в убыточный банк.

– Почему именно Беляков?

– У него длинные деньги и хороший лоббистский ресурс, сравнимый с нашим. У него нет банковской лицензии и нет банковских кадров. Наконец, у него масса инвестиционных проектов, а это новая клиентура. Если сложится нормальный альянс, вместе мы выстоим. Рулить по-прежнему будешь ты, он в банках мало понимает.

– Если сложится… А если нет?

– Костя, он отмороженный, но не дурак. А альянс – всегда дорога с двусторонним движением. У тебя есть альтернатива?

– Ты с ним уже встречался, я так понимаю. С таким убеждением говоришь.

– Мы с ним на приеме пересеклись. С тех пор он звонил мне дважды. Спрашивает, готов ли ты к разговору.

Коля говорил о финансовой корпорации «Развитие». Корпорация была в разы меньше Русмежбанка, но за ней, действительно, стоял серьезный административный ресурс, и у нее были большие и длинные деньги. Стас Беляков, президент, был наглый, но осторожный и, как сказал Коля, весьма разумный. Лет пятнадцать, не светясь, Беляков сколачивал финансовый портфель своей корпорации, и из чего он состоял – одному Аллаху было известно. «Развитие» выводило на размещение немало промышленных концернов, но всерьез заговорили о ней, когда она обеспечила размещение акций в Лондоне одной крупной и совершенно непрозрачной компании, собственников которой знали все, но всуе предпочитали не поминать.

Стас Беляков, ровесник Александрова, выглядел гораздо моложе своих лет. Приземистый черноволосый курносый пацан с серыми, ничего не выражающими глазами. С порога он заявил, что его главный интерес в том, чтобы компании, в которые «Развитие» вкладывается, обслуживались в одном банке. Лицензии у «Развития» нет, его корпорация занимается чистыми инвестициями. Делать с нуля доморощенный банк он не будет, готов войти в отстроенный бизнес с налаженными процессами и с кадрами. Добавил, что другого председателя правления, кроме Александрова, не видит.

Александров не оставлял попыток уговорить Белякова пойти на допэмиссию в размере двадцати пяти, ну, тридцати процентов капитала. Рисовал цифры, убеждая Белякова, что банку нужно ярда полтора, и через год на эти вложения Белякову обеспечены дивиденды. Беляков повторял, что банку нужно больше двух.

– Константин, полтора миллиарда могло бы хватить, если бы от вас не уходила клиентура. Но клиентский потенциал у банка сейчас нулевой. Свежих клиентов в банк может привести только новый партнер.

– Стас, вы же только что сказали, что придете с клиентами.

– Своих клиентов я могу привести только в свой банк, – Беляков улыбнулся одними губами.

– Так речь о вашем контроле или все же о банке?

– Речь о банке. Чтобы встать на ноги, вам нужно не полтора ярда, а где-то под три. Стоите вы сейчас не семь, как вам казалось полтора года назад, и не шесть с половиной, на которых вы сошлись с итальянцами, а максимум три с половиной. Наше предложение: за контроль мы вкладываем два ярда плюс приводим клиентов. Банк будет стоить шесть.

– Давайте поговорим после аудита этого года.

– Аудит будет к концу апреля, а эту сделку я должен закрыть в первом квартале. Думайте.

Александров думал… Лето позапрошлого года, они тусуют Скипу в «Пушкине», он все еще надеется спасти сделку. Сейчас его банк стоил бы десять миллиардов. Десять миллиардов! Всего год назад, тоже после Нового года, он начал спасать банк, уверенный, что все получится. Бюджет на тридцать процентов сократил, это же уму непостижимо! Четыре синдикации реструктурировали, объемы платежей по долгам снизили больше чем в два раза. И проблемку взыскали, и дивиденды из холдинга пошли. Год, целый год они с Колей бились! И Скляр изо всех сил помогал.

Он почувствовал, что соскучился по Скляру.

Лишь только он об этом подумал, Скляр тут же и прорезался – встретиться, мол, надо, дело есть.

– Ну, приезжай, – ответил Александров.

– Не могу, дел – не продохнуть. Давай ты ко мне. Завтра, скажем, в три, нормально? Или в семь, когда удобнее. Остальное время все расписано.

У Скляра к нему дело, но время все расписано. Забавно… Новая иерархия, другие отношения с людьми вползали в жизнь Александрова незаметно.

Платон принялся рассказывать, как холдинг прожил первый год. По его итогам дивиденды Русмежбанка будут миллионов пятьдесят.

– Почему настолько меньше, чем в прошлом году? – спросил Александров.

– Константин, – Скляр отложил палочки и промокнул губы салфеткой. – В прошлом году я помогал тебе затыкать дыры. Думаю, без денег холдинга ты сейчас бы не с ребятами из «Развития» вел переговоры, а с внешними управляющими.

Александров не подал виду, насколько слова Скляра его покоробили. Платон это понял, но ему было все равно. Константин ведь знает, что он человек жесткий. Платон же не стал хуже к нему относиться оттого, что банк просел. И не собирается разрывать с ним отношения. Они по-прежнему партнеры. Они еще много что вместе сделают. Но сейчас Платону надо было решить собственный вопрос, и церемониться он не считал нужным.

– Откладывать проект мелованной бумаги я больше не намерен. И прибыль всю на дивиденды пускать тоже больше не хочу, твой банк этими деньгами уже не поднять. Ты, безусловно, акционер в холдинге, и не в моих правилах пытаться протащить решения против твоей воли. Приемлемый объем дивидендов я тебе обозначил. Но остальную прибыль хочу реинвестировать. Ты – человек разумный, рассчитываю, что согласишься. Ты же знаешь, я из Америки почти не вылезаю. Веду переговоры с Meadwestvaco насчет мелованной бумаги.

– Сколько они дают денег?

– Нисколько! На первые три года они входят технологическим партнером. Их вклад – налаживание производственного процесса. В четвертом году они либо выходят, и тогда мы постфактум оплачиваем их услуги, либо оплачивают свои акции за полцены.

– Решил стать филантропом за наш счет?

– Константин, ты великий банкир, но есть вещи, которых ты просто не знаешь. Производство меловки – вещь тонкая: плотность, способ напыления, глянцевая, полуглянцевая, такие чернила, сякие чернила. С первого дня запуска бумагоделательной машины должен быть достаточный ассортимент, клиент не может покупать бумагу для страниц журнала у нас, а для обложек или рекламы – по-прежнему у финнов. А технология по каждому виду бумаги своя – значит, постоянная переналадка машины. Принципиально новое производство. Meadwestvaco этим процессом, дает кадры и обучает архангельских мужиков.

– И сколько ты им отдаешь?

– Как обычно, двадцать пять плюс одна. Кто на меньшее пойдет?

– А строиться на какие шиши тогда будешь, если они деньгами не вкладываются?

– Ты десерт будешь? Нет? Тогда что, чай? Кофе?

Официанты выкатили тележку с напитками, принесли зеленый чай в чайниках. Реплика Платона о том, что он угробил банк, разозлила Александрова. Вообще-то, все началось с кредитной линии Скляра и с его войны. Но это уже в прошлом.

– Ты не ответил, откуда деньги будешь брать на проект мелованной бумаги. Когда мы с тобой считали, получалось двести. Значит, все двести пятьдесят.

– Да, ровно четверть ярда… Как «куантро»?

– Нормальное. У тебя говенного «куантро» не бывает.

– Да… не бывает… Короче, – Платон вздохнул, – денег у нас с тобой нет.

Проект мелованной бумаги тянул на пятьсот пятьдесят миллионов плюс типография, итого шестьсот. Холдинг вносит промплощадку и треть объема беленой целлюлозы, которая идет в бумагоделательную машину… Плюс сто миллионов – прибыль нынешнего года. Это оценено в пятьдесят процентов. Точнее, в сорок девять. В принципе справедливо. Тут Платон подошел к главному. Корпорация «Развитие» дает остальные двести, в обмен – блокируюший пакет.

– Как чуял, что без Белякова не обошлось! И ты высвистал меня, чтобы уговорить? Пусть входят, мне не жалко.

– У Белякова условие.

– Можешь не продолжать. Принесли тридцать сребреников, значит.

– Константин, это бизнес. Я не буду тебя уговаривать продать им контроль в банке. Просто честно сообщил тебе о своем интересе. Ты прикинь рост доходов от холдинга, дивиденды от меловки в горизонте три года максимум, плюс живой и растущий банк.

– Живой, но уже не мой.

– Ты что, плотник в седьмом колене? Серега твой, насколько я понимаю, особо тянуть такую лямку не горит. Вика говорила, он все больше в сторону кино смотрит. Тебе и Коле в холдинге мы, конечно, личные дольки дадим.

– Платон, они же рейдеры чистой воды.

– А я, по-твоему, кто? Тоже рейдер чистой воды. Ты когда со мной на захват «Звездного» шел, по-другому думал? Ты думал, возьмем, все устаканится, война кончится? Война никогда не кончается, Костя! На рынке вообще, и в этой стране в особенности.

– В холдинге – что, все еще война?

– Внутри нет, а вокруг – только что не отстреливаемся.

Скляр рассказал, что мелкие со своими фанерными заводиками, лесопилками, лавками стройматериалов, сумели каким-то немыслимым образом объединиться. Им плевать, что они это дерьмо за полкопейки финнам и шведам сбывают, и на ограничения по экспорту сырой древесины плевать. Как гнали скандинавам, так и гонят. Лишь бы срубить побольше и побыстрее – во всех смыслах. Поэтому борьба за лесосеку, споры, иски, исполнительные листы. По всей области и в соседней области на лесных дорогах вооруженная охрана стоит, разве что стрельбы пока нет. Какой кретин писал этот Лесной кодекс?! Какой-то урод из Минэко, начальник департамента под Чернявиным. Сейчас, говорят, в Сбербанке сидит. Вот кого бы Платон пристрелил с чистой совестью. Даже с гораздо большим удовольствием, чем самого Чернявина.

– Почему ты мне раньше этого не рассказывал?

– Что тут рассказывать? У тебя своя война, у меня – своя.

– А теперь почему рассказываешь? Тебе «Развитие» нужно из-за денег, или ты рейдерский ресурс объединяешь? И мой банк под него хочешь положить?

– Ты забываешь, что сам холдингу денег на проект дать не можешь.

– Можно подумать, кроме меня, на рынке нет кредиторов.

Платон принялся, как водится, рисовать квадратики и цифры на салфетке. Получалось, что привлечь инвестиции от Белякова, отдав ему двадцать пять процентов акций в холдинге, – выгоднее, чем брать кредит. Тем более, что деньги нужны не только холдингу на новый проект, но и самому банку. Причем в разы больше, чем на проект мелованной бумаги. Но ведь Беляков тоже считать умеет. Если он войдет в банк, ему же надо, чтобы его деньги работали. А клиентов у него немало, у каждого из них – свои проекты. Банку гарантирован рост. Да, ребята в «Развитии» непростые, баланс с ними строить будет хлопотно. Но все же разумные люди.

Александров слушал рассуждения Платона. Смотрел, как тот на салфетке пишет приговор в цифрах – его банку, ему самому. Расчеты были верными, он и сам не раз прикидывал, сколько нужно его банку для полного оздоровления, сколько нужно, чтобы сделать рывок вперед. Он и сам не строил иллюзий, что можно обойтись собственными силами, знал, что нужен партнер, прикидывал, кого можно было бы убедить дать искомые полтора миллиарда и войти процентов на тридцать. Кто поверил бы, что он, Александров, младшего партнера не кинет, что вместе они поднимут банк. На кого можно было бы положиться. Кто был бы готов впрячься вместе с ним вдолгую и вытянуть банк на прежние позиции. А потом сделать вместе рывок. Цифры Платона – это рывок вперед гораздо быстрее, практически сразу. Александров все это понимал, но оставалась горечь от того, что его предали. И Скляр, и даже Коля.

– Получается так, что у нас с тобой, Платоша, будет общая крыша? В лице мальцов из «Развития»? – сказал он, просто чтобы что-то сказать, выплюнуть горечь.

Платон, в отличие от него, не отдавал «Развитию» контроль. Ни в новом проекте, ни в холдинге. Он создал холдинг на деньги Александрова, на них же воевал, но холдинг остался его и только его активом. Теперь он предлагает Александрову разменять его банк на развитие собственного холдинга. Который был сложен на деньги банка.

– Костя, гордыня – это грех. Что я тебя уговариваю, как священник. Я тебе все честно рассказал. Ты давай, думай.

– Беляков тоже сказал «думай». А тебе в голову не приходило, как это твои мелкие, которые никогда ни с кем не могли объединиться, вдруг объединились против тебя?

– Хочешь сказать, что их «Развитие» подогревает? Проверял, следов не нашел, но допускаю. Они отмороженные, а в тех краях у них позиции прочные. Но все же, думаю, это не так. По той простой причине, что потом им же самим придется в собственном хозяйстве мелких гасить. Никому из крупняка лишняя война не нужна, и Беляков – не исключение.

Александров вдруг осознал, что его жизнь покатилась куда-то по чужим, не им проложенным, рельсам. Полтора года назад они хотели продать четверть банка за полтора ярда, а теперь продают половину за два. Ненамного хуже, в сущности. Полтора года назад они хотели взять в партнеры итальянскую мафию, а сейчас берут русскую. Разница невелика. Когда он сказал это Коле, тот заржал и притащил заветную бутылку Bunnahabhain.

– Ну, без тоста. Практически поминки. Время прятать камни за пазуху. Выпили по полстакана виски. С минуту молчали. Потом велели накрыть ужин в комнате отдыха.

В банк зачастили мальцы из «Развития» с оценщиками из нанятой ими компании ООО «Финансовый попечитель». Коля только смеялся, представляя, как Пригожин будет делать умное лицо, утверждая оценку. Беляков гнал и хотел закрыть сделку к марту.

У Скляра тоже все шло споро. Meadwestvaco не вылезал из Архангельской губернии. К ярости мелких, Скляр там построил гостевой дом в стиле французского шале. К лету он планировал подписать предварительные условия и запарафировать соглашение акционеров. Снова два мегапроекта шли ноздря в ноздрю.

– Ребята из «Развития» куют свою империю, – посмеивался Коля.

Ковавшие империю ребята были все на одно лицо. Всем не больше сорока. Чисто питерскими их назвать было нельзя, да и кто теперь «чисто чей-то», все переплелось. Стас Беляков и его первый зам были из Питера, остальные – кто с Урала, кто из Красноярска, начальник безопасности, например, – из Калмыкии. Соратники Белякова были не то чтобы совсем зелеными, скорее слишком свежими и какими-то хрусткими. Гладкая кожа, здоровый румянец, никто не пьет, не курит. Голоса медовые, интонации отмороженные. Кроме светского Стаса Белякова и его жены, главного редактора гламурного журнала средней руки, никто к Александрову с Трофимовым интереса не проявлял. Стас же был предельно дружелюбен с Александровым, но пытался, причем демонстративно, хороводиться с Колей, втягивая в этот хоровод и Скляра. Замысел очевидный, игра понятная.

В марте Русмежбанк и «Развитие» подписали основные условия сделки. Разрешение на допэмиссию получили легко, Пригожин припевал, что вот теперь – дело ясное, инвестор достойный. В апреле стали делить места. В Правлении из старого состава оставили только Александрова и Колю, которого понизили с первого зампреда до простого. Его место занял Беляков. «Развитие» привело кое-какую клиентуру, в планах стоял машиностроительный крупняк, торговля, угольщики – словом, все, в кого «Развитие» раньше вложилось.

Распределив делянки-полянки, Беляков и вице-президент, его ближайший подручный, сели с Александровым и Колей делить верховную власть. Ревизионную комиссию, в которой у Александрова было одно место, проехали быстро. Коля предложил свою приятельницу, только что вышедшую на пенсию даму из КРУ Администрации Президента. Беляков приятно удивился. Перешли к совету директоров: Стас, Александров…

– Платон тут предлагает одного англичанина, владельца крупного инвестиционного фонда, в качестве независимого директора. По-моему, вполне в тренде, – заявил Беляков.

– Это тот, с поместьем в Шотландии? Достойный бантик, – согласился Коля.

На последней по алфавиту фамилии Александров поперхнулся.

– Это какой Чернявин? Надеюсь, не замминистра экономики?

– Константин, вы отстали от жизни. Его месяц как поперли оттуда.

– Это мне известно. Причем все знают, за что!

– За то, что дурак, больше ни за что не выгоняют. Мужик старый, за полтинник, а до пенсии еще плыть и плыть. Будет служить верой и правдой. Иначе – пинком под зад, и весь разговор.

– Стас, я категорически против.

– Я слышал про ваши распри. Но извините, у меня в совете четыре места, и я ставлю кого считаю нужным.

Александров с Колей переглянулись. Зачем приютили Чернявина? Чтобы показать, кто в доме хозяин? Смешно. И мелко.

«Развитие» не стремилось получить долю в холдинге, ребят устраивали их двадцать пять процентов в новом проекте. Для проекта меловки Скляр зарегистрировал ЗАО «Глянец» – только он мог придумать такое наглое название, – дочернюю компанию голландской фирмы. Представителями Русмежбанка в «Глянце» стали Коля и Беляков. Как только были подписаны основные условия сделки, канадцы высадили на комбинат десант во главе с будущим замом по производству.

Вопреки расчету Скляра на то, что «Развитие» погасит мелких, ситуация в лесном краю не улучшалась. Мелкие пытались отрезать холдинг от лесосек всеми способами: оспаривая его договора аренды, блокируя тракторами и тягачами его делянки. Вооруженная охрана контролировала смежные лесные дороги. Скляр и ребята из «Развития» душили мелких как могли. Все совещания кончались припевом: только бы дотянуть без шума до зимы, до сделки с канадцами.

«Все повторяется, – слушая споры на совещаниях, усмехался Александров. – Только бы дотянуть до сделки. Но Скляр дотянет, не бывает два раза одинакового облома».

– Мистер Хитроу, вы продолжаете все отрицать?

– Что – «все»?

– Вашу причастность к этому заказу, – следователю почему-то крайне нравилось слово «заказ».

– Продолжаю.

– Даже несмотря на бесспорные улики? Подумайте.

– Меня многие просили думать, вы не первый, – от злости он обнаглел.

– Помимо улик, у вас еще и бесспорный мотив. Вы потеряли свой бизнес.

– Это не мотив. Все теряют бизнесы, Россия – страна такая.

– Вас вынудили продать свой бизнес?

– Нет.

– Когда это было?

– На этот вопрос я уже отвечал.

– Вы были в Лондоне… – следователь заглянул в бумаги, – …мая прошлого года?

Глава 28. Метаморфозы

Он даже не понял, почему у него стало намного больше свободного времени. Вроде все то же: бесконечные бумаги, резолюции, совещания, переговоры, поездки в Белый дом и на Старую площадь. К Туле и Орлу прибавились новые губернии, которые вслед за клиентами «Развития» завели в Русмежбанке бюджетные счета. Катюня поначалу радовалась, что муж – удивительно дело! – стал приезжать часов в восемь, а то и раньше. Но очень скоро стала ворчать, что мужики сели ей на голову, в доме нет ни минуты покоя. «То один тут крутится, то другой, то оба»… Сережа со скрипом закончил год, ныл, что ненавидит академию, что хочет снимать кино, что скучает по Лондону. Требовал, чтобы ему разрешили поехать с приятелями на серфинг в Испанию. Александров был склонен отпустить сына, но Катюня не хотела об этом слышать. Она закатывала истерики всякий раз, когда Сергей отправлялся тусить, и названивала ему всю ночь, если он не приходил домой ночевать.

– Ты отец или нет? Ты можешь вмешаться? – кричала она, в очередной раз набирая в два ночи номер сына и слыша в ответ «аппарат абонента…». – Мы должны поехать в отпуск всей семьей. Не знаю, как ты это организуешь, сам думай.

– Всей семьей в Испанию на серфинг, – согласился Александров.

– Ты издеваешься надо мной?

– Ну тогда я должен убедить Сергея, что ему нужно в спа в Марбелью.

– Зачем у нас стоит в Испании яхта? Придумай, как организовать сыну серфинг так, чтобы он был под присмотром. Придумай! Ты же отец! Звони Трофимовым, убеждай, что они должны поехать с нами. Делай что-то! Ребенка надо спасать!

Колю с Аней особенно убеждать не пришлось. Хорошие люди, легкие. На яхте, так на яхте. Коля, правда, уже который год пропиливал идею поколесить по Шотландии, но обе дочери Трофимовых требовали солнца и моря. Так все, собственно, и сложилось. Слава богу, не помешало даже Сережкино требование – чуть ли не накануне оъезда! – взять с собой двух его приятелей. Катюня заикнулась было, что их яхта – не общежитие, но одумалась.

Две недели Александровы и Трофимовы-старшие развлекали молодняк, что оказалось утомительным занятием. По возвращении Катюня заявила, что ей срочно нужен отдых, и вместе с Анькой Трофимовой они снова, как и год назад, забурились в то же самое, их любимое альпийское спа. Александров заключил безмолвный контракт с сыном, что, пока матери нет, тот может гулять где и сколько хочет, но уговор один: без наркотиков. Катюня названивала из спа, спрашивая, готовится ли он к учебному году. «Готовится, – отвечал Александров, подмигивая сыну, – пишет конспекты. Не волнуйся, у нас все в порядке».

Наполнив банк деньгами и клиентами, Стас Беляков объявил, что теперь у них все в полном ажуре, можно снова выходить на внешние рынки. Это было, конечно, натяжкой, процесс только начинался. Но Александров согласился, что нет причин не затеять новую синдикацию. За лето Смирнова при помощи JP Morgan сложила примерный пул новых участников, и в сентябре предстояло роуд-шоу, которое Александров вызвался провести сам. Катюня вернулась из Альп, Сергей отправился в академию. Самое время удрать из дома. Он утомился разгребать проблемы в семье и в банке. Предвкушал, как в Лондоне привычно соберет на роскошный ланч инвесторов, как станет рассказывать им об успехах в кардинальном оздоровлении банка, которое он запланировал еще два года назад. Мысль о том, что он едет рекламировать не свой банк, а банк Белякова, Александров от себя гнал.

Лиду он набрал прямо в аэропорту.

– Привет, я тут, в Лондоне. Давно? Дня три, кажется. Извини, закрутился, только сейчас минутка выдалась…

– Я думала, ты нас забыл.

– Не говори глупости! Как у вас дела?

– Все хорошо, девочки учатся.

– Ты не хочешь приехать в Лондон повидаться?

– Хочу, наверное… не знаю, у меня же работа.

Александров с раздражением нажал «отбой». Утром Лида позвонила сама.

– Костя? Маша хочет с тобой встретиться. Я сказала, что ты очень занят, но, может, найдешь время?

– А ты разве не хочешь увидеться? – неискренне спросил он. – Вы вместе приедете?

– Конечно, я хочу…

В Лидином голосе звучала все та же знакомая нерешительность, уже давно его раздражавшая. И понятная тревога, раздражавшая не меньше. Лиду страшила его встреча с Машей.

– Я смогу только в выходные… Ты сколько еще будешь в Лондоне?

– В четверг должен улететь, извини.

– Так мне давать Маше твой телефон?

Весь день на переговорах перед ним на столе лежал iPhone, который Александров поставил на «без звука». Маша позвонила днем: если Константин Алексеевич завтра сможет, она бы приехала автобусом из Оксфорда к полудню, у нее свободный день. Александров сказал, что будет ждать Машу в ресторане La Genova недалеко от Оxford Street и станции метро, и велел Смирновой самой разбираться с инвесторами, самой кормить их роскошным ланчем и рапортовать об успехах в банке.

– Ой, я так рада вас видеть! – Маша ворвалась в ресторан, где Александров, уже изучив меню, сидел с бокалом вина.

– Я тоже рад. Ты очень повзрослела.

– Весь год думала о вас, Константин Алексеевич!

– Прям-таки весь год? – Александров прятал улыбку

– Да ну вас! Дайте сказать! Я так вам благодарна! Знаете, как классно в университете!

– Не знаю еще, сейчас расскажешь. Только выбери сначала, что будешь есть.

Маша раскрыла меню. Она, пожалуй, действительно изменилась. Явно похудела, чуть подрезала каштановые локоны. Выглядела не то чтобы беззаботной, но из глаз ушла тревога, и они стали совсем не похожи на Лидины. Огромная сумка с длинными ручками валялась на полу. Александров переложил ее на диванчик рядом с собой, заметив внутри сваленные как попало книги, тетради, плеер, провода… Одета Маша была по-студенчески: майка, жилетка, крупной вязки серый кардиган с подвернутыми рукавами, на ногах – кеды и толстые серые гольфы выше колен. Она заказала пасту с грибами, он – с каракатицей.

– Вина со мной выпьешь?

– Ага, только чуть-чуть. Сначала было трудно… Все-таки русская… Чувствовалось такое отношение, странное, понимаете? Потом я еще с мамой живу, а все в дормах. В общагах, в смысле. А сейчас здорово! Три раза в неделю работаю, представляете? В баре, официанткой. Мама в ужасе, а мне нравится. Мне вообще все нравится. Особенно английская история. И литература тоже. Вообще все…

Маша говорила, как всегда, захлебываясь словами. Соревнования на велосипедах, какие-то непонятные Александрову квизы, которые так важны. Пьянки? Ну, да, не без того. Марихуана? Пробовала два раза, но стошнило, курить надо бросить, все равно везде запрещают. Танька освоилась в школе, на лето они никуда не поехали, только на озера и по окрестным деревушкам. Котсуолд такой красивый, она не представляла, что деревни могут быть такими нарядными.

– Мама работает, ей тоже все нравится. Танька в школе первая по рисованию, ну… по arts, домой приезжает на выходные, но не всегда… А вы как? Как сын? Поступил?

– Поступил…

– В этот… в Пажеский корпус? Доволен?

– Нет, Маш, совсем не доволен.

– Я же говорила…

– Русских у вас много студентов?

– Достаточно. Не могу сказать, что держатся особняком, нет. Но они, Константин Алексеевич, – детки, понимаете? Такие же, как, наверное, в вашем Пажеском корпусе.

– А ты по-прежнему другая?

– Другая… Нет, вы не подумайте, что я стараюсь под англичанку косить. Да у нас в компании и русские есть. У нас просто компания другая, чем в Москве. Понимаете?

– Понимаю, – ответил Александров, хотя русские в Оксфорде почему-то представились ему похожими на мальцов из «Развития».

– И вы совсем другой, не такой, как те… Я и тогда ж вам говорила, что вы – нормальный. Даже больше, чем нормальный, – Маша снова смутилась. – Отсюда это еще лучше видно. Вот! Поэтому захотела вас увидеть. Сказать вам огромное спасибо и вообще…

Они болтали о разном. О баре на главной улице Оксфорда, где музыка оглушительная, и когда Маша под утро приходит домой, музыка все еще колотится в голове. О том, как ей нравится сидеть в библиотеке. О том, какая в Оксфорде, в сущности, скука, но скучать некогда, потому что занятия, работа, времени совсем нет, а в Лондоне вообще класс. Super cool. Нет, не влюбилась, но… есть, короче, парень. Русский, кстати. Но совсем не такой, не как те в Пажеском корпусе… На шесть лет старше ее, но они просто встречаются. Иногда. И вообще, это несерьезно, you know.

– Константин Алексеевич, скажите, а… отец вам тогда сильно навредил? – вдруг спросила Маша.

– Это мама тебе рассказала? – вместо ответа произнес Александров.

– Ну, кто кому рассказал, это еще вопрос. Как у вас теперь дела? Нормально?

Александрову вдруг захотелось рассказать Маше все про последний год, какой он был тяжкий и как теперь у него в совете директоров сидит Чернявин.

– Рабочие будни, ничего особенного.

– Хотела еще совета у вас… Насчет Таньки. Мама не говорила, что отец нашел нас тут? По справочникам как-то, не знаю… Звонил, требовал наши с Танькой телефоны, мама не дала. Наверное, как всегда, ругался, мама об этом не говорила. А он сюда не приедет, как вы думаете? Я имею в виду за Таней? Он не сможет ее забрать?

– Приехать может, забрать – нет.

– А это правильно, что мы с мамой не хотим, чтобы он с Таней встречался?

– А Таня сама хочет? Ей же пятнадцать, правильно?

– Ой, опять вы со своим «правильно»! Почти шестнадцать уже. Говорит, что не хочет, но это же – как ее настроить. Она маму не будет потом упрекать, что ее лишили отца? Мама так из-за этого мучается.

– Маш, тут я не советчик. Таню я не видел, не представляю. Это только мама может решить. Он не заберет Таню насильно, ты же из-за этого тревожишься? Если он будет настаивать на встрече, а Таня не будет против, не стоит препятствовать. Таня сама разберется.

– Константин Алексеевич, а можно я вам буду звонить? Нечасто, надоедать не стану. Только когда очень надо посоветоваться.

– Запросто. Я же согласился тебе помогать, – Александров подмигнул Маше.

– Не-а! Вы тогда сказали, «как отношения сложатся», я помню! – Маша улыбнулась уже знакомой лукавой улыбкой.

– Так они, похоже, складываются.

– Точно складываются? Не передумаете?

Глава 29. Борьба нанайских мальчиков

Чернявина, хоть и приютили в «Развитии» и даже приблизили, но посадили в унизительно маленьком кабинете, в котором перегородкой была отделена приемная без окна, где сидела секретарь. Он не горевал об утрате кресла замминистра. Его грели и огромная по сравнению с министерской зарплата, и ожидание всякого разного, интересного впереди.

Найдется и на Скляра… с винтом… А пока нужно отслеживать события партизанской войны и ждать момента. С Александровым Чернявин на заседаниях в стычки не лез – пусть Беляков не думает, что прикупил шавку, которая будет по команде лаять. Тем более что и команд пока не поступало.

– Юрий Сергеевич, перекусим по старой традиции в «Ля Марэ»?

Чернявина передернуло, когда он услышал этот голос. Голос покойника, которого он в мыслях уже давно закопал, даже камнем могильным привалил. Заячий звонок наверняка не сулил ничего хорошего, но он даже не испугался, настолько в нем вспенилась злоба, что Заяц вообще возник снова в этой жизни. Хотел было тут же трубку повесить, но услышал шепоток страха и ответил своему страху, что бояться ему нечего. Разве что неопределенности.

В «Ла Марэ» он не заглядывал давно, пожалуй, с отъезда Лиды и девочек. И эту драму, и свое изгнание из министерства он пересиживал на даче, избегая появляться на публике и выныривая из запоя только по необходимости. В ресторане, как обычно в обеденное время, было людно. Он не без удовольствия отметил, что на него посматривают с прежним интересом, но уже и с некоторой опаской. Даже настроение поднялось. Не он один понимает, что начальник по связям с общественностью в «Развитии» и член совета директоров Русмежбанка – это не хуже поста заместителя министра. Раньше за ним стояли некие силы – то ли стояли, то ли нет. А теперь силы за ним чисто конкретные, прям на визитке так и написано. Вон как пялятся. Чувство собственной значимости согрело душу. Страх съежился и уполз.

– По гадам вдарим или как?

Заяц развалился в кресле напротив. Он мало изменился, разве что в глазах появилась непривычная жесткость, хотя не исчезла и прежняя угодливость.

– Сам ты гад, – сходу врезал Чернявин. – Зачем звонил? Никогда не прощу.

– Зря, Юрий Сергеевич, – без обычного юродства произнес Заяц. – Не будем обсуждать, простил ли я тебя, за то, что ты меня посадил.

– Я тебя не сажал!

– Вот и говорю, не стоит это обсуждать. Нет тут темы.

– Ты, гад, отобрал все, что у меня было, сначала комбинат, а потом – своей малявой – деньги и детей. И считаешь, нет темы?

– Я тебе Александрова в партнеры не навязывал, ты сам в петлю полез. Ты меня к Жмужкину на работу идти не заставлял, другие втянули, а в итоге я тоже сам полез. Полезли на поляну крупных бандитов, так чего теперь друг с другом мериться? Надо было понимать, по чьим правилам играть придется.

– Это ты на нарах таким умным стал?

– Слушай! Я тоже могу свои претензии озвучить. Необеспеченный кредит у Красовской я не ради себя вымаливал. Ты его замылил, а со мной поделиться даже не подумал. Даже сотки на бедность Зайцу не бросил, просто из уважения. Ты взял с меня бабло, чтобы таможня все прикрыла. И кинул. Ты палец о палец не ударил, чтоб мне или жене помочь, когда я на нарах сидел. Дальше продолжать?

– Теперь ты от меня что хочешь?

– Давай все же пожрем, – Заяц махнул рукой официанту. – Мы с тобой два чувака, шибко побитые этими молодцами, и держаться нам надо друг за друга.

– А чё мне за тебя держаться? Ты меня за земляного червя держишь, сам только что сказал. А я тебе маляву никогда не прощу. Лучше разбежимся. Каждый сам по себе.

– Ошибаешься. Меня снова возвращают на «Звездный». Вспомнили, что купили у меня когда-то картонный завод…

– Пристроил-таки.

– А то ты не знал… Но сейчас это другим боком вылезло. Теперь меня Скляр к себе приблизить хочет, чуешь? Я теперь для него человек знаковый! Он покупку моего заводика пиарит вовсю – дескать, чем воевать, продавайте мне свое барахло, а я вам и деньги, и место взамен. Понимает, что если не он, то меня к себе лесовики тянуть станут как его жертву. Мне, конечно, стремно в пасть акул снова лезть, вот я и подумал, есть же старый дружок, Чернявин Юрий Сергеевич. Разное между нами было, но кто старое помянет… Ты ведь на зарплате, хоть и на большой, а я на потоках. Найдем мы общий язык? Зато ты меня с верхов, на которых тебе посидеть пока дают, в случае чего прикрыть можешь. Сечешь? А если твои со Скляром схлестнутся? Все мы подвешены, поэтому нам, Юрочка, надо вместе держаться. Может, я и впрямь на нарах такой умный стал.

Разговор с Зайцем оставил Чернявина равнодушным. Худой мир, конечно, лучше доброй ссоры. Встретились – и ладно. Зайца не он на нары отправил, а те. И у него самого бизнес и семью отобрал тоже не Заяц, а все они же. Но маляву-то Заяц написал, гнида! На потоках он сидит… Сегодня на потоках, завтра снова на нарах.

Теперь в городе Лидсе, в Западном Йоркшире, он вспоминал тот обед и жалел, что не обдумал толком слова Зайца. Ведь даже Зайцу было ясно, что Беляков со Скляром скоро схлестнутся. Может, если б они на пару с Зайцем поработали тогда в нужном направлении, все пошло бы иначе. Но это он теперь таким умным стал. Потому что времени навалом, и страх ушел. А тогда и подумать толком было некогда, все завертелось и понеслось галопом. Только сумел из сердца комбинат выкорчевать, как эти суки Лидку науськали дочерей у него отобрать. Но такого он допустить не мог. С силами тогда собирался, чтобы их вернуть. Хотя бы Танечку любимую, младшую. Об этом все его думы были. Для этого спокойствие душевное требовалось. А откуда его было взять? Только стали к нему по ночам слова приходить, которые Танечка услышала бы, – бац, реорганизация в министерстве. Советника ему предложили, как обухом по башке! А тут как раз Беляков нарисовался. Его пацаны питерские давно вокруг Чернявина егозили – одно порешать, другое. И правильно он тогда не стал за министерских цепляться, собрал быстренько свои манатки и переехал с Триумфальной в переулок в Хамовниках, в беляковскую контору. А что? Место достойное, зарплата – вполне. Тем более что тогда еще он одну бабенку пригрел, которая около него давно крутилась. Самой что ни на есть первой молодости бабенка, но – так только, пожрать да переспать.

Так что все вроде устроилось, а покоя не было. Не помогали ни бабенка, ни беляковская зарплата. Хотелось одного – дочерей вернуть, хотя бы Танечку. Объяснить ей все и вернуть. Хотелось, но не было сил. Всего выпотрошили, суки. И, расставшись с Зайцем, он даже думать не стал над заячьими словами.

Тогда, выйдя из «Ла Марэ», он прикинул, что не был давно в отпуске и что неплохо было бы с бабенкой на недельку куда-нибудь рвануть. Сентябрьский денек навеял, солнечный такой и погожий. И тут же представил, как эта гнида Александров сейчас по Лондону разгуливает. Но мысль как пришла, так и ушла – пусть погуляет, потешит себя мыслью, что еще рулит чем-то. Бабки он там для Белякова собирает – вот что. Мордой для чужого дяди торгует – непонятно разве? Однако по Лондону-то разгуливает. Наверняка к Лидке снова подкатил, наверняка они на пару ему кости перемывают. А он в Лондоне вообще ни разу не был.

Настроение, которое и так было не сахар после встречи с Зайцем, стало совсем кислым, и мысль об отпуске с бабенкой потускнела. Тем более что тут же стала названивать приемная Белякова – дескать, Станислав Борисович немедленно требует к себе и надо срочно ехать в командировку в Архангельскую область.

Какая, к черту, командировка? Чернявин слушал, что раздраженно выговаривал ему Беляков. Скляр не может погасить войну, которую сам же и разжег. А он-то тут при чем? Он начальник департамента по связям с общественностью, война – не его дело.

– Юрьсергеич, мне нужно, чтобы вы лично съездили туда и посмотрели на все моими глазами.

Белякову действительно надоело, что на окраинах его растущей империи бессмысленно палятся деньги и рвутся мины. Скляр оспаривал иски по возврату лесосек, отвоевывал делянки по исполнительным листам, его юристы не вылезали из судов, а в лесах вокруг комбината, раскинувшихся на сотни километров, бушевала чуть ли не партизанская война. На Власова, директора «Звездного», вот-вот могли завести уголовку. Областные газеты выли, американцы угрюмо интересовались, гарантирована ли безопасность их сотрудников. Скляр, давно уверившийся в недоговороспособности русского человека, считал переговоры тратой времени и ждал, когда у мелких кончатся ресурсы.

– …моими глазами, понятно? Не хочу обсуждать нашего главного акционера, но есть ощущение, что он не ищет компромисса. Действует только с позиции силы, только за счет новых ресурсов. А ресурсы конечны. Во всех смыслах… Не жду, что вы приедете с готовым решением, но полную информацию и возможные сценарии урегулирования – мне на стол к понедельнику.

Чернявин вошел к Белякову с твердым намерением отвертеться от командировки любой ценой, но по усталому взгляду шефа понял, что это задание – контрольное. Он слушал Белякова и размышлял, не сунуться ли к Зайцу – как раз по горячим следам. Решил, что не стоит: Заяц наверняка будет навязывать ему собственные планы и схемы, потянет к непонятным людям, и вообще, еще неизвестно, в чьих интересах Заяц действует. Ему ж ясно сказали, что от него нужна только информация. Неважно какая, главное – показать, что съездил, что информация из самых что ни на есть первых рук. Если бы Белякову был интересен Заяц, он Зайца бы и слушал.

К губеру Чернявин не мог пробиться сутки, хотя загодя из Москвы договорился. Заготовленные уже давно ходы к председателю городского суда при рассмотрении на месте доверия у Чернявина не вызвали: не те люди, не тот калибр, чтобы могли с судьями его свести. К начальнику УВД сунулся с кивками на людей из Москвы, а тот стал кивать в сторону губера, встреча с которым хоть и состоялась, но обернулась пшиком. Зато на выходе от губера увязался за ним один перец из Администрации, новый зам губера – Потапов, бывший директор «Звездного». Чернявин прикинул, что это удача, бывшие – всегда интересанты полезные. Источник информированный, при этом предложений от него ждать не будет, потому как и сам решений не принимает. А рассказать многое может. Тем более на контакт сам напрашивается.

В ресторане Потапов объяснял Чернявину областные расклады и распасовки, советовал, за какие ниточки стоит подергать. Считал, что по-любому войну легко прекратить не удастся, местным крайне не нравится скупка активов в крае. Настолько, что Потапов даже обмолвился, чтобы Скляр в область носа не совал.

– Что, так конкретно?

– Вполне конкретно. По лесным дорогам не проехались еще? И правильно, не стоит туда соваться. Практически партизанщина, только что не убивают. Меня все время пытаются втянуть – как обиженного вроде. Но мне в Администрации неплохо, хотя, сами понимаете, конечно, не то что на комбинате. У вас же самого комбинат был недавно. Тоже ведь Скляр отобрал? Или вы с ним полюбовно разошлись?

– Нормально разошлись.

– Ну вот, а у нас его люди просто распоясались. Не удивлюсь даже, если его, не дай бог, грохнут.

«Грохнут, – щелкнуло у Чернявина в голове. – Да ты, может, первый и поможешь…» Втягиваться Потапов не хочет. Это смотря что на кону.

– А кто за ними стоит?

– Никто, сами сорганизовались. Что удивительного, кровное ведь. Многие еще со Жмужкиным до сих пор повязаны. Но это не Жмужкин, нет. Не тот он человек, чтобы деньги палить на такие дела. Да и я бы первым узнал, если б это он подогревал. Но те, кто около него крутились, они так стаей и держатся. Интересы же общие, ваш ведь не остановится, ему ж передел в глобале нужен. Скляр и Зайца на комбинат вернул вместо этого мямли Власова – это ж неспроста. Вы ж наверняка в курсе, что Заяц раньше под Жмужкиным ходил. Скляр жмужкинских расколоть хочет, это ж ясно. А наши, краевые, точно так же меня хотят втянуть.

– Так с кем мне разговаривать, как думаете?

– А что вы им сможете предложить? Вас Скляр послал? Скляр. Они не будут с вами говорить.

– Ну, над Скляром теперь тоже есть начальники.

– «Развитие», что ли? Они для партизан немногим лучше. Не рыпайтесь туда.

– Я не собираюсь никуда рыпаться, мне главное – расклады понять. Шеф же ваш, как я вижу, позицию занимать пока не хочет. А моему надо вопрос решать. Решать же его надо?! Как? За тем и послал.

– Мой шеф – мужик остойчивый. Он против Скляра в лоб не попрет, сами понимаете. Менты, прокурорские, налоговики… Все нитки в Москву тянутся, а там у Скляра позиции. И в Администрации Президента его кореши. Говорят, чуть ли не тесть его там сидит. А тут партизаны, народ, можно сказать, электорат. Как мой шеф их ущучит? Какие у него ресурсы? Ментами, что ли, которые одним глазом на Москву косятся? Наши одного мента подстрелят и в леса уйдут. Их никто и доставать не будет из-за какого-то мента. А губеру отдуваться, его-то как раз за мента за можай загонят – будь здоров.

– Они что, и мента могут положить? Это что ж у них за силы, прям ОПГ… И кто у них конкретно за оборону отвечает?

– А это-то вам к чему? Некий Андрей Бояркин, это конкретно ОПГ. Только он решений по всей войне не принимает, он исполнитель. Он вас подвесит, будет деньги тянуть и мозги канифолить. Ему с войны столько капает. Вы хотели по линии власти идти, вот и идите.

«На все способен… Грохнуть – раз плюнуть. Скляру лучше не соваться…» Мысли метались у Чернявина в голове по обыкновению лихорадочно и бессвязно.

– Да я и не собираюсь соваться. Но встретился бы… Начальству же надо что-то докладывать.

– Он по четвергам и пятницам в ресторане «Волна» торчит… Только я вам этого не говорил. Слушайте, давайте закругляться. Вам конкретно – что надо? Еще одну встречу с губером? Сделаем. А вообще, вы бы сказали своим, что в Москве это все решать надо, не тут…

– Нужно еще с председателем суда контакт наладить. Поможете? К следующему приезду.

– Вопрос решаемый.

Чернявин расстался с Потаповым и тут же поехал в ресторан «Волна». Зачем его туда понесло? Его же послали совсем за другим. Страх пульсировал, как всегда, где-то в подреберье, но сильнее страха была ярость, злоба на Скляра. Он помнил, что зарок себе дал посчитаться с ним спокойно, без суеты. Однако сейчас почувствовал, что просто не может больше ходить по одной со Скляром земле. Люди вон как за кровное бьются, а он… Все этим шакалам отдал – комбинат, дочерей… И сам сейчас не у себя в кабинете, а в этом месте гнилом, куда б век его нога не ступала, будь его воля. И опять из-за Скляра. Теперь его Беляков гнет, требует, чтобы за Скляром говно разгребал. Приходится просить, подставляться, в приемной губера высиживать, ходы искать к судейским. Потом потребуют, чтоб еще и заносил. Понятно, что Беляков не доверяет Скляру, но с какого ляду Скляр его собственную жизнь продолжает отравлять? Вот только в отпуск намылился, к дочери надо… Если бы Беляков один рулил, насколько бы все… Проще все насколько бы было… Белякову на эти лесные активы, на все эти проекты с канадцами – насрать, ему, главное, деньги, он бы сумел замириться себе не в убыток. А может, сейчас в «Волне» еще что важное откроется, может, потом Беляков сам спасибо скажет, это как подать.

Сев за стол, Чернявин заказал виски с колой, зыркнул по залу исподлобья – прикинуть что к чему. Толком даже не успел народ разглядеть, как над ним официант склонился.

– Вас спрашивают, – шепнул он, поставив виски с колой на стол, и глазами показал куда-то в глубину зала.

– Кто? – опешил Чернявин.

– Спрашивают, – повторил официант и затрусил к другому столику.

Чернявина бросило в жар. «Уходить, немедленно уходить»… Он положил деньги на стол и, отирая потное лицо пятерней, направился к выходу. В узком коридоре у гардероба наткнулся на распахнутую дверь сбоку.

– Куда заторопился, ты ж ко мне приехал? Так заходи. – Из проема двери глядел на него в упор крупный мужик в темной водолазке и черном пиджаке.

В комнате стоял накрытый стол. Рядом – бильярд, где гоняли шары два парня. На диване развалились три девки.

– Ты ко мне приехал? – повторил мужик.

Он плеснул в стакан виски и сел на диван, приобняв девок. Чернявин, сглатывая страх, смотрел на него.

– Ты Андрея Бояркина искал. Это я. Что стоишь? Виски тут то же самое, что в зале. Садись пей.

Чернявин осторожно присел за стол, кто-то из-за спины плеснул ему вискаря, а он не сводил глаз с Бояркина.

– Тебе, может, с колой? А может, с кокой?

Мужик поднял свой стакан.

– С приездом, что ли? Так чё, кокосом побалуешься? В гостях же, – мужик обвел жестом комнату. – Девочки тут, захочешь – музон будет.

Чернявин молчал.

– Да не трясись ты так, не съем. Если не в гости, а по делу – говори, что надо. Только выпей сначала, раз заказывал.

– Я… я из Москвы. Про корпорацию «Развитие» слышали? Я от них… от него, от Белякова. Знаете такого?

– Это тот, под которым Скляр теперь ходит? И с чем он тебя ко мне послал?

– Вообще-то, к вам они меня не посылали. Мне самому интересно стало. Надо ж обстановку понять, самому, на месте, так сказать. Война же…

– Что интересно тебе? Тебя послали нас мирить? Или губеру с ментами заносить, чтобы они нас душили? Потапыч так и не понял.

– Нам война не нужна, – взвешивая каждое слово, произнес Чернявин.

– Вам – это кому?

– Нам, «Развитию».

– Значит, мирить прикатил. И как мирить думаешь?

– Не знаю пока. Меня ж послали на месте обстановку разведать и только…

– Так ты ж полетел ко мне, Потапыч сказал, как на крыльях. Чтоб разведать? Или предложение у тебя есть, раз так полетел? Деньги предложить хочешь? Деньги – всегда хорошо. Чтобы нас замирить, денег много нужно. Вот тебе первая информация, сечешь? Сколько – знаешь? Не знаешь. И знать тебе не нужно, потому что такие деньги ты нам предлагать по любасу не уполномочен. Так с какой целью интересуешься?

Чернявин отхлебнул виски, запил колой… Помолчал, собираясь с мыслями.

– Деньги мы бы предложили, если ваших устроит. Нам эти канадцы сто лет не нужны. Я так считаю…

– Как ты считаешь, никого не интересует. Как Беляков твой считает?

– Беляков, – выдохнул Чернявин. – А говорите, не знаете… Белякову главное – войну прекратить. В ней никто, кроме Скляра, не заинтересован.

– Кроме Скляра, никто не заинтересован?

Бояркин уже откровенно насмехался над ним. Чернявину казалось, что он читает его затаенные мысли. Даже не мысли еще – бессвязные догадки, погнавшие его в эту «Волну», будь она неладна. Хотя что такого? Разве Беляков отправил его не потому, что ему надоело на войну деньги палить?

– Беляков стопудово замирился бы, но Скляр мешает, – с трудом выдавил он.

– Кому он мешает? Белякову? Или тебе?

– Всем, – набычившись, решился произнести Чернявин. – Вам, к примеру. Разве нет? И Белякову… Война же.

– И что ты от меня услышать хочешь? Узнать, мешает ли он лично мне? Бояркин оттолкнул девок, подошел к столу. Взял Чернявина за загривок и приложил было об стол, но тут же дернул обратно. Повернулся к парням, которые перестали катать шары, слушая их разговор.

– Ты смотри, Витёк, что в Москве творится! Вот этот гриб полгода назад замминистра был, прикинь! А ща приехал и метет про заказняк.

Чернявин молчал.

– Скляр же у тебя первого комбинат отобрал, так ведь? Ты против него не попёр тогда, забздел. Ты с ним в одну упряжку впрягся за беляковские бабки. Вроде как хочешь его с нами замирить. А сам думаешь, как бы его схарчить чужими руками.

– При чем тут схарчить… Ведь можно же договориться…

– Разговор начнется, если Беляков отсюда скляровских уберет. Или он не может? Понятно, не может, Скляр на попятный не пойдет. А ты, значит, враскоряку стоишь и домой с пустыми руками возвращаться опять-таки бздишь. Решил, а вдруг тут народ совсем темный, и ты нас, прикрываясь Беляковым, зарядишь? А мы твое фуфло закусим, поверим, что ты с Беляковым корешишь, и побежим шестерить? Не проканает.

– Да нет… – Чернявин хотел только одного: закончить этот разговор и унести ноги в Москву подобру-поздорову.

– Или ты хочешь сам, от себя лично нам Скляра заказать? Брезгую… Ты уже усрался по самое некуда. А если тебя Беляков с этим прислал, то передай ему, что мы не мясники. Мы тут сами разберемся что к чему. Скляр мне даже нравиться стал, раз он таких, как ты, от дел отжимает. Пшел вон!

Чернявин вернулся в Москву. Долго рассказывал Белякову, что обстановка в крае сложная, губер мнется, менты и судейские к себе не подпускают, но шлют сигналы, что были бы готовы договариваться, если бы не Скляр. Он для них фигура одиозная, можно сказать, и пока он там, примирения не будет. Это он, Чернявин, понял ясно, из самых первых рук. Стас молча слушал его рассказ, только вопросы задавал, ничего не значащие, уточняющие.

– А вы с Власовым, директором «Звездного», встречались?

– Нет, а что он решает? Я же доложил, с кем встречался.

– Понятно, – лицо Белякова было непроницаемо. – И с Зайцем, новым финдиректором, тоже не встречались? Хорошо, идите.

Через месяц сделку по «Глянцу» Скляр все-таки закрыл. «Развитие» оплатило свой пай в проекте. Беляков поручил Чернявину распиарить сделку по максимуму: в область пошли иностранные инвестиции, и не только иностранные, для «Развития» – это стратегический проект.

– Новые рабочие места, укрепление налоговой базы края… Корпорация «Развитие» намерена деятельно участвовать в… Юрий Сергеевич, а может, вас в депутаты двинуть?

– Меня?

– А почему нет? Промышленник, поработали на государственном посту… Подумайте. Съездите еще разок туда, укрепите контакты, которые в прошлый раз вы так… неплохо, я бы сказал, наладили. Что вы тут в пресс-релизах закопались? Которые к тому же мне все равно приходится вам надиктовывать.

Белякову нравилось подначивать Чернявина, наблюдать, как пот прошибает бывшего замминистра. Пусть поездит по краю, пусть засветится. Рано или поздно губер, на которого уже стали из-за войны косо посматривать со Старой площади, отсигнализирует, как он гасить конфликт думает и какова цена вопроса. Беляков и сам считал, что мира можно добиться не переговорами, а только силой. Еще он знал, что губера война припекает больше, чем их. Для них это же только деньги.

Так же считал и Скляр, которого Беляков на совещаниях в этом открыто и твердо поддерживал.

Глава 30. Дети и отцы

Областные и даже центральные газеты были в восторге по поводу притока сотен миллионов иностранных инвестиций в северный край, где теперь не на словах, а «вот именно на деле» идут модернизация и импортозамещение. Несмотря на это, уголовку на Власова, директора «Звездного», все же открыли. Это был понятный сигнал, что партизанам и даже губеру на иностранцев и на Скляра с Беляковым начхать. Скляр бросил все силы на бунтующую область, мотался туда постоянно, высадил на комбинат десант юристов для окучивания судейских и прокурорских, а для особых поручений практически переселил в серно-сульфатный край специального человека Аркадия, с которым созванивался ежедневно.

Уже к марту Скляр закрыл уголовку на Власова, отвоевал с полдюжины мелких заводов и половину лесосек, угробив на это немереные деньги. Но партизаны из леса вылезать не спешили и сдаваться не собирались. Скляр удвоил собственную охрану и выделил по джипу сопровождения каждому значимому менеджеру холдинга. Аркадий передвигался по северному краю в бронированном «хаммере».

Александров старался не думать о партизанской войне, занимался только работой банка, в котором появились деньги. Вычистил – не без помощи ребят из «Развития», которые успешно кошмарили должников, – остаток проблемных кредитов, сбалансировал активы и пассивы, восстановил душевные отношения в верхах. Чернявин на заседаниях совета директоров сидел смирно, избегая, правда, встречаться с ним взглядом.

В марте Константин Алексеевич снова выбрался в Лондон – буквально на два дня. Он уже не пытался себя обманывать, ему хотелось увидеть Машу. Времени было в обрез. Он прилетел на встречу с первым лицом Chase Manhattan, который оказался в Лондоне проездом и интересовался, не окажется ли там Александров в это время. Предлог был вполне солидный – с президентом Чейза повстречаться по его просьбе, при этом не тащиться в Америку.

Он набрал Машу уже по дороге в Шереметьево, спросить, не хочет ли она завтра приехать в Лондон. Ехать в Оксфорд встречаться с Лидой его точно не тянуло. «Ой, вы прилетаете?! Конечно, я приеду, обязательно. Только вы маме не говорите», – ответила Маша, и Александров в самолете мог думать лишь о том, что бы это могло значить.

Маша влетела в ресторан уже не просто оживленная, а откровенно счастливая. Александров осторожно расспрашивал ее о жизни, она рассказывала, что получила главный студенческий приз за работу по прерафаэлитам, что больше не работает в баре…

– Устала? – спросил Александров.

– И устала, да. Но главное – некогда, – Маша понизила голос. – Константин Алексеевич, у меня любовь, представляете?

– Кто он?

Александров не успел сообразить, что этот вопрос совершенно не в стиле их с Машей отношений – ненавязчивых, приятельских. Им интересно болтать, вот они и встречаются. Но Маша не услышала его тревоги. Она, похоже, не способна была слушать, только говорить.

– Я поэтому и сказала, чтоб только не говорить маме. Вы же знаете маму, она всегда всего боится. А он нормальный парень. Русский, представляете? Но совершенно нормальный. Вам бы точно понравился. Только кто – я пока не скажу, ладно? Вы не обижаетесь? Рано.

– А при чем тут бар? – Александров решил зайти с другого конца.

– Знаете, как он меня зовет? «Маруся»… Представляете? Представляете, какой он классный!

– «Маруся», надо же. Действительно, занятно. Так почему ему не нравится, что ты работаешь в баре?

– Да нет, не думайте, он не сноб, правда! Он вообще не хочет, чтобы я этими студенческими подработками занималась. А маме именно это еще больше не нравится. Потому что…

По своему обыкновению Маша опять смутилась, стала ковырять скатерть вилкой, потом подняла на Александрова глаза, улыбнулась лукаво, так знакомо, что у Александрова зашлось сердце. Зашлось, замолотилось в груди, мешая радость со стыдом, потому что с Сережей он так и не научился говорить, как с этой Машей, свалившейся ему на голову.

– …он настоял, что будет давать мне деньги. Много. Представляете? Это же любовь, правда? Или это стыдно, что я согласилась? Мама – представляете, в каком ужасе? Ест меня поедом, при этом то и дело поминает вас. Дескать, мы живем на ваши деньги, а я работать бросила и стала содержанкой. Прикольно, да? А вот вы, я почти уверена, так не считаете.

Александрову хотел бы многое сказать этой девочке. Что не надо повторять глупости мамы. Что это не стыдно, это нормально, если мужчина платит за женщину. Даже если не любит, а просто заботится – это тоже нормально. Как, собственно, он заботится о Машиной матери. Что его беспокоит только Машино нежелание рассказать об этом парне. Что, судя по ее горящим глазам, для нее это серьезно, а парень, видать по всему, – у нее первый. Что Александров хочет о нем, об этом парне, знать все, а больше всего хочет поехать в чертов Оксфорд, чтобы посмотреть на этого русского.

Но ничего этого он сказать Маше не мог. Не имел права. Даже не оттого, что нарушил бы обещания, которые давал Лиде. Просто не понимал, важен ли Маше он сам или просто ей нужен собеседник, которому, не боясь огласки, можно все рассказать. Он же хотел быть только другом, дядей Костей. И нельзя спугнуть ее дружеского доверия.

– Маша… Кроме банальностей, я тебе ничего скажу. Всегда хочется, чтобы любовь не причинила боли. Но даже боль – это тоже нормально. И ошибки – нормально. Это взросление. Пусть все идет, как идет. Может, это и правда любовь, которую ты ждешь? Тогда тебе повезло. А может, и нет, и это тоже не трагедия. Вот все, что могу сказать. Ну и… очень хочу, чтоб все у тебя склеилось.

– Я же говорила, что вы нормальный, – все с той же хитрой, заговорщической улыбкой произнесла Маша. – Вы же поняли, что для меня еще было важно вам про деньги все объяснить. Ну чтобы вы потом, если что, не подумали…

– Я ничего и не подумаю. Если у тебя все сложится, до последней копейки все вычту.

Александров отважился потрепать Машу по макушке, бросил на стол деньги и вышел на улицу.

Он отсутствовал всего три дня, а за это время произошло несчастье. На той самой шоссейке в Архангельской области грузовик врезался в кортеж двух машин. В одной ехал Володя, начальник безопасности холдинга, в другой – его охрана. Два охранника бросились к головной машине, шеф был в порядке, а водитель уже мертв. Еще трое ринулись к грузовику, но тут подлетели пять новых машин, взяв их в кольцо. Володя кричал: «Не применяйте оружие!». Володины молодцы в шапочках вступили в рукопашную, но нападавших было раза в четыре больше. Володю скрутили и потащили в лес. Охрана открыла-таки стрельбу, но в сумерках боялась попасть в шефа. Нападавшие, отметелив охрану, смылись.

Володю искали сутки. Нашли привязанным к дереву, голым и избитым. Измывались над ним явно братки, только что выпущенные из колонии. Требовали одного: передать Скляру, чтобы убирался из их краев. Володя считал, что отделался легким испугом. По факту Володиной черепно-мозговой травмы завели дело, но к поискам партизан местные силовики отнеслись без энтузиазма. Ребята из «Развития» подключились на полную: терять инвесторов им не хотелось не меньше, чем Скляру. Оставшись без Володи, лежавшего в больнице, Заяц стал требовать утроить свою охрану. Оборудовал на комбинате спальню за комнатой отдыха, а в город наезжал только по необходимости и только при свете дня. Чернявин позванивал ему, интересовался обстановкой и исправно докладывал Белякову, надеясь, что его самого Беляков в северные края не пошлет.

Беляков закусил удила, окончательно согласившись со Скляром в том, что ситуация не переговорная. Включил на полную мощность силовой ресурс и на пару с Колей принялся накручивать Старую площадь и МВД против губера. Тому уже давно пора доходчиво объяснить, что кончилось время собирать камни, то бишь бабло. Пришло время доставать их из-за пазухи и сдавать потапычей, бояркиных и всех остальных, устроивших себе и губеру кормушку из затянувшейся свары.

– Костя, ты в банке? – по телефону Скляр звучал устало, даже, как показалось Александрову, опустошенно. – Я мимо еду. Хочешь, заскочу, давно не виделись.

– Заскочи, если хочешь, мы с Колей только-только всех раскидали.

– Скляр, что ли? – спросил Коля. – Новую авантюру затеял?

– Думаю, опять будет нас подбивать в его винный прожект вложиться.

– Я про это ничего не знаю…

– А я и знать не хочу. Он еще с довоенных времен что-то на Сардинии или на Сицилии мутит. Пытался мне излагать, но нам с тобой не до того было.

– Пойду Наташке скажу, что Платон с нами ужинает…

Скляр уселся в кресло напротив Александрова и стал пересказывать какие-то подробности военных действий. Вид у него был угрюмый, что на Скляра было не похоже. От ужина отказался, выпил с Колей для приличия вискаря и, сказав, что обещал Вике провести вечер вместе, стал прощаться. Зачем он приезжал – ни Александров, ни Коля не поняли.

– Душевность пропала, – задумчиво сказал Коля, глядя на дверь, закрывшуюся за Скляром, и снова плеснул себе виски.

– Он лучший, Коля, и зла на него у меня нет. Он в открытую играет, – произнес Александров. – Не пойму, что его так крутит. Не может быть, чтобы только из-за Володи.

Александров действительно не держал зла на Скляра. Кредитную линию он открывал ему не под дулом пистолета, не Скляр пригрел на груди мерзавца Чернявина, не он был виноват в том, что Русмежбанк впал в немилость. Положил ли Скляр банк Александрова под «Развитие»? Не противился, так скажем. Но холдинг растет, банк выправился. От того, что в банке теперь главный акционер не Александров, а Скляр, – ни холдингу, ни банку хуже не стало. Можно и так на вещи смотреть.

Они встречались по-прежнему дружелюбно, правда, только по делу и на светских мероприятиях. Потребность общаться семьями пропала. Александров сочувствовал Скляру вполне искренне. При каждом удобном случае доказывал в верхах, что тот тянет на своем горбу всю губернию, а главе Администрации плевать и на инвестиционный климат, и на безопасность вверенных его попечению людей. Однако душевность действительно пропала. Вместо нее появилась неловкость. Вряд ли такая неосязаемая сущность, как неловкость, могла беспокоить Скляра. Не из-за этого он заезжал, из-за чего-то другого. Но, так ничего и не сказав, уехал.

Александров все еще вспоминал этот его странный визит, когда Скляр спустя пару недель снова позвонил, да еще в пятницу вечером – совершенно неприличное время. Сказал, что хочет напроситься в гости, один сугубо личный вопрос перетереть. «Я бы завтра приехал к тебе, если у вас ничего семейного на субботу не намечено. Нет, без Вики. Потолковать надо с глазу на глаз».

После вечернего визита Скляра в банк это выглядело совсем интересно.

– Готова поспорить, он разводится с Викулей, – заявила Катюня. – Просто сгораю от любопытства. Даже готова оставить вас наедине и поехать поиграть в теннис. Тепло уже, летний корт открыли. Жаркая весна в этом году, правда? А ты, кстати, в курсе, что твой сын сегодня прогулял институт? Спал до полудня, я его растолкать не могла, потом делал вид, что занимался, а в три уехал тусоваться. Сказал, что вернется только в воскресенье. Они едут куда-то снимать натуру. Какую натуру? Где? Вон, кругом натура. Подмосковье – оно и есть Подмосковье. Это вообще когда-нибудь кончится? У меня уже нервов на вас обоих не хватает.

Александров выслушал монолог жены и отправился спать. С утра, поплавав в бассейне, велев зажарить шашлыки и накрыть стол на террасе, он улегся в шезлонге с книжкой. Когда еще он мог позволить себе просто поваляться и почитать? Апрель, а печет по-летнему. Странно, что Скляр едет к нему. О бизнесе в субботу говорить – откровенный моветон, о чем-то сугубо личном – у него что, нет ближе друзей? И вообще, он никогда не слышал, чтобы Платон с кем-то обсуждал личные дела.

– Ты один? А Катя где? Аперитив? Нет, не хочу, рано. Чай зеленый пусть сделают, – Скляр приехал, как договорились, около двух. Александров видел, что он взвинчен. Пожалуй, даже больше, чем в тот раз, когда приезжал вечером в банк. Платон прошелся по лужайке, поднялся на террасу и уселся за стол. Александрову пришлось встать с шезлонга и сесть напротив. Принесли чай.

– Кость, я сразу к делу. Мой олух собирается жениться.

– Павел?

– Павел. Познакомился с девкой в Оксфорде меньше года назад. Влюбился. Я думал, пройдет, хотя он уже с полгода твердит мне, как все серьезно.

– Платон, ты что, из-за этого такой взвинченный?

– Из-за этого. Знаешь, кто эта девка? Старшая дочь Чернявина!

– Маша?

– Костя! Ты понимаешь, что он собрался на ней жениться? Пару дней назад заявил, что выслушал меня, но я ничего не понимаю, а он уже все решил. Он, видите ли, принял решение! Как тебе это?

– Подожди, не понимаю. Это трагедия?

– А по-твоему, это фарс? Я тоже думал, что фарс, увы…

– Платон, а почему ты так против? Ты ее видел?

– Не видел и видеть не хочу. Ты меня что, не услышал? Это дочь Чернявина! Которую ты собственными руками вывез в Англию и пристроил в Оксфорд! Извини, я никогда не влезал в эту часть твоей жизни, но ты же понимаешь, что все друг про друга все знают. Мир очень маленький.

– Да уж. Совсем маленький. Как раз недавно мы с этой девушкой встречались в Лондоне. Так в чем трагедия? Только в том, что она дочь Чернявина?

– Этого, по-твоему, мало?

– Платон, я не понимаю, чего ты от меня ждешь. Чем я могу тебе помочь?

– Подожди, послушай. Что ты сразу вздернулся! Они познакомились, как сам понимаешь, в Оксфорде, всего год назад или даже меньше. Она намного его моложе, как ты тоже знаешь прекрасно. Работает в баре официанткой. Сейчас, правда, уже не работает. И знаешь почему? Мой олух решил ее содержать! А она тут же и переехала к нему жить, ты можешь себе представить?! Мать ее работает в Оксфорде библиотекарем. Значит, рядом, полностью в курсе и, стало быть, одобряет. В общем, окрутили парня.

– Прямо так-таки и окрутили? Дочь и мать на пару?

– Ты говоришь так, будто тебя это оскорбляет. Сам посуди: Павел сейчас уже в докторантуре, диссертацию пишет. У него всякое было, это мой сын. Девок менять начал еще в школе, пил, хулиганил, гонял на байке. Я его два раза от полиции отмазывал. Гулял напропалую, наркотиками баловался. Я терпел, но руку на пульсе держал. Мужик должен перебеситься.

– Да, у нас Сергей сейчас тоже с катушек слетел, – Александров еще надеялся, что Платон просто вздрючен, просто себя накрутил, что его можно убедить посмотреть на ситуацию по-другому. – Катька сходит с ума, а я понимаю, что с этим ничего не сделать. Только ждать и терпеть.

– Вот именно! Пусть пьет, курит, но есть же пределы! Нельзя ставить крест на карьере и жениться только потому, что гормоны взыграли. Я вот женился в девятнадцать, как идиот, и что хорошего?

– Так что – Пашка до сих пор куролесит?

Александров прекрасно понимал, что имеет в виду Скляр. Понимал, зачем тот приехал к нему и что рассчитывает услышать. Он просто тянул время, надеясь, что тема каким-то образом рассосется.

Скляр вскочил из-за стола и принялся мерить шагами террасу.

– В последние три года все отлетело. Пьянки, компании, бабы. Диссер писал, головы не поднимая, резюме по банкам рассылал. Его берут в Merill Lynch. Дали отсрочку закончить диссер. Осенью получает корочку и должен переехать в Лондон. Я ему уже квартиру купил.

– Платон, так он уже взрослый, – заикнулся было Александров, но Платон не слышал его.

– …и тут вдруг эта сучка, без роду без племени! Он же идиот! Он ничего не хочет слушать! Твердит, что она единственная, он таких еще не встречал. Я ему втолковываю, что таких он действительно не встречал, и слава богу. Несмотря на все наши обстоятельства, выкраиваю время и мчусь в Лондон. Он меня с ней не познакомил, сказал – она считает, что еще рано.

– Я думаю, она просто тебя стесняется. И побаивается.

– Ага! Жить с ним и брать у него деньги не стесняется, а знакомиться со мной вдруг застеснялась! Хваткая провинциалка, вся в папашу. Я с Павлом провел крупный разговор, думал – услышит. Ничего подобного. На днях звонит, сообщает, что они все обдумали. Они все обдумали – как сказано, а? Они все обдумали!

Александров разлил виски по стаканам. Отпил глоток. Платон все пил чай. Александров не знал, что сказать.

– Ты что молчишь? Ты понял, что речь идет о дочери Чернявина?

– О Маше… Да, понял.

– Маше или Даше, мне начхать. Мне только не хватало для полного комплекта родства с этим семейством.

– Платон… – Александров искал слова. – Ты не знаешь ни девочку, ни ее сестру, ни мать. Да, отец – мерзавец. Они потому и сбежали. Они не в Англию сбежали, а от него.

– Кость, я потому к тебе и приехал. Я их не знаю, это правда. А ты знаешь, и судя по всему, достаточно хорошо. Я так понимаю, извини уж, что мать ты, видимо, знаешь уже много лет. А девицу, говоришь, на днях видел? Первый раз или раньше уже знал? И сестру ее знаешь?

– Знаю только Машу. Впервые мы увиделись еще в Москве, когда Чернявин отправил жену в дурку, а Маша прибегала ко мне за помощью и мои готовили им документы на выезд.

– А я еще, дурак, тебе помогал…

– Ты мне помогал? Каким, интересно, образом?

– А-а-а… Уже не важно. Говорю же, мир маленький, а жизнь круглая. Мой Аркадий, когда Чернявина по твоему кредиту кошмарил, выжал с него еще и заявление, чтобы он жену с дочерьми за границу отпустил. Тебе хотелось помочь. Твой банк загибался, а ты этой ерундой был занят.

Александров давно не чувствовал себя так мерзко. Ему что – Скляра теперь благодарить? Он взглянул на Платона с неприязнью.

– Прости, Костя. Насчет банка беру свои слова назад…

– При чем тут банк…

– Если банк перестал быть для тебя больной темой, то не понимаю, что ты так ощерился. Ты пойми меня, Костя, я не лезу в твои дела. Если ты посчитал необходимым заняться устройством судьбы этих дам, наверное, у тебя были на то причины. Извини, если я чего ляпнул. Ты мне скажи, ты хорошо знаешь эту девицу?

– Ты уже спрашивал.

– Ты не ответил.

– Ответил. Видел пару раз в Москве и пару раз в Лондоне. Нормальная, умная, воспитанная девочка. Вообще, к чему этот разговор? Ты от меня что хочешь услышать?

– Костя, мне не с кем больше об этом поговорить.

– А почему ты настолько не приемлешь этот… их отношения?

– Да потому, что ничего хорошего из этого выйти не может. Я даже не о генах говорю, хотя это, конечно, главный фактор. А воспитание?

– Не думаю, что Чернявин так уж занимался воспитанием дочери. А мать у нее – достойная женщина.

– Костя! Ее мать с этим подонком восемнадцать лет прожила! Спала с ним, родила ему двоих детей. Любила его – пусть когда-то, но любила. Сначала любила тебя, а потом полюбила Чернявина, вот где фарс-то! Достойная женщина? При этом не понимала, что такое Чернявин? Не смеши меня. Сама воспитывала дочь? Это рядом с Чернявиным-то? Или ты скажешь, что мразь может быть мразью на работе, а дома – прекрасным мужем и отцом?

– Платон, я не могу сказать, что мне приятен этот разговор.

– Костя, речь идет о моем сыне! Извини, что я так о матери этой девки. Но если она когда-то и была для тебя тургеневской девушкой, то это было много лет назад. А потом она жила с Чернявиным. И дочерей растила по его указке. И не может быть у такого отца нормальной дочери! Не может! Я уже не говорю о том, что он психопат. Ты веришь в гены?

Платон снова вскочил с кресла и снова принялся своими огромными шагами мерить террасу, продолжая говорить.

– И как она быстро Пашку окрутила! Ей, насколько я знаю, всего восемнадцать, да?

– Девятнадцать, – машинально поправил Александров.

– Ну девятнадцать. Еще одна тургеневская девушка. Что ты на меня так смотришь? Ему двадцать шесть почти, ей девятнадцать! Он одиннадцать лет в Лондоне, а она, кроме дачи Чернявина, ничего не видела. Что у них общего? Чем она его взяла? Прыткая девица. Да знаю я этот тип – у них все на инстинктах, этим они мужиков и берут. Для чего я Пашку растил?

«А ты его растил?» – хотел спросить Александров, но сдержался.

– Ты мне скажи, – Скляра невозможно было остановить. – Положа руку на сердце, скажи. Она приличная баба?

– Кто, – спросил Александров. – Мать или дочь?

– Да насрать мне на мать. Слава богу, он не на матери собирается жениться…

– Я тебе уже сказал, что видел Машу всего несколько раз. Могу лишь добавить, что она не по годам взрослая, очень чуткая и очень умная.

– Я так и думал! Не по годам умная и взрослая. Именно так я и представлял! А этот олух… Костя, ну как мне его образумить?! Ну ты же видел ее, ты их всех знаешь. Подскажи, как его отговорить.

– Не знаю, Платон. Вообще, боюсь, ты пришел не по адресу. Я не могу тебе ничего ни посоветовать, ни подсказать.

– Ты до сих пор… ты… жалеешь, что ты не с ней? Прости…

– С кем? – жестко посмотрел ему в глаза Александров. – С матерью или с дочерью?

– Извини. Понял, что не по адресу обратился. Другое не понял, но это понял. Я поеду…

– Платон… А ты уверен, что тебе надо вмешиваться? Павлу двадцать шесть. Ты хочешь, чтобы он принял правильное решение – твое решение. Но это же за пределами твоего контроля. Не боишься сына потерять?

– Слушай. Вот не надо этой мутотени. Я найду способ его остановить. Давай считать, что этого разговора не было. Это, наверное, самое правильное. Но пока я жив, этому родству не бывать.

Александров смотрел на остывшие шашлыки. Не бывать так не бывать. Не факт, что сын Скляра – лучший выбор для его дочери.

Глава 31. Маленький континент Европа

Может он хоть раз в жизни забить на все и рвануть в нормальный отпуск? Не опасаясь, что на комбинате ртуть опять сольют в реку. Не трясясь, что министерские будут считать, на какие шиши он поехал за границу вместо подмосковного санатория. Забыть хоть на время, что поквитался он с Александровым лишь наполовину, а со Скляром – все еще впереди. Тем более что на дворе весна, самое лучшее время для путешествия, пока все в отпуска не рванули. Сначала вдоволь по Европе поколесить, а потом и в Лондон. Посмотреть, поразнюхать, с дочерьми повидаться, прикинуть, что и как, а главное – младшую, Танечку, прижать к себе крепко и выговориться. Он выпросил отпуск у Белякова, которому было не до Чернявина, и собрал чемодан.

Взял он билет до Вены: затейливый город, судя по картинкам, опять же оперетка Штрауса – милое дело. От Вены решил путешествовать поездом и проехать через всю Европу. К черту эти самолеты-скотовозки, толчею в аэропортах, рамки грёбаные. То ли дело – в купе первого класса спокойненько усесться, книжечку раскрыть, винца заказать и ехать себе, в окошко поглядывая… Это представлялось Чернявину шиком. Поразмыслив, взял билет на поезд, что шел через всю Италию, чтоб без пересадок. Schlafwagen – спальный вагон – это вам не плацкарта. Жаль, что Верону ночью проезжать будут, темно, не увидит ничего, а город-то знатный, исторический.

Юрий Сергеевич сменил рубашку, с удовольствием глянул на себя в зеркало и направился в вагон-ресторан. Поезд мирно покачивался на рельсах, он потягивал красное винцо, потихоньку хмелел – вообще в последний год стал быстро косеть от спиртного. Стресс берет свое, нервы ни к черту. Даже таблетки помогать перестали. Усталость, страшная усталость… Но теперь-то он отдохнет. Чернявин налегал на шницель и посматривал в окно, скорее машинально, потому что так в поезде полагается. За окном-то все равно уже темень.

В вагоне-ресторане было почти пусто, в углу сидел мужик примерно его лет, тоже в одиночестве. Мужик поглядывал на него, а Чернявин все не мог припомнить, где он его видел. Но точно видел.

– Гагарин, ти? – на ломаном русском обратился к нему мужчина и, не дожидаясь ответа, с бокалом вина пересел за стол Чернявина.

После техникума Чернявин служил в ГСВГ – Группе советских войск в Германии, – сначала срочную, а потом подписался на сверхсрочку. Только дурак отказался бы от должности инструктора по комсомольской работе в политуправлении. Вовсю шла то ли разрядка, то ли еще какое братание с врагами. Разваливали, в общем, армию. Их даже возили делегациями то на вражеские учения, то так – мордой поторговать, в вечной дружбе поклясться. Вместо того чтобы армию переоснащать, деньги на показуху палили.

Чернявину только один раз повезло прокатиться на халяву. Повезли их смотреть учения воздушных десантников в Баварии. После прыжков, как водится, было долгое застолье. За столом он и познакомился с Карло, только он один немного говорил по-русски.

Карло был наш человек, хоть и с Сицилии, и семья у него была правильная. Дед вместе с русскими воевал против фашистов еще в Испании, а отец после войны в итальянском посольстве в Москве работал, там Карло и русского поднабрался. Но главное – Россию полюбил, все повторял, какие над Кремлем звезды, как поразили его семь небоскребов, раскиданные по городу. Карло признался, что в армию пошел, потому что накосячил сильно, полицейского на своей родной Сицилии чуть не прибил. Могли и за решетку упечь. Отцовские адвокаты еле-еле отмазали, а отец в армию пристроил. Чернявин тогда прям поразился, до чего везде все одинаково. Или этот парень такой свойский оказался? Карло рассказывал, что службы ему всего ничего осталось, потом по Европе поколесит немного – и все, домой.

Чернявина он называл «Гагарин», имя «Юрий» почему-то выговорить он был не в состоянии. Крепко они в тот вечер друг другу в душу запали. Пили какой-то местный абрикосовый самогон, а Карло все повторял, какой Гагарин мировой мужик, приглашал к себе в Италию после службы, совал свой адрес, просил писать. Чернявин своего адреса не оставил. Бардак, конечно, уже был полный, но инструктаж-то никто не отменял. Какая дружба может быть у советского политработника с офицером НАТО, смешно даже. Хотя жаль. Встретишь такого душевного парня – и тут же расставаться.

Чернявин и представить себе не мог, что снова его повстречает. Но где-то полгода спустя, кажется, вышли они с другом одним в немецкую часть деревни Вюнсдорф, «столицы» ГСВГ, пивка в гаштете выпить и столкнулись на улице с Карло. Тот с приятелем на старенькой тачке уже путешествовал по Европе после дембеля. Как они умудрились пробраться в русскую зону, в Вюнсдорф – Чернявин так и не понял. Впрочем, бардак же кругом был. Он не удивился бы, если б и американцы к ним прикатили. Только и шли разговоры, что стену не сегодня-завтра снесут, вот и шлялись кто ни попадя туда-сюда.

Набрались они в пивной быстро. У Карло были деньги, ему нравилось угощать русских парней, считавших каждый пфенниг. Потом Карло их еще немного покатал по окрестностям на своем дребезжащем «трабанте». Такие кренделя выписывал, Чернявин только диву давался. От этого совсем своим стал ему этот лихой итальянец: «С тобой, Карло, в любую разведку не страшно. Наш ты человек».

Они еще долго обнимались на прощанье, даже часами обменялись. Побратались, короче.

– Карло, а я тебя сразу признал…

Этот вечер в вагоне-ресторане обещал быть не короче вюнсдорфского. Карло сказал, что на поезде он едет, потому что так надо. Чернявин помнил, что тот и раньше любил напустить тумана. Но мужик правильный, и что дела крутит немалые – тоже было с первого взгляда ясно. Юрий Сергеевич тут же проставился: «помнишь, как ты нас пивом угощал?» Он уже и забыл, что видел этого Карло всего дважды в жизни. Все-таки нет ничего крепче армейской дружбы.

И Чернявина понесло, очень ему надо было выговориться, накипело. Одиночество последних двух лет, злость и отчаяние, удары судьбы, незнамо за какие грехи… Тяжко было держать в себе все, что накопилось. А тут – братан, корешок армейский… И при этом – человек со стороны… Лучшего собеседника и пожелать было нельзя. Сама изменчивая судьба свела их снова. Они просидели всю ночь. Карло слушал, и Гагарин видел, что старый друг понимает его как никто.

Впервые за долгое время он лег спать довольный, в хорошем расположении и приятном удивлении – отчего ему раньше не пришло в голову так по Европе прокатиться? Вообще никуда в жизни толком не ездил, кроме как пакетным туром от турагентства. Прям деревня какая-то. Чего боялся? Он впервые в жизни чувствовал себя свободным. Даже от страха. Вот друга встретил посреди чужого континента. Чудеса!

Утром Карло сошел с поезда, а Чернявин поехал дальше, все обдумывая их с Карло ночной разговор. После Флоренции притормозил в Венеции, повалялся несколько дней в тамошних термах. Его английский, который он кое-как учил в институте, все отлично понимали, потому что – деньги. С деньгами тебя на любом языке поймут, даже если просто мычать будешь – и то обрадуются. И все, оказывается, возможно, только билет купи и езжай куда глаза глядят. Свобода опьяняла.

Из Венеции завернул в Париж, но там ему не понравилось: город грязный, иммигранты вонючие кругом, а башня Эйфелева – туфта, железка трехсотметровая. Снова сел в поезд и покатил дальше, через туннель под Ла-Маншем. Разве думал он когда-нибудь, что и Ла-Манш ему доведется увидеть?! Вот Лондон – совсем другое дело. Сразу видно, что столица, а не как другие – одно название. С утра поглазел на смену караула у Букингемского дворца, потом парком прогулялся до Мраморной арки – ничего, симпатичная. Прошвырнулся по Oxford Street взад-вперед. Размышлял, ехать ли в Оксфорд на поезде, но потом решил на машине, настолько свободным себя почувствовал. Поинтересовался в отеле, можно ли машину в прокат взять, так ему тут же и оформили, и к подъезду доставили. Вообще, прям обидно даже, до чего все в этой Европе легко!

Наутро он катил по моторвею А4. Решил, что правильнее в город сразу не ехать, а сначала заглянуть в школу, с Танечкой без матери повидаться. Как его до такой жизни довели? Даже телефонов дочерей у него нет… «Банберри Роуд… Банберри Роуд…» – твердил он на подъезде к Оксфорду, вглядываясь в дорожные знаки, чтобы не проскочить поворот на А 34, дорогу, ведущую, судя по карте, к Oxford High School.

Таню вызвали к отцу с репетиции школьного спектакля. Она очень изменилась. Шестнадцатилетняя девушка. Они расцеловались, и тут же возникла пауза. Чернявин принялся расспрашивать дочь об учебе, об отметках, Таня отвечала. За шаль, которую отец купил на Oxford Street, поблагодарила, а торт отставила в сторону, сказав, что не ест сладкого.

– Так и будем тут сидеть? – Чернявин обвел глазами комнату для приема посетителей. – Прям больница у вас.

– Я не знаю, куда мы можем пойти.

– Может, в Оксфорд поужинать съездим? Я на машине.

Таня помотала головой.

– Ты же, наверное, Маше и маме не сказал, что приехал?

– Боишься, что мы с ними встретимся?

– Пап, я не поеду.

Чернявин вдруг почувствовал, что не знает, как и о чем говорить с дочерью. Он обнял ее, стал гладить по голове, чувствуя, как та сжимается, как ей неуютно, душно, тесно… «Ты должна понять, Танюшечка… ты должна понять… большая девочка, взрослая уже… отец… все для тебя… всегда… теперь буду к тебе часто… понять должна… картины мне покажи свои… картины… никогда не забывал… ночами думал… помнишь, как мы…»

Он обнимал дочь, чувствуя, как та мягчеет под его руками. Вспомнила его, вспомнила, как он ее любит, еще минуточка – и вернется, прежнее, детское, ее доверие… и она снова к нему потянется…

Таня вдруг стала вырываться. Он старался удержать ее… Танечка, дочка… Но Таня все рвалась у него из рук, закричала.

– Пусти! Пусти меня! Я не могу… Не трогай меня. – Она стала молотить его кулачками по плечам, по груди. – Отпусти, слышишь! Не приходи больше! Без мамы не приходи… Только с мамой приходи…

На Танины крики сбежались девочки, за ними подоспела учительница. Только повиснув на руках двух девчонок, она наконец перестала кричать и уже почти спокойно сказала:

– Я скажу маме и Маше, что ты приезжал. Оставь свой номер телефона, вдруг мама захочет с тобой связаться?

На следующий день – солнечный, майский, – когда он решил пройтись неспешно по городу, Лондон показался ему уже совсем другим. Безразмерный, бестолковый, дома какие-то вычурные – как не для людей построены. Он шел по Pall Mall, направляясь к набережной, разглядывал витрины лавок и воняющие деньгами подъезды корпораций. Pall Mall сменился кварталами правительственных зданий – громоздкие, в завитушках, все на одно лицо. Подошел к реке, на набережной – вообще уродство: дома неуклюжие, с огромными окнами, прям совок. Была и у него когда-то корпорация, была и должность в правительстве. Рейдеры проклятые все отобрали. Мысли текли тяжелые, вязкие, как речная вода. Настроение было поганое.

На мосту Waterloo он остановился. Грязная, мутная река беспокойно бурлила, но казалась застывшей. Холодный, враждебный город. Ну и хрен с ним, он тут по делам. Доведет один вопрос до ума – и назад. А потом придет время и о главном подумать – о дочерях.

Глава 32. Скляр и его жизнь

На майские Платон с Викой полетели на Сардинию. Вика хотела солнца, Платон тоже устал от зимы. В Москве зима длится вечность, а прошедшие осень и зима измерялись даже не по-московски, а по-северному.

После бандитского нападения на Володю Скляр пустился во все тяжкие. Палил, не считая, и деньги, и административный ресурс. Какие, к черту, иски, он им что – мальчик? Зря, что ли, он закачивал деньги в краевой бюджет и прикармливал двух губернаторов? Иски мелких теперь, по большей части, заворачивали по причине тусклых печатей в правоустанавливающих документах, из-за ссылок на неверные статьи ГК – надо «пункт б», а в иске написано «пункт в», – или из-за просроченных справок налоговой. Те иски, которые мелким удавалось протолкнуть, лежали без разбирательства месяцами. На лесных дорогах стояли менты в бронежилетах.

Московский ресурс Платон тоже включил на полную мощность, не полагаясь ни на Белякова, ни на Александрова, пойдя даже через голову первых лиц в прокуратуре и МВД, которые уже с год только сочувствовали и кормили обещаниями. Португалову пришлось не раз и не два стучаться на самый верх. Дескать, сколько можно терпеть бардак в лесопромышленном комплексе, это же стратегическая отрасль, богатство страны. Нужна комплексная программа, надо строить крупные опорные госпредприятия, объединять вокруг них частный сектор, модернизировать отрасль. Государственно-частное партнерство. Получив на самом верху невнятное поручение, Скляр снова насел на Газетный, требуя от МВД зачистить север европейской части, раз в Кремле взят курс на модернизацию леспрома. А какая модернизация, когда по лесам и райцентрам братки шастают?

Скляровское сибирское хозяйство также требовало постоянного внимания, хотя там проблем было меньше. Просто объединили Сибирский комбинат с Листвянкой и с маленьким комбинатиком на соседней речушке, прикупили подвижного состава и без затей гнали целлюлозу в Азию. Скляр вынашивал планы скупки лесных активов на Дальнем Востоке и обдумывал приватизацию Хабаровского порта в этой связи. Но скупка лесных активов в краю староверов, не говоря уже о приватизации порта, была делом слишком масштабным, затратным, а главное – гарантировала еще одну войну. Так что пока он только примеривался, неспешно подготавливая почву. Рванет туда года через три, не раньше.

Пока же главным оставался проект мелованной бумаги. Он подавал его как модель модернизации, как борьбу с засильем импорта массового продукта – бумаги для прессы, как прорыв в обеспечении экономической независимости. На «Звездном» появилась бумагоделательная машина из Германии, и с апреля, как только стал сходить снег, вовсю шли монтаж и отладка. Партнеры пообвыкли и успокоились – Россия на таком этапе развития, что конфликты между бизнесменами неизбежны.

Платон убеждал руководство MeadWestvaco, что суть ситации именно такова, и им ли не знать, что такое первоначальное накопление, robber barons и нефтяные войны тех времен, когда закладывались основы экономики их континента.

Себя Скляр любил сравнивать с Джоном Рокфеллером. Тот родился в семье плотника, в шестнадцать стал бухгалтером, а к сорока – владельцем Standard Oil и не только. Его же никто не проклинает, не подсчитывает, скольких мелких Рокфеллер пустил по миру. Выдающийся филантроп, оставивший след в истории.

В какой семье родился он сам, Платон толком сказать не мог. Но никогда не завидовал ни Рокфеллеру, ни Александрову с Трофимовым, родившимся в городе Коломбо, ни тому, что отец одного был из СВР, а второго – из МИДа.

Платон Скляр родился под Муромом ранней осенью шестьдесят девятого года. «Дева, – посмеивалась Вика. – Любишь педантично проверять, чисто ли у тебя в доме. Когда ты только успеваешь строить свои грандиозные планы, если каждую бумажку сам читаешь и правишь?» Это было правдой, Скляр, действительно, был крайне педантичен и внимателен. Но отнюдь не только к мелочам. Он подмечал все несовершенства мира, порой непроизвольно искал, как исправить – или использовать – их самым эффективным образом. Его не заботила репутация рейдера, скорее, он гордился ею. Он очищает мир от ненужных наростов и занимается этим не только по природной жадности, которой тоже гордится, а во благо человечества.

Платон не знал, кто его отец. Первые четыре года жизни провел в детдоме во Владимире, потом его разыскали бабушка и дедушка, родители матери. Та, отдав сына в детский дом, ушла куда глаза глядят и потерялась на просторах страны. Откуда бабушка с дедушкой прознали, в какой детдом мать его подкинула, Платон не знал, а те не рассказывали. Твердили только, какая хорошая у них дочь, которая, конечно, когда-нибудь вернется, и они все заживут дружно и счастливо. А пока будут растить своего ненаглядного Платошу, копать огород, печь пироги по праздникам.

Муромскую школу Скляр одолел без усилий и с легкостью поступил в Бауманский институт в Москве. Мгновенно женился – конечно, на москвичке. Но комплексов по этому поводу не имел и жену содержал сам с первого дня, хотя ему было всего девятнадцать. По ночам учился, с утра отмечался в институте, а все остальное время рулил типичным для тех времен комсомольским кооперативом. Сначала торговал компьютерами, как и все, потом добрался до металла – толлинг тогда за криминал не считали. Самое трудное было заработать первый миллион. К рождению сына купил на Профсоюзной улице две трехкомнатные квартиры, которые соединил в одну. Еще через год приобрел машиностроительный завод в Иванове, потом второй, сделал финансовую компанию, приватизировал металлургический комбинат… Какие связи он выстроил к тому времени – об этом он распространяться не любил. К концу девяностых счет его хозяйству пошел на сотни миллионов, а в нулевых Платон стал миллиардером.

Его женитьба на Ирине не была ошибкой. Он любил ее, радовался, что у них растет сын. Просто время было такое – переломное. Оно меняло людей настолько причудливо, что в какой-то момент их с Ириной представления о жизни разошлись совершенно. Им больше нечего было сказать друг другу.

Развод прошел безболезненно. Ирина стала весьма богатой дамой, а сын Павел было отправлен в Итон, в закрытую школу с армейской дисциплиной. Платон так решил, и его решение не обсуждалось. После Итона – разумеется, Оксфорд или Кембридж. Для сына картина мира должна быть проста и понятна. В ней не должно быть приходящего отца и родительских раздраев. Подрастет в закрытой школе, а потом сам решит, как строить отношения с матерью и отцом.

Вику он встретил через год после развода, так что зря злословили, что развелся он из-за нее. Платон был не то что однолюб, но разрываться между бабами считал лишним. Жизнь и без того сложна, зачем своими руками усложнять ее еще больше?

Вика была совсем другой, чем Ирина. Его поражало, что с этой девочкой он может говорить обо всем, что Вика принимает его безоговорочно со всеми его несовершенствами, исправлять которые он не считал нужным. Либо себя исправлять, либо мир. Второе гораздо рациональнее и прибыльнее. Он не ожидал, что от любви, которую он встретил глубоко за тридцать, может так снести крышу. Это был подарок судьбы. Он знал, что Вика будет нужна ему всегда и что он никогда ее не потеряет. Это было тоже внове, ибо он знал, что потерять можно все. Нельзя жениться раньше тридцати, это точно.

Платон поставил Вике лишь одно условие – волосы: никогда не обрезать и никогда не краситься в «блондинку», что Вику вполне устроило. Она была умна и образованна, обладала прекрасным вкусом. Стиль, с которым она одевалась, всегда был ее собственным, а шик – всегда уместным, не переходящим грань нарочитости.

В самолете на Сардинию Платон не думал ни о своем хояйстве, ни о войне, которая чуть затихла, но в любой день могла вспыхнуть с новой силой. Даже о приватизации порта в Хабаровске не думал. Тем более не думал он об опасности. Его мысли занимал только сын. Скоро Павел прилетит в Москву, и надо навести порядок у него в голове. Зачем Павлу девчонка, пусть и с оксфордским образованием, если в ней все равно рано или поздно проснется мелкое, бесполетное, наверняка потребительское отношение к миру? А значит, и к собственному мужу.

– Как объяснить Павлу, что нельзя жениться раньше тридцати? Он повторяет мою ошибку. Кто не способен учиться на ошибках других, необучаем в принципе, – снова повторял Платон в самолете жене.

У Вики с Павлом были свои собственные, на редкость теплые отношения. Она подбрасывала Павлу деньги, когда бывала в Лондоне, – так, в знак заботы, потому что Павел в деньгах не нуждался. Она не жалела времени на поиски подарков для приемного сына, а Павел принимал их с восторгом, хотя ему были глубоко безразличны рубашки и костюмы с Jermyn street и Saville Row, ему вообще было начхать на лейблы. Тем не менее он радовался Викиной радости и тут же напяливал обновки. А Вика приходила в умиление от того, как правильно выбрала подарок и как смотрится Павел в этом шмотье. Платону было приятно.

В Викины представления совершенно не вписывались браки с людьми «не нашего круга». Такого варианта она просто не допускала. Поэтому к терзаниям Платона по поводу сына относилась философски и рассудительно:

– Жизнь все, конечно, может склеить, только зачем эти усилия? В лучшем случае – годами приспосабливаться. Кому нужны эти компромиссы? Павел откуролесил свое, сейчас ему захотелось женщину, удобную, как домашние тапочки. А та – не будь дура… Эта искусственная гармония взорвется в один день. И еще дети, не дай бог. А у Павла, по сути, – миссия, быть его женой способна не каждая.

– Вот именно, – глядя в иллюминатор на слепящее солнце, откликнулся Платон. – Он должен поработать в Merill Lynch. Года четыре, не больше. Параллельно помогая мне управлять нашей империей. Из Лондона, конечно. А потом стоять бок о бок со мной. Не хочет жить в России – не надо. Но будет тут сидеть в каждом совете директоров, рулить вместе со мной всей группой. Захочет что-то продавать – пускай. Это другое поколение, у них взгляд зорче. Мне моя всеядность уже мешать начинает, а Павел должен создать то, что станет ядром группы в XXI веке. Четыре года, чтобы этому научиться в Merill Lynch, – и вперед. А женится – тут теща, сестра этой девки, вся эта семейка, тьфу! Горизонты потеряет, и все. Думаешь, я сумею ему это объяснить?

– Он, как и ты, встретит настоящую любовь много позже, – задумчиво сказала Вика. – Но меня поражает твоя заботливость. Это не в твоем характере, и еще… я много читала… Считается, что детдомовские дети вырастают жестокими, и ты жесток. Но от этого еще более поразительна твоя забота. И обо мне, и о сыне. Поразительно твое отношение к друзьям…

– У меня нет друзей, – буркнул Скляр. – Пойду подремлю…

Он встал, прошел в хвост самолета, где перед дверью в ванную комнату стояли два дивана. Улегся, накрыв ноги пледом. Неужели они окончательно разошлись с Александровым? Это было бы ошибкой. Константин и Коля – настоящие мужики, со стержнем. Можно сказать, у них есть свой кодекс чести. Ясно, что Александрова не мог не травмировать альянс Скляра и Белякова. Но этой стороне их размолвки Платон не придавал значения. Никакого предательства, это бизнес. Не достался бы Русмежбанк «Развитию», так достался бы кому-то другому. Банк же был не жилец. Может, и выстоял бы, но тогда зачем Александрову заштатный банк? Цепляться за него только потому, что когда-то он создал его собственными руками? Мало ли что мы создаем своими руками. Всегда надо быть готовым расстаться с тем, что создал. По возможности – себе не в убыток.

Зато Скляра не переставал царапать разговор с Александровым на даче, странная реакция Кости на рассказ о новой девке Павла. Непонимание – хуже размолвки. Скляр не мог понять, почему тот явно вышел из себя, практически пошел вразнос от этой истории, которая к нему не имеет никакого отношения. Ну разве только его давнишний роман с мамашей этой девицы… Платон поднялся с дивана и снова уселся в кресло рядом с Викой.

– Я вот что думаю – когда Павел приедет, надо будет устроить большой сбор. Позвать Александровых и Трофимовых. Забуриться на весь день на водохранилище. Яхты, катера, скутеры… Павла с Сережкой познакомить, у Коли две девчонки растут. Всем вместе и поехать. Я еще Эдика прихвачу. Тоже с женой и сыном… Устроим детский праздник. Это только кажется, что они взрослые.

– У тебя охлаждение с Костей? – тут же среагировала Вика.

– Что-то похожее. Надеюсь, временное.

– Платон, ты не должен его терять. Костя – редкий человек. Слушай! Я разве тебе не рассказывала, как мы с Катькой однажды застукали его с женщиной в Harrods?

– Он что, на шопинге был с другой бабой?

– Ну, не в самом Harrods, а в ресторанчике напротив. Мы приходим, а они там сидят. Ну, Катька, сам понимаешь… Просто из кожи лезла вон, чтобы устроить скандал, а Костя так терпеливо все спускал на тормозах. Платон! Если бы ты только видел! Костя, конечно, что хочешь на тормозах может спустить, но дело не в этом. Что он – от ланча с какой-то теткой не мог отбояриться? Но он старался ради Катьки, для него было важно ее успокоить, рассмешить, в этом была такая любовь… Трепетная, я бы сказала.

– Да… Катерину он любит, несмотря на все ее выверты. За это я его еще больше уважаю. Но… Еще одно подтверждение, как вредны ранние браки.

Хотя Платон и говорил Александрову, что в тиши хорошо думается, на этот раз сардинское уединение не помогало. Он не находил себе места. Целыми днями напрягал мозги, но ничего не мог придумать и по-прежнему не знал, как построить разговор с сыном.

Они с Викой лежали в шезлонгах на пляже возле дома. Дизайнеры оставили только узкую полоску песка у кромки моря, а все пространство до самых пиний, которые тенистым кольцом окружали дом, превратили в зеленый газон с редко разбросанными клумбами. Платон вставал с шезлонга, принимался плавать, бегать, брался то за скутер, то за акваланг… Говорил себе, что грешно не радоваться в таком раю, грешно без аппетита есть свежевыловленную рыбу… Что-то его мучило, какая-то смутная тревога. Это усталость никак не хочет отпускать, но главное – мысли про Павла.

Он не любил и не считал нужным прислушиваться к себе – пустое занятие. Злился, что не может избавиться от непонятного гадкого предчувствия. Что-то произойдет, когда приедет Павел. «Сына потерять не боишься?» – вспоминал он слова Александрова. Какая чушь! Можно подумать, Рокфеллер позволил бы своему сыну жениться на шалаве. Без породы, без воспитания и даже без денег, хотя деньги тут играют последнюю роль. Можно подумать, кто-то из сыновей Рокфеллера проклял бы за это своего отца. Он поломает этот брак, а Павел никуда не денется. И не пожалеет потом, что упустил – бог ты мой! – дочь Чернявина! У Павла достаточно мозгов, чтобы это понять.

– Сходишь со мной на яхте до Сицилии на два денька?

– Если надо, – откликнулась Вика. – Но я бы лучше тут повалялась. На два дня – это опять отель, а мне так дома нравится. Тебе обязательно нужно?

– Ну раз уж я тут! Надо с торговой компанией повидаться.

– Я толком так и не понимаю, что у тебя там за дела.

– Детка, вина юга Италии недооценены. У красного я перспектив не вижу – с Тосканой, Пьемонтом конкурировать уже поздно. А вот белые, островные – с Сардинии, Сицилии – это другое дело. Да и Апулия и Кампанья хороши. С ними, образно говоря, то же самое, что с лесом в России. Производители мелкие, вино продают дешево. Твою любимую «Falanghina» – знаешь, где я видел? В Лондоне, в магазине для… Короче в «Теско», куда, уверен, ты даже не заглядывала. Дорогие магазины «Falanghina» не берут – семь фунтов, нерентабельно. Как раскручивать вино, которое розница не любит? Задачка забавная, правда?

– Ладно, ладно, все. У меня сейчас мозги закипят.

– Так я после обеда сгоняю? Завтра к вечеру вернусь.

Отрыв на Сицилию пошел Платону на пользу. Он перестал хандрить, снова в ход пошли и скутеры, и сёрф, и водные лыжи. Через неделю отправились в Сорренто – любимое Викино место на юге Италии, оттуда дошли до Неаполя и улетели в Москву.

Московский июнь был холодным и дождливым, а проблемы навалились на Платона буквально с первых же минут доклада помощника, который встречал их в аэропорту. Жизнь тут же вошла в привычную колею. Вика убедила мужа, что ей непременно нужно в Лондон по делам своего фонда, надеясь в душе, что сумеет поговорить по душам с Павлом, подготовить его к встрече с отцом, на которой Платон особо выбирать слова не будет. Что бы Катюня ни думала о Вике, та была предана своему мужу. Настолько, что не заговаривала о собственном ребенке. В душе она ждала, что Платон сам об этом заговорит, и готова была ждать еще. Ей всего тридцать…

Она вернулась в Москву к концу июня вместе с Павлом. Ей нечего было сказать мужу о планах сына, тот даже ее не познакомил со своей девушкой. Правда, ей показалось, что он услышал ее и хоть в какой-то мере начал понимать отношение отца к его выбору. «Может, Павел и сам еще ничего до конца не решил», – повторяла она мужу. Она убеждала Платона не лезть на рожон, отпустить ситуацию, выждать. Все-таки Павел будет с ними почти месяц. Павел был сдержанно приветлив и явно надеялся избежать открытой ссоры с отцом. Платон таскал сына почти каждый день в «Квантум». Они слетали вместе в Сибирь на металлургический комбинат. А Вика погрузилась в подготовку задуманного мужем грандиозного «детского» праздника. Сама моталась на водохранилище договариваться о приватной площадке – чтобы и простор, и солнце, и тень, и прямо у воды. Сама утрясала дела с рестораном, сама выбирала тент, садовую мебель, подушки на стулья. Лично проверила, что все скутеры работают, позаботилась о водных лыжах… Уговорила приехать на праздник маму с Португаловым. И никаких лишних людей. Все просто и по-семейному. Обычный пикник, ничего особенного.

Александров слегка удивился, получив приглашение. Семейный пикник – совсем не в стиле Скляра. Но тут же оценил затею. Полнометражное восстановление душевности, широкий жест, молодец Платон! И Катька будет рада, и Сережка посмотрит на Павла. К двадцати пяти защитить диссертацию в Оксфорде и получить приглашение от Merill Lynch – это убедительно, и пример хороший. Целый день вместе – для пацанов немало. Он уже остыл, злость на Скляра давно прошла. Отношения Маши со Скляром-младшим – уж точно не причина, чтобы рушить многолетний союз с Платоном.

Трофимовых не надо было уговаривать провести день со Скляром, Португаловыми и молодняком на водохранилище. Катюня и Анька часами висели на телефоне, вынашивая планы близкого знакомства Анькиных дочерей с наследником скляровской империи. Коля предложил с утра пораньше встретиться и двинуть к Платону на дачу кортежем – «прям к завтраку с шампанским». Но только не засиживаться, а быстро махнуть пару бутылок, чтоб настроение создать правильное, и тут же «с музоном и девочками» отвалить на водохранилище.

В субботу Платон проснулся рано. Глянул на спящую Вику. Давно у них не было такой ночи. Ненасытная нежность, как будто они припали друг к другу впервые и должны были наутро расстаться. Он заснул, когда уже было совсем светло, но недосыпа, разбитости не было. Сделал зарядку, побрился, сварил кофе и вышел в сад. Конец июня – лучшее время года. День почти без ночи, зелень свежая, особенно после дождей. Промытая, пахучая… Солнце неяркое, но видно, что день будет жарким. Не подвела погода. Смешно… Затевал пикник для дела, а на душе ощущение праздника. Как они сегодня с Колей на скутере погоняют!..

Александровский BMW свернул с Рублевского шоссе на дорогу к даче Скляра. Еще километр – и они на месте.

– Константин Алексеевич, смотрите, – водитель опустил стекло, отделявшее заднюю часть салона. – Это же трофимовские две «ауди» стоят, смотрите. А вокруг полиция. И явно не авария. Что такого Леха с Сашкой натворить сумели? От гаишников, что ли, удирали? Во дают!

Александровы тормознули у трофимовских машин.

– Коль, нас дожидаетесь? Чтоб в кортеже не три, а тринадцать машин было? С дискотекой и мигалками?

– Дожидаемся, – ответил Коля, и тут только Александров заметил, что на нем лица нет, а Аня стоит рядом и плачет.

– Что случилось? – выйдя из машины, тихо спросил он.

– Платона убили… Сегодня в семь утра. Все оцеплено, туда не пускают.

– Колечка, – охнула Катюня, села прямо на землю и зарыдала.

Скляра хоронили в понедельник. К Троекуровскому кладбищу подъезжали черные лимузины. За гробом шли Вика, Павел и старенькая тетка Платона, приехавшая из Горького, рядом – Ирина, прилетевшая из Лугано, где она жила последние десять лет. За ними Коля с Аней, Александров с Катей и Сережей, дальше – вице-премьер, ребята из «Развития». На площадке вокруг могилы уже стояло около тысячи человек. Кто-то из руководства «Квантума» произносил речь. Катюня, опухшая от слез, висела на руке мужа, а тот плохо разбирал слова. Очнулся только, когда заговорил Коля.

– …Он был еще и редким другом. Неизменно до конца честным и всегда жестким. Такой и должна быть мужская дружба. Платон прожил жизнь короткую, но яркую, окрашенную его талантом, умом и бесстрашием…

Скляр был убит минуты через две после того, как с кружкой кофе вышел на лужайку перед домом. Снайпер, сидевший на дереве в глубине сада, сделал три выстрела из пистолета Glock с глушителем Evolution 9 и лазерным прицелом. Все три пули попали в голову. Телохранители Скляра – те двое, что по ночам сидели на чердаке с биноклями, – засекли убийцу, когда под ним хрустнула ветка, и выпустили в него шесть пуль. Через полчаса приехала одинцовская полиция. Еще через двадцать минут представители Следственного комитета по Одинцовскому району.

Убийца оказался мужчиной средних лет, похоже, кавказской национальности, без документов. Сразу опознать его не удалось, хотя тут же установили сходство с парой зэков, вышедших год назад по прошению о помиловании. Но отпечатки пальцев не совпадали. На второй день расследования дело затребовало областное территориальное управление СКР, а еще через два дня – центр. Запрашивали по базам данных Дагестана, Осетии, Кабардино-Балкарии, посылали запросы в Армению, Азербайджан и Грузию…

Вика всю неделю пребывала в прострации. Павел был при ней неотлучно, никого другого Вика видеть не могла. Павел объяснял Катюне, Ане Трофимовой и другим, что приезжать пока нельзя. Следаки появлялись ежедневно, опрашивали Вику и Павла, и только при них у Вики на лице появлялось осмысленное выражение.

Телохранитель Скляра, убивший снайпера, сидел в СИЗО по подозрению в превышении полномочий службами частных охранных предприятий. «Вашего шефа уже убили, когда вы открыли огонь», – твердил ему следователь.

Следаки отрабатывали параллельно две версии: убийство по сговору, для чего таскали на допросы Володю и всех остальных молодцов в шапочках, и убийство из-за лесной войны, снова допрашивая Володю, заставляя его вспомнить напавших на него в марте. Заказное убийство лесными партизанами стало рабочей версией. Выполнил его, похоже, профессиональный киллер, не местный, скорее всего – бывший зэк одной из закавказских республик, сбежавший или выпущенный, перебравшийся на север, в Россию, и примкнувший за бабло к партизанам. Александровы и Трофимовы считали эту версию правдоподобной.

Вика открыла двери дома даже не на девятый, а только на сороковой день. Пригласила маму с Португаловым, Эдика и Аркадия из «Квантума», Александровых и Трофимовых и еще двух своих подруг. Павел не отходил от Вики, было видно, что горе еще больше сблизило их. Павел сам принял решение не приглашать свою мать. «Ведь ты же его жена», – сказал он Вике, а та, уткнувшись Павлу в колени, снова заплакала. Павел обнимал ее, как маленькую, а Вике казалось, что ее обнимает Платон. Она смотрела на Павла, понимая, что будет цепляться за него всю жизнь. Будет делать все, чтобы остаться рядом с ним. Павел стал для нее продолжением Платона.

Глава 33. Новые расклады

В начале августа Павел улетел в Лондон, сказав Вике, что помолвку они с Машей, конечно, отложат. Вике было все равно, ни о какой Маше думать она не могла. Ее мучило только одно – что Платон ушел из жизни, так и не примирившись с сыном. Говорить об этом с Павлом она тоже не могла. Скорее всего, Павел и не понял бы, какое значение для Вики имеет теперь его ссора с отцом. Да и не было ссоры, они просто не успели понять друг друга. Но с этим уже ничего не поделать, и мучиться этим бессмысленно.

Вика ходила на допросы, а к ней домой зачастил Стас Беляков. Следователям Вика повторяла все то же самое, что сумела рассказать им в первый после убийства день. А Белякову твердила, что в отношении холдинга пусть он договаривается с Павлом и Эдиком, младшим партнером Платона. Стас предложил ей переоформить личные акции Платона в холдинге на нее и тут же выкупить их. Вика бросилась звонить Павлу, плохо понимая, имеет ли она право продавать эти акции. Павел предложил Белякову приехать в Лондон. Отзвонился сообщить Вике, что против продажи акций он не возражает. Ему они не нужны, он к ним отношения не имеет и иметь не хочет, это Викино наследство, а холдинг… Что холдинг? Не более чем один из активов отца. Вика продала акции Белякову и отдала Павлу половину денег.

К осени ее перестали вызывать на допросы. Володю и Аркадия тоже больше не дергали в СКР. Следствие явно зашло в тупик. Колю и Александрова это не удивляло. Не последнее заказное убийство, которое никогда не будет раскрыто. Даже если установят личность снайпера, тот никаких показаний уже не даст. Лесных партизан тоже не расколют. А Платона все равно не вернуть.

Стас требовал, чтобы Вика определилась и с «Квантумом». Ведь «Квантум» – тоже акционер холдинга, кто будет его представлять? Эдик, младший партнер Скляра по формальному признаку? Стас же понимает, что Эдик в «Квантуме» – никто, это хозяйство Платона. А значит, теперь Викино. А он не может собрать ни одного совета директоров. Это было уже выше Викиного понимания, и она помчалась к Павлу.

Павел позвонил ей, едва она вошла в свою квартиру на Manchester square. Как и Катюне, ей претили и Knightsbridge, и Belgravia. Две спальни и угловая гостиная с огромными окнами. Платону квартира всегда казалась неприлично тесной и бедноватой, а Вике было в самый раз. «Да, – сказала она Павлу, – ужин, конечно. Через час где-то, хорошо?»

Она отправилась в ресторан Сecconi’s в одном из переулков Piccadilly пешком. С Платоном они, конечно, вызвали бы шофера. Вернее, машина просто дежурила бы под окнами…

Маша не произвела на нее особого впечатления. Девочка как девочка. Темно-синее платье-футляр, босоножки без чулок осенью, как это принято в Лондоне. Видно, что неглупа, в меру воспитанна. Маша немногословно отвечала на Викины вопросы об учебе, о маме и сестре. Вике казалось, что она то ли стесняется, то ли боится произвести неправильное впечатление. Павел что-то спросил Вику о ее фонде. Она решила, что можно больше Машу в расчет не принимать, и принялась рассказывать Павлу о своих встречах с Беляковым. Что ей делать с «Квантумом»? Кажется, у Эдика, у Аркадия и еще у кого-то есть свои доли, но восемьдесят шесть процентов – это компании Платона. Она не может и не хочет в этом разбираться. Беляков требует, чтобы компании – номинальные держатели акций – определились, кто представляет акции Платона в холдинге, где у Белякова все застопорилось. Павел отвечал, что и он не в силах с наскока дать готовое решение. Вика не понимала почему, когда Беляков прилетал к Павлу в Лондон, они не решили все вопросы. Павел задумался – действительно, не очень понятно, почему всего два месяца назад Белякова заботили только личные акции отца в холдинге. Хотя, даже если бы Беляков тогда затеял разговор о «Квантуме», Павел все равно не стал бы детально разбираться во всей сложной структуре. Какие из компаний «Квантума» держат акции холдинга, какими договорами они связаны, – все это надо изучать, вникать в бумаги. Это огромная работа, у него на это нет ни времени, ни своих юристов.

– Я вообще структуры отцовского бизнеса толком никогда не знал, – повторял Павел.

Вика впервые с досадой поняла, что Павел никогда и не хотел этого знать.

– Павел, я же тебе говорила… На Сардинии, за месяц до… Платон считал, что ты просто обязан разобраться – что нужно, что не нужно из активов, которые он собрал… Что будет ядром корпорации в двадцать первом веке. Да, он сказал именно так.

– Вика, у меня своя работа. Может, лет через пять я и был бы готов заняться активами отца, но не сейчас. Чтобы разобраться, я должен сейчас все бросить и вникать в каждую компанию отдельно. Три машиностроительных завода, два металлургических, страховая компания, банк. Маруся? Ты хочешь переехать в Россию? Мы с Машей в Россию переезжать не хотим, понимаешь? Как отсюда я могу принимать какие-то решения?

– Я не знаю – как. Я знаю только, что мы не имеем права все пустить прахом. Павел, я не знаю, что мне делать.

– Вик, может, все Эдику поручить? Ведь он у отца партнером уже сколько лет.

– Павел, я его плохо знаю! К тому же не понимаю, что я должна ему поручить. Что он должен делать? Что из «Квантума» – его, а что – Платона? Даже в этом надо разбираться. Это можешь только ты, а ты не хочешь… Тогда кто?

– А Константин Алексеевич Александров? – спросила Маша.

– Что Александров? – спросила Вика машинально, даже не поняв, с чего бы это Маша влезает в их разговор.

– Он же давний партнер Платона Валериановича, он мне сам рассказывал, и Павел тоже.

– И при чем он тут?

– Погоди, – вмешался Павел, почему-то усмехнувшись. – Если бы он согласился заняться отцовским хозяйством, ты бы как к этому отнеслась?

– Не знаю… Нет, знаю. Пожалуй, он единственный, кому я бы могла доверить абсолютно все. И ему ничего не надо объяснять… А ты думаешь, он согласится? Зачем это ему? Сам сказал, что это огромная работа, ответственность.

– Ну так, может, стоит спросить? – снова с усмешкой произнес Павел. – У него есть люди, финансисты, юристы. Ты права, ему можно не ставить никаких задач, он поймет, кто, что и как. Конечно, при условии, что ты ему доверяешь. Ты ему доверяешь? Это же миллиарды!

– Александрову? Конечно! Он для меня образец порядочности…

– Уверена?

– Павел, почему ты спрашиваешь? Если говорю, значит, уверена. Я вообще всегда считала, что он лучший из друзей Платона.

– Вот именно, – снова вмешалась Маша, взглянув на Вику в упор, потом перевела глаза на Павла. – Он помогает людям просто так. Всегда выполняет, что пообещал. Или я ошибаюсь?

Вику покоробило, что какая-то Маша, пусть даже и прожившая с Павлом больше года, позволяет себе высказывать мнения по вопросу, который ее вообще не касается. Глупое желание похвастать, что она знакома с самим Александровым? Ни для кого не секрет, что тот вывез ее с матерью и сестрой в Лондон. Ну так что из этого? Павел молчал.

– Вика, ты вообще как? – спросил Павел, меняя тему разговора, и Вику это снова покоробило.

Ей не нравился этот разговор при всей разумности предложения переложить вопросы наследства Платона на Александрова. Этот Машин напор… А вопросы Павла – уверена она или не уверена? Что-то тут было не так. И главное – Павел явно не хочет говорить на эту тему…

– Отхожу понемногу. Собираюсь делать благотворительную елку в Лондоне. Не знаю пока, есть ли у меня на это силы, да и желание, если честно. Просто стараюсь себя чем-то занять.

Остаток ужина они болтали просто так. Маша больше помалкивала. Сказала лишь, что если Вика захочет, то она сама, да и мама, с удовольствием ей помогут. Вику это снова покоробило. Вспомнились слова Платона о хваткой девице… Вика редко подпускала к себе случайных людей.

Павел с упоением говорил о своей работе, о нравах в Merill Lynch. Времени на жизнь не остается, но ему нравится этот ритм. Лишь бы Маруся выдержала. После Нового года начнутся бесконечные командировки, его определили на сделки на Балканах.

– Вик, а что у отца за бизнес на Сицилии?

– Толком не знаю, какая-то торговля вином и объединение мелких производителей во что-то крупное. Он еще, кажется, собирался упаковку возить со своих комбинатов из России.

– Мне звонил кто-то оттуда, я сказал, что пока не готов к разговору. Не уверен, что вообще буду когда-либо готов. У отца такая громадная империя, разобраться непосильно. У нас с Марусей, – так и сказал «у нас с Марусей», – другие приоритеты. Надеюсь, ты не считаешь это… неправильным по отношению к отцу?

– А разве что-то изменится от того, что я считаю? Как я могу примириться с тем, что Платон видел тебя своим преемником, а ты им становиться не собираешься? Но ты вправе жить собственной жизнью.

Вика извинилась и вышла на улицу покурить, хотя курила крайне редко. Прошлась по переулку, постояла на углу. Не меньше всего остального ее раздражало это «Маруся». Неуместно ей, вдове Платона, тыкать в глаза своей нежностью к этой девице. Курить не хотелось. Возвращаться в ресторан тоже не хотелось. Ничего не хотелось. Она вернулась, подошла к столику, заставила себя обнять Павла за плечи.

– Я понимаю тебя… – Она хотела добавить, что Павел всегда будет ей самым родным человеком, но при Маше говорить такое совсем уж не хотелось. – Правда, от этого понимания не легче. Не могу избавиться от ощущения, что мы оба предаем его… Я же тоже не в состоянии заниматься его наследством. И не только потому, что мозгов не хватает. Мне неприятно думать о его бизнесе, точнее, я не могу…

Вика умолкла, посмотрела в окно.

– Этот бизнес его, в сущности, и убил, – с трудом произнесла она. – Может, поэтому мне и денег никаких не надо и желания нет в нем разбираться. Не могу себя заставить. Но не отпускает мысль, что мы можем пустить прахом все, что он создал. Наверное, действительно, лучше Александрова нам человека не найти.

– Если ты так считаешь, – ответил Павел.

Вику снова резануло.

– А ты считаешь по-другому? Ты знаешь Александрова?

– Ну не так, как ты, конечно, но я не возражаю. Ты не обижайся, Вика, но мне никакой «Квантум» не нужен. Да, память отца, но и только. Я в Merill Lynch с утра до ночи пропадаю, с Машей мы вместе только в выходные, времени катастрофически не хватает. Эта работа выжимает все. О бизнесе в России, который убил отца, я так же, как и ты, думать не могу. Вообще о стране, которая его убила, не могу думать. Пусть Александров на пару с Эдиком разруливают. А бизнес на Сицилии я бы просто продал местным папиным партнерам.

– А виллу на Сардинии? – не без подтекста спросила Вика.

– Она твоя. И замок на озере Гарда – твой. Решишь продавать – твое решение. Захочешь поделиться с нами – скажем спасибо.

– Сардинию не продам никогда. Там мы провели последний отпуск. За месяц до его гибели. А замок на Гарде продам точно, я всегда в нем задыхалась от помпезности. Половина денег, конечно, твоя.

– Вы позвоните Константину Алексеевичу, когда вернетесь в Москву? – снова вмешалась Маша.

– Маша, а ты уверена, что мне нужны твои напоминания? – не выдержала Вика. – Завтра позвоню. И сразу после этого – Эдику. В Лондоне тоже есть телефоны.

– Отлично, – сказал Павел, сделав вид, что не услышал Викиной реплики.

Ни Александров, ни тем более Эдик не возражали против того, чтобы совет директоров «Квантума» уполномочил их представлять интересы компании в холдинге. Александров добавил, что подключит своих юристов. Вика решила, что выполнила задачу, ради которой она прилетела в Лондон.

Через месяц Александров из газет узнал, что общее собрание акционеров приняло решение продать холдинг австриякам. Опешив, он набрал Белякова с требованием немедленно приехать и объясниться. На это Беляков холодно заявил, что у него плотный график, и если Александрову так необходимо его видеть, он может приехать завтра к восьми вечера. Минут сорок найдется.

– Стас, как это ты собрал собрание акционеров без меня? – Александров был взбешен и с порога перешел на «ты».

– Константин, вы решили перейти на «ты»? Не возражаю… А при чем тут ты? У Русмежбанка двадцать пять процентов в холдинге, и банк представлял на общем собрании я, твой первый зам.

– А «Квантум»?

– Эдик.

– У нас с Эдиком – доверенности от «Квантума» представлять его интересы в отношении третьих лиц. Включая холдинг.

– И что?

– Так у него доверенность от двух учредителей «Квантума», а от остальных – у меня. Так Виктория решила. Можно подумать, для тебя это новость.

– Эдик представлял весь «Квантум». Если превысил полномочия, вы с Викторией можете разбираться с ним сами. Меня лично все устраивает. А тебя – нет? Из-за чего сыр-бор? Мы продаем холдинг за три миллиарда.

– Ему цена – пять.

– Это Скляр себя в этом убедил. Три миллиарда – хорошие деньги.

– А как же «Глянец»?

– Да я вообще этот проект обсуждать не хочу. Фантомные боли Платона Скляра. Австрийцам проект нравится, вот пусть они на пару с MeadWestvaco его и докручивают.

– Распродаешь по дешевке испанское наследство?

– Можешь начать за него войну. Что мешает, у тебя же есть доверенность. Ты много понимаешь в лесе? Я не больше твоего. Мы финансисты, а не промышленники.

– Стас, это разбой.

– Тебе что именно не нравится? Что я принес в Русмежбанк почти ярд? За те пятьсот миллионов с хвостиком, что ты вложил в холдинг три года назад.

– Понятно. Еще ярд «Развитию», а Эдик в «Квантуме» пусть пилит остальное.

– Эдик много не спилит, у нас против вложения в «Глянец» стояли сейфовые векселя «Квантума». На наши двести пятьдесят.

– Так вы же в капитал вошли, откуда векселя «Квантума»?

– Подстраховались. Мы же миноритарием в холдинг шли. С Платоном миноритарием быть – это как? По условиям договора о векселях – форс-мажор, Константин. Смерть Платона – это форс-мажор! «Квантуму» пришлось их выкупить за два конца. По расходам «Квантума» на войну мы тоже сальдо с Эдиком свели, это еще сто пятьдесят. Минус холдинг, плюс барахло, что Платон на холдинг накупил. Его австрийцы хотят продать, и правильно. Оставят себе только комбинаты и «меловку». От продажи этого барахла, которое Скляр собирал, себя не щадя, нам будет капать по двадцать пять процентов.

– Кому «нам»?

– Десять банку и пятнадцать «Развитию».

– Да… Здорово вы на Эдика наехали.

– Как умеем, – равнодушно ответил Беляков.

С неделю Александров отходил от этого разговора. Коля уговаривал его, что ребята из «Развития» раздербанили холдинг, конечно, по-разбойному, за Скляра обидно, конечно. Но ни они сами, ни банк от продажи холдинга ничего не потеряли. А что с ним без Платона делать? Александров не мог с этим ни согласиться, ни смириться. Хотя едва ли мог что-либо изменить.

Глава 34. Без носа

Спустя еще пару недель Беляков собрал совет директоров банка и завел разговор о дополнительной эмиссии. Банк растет, как на дрожжах, надо дальше набирать темп. Деньги от продажи холдинга должны работать. Нужны крупные инвестиционные проекты, которые подтянут новые деньги.

– Это только Сбер, – излагал свою новую идею Беляков. – Банк огромный и бестолковый. Крупных проектов – масса, но все сырые. До ума доводить некому, а у нас спецы-инвестиционщики. Они проекты структурируют, а финансируем мы совместно. На каждый наш полтинник Сбер кладет рубль. Плюс мелкие бонусы – все наши нынешние корпоративные клиенты получают от Сбера зарплатные проекты для своих сотрудников. Кругом синергетика!

Александров с Колей были против: звучит, конечно, складно, но Сбер из проектов будет скидывать им одно фуфло. Заманюнька с зарплатными проектами в лучшем случае останется заманюнькой, в худшем – станет троянским конем. За эти зарплатные проекты Сбер потом переманит корпоративных клиентов Русмежбанка и на остальное обслуживание.

– Вы так считаете, а мы считаем по-другому, – с тем же холодным равнодушием произнес Беляков.

– А это решение, между прочим, принимается простым большинством голосов, – внезапно прозвучал голос Чернявина.

– Мертвые заговорили?! – не удержался Коля. – Вы-то что понимаете в банковском бизнесе?

– Не меньше вашего, – Чернявин произнес это таким тоном, что поморщился даже Беляков.

– Не простым, а квалифицированным большинством, – возразил Александров. – Речь идет о допэмиссии.

– Речь идет о кредите, – медовым голосом произнес обычно безмолвный вице-президент, подручный Белякова. – С возможностью обмена его на акции. Это решение не требует квалифицированного большинства.

Стас сделал вид, что не расслышал этой подачи.

– Сбер дает кредит, а мы продаем ему опцион последующей конвертации кредита в акции банка. Последующей. Как обычно, в горизонте двух-трех лет, – проникновенно объяснил он Александрову с Колей.

– А что вы, Константин Алексеевич, нервничаете? У нас остается тридцать восемь, у вас – тридцать семь процентов. Все при своих, – не мог угомониться Чернявин.

– По какой цене, Стас? – спросил Александров.

– Исходя из оценки в семь. Я говорил, что через год будет семь? Семь и есть. Сбер дает два триста.

– Побольше, чем вам Mediobanca предлагал, – опять не выдержал Чернявин.

– Собаке дали команду «голос», – произнес себе под нос Коля.

После этих слов началась свара. Чернявин орал на Колю, подручный Белякова ему вторил. Только Стас молчал, развалившись в председательском кресле, и, похоже, получал истинное наслаждение…

– На фига им Сбер в акционерах? – Коля зашел после заседания наблюдательного совета к Александрову.

Теперь у них не было смежных комнат. Колю после понижения в просто зампреда посадили этажом ниже.

– Абсолютно он им не нужен. Это значит, что они весь банк решили продать. Больше ничего это значить не может. Скляра нет, Беляков решил нас с тобой дожрать. Поехали по домам, Коль, я очень устал сегодня.

Еще через месяц сделку со Сбером закрыли. Кредит обменяли на акции банка не через три-четыре года, а практически мгновенно. Буквально на следующий день Стас внес изменения в состав совета директоров, куда вошел представитель Сбера. Еще через пару недель Беляков доложил новому совету, что акционер-миноритарий – промышленный холдинг «Турбины» – требует его выкупить. Тот самый холдинг «Турбины», который сидел в Русмежбанке со дня основания с пятнадцатью процентами акций, отдав их в управление Александрову. «Развитие» выкупило акции «Турбин» по цене вдвое ниже той, по которой кусок банка продали Сберу. У мальцов из «Развития» стало пятьдесят три процента, у Александрова с Колей – двадцать два. Сбер остался при своей четверти.

Мальцы шустро выводили клиентов из Русмежбанка в Сбер – ужимали ресурсную базу. В декабре решением квалифицированного большинства – «Развития» и Сбера – общее собрание акцинеров решило продать Сберу сто процентов акций банка. Исходя из оценки в четыре миллиарда, потому что упал собственный капитал.

Пригожин только разводил руками: еще полгода назад было семь, а сейчас четыре? Что такое? Но нарушений нет, так ведь? Пригожин скорбно утвердил продажу за неделю. Ходили слухи, что Сбер переуступил «Развитию» по дешевке якобы безнадежный кредит одной компании по производству минеральных удобрений. Дескать, Сбер не в состоянии его взыскать, а хрустко-медовым мальцам из «Развития» – раз плюнуть.

Александров с Колей создали банк шестнадцать лет назад, и еще три года назад он стоил почти семь ярдов. Они получили восемьсот миллионов на двоих, Александрову – пятьсот и Коле триста. Все произошло настолько стремительно, что Александров даже не успел вспомнить тот самый сон, в котором он остался то ли без банка, то ли без носа, то ли с носом…

Глава 35. Из небытия в небытие

Самым сладким занятием в Лидсе, в Западном Йоркшире, было для Чернявина даже не созерцание зубчатых башен, а воспоминание о том, как методично и споро они с Беляковым отжимали из банка этих подонков. Он еще предлагал Белякову иски к Александрову подать, даже набросал на бумаге – за что именно. Выходило на четыреста миллионов. Жаль, что Беляков счел его бумагу чушью. Подонки из-за его благородства получили вдвое больше ни за что ни про что. Хотя даже если б Стас и согласился, – ну, было бы у них вполовину меньше. Так они и этого не заслужили.

Потеряв банк, Александров слег, как ни крепился. Катюня вывезла его в Швейцарию. Он провалялся в клинике месяц со страшными головными болями, приступами тошноты, врачи опасались инсульта. Это была депрессия, совершенно черная депрессия. Смерть Скляра, скорость, с которой раздербанили дело Платона и его собственное… Константин был не в состоянии думать об этом и не мог запретить себе об этом думать. Ему казалось, что он провалился в небытие.

Для полноты картины полного развала Сережка сразу после зимних каникул бросил Финансовую академию, сообщив, что ему нужны деньги на учебу в университете Лос-Анджелеса, куда он уже подал документы. Он хочет снимать документальное кино – и точка. Об этом Александров с Катюней узнали уже в Швейцарии.

Не было сил слушать Катюню, верещавшую, что главное – уберечь сына от армии. Он уже не был так уверен, что это главное. Когда мигрень и тошнота отступали, он бродил по горам. В ту зиму снега в Европе не было. Он шел и шел в зимнем сумраке лесных тропинок, не глядя по сторонам, не видя ничего вокруг, и только выйдя на очередной обрыв, бездумно провожал взглядом безмолвные цепи горных хребтов, уходящих в небытие. В этом просторе растворялись остатки воли к жизни, обратно из небытия уже не вернуться. А может, воля к жизни ушла еще раньше, когда ее подменило стремление к благополучию и привычка к победам. Сын хочет благополучия на свой лад, но ради благополучия не сделаешь того, что сделал бы ради самой жизни. Хочет жить по-своему, а воли не хватает даже на то, чтобы просто жить. Армия научит его ценить жизнь такой, какая она есть.

Это был голос рассудка, а интуиция подсказывала, что ничему армия научить сына не сможет. Того, у кого в голове каша, а воли нет вообще, армия может только сломать. Если Сережу чудом примут в университет Лос-Анджелеса, это точно лучше весеннего призыва.

Катюня металась по гостинично-больничным покоям размером с вертолетную площадку и всплескивала руками – надо срочно в Москву, а как оставить мужа? Александров просил ее не метаться и не махать руками перед его носом, у него раскалывается голова. Хочет лететь к сыну – пусть летит, одному спокойнее. Сам он сына видеть не хотел. Он вообще не хотел ничего и все бродил в одиночестве по горам.

Самым невыносимым воспоминанием были слова Скляра – тогда, на даче, за несъеденными шашлыками. «Пока я жив, этому родству не бывать». Еще не давала покоя мысль, что убийцу Платона так и не нашли. Это было более чем объяснимо, но почему-то, когда Александров вспоминал об этом, у него начинался приступ головной боли.

Катюня вернулась из Москвы, переполненная новостями и сплетнями. Ловкачка Викуля продала свою виллу на озере Гарда! Крыша у нее отъехала окончательно, в Лондоне ей скучно, она пролезла в какой-то крутой английский благотворительный фонд, который оказывает помощь детям в Африке. Тоже мне, принцесса Диана.

Константин промолчал. Вика была единственной из них, кто выполнил честно все обязательства перед Платоном. Александрова почему-то мучило, что он не сохранил холдинг Скляра. Хотя он и собственный банк не сохранил. Получилось то, что получилось, и думать об этом совершенно бессмысленно. Но чувство вины перед Скляром возвращалось, и новый виток мыслей снова вызывал приступ адской головной боли.

Главной же новостью, по мнению Катюни, была помолвка Скляра-младшего с дочерью Чернявина. Александров не знал, как отнестись к этой новости. Прислушивался к себе и не мог понять. Павел оказался отличным парнем, Маша выходит замуж за мультимиллионера, в перспективе – одного из руководителей Merill Lynch или другого инвестиционного банка, в который он решит вложить свой капитал.

Он все накручивал километры по горам, день за днем, виток за витком, и осколки прежней жизни, царапавшие измученный мозг, крутились в голове так же, витками, по спирали… Александрову казалось, что он видит и слышит окружающее издалека, а сам… отлетел в мир иной. Какая, оказывается, изнурительная эта болезнь, депрессия. А он всегда думал, что это просто распущенность. А может, распущенность и есть. Врачи говорят, все в порядке, в бассейне он каждое утро по километру проплывает.

– Тебя это – что, тоже расстраивает? – спросила жена.

Александров обнаружил, что сидит в гостиной на диване, услышал невнятное бормотание телевизора, почувствовал запах Катюниных духов…

– Что «это»?

– Что Павел Скляр женится на девушке, которую в Оксфорде встретил?

– Нет вовсе. С чего ты взяла?

– С того, что именно отец этой девицы вместе с Беляковым тебя и сожрали.

– Очень верное и чуткое наблюдение, Катюня. Я тебя обожаю. Слушай, а давай шампанского выпьем? По случаю твоего возвращения.

– Можно подумать, ты скучал…

– Смотри, у нас, оказывается, шампанского полно. Две бутылки «Taittinger», откуда – не пойму. Знаешь, я тут залежался…

– И что ты предлагаешь? – мгновенно насторожившись, спросила жена.

– Не знаю пока. У нас полная свобода, Катюнь! Непривычно, да? Впервые в жизни, на двадцать втором году брака у нас – полная свобода. Мы можем целый месяц или даже два… Нет, два мы не выдержим… лететь, плыть, ехать… куда глаза глядят.

– И куда они у тебя глядят? – Катюня подлила себе шампанского.

– Куда скажешь. Что мы с тобой видели, в сущности?

– Давай поедем по замкам Луары.

– А запросто.

Какие замки Луары зимой? С другой стороны, чем-то заняться надо. Сколько можно прислушиваться к себе в ожидании возврата из небытия? Наемным менеджером он ни к кому не пойдет. Затевать новое дело в сорок шесть? Опять гробиться, к старости создать что-то грандиозное, чтобы снова отобрали? Скляр ушел, он остался, но как будто тоже умер.

Вот что мучило его на самом деле.

Александров набрал Колю. «Привет, старик! Что скажешь?» Коля сказал, что все, в общем, путем. Его уломали пойти вице-президентом в крупную государственную нефтяную компанию, готовить размещение акций на Лондонской бирже. После их молотиловки в банке работа – не бей лежачего, но все равно сидит до ночи. Видно, уже привычка. Компания предельно непрозрачная, как на листинг выходить – непонятно. Хотя инвесторы – народ циничный, с такими объемами и с такой крышей… – может, как раз все понятно.

– Занят, Кость, привычным делом. Оценка. Привел им Морганов, декор навести в проспекте размещения. Морганам начхать – прозрачно, непрозрачно. Комиссию заломили в два с половиной процента от продажи, вот и трудятся, оценку лабают. Помнишь Алистера Скотта?

– Помню. Он, что ли, опять оценивает?

– Ага. Опять летает в Москву, опять мы с ним квасим. Дежавю полное.

– Я тебе не рассказывал эту историю? Мы отланчевали тогда со Скоттом, помнишь, когда у нас пул кредиторов, где RBS был, заартачился? Помнишь?

– Помню, и что?

– Да ничего особенного. Мы отланчевали, и я поперся через весь город на следующее… рандеву, можно сказать. Там меня и застукали. Неужели не рассказывал?

– Где застукали?

– В ресторане рядом с Harrods. Катька с Викой входят, а я сижу с женой Чернявина. Незабываемый день.

– Могу себе представить…

– А, кстати, как она? Ты ничего не слышал?

– О ком? О жене Чернявина? Я вообще ее не знаю. И каким образом я мог о ней что-то слышать?

– Не знаю… Глупость сказал. Европа – маленький континент.

– Костя, – осторожно спросил Коля, – ты как себя чувствуешь?

– Считай, что здоров. Так вот, насчет маленького континента. Мы с Катюней решили, что пришло время нам его объездить до самых закоулков. Завтра-послезавтра двинемся.

– Куда?

– Сдуру согласился по замкам Луары прокатиться. Не представляю, куда зимой можно податься. Так, чтобы не напрягаться, не лететь целый день.

– Если меня спросить, я бы махнул в Шотландию. Холодно, так оно везде холодно, а там хоть вискарем согреться можно. Я бы в каждой вискарне останавливался. Начал бы с Glenfiddich в Speyside, а дальше уж точно куда глаза глядят… Пока глядят. А что ты вдруг про жену Чернявина спросил?

– Не знаю, к слову…

– Так я не дорассказал, ты меня с толку сбил… Этот Скотт… А он шотландец?

– Понятия не имею. Нет, Катюня захочет не виски, а высокого искусства.

– Тут я вам не советчик. Дуба вы дадите в этих замках Луары… Они ж неотапливаемые!

– Слушай, ты все же, может, договоришь? Ты начал что-то про Скотта.

– Ах, ну да! Мы с ним недавно тут квасили, он разоткровенничался… Именно про тот самый пул, в котором Mediobanca был. Ты на RBS думал, а это именно Mediobanca воду мутил. Наш с тобой дружок Скипа. Дескать, какие-то наши крупные клиенты перешли дорогу клиентам Скипы.

– Какие наши клиенты могли итальянцам дорогу перейти? Или он говорил, что это были не итальянцы?

– Говорил, что именно итальянцы.

– Алистер мне эту версию еще тогда в Лондоне пытался задвигать, а я ему сказал, что это полная лажа. Оборонщики, что ли, дорогу итальянцам перешли? Или лесопилки? Или винный проектик Скляра на Сардинии?

– Лажа или не лажа… А может, правда, Скляр? Ты что-нибудь знал про его бизнес в Италии?

– Ничего, практически. Что-то про виноделие.

– Скотт в детали не вдавался, но дал понять, что итальянцы это не приветствовали.

– А лифчик просто открывался… Все загадки рано или поздно разгадываются. Хотя это не загадка, а прямо конандрум какой-то. Чего там Скляр успел наторговать? И ни на что это теперь уже не влияет. Банка нет, Скляра тоже нет.

– Н-да-а… Зато есть Заяц, – привычно хохотнул Коля.

– Какой заяц?

– Тот самый, Дмитрий Андреевич! – Коля рассмеялся уже в голос. – Бывший кореш Александрова, бывший кореш Чернявина, бывший кореш Жмужкина, бывший уголовник… Прихожу, а он тут крутится, в этой компании.

– Нефтяником заделался?

– Какой из него нефтяник, управлением по логистике рулит. Начальник транспортного цеха. Все в друзья набивается. Считает, что мы должны друг друга держаться. Все-таки, как мы все удачно в кэш вышли, говорит. И вы с Александровым, и я подсуетился, картонный заводик свой пристроил. Чувствуешь? Мы с тобой теперь одного поля ягоды с Зайцем, оказывается. Только он круче. Он на нарах посидел, а мы с тобой – нет.

– Еще не вечер, Коля, не убивайся так.

– Ну, слава богу, жить будешь. А то уж засомневался. Пошел на поправку.

«Мы все удачно вышли в кэш… Мы с Колей и Заяц… Не только… Еще Вика, подонок Чернявин, Беляков. Только нет Скляра, нет банка, нет холдинга. Все вышли в кэш, а все, что у нас было, снова стало государственным. Интересно, будет в России когда-нибудь собственная глянцевая бумага? Или американцы с австрияками тоже государству продадутся… Да и неинтересно уже… Очень, очень далеко…»

Из дали своего небытия Александров видел прошлые драмы, как будто в перевернутый бинокль. Он с трудом вспоминал, что когда-то у него была другая жизнь. Точнее, просто жизнь. Неужели это он открывал ногой любую дверь в Белом доме, ходил в обнимку с вице-премьером, обдумывал разговор с Берлускони? Он еще раз сказал себе, что надо возвращаться, и тут же подумал: «а стоит ли?»…

Замки Луары действительно оказались тоскливыми, и он уговорил Катюню махнуть-таки в Шотландию, виски попить, проехать по Highlands, может, даже до Гебридов доехать. Правда, наутро после перелета он решил, что поторопился. Холод в этой Шотландии… Он валялся в кровати в отеле «Балморал» в Эдинбурге, просматривая газеты, и размышлял, не отсидеться ли им в отеле до весны. Рассмеялся, разозлился на себя и отправился бриться, включив телевизор. BBC News. Что? Он не ослышался? Хотел нажать на «стоп» и прокрутить еще раз, но сообразил, что это невозможно. А на экране диктор уже скороговоркой рассказывал о футбольном матче первой лиги. «Арсенал» против «Ньюкасл Юнайтед».

Александров, не добрив щеку, бросился к ноутбуку. Так, новости… Нет, не ослышался…

Он садился, вставал, смотрел на ноутбук, снова садился. На щеке подсыхала так и не смытая пена для бритья. Срочно надо выходить из небытия. Хотя бы ради Маши.

Глава 36. Мистер Хитроу

Здесь, в городе Лидсе, в Западном Йоркшире, Чернявин много думал. Среди прочего – о том, как хорошо бы по этому Лидсу прогуляться… Одному, на свободе…

Обманчивое опьянение свободой и подвело его полтора года назад. Кой черт понес его тогда в Европу? Считал, что обязан вернуть дочерей, которых лишили отца. Тогда это казалось важным.

В ту ночь в вагоне-ресторане они с душевным братаном Карло много чего друг другу поведали. Чернявину надо было излить свою тоску и ярость, и он говорил, не умолкая. Два рейдера отобрали кровный комбинат, на котором он ишачил с тех самых пор, как из армии вернулся. Один из них потом отнял и деньги, а второй – дочерей и жену. Выяснилось, что Карло был немного в курсе лесной войны в России и даже вроде слышал имена Александрова и Скляра. Газеты, сказал, читает, Россией интересуется. Да, Россией.

– Вот они… и есть мои главные враги, – приканчивая бутылку, заявил Чернявин. – С Александровым, который у меня жену увел, я почти посчитался… Но еще не до конца. Но посчитаюсь до конца. До самого, что ни на есть конца. Еще не вечер.

– Не вечер? – переспросил Карло. – Что это значит?

– Это значит, что пипец ему полный будет, когда время придет. Полный аллес капут!

– Понятно… Если жену увели, то за это полагается, – Карло выразительно провел пальцем по шее. – А за дочерей – вообще в бетон его закатать.

– Вот именно, – икнув, согласился Чернявин. – Все будет, и бетон, и… лесопилка.

– Какая лесопилка? – снова не понял Карло.

– Такая… На которой я его порубаю в щепки. Тынц-тынц-тынц… Ломтиками.

– Салями… – заржал Карло.

– Хороший ты мужик, Карло, – мечтательно протянул Чернявин. – И вино тут у вас хорошее. Давай еще бутылку закажем, я угощаю. А помнишь, как ты нас в Германии пивом поил? Эх, какие же мы были нищие… А ты, как фон барон, при деньгах… Хотя какие у тебя тогда деньги были. Разве что по сравнению с нами. Да мы и знать не знали тогда, что такое деньги! Ты вот мне скажи, ты деньги любишь?

– Люблю. Даже очень. А ты разве нет?

– Ну… Что деньги? Вот власть – совсем другое дело.

– А зачем она нужна, если не ради денег?

– Согласились… Ты это… В вине-то хорошо разбираешься? А то я не очень, врать не буду. Сам выбери, что получше, я угощаю.

– В вине? – усмехнулся Карло. – Разбираюсь. Официант! Какое у вас Brunello? Вот этот год, sì… принесите… А этот второй, что с ним будешь делать?

– С кем?

– Как ты его назвал? Ну только что. Ну который комбинат у тебя отобрал.

– Скл… кляр, – заплетающимся языком ответил Чернявин.

– Sì… точно, так ты и называл. Так что ты с ним делать собрался? Может, помощь нужна?

– А ты можешь? Как? – Чернявин даже отчасти протрезвел.

– Я многое могу, если помощь нужна моему брату. Нужна помощь? Что хочешь? В бетон закатать или на салями на лесопилке, – Карло снова заржал. – Вот это вино, да, именно… мм-мм, оцени.

Вагон-ресторан опустел, официанты убирали скатерти, выразительно поглядывая в их сторону, а они все беседовали. Договорились, что Чернявин переспит с мыслью, а Карло его разбудит пораньше, потому что ему сходить в семь утра.

Чернявин переспал без мыслей. В последнее время он напивался быстро. Ему снилось, как крестные отцы у него на глазах закатывают в бетон то Скляра, то Александрова. Те выбирались из бетонной жижи, их заливали снова, они опять выбирались, их снова закатывали в бетон… Очнулся, когда дверь купе с шумом распахнулась. В проеме стоял Карло со словами: «Пора завтракать и ариведерчи».

Карло был свеж, будто и не пил накануне. Сам он за эту затею браться, разумеется, не собирался. Но он – далеко не последний человек в Палермо и выберет для Гагарина лучшего парня. Загвоздка лишь в том, что Гагарин едет во Флоренцию, а у «лучшего парня» есть свои причины встречи в Тоскане не назначать. Лучше всего встретиться в Лондоне. Почему именно в Лондоне, Чернявин толком не понял, но это было неважно. Как раз все складывалось удачно, он же в Лондон все равно собирался. Тогда у него была надежда… Нет, была уверенность, что дочерей он непременно вернет.

– Прикинь, Карло! Я ж в Лондон через десять дней собрался! Надо же, судьба! Ща в Риме сойду посмотрю, что и как, завтра – в Венецию. Надо посмотреть, пока совсем не утонула. Поваляюсь чуток в ваших термах – больно мне термы под Венецией нахваливали. Потом на пару дней в Париж, а оттуда – в Лондон.

– Гагарин, ты, как в Риме сойдешь, купи местный телефон и мне номер сообщи. Я сам тебе позвоню, – сказал Карло и спрыгнул с подножки.

Карло позвонил через неделю – узнать, как Гагарин залечивает свои раны в термах и когда точно будет в Лондоне. Потом позвонил второй раз, сказал, что через четыре дня в баре лондонской гостиницы Novotel у Waterloo ровно в пять вечера его будет ждать «лучший парень». Отель многолюдный, рядом со станцией, потому и выбрали. Парень будет в красном шарфе и с картой Лондона. Зовут Анжело – ангел по-нашему…

Именно на встречу с Анжело Чернявин и направлялся в мерзком настроении на следующий день после встречи с Таней. Река под мостом, мутная толща воды, беспокойной и неподвижной. И город – холодный, враждебный. Эх, вот бы сейчас ему по Лондону прогуляться…

К удивлению Чернявина, Анжело неплохо говорил по-русски. Сказал, что работал с русскими, с украинцами. Собственно поэтому, ухмыльнулся он, в районы Италии, пограничные с Австрией и Словенией, предпочитает не показываться. Этим он рассказ о себе ограничил, добавив лишь, что он снайпер. Сказал, что вопрос куда легче будет решить в России. Чернявин удивился про себя – Скляр ведь постоянно мотается по Европе, и каким же это образом снайпер доедет до России со своими… инструментами. Но решил вопросов не задавать, а только слушать. Анжело назвал цену вопроса, которая Чернявина ужаснула. В России это стоило от силы десятку, ну, может, пятнадцать. Ну и тарифы у них в Европе! «Виза, паспорт, сами понимаете. Опять же пересадка на Украине». Чернявин не выдержал и спросил, на кой ляд нужна пересадка на Украине, на что Анжело только глянул на него выразительно, и Чернявин сообразил, что именно на Украине снайпер и соединится со своими инструментами. Видимо, у него с хохлами все схвачено. Анжело прочел его мысли и, хохотнув, добавил, что из Киева он вылетит как сопровождающий одного местного олигарха, с законным разрешением на ношение оружия.

Анжело достал портмоне. Вытащил фото. «Он»? Чернявин кивнул, даже не спросив себя, откуда у этого ангела фотография Скляра. Анжело нужен был адрес подмосковной скляровской дачи, которого Чернявин, конечно, не знал, но пообещал раздобыть к следующему вечеру, хотя и смутно представлял, как сделать это из Лондона. Он должен положить записку с адресом в конверт с указанным Анжело номером почтового ящика, post box, и бросить в любом почтовом отделении, какое по пути встретится. Кроме того, Чернявин должен был перевести Анжело половину оговоренной суммы. Это было как раз просто. Восемьдесят тысяч долларов. Значит, половина – сорок. Один звонок на Кипр – и ладушки.

Анжело положил перед Чернявиным записку с банковскими реквизитами и номером почтового ящика, который надо было написать на конверте. Банк был австрийский, а имя получателя ничего Чернявину не говорило. Вторую половину суммы Чернявин должен был перевести по тем же реквизитам в течение трех дней после исполнения поручения.

– Я дал вам свой план и свои условия. Но вы заказчик. Все устраивает или нет? Откорректируйте. Мы должны точно знать, что договорились. Не будем же на бумаге писать, – усмехнулся Анжело.

– На бумаге писать тут нечего. Разве что в трех экземплярах и третий – сразу в российское МВД, – развеселился Чернявин. – Да и корректировать тоже. Как именно вы выполните мой заказ – дело ваше. Задание вы поняли, я ваши условия – тоже. Плачу восемьдесят штук, сорок – завтра, остальное – после решения вопроса. Фото Скляра у вас есть. Адрес дачи я вам завтра отправлю. Поручение должно быть выполнено в течение месяца. Связь буду…

– No, – перебил его Анжело, – два месяца. Один месяц – я не говорил. Один месяц – нереально.

– Два месяца? А если он смотается? Лето ведь. Давайте все же месяц.

– Шесть недель, до конца июня. В июне ваши новые русские еще в каникула не едут.

– А если он… в командировку… того… Давайте все же месяц.

– Командировка – это несколько дней. Это моя проблема, – неприязни в голосе Анжело он тогда не подметил, но ведь была, была неприязнь. – Буду стараться, но гарантия – до конца июня. Надеюсь, это не принципиально.

– Столько ждал, подожду и до конца июня.

– Связь – это наш общий друг. Но до конца июня звонить не надо. Позвоните потом, если задание будет не сделано. Но оно будет сделано.

В конце июня Скляр был убит. Анжело, видимо, тоже. Долго они будут устанавливать эту личность «кавказской национальности». Молодец, Анжело, не поленился в Россию приехать. Профи… В Европе все было бы по-другому. Не факт, что охрана Скляра его бы там пристрелила. А взяли бы живым – еще неизвестно, как дело повернулось бы… Что ни делается, все к лучшему. Надо Карло позвонить. Где-то у меня тот итальянский мобильник должен все еще валяться. Дураков тут нет, с МТС набирать.

Чернявин полдня искал тот самый мобильник. Нашел, набрал единственный сохраненный в нем номер. В ответ залопотали что-то по-итальянски. Через пару часов набрал снова – с тем же результатом. Видимо, номера больше не существовало. «Может, и это к лучшему. Я же звонил? Звонил… А зачем я звонил? Потому что ту записку с банковскими реквизитами где-то посеял. Как я теперь вторую половину заплачу? Могу, конечно, на Кипре узнать, там реквизиты сохранились. Только зачем? Анжело нет, Карло смылся, хотя мы договаривались про созвон. Значит, и взятки гладки».

Теперь, год спустя, он думал, что если бы поумнел немного раньше, то не мечтал бы сейчас о прогулке по городу Лидсу в Западном Йоркшире. Если бы год назад был такой умный. Эта ошибка была даже хуже ошибки с Зайцем, та всего-то в двадцать миллионов обошлась.

Тогда Чернявин считал, что принял правильное решение, вполне логичное, почитывал газетки, посмеивался… Скляр пал жертвой им же затеянной лесной войны. Правда, оставалось опасение, что следаки выйдут на Потапова или Бояркина. А хоть и выйдут? Чего они там узнают? Что им померещилось, будто Чернявин хотел Скляра завалить? Хрень полная. Да и выйти на них у них пути нет. Они навряд ли даже будут искать того самого «партизана», что Скляра пристрелил. Бумажками обложатся, запросами и закроют дело, в первый раз, что ли? Нет, ну неужели Карло все это именно так с самого начала просчитал? Это как же надо понимать наши расклады! Вот бы снова с ним поговорить!

К осени Чернявин уже не вспоминал ни Анжело, ни Карло. Не до того было. Они на пару с Беляковым добивали гниду Александрова. Того хватил то ли инсульт, то ли инфаркт, и жена потащила его в Швейцарию. А Чернявин до самого Нового года крутился с прессой, сновал по министерствам, мотался в Центробанк, в Белый дом. Много было вопросов по поводу продажи такого значимого и масштабного банка. Журналисты доставали его вопросами, почему банк продали по такой низкой цене. Его департамент отбрехивался, что в банке была масса дыр по вине прежнего руководства. Это доказано оценкой, которую проводил PWC – Pricewaterhousecoopers. Цена, к сожалению, была справедливой.

К Новому году его департамент добил и этот вопрос. Стас Беляков выдал ему приличную премию, хотя – гад, мог бы кинуть с барского плеча и поболее. Но Чернявин решил не препираться, было ясно, чем это чревато. Лучше выпросить отпуск на подольше. Сначала он со своей молоденькой дурой махнул в Австрию на лыжах кататься. Как ему это дело понравилось! Он себе тогда слово дал – каждый год на лыжах ездить. Слово дал… Все под богом ходим. Вернулся на пару недель в Москву, чтоб Беляков не попрекнул, но уже начал мылиться в Лондон.

Сидя в своем крохотном кабинете, где за перегородкой секретарша с рыбьими губами молотила по компьютеру наманикюренными ногтями, он вспоминал свою первую поездку в Лондон, тяжкую встречу с Таней. Вспоминал, как стоял на мосту и смотрел на мутную, беспокойную и застывшую воду под мостом Waterloo, повторяя, что доделал первое дело и надо возвращаться ко второму. Решать вопрос с Танечкой.

Почему-то в британском посольстве долго тянули с визой. Как будто он год назад не получал предыдущую. И снова однократку дали, гады, хоть и на полгода. Билет он купил не на «Аэрофлот», а на British Airways… Он как сейчас видел ту картину.

Самолет приземлился и катил к пятому терминалу, а он переводил часы. Занятно: вылетел в семь и прилетел в семь с копейками. Ща на черном кэбе до отеля, поужинать, а потом – спать. Спать сколько сил хватит. Завтра отшопингуется по полной, а послезавтра возьмет машину и покатит в Оксфорд. Именно в Оксфорд. Найдет Лидку, потребует встречи с Машей. Таню пока травмировать не будет, ясно, что она на поводу у этих двух ходит.

Самолет подъехал к воротам, навстречу поползла труба. Стюардесса просила пассажиров оставаться на местах, пока их не пригласят к выходу. Из кабины вышел командир, долго переговаривался с кем-то по телефону. Стюардессы откатили наконец дверь.

В салон вошли трое полицейских в форме.

– Можно ваши документы?

Чернявин не понял, что обращаются к нему. Потом протянул паспорт.

– Вы арестованы. Руки…

Полицейский защелкнул наручники.

– Пойдемте. Пассажиров просим оставаться на своих местах. Стюардесса вас пригласит к выходу. Прошу извинить за задержку…

…Чернявина вели бесконечными коридорами, полицейский держал его за наручники, второй придерживал за плечо, третий шел сзади.

Его толкнули в боковой выход, повели по лестнице, сначала вниз, потом наверх. Еще один коридор, снова лестница. «В чем дело? Вы можете сказать?» – твердил Чернявин.

Они вошли в комнату, его подвели к столу, велели сесть. Дверь заперли изнутри, после чего сняли с него наручники. Стали брать отпечатки пальцев, приказывали плевать в пробирку, отщипали волос, сунув его в пластиковый пакет, потом велели встать, подвели к стене. Сняли анфас и в профиль. Потом еще раз.

– Господин Чернявин, вы арестованы по подозрению в организации убийства. Убийства господина… – полицейский заглянул в бумаги, лежавшие перед ним на столе, – …господина Склярина. Скляр. Господина Скляр.

– Скляра, – поправил Чернявин.

Почему-то ему тогда показалось, что это важно.

– Вы имеете право на звонок. У вас есть адвокат?

– Нет.

– Мы так и думали. Джек, пригласи адвоката.

В комнату в сопровождении полицейского вошла женщина лет тридцати пяти в темно-сером, плохо сидящем костюме.

– Это ваш адвокат. Мисс Лесли Прингл. Меня зовут Бенджамин Холл, мне поручено вести ваше дело. Сейчас доложусь начальству, и мы приступим к допросу. Алло? Мистер Хитроу с нами в участке пятого терминала. Сопротивления не оказывал. Не стоит вам дожидаться. Да, конечно, не здесь. Но бумаг все равно хватает… Что? Хорошо, босс.

Холл посмотрел на Чернявина и подмигнул ему.

– Извините, господин Чернявин. «Мистер Хитроу» – это ваше кодовое имя. Ваше настоящее имя, фамилия. Дата рождения… Место рождения…

– Я не убивал никакого Скляра. Я не знаю, о ком вы говорите.

– Минутку, я записываю ваши биоданные. Подпишите, что вы ознакомились… вот тут. Адвокат, объясните, если мистер Хитроу… простите, если вашему клиенту не ясно, что он должен подписать. Мистер Чернявин, вы подозреваетесь в том, что вступили в сговор с целью организации убийства гражданина России Платон Скляр. Вам понятно слово conspiracy? Вы признаете это?

– Не признаю.

– Вы знаете господин Скляр?

– Какой господин Скляр? Какой именно?

– Именно вот этот.

На столе появились фотографии Скляра.

– Мы встречались несколько раз. Давно. В Москве.

– Значит, вы знакомы с господином Скляром. У нас есть сведения, что в прошлом году, одиннадцатого мая, вы встречались в отеле Novotel Waterloo с человеком, которому вы поручили убить господина Скляра. Вы признаете это?

Чернявин посмотрел на тетку в сером костюме.

– Если вы хотите проконсультироваться с адвокатом, отойдите туда, за перегородку.

«Что я ей скажу?» – подумал Чернявин. А вслух сказал:

– Не признаю. И встречи никакой в отеле не знаю. Не помню такого отеля. Novotel? Может, я бывал там. Может, и выпивал у бара. Я никому ничего не поручал. Я не убийца.

Полицейский записывал его слова в протокол.

– Понятно. У вас есть компания на Кипре под названием… – он снова заглянул в бумажку.

– Нет у меня никаких компаний на Кипре.

– Значит ли это, что вы отрицаете, что вы бенефициар этой компании?

Чернявин снова бросил взгляд на адвоката.

– Отойдем? – спросила тетка.

Они отошли за стеклянную перегородку.

– Это ваша компания?

– Я ее продал два года назад.

– Вы, когда продали компанию, перестали быть бенефициаром?

– Я на другого человека… ну… перевел…

– В реестре компаний… Вы знаете, что такое реестр? Registry? Вам понятно это слово?

– Реестр, – машинально повторил Чернявин. – Понятно…

– В реестре есть ваше владение фирмой?

Чернявин перестал понимать тетку. Ну есть его владение фирмой в реестре или нет – какая разница?

– После продажи… Мистер Чернявин, вы меня понимаете?

– Да, после продажи.

– После того как вы продали компанию. После этого. После этого, мистер Чернявин, вы давали ей поручения? Директору компании вы давали поручения?

– По телефону только.

– Значит, в файлах банка сохранились бумаги, подтверждающие ваше право давать платежные поручения директору. Не стоит это отрицать.

Они вернулись к столу.

– Так у вас есть компания на Кипре? – спросил полицейский.

– Была, но давно уже. Я ее продал больше двух лет назад, кажется.

– Но вы по-прежнему связаны с этой компанией. Вы уполномочены подписывать в адрес этой компании поручения?

– Уполномочен.

– Вы были в Лондоне… – полицейский заглянул в бумаги, – …мая прошлого года?

– Не помню…

– Вы были в Лондоне, потому что вы вылетели рейсом… – полицейский рассматривал отметки в его паспорте. – Вы прилетели не из Москвы. Вот эта отметка, девятое мая прошлого года. Вы въехали в тот день в Великобританию. Откуда вы прилетели? Нет, это… вокзал. Вы приехали из Парижа, видимо, так?

– Не помню. Из командировки, наверное. Приезжал, да. У меня дочери тут.

– С кем вы встречались в Лондоне?

– Сказал же, с дочерью. Она в школе под Оксфордом учится.

– А кроме дочери?

– Хотел с ее матерью встретиться, со своей женой бывшей… Хотя, вообще-то, мы не разводились еще. Вот с ней хотел встретиться. Но не получилось.

– А еще с кем встречались?

– Еще? Ни с кем.

– Вы пересекли границу России… вот это… Это штамп России?

– Да.

– Границу России вы пересекли двенадцатого мая. Это вы вернулись отсюда. Расскажите подробнее, как вы провели три дня в Великобритании.

– Я же сказал. С дочерью встречался. С женой не получилось…

– В той поездке у вас была встреча с мужчиной в баре Novotel Waterloo? Вы это признаете?

– В каком баре? В Лондоне много баров.

– В отеле Novotel Waterloo.

– Не помню такого отеля.

Полицейские переглянулись.

– Ну что, поедем к нам? – спросил тот, который задавал вопросы.

Второй кивнул:

– Мы тут теряем время.

– Нет, Джек, время мы пока не теряем, мы ждем багаж. А вот, кстати, и он.

Третий полицейский в сопровождении сотрудника аэропорта вошел в комнату.

– Это ваш чемодан? Распишитесь. Окей. Теперь откройте чемодан. Все вещи принадлежат вам?

– Да… Там нет ничего незаконного.

– Мы просто проводим досмотр, – второй полицейский быстро просмотрел содержимое чемодана, ощупал швы, – чтобы вы не сказали потом, что вам что-то подбросили. Нет, шеф, все в порядке. Ничего незаконного.

– Значит, можно ехать.

– Куда? – вырвалось у Чернявина.

– К нам, в полицию. Адвокат поедет с вами.

– Я иностранный гражданин, – воскликнул Чернявин. – Я требую российского консула!

– Мы оповестим посольство о вашем задержании. Консул, вероятно, захочет приехать. Но я это гарантировать не могу. Обычно они приезжают, – равнодушно ответил Холл. – Пойдемте.

– Почему вы не хотите тут все закончить? Мне нечего вам рассказать, я ни в чем не виновен. Мне завтра надо к дочерям ехать…

Снова защелкнули на Чернявине наручники, повели по коридорам. В машине, как положено, усадили между двумя полицейскими. Адвокат и третий полицейский сели во вторую машину.

В участке Чернявину снова задавали вопросы о его фамилии, гражданстве, о том, был ли он в Лондоне прошлой весной. Он отвечал чуть увереннее.

– Я требую российского консула. Он должен меня защищать, а не ваш юрист. Откуда я знаю…

– Мы известили русское консульство о вашем аресте. Их представитель прибудет, когда посчитает необходимым. Сейчас суббота, вечер. Я повторно задаю вам вопрос, на который вы отвечали в аэропорту. Возможно, вы вспомнили детали вашей прошлой поездки в Лондон.

– Я вообще отказываюсь отвечать на ваши вопросы. Я не понимаю английского. Немножко понимаю, и только.

– Окей. Вам нужен переводчик. Придется отложить допрос до утра. Говорил же я шефу, что не нужно ничего дожидаться, – обратился Холл ко второму полицейскому. – Вызывай конвой.

– Отпустите меня! – вырвалось у Чернявина. – Я не хочу тут… ночевать. Я завтра сам к вам… Паспорт оставьте и отпустите.

– Увы! – произнес Холл. – Вас могут допрашивать на вашем родном языке, у вас есть такое право. А переводчика в десять вечера мы не найдем. Тут, в участке переночуете. Не так комфортабельно, как в отеле, но все же не тюрьма. Мисс Прингл, завтра в десять?

В камеру Чернявину принесли кока-колу, воды, два сэндвича и сморщенное яблоко… Этого не может быть. Чернявин не мог поверить, что он в Лондоне, в камере. Ему тут всю ночь торчать, до завтра. Завтра должен приехать консул. А вдруг эти сволочи в консульство не позвонят? Тогда он ничего не будет говорить. Но за ночь все равно надо придумать, как выпутаться. Главное – вспомнить все поточнее. Нет у них ничего и быть не может. Нет у них ничего. Анжело мертв… Тогда почему они его приняли? Что у них на него есть? Наверное, каким-то образом пронюхали, что он деньги с Кипра переводил тогда. Ну и что? Это ничего не доказывает. Мало ли кому он деньги переводит и за что? За ночь он все придумает. Чернявин не заметил, как провалился в сон.

Наутро следователь положил перед ним фото Анжело.

– Вам знаком этот человек? – Переводчик, с виду – русский, перевел вопрос.

– Нет.

– Вы отрицаете, что с этим человеком вы встречались прошлой весной в баре?

– Не помню… Там много было народа.

– Ну что? – следователь взглянул на второго полицейского в форме. – Покажем кино мистеру Хитроу? Попрошу адвоката сесть рядом, мы сейчас посмотрим одну видеозапись.

Полицейский повернул к ним монитор компьютера. На экране возникло лицо Чернявина. Изображение замелькало, остановилось, и пошла запись. Раздался его смех.

«…На бумаге писать тут нечего. Разве что в трех экземплярах и третий – сразу в российское МВД. Да и корректировать тоже. Как именно вы выполните мой заказ – дело ваше. Задание вы поняли, я ваши условия – тоже. Плачу восемьдесят штук, сорок – завтра, остальное – после решения вопроса. Фото Скляра у вас есть. Адрес дачи я вам завтра отправлю. Поручение должно быть выполнено в течение месяца. Связь буду…»

На этих словах видеозапись прервалась.

– Вы узнаете себя? Это ваш голос?

– Возражаю, офицер, – вмешалась адвокат. – Запись явно смонтирована. Нет ни начала, ни конца.

– Вы правы, нет ни начала, ни конца. Нет видеоизображения собеседника мистера Хитроу… простите, Чернявина… Вероятно, именно собеседник и делал эту видеозапись. Ваше возражение отражено в протоколе. Но запись не подвергалась монтажу, она просто обрезана. Разумеется, мы направим ее на официальную экспертизу, и вы будете ознакомлены с результатом. Мистер Чернявин, так вы узнаете себя на записи?

– Это не я, не я это! У вас там и не видно ничего. Мужик какой-то. Может, и похож на меня. Но это не я.

– Экспертиза это установит. После этой встречи вы переводили кому-нибуль деньги из Лондона?

– Не было никакой встречи. И из Лондона я никому ничего не переводил. У меня и счета тут нет.

– А из других мест? С компании на Кипре?

– Я не помню.

– Вы отправляли какие-либо письма во время приезда в Лондон весной прошлого года?

– Нет, не помню.

– Это ваш почерк? – полицейский положил перед Чернявиным и адвокатом конверт. На нем от руки был написан адрес почтового ящика и почтовый индекс. Полицейский достал из конверта бумажку. На ней Чернявин записал адрес дачи Скляра.

– Я не знаю, что это.

– Это конверт и записка. Надписи на них сделаны вами? Это ваш почерк?

– Похож на мой, но я не уверен.

– Вот вам бумага. Пишите то, что я буду диктовать. «The rain in Spain stays mainly in the plain».

– Я не умею писать по-английски. И вообще я не знаю, правильно ли переводит ваш переводчик! Я требую вызвать российского консула.

– У вас будет возможность встретиться с российским консулом, я еще раз вам повторяю. Когда – это зависит не от меня. Переводчик должен переводить правильно. Он дал присягу, что в состоянии правильно переводить. Вам показать? Вот.

– Я не понимаю, что тут написано.

– Тут написано, что переводчик в состоянии делать перевод этого интервью.

– А откуда мне должно быть это понятно?

– Придется поверить мне. Главное, что это понятно вашему адвокату и будет понятно судье. У вас есть еще вопросы о переводчике? Нет? Вы только что заявили, что не умеете писать по-английски. Как же вы записали эти названия и имена? Название банка и имя получателя.

– Так это не я писал. Почерк похож, но и только.

– Хорошо. А по-русски вы умеете писать?

Полицейский порылся в своих бумагах.

– Не знаю, что тут написано, но по-русски, – он протянул Чернявину листок бумаги. – Перепишите, пожалуйста.

Чернявин взглянул на листок. На нем от руки было переписано из букваря «Мама мыла раму. Мама мыла Машу. На столе стоит тарелка картошки и стакан молока».

– Переписали? – спросил Холл. – Теперь перепишите содержание записки из конверта. Просто перепишите. Понимать не обязательно.

Вечером того же воскресного дня Чернявина перевели в тюрьму. На следующий день к нему пришел заместитель консула. Сказал, что о его аресте по подозрению в убийстве Скляра написали все газеты. И в Лондоне, и в Москве. Даже по BBC крутили в новостях. Чернявин попросил консульского мужика связаться с Зайцем, передать, что тот должен найти ему английского адвоката. Консульский сказал, что передаст, но что адвокат Чернявину вряд ли нужен: российская сторона уже готовит запрос на его экстрадицию.

На другой день на допросе Чернявин заявил, что россиянин, совершивший правонарушение на территории иностранного государства, подлежит передаче правоохранительным органам Российской Федерации по их запросу в соответствии с заключенными международными договорами. Бенджамин Холл ответил, что если из России придет какой-нибудь запрос, с ним будет разбираться Служба королевских прокуроров. А он пока будет разбираться с Чернявиным. Хотя у того есть право ничего не говорить.

Суд состоялся через полгода. Рекордно быстрые сроки, по меркам Англии, как сказал адвокат, которого Чернявину нашел Заяц. Он же организовал и запрос Генпрокуратуры об экстрадиции, но суки англичане на запрос положили большой с прицепом. В судебном заседании Чернявин продолжал отрицать свою вину. Разговор на видеозаписи – это они просто спьяну дурачились с мужиком, с которым в баре же и познакомились. Сорок тысяч он переводил, да. Этот перевод никакого отношения к делу не имел. Нет, он забыл, кому и за что переводил эти деньги. Признает, что вспомнил про эту компанию со счетом в Австрии, только когда ознакомился с материалами дела. Полностью подтверждает показания получателя, которые получатель дал австрийской полиции о том, что ни получатель, ни Чернявин друг с другом не знакомы. Он видел, что это покоробило присяжных, но они с адвокатом решили, что терять им нечего. Лишь бы не пожизненное.

Чернявину дали двадцать пять лет. Приговор вступил в силу через месяц, и его перевели из лондонской тюрьмы в тюрьму города Лидс, в Западном Йоркшире.

Глава 37. Свадьба по-итальянски

– Ты чемодан укладываешь? Только же приехали! Что случилось? – Катюня вошла в номер, наплававшись в бассейне, и, не дождавшись ответа мужа, стала набирать room service.

– Холод собачий. Я подумал, что виски ты не любишь, а Гебриды – это практически Заполярье. Ну их к лешему. Тебе разве не осточертела жизнь на колесах? Может, в Лондон прокатимся и – назад, в Москву?

– Тосты поджарьте до светлой корочки, поняли? А молоко обезжиренное… – Катюня повесила трубку. – Ты вдруг обо мне подумал? Что произошло?

Снова не дожидаясь ответа, Катюня прошла в ванную, принялась сушить волосы. Разговаривать при включенном фене было невозможно, и Александров продолжал кидать вещи в чемодан, лихорадочно пытаясь придумать, как объяснить жене, что им, точнее, ему, срочно нужно в Лондон. Ему надо увидеть Машу… Он не думал о Лиде, только о Маше. Искал причину, которая помогла бы убедить Катюню полететь в Лондон, и не находил.

– А впрочем, – Катюня вышла из ванной. – Мне действительно надоело колесить. По дому соскучилась, Сережка без присмотра. Могу себе представить, что там творится.

И они вернулись домой.

В Москве Александров закрутился, решал Сережины вопросы, приводил в порядок собственные финансы, до которых руки никогда не доходили. Сережке пришло письмо из Лос-Анджелеса – его приняли в университет. Хоть что-то сам сделал. Правда, тут же ушел в загул, и Катюня снова заискрила. Александров то вспоминал о Маше, то снова забывал. Почему она даже не позвонила? И Лида тоже. Хотя понятно… деньги-то теперь им не нужны.

Но это практическое соображение проскальзывало поверху. В глубине ворочалось другое. Он предал их. Тогда в Эдинбурге он поддался порыву – немедленно мчаться в Лондон, поддержать. Каково им было – узнать об аресте Чернявина из газет? Но не помчался, не помог, а теперь прошло три месяца. Ни Лида, ни Маша не позвонили. Значит, он им не нужен? Да нет, они решили, что он их предал.

Им с Катюней надо было отправлять сына в Америку в университет, а он не мог перестать думать о Маше. И эта мысль тянула за собой длинную цепь других, которые в суете никак было не додумать, не домотать до главного.

Сережа уезжает. Так мало он им занимался, почти не заметил, как тот вырос. Любил его, конечно, любил, а заниматься им никогда не умел, да так и не научился. Жизнь шла по накатанному: он делал свое дело, сын учился, семья была благополучной. Семьи и жизни Коли и Платона были скроены по тому же благополучному лекалу. Вот оно, стремление к благополучию, которое подменило волю к жизни.

Но тут появилась Маша, и его шибануло. Он слышал, что бывает по-другому, чем у них, у Коли Трофимова. И вдруг своими глазами увидел девочку – свою дочь! – выросшую в доме, где был только Чернявин и зашуганная, затравленная мать. Да, с этого все и началось. Маша ворвалась в его жизнь – живая, настоящая. И он сам не заметил, как увлекся. Хотел понравиться, приручить, даже покорить. Хотел понять ее, как никогда не стремился понять своего Сережку.

У него возник комплекс вины, мучительный внутренний раздрай. Катя и Лида… Маша и Сережа… Каждому из них чего-то он не додал, перед каждым по-своему виноват.

Он вскоре увидел Машу на годовщине смерти Платона, которую Вика отмечала в узком кругу, но с присущей ей элегантностью. Александров познакомил Машу с женой и с сыном, они поболтали на общие темы. Между собой обменялись лишь парой фраз. Весь вечер Маша не отходила от Павла, и это было почему-то неприятно. Он говорил себе, что ей просто тут не по себе, по-другому и быть не может – день памяти Платона, к убийству которого приложил руку тот, кого она считала своим отцом.

Катюня хлопотала все лето, готовилась к отъезду Сергея в Лос-Анджелес. Александров все чаще задумывался, насколько он сам нужен Маше. А она ему зачем нужна? Лиде по-прежнему звонить не хотелось. Вику выспрашивать было неловко, да она и бывала теперь в Москве только наездами. Решение пришло в августе, когда он узнал, что Чернявину вынесен приговор.

Маша не должна всю жизнь считать себя дочерью убийцы, тем более – убийцы отца своего будущего мужа.

Дозвониться до Маши он не смог – ясно, сменила номер, спасаясь от таблоидов. Лида так ни разу не позвонила… Сам он звонить ей не хотел. Не хотел звонить и Павлу. Он полетел в Лондон.

Машин телефон молчал, так что пришлось все-таки позвонить Павлу. Он в Лондоне, хочет видеть Машу… ну и Павла, конечно, если у того есть время. Павел был вежлив, но не более того. Сказал, что спросит у Маши и перезвонит. Александров не без нажима сказал, что ждет звонка от Маши. Два дня телефон молчал, и Александров стал уже тихо ненавидеть Павла, но звонить второй раз его ломало. Пришлось позвонить Лиде.

Лида сказала, что ждала его звонка, но не объяснила, почему не позвонила сама, раз знает, что он в Лондоне.

– Я хочу приехать к вам в Оксфорд, встретиться.

– Не знаю. Наверное, да, конечно. Раз ты приехал, чтобы с нами повидаться. Мне обязательно надо сказать, как я благодарна тебе. За все, что ты сделал для нас. Я сейчас особенно это оценила. Я всегда буду тебе благодарна.

Александров закипал. Ему не нужна Лидина благодарность, он приехал ради дочери, неужели непонятно! Лидины чувства перестали его интересовать двадцать лет назад. Или почти перестали. Что она пытается ему сказать? Он понимал только, что его не хотят пускать в Машину жизнь, а Лида продолжала произносить в телефон какие-то слова…

– …Но зачем тебе ехать в Оксфорд, если Маша уже собралась в Лондон…

– Я не понял, ты хочешь, чтобы я приехал или нет?

– Мы с тобой сможем увидеться в Москве. Я скоро туда вернусь. Машина свадьба пройдет, Таню устроим летом в университет, и я вернусь. У Машки свадьба в октябре, разве ты не знаешь?

– Допустим, знаю, но мы сейчас не об этом говорим.

– Таня подала документы в Pratt, это лучший художественный колледж в Америке. Я слышала, твой сын тоже в Америке учится?

– Да, но на западном побережье. Ты хочешь вернуться? Тебе не нравится в Англии?

– Я не могу дышать в одной стране с ним. Какая ирония, правда? Я – оттуда сюда, и он сюда. Да и по-житейски… Что мне тут делать одной?

– Почему Маша мне не звонит?

– Костя… Все так запуталось. Чудовищная, дикая история. Мы до сих пор еще в себя не пришли. Тут много чего было. У Маши был нервный срыв, она вообразила, что виновата перед Павлом. Сам понимаешь, что я пережила и передумала. Я по-прежнему к тебе очень хорошо отношусь, хотя, конечно, странно…

– По-прежнему? Лида, ты можешь сказать, что вы там себе надумали? Что «странно»?

– Нет, нет… Прости…

– Что «прости»? Ты можешь выражаться по-человечески?

– Ты встретишься с Машей, сам все с ней выяснишь. Ты приехал сказать Маше, кто ее отец? Другой причины я не вижу.

– Ты этого не хочешь?

– Костя, я уже ничего не понимаю. С одной стороны, ты, в общем-то, имеешь на это право. С другой стороны, не уверена, что станет лучше. Маша попала в такой переплет. Я уже не знаю, чему верить.

– Ты не преувеличиваешь? Насчет переплета? И в каком смысле «чему верить»?

– Я мать, Костя. Может, Маша по-иному к этому относится. Позвони мне, если захочешь, потом.

Маша позвонила на следующий день. Она приедет в Лондон в конце недели. Начало года, страшный замот в университете, а еще и свадьба на носу, но она приедет. Может, они втроем поужинают? Константин Алексеевич, она и Павел?

Александров терпел, стиснув зубы. Сказал как можно более спокойно:

– Маша, я многого не понимаю, что тут у тебя… у вас происходит. Давай мы в пятницу встретимся вдвоем, ты мне все объяснишь, а уж в субботу можно и втроем поужинать.

– Ну, если вы так ставите вопрос…

Маша ждала его в чайном лобби отеля Dorchester – как показалось Александрову, почти демонстративно суровая и сосредоточенная. Она сильно изменилась и выглядела старше своих лет, что было неудивительно. Тонкий оранжевый свитер и джинсы, заправленные в низкие сапожки без каблука со шнуровкой. Александров не узнавал в ней ту девочку в пуховике, которая поджидала его в «Кофемании» и захлебывалась словами, глядя с такой доверчивостью и надеждой. Худенькая, среднего роста, стильно одетая англичанка с русскими глазами и прозрачным свежим лицом. В глазах не было прежнего детского озорства, лукавства, но она не производила впечатления человека, попавшего в жуткий переплет. Спокойная, уравновешенная, с плотно сжатыми губами. Нет, есть она не хочет. Чай выпьет…

– Зачем вы хотели меня видеть, Константин Алексеевич?

– Посмотреть, как ты выросла… Узнать… Помочь, если надо…

– Узнать что именно? Как Павлу не давали прохода газетчики? Как весь банк шушукался за его спиной? Это тот Чернявин? Как то же самое происходило… да и происходит в Оксфорде? «Какой ка-а-а-шмар. Это что – ее отец?»

– Маша, я это понимал и понимаю, потому и приехал. Не понимаю только, откуда эта враждебность ко мне? Не понимаю, что пыталась объяснить мне мама. Не понимаю, почему ты сама не позвонила. Ты считаешь, я в чем-то виноват? – А вы, я вижу, так не считаете. Вы почему помогали маме? Для очистки совести, думаю.

– Маша, с чего ты…

– Константин Алексеевич, не валяйте дурака. Платили нам деньги, делали визы – зачем? Зачем вы это делали, если потом за нашей спиной высказали Платону Валерьяновичу все, что вы на самом деле о нас думаете? Что вы считаете и меня, и маму вторым сортом!

«Ах, вот оно что! Это, значит, Скляр мной прикрылся, когда сына пытался урезонить». Александров понял, что ему нечего сказать. Скляр, которого он всегда считал человеком жестким, но с собственным кодексом чести, в пристеночной ситуации сподличал. Сподличал по-мелкому, по-житейски. С кем не бывает.

– Маша. Платон…

– Ой, не надо! Не надо сейчас все валить на него! Это так удобно, его уже нет!

– Я не собираюсь ничего на него валить. Вообще, не собираюсь оправдываться. Это не в моем стиле. Но мне важно, чтобы ты знала правду. Идиотская ситуация… Платон приехал ко мне, спрашивал, что я знаю о тебе, о маме…

– И вы ему много чего наговорили.

– Это неправда.

– Павел, когда он приехал за неделю до… до того, как все случилось. Платон Валерьянович ему все передал.

– Я это уже понял. Но это неправда.

– А я вам не верю. И Павел не верит. Его отец… Да, он был очень непростой человек, все говорят. Но не подлый, не такой, как… Не подлый, короче. Зачем ему было врать, если вы не говорили, что я… подзаборная…

– Маша, не смей это повторять! Я не знаю, зачем он это сделал, и не хочу выяснять. Его нет, ты сама сказала! Ничего подобного я сказать не мог. Мне совершенно не важно, кто и как тебе передал это. Я был с Платоном честен. Как и с тобой сейчас.

– Не верю я вам, Константин Алексеевич. Допустим, вы говорили что-то другое. Но Платон Валерьянович вас услышал так, как услышал. Я тоже не могла в это поверить. Знаете, как для меня это было важно? Я ведь вам-то с самого начала поверила, когда еще… в «Кофемании»…

– А почему перестала верить?

– Почему? Так вы же всех снова предали. Это же я уговорила Павла, а потом Вику, чтобы они вас попросили заняться бизнесом Платона Валерьяновича. Вот и проверила. Вы кинули всех после убийства Платона Валериановича!

– Маша, опомнись! Это не просто несправедливо… Это не имеет ничего общего с правдой. С реальными обстоятельствами.

– Про реальные обстоятельства я судить не могу. У вас в России все, как вы говорите, «по понятиям». Вика, в отличие от меня, на вас не держит зла, не считает вас… подлым. Я не знаю, права она или нет. Я просто думала, что вы другой, чем они, а вы – точно такой же.

– А Павел тоже считает, что я, как ты выразилась, кинул Платона?

– Он ничего не считает. Бизнес отца ему был не нужен, а какой вы – ему наплевать. Хуже, лучше – какая разница… Он отца потерял! Отец его тоже был на святой, и Павел это понимает. Вы в той стране все такие. Но мы-то живем в другой стране. И как мне теперь с этим жить?

«И давно ты живешь в этой стране? – подумал Александров. – Давно привыкла ходить по Лондону с сосредоточенным лицом? Тут легко быть чистым, особенно если есть деньги. А что ты успела понять про Россию, в которой отец Павла создал все, чтобы его сын смог быть чистым, чтобы у него была другая жизнь? Что ты знаешь про наши «понятия», наши писаные и неписаные законы, границы чести и бесчестия?»

Затевать такой разговор было жестоко. Жестоко по отношению к девочке, не успевшей познать ту жизнь. И не факт, что ей нужно ее познать, ей выпало и так слишком много. Да, его злит, что она не может его понять. Но он же приехал не за пониманием.

– Маша, ты все сказала?

– Я могла ничего и не говорить. Мне все понятно. Но вы же сами хотели встретиться.

– Знаешь, Маша… Я сейчас ничего не стану тебе говорить. Только повторю, что… что все это неправда. Ты обдумай, пожалуйста, мои слова, а мы встретимся с тобой завтра. Мне сейчас тяжело продолжать.

– Завтра?

Александрову показалось, что в этом вопросе прозвучала не неприязнь, а что-то похожее на надежду. Машка, это же его Машка! Она не хочет верить, что он подлец.

– Завтра. Давай встретимся тут же. Тоже часов в пять. Я остыну, ты остынешь.

– Для вас – что, все это так важно?

– И для меня, и для тебя. Для меня важно не только, чтобы ты поверила мне. Гораздо важнее, чтобы ты и твой муж с самого начала строили вашу общую жизнь на правде. И не менее важно, чтобы у тебя никогда не было чувства вины перед мужем. А оно у тебя есть. Но об этом мы завтра поговорим.

Все следующее утро Александров бродил по городу. Он не был уверен, что Маша придет в Dorchester. Нет, должна прийти. В ее голосе была надежда. Ему же понятно, что именно мучает Машку. Он же не зря прилетел. Кто, кроме него, может ей помочь.

Александров стоял перед Dorchester, поглядывая на часы. Дождь только что кончился, холодный ветер гнал по небу сентябрьские облака. Парк через дорогу подернулся желтизной, но еще дышал летом. Он увидел, как по Park Lane бежит Маша. Она торопилась к нему.

– Машка! Пришла! Пойдем скорее, холодно. Ты что в такой легкой курточке?

– Мне не холодно, – сердито буркнула Маша, но Александров уже видел, что это напускное.

Они сели в лобби, Александров заказал чай. Маша снова заявила, что есть не хочет. Александров точно знал, что сказать дочери.

– Маш, давай начистоту. Что тебя больше всего мучает? Ты же пришла – и вчера, и сегодня – вовсе не только для того, чтобы сказать, что считаешь меня подлецом.

– Вы не понимаете, что меня больше всего мучает? Что я – дочь убийцы. Убийцы отца моего мужа.

– Вот именно! Это я понимал с того самого дня, когда узнал об аресте Чернявина. И именно поэтому прилетел.

– Можно подумать, вы можете тут помочь. Этого уже не изменить. Я – дочь убийцы. Наши с Павлом дети… Один дед убил другого… Как с этим жить, Константин Алексеевич?

В этом была прежняя Маша, ее доверие, ее отчаяние и оторопь перед жизнью, которой она совсем не знала. Да что там, она не знала даже, кто ее отец.

– Маша… ты… Твой отец – не убийца. Я до вчерашнего дня… нет, до этой самой минуты не знал, скажу ли тебе…

Маша подняла на него глаза. Что выражал этот взгляд – сказать было невозможно. Александров смотрел на свою дочь.

– Маша… Твой отец – я. Ты моя дочь.

Маша сглотнула, у нее дернулся угол губы.

– Вы… Вы – мой отец?

Она перевела глаза на чашку, машинально отпила чаю. Долго смотрела, как снуют официанты по нарядному вестибюлю, украшенному коврами, золотом, нелепой вычурной мебелью, многоэтажными подносами на столах с сэндвичами и пышками. Снова отпила чаю. Отломила кусок пышки. Поднесла ко рту, положила обратно на тарелку. Александров молчал.

– Самое ужасное, что я не знаю, верить вам или нет…

– Спроси у мамы. Маме ты еще веришь?

– Мама… – Маша вздохнула, Александрову показалось, что она всхлипнула. – Мама сама, по-моему, перестала многое понимать. Это она вам сказала или вы знали еще тогда… Ну, когда вы и мама… Или это она сказала вам только недавно?

– Ровно два года назад, когда мы встретились снова. Когда она попросила меня помочь вывезти тебя и Таню сюда.

– Вы из-за этого решили ей помочь? Из-за… Не из-за мамы, а… Вы хотели, чтобы я…

– Маш, не спеши говорить глупости. Не надо спрашивать меня, вывез ли я маму и вас с Таней, потому что хотел избавиться от нее, от тебя, от чувства вины перед… Я даже не знаю, перед кем. Это все штампы.

– Вы тогда только узнали, что я – ваша дочь? А все семнадцать лет до этого даже и не подозревали – так, что ли?

– Даже мысли такой не было. Как Лида могла мне не сказать, что беременна? Это же дико, согласись? Я не знаю, не знаю до сих пор, как к этому относиться. Но Лида есть Лида.

– То есть мама во всем виновата…

Маша снова уставилась в стол. Снова замолчала. Александров ждал.

– Это мама ушла от вас, или вы ее бросили? – не поднимая на него глаз, спросила Маша.

– Пусть мама сама тебе расскажет, как это было. Лучше ты узнаешь ее правду.

– Значит, вы…

Маша заплакала. Александров молчал. Маша вытерла слезы, вздохнула и снова принялась разглядывать вестибюль.

– А знаете, Константин Алексеевич… – Маша подняла на него сухие глаза, взгляд стал жестким. – А мне начхать. Понимаете? I don’t care a shit, pardon my language[1]. Спасибо вам, что вывезли сюда маму, Таньку и меня. Заплатили на нашу учебу, квартиру. За это спасибо. Может быть, два года назад, когда я ждала вас в Москве в «Кофемании», я и смогла бы вас полюбить. Я уже почти вас полюбила… Тогда… Я иногда думала: «Он прям как отец обо мне заботится». Говорила, что вы не такой, вы нормальный.

– А что изменилось теперь, девочка? Я такой же!

– Вы – наверное. Я – другая. Вы – мой отец? Значит, вы не могли говорить про меня гадости Платону Валерьяновичу? Значит, он наврал? Вот и получается, что вы все одинаковые. Помогаете, когда вам удобно, лжете, когда удобно, кидаете или убиваете… Пока отец Павла был жив, вы дружили – как же иначе! А когда от него не стало проку, но остались его активы, вы взяли и начхали на него. Кинули, как у вас там говорят. Но это не такое уж и преступление, правда? Павел даже и не расстроился. Думаете, мы с Павлом не понимаем, что еще ничего не заслужили, а уже все получили? Павел и говорит поэтому, что было бы хуже, если бы ему самому пришлось в этом дерьме копаться.

– Маша, ты очень неглупая девочка. Тебе хочется считать наш бизнес дерьмом, ты хочешь забыть, что все, что вы с Павлом имеете, – как раз благодаря этому дерьму. И это мучает тебя не меньше, чем все остальное, только тебе трудно в этом признаться. Не загоняй себя в угол, забыть не получится. Прими как данность и помни всегда, откуда у вас с Павлом деньги.

– Оставьте меня в покое. Меня, маму… Просто уйдите из моей жизни.

– Нет, Маша, это тоже уже не получится. Я не забывал Платона и не кидал его, как ты говоришь. Платон взял в партнеры корпорацию «Развитие»…

Александров скупо, буквально пунктиром, поведал, как мальцы из «Развития» раздербанили сначала холдинг, а потом банк. Как могло быть все по-другому, если бы Платон принял другое решение. Спохватился, что пунктир переходит в исповедь, и замолчал. Добавил только:

– Я ничего не мог сделать.

– Да? Как это мило! Лишнее подтверждение, что вы все одинаковые. И отец Павла был не лучше. Он брал и не отдавал деньги, он отбирал предприятия. Убивал ли он? Не знаю… Вы с ним жили по понятиям, которые мне понять не дано. И я не хочу их понимать, слышите! Вы же меня отправили сюда! Для чего? Дайте тогда мне право забыть, что было там. Зачем мне размышлять, как и почему вы пустили по ветру бизнес Платона? Потому что в это время у вас отобрали и ваш собственный? Что и требовалось доказать!

Маша замолкла. Александров пил чай и ждал продолжения. Он вдруг почувствовал, что голоден. В ожидании встречи с дочерью он бродил по городу весь день, в голову не пришло поесть. Стало даже смешно – сидит с девчонкой и не понимает, можно ли ему съесть сэндвич. Маша сидела, снова уткнувшись взглядом в стол. Не уходит – и то спасибо. Александров взял сэндвич с лососем. Маша подняла на него глаза.

– Нет, я не смогу вас полюбить, Константин Алеексевич, увы! Вчера мне казалось, что все ясно. Сегодня я понимаю, что не все так просто. Не совсем так, как нам с Павлом представили. Но от того, что вы не подлец, любви у меня к вам не прибавилось. Вины же вашей меньше не стало.

– Вины? В чем моя вина? В том, что женился не на маме, а на другой женщине?

– Вот видите! Вы даже не понимаете, о чем я. Вины в том, что вы все одинаковые! Сами несчастны, и нашу жизнь… исковеркали.

– Маша! Я или мы? Кто «мы»?

– Тот, кого я считала своим отцом, оказался убийцей, и это известно теперь всему миру. Да, жуть, но что – он раньше был другим? Он и раньше убивал. Меня, Таньку, маму. А вы бросили маму. И, возможно, в глубине души надеялись, что она убьет меня.

– Маша, ты сейчас накручиваешь одно на другое без всякого смысла. Тебе просто пришлось пережить больше, чем ты можешь вынести, понять, переварить. Ты измучена. Это пройдет. Твоя жизнь исковеркана? Чушь! Она только начинается. Ты обязана сделать ее прекрасной, а я хочу тебе в этом помогать. Всегда.

Маша снова посмотрела на него. Наверное, Лида все же была права, Машка попала в переплет, который ей не по силам. Сейчас Маша действительно выглядела измученной. Как жутко по ней проехалась жизнь…

– Вы хотите сказать, что не знали, что мама беременна.

– Не знал.

– Какие у вас были замечательные отношения! Она не решилась вам сказать, что у нее будет ребенок? Ни тогда, ни все годы потом. Как вас это украшает!

– Ты считаешь, что только я в этом виноват? Ты же так не считаешь, Маша.

Маша заплакала.

– Вы все предатели. Нам с Павлом от вас ничего не надо. Только забыть, что у нас такие отцы. Было два, стало три, надо же! Но нам даже забыть вас не дано, мы вашими деньгами по уши упакованы. За них еще наши дети будут расплачиваться. За своих дедов. Что нам делать? Напоказ раздать эти деньги голодным в Африке, как Вика? Наши отцы от этого иными не станут…

– Маша… Ты просто запомни мои слова, чтобы подумать о них когда-нибудь потом. Платон и я живем… жили… по законам своей страны и своего времени. Других, более правильных и справедливых, законов у нас не было. Мы выполняли обязательства, возвращали долги, не обманывали друг друга. Да, мы покупали чиновников, которые продавались, как Чернявин. Потому что таковы законы той реальности, в которой мы жили и живем. Но только такие, как мы, производим, на нас и страна-то держится. Ты ненавидишь таких, как мы, но когда-нибудь ты поймешь, что мы – лучшие. А разворовывают страну, растлевают ее другие – такие, как Чернявин. Не смей ставить нас на одну доску с ними. Ты взрослая и умная. Не позволяй себе мыслить стереотипами.

Он знал, что произносит прописные истины. Но Маша не знает даже прописных. Дача Чернявина, где прошло ее детство, потом Англия… Мгновенно пришедшее богатство, нежданное, незаслуженное. Иллюзия, что в Лондоне другие люди, другие нравы. Сумбур, смятение… Бывший отец – убийца. Новый отец, свалившийся ей на голову… Маша сидела, насупившись. Похоже, она начала слышать его. Слышать своего отца.

– При чем тут стереотипы? Вы разве сами себя не считаете ни в чем виноватыми? Вы создавали, а воровали другие, не вы. И врали другие, не вы. И убивали другие, не вы. И все эти горы лжи, в которой мы с Павлом почти утонули, от которой нам никогда не отмыться, тоже громоздили не вы. А кто? Кто виноват во всем? В том, что маму можно было запихнуть в психушку. В том, что бизнес Платона Валерьяновича можно было украсть после его смерти. В том, что мы, ваши дети, перестали вам верить, потому что вы только врали и врали нам? В этом тоже виноваты другие?

– Нет, в этом виноваты и мы тоже. Мы хотели бы, наверное, быть лучше, но мы были и есть такие, как мы есть. С нашими принципами, с нашими представлениями о том, что правильно, о том, где проходят границы дозволенного. Можешь нас за это судить, только вряд ли это сделает тебя счастливее. Это максимализм, Машка. Юношеский максимализм. Ты не должна держать зла на Платона. Я же не держу. Чего сгоряча не скажет отец. Ты не хочешь меня понять? Нет – так нет. Я старался, очень старался, чтобы ты меня услышала. Ты же понимаешь, что нужна мне. И скоро поймешь, что кроме Павла, у тебя есть еще и я. И это хорошо, а не плохо. Поешь, пожалуйста. Помнишь, как ты наворачивала пирожные в «Кофемании»?

– Не пытайтесь меня задобрить и сбить с толку, – буркнула Маша, послушно беря сэндвич с огурцом с трехэтажного подноса. – У нас с Павлом все равно будет все по-другому.

– Конечно, по-другому. И ты уже знаешь, как?

– Павел делает карьеру. Он работает не меньше вас, будьте уверены. Он всегда будет работать честно. Я тоже. После Оксфорда я буду… Не знаю еще. Пока буду писать диссертацию. У нас будут дети, не знаю, сколько, но точно не меньше двух… Мы будем жить в Лондоне, водить их в зоопарк, в музеи. И никогда не будем ездить на машинах с мигалками, понятно?

Александров рассмеялся. Он смотрел на дочь, милую дурашку, которая думает, что знает жизнь. Она узнала о ней много страшной правды, но это еще не вся правда. Жизнь другая, чем ей представляется. Он правильно сделал, что нашел ее. Он нужен ей. Просто она этого еще не понимает.

– Запомни, я никогда не буду под тебя подстраиваться. Привыкай. И у нас с тобой будут отношения – непременно хорошие. По крайней мере, я многое готов для этого сделать. Поняла меня?

– Что вы все за меня решаете?! А как мне жить?!

– Счастливо. Думать своей головой, спрашивать у меня совета, когда не понимаешь. Павла любить. Помнить прошлое, но не зацикливаться на нем.

– А мама, похоже, зациклилась, – почти прошептала Маша.

– Я же сказал, что ты умная девочка. Тебе придется ей помогать. Вот об этом думай. И о том, что скоро свадьба. Где, кстати?

– Ой, свадьба… Это отдельная целая история!..

Она на глазах становилась прежней Машей. Взяла второй сэндвич с подноса, надкусила и тут же потянулась за пышкой. Александров пытался сглотнуть что-то похожее на слезы, вдруг подступившие к горлу.

– Свадьба! – произнесла Маша с набитым ртом. – Вы даже представить себе не можете, как все сложилось! Как в сказке! Вы знали, что у Платона Валериановича был, оказывается, еще какой-то бизнес на Сицилии?

Александров напрягся.

– Знал, но только по его рассказам. Это важно?

– Это важно, Константин Алексеевич, – рассмеялась наконец Маша. – Вы даже не представляете, насколько! Платон Валерианович, как Павел мне объяснял, там очень даже… раскрутился, у него там были плантации винограда, он поддерживал местных производителей вина… Вино на юге Италии – это же очень хорошее вино, Павел мне сказал. А стоит оно дешево. Понимаете? Юг Италии поэтому такой бедный. Павел об этом узнал, когда с ним связались итальянцы. Виноделы, которых Платон Валерианович поддерживал. Спрашивали, будет ли он вести это дело дальше, ну и тому подобное. Павел сразу сказал «это не мое» и поехал с ними встретиться. Потом они приезжали к нам. Они быстро договорились, что Павел все продаст им. И цену дали справедливую.

– Справедливую? Это кто сказал? Павел?

– Ну да. Для нас же главным были не деньги, а то, что дело Платона Валериановича нормальные люди продолжать будут. Потом они приехали к нам. Очень порядочные, милые люди, виноградари, вот пусть они дальше и развивают это дело. Так мы с Павлом решили.

Маша просто захлебывалась словами.

– Это совсем другие люди, чем в России. Они чтят Платона Валериановича, ценят, что он сделал для них.

– А при чем тут свадьба, Маша?

– Так я же и говорю! Они настояли, чтобы мы разрешили им устроить нашу свадьбу, взяли на себя все хлопоты. Октябрь на Сицилии, прикиньте! Я не могу поверить: у нас будет настоящая свадьба по-итальянски! Они сказали, что Платона Валериановича так уважают, что на нашей свадьбе будет гулять весь Палермо. Представляете? Нам уже начали присылать подарки. Самый главный у них… он даже по-русски говорит, представляете? Шлет нам вино и мечтает познакомиться с мамой!

Маша улыбнулась еще раз. Мечтательно, счастливо. Потянулась, взяла еще пышку.

– Погоди, не части. Павел быстро продал им бизнес Платона, и они решили в ответ устроить вам свадьбу, так?

– Да! А что в этом плохого?!

– А этого… главного, как ты его назвала… Как его зовут? Случайно не Франческо?

Александров сам не знал, почему так спросил. Вспомнил Алистера Скотта из JP Morgan. Вспомнил, что рассказывал Трофимов после встречи с Алистером. Глупости, не может Скипа приложить руку к такой дешевой разводке. И Павел еще думает, что знает жизнь? Хотя… Может, и знает. Может, ему было плевать, что отцовский проект на Сицилии он продает за копейки. Обидно за Скляра…

– Не-а… не Франческо. Почему Франческо? Он смешной такой, милый, добрый дядька. Мы все смеемся, что он похож… Помните, папу Карло из Буратино? Он на него похож… Его тоже зовут Карло… – тем временем тараторила Маша с набитым ртом.

Действительно, глупо. При чем тут Скипа… Карло… Карло так Карло. Это имя ничего Александрову не говорило. Может, и правильно, что винный бизнес Скляра на Сицилии достался какому-то Карло? Он местный, а раз Платон его выбрал, значит – поверил, увидел в нем масштаб, своего почуял. Может, у Карло все и получится. Масштабно и по уму. По кодексу чести.

123

Примечания

1

Дословный перевод с английского: «это, простите за выражение, говно – не моя забота». (примеч. авт.)

Content

Елена Котова
Кодекс бесчестия. Неженский роман

Глава 1. Самолет на взлетной полосе

Глава 2. Пассивы и активы

Глава 3. Первая лига

Глава 4. Примадонна

Глава 5. Будни

Глава 6. Сон и явь

Глава 7. Как по заказу

Глава 8. Мелкие

Глава 9. И не мелкие

Глава 10. Лида

Глава 11. Только через мой труп

Глава 12. Размен

Глава 13. Сделки-проделки

Глава 14. Мертвая пустота

Глава 15. Свой среди своих

Глава 16. Озеро Гарда

Глава 17. Мир на грани войны

Глава 18. Мать и дочь

Глава 19. Донос при свечах

Глава 20. Всеобщая мобилизация

Глава 21. Объявление войны

Глава 22. Второй фронт

Глава 23. Ледяное небо

Глава 24. Психбольница

Глава 25. Точка невозврата

Глава 26. Бедлам

Глава 27. Ничего личного

Глава 28. Метаморфозы

Глава 29. Борьба нанайских мальчиков

Глава 30. Дети и отцы

Глава 31. Маленький континент Европа

Глава 32. Скляр и его жизнь

Глава 33. Новые расклады

Глава 34. Без носа

Глава 35. Из небытия в небытие

Глава 36. Мистер Хитроу

Глава 37. Свадьба по-итальянски

Примечания