Елена Котова

Кащенко! Записки не сумасшедшего

От автора

В марте 2013 года я очутилась в печально известной всем больнице Кащенко. Не по своей воле и не по воле врачей, а по решению Тверского районного суда, отправившего меня на принудительную психиатрическую экспертизу.

К тому времени я была уже третий год под следствием. Как считал следователь Николаев, я «готовилась вымогать коммерческий подкуп» у российского мини-олигарха с канадским паспортом Сергея Черникова, которого я видела один раз в жизни. Я служила тогда членом Совета директоров в Европейском банке реконструкции и развития (ЕБРР), а мини-олигарх хотел получить от банка кредит. Помочь ему, как и любому иному клиенту из России, я могла лишь подсказкой, что ему стоит и чего точно не стоит делать. Точно не стоит пытаться получить кредит и одновременно продавать компанию, так не бывает. Этот совет мини-олигарху не понравился до крайности, и разговор, мягко говоря, не сложился. Вернувшись в Лондон, я попросила управление, где готовился кредит, все еще раз перепроверить. Вместо этого руководство банка тут же доложило Черникову о моих словах, а тот в лучших традициях настрочил донос, что это мне денег от него хотелось. Пришлось уйти в отставку – раз так подставилась, – и я безмятежно отправилась на Рождество кататься на лыжах с семьей. В горах же и узнала, что ЕБРР передал собранный на меня компромат в лондонскую полицию, та открыла уголовное дело против русского коррупционера, это вызвало в Москве переполох в самых верхах, и, чтобы ясно показать англичанам, что данный вопрос их совершенно не касается, в Москве тоже решили открыть против меня уголовное дело!

Так что к третьему году следствия мне временами казалось, что все должно кончиться хорошо, потому что следствие не в силах раскачаться и объяснить, как можно «готовиться к вымогательству» и в чем это «приготовление» могло заключаться, если я видела человека один раз и один раз ответила на его звонок спустя полтора месяца. Не говорю уже о том, что следователь отмахивался от вопроса – как член Совета директоров банка может вообще пытаться что-либо вымогать у клиента, ведь члены Совета не сидят в кредитных комитетах. У них совсем иные, политические, задачи.

А временами казалось, что ничем хорошим это кончиться не может: ведомственная машина, работающая по формуле, что каждое обвинение должно закончиться обвинительным приговором, едет на меня неотвратимо, как каток, под которым я и погибну. Убеждала себя, что испытания выпадают всем, причем не за что-то, а для какой-то высшей цели, и мне казалось, что я ее поняла – я стала писателем.

Помню, как вызвал меня следователь, чтобы уведомить, что решил отправить меня в психушку. Повторял, что он-то уверен в моей нормальности, но вот начальство так решило. Видимо, майор Николаев хотел производить приятное впечатление даже на обвиняемых.

Тем же вечером дома я складывала футболки и трусики в сумку, а моя уверенность, что выстою, померкла, как кнопочка «пуск» на компьютере, когда его отправляешь в сон. Она и так уже подмигивала тускло и уныло. Ведь меня обвиняют не в развращении малолетних, не в том, что я пырнула мужа ножом или размозжила голову ребенку, а каком-то приготовлении к получению денег. При чем тут психиатрия? А когда что-то невозможно понять, оно особенно страшит.

Весть разнеслась по городу, и в мой первый день в Кащенко к зданию шли корреспонденты с камерами и без. Мы все не свободны от собственной истории, наше поколение, по крайней мере, уже не забудет Бродского, Шемякина, студентов, приковавших себя на Лобном месте, протестуя против оккупации Чехословакии. «Психушка», «карательная российская медицина» – таков был подтекст многих публикаций. Но все было более прозаично. Меня отправили в психбольницу не с целью доломать и вынудить признание, а просто так!

Дело скучное, звезду на погон за него не получить, закрыть его начальство не позволяет, что делать – непонятно. А за месяц психушки либо что-то придумается, либо Котова и впрямь спятит – там же трудно не спятить, – тогда дело можно с чистой совестью списать в архив. Другого объяснения у меня и сегодня нет.

Но я не спятила. Месяц в Кащенко помог увидеть многие грани жизни, ранее от меня сокрытые, понять, что главные ее тайны – внутри, а не вовне человека, что их познание бесконечно. Увидеть другие, совершенно банальные истины, которые перестают быть банальными, когда понимаешь, что это истина и что жизнь, в сущности, тривиальная штука. Прекрасная и на удивление абсурдная одновременно.

Сегодня многое из того абсурда, который привел меня в Кащенко, – позади, правда, еще надо дочитать – или дописать – и закрыть, наконец, главу этой мучительной эпопеи, которая относится к следствию в Англии. Меня давно перестало удивлять и законченное уголовное дело, и обвинительный приговор, который мне вынесли-таки, однако без наказания за якобы содеянное. Абсурд присущ, увы, далеко не только моей жизни. Он мешает жить всем, мы стараемся его не замечать. Мы просто хотим быть счастливыми, чувствовать свободу, любить людей, радоваться жизни, которая нам дана. Плоды моих открытий в Кащенко уже отдалились от меня, они превратились в литературу, которая зажила своей жизнью. В повесть об этом неповторимом месте и в рассказы о дурной бесконечности жизни героев, которых я люблю, не задумываясь, заслуживают они этого или нет.

Окно наизнанку,

или записки не сумасшедшего

Ниоткуда с любовью, надцатого мартобря…

Иосиф Бродский

Голубые и розовые…

…Под утро будит ползущий по щеке таракан. Стряхиваю его щелчком и снова засыпаю. Не знала, что могу спать в обществе десяти человек, в комнате с заклеенными окнами и раскаленными батареями, а главное – при свете лампы, горящей всю ночь. Прошлой ночью узнала, что, оказывается, могу.

За плохо вымытым двустворчатым окном мартовский день. Вроде солнечный, но отсюда кажется тоскливо-серым, по-весеннему сопливым, что ли. Между окном и днем – решетка, когда-то крашенная белой масляной краской, теперь местами облупившейся, местами проржавевшей. На откосах – обнаженная сгнившая штукатурка. Окно привыкло, что на нем решетка. Привыкло оно и к покрытому лохмотьями серо-черной пыли кондиционеру, который урчит, мешая, вероятно, окну думать. А окно выглядит задумчивым. Это вчера было или сегодня?

– Оставь покурить…

Я смотрю в окно, не видя за ним ничего, даже тоскливо-серого утра, а голоса за спиной множатся.

– Оставь покурить… Одолжи сигарету, я верну завтра.

Сую окурок в пепельницу – оловянную миску, покрытую слоями несмываемого налета пепла, кое-где ржавую до дыр.

– Дай сигаретку, а? Ну дай! Жалко тебе, да?

Оборачиваюсь, отлепившись от окна. Вижу лица, все одинаковые. Под лицами – одинаковые байковые халаты: голубые с розовыми цветами, желтые с коричневыми, зеленые с синими. На мне тоже был такой, поверх ситцевой рубашки и чужих черных рейтуз. Еще на мне были черные боты и синяя куртка. Сейчас на мне белая футболка, спортивные штаны и шерстяной кардиган на молнии. Мне жарко… Когда же я переоделась?

Вижу лицо с потрескавшимися губами, в углах рта язвочки с корками.

– До завтра дай одну, я отдам…

Сую лицу с потрескавшимися губами сигарету «Мальборо», отхожу от окна, выхожу за дверь. Иду по коридору, сажусь на лавку, сижу долго… Стараюсь не горбиться, не смотреть вокруг тоскливым взором. Не хочу производить жалкое впечатление, хотя вид мой, скорее всего, жалок. Рядом на полу – пластиковый пакет с моими вещами, я понятия не имею, что в нем, нет сил посмотреть. Что оставили. Мне жарко…

– Сейчас, сейчас, девочка уже уходит.

Смотрю через стеклянную дверь внутрь комнаты с десятью кроватями. На одной копошится толстая девушка в очках. Это она уходит? Куда?

– Освободили тебе койку, белье возьми, – мне суют в руки серо-сизые простыни.

Поднимаю пакет, беру простыни. Понимаю, что надо застелить кровать, но не понимаю, как это сделать. А куда пакет ставить? Вплотную к моей кровати стоит вторая, на ней девушка в халате стального цвета до пят, лежит на спине, глядит, не моргая, в потолок. С другой стороны – тумбочка и изножье следующей кровати, стоящей в углу вдоль окна, вплотную. Пакет поставить некуда. Или… я пока еще слишком отторгаю эту реальность, чтобы думать, как в ней устроиться.

Постелила постель, легла на одеяло, пакет стоит в ногах. Теперь мне холодно. В пакете обнаруживаю родной домашний халат цвета овсянки, накидываю его на плечи. Все равно холодно, озноб.

Не лежится. Иду по коридору, вокруг одинаковые лица, под ними – одинаковые халаты: голубые с розовыми цветами, синие с зелеными… Подхожу к окну, закуриваю, мы с окном привыкаем друг к другу. Курить не хочется, а курю.

– Оставь покурить… Не гаси, оставь.

Сую чинарик в протянутую руку, иду назад, снова ложусь на кровать.

– …Ужинать… Девочки: Фигозина, Моргачева, Шамырина… диетстол… И первая смена садится… Девочки, быстрее.

Поднимаюсь, иду по коридору. Восемь столов, над столами лица, уткнувшиеся в тарелки. Почему они одинаковые? Стену подпирает шеренга все тех же халатов: голубых с розовыми цветами, зеленых с синими, желтых с коричневыми.

– А мне когда есть?

– Ты кто? Новенькая? На тебя еды еще нет.

– Мне не есть до завтра?

– Ладно, садись вон за тот стол… Когда вторая смена поест. Если что-то останется.

– Елена Викторовна, – ко мне впервые обращаются по имени. Из-за дальнего стола машет рукой женщина. – Садитесь с нами. Садитесь, садитесь, они вам сейчас принесут, никуда не денутся.

Это соседка. Кажется, Татьяна Владимировна. Интеллигентная дама под шестьдесят в белых брюках-капри и свежевыглаженной мужской рубашке навыпуск. Сажусь за стол рядом с ней.

– Татьяна Владимировна, а у меня рыба есть, еще из дома.

– Несите ее сюда и ешьте спокойно. Если не съедите, они выбросят.

Встаю из-за стола, иду к своей кровати. Пакет все еще стоит. В нем пластиковый контейнер с лососем на пару… Вчера ночью дома готовила. Это было давно, в другой жизни.

– Татьяна Владимировна, можно вам предложить? Мне одной не съесть, а вы сами сказали, завтра выбросят.

– Правда? С удовольствием.

Татьяна Владимировна деликатно отламывает алюминиевой ложкой кусочек рыбы.

– Берите больше, прошу вас. Давайте пополам.

– Нет, мне много… Вы сами ешьте.

– Девочки! Телефоны…

– Девочки! Быстро на гормоны… И уколы… Талызина, Марголина, Батырская… Где Батырская? Сколько ее звать! Девочки, приведите Батырскую из второй. А Гаврилова где? Гаври-и-лова Оэм! Гаврилова Оэ-эм! Нет, не Ои, а Оэм. Где Гаврилова Оэм?

Что такое «оэм»? Инициалы? Какая разница. Уже вечер, я поговорила по телефону с мужем, сыном, адвокатом. Надо укладываться. Снимаю кардиган и брюки. Куда их положить? И пакет все стоит не разобранный. Роюсь в нем: косметичка похудела, исчезли кремы… Трусы четыре пары, уйма носков… Нет толстовки, куда-то делись две футболки…

– Кремы отобрали, потому что они у вас, наверное, были в стеклянных баночках. А белье только одну смену разрешают, – слышу голос Татьяны Владимировны. – В шкафу есть полка незанятая, вы туда пакет поставите. Печенья хотите?

Печенья я не хочу. Натягиваю ночную рубашку, в которой меня привели. Крепкое, почти новое полотно, фиолетовые цветочки разбросаны по белой ткани.

– Татьяна Владимировна, а свет?

– Не выключают. Это, пожалуй, самое трудное. Я две недели не могла привыкнуть. Но зато вы в шестой с самого начала. Это вам крупно повезло, я пять дней в коридоре, возле туалета лежала. Вы привыкнете, Елена Викторовна…

– Татьяна Владимировна, а вы-то что тут делаете?

– Я? Потом как-нибудь расскажу… Здоровье, знаете ли…

– Ага, – понимаю, что не стоило спрашивать.

Лежу в кровати, смотрю на лампу над стеклянной дверью. Она светит прямо мне в лицо. Неужели я тоже привыкну спать при свете?

Что такое «истеблишмент»?

Приятно ощущать себя частью элиты. Палата номер шесть в девятом отделении острых психических заболеваний и судебно-медицинской экспертизы больницы Кащенко[1]– лучшая. Пять наркоманок, уже якобы вылеченные, три девушки с клинической депрессией, уже якобы затухающей, и еще две дамы, как и я, попавшие в эту юдоль скорби на стационарную судебную экспертизу. Люди адекватные.

В пятой и четвертой палатах – депрессняк и наркота разной степени тяжести. Приступы депрессии и ломок выражаются в локальных перебранках и слезах в палате или – когда надо выплеснуть агрессию – на публике, в помывочно-туалетном салоне. Первая палата – что-то типа отстойника. Там тихие и безнадежные старухи, выжившие из ума. То ли они обитают тут временно до отправки в какое-нибудь страшное заведение уже с концами, то ли за них родственники платят мизерные деньги, считая, что «в больнице все же лучше». Самые страшные палаты – вторая и третья, надзорные. Тут полубуйные – потому что откровенную буйность глушат до тех пор, пока ее внешние проявления не исчезнут и бывший буйный, уже окончательно заглушенный лекарствами, не превратится, как принято говорить, в овощ. Такие ходят с безумным взором по коридору, мычат, невнятно матерятся. Они часто ходят под себя, отчего в «надзорках» стоит стойкий запах хлорки и еще какая-то невыразимая смесь запахов… Женщина неопределенного возраста с волосатым подбородком постоянно плачет, бродя по коридору и глядя себе под ноги, то и дело плюет на пол. За ней хвостом ходит беззубая девчонка-даун лет восемнадцати… Плюющая женщина часто приходит в помывочно-туалетный «салон» и долго сидит на унитазе, пока не сгонят. Она забывает, зачем пришла. Беззубая девчонка нередко отлепляется от своей товарки и ввязывается в разговор в «салоне». Понять ее трудно, речь невнятна. Отчетлив только мат. У девчонки лицо старухи. Когда она не матерится, то пытается приласкаться к кому-то из наркош. Она выуживает из проржавевших мисок-пепельниц бычки и пытается их снова раскурить. Вид у нее отталкивающий, но почему-то ее никто особо не гонит, не травит. Даже у наркош, не говоря уже о депрессняках, обострено чувство сострадания. Девчонке иногда суют целую сигарету, а иногда просто ласковыми пинками теснят из «салона». Чтоб не портила кайфа от чифиря с куревом.

Худая, как жердь, молодая женщина с иссиня-серым исступленным лицом днями и ночами напролет стоит в туалете, глядя в окно с решеткой, и курит, докуривая каждую сигарету до фильтра, точнее – ровно до той части фильтра, где сигарета тухнет сама собой. Это потом я узнала, что у нее последняя стадия анорексии. Ее кормят, она уже ест без принуждения, она ест много, часто. Раз пять или шесть в день. Ест мясо, белый хлеб ломтями, огромные тарелки супа, складывает в свой организм тарелки каш, пюре, макарон, и снова хлеб с маслом, сахар, конфеты… Говорят, она так ест уже больше двух месяцев, но организм ничего не усваивает. Он прошел точку невозврата, женщина выглядит как скелет, колени и локти – будто вывернуты в разные стороны. Исступленный взор, тонкие пальцы, покрытые коричневым никотиновым налетом и ожогами, потому что она не чувствует, как жжет горящий фильтр сигареты. Не чувствует настолько, что ожоги – до волдырей. Их она тоже не чувствует.

Всего этого я не видела вчера. Или это было позавчера? Но сегодня я уже много вижу, вижу эту женщину-жердь, хотя странно, ведь она бродит в коридоре, а я смотрю в зарешеченное окно. Еще вчера окно мне ничего не показывало, а сегодня я вижу рыхлый, сморщенный снег, усеянный окурками, асфальт проезжей дороги, по которой меня вчера привезли сюда. Я стою у окна, и оно показывает мне мир, странным образом – не только внешний. В окне я вижу женщину-жердь – тоже часть мира, только непонятно какого. Я стою у окна, оно мой друг. Я смотрю в окно и вижу даже то, что внутри, по эту сторону стекла. Изнанку мира. Рядом стоит женщина-жердь с обожженными пальцами, когда она подошла? Она совсем не похожа на остальных. Чем не похожа? Не знаю…

В палате десять человек. В отделении, рассчитанном на шестьдесят, обитают семьдесят четыре женщины. Шестеро спят на составленных банкетках в коридоре. Я прохожу мимо банкеток, чувствуя плотный запах мочи и хлорки. Надо же, а вчера не чувствовала!

Вчерашний, первый день – или все же позавчерашний? – прошел в какой-то суете, сегодня от нее остался серый мохнатый туман ночного кошмара. Помнила только черные глаза молодого санитара с испитым лицом, глаза висели на этом тумане, как два таракана на паутине, и ощупывали меня с интересом. Глаза ощупывали, а не сам санитар, хотя ему тоже явно хотелось. Смутно помнила процедуру обыска в приемном покое: раздели догола, смотрели во все отверстия… Потом пыталась понять новые правила. Сразу усвоила только, что в ванную, она же туалет, она же курилка, нельзя ходить с пачкой, надо брать с собой сугубо одну сигарету. Иначе тебя атакуют попрошайки. Как на улицах Калькутты. Остальные премудрости – как попросить, чтобы подпустили к запертому холодильнику, когда лежать и когда не лежать на кровати, можно или нельзя попросить добавку чая – эту мудреную смесь науки и шаманства освоить за сутки никому не дано.

Нет, отчетливо запомнился и полдник. Давали запеканку, одинаковые разноцветные халаты подходили к раздаточному окну с протянутой рукой, а буфетчица шлепала крохотный шматок запеканки каждому на ладонь. «Сколько ее, запеканки-то! – кричала она. – Мне что, из-за нее опять тарелки мыть?»

Ночью я все же заснула, несмотря на свет. Конечно, при свете осуществлять «динамическое наблюдение за клинической картиной» – так записано в постановлении следствия о направлении меня на стационарную судебно-психиатрическую экспертизу – несравненно удобнее. Но и таракана на щеке тоже легче обнаружить и на пол стряхнуть. В темноте можно, наверное, ненароком и проглотить. Лежу на кровати, вспоминаю сегодняшнее утро, свое первое прикосновение к окну, которое успело показать мне так много. Это было всего пару часов назад, а кажется, что уже очень давно. Да, давно… С утра я, кажется, пошла в ванный туалет, заставила себя почистить зубы у общей раковины. Лицо умыть не решилась, почему – не знаю, но привкус немецкой зубной пасты во рту сделал жизнь терпимой…

По коридору тенями бродят женщины в сорочках и больничных халатах – кто исступленно глядя прямо перед собой, кто уткнув голову в грудь, пуская слюни и бормоча. Это когда – давно, с утра было или сейчас? Нет, сейчас я лежу на кровати, мне кажется, что я схожу с ума, у меня точно раздвоение личности. Одна часть далеко, она дистанцировалась от меня, она – то, чем я была еще вчера. Вторая старается сжаться, стать неприметной, быть как они все, те, которые вокруг… Не дергаться, когда на тебя кричат: «Котова, сюда, сколько тебя ждать! Где Котова, девочки-и… Котова где», – хотя я рядом. Выходить из палаты, когда орут: «Шестая палата, всем в коридор, потом узнаете зачем». Это потому, что две девчонки, несмотря на окрик «подъем», залежались и не заправили койки. За это нас всех «наказали»: держали в коридоре до завтрака, не давая сесть… Не спрашивать, почему нельзя лежать на покрывале, когда кричат, что нельзя. Не требовать разрешения подойти к холодильнику, чтобы достать свою еду: «Ты что, Котова, не видишь, медперсонал занят». Быть как все… Не нарываться.

Борюсь с ощущением, что стены коридора отплывают, а серо-голубое водянистое предвесеннее небо, отблески солнца на соседнем бело-желтом доме, голые ветки деревьев, роняющие капель, – не реальность, а картина на холсте. Ее поставили где-то далеко-далеко, отделив от моего мира зарешеченным окном. На самом деле этого ничего нет. Реальность – она вот: коридор длиной метров семьдесят, и семьдесят четыре женщины по нему бродят, толстая буфетчица выливает помои в бак, приговаривая: «Таскаешь эти судки, мля… сил нет, а эти стоят и курят…»

Вернулась в палату, сделала йогу, постояла на голове – вроде прошло. Бодренько заправила кровать по команде – иначе точно нарвешься. Пошла снова к своему окну – курить и отвечать на сообщения.

Окно и не заметило моего отсутствия, оно живет своей жизнью в ванной комнате, которая не только курилка и умывальня, но еще и душевая и туалет. На отделение – два унитаза, ничем не отгороженных от остального пространства туалетно-помывочного отсека. Пользоваться ими надо на виду у всех. Два душевых поддона в соседнем отсеке – тоже на виду у всех. Унитазом пользоваться придется, какой у меня выход? А мыться я тут не буду. Дотерплю до дома. Я не буду мыться месяц?! Такая странная мысль могла прийти в голову только в шесть утра. Сейчас почти десять? Трудно сказать, часы у меня отобрали. Знаю точно, что мыться все еще не хочется.

Вспоминаю, как утром, еще в предрассветном полумраке выползла в это универсальное и многофункциональное помещение. Утром ли? Или это было уже вчера? Какая разница… Было это какого-то мартобря, как известно, и этим все сказано. Гораздо интереснее, что на рассвете помывочно-ванный туалет заполнен наркотой. Вообще-то наркоши никуда не пропадают и при дневном свете, но они в нем растворяются. При дневном свете им тоже хочется быть как все. А в предрассветном полумраке они – особая общность, у них осмысленный ритуал в курительно-помывочной. Девчонки открывают оба крана горячей воды, над раковинами поднимается пар и запах хлорки. Этой водой они заваривают в кружках чифир. Этот напиток называется «чай по-кащенски»… В духоте, пропахшей пóтом и унитазами, с пластиковыми кружками, где дымится черная жидкость, они садятся на корточки по-тюремному, приваливаются спинами к кафельным стенам и курят. Курят одну за другой, пока есть сигареты. Докуривают соседский бычок, когда своих не остается… Страдают от ломки, матерятся друг на друга, клянут Кащенко, врачей, курят и пьют сырую, пахнущую хлоркой, обжигающую черную воду…

В шесть утра они уже чифирили, когда в помывочно-ванный «салон» вошла я. Выглядела я, должно быть, дико в кашемировом до пят халате цвета овсянки… А может, и нет, кто же скажет! Девчонки отгоняют попрошаек, те обступают меня, просят оставить чинарик, я оставляю свой беззубой старухе. В палате мне говорят, что так нельзя, – «теперь они, как бездомные собаки, не отстанут». Норма выдачи сигарет, присланных из дома, – десять штук в день. Попрошайки выкуривают свою пайку где-то к обеду, а потом побираются.

«Надо сказать, чтобы передали сигарет попроще, для попрошаек. Раздавать “Мальборо” – глупо, вообще не давать – не получится». Лежу на кровати, думаю о девках, сидящих с чифирем на корточках вдоль стен курилки. Одна из них маленькая, с огромными черными глазищами, хрупкая, как двенадцатилетний ребенок. Тощая, руки покрыты татуировками, уши исколоты пирсингом. Для большего «прикола», видимо, некоторые сережки вырваны, в этих местах мочки ушей превратились в бахрому. Одета в тельняшку со спущенными плечами, разговаривает исключительно на матерном. Сколько лет – непонятно. Может, восемнадцать, а может – двадцать восемь. Лицо цвета печеного яблока. Дальше думать ни о ней, ни о других участницах чифирного чаепития не получается. Не думать же, в самом деле, как они дошли до жизни такой. А о чем думать? Или о ком? Не о судье же Криворучко из Тверского суда…

Судья был гладкий, лысый, с короткой шеей, утонувшей в мантии. Когда выступали мои адвокаты, он казался мне интеллигентным. Господи! Это было только позавчера! Тогда я не знала, что Криворучко – из «списка Магнитского», а теперь знаю. Татьяна Владимировна рассказала.

Читаю постановление судьи: «…доводы защиты о том, что помещение в судебно-психиатрический стационар является ограничением свободы и фактическим заключением под стражу, являются надуманными и несостоятельными, поскольку следствие не ходатайствует об изменении меры пресечения». Думать об этой циничной, лишенной смысла средневековой ереси тоже не имеет смысла. Это российский суд в самом его банальном, типичном проявлении.

Я в Кащенко насильно, вопреки всем разумным доводам. Однако это нельзя считать лишением меня свободы: следствие же не изменило мне меру пресечения. Не в тюрьме же, а только в психушке. Бред… Только два дня назад я была дома, гуляла по улицам, могла покататься на троллейбусе, например. Конечно, это не лишение свободы, судья же ясно написал. И думать об этом нет никакого смысла. Надо осмысливать иное: вокруг столько ошеломляющих впечатлений. Их надо вбирать, когда удается – записывать, проживать… Даже сопереживать.

– Лена, это правда, что вы писатель?

– Правда, – отвечаю, не интересуясь, откуда это известно.

Аля сидит на своей койке. Она воистину ангел, ее так и зовут в палате – «наш ангел», – молода, лет двадцать пять… Красавица. Безупречно ровная кожа, про такую говорят «прозрачная», огромные черные глаза, длинные ноги. Аля в глубочайшей клинической депрессии, сегодня первый день, что она не плачет. Травма родительского развода преследовала с детства и накрыла, как она рассказывает, года два назад. До этого Аля работала стюардессой в первом классе в «Аэрофлоте».

– Лена, а у вас нет ваших книжек?

– Нет, но я попрошу, чтобы принесли, если хотите.

– А сколько у вас книг?

– Три.

– Про что?

Скупо рассказываю…

– Аля, вам я советую прочитать первую. Роман «Легко!».

– Там есть любовь?

– Там практически одна любовь и есть.

– Как здорово! Так люблю про любовь.

Книжку принесут после обеда. Не представляю себе, чтобы Аля читала роман. Вчера и сегодня все утро она читала то ли молитвенник, то ли Евангелие. Крестилась и била поклоны, не выпуская книжки из рук, шевелила губами. Вчера? Странно, еще два часа назад казалось, что, кроме мохнатого тумана, черных липких глаз санитара и обыска, я ничего не помнила о «вчера», а оказывается, это тоже неправда. Помню Алю, бьющую поклоны.

– Лен, мы тут поспорили, – на следующий вечер я слышу голос Али и только тут понимаю, как незаметно прошел и этот день, и предыдущий. Уже вечер, горит свет. А что было днем? Днем ко мне приходил адвокат, принес пластиковый пакет, в который моя помощница Татьяна собрала самое необходимое: снова кремы, уже в пластиковых баночках, контрабандную флэшку, чистую футболку… Положила она и пару книжек по моей просьбе. Аля тут же принялась читать «Легко!». Теперь она, видя, как я вхожу в палату после очередного перекура, вопросительно поднимает на меня глаза:

– Лена, что такое «истеблишмент»?

Вся палата тут же вскидывает головы. Видно, всем интересен этот вопрос, а я боюсь сказать что-то непонятное. А что такое понятное? Наверное, любое клише?

– Это… – в моем голосе заминка. Что сказать? Сливки сливок? Элита? Отвечаю, просто чтоб отстали. – Высшие финансово-политические круги.

– А-а… понятно.

– Понятно?

– Конечно.

– Лен, а можно я спрошу, – Наташа с койки, что стоит в углу у двери, вскидывает на меня взгляд. Она читает мою книжку «Третье яблоко Ньютона», шпионско-криминальную мелодраму про то, как главную героиню преследуют спецслужбы четырех стран.

– Да, Наташ…

– Вот тут они в ресторане сидят. А что такое «скампи»?

– Скампи… – вопрос простой и незатейливый, не то что про истеблишмент. Отвечаю, не думая. – То же самое, что и лангустины, просто они в итальянском ресторане сидят.

– А-а…

Через полминуты вопрос:

– Лен, а что такое лангустины? Это не то же, что лангусты? Или это все же раки?

– Точно не раки. Скорее лангусты, только большие…

– Ага-а-а…

Все по закону

Согласно Федеральному закону № 73 «О проведении судебных экспертиз», которым регламентирована моя жизнь в палате номер шесть, мне, принудительно отправленной сюда решением Тверского суда, разрешено пользоваться средствами связи. То есть телефоном, компьютером, собственно, даже Интернетом. Все это завотделением и разрешила при моем поступлении и приняла от адвоката мой пакет с похудевшей косметичкой и изъятыми майками.

Но уже на следующий день развернулась битва, в ходе которой меня пядь за пядью стали теснить с законной территории. Мне средствами связи пользоваться можно, а больным нельзя. «А что нам для тебя, Котова, отдельные правила устанавливать?» Ноутбуком можно пользоваться только в палате. Почему? Нельзя! Провод увидят другие больные, они могут на меня наброситься, отнять провод силой и удушиться им на глазах медперсонала. Значит, время работы ограничено емкостью батареи, потому что в палате нет розеток, чтобы больные не совали туда пальцы. Брать и сдавать, брать и сдавать его – нереально: «Котова, у нас семьдесят девочек, ты хочешь, чтоб мы твоим компьютером занимались?» Ставить на подзарядку можно только на пару часов поздно вечером в сестринской: «Котова, он тут может стоять, только пока я журнал заполняю. Буду уходить, кабинет запру. Чтоб к этому времени ты его забрала и сдала, как положено, туда же, куда телефоны сдают».

– Вы же всю ночь тут дежурить будете, пусть он всю ночь подзаряжается.

– А если он пропадет? Мне отвечать тогда за твой… этот, как его… бук?

Разрешенным телефоном пользовалась осторожно: посылала только тексты, накрыв одеялом голову, читала и отвечала на мейлы. В обед старшая медсестра пришла отнять. Я не отдала, сказав, чтобы ко мне не подступались до прихода адвоката.

Беседа адвоката с завотделением закончилась не обретением положенного гаджета, а предложением писать адвокатский запрос и обещанием «я вам отвечу, не сомневайтесь» – причем на повышенных тонах.

– Мне доложили – и больные, и медперсонал, – что она фотографирует все, что тут происходит, – заявила завотделением.

– Это неправда, – говорю я.

– Я не буду разбираться, правда это или нет, – бесспорно достойный ответ.

– Вот «Блэкберри», найдите хоть одну фотографию!

– Разговор окончен, выйдите из кабинета.

Тем не менее весь прошедший вечер я еще держалась и была при телефоне. В разрешенное время – с полседьмого до восьми, когда телефон выдают всем, – позвонил муж из Америки.

– Ну как?

– Ну так… – почему-то неохота пересказывать битву за ноутбук, за телефон. Муж ведь в Америке.

– Ты говорила, что одеяло у тебя тонкое. Танюшка тебе смогла какой-то пледик организовать?

– Коль, какой пледик? Тут футболку разрешают только одну. Одни штаны и один свитер или фуфайку. Один крем, остальные отобрали.

– Ой… Этого я не мог представить. Глупо, да?

– И не представляй. Ты представляешь, что я в больнице, а я скорее в тюрьме. Знаешь, мы с тобой уже вчера говорили. Сегодня, правда, ничего нового. Давай я лучше разрешенное телефонное время потрачу на зарядку. А то завтра нечем будет пользоваться. Розетки только в столовой, в другое время к ним не подойти с телефоном. О’кей?

– Ну давай, конечно, – отвечает муж, в его голосе звучит сомнение… В чем? Возможно, даже в моей психической уравновешенности. Я слышу только, что мою реальность ему представить трудно. Он не видит ее картиной, написанной на холсте, ему ничего не рассказывало окно, знающее, как ее надо воспринимать.

Все ложатся спать – я в числе первых, в наивной надежде, что не будут же меня будить только для того, чтобы отобрать телефон. Какое заблуждение! «Котова, Котова… – дежурная медсестра трясет меня за плечо. – Быстро телефон сюда!» Сую руку под подушку, отдаю телефон и подзарядку. Сон прогнали. Унижения не чувствую, просто противно. Не засыпается…

Вдруг чувствую все: сопение и кашель десяти женщин (хотя, грех жаловаться, в нашей палате никто не храпит), духоту, раскаленную батарею как раз у меня в изголовье.

Медсестра, отнявшая мобильник, и две другие сидят в комнате медперсонала. Слышу их громкие голоса, они, похоже, выпивают, а что курят – это точно. Проходит час, я лежу, пялюсь в лампочку над дверью – прямо напротив моей кровати. Стараюсь не думать о том, что я чувствую, понимаю, что сон не придет, пялюсь в лампочку, стараюсь не думать. Не выдерживаю, встаю, иду в сестринскую, прошу накапать валокордин, чтобы заснуть. Получаю отлуп. «Не спится, так полежи. Подумаешь», – отвечает все та же медсестра. Она рыжеволосая, с туго накрученной на бигуди короткой стрижкой, в очках без оправы, с золотыми дужками. Лицо каменное, на нем написана решимость загнать меня за Можай и получить при этом все причитающееся ей удовольствие. «Лежи в кровати, ясно? Хочешь – с закрытыми глазами, хочешь – с открытыми. Или, может, ты думаешь, я буду тебе дежурного врача вызывать?»

При чем тут дежурный врач, я не понимаю. Наверное, при том, что я попросила накапать мне валокордина. Зачем для этого дежурный врач? Какая разница, отлуп есть отлуп, это понятно, а резонами заморачиваться… Смысла нет.

Иду по коридору в ванную покурить – может, хоть после этого засну. Двери во все палаты раскрыты. Напротив второй – где реально самые страшные персонажи – на составленных банкетках храпит медсестра. А в палате, привалившись к изножью, на полу сидит толстая женщина. Та самая, что все ходит по коридору, пуская слюни, бормоча что-то под нос и частенько срыгивая на пол. Бедняга сидит, неловко подогнув под себя толстую ногу и держась за спинку кровати. Голова упала на грудь. Мне не по себе, она кажется неживой. Подхожу – она спит. Я ухожу, выкуриваю свою сигарету, я не понимаю, почему меня не бьет дрожь, неужели можно к этому привыкнуть? Возвращаюсь, ложусь…

Вспоминаю, что на противоположной стене оторван кусок обоев. Голое пятно точь-в-точь, как Винни-Пух из нашего мультфильма. Не верите – приходите сами посмотреть. Думаю о прошедшем свидании с адвокатом: у нас в отделении есть «зал для досуга», комната метров тридцать с диванами по стенам. Там пациенты принимают посетителей. Мы с адвокатом сидели в углу, он на стуле – все же в костюме пришел, – я на ручке дивана. Когда время посещения закончилось и зал опустел, одна девушка села за пианино, стоящее в углу. Играла довольно бегло традиционный набор: «Лунную сонату», «К Элизе», еще что-то очень знакомое, кажется, из Шуберта. Но с поразительным отсутствием не только глубины, но какой-либо эмоции. После ужина, когда прозвучал бодрый крик: «Девочки, телефоны!», та же девушка, прячась за шторой окна столовой, плакала в телефон: «Мама, зачем ты меня сюда засунула?! Мама, мне так не хватает твоего тепла, ты не любишь меня, а я так скучаю по тебе, почему ты не приходишь, мама…»

Я уже знаю, что так говорят все наркоманы. Я слышу, что в этих словах чувства и боли не больше, чем в «Лунной сонате» из «зала для досуга». Настоящая боль не в них, а в едва различимой тонкой струне задавленного наркотой и нейролептиками «я». Замерший далекий осколок личности, заглушенный внутренней душевной звукоизоляцией. Но ведь там глубоко, в кромешной немоте, боль все равно гудит, кричит…

Это «мама, ну почему ты…» было наполнено такой болью. Пусть от слабости, от неумения понять жизнь, даже задуматься о ней. Меня пробило. Именно пробило, что мама, скорее всего, тоже была не в силах задуматься. Ведь музыке учила, а задуматься – не вышло. Кто больше всего калечит психику, если не родители? Вот от этого меня и пробило. Иду к окну, к своему зарешеченному окну, оно должно мне хоть как-то объяснить, почему так. «Но ведь музыке-то учила, – усмехается окно, все же оно достаточно цинично, как все мудрые существа. – Наверняка еще учила с ней уроки, твердила, что надо учиться хорошо, вообще надо учиться трудиться. Или что-то в этом роде. Но не было достаточно любви достучаться».

Я не очень поняла мое окно. Наверное, нужно много любви, чтобы достучаться, но почему не у всех любящих матерей это получается? В голове стали крутиться какие-то совсем не оформленные мысли, стали вариться картинки о каком-то мальчике, которого любила мама, любил папа, любил… А вырос полный урод. А мальчика, наверное, звали Лёник. Ничего дальше додумывать не могу, надо еще поварить, но Лёник – классное имя, не забыть бы потом…

Вместо Лёника я принимаюсь думать о том, что же наши девчонки – именно наши, из нашего девятого отделения – сейчас видят во сне. Потом просто скучно прожевываю, мусолю те немногие события, которыми был заполнен день. Сегодня, наступив на горло собственным принципам, мой замечательный адвокат – не тот, который упек меня в психушку, да-да, именно так, но об этом позже, у меня уже мысли путаются, психушка все же, – стыдливо пронес мне на свидание скайлинковский модем. Если застукают, будет жесть, хуже кокаина, ей-богу. Накрывшись одеялом, подключилась к сети на несколько минуток, просто почитать, что народ пишет. Писать не рискнула – это выдаст меня с головой, тетки-докторицы, те, что помоложе, все отслеживают в сети. Узнала, что узкий круг представителей русскоязычного человечества широко обсуждает мою психушку. Пишут, что им начхать, виновна я или нет, но что стойкость моя в психушке достойна… Чего она достойна – неважно. Не в этом дело. Есть комменты и поинтереснее. Умная девушка из Нью-Йорка пишет примерно следующее: «Понимаю, что решение Тверского суда разочаровало Елену и ее адвокатов. Но ведь все по закону».

Да, все по закону, и этим все сказано. Что-то я не понимаю, кто тут ненормальный… Оправдать девушку может разве что долгое пребывание в городе Нью-Йорке.

У меня довольно тяжелое состояние, возможно, даже ситуационная депрессия, по крайней мере что-то в этом духе писала невролог из моей поликлиники. Всю зиму были головокружения, мне страшно было спать без света, нередко я вздрагивала от звонков в дверь. Это что, ненормальная реакция человека, который уже больше двух лет находится под следствием и которому к концу второго года предъявили обвинение? Да еще какое…

Тут мысли всегда начинали метаться… Мне никак не удавалось осмыслить средневековую ересь, я никак не могла поверить в то, что это реальность, что это не понарошку, а взаправду… И вряд ли мне удастся это понять сейчас, лежа на кровати и глядя на горящую всю ночь лампу под потолком.

…Следствие считает, что я покушалась на получение денег от русского бизнесмена с канадским паспортом, которого я видела один раз в жизни… У них получается, что этого единственного раза было достаточно, чтобы тут же у меня созрел преступный умысел: срубить с него по-легкому денег, а для этого начать чинить ему препятствия в получении кредита в ЕБРР, где я служила членом Совета директоров от России. Как можно рассчитывать получить деньги за то, что чинишь препятствия? И как я их могла чинить, если над кредитом работал менеджмент, а члены Совета директоров к этому процессу никакого отношения не имели, у них даже доступа к кредитным файлам нет? И почему русско-канадский бизнесмен, когда менеджмент передал ему, что я якобы чиню препятствия, написал в тот же менеджмент жалобу, что у меня умысел срубить с него денег? А почему он написал это в ЕБРР, где рассматривался интересовавший его кредит, а не в российские министерства, которым я подчинялась? Ему что, легче было писать по-английски?

Банк решил затеять расследование, чтобы разобраться, чинила я или не чинила препятствия, и если да, то с какой целью. При этом почему-то не взял местного юриста, которыми так богат город Лондон. Привез из Вашингтона мировую знаменитость, экс-следователя ФБР Марка Мендельсона. Тот допрашивал меня два дня, обыскал наш офис, написал доклад о моих намерениях, но доклад попал почему-то не только к тем, кому предназначался, – российским министерствам, курировавшим наш офис, а еще и в британскую полицию. Та решила снять с меня дипломатический иммунитет и начать уголовное преследование, и сразу точно такое же решение пришло в голову российской прокуратуре.

И вот следствие идет уже больше двух лет, и следователи, видимо, считают, что за это время мое преступное намерение проявляется все яснее. Плевать, что за это время не обнаружилось ни одного нового обстоятельства, плевать, что намерение невозможно измерить и оценить, плевать, что в деле нет ни потерпевшего, ни ущерба, в нем нет даже денег, полученных мною от кого бы то ни было. Плевать, что я не понимаю суть обвинения. Может, меня сюда и запихнули, чтобы я его наконец поняла? Так, что ли?

Словом, причин для спазмов сосудов и пугающей потери равновесия хватало. Почему вообще встал вопрос о психиатрии? И именно тогда, когда из-за головокружений я сломала сначала руку, а потом и связки на ноге порвала. Когда для того, чтобы прибыть на допрос, приходилось вызывать такси: рука-то в гипсе, да еще костыль. Один костыль. Потому что вторая рука в гипсе. Черт его знает. Встал и встал. Может, следаки боятся, что я могу закосить под невменяемую? Я им давала основания так думать? Ну разве что руки-ноги решила поломать, а так вообще-то нет.

Но тем не менее… Все по закону. А могло бы быть не по закону? Нет, конечно, не по закону быть не могло, у нас же правовое государство. Это бесспорно.

Все или нет? Не могу пока понять: мысли скачут, в голове голоса чьи-то звучат… Но это точно не все.

– Это не все. Ты главного не видишь, – подсказывает мне окно, к которому я снова прижимаюсь плечом. Когда я встала и зачем снова стою в туалете с сигаретой? Трудно сказать. За окном ничего не видать – ночь, но я знаю, что за ним мир… Окно смотрит на меня в упор, оно настаивает, чтобы я смотрела не в ночную темень, а внутрь себя.

– Что? Что? – безмолвно спрашиваю я окно. – Что – не все? Может, это и неважно?

– Сама решишь, важно или нет, когда увидишь главное, – окно хмурится, на нем яснее проступают морщинки, а точнее – борозды пыли. Борозды многих знаний и многих печалей.

Я думаю о том, что завтра меня поведут на электрокардиограмму и флюорографию, а это значит, что минут двадцать я смогу погулять по солнышку.

«Такое может случиться и с тобой, и со мной…»

– Все и так знают, что вы шныряете по отделению и фотографируете, – утром больную тему телефона продолжила медсестра, которая вела нас на флюорографию. Именно она накануне оболгала меня, сказав, что я фотографирую на «Блэкберри». На мой вопрос, зачем она это сделала, медсестра отмахивается классическим жестом свары в очереди и тут же участливо, почти с нежностью, обращается к бредущей рядом наркоманке Юле: «А психами называть никого нельзя, милая. Они все когда-то были нормальными. И будут нормальными. И ты такая же, как они. И никто не может загадывать, что ему на роду написано… Такое случиться может и с тобой, и со мной».

Идем всемером, медленно, три женщины еле передвигают ноги, одна то и дело норовит сесть в сугроб. В отделении их одевали всем колхозом с полчаса, помогали натягивать боты, застегнуть куртки. Боты и куртки нам выдают для походов на улицу, своя верхняя одежда запрещена. Шестая и пятая палаты, по крайней мере, носят свою домашнюю одежду, остальные – больничные ночные рубашки и байковые халаты. Наркоманка Юля – из пятой палаты, по отделению она ходит в зеленом плюшевом тренировочном костюме с капюшоном и с огромной черной эмблемой «Шанели» на груди. Сейчас на ней тоже синяя куртка, поверх которой болтается зеленый капюшон от «Шанели», на ногах, как у всех, хлюпают боты…

У остальных из-под курток уныло торчат халаты и ночные рубашки. Женщины бредут полузастегнутые, со съехавшими на сторону капюшонами. Те, кто пободрее передвигает ноги, громко жалуются, что не досталась «куртка по размеру».

«Такое может случиться и с тобой, и со мной» – я слышу, как за моей спиной медсестра наставляет на путь истинный уже новую слушательницу. Наркоманка Юлька спешно закуривает. «Юль, ты в корпусе не накурилась?» – спрашиваю. «Да ты чё, на улице вкуснее», – отвечает Юля, почему-то смущенно хихикая и заботливо оправляя у горла капюшон.

Идет завтрак. Я прошу буфетчицу налить кипятка вместо жуткого кофе с порошковым молоком. Обычно за такую просьбу посылают. Но мне быть посланной уже не в лом, кипяток важнее. Буфетчица, смерив меня взглядом, молча берет чайник с кипятком, наливает в мою кружку. Заварив пакетик чая, присланного в передаче, отправляюсь с кружкой и сигаретой в ванную. Курить и смаковать чай.

– Оставишь покурить? – у курилки меня караулит беззубая старуха. Она тощая, сгорбленная, остриженная под мальчика, с коричневым печеным лицом. Я все уже знаю, я знаю, что их нельзя «приваживать», но почему-то снова даю ей целую сигарету, снова американское «Мальборо».

– Дай бог тебе здоровья, моя красавица, – причитает старуха, а я спрашиваю:

– Что же, свои все скуриваете? Третий день у меня просите.

– Нет своих, – шамкает старуха беззубым ртом.

– А почему не приносят?

– А хули мне принесут. Мне ничё не носят, никому я не нужна. Отправили меня сюда и забыли.

Вот так… Взрослые детки запихнули бабушку в психушку. Сейчас, небось, сидят, квартиру делят. А я? Я пожалела ей пару сигарет! Надо попросить, чтобы фрукты для нее передали… Или печенье помягче – старушка-то беззубая… Да! У нее зубная щетка стерлась и пасты почти не осталось. Это-то проще простого попросить.

Прихожу в шестую, получив со скандалом ноут. Со своей кровати поднимается Аля, ей хочется со мной поболтать. Я уже знаю еще одну удивительную деталь ее недлинной биографии: после школы окончила ни много ни мало финансовую академию.

– Аля, ты про что диплом писала?

– Про ликвидность предприятий и банкротства.

Про ликвидность или ликвидацию? Какая разница? Я не представляю себе Алю, пишущую про банкротства, и дело не только в том, что недавно Аля спрашивала меня, что значит слово «истеблишмент». Не представляю, и все. Вот стюардессой представляю ее очень хорошо.

– Мой папа так гордился мной, когда я получила диплом финансовой академии… А потом так ругал, когда я пошла в стюардессы. А мне так хотелось. Такая романтическая профессия… Нет, я понимаю теперь, конечно, что это просто у меня была шиза…

– Аль, почему ты решила, что именно шиза?

– Ну не шиза… Выверт просто, так скажем… Потом я очень устала. Работа такая нервная… Начались срывы. А потом я заболела.

– Аль, а ты на каких рейсах работала?

– Лена, это было самое лучшее! И на Америке, и на Индии. Даже на Таиланде.

Сегодня Аля не читает роман, сегодня она снова не выпускает из рук молитвенник, что, видимо, вполне сочетается с воспоминаниями о первом классе «Аэрофлота». Поднимает голову, обращается к самой интеллигентной обитательнице нашей палаты:

– Татьяна Владимировна, а вы же сегодня не завтракали, я видела. Это так символично. Пятница, вы чрево свое усмиряете. Вот я сейчас читаю как раз.

Аля снова склоняется над молитвенником. А может, это Священное Писание? Понятия не имею, да и не особо интересно. Татьяне Владимировне, насколько я понимаю, неинтересно тоже. Нам не до Писания. Аля тут же поднимает голову снова, смотрит затуманенным взором куда-то поверх наших голов, произносит задумчиво и вдохновенно:

– Вы не представляете, девочки, – забавно, что малышка Аля зовет меня и Татьяну Владимировну «девочками». – Вы не представляете, какой символичный сон мне приснился! Мама приснилась и папа. Мы все вместе на лодке плывем из какой-то пещеры наружу. Кто-то хочет меня столкнуть из лодки в воду, вода грязная, кто-то качает эту лодку, но я удерживаюсь, мама мне помогает, и мы плывем дальше. Леночка, – это мне, – а вы так похожи на актрису Ирину Столярову. Вы знаете, мне сегодня намного лучше. Этот сон! Я очищаюсь, я выхожу из мутной воды, которая омрачала мое сознание…

У Али высокопарный слог, но удивительно точные выражения и богатые эпитеты. Она без жаргона и междометий филигранно выражает свои чувства. А их у Али так много, и все – столь мучительны для нее.

– …А завтра будет день поминовения усопших. Я чувствую, что иду на поправку. Мне гораздо лучше, я уже понимаю, что читаю… Я раньше могла только Евангелие читать. Вчера Леночкин роман читала, так было интересно. Значит, я выздоравливаю. Представляете, девочки, у меня на ноге родимое пятно. Оно появилось в Индии, когда я сильно загорела. В две тысячи пятом году. Не было никогда, а тут внезапно появилось. Странно, правда? Причем пятно в виде карты России. Может быть, моя миссия – спасти Россию?

Два дня лечащий, точнее, «наблюдающий» врач – бесспорно, опытный психиатр и профессиональный провокатор, – меня избегала, а вот сегодня, как раз минут за пятнадцать до начала субботнего посещения, когда я сижу как на иголках, гадая, кто придет ко мне, а главное – кого пропустят, врачиха решила поговорить «по душам».

И глаза у меня что-то красноватые, а на веках какие-то красные прожилочки нехорошие. Буркаю, что я всегда такая, когда ненакрашенная. «Что же вы не краситесь? – следует реплика. – Как же женщине и не краситься? Так себя и до депрессии можно довести!» Мне в голову не придет краситься в психушке, и еще меньше хочется обсуждать эту тему с докторицей. Ее следующее наблюдение – позавчера я была в «грустной задумчивости», что так понятно, раз я – творческий человек. От этого сусла начинает тошнить: «Не вздумайте приписать мне творческую душевную неуравновешенность» – и тут же получаю в ответ: «Ах, ну что вы все так обостренно воспринимаете?!»

Два часа, отведенных для посещений, оказались насыщенными. Ожидала только адвоката и еще помощницу Татьяну с чистой футболкой, гречневой кашей, а также с распечатками прессы, чтобы лично насладиться заявлением пресс-центра МВД о том, как я «сама приносила» справки о своем душевном нездоровье и «добровольно согласилась» на психушку.

Сидим с Татьяной, вдруг крик: «Котова, к тебе!» Влетает мой косметолог – подружка Галка с воплем: «Я на минутку… Санитарке сунула пачку сигарет, чтобы прорваться… Вот “Фитомер” для морды лица, вот крем для тела в тюбике. Тут сигареты “для крестьян”, тут квашеная капуста, соленые огурчики, а тут рыба и паровые брокколи. Вот еще шесть литров воды, привет, любимая Котова, я побежала». Я даже не успела крякнуть: «Галь, ну чего тебя принесло, мне все это… не съесть, ау-у…», а Галки и след простыл.

Это еще не все. Татьяна уже ушла, сидим с адвокатом. Вдруг заходит… я опешила… моя одноклассница! Мы не виделись со школы.

– Кирка, не может быть… Ты что, зачем?!

– Леночка, я все прочла, это же во всех газетах. Такой кошмар. Как же иначе, как я могла не прийти? Вот, – Кирка сует мне в руки огромную сумку.

– Кира, мне уже…

– Ленка, бери, там ягоды и вообще все твое, вегетарианское. У тебя же никого тут нет, ни сына, ни мужа, никого…

– Кируська, ты у меня уже сегодня третья, не поверишь. Мне так неудобно. Куда мне столько еды?

– Ленка, бери и кушай. Найдешь, с кем поделиться. Но… Мы что, с тобой даже не поговорим? Я ехала через весь город!

Вот она, плата… Мне не нужна эта еда, и еще меньше мне хочется обижать Кирку, которая хотела как лучше.

– Кирка, у меня адвокат, а осталось полчаса. Ты прости…

– Да, я все понимаю, а можно я в понедельник приду?

– Кир, да я это неделю буду есть!

– Тогда, по крайней мере, позвони мне… Мы же с тобой со школы.

– Конечно, позвоню… Прости меня, что я с адвокатом! Но мы давно договорились.

– Ты точно позвонишь?

– Позвоню, только мне всего по два часа разре… Кир, адвокат…

– Ленка, ухожу, ухожу, позвони мне сегодня обязательно, я буду волноваться. И вообще, хорошо, что мы нашлись, правда? Теперь будем общаться!

Далекий, когда-то очень близкий человек. Как мне объяснить Кирке, что телефонное время у меня расписано, что, несмотря на трогательность нашей встречи, у меня есть гораздо более дорогие и близкие люди, которым я не успеваю позвонить, что по телефону с адвокатом я по полчаса обсуждаю очередную бумагу… Что все это для меня важно-о-о!!! Как объяснить, что прошло тридцать лет со школы… Зачем мне чувство вины перед ней?

Вечером я, конечно же, набираю Кирку. В счет времени, отведенного на адвоката, в надежде, что услышу ее, мою лучшую школьную подружку, и звонок сотрет тридцать прожитых лет. Увы… Я не в силах включиться в ту жизнь, которую Кирка прожила без меня. Не в состоянии разделить ее радость оттого, что сын с невесткой спихнули ей на руки пятимесячного ребенка, «которого они и не хотели, представляешь?», а Кирка теперь чувствует себя молодой матерью.

– Кирусь, давай дождемся, когда меня выпустят, тогда и встретимся… – говорю я, мучаясь от неискренности своих слов. Когда меня выпустят, у меня будет бездна дел. Мне будут нужны силы, чтобы работать сутками, таскаться в следственный департамент, заканчивать четвертый роман, подстраиваться под график русских адвокатов, выкраивать по ночам время для конференц-коллов с лондонским. Успевать зарабатывать деньги на содержание всех трех. Я не в силах сосредоточиться на Киркиной радости от новорожденного внука, я своего-то видела лишь три раза в жизни – он родился уже во время следствия, – и я запрещаю себе думать о нем.

Чувство вины, тем не менее, не мешает мне в обществе Татьяны Владимировны насладиться роскошным обедом. Вся палата сбилась за один стол. Видимо, мы теперь так и будем есть своим колхозом, и это доставляет мне радость: внутри жестоко-безумного, постоянно ощеренного девятого отделения возникла общность, в сущности, очень теплая, несмотря на то что мы все психи. За нашим столом не плюют на пол – равно как и на стол, – не лезут во время еды под халат почесаться, не матерятся, а если матерятся, то в тему, смешно, и все над этим ржут. Тут лица разные, а не одинаковые, разговоры житейские, без злобы и бесконечных жалоб.

– Девчонки, очень прошу, берите, не стесняйтесь! Картошка с жареным луком, еще теплая!

– Лен, – смущенно спрашивает Оля. – Можно помидорку взять?

– Оль, ну для чего я поставила, зачем спрашиваешь?

– Елена Викторовна, – смеется Татьяна Владимировна, – а у меня вареники с картошкой, мама делала… Тоже теплые еще. Надо срочно съесть.

Мы точно лопнем сегодня. Рыночные помидоры, редиска, квашеная капуста и соленые огурчики. Помимо картошки и вареников. Аля деликатно ест вареник, держа его двумя пальчиками: из приборов у нас только алюминиевые ложки. Рядом, на салфетке, лежит надкусанная помидорина… На тарелку с перловкой, залитой жижей под названием «рагу» – или «азу»? – класть помидорину Але не хочется.

В обед все объелись и завалились спать. Вся пионерская стайка шестой палаты.

Вспоминаю разговор о своей «творческой натуре» и вновь осознаю банальную истину о том, что психические расстройства – это вариант нормы. Или наоборот, гы-гы… Думаю не о хрупкости своей психики, а о хрупкости граней ее оценок. Хочется написать: «От этой мысли становится тревожно», но тут же ловлю себя на том, что тревога – тоже признак нехороший. «Такое может случиться с каждым». Сквозь дрему слышу голоса в палате:

– У нее голоса…

– Да нет, у нее депрессия. А сероквель – это правильный препарат. Его прописывают и при астенических психозах, и при шизофрении.

– Так у Катьки не голоса, у нее депрессия.

– Шизоидная или маниакальная? – доносится до меня разговор двух проснувшихся «сокамерниц». Не представляла, что у них такие медицинские познания.

– У нее мысли по кругу бегают, ее галоперидолом надо колоть, а не сероквелем. Но это еще как посмотреть. У всех мысли по кругу бегают, у меня тоже. А разве у вас нет, Лена?

У меня тоже бегают, еще как, особенно перед допросами. Три года вздрога и страха от каждого незнакомого номера на мобильнике. Взрыв адреналина и тошнотный откат. Чертовы качели. Три изнурительных года. Усталость. Какое там психическое расстройство, нервы издерганы. Но различать не входит в задачи ни следственного департамента, ни этого заведения. По крайней мере, в моем случае. У врачей задача предельно четко сформулирована: «Ты, Котова, здоровая или больная?» Если здоровая, пойдешь на свободу, то есть на допросы, а потом в суд, а потом… От сумы и от тюрьмы не зарекайся. «Это может произойти и с тобой, и со мной»… Если больная, будем лечить, пока не станешь здоровой. А там решат, что с тобой дальше делать. Поэтому я молчу. Я уже сижу в кровати с ноутом на коленях. Вместо мыслей у меня пальцы бегают… По клавишам ноута.

Аля… Девочка с искалеченной психикой и изломанной судьбой. Ей вынесли приговор уже в двадцать пять лет, хотя вины за ней нет никакой. Ее мир сузился до веры. В бога и врачей. Только они помогут. Ее лишили сил бороться и прав защищаться, потому что родители в детстве не дали ей ни сил, ни прав. И это пожизненно. «Вылеченная» девушка без эмоций машинально играет «Лунную сонату», и так же безучастно жует карамель, и так же ровно задает матери страшные вопросы по телефону… Кто виноват в том, что сделали с ней, с ними? Я думаю о сыне, о детях самых близких подруг, о том, как наши мальчики бунтовали против нас, матерей, в те страшные годы – от четырнадцати до девятнадцати, – когда жизнь потребовала от них ответа на вопрос, кто они, чего хотят, на что способны. Они мучительно искали ответ на этот вопрос, он сводил их с ума. Они тяготились нашей любовью, потому что уже знали, что скоро им придется жить в мире за пределами этой любви. Наша любовь им только мешала понять мир, а как жить в нем без любви – они не знали.

Пальцы бегают по клавишам ноута все быстрее. Бегают, сбегают… Вот Лешка, сын моей лучшей подруги, в ярости сбегает в осеннюю ночь с мокрого крыльца и плюхается в новенький «вольво», чтобы уехать от отца, который и купил ему машину, за что Лешка его ненавидит… Вот мой собственный сын сбегает из университета… Получается рассказ «Наши особенные мальчики». Они действительно особенные, они нашли себя, они простили нам нашу любовь, за которую винили нас в отрочестве, они сумели осмыслить мир, в котором этой любви нет, но который все равно прекрасен…

Очнулась около пяти вечера, когда увидела, что два санитара вволакивают в отделение новенькую. Усаживают на лавку, снимают казенную куртку, боты, ведут в халате и ночнушке по коридору, укладывают на ложе из четырех банкеток с матрацем, мгновенно сооруженное санитарками в конце коридора, у туалета. Пока непонятно, передоз или просто напилась. По коридору ползет слух, что якобы выпила пять пузырьков валокордина за один присест. Девушку привязывают, ставят капельницу, меня на мгновение ужасает, что это стало для меня за несколько дней привычным зрелищем. Для остальных тоже, интерес к событию затухает.

– Так что? – около меня так и вьется еще с обеда беззубая старушка-попрошайка. – Где сигареты-то?

– Елизавета Борисовна, держите, но имейте в виду: если хоть полслова, что от меня получили, больше ко мне не подходите. – Сую старушке пачку дешевых сигарет, которые принесла мне утром Галка со словами: «Котова, фраки раздашь крестьянам».

– Что вы, что вы… Вы такой добрый человек, вы удивительно…

– Елизавета Борисовна, курите и оставьте меня в покое, договорились?

– Да, милая, душечка, голубушка, – а я чувствую себя Ариной Петровной Головлевой. Салтыкова-Щедрина в психушке читать явно вредно.

Стою перед окном. Впервые без тоски о том – что там, за решеткой. Впервые чувствую, что окно не отделяет меня от мира, а приближает к нему. Решетки делают мир рельефным, выпуклым и даже выразительным. Не совсем, правда, понятно, какой из миров реальнее: тот, что за окном, или тот, что внутри… А может быть, реальный мир вывернули наизнанку, просунули в окно и перемешали с пространством психбольницы, и уже не понять, что внутри, а что снаружи?

Но может, и наоборот: мир психушки вывернули наизнанку, выдавили через решетку окна и получился весь тот мир, который окружает наш девятый корпус? Эх, сейчас бы почитать что-нибудь. Но кроме моего Салтыкова-Щедрина, в палате номер шесть на столе валяются только сканворды и загадочная книга «Лев Толстой о морских сражениях».

«Такое может произойти с каждым, с тобой, со мной, и знать этого никому не дано», – окно повторяет эту фразу медсестры, а вокруг жизнь идет своим чередом.

– Нет, у моей матери-то совести точно нет, – доносится из угла. – Запихнула меня сюда во второй раз! Ну чё, двадцать третье февраля ведь… И пила я не на улице и не в подъезде… Дома, с мужем, как люди. Стол накрыли, выпили, а она – в психушку…

– Да ладно, девки, вот в Серпах… – перебивает ее другая, – вот там веселуха. Я ваще ох. вала. Бабки в боксах за решетками сидят, мы гуляем строем, а месестра, фля… кричит: «А-а-ташли от окна на три метра».

– А чё, бабки из окон вываливаются? – спрашивает та, которую менты по просьбе матери повторно привезли в наше отделение.

– Да, один раз вылезла и хренак об землю. Никто и глазом не успел моргнуть.

– Ну и чё?

– А чё, в реанимацию ее с переломами, ну, связали, капельницу…

– Так они у вас чё там, каждый день падали, что ли?

– Да нет, это, тля… одна такая шустрая была, даже через решетку пролезла. Я ваще ох. ваю, как у нее голова через решетку пролезла. А ведь пролезла… А так они, говорю, в боксах за решетками, а мы, значит, идем, так они тапками в нас – хренак, хренак… Опять шмяк, як, тыц… еще раз… хренак… Ихняя веселуха. А зайдешь…

– Куда, в бокс?

– Ты умная очень, не перебивай, мля, а слушай. Ну… И они сразу – «дай сигаретку, дай сигаретку»… Одной дашь, она тут же по кругу, тын-тын-тын… Десять человек по затяжке, и пипец. А последняя опять: «Дай сигаретку, дай сигаретку». Прям, ать, достали.

Переливчатый мат разносится по всей курилке: три наши «подруги» – вообще омерзительное, тюремно-базарное какое-то слово – сидят на корточках с чифирем, трескают пряники и зефир в шоколаде. Отлепившись от окна, я отправляюсь в палату. Только раскрываю ноут, как влетает та самая – как же ее зовут? – которая рассказывала, как было в Серпах, то есть в клинике Сербского.

– Вы чё сидите тут? Там эта буйная, которую в коридоре привязали. Она, мля, оклемалась, встала, смотрит такими, тля, фишками на нас, ни хэ не соображает… И вдруг как бросится на эту, из четвертой! На наркошу в зеленом костюме «Шанель»…

– На Юльку, что ли?

– Хэзэ, как ее зовут… И душит ее! Так когтями вцепилась намертво и душит, а та даже крикнуть не может. Мы ее оттаскиваем, так у нее сил до хрена… а она кричит: «Отдай, сука, мою бутылку». Но тут санитарки…

– Какие санитарки, эти наши две бабульки?

– Ага… нихэ они те бабульки, знашь, какие тренированные… Так ее раз, скрутили, руки за спину – и на банкетки. И привязывать стали. Ща снова капельницу всадили, она опять откинулась.

– У нее что, белочка? – неожиданно тонким голоском спрашивает наш палатный ангел Аля.

– Что это – белочка? – переспрашивает Татьяна Владимировна, оторвавшись от кроссворда.

– Белая горячка, – отвечаю я укоризненно. – Сами могли бы догадаться.

– Эх, жаль, она набросилась душить не Котову, – мечтательно произносит Татьяна Владимировна. – Вот это была бы картина, это был бы подарок.

– Размечтались, – буркаю я. – Слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Уже знаю: Татьяна Владимировна тут находится так же, как и я, на судебно-психиатрической экспертизе. Тоже принудительно, тоже не очень понятно, почему. Ей инкриминируют какую-то растрату на копеечную сумму при устройстве профсоюзного концерта. Кафка просто, в голове не укладывается, и еще меньше в ней укладывается, почему для выяснения истины надо было отправлять Татьяну Владимировну в психбольницу. «Так что же они написали? В чем причина?» – спрашиваю. Татьяна Владимировна округляет глаза:

– Елена Викторовна, хотите верьте, хотите нет, но в решении суда написано, что у меня голова вжата в плечи, а на лице – тревожно-тоскливое выражение лица. А какое может быть выражение лица у шестидесятилетней женщины, которой внуков надо растить – у меня их трое – и которая находится под следствием больше трех лет? А доказательств нет! Решили в психушку отправить, потому что понятия не имеют, что с делом делать. А вдруг помучают и доломают. Как и вас, уверена.

В дальнем углу палаты все еще продолжается возбужденное обсуждение девахи-душителя.

– Девушки, – с раздражением обращается к нашим соседкам Татьяна Владимировна, – что такое, почему у вас через слово мат? Можно как-то без этого?

– Извините, – бросает блондинка и снова продолжает рассказ о том, как в Серпах из окна вывалилась старуха. Вываливающиеся старухи… практически Хармс. Татьяна Владимировна опять вмешивается. Рассказ спотыкается, блондинка делает паузу, как конь, остановившийся на скаку, набирает в грудь воздуха… Я понимаю, что она пытается продолжить рассказ без мата и не находит способа, как это сделать.

Действительно, из песни слова не выкинуть, я хорошо ее понимаю. Если о мире, вывернутом наизнанку, рассказывать без мата, получится громоздко и уныло. А так – весело. Блондинка, видимо, чувствует это подсознательно, потому что продолжает свой рассказ с тем же лексиконом, только тише. Татьяна Владимировна делает вид, что ее это устраивает, но я вижу, как ее корежит.

– Елена Викторовна, – обращается она ко мне, – пойдемте, прогуляемся по коридору. Сейчас телефоны будут выдавать.

День кончается, палаты одна за другой укладываются спать. Мне не спится. Выхожу в коридор, в туалет. Тут же на звук открывшейся двери из сестринской, где медперсонал пьет чай, выскакивает санитарка по кличке Бегемотик – мало ли кто это и что сейчас выкинет. Я неожиданно для себя произношу:

– Свои, не беспокойтесь…

«Не дай мне Бог сойти с ума…»

Воскресенье. Католическая и протестантская Пасха. Прорываюсь в душ. Первым делом надо отмыть поддон от… Неважно, там много разного. Отмыла, но все равно лучше стоять в тапках. Моюсь, потом стираю кой-чего, потом мою тапки, бросаю на пол заныканное вафельное больничное полотенце, стою на нем в тапках – жду, когда обсохнут. Тапки, естественно. Вытереться есть чем – домашнее махровенькое полотенчико невеликого размера. Долго мажу себя кремами, которые контрабандно протащила Галка. Мне хорошо. Даже скорее удивляет, чем саднит мысль, что сегодня я должна была идти на спектакль фестиваля «Золотая маска» – на премьеру Мариинки, балет «Сон в летнюю ночь», с мужем. В ночь перед заточением сюда я по скайпу умоляла его не приезжать, не тратить нервы, время и деньги. Старалась не расплакаться, не думать о том, что его приезд ко мне на Пасху мы планировали с Нового года, что в спектакле будет танцевать Лопаткина, а я буду… В ту ночь я не представляла себе, какой именно будет моя жизнь в Кащенко и будет ли она вообще. Мне было страшно, и снедало одно – чтобы ему не было страшно так, как мне.

Помню, как в один из первых дней пришел адвокат, стал спрашивать меня, лучше будет, если он так напишет ходатайство или вот эдак. Я смотрела не него, слышала и даже понимала его слова, но не понимала смысла того, о чем он спрашивал. При этом видела себя со стороны: майка, заправленная в треники, пластиковые тапки, на голове разлетающиеся сухие волосы, наверняка помятое лицо. Мне было все еще страшно в девятом отделении.

– Игорь Николаевич, вы сами решите. Вообще, все решайте сами, я тут уже схожу с ума. Зато я теперь, посмотрев на все это, уже не так боюсь тюрьмы. Не представляю, чтобы там было намного хуже.

– Нет, Елена Викторовна, там намного хуже, поверьте мне. А представлять, действительно, не стоит.

Сейчас не страшно уже. Совсем не страшно, даже занятно. Даже неудобно как-то перед Игорем Николаевичем за сравнение нашего девятого, в сущности довольно терпимого, отделения с тюрьмой. Тут вполне можно выжить, иногда даже весело. «Падающие старухи» из рассказа девахи-Хармса, беззубая старушка Елизавета Борисовна.

Брожу по коридору, думаю об этих реальных и нереальных старухах. Банальная мысль приходит, что старость может быть прекрасной, в ней может быть радость, если только в ней есть потребность. Нашей беззубой Елизавете Борисовне она просто не нужна, а может, она вообще не знает, что это такое, ей хорошо и так. Вывернутый наизнанку мир, его контуры – это же наше воображение о нем, сам по себе он, наверное, безвкусен и бесцветен, и кто-то его таким и видит всю жизнь, разве нет? Провидение ведет свою игру и вершит нашу судьбу, в которой каждый только сам может решить, что утрата, а что – счастье. И старость сама по себе, скорее всего, всегда одинакова, это мы окрашиваем ее в разные цвета, делаем ее мучительной, спокойной или еще какой-то… Что-то в голове зашкаливает от этих мыслей, вообще непонятно, почему меня понесло об этом думать и есть ли тут вообще нечто, о чем стоит думать.

Старость чаще всего описывают как очень грустное время, и проживают ее люди чаще грустно, а почему? Неужели нет счастливой старости, и не потому, что жизнь у кого-то легка, а потому и старость уютна? У моих старушек была нелегкая жизнь, и даже нельзя сказать, что они такие уж сильные… Это пошло уже колдовство над очередным рассказом. Они обычные старушки, нет, не обычные, но таких немало, восемьдесят лет жизни не убили в них радость. Они, мои старушки, доживают свою жизнь в коммунальной квартире на Патриарших. Они – в рассказе – не будут горевать об утраченном, они будут просто жить, принимая то, что посылает им Провидение, и не задумываясь о нем.

Эх, жаль, что до завтрака мне ноутбук точно не выпросить. Лежу на койке, сочиняю в голове рассказ «Шорохи судьбы». Судьба шуршит? А как же иначе? К чему сетовать на то, что я сижу под замком в дурдоме, а могла бы сидеть вечером в партере с мужем и смотреть на танцующую Лопаткину? Зато вот Гумилева вспомнила.

После завтрака девушка Лида – та, что без выражения играла «Лунную сонату», – подходит ко мне: «Лен, пойдемте, поиграем на пианино, я одна стесняюсь». Накануне вроде не стеснялась… Лида играет все тот же репертуар, все так же с напряжением вспоминая, куда ставить пальцы, – это видно по ее рукам и лицу, – все так же механически и без эмоций. Потом сажусь я, играю кусочек вальса из джазовой сюиты Шостаковича, потом Belle – арию Квазимодо и компании из «Нотр-Дам». Шостакович проходит между делом, а Belle приходится повторять три раза на бис… Скучно.

Новая смена сестер и санитарок опять развлекается разводками вокруг вопросов ноута и телефона. Уже не удивляет и не травмирует. Похоже, между делом у меня развиваются навыки разговора с медперсоналом. Между каким, тля, делом? Нет, трудно выжить писателю в психушке при новом законе… Без мата, выкидывая слова из песни.

После вялой перебранки получаю ноут только ближе к полудню. Что телефона от этой смены не получить – мне ясно, но удивительно – нет потребности! Ну нет телефона – и нет. Воскресенье. Звонить подругам и приятелям, языком чесать, а на фига? От адвокатов мне в данный момент ничего не нужно, муж и сын еще спят себе мирно в свободном мире. Вот ноут – это важно. Можно поработать, отключиться от жизни девятого отделения, пожить в другой реальности. Я пишу рассказ о старушках, которые гуляют вокруг пруда по солнышку. Хорошо, что получается не грустно, просто отлично. Очнулась, поставив точку. Переписывать буду завтра, сегодня уже все, батарейки сели. Не в ноуте, в голове. Пора пройтись.

На глаза снова попадается бессловесная женщина с исступленным взглядом, худая как жердь. Сейчас не завтрак, не обед, вообще непонятно, который час, но она ест вне времени. Тут все вне времени. Я иду по коридору, она сидит за столом. Держит правую руку вверх, как будто несет олимпийский огонь. Левой медленно, методично, загружает в рот еду. Вообще все время, что я ее вижу, они либо ест, либо курит, либо производит эти таинственные движения руками. «Это ее ритуал», – поясняет мне милая хроническая алкоголичка из второй, надзорной палаты. Не удерживаюсь, спрашиваю: «А что у нее?»

– Последняя стадия анорексии, это уже необратимо, прикинь. Двадцать восемь лет… – Это я уже знаю, но слушаю дальше, ведь все вне времени. – Начиналось с того, что она морила себя диетами, а теперь – полное нервное истощение и шизофрения.

– Тут у всех шизофрения, – подхватывают и с пол-оборота заводятся еще две женщины, что сидят за столом и пялятся в телевизор. Новая тема, разговор оживляется, я иду в «туалетно-помывочный салон» курить.

К вечеру накрыло. Никогда на Пасху у меня не было такого мерзкого настроения. Непонятное состояние, то жарко, то холодно. Пару часов бьет настоящий озноб, при этом страшная сонливость, непонятная усталость. Нет сил встать, пойти покурить, да и курить не хочется. Вообще ничего не хочется. Слышу сквозь нездоровую дрему два коротких звонка в дверь отделения, это значит, снова привезли новенькую. Появление новеньких интересует обитателей девятого отделения только тогда, когда уже совершенно нечем заняться. А сегодня в палате номер шесть идет неспешный обстоятельный разговор о жизни.

– Шесть мальчиков у меня от восьми до восемнадцати…

– От одного мужа, что ль?

– От него, от него. От того, которого я якобы ножом пырнула.

– Так тебя сюда из-за этого?

– Он написал на меня… Какой нож! Я им капусту резала для пирога. Руку ему чуть-чуть поцарапала.

– И что?

– Да я о мальчиках… Не отдам их ему, они его и не любят совсем. Они меня любят. У них тема только одна – что у восьмилетнего, что у старшего. Война и армия. Только с этим ко мне и пристают. «Мам, раскрась мне танк, тебе все равно делать нечего», – это повествует Наташа – та, что давеча спрашивала про лангустины. – …а как это мне делать нечего? Их накормить – это целый день у плиты стоять. А еще допросы!

– Так ты и на допросы ходишь?

– Ну да, этот же на меня и уголовку завел.

Уголовка, которую на Наташу завел муж, интересует нашу шестую меньше, чем дети.

– А чё, они сами танк раскрасить не могут? – реплика с одной койки.

– Шесть мальчишек, с ума сойти… – с другой

– А с девочками, думаешь, лучше? – чей-то вздох.

– С девочками точно лучше, – начинает было Наташа…

– Ничего с ними не лучше, – вмешивается соседка. – Даже наоборот. У моей приятельницы дочери тринадцать лет, а такое отмочила, не дай бог…

Соседка машет рукой, якобы не собираясь рассказывать историю дочери приятельницы. Тут же вздыхает, показывая, что этого рассказа нам все же не избежать.

– …дети-индиго, через них истина проходит, – это ангел Аля заполняет мимолетную паузу.

– …пошла гулять и не вернулась… через два дня прислала матери на компьютер, – уже течет рассказ о дочери приятельницы.

– …какая мама у нее современная, в сети сидит, – Аля забывает про детей-индиго.

– Ну да… Сбежала с парнем в Ленинград! В тринадцать лет! Шестнадцать дней искали, она телефон отключила, но все равно нашли.

– Правильно! Детей надо возить на экскурсии. – Наташа забывает о танках и самолетах. – Если бы мои мальчишки не ездили… Классная руководительница так и говорит: «Не жалейте денег на экскурсии, вы рискуете потерять детей. Они любознательные». Мои со школой ездили и в Переславль-Залесский, и в Ленинград. Свозила бы ее мать в Ленинград сама, не такие уж большие деньги.

– Ей не на экскурсию хотелось, а сбежать с парнем, – резонно замечает ее соседка.

– …а новенькую привезли, я уже про нее все знаю… Ее муж застал дома выпивши и сразу сюда привез.

«Не дай мне Бог сойти с ума, уж лучше посох и сума» – я натягиваю одеяло на голову. Мне хочется одного: не слышать этого. Нет, еще одного: не слышать ора телевизора в столовой. «Как выиграть миллион», «Что-то там Байард», какие-то певцы кривляются, наперебой пытаясь изображать мировых звезд, – кто кого переплюнет, еще какое-то «Поле чудес»… Не смотрела телевизор ни разу после того, как судьба вернула меня в Россию из Лондона. Никогда бы не поверила, что с голубого экрана могут литься такие помои, причем только они и ничего иного.

Тяжелый день, я и забыла совсем, что сегодня во всем мире Пасха. А никто вокруг меня про это и не вспоминал, потому что не знает. Удивительно длинный день, я столько повидала, два текста написала начерно. Во всем мире Пасха, а меня накрыло. И погода совсем не пасхальная. Хотя… В Россию же Пасха еще не пришла… И придет не скоро. Позже, намного позже, чем в остальном мире.

Подсадная утка и бородатая свекровь

К утру вернулась зима, за окном падают крупные рыхлые, совершенно рождественские хлопья. С утра добрейшая санитарка Нина Михайловна дала кипяточку. Стою у зарешеченного окна ванно-курительного туалета с пластиковой кружкой кофе и сигаретой…

Окно смотрит на меня. Видно, как оно жадно глотает воздух. Я завидую окну: воздух застревает в нем где-то между первыми и вторыми створками, наполняет его нутро, в нем все свежо, влажно, прохладно. Окно чует, как мне хочется попросить его поделиться воздухом, но, видимо, ему и самому маловато. Оно так и выворачивается наружу, в сторону рыхлого снега, морозной капели, в сторону деревьев с припорошенными ветками… Окно разговаривает со мной через плечо, его сегодня раздражают однообразные картины нашего ванно-курилочного салона-сортира, это очень хорошо видно, его тянет сегодня туда, где влажный рыхлый снег, память о Рождестве, о нашем детстве. Видно, что окно про это все хорошо знает, видно, что помнит. А что наш сортир? На что тут ему смотреть? Все-таки у этого существа, у моего окна, очень сильные перепады настроения. Хорошо, что никто не догадывается.

А в сортире, действительно, все одно и то же. Меняются только обитатели, но они тоже одинаковые. Одинаковые лица над одинаковыми халатами: голубыми с розовым, синими с зеленым.

Окно начинает разговор, пусть нехотя, и вполголоса, и через плечо, но это так увлекательно, что я не слышу и не вижу «салона». Вижу только грязные, когда-то белые рамы, за ними грязную, когда-то белую решетку, за ней – грязный снег, который, похоже, никогда и не был белым. Разве что пока летел с неба… Прислоняюсь лбом к холодному стеклу, окно вздрагивает от моего тепла, перестает выворачиваться наизнанку, оно греется, мы стоим в обнимку, мы оба вспоминаем Рождество моего детства, подарки, положенные в валенок, разбитую папой звезду, из-за которой я так плакала. А мама варила холодец в ожидании гостей.

Оклемавшаяся от капельниц буйная деваха, давеча душившая кого-то, гадает по руке. Плата по таксе, такса – сигаретка. К девахе стоит очередь. Возникает искушение – пусть и мне погадает, но окно отговаривает – и правильно делает. Нагадает чёрт знает чего, а я думай потом и мучайся… Окно поворачивает ко мне пейзаж больничного парка другой стороной, а меня – лицом к новому пейзажу. Я вспоминаю картину Ван Гога. Не помню точно ее названия, там человек бредет по разноцветной аллее осеннего больничного парка. Окно поворачивает меня лицом к буро-красным и желтым вангоговским осенним листьям, к черной фигурке человека. Окно отвлекает меня, хочет охранить от гадания, от чуши, которую расскажет мне бывшая буйная душительница, а ныне хиромант девятого отделения.

Мы с окном смеемся, слушая рассказы у меня за спиной. В предсказаниях хиромантки-душительницы различается только количество детей, а в остальном у всех клиенток сортира – длинная жизнь, непременно куча денег и много секса. А еще мы все влюбчивые, доверчивые, и правые руки у нас – если сравнить их с левыми, где судьба прописана, – показывают, как мы сами искалечили свою жизнь.

Хиромантка просит оставить ей допить кофе. От самой просьбы желание пить у меня пропадает, я сую ей кружку, там осталась треть, не забыть потом помыть. Окно укоризненно морщится, мне стыдно, я отворачиваюсь от окна, смотрю на хиромантку. У нее потрясающие внешние данные: высока, стройна, худощава, с огромными голубыми глазами и аристократически-впалыми скулами. Это трудно разглядеть – мешки под глазами, деваха выглядит лет на сорок пять, но, если присмотреться, видно, что ей не может быть больше тридцати пяти и что она красавица. Отлепляюсь от окна, чтобы не надоесть ему, выхожу из сортирного салона, иду по коридору к шестой.

Всего половина восьмого, а в отделении суета и странное возбуждение. Понедельник: кого-то выпишут, будет много «новых поступлений», врачебные осмотры, беседы «по душам». Атмосфера птичьего базара и страшного бардака: сестры носятся, кричат дурными голосами, выкликают – кого на уколы и гормоны, кого к врачам в другие корпуса.

– Поговорим? – спрашивает меня «наблюдающий» врач. Мы заходим в кабинет. – Ну? Как ваши дела?

– Это я должна вас спросить.

– От меня ничего не зависит. Я считаю вас человеком совершенно адекватным, так и буду докладывать комиссии.

– А когда вы собираетесь докладывать?

– Это не от меня зависит… – Дальше длинный речитатив, возможно, смесь искреннего сочувствия в микроскопических дозах – так, для запаха правдоподобия, – с профессиональными провокационными разводками. Это законная часть методики обследования. Поковырять, понаблюдать за реакцией, спросить: «А что это вы так пальчиками нервно по ключице постукиваете?» Уже не смешно, да и не интересно.

Перед обедом на освободившуюся койку заселяют новенькую, Галину. Квадратная крепкая тетка лет сорока, крашенные хной волосы, короткая мужская стрижка. По коридорам тут же ползет слух: стукачка. Галина мгновенно пытается – громко, назойливо – задружиться со всей палатой: рассказывает какие-то истории из собственной жизни, не закрывая рта, сообщает, что у нее «свободный выход» и ближе к вечеру она непременно поедет на Даниловский рынок… Может и капустки квашеной принести, если кто хочет, и огурчиков соленых.

– Лен, вам с Даниловского рынка принести огурчиков соленых? – уже в который раз спрашивает меня новенькая, а я думаю, что когда герою рассказа Хармса надоело смотреть на вываливающихся из окна старух, он пошел на Крестовский рынок, где, «говорят, одному слепому подарили вязаную шаль». Как классно наш Хармс – блондинка с кровати в углу – вчера рассказывала свои истории из жизни Серпов. Какой сочный у нее матерок, как весело было ее слушать. С появлением шумной новенькой, заполнившей собой все пространство, атмосфера пионерлагеря, пусть и утомительного, но веселого, в палате номер шесть исчезла. Сгустился плотный негатив и тревога. Не у меня внутри, а ва-аще… Но о тревоге – ни-ни, это сразу – на карандаш.

Время посещений. Моих визитеров шмонают с повышенным пристрастием, поэтому подруга просачивается ко мне где-то через полчаса. Визит по-деловому краток: «…Вот каша, вот вода, дай посмотрю на тебя… Нормально, я боялась, будет хуже. Не жестикулируй, когда говоришь, – кругом глаза и уши. Лен, все читается, слушается, каждый твой жест и слово берутся на карандаш». Подруга – психолог, отработала двенадцать лет в Сербского. Она уходит, а я жду другую приятельницу – Надежду. Мы договорились с ней пройтись по редактуре рукописи четвертого романа. Так много свободного времени, как в психушке, у меня может уже и не быть…

Нади нет и нет, проходит час, я получаю текст от помощницы: «Ее не пропускают». Представляю себе, в каком шоке Надя: интеллигентное, апеллирующее к логике и здравому смыслу создание, издатель стихов, организатор литературных вечеров. Догадываюсь, что она чувствует: Владимирский централ, Матросская Тишина… Набираю. Так и думала, возбужденный голос: «Лена, нас к вам не пускают!» Отвечаю, пожалуй, даже жестко, потому что именно в этот момент меня почти раздражает, как легко люди впадают в отчаяние, насколько они н принципе не готовы понимать, что такое вообще жизнь за пределами их собственного устоявшегося мира:

– Надя, прошу вас, не пререкайтесь, не тратьте нервы и время. Передайте мне то, что примут из принесенного, и спокойно идите домой.

– Лена, но я же всю ночь вам кашу гречневую варила, мне ее надо же передать. А тут такой шмон…

Я не понимаю, что я могу и что должна сделать в этой связи, и меня этот разговор раздражает все больше.

– Спасибо вам за кашу, но если не берут, значит, не берут. Что, теперь из-за каши еще переживать? Я очень прошу вас, не расстраивайтесь, просто идите домой.

– Получается, я зря приехала, – в голосе досада и растерянность. Что, теперь я должна ее утешать, так, что ли? – А вы знаете, что тут еще ваш адвокат, мы с ним вместе? Так его тоже не пускают.

Я вешаю трубку. О Надежде с медперсоналом говорить бессмысленно, раз не пускают, значит, уже и не пустят, решение принято, а в этих стенах его никогда не меняют. А вот почему не пускают адвоката – это интересно, хотя сегодня я адвоката не ждала. А! Значит, прикатил тот первый, который помог следователю запихнуть меня в психушку. Интересно, чего это он? Подхожу к старшей медсестре: «Там пришел адвокат, а его не пропускают».

– Он как раз на эту тему беседует с завотделением.

Присаживаюсь на кровать так, чтобы хорошо видеть коридор. Интересно, как объяснит свое решение завотделением. Что адвоката не пустят – уже понятно, но интересно, как будет развиваться скандал. Наверняка он уже бушует за железной дверью. Может, ради этого адвокат и явился?

Вижу, как завотделением бодрым шагом скачет по коридору: кошмарное синтетическое платье аквамаринового цвета с вырезом, поверх него – короткий коричневый твидовый пиджак в клетку. На ногах темные чулки и белые босоножки на шпильке. Вообще-то она миловидна: круглое личико, хорошая кожа, шелковистые волосы лежат на плечах прямым каре. При этом лицо матерой стервы. Обращаюсь к ней по имени-отчеству:

– …Там адвокат пришел, насколько я понимаю. Вы что, решили его не пускать?

– Нет! Не пущу, потому что он хам! Вел себя безобразно, провоцировал меня… оскорблял! А с вами, Котова, я буду общаться в пределах, установленных законом.

– В этих пределах мне положены беспрепятственные встречи с адвокатом, причем наедине.

– Он что, не понимает, что своим поведением вредит вам? Он хочет, чтобы мы вас тут еще на два месяца оставили? Это мы быстро: вызовем судью, прокурора… Он этого добивается? – Стерва не понимает, что в приступе ярости рассказала план своей мечты, а я понимаю, что как бы страстно она ни мечтала его реализовать, этого не произойдет, она испугается. И все же мне не по себе: кто может сказать, где пределы вседозволенности в отношении больных, о которой напомнил ей мой адвокат? И одно это напоминание привело ее в ярость… Боязно… Боязно не от того, что стерва решится тут устроить, как она выразилась, «выездной суд», боязно потому, что я не понимаю, что там за игра вокруг меня затевается. Но тем не менее бодренько продолжаю:

– Зачем вы мне это говорите? Зачем мне вообще выслушивать ваши впечатления от адвоката? Я не могу повлиять ни на его поведение, ни на ваше отношение к нему.

– Вы же его наняли! Вы и отвечаете за его поведение…

Бабу, похоже, снесло с рельс. Чушь почище, чем у нашей хиромантки-душительницы. Понимаю, что жизнь моя теперь, конечно, несколько осложнится, но исключительно в пределах мирка, где царит произвол медперсонала. Начальство гневается, и остальные уже незримо взяли под козырек. Но завотделением не будет полагаться на их понимание. Она проинструктирует их ясно и недвусмысленно, какую именно степень жестокости и устрашения следует ко мне применить. Интересно, она от этого удовольствие получает, что ли?

Через полчаса приносят передачу. На этот раз я даже не успеваю понять, от кого. Главное – шесть двухлитровых бутылок Evian.

– Зачем вам столько воды? В палате ее негде ставить! Сдайте воду на пост и получайте по одной бутылке!

– Я все уберу, не волнуйтесь.

– Куда уберете? В палате места нет. Зачем вам столько воды?

Я не отвечаю. Воду надо убрать, а то потом не допросишься. Удивительно, но на единственную полку, выделенную мне в шкафу, я уже научилась запихивать практически неограниченное количество добра. Ставлю штакетником бутылки, маскирую их халатом. Надо позвонить мерзавцу-адвокату, интересно же, чем он так взбесил нашу эсэсовку. Тот возбужден настолько, что я не могу удержаться, чтобы его не поддеть:

– Вы за территорию-то этого заведения вышли? А то и вас, как психа, заметут.

– Я еду в офис. Завтра уйдет жалоба…

Дальше следует перечисление адресатов… Собянину, прокурору Москвы, еще бог знает куда. Зачем? Симуляция осмысленной активности?

Почему я нервничаю? Хороший вопрос. Ведь я уже поставила на этом адвокате крест. Сознательно ли он провоцировал нашу стерву, или просто куражился, или приехал в плохом настроении… А когда он был в хорошем, кстати? Что о нем думать, я же знаю, что уволю его, как только выйду из Кащенко. Мне уже ясно, какую мерзкую роль он сыграл в моем заточении… Да-да-да. Сыграл, это ясно как день. Правда, чтобы ясность наступила, пришлось оказаться тут. Но ведь она наступила, хоть и такой ценой. Как я раньше не замечала, что он чуть ли не двумя или даже тремя глазами подмигивал следователю, рассказывая ему о моей тонкой нервной организации. Даже слова помню: «Елена Викторовна же не просто так упала. Как это – просто упасть? И руку сломать, а потом и ногу? Это же не просто так, это от нервов. На вас ответственность ляжет!» Даже, думаю, ясно, зачем он это делал. Чтобы потом долго и дорого меня отсюда вызволять.

Так отчего я нервничаю? Не было бы этого инцидента – между адвокатом и стервой, – было бы что-то другое. Я же сказала себе, что провокации – часть применяемых тут методик. А вдруг в ответ на хамство, злобу, безосновательный отказ я начну рыдать, или биться головой об стенку, или наброшусь на медперсонал…

– Лен, чё они к вам сегодня привязались? А кто не пустил вашего адвоката, наша заведующая? А почему? – пристает ко мне новенькая, Галина. Ей интересно. Татьяна Владимировна показывает мне с койки глазами: «Молчи». Все почему-то уверены, что у новенькой интерес ко мне не праздный. Мне от этого тоже неуютно, но ответить себе на вопрос, а чем она, собственно, может мне так уж навредить, что такого рассказать обо мне, чтобы моя жизнь стала существенно хуже, – на этот вопрос я ответить не могу. А кругом все строят большие глаза и предостерегают: «молчи». У нас что, уже у всех тюремный синдром развился?

Иду в «курительно-какательный салон». Там – блондинка из моей палаты, та самая, что давеча рассказывала про «падающих старух», не подозревая, что это современный Хармс… Все больше убеждаюсь, что она тут лучшая: острое чувство юмора, невероятная доброта, прикрытая матерком, удивительная стойкость. Ксения тоже на экспертизе, не знаю за что, знаю только, что тоже уголовка. Мать троих детей: пяти лет, трех и пятимесячного.

Курим, травим анекдоты. Кто-то перемывает кости одной больной, скажем, Тамаре Петровне. Тамара Петровна – бывшая гаишница, медсестрам отдает честь, порой что-то бормочет себе под нос, а порой бросит такое меткое и смешное замечание, что сразу сквозь мутные бледно-голубые глаза проступает личность, характер. По крайней мере, он был. Остался ли сейчас – непонятно.

Ксюха пересказывает рассказ гаишницы. К той, как выяснилось, приходила свекровь, чтобы повезти ее в ресторан… Тамара Петровна ждала, настроилась, а свекровь возьми да и заявись с бородой! Тамаре Петровне стало так стыдно: как же они в ресторан поедут на метро, раз свекровь с бородой? Срам-то какой! Куда ж в ресторан, если свекровь с бородой, как мужик, заявилась? Пришлось им в ресторан ехать на такси, а это такие деньги…

Все катаются со смеху… Грех, конечно, но ведь смешно, не удержаться. И вдруг я вспоминаю свой первый день:

– Девки, я только сюда поступила, хожу еще как чумная, ничего не соображаю, в первый день по отделению. Ко мне Тамара Петровна подходит и говорит: «Надо же, вылитый отец!» А я действительно на отца похожа, не на маму. Я ей обрадованно, на полном серьезе: «Вы моего папу знали?» – а она мне: «А то! На прошлой неделе вместе на кухне у вас пили. В двадцать втором доме». Я ей говорю: «Мой папа умер двадцать лет назад», а она: «Да ладно, не гони…» Потом ущипнула меня за задницу со словами: «Маленькие женщины такие сексуальные», – заканчиваю я рассказ под общий хохот.

– Ты, мля… с этой… С Галькой… Поосторожнее. Не говори при ней ничего лишнего. Ее специально подсадили. Я думаю, именно из-за тебя. Чтоб им докладывать, что ты делаешь, а главное, что говоришь, – втолковывает мне «Хармс». Я не думаю, что Гальку «специально подсадили», но что стучит – это очевидно. Причем, скорее всего, даже не ради какой-то цели. А так просто, чтобы чувствовать свою близость к власти. Наверное, это и есть самое верное и простое объяснение.

– Нет, специально, – настаивает «Хармс». – Тут просто так ничего не бывает.

Ну даже если и специально, какая разница? Или не специально, а у бабы просто словесный понос, то какая разница? Тоскливо…

В палате новенькая разговаривает по телефону, не замолкая, уже с обеда. Зачем-то объясняет, почему ей не удалось привезти с Даниловского рынка капустки квашеной и огурчиков солененьких. Просит кого-то привезти ей капустку, но тут же сообщает, что на следующий день пойдет на рынок еще раз и тогда уже непременно купит капустку… По палате разбросаны ее вещи: пальто, зимние сапоги, свитера. В шкафу – ее же чемодан. Вспоминаю воду, которую некуда ставить, и две свои футболки на полочке в углу.

Наговорившись, Галина отправляется с Ксюхой-Хармсом в туалет покурить. Приходит, садится за стол, берется за телефон, одновременно выясняя, чьи это на столе конфеты «Птичье молоко». Принадлежность конфет установить будет трудно, потому что Галина доедает уже предпоследнюю. Тут же снова поднимается, направляясь в туалет курить. Прихватывает меня, а я, в свою очередь, и «Хармса». В туалете мы с «Хармсом» выкуриваем по сигарете и тихонько линяем, пока Галина вяжется с разговорами к сидящей на корточках наркоте. Галина на наше исчезновение не реагирует, но в палату возвращается, к сожалению, быстро. Раздевается, по ходу дела рассказывая нам услышанное в ванно-курительном сортире, натягивает черную кружевную сорочку на бретельках, которые врезаются в ее упитанные, с хорошими жировыми отложениями, плечи, накидывает черное кимоно. Садится к столу, съедает несколько конфет. Сообщает, что без чая конфеты не в радость, и идет к сестрам за кипятком, спрашивая попутно, нет ли у меня кофе.

У меня есть кофе… Галина тормозит, сыплет в кружку кофе и отправляется в сестринскую. Получив кипяток, заруливает в палату за сигаретами и, прихватив в качестве слушателя проходящую мимо по коридору женщину из неизвестной палаты, снова отправляется на перекур. Возвращается, ложится в постель.

Через полчаса в палате храп. Как будто работает отбойный молоток. Духота.

Я лежу с закрытыми глазами, не выдерживаю, иду снова покурить, хотя курить уже невмоготу… Стою перед окном. Оно потемнело, оно не показывает мне мир, только манит чернотой стекла. Окну не спится, это видно… Как заснешь, когда вокруг толпятся наркоши с кружками чифиря по-кащенски и мелют, мелют языками. Окно радо мне, оно снова закрывает меня от людей вокруг, даря мне общение с темнотой за стеклом. Мы смотрим друг на друга и не представляем, как заснем, хотя спать обоим хочется давно.

Сестра наблюдает, как я шастаю по коридору. Я знаю, что это мне в минус. Возвращаюсь в палату. Лежу, думая, что за храп, куда менее надрывный, я двадцать пять лет тыкала родного мужа пальцем под ребра.

Касторка, шмон и булка с маком

После ночи под аккомпанемент отбойного молотка палата встала с трудом. Все разбитые, никто не заправляет коек, не хватается за ведро мыть линолеумный пол. Трое продолжают лежать под одеялами, несмотря на окрики о подъеме, еще двое отправились куда-то, не застелив постели. Ох, не к добру это…

Убираю постель, беру пластиковый пакетик с зубной щеткой, пастой, мылом и кремами и отправляюсь на долгую помывку в нашу душевую без дверей. Впервые мне хочется встать под струи воды, отмокнуть, отогреться, проснуться… Сколько дней я не мылась, дней пять? А почему, собственно? Да нет, чушь какая-то, я же мылась недавно. Точно помню, как отмывала поддон, на нем было… Бр-р-р-р. Странно. Еще странно, что я это забыла не просто так, а потому, что мыться не хотелось. Господи, что с моей головой? Что с ней? Я скоро тут с ума сойду!

Стою под душем, отмокаю, ощущаю, что это одно из немногих реальных удовольствий тут – стоять под теплыми струями воды, чувствуя, как отлетают от тебя запахи коридора, «сортирного салона», как пропадает ощущение липкой бельевой пыли на коже. Вообще-то, когда человека преследуют запахи, это тоже признак психического нездоровья. Бр-р-р… Я становлюсь противна сама себе. Мыться надо, а не думы бессмысленные по кругу гонять!

– С легким паром, – подобострастно приветствует меня в коридоре беззубая старушка Елизавета Борисовна. – Помылись?

Ей начхать, помылась я или нет, более того, она даже не ищет общения, она давно сама по себе. Кстати, зубную щетку и пасту для нее мне вчера передали-таки, но Елизавета Борисовна им не обрадовалась, сунула в карман халата, сказав «спасибо». Как мне показалось, с разочарованием: что ей щетка с пастой, лучше б сигарет… Сейчас у нее потребность сказать мне что-то приятное, чтобы потом иметь законное право снова клянчить сигареты.

Приятно ощущение свежевымытых волос. Сажусь на кровать, обстоятельно раскладываю свои постирушки, убираю в тумбочку пасту, кремы… Не хочется торопиться, хочется долго мазать кремом ноги, другим кремом – лицо, третьим – руки… Расчесываю волосы щеткой, стараясь просушить.

Вижу и слышу, как по коридору несется старшая медсестра на высоченных шпильках. Как цапля… Цок-цок-цок, цок-цок-цок. Кричит, проходя мимо двери нашей палаты: «А что у нас происходит? По всему отделению воняет касторкой!» Летит, цокая, дальше.

Палата наконец проснулась, барышни сидят на постелях, занятые кто чем. Постели убраны кое-как, а пол мы так и не помыли, но никто и не хватился. Ангел-Аля читает молитвенник с утра пораньше. Новенькая, Галина, снует взад-вперед то с кружкой, то с сигаретами, то зажав под мышкой телефон. Татьяна Владимировна углубилась в кроссворд – вчера мы смеялись над тем, что она пристрастилась в Кащенко к этой заразе. Все ждут завтрака, потому что надо же чего-то ждать.

Дежурная медсестра влетает в палату:

– Чем у вас воняет? Шестая палата, что тут происходит? По всему отделению запах касторки!

– Надо объясниться, – говорю я шепотом Татьяне Владимировне, – а то шмон устроят…

– А в чем дело? – спрашивает она меня.

Я знаю, в чем дело. Это мой запах касторки. Это крем для тела Jo Malone. Иду к медсестре.

– Вы что, духи пронесли?! – та понимает еще с порога кабинета, что запах идет от меня.

– Нет, это крем…

– Не может быть. Это духи! Несите сюда!

Приношу пластиковую баночку, в которую чин по чину из фирменного контейнера матового стекла с золотыми буковками переложен крем Jo Malone. На баночке прилепленная скотчем записка: «крем д/тела», не придерешься. Сестра недоверчиво открывает баночку, нюхает. Я винюсь: «Не знала, что в палате так остро будет чувствоваться запах, впредь буду мазаться в душевой и поменьше». Сестра разочарованно возвращает пластиковый контейнер, заметив на всякий случай, что от моего запаха у всего отделения уже болит голова. Хотя все же непонятно, откуда такой запах касторки… Может быть, у меня в тумбочке еще что-то запретное есть? Помимо этого «якобы крема»? Ей и хочется хоть как-то меня ущучить, и лень. Что она, сейчас все бросит и пойдет мою тумбочку шмонать? Борьба мотивов, сестра продолжает что-то бубнить.

Из коридора к нам переводят Лару, поступившую позавчера. Вчера весь день, бродя по коридору, я наблюдала, как Лара сидела, поджав под себя ноги, придерживая у ворота байковый халат. Она ничего не ела, ни с кем не разговаривала.

У Лары прелестная короткая стрижка, ровный загар на лице, пухлые, как у мулатки, губы и огромные темные глаза. От нее просто веет невинностью и кротостью. Она домохозяйка, у нее трое детей. Рассказывает, что жизнь проходит между кухней, стиральной машиной и пылесосом. В воскресенье упало давление до восьмидесяти, вызвали «скорую». Сделали укол, грубо, болезненно, врач «скорой» хамила. «Уйди, дура крашеная», – сказала кроткая Лара, когда, по ее словам, докторица второй раз мазнула ее распущенными волосами по лицу.

– Вашу жену надо в больницу, – заявила докторица, звоня куда-то.

– Наверное, – растерянно сказал Ларин муж.

– Я не могу в больницу, трое детей, оставить не на кого, – закричала Лара, но в квартиру уже входили два санитара. Связали, привезли в «Алексеевскую». Они с мужем по дороге еще не понимали, что везут в психушку. В приемной состригли ногти, надели куртку и боты, доставили в наше девятое отделение острых заболеваний. Лара просидела сутки на кровати в коридоре, не в силах говорить, есть или спать. Она могла только придерживать у ворота байковый халат. Сегодня, в шестой, она, наконец, заговорила.

– Это колоссальная индустрия, – вздыхает Татьяна Владимировна. – Тут такие деньги делаются.

Пока не понимаю смысла этой сентенции: при чем тут деньги… Я просто еще не знаю, что неделей позже Ларин муж «выкупит» ее за немалые деньги у нашей стервы-завотделением.

Вечером у нас происходит-таки шмон. Видимо, у старшей медсестры еще с утра, от моего касторочного запаха, руки чесались, но не доходили. Ведь кому-то надо поручить, а некогда.

– Если у кого в тумбочке найду еду, заставлю съесть у меня на глазах в течение получаса, – от дежурной медсестры исходит выразительный запах. В сестринской уже «приняли», пока у больных было телефонное время, а сейчас, в полдесятого, возник кураж нас погонять.

– Вообще-то нам с вами поговорить надо, – внезапно обращаются к медсестре кроткая Лара и «Хармс».

Дело в том, что полчаса назад Лара и Ксения обнаружили наркоманку (прозвище Оля Рваное Ухо, ту самую, у которой ухо висит узорчатой бахромой) на полу в сортире, та курила травку. В курительно-ванно-туалетной комнате все еще чувствуется характерный запах. С касторкой точно не спутать. С моим кремом – тоже. У второй больной – Юльки в костюме от «Шанель» – выпученные глаза и дико блестящие расширенные зрачки. Оля Рваное Ухо в пятницу выписывается.

Услыхав рассказ Лары и «Хармса», сестра делает стойку, как гончая. Интерес к шмону в нашей палате на время утрачен, вместе с двумя санитарками она бросается в четвертую. В коридоре – крики, брань. В четвертой поднимают больных с кроватей, переворачивают матрасы… Травку, конечно, не находят, но находят засунутый за отодранный кусок обоев маленький черный пластиковый контейнер, от которого идет запах марихуаны. У Оли Рваное Ухо в тумбочке находят засохшую булку с маком, полую в середине. Одинаково не представляю, как это может остаться без последствий и что можно, в сущности, с этим сделать? Родственники же, даже не друзья-наркоманы, а именно родственники сами проносят наркотики!

После четвертой палаты медперсонал на автомате переходит в третью и пятую одновременно. Действительно, раз был настрой на шмон, что ж останавливаться на полдороге. После пятой придут снова к нам.

– Лен, вы пока яблоки спрячьте, – учит меня кроткая Лара. – В пакет сложите, а пакет в шкаф на плечики повесьте, сверху прикройте кофтой… Прикройте просто. Никогда не догадаются посмотреть, что под кофтой висит. Я от детей всегда так прячу.

– Ну, – уперев руки в боки, по второму разу приходит медсестра с помощницей. – У вас под матрасами ничего не спрятано?

– Ну что вы, – развожу я руками, – мы же интеллигентные люди.

– Надеюсь, – снисходительная ухмылка. Прошмонав, скорее, для развлечения только шкафы и, действительно, не заметив пакета с тремя яблоками, медсестра, ухмыляясь, снова смотрит именно на меня. Это та самая, что со сладострастной злобой расталкивала меня, отнимая мобильник, а в ответ на просьбу дать валокордина глянула с торжествующим презрением – мол, если не спится, то всем на это совершенно наплевать, заруби на носу. А сейчас она выглядит почти славной. Зауважала меня почему-то, что ли? Не знаю, но она смотрит на меня почти приветливо, будто приглашая к некой игре. Почему-то мне кажется, что ей смешно было утром, когда старшая медсестра с воплями про касторку цокала по коридору каблуками. Она явно ждет, что я оценю ситуацию, это точно. Я уже включилась в игру, хоть пока еще не знаю, в какую именно.

– Эт-та что такое? Что это, я вас спрашиваю? – обращается медсестра ко всей палате, глядя при этом только на меня. В руке – зимний сапог ангела-Али – той разрешают в приемные часы выходить на улицу с родителями, на прогулку Аля надевает длинные, до колена сапоги «Гермес». Аля, почитающая Бога и врачей, тут – образец для подражания, ее всем, всегда и во всем ставят в пример. Медсестра медленно, демонстративно засовывает руку в Алин зимний сапог, и это уже само по себе безумно смешно. Из сапога «Гермес» она так же медленно, с видом фокусника вытаскивает пачку галет и смотрит на меня. Я ржу.

– Клянусь мамой, не мое. Вы не подумайте, это не я Алечке подкинула, это правда не мое. Наверное, кто-то из выписавшихся забыл, – с ходу подыгрываю я медсестре.

– Наверное… Сдайте в столовую, потом чаю попьете, – тоже сдерживая смех, беззлобно рявкает медсестра.

Через час воцаряется идиллия. В сестринской едят торты. Торты, видимо, тоже приносят родственники, не только марихуанку же в булках им таскать. Измотанные адовым огнем трудового дня и размякшие от славно проведенного вечера медсестры дают кипяточку нам с Ксюхой-Хармсом. Мы завариваем кофе прямо в кружках. Идем в ванно-туалетную курилку.

– Как вы тут, однако, устроились. Кофе, сигареты… Прям курорт, – заглядывает к нам минут через пятнадцать медсестра, а в курилку на наш гогот постепенно подтягиваются больные из других палат и, конечно, попрошайки. Я смеюсь от души.

– Вы чё, Лен? – спрашивает «Хармс». Она отвергла предложение перейти на «ты», сказав: «Нет, с такими людьми я на “ты” не могу, я свое место знаю».

– Да так, – отвечаю. В голову пришла фраза из собственного романа: «…в Мерано, как обычно в начале сентября, был полный сходняк. Подкатили две женщины-министра, приехал президент одной маленькой страны….» Курорт, одним словом.

Не свободный, впрочем, от социальной неприязни. На меня в упор смотрит молодая женщина – та самая, что в первый день выпросила у меня первую сигарету и аккуратно вернула на следующее утро. Губы у нее по-прежнему изъедены язвами и покрыты корками. Она реально «переклинена», лицо мрачное, от нее исходят волны злобы на весь мир. В отделении ее называют Леониха, она из самой страшной, второй надзорной палаты.

Ей не дает покоя, что по телефону мне приходится нередко говорить на английском или немецком, а главное – что по утрам я делаю йогу. При встречах в коридоре она уже несколько дней все норовила боднуть меня бедром, произнося загадочное слово «шитцен»… Сейчас она в очередной раз входит в туалетно-ванную курилку, злобно глядя мне в глаза. Я не отвожу глаз, но смотрю сквозь нее. Леониха подходит к окну, толкает меня бедром, усаживается по-тюремному на корточки спиной к батарее и начинает задираться.

– Ты унитазы в общественных сортирах мыла когда-нибудь?

– Мыла, представь себе, – отвечаю, вспоминая нашу студенческую «картошку».

– Давно небось?

– Ох, давно.

– Вот то-то. Это тебе не на коврике кувыркаться. Чё выделываешься? Может, тебе опять сортиры помыть надо?

Я отворачиваюсь к окну. «Хармс» рявкает на Леониху, та матерится в ответ. Уходит… Через пару минут возвращается. Пересекает «ванно-курительный салон» маршевым шагом, глядя на меня в упор, подходит ко мне вплотную, задирает халат и стягивает черные трусы до колен, выставив мне под нос свое хозяйство. Я затягиваюсь, отхлебываю кофе, хотя меня уже мутит. «Переклиненная» бросает трусы в раковину, с минуту мочит их в воде, потом поворачивается ко мне спиной, снова задирает халат, отклячив голый зад, и натягивает на него мокрые трусы. «Поняла?» – бросает мне.

– Сигаретку дать? – спрашиваю я.

– Пошла ты нах…

– Лен, не обращайте внимания, – произносит «Хармс», хотя я и не обращаю. Но «Хармсу» так хочется меня защитить. Ей кажется, что меня, человека совсем, по ее понятиям, из другого мира, все происходящее крайне травмирует. Милая Ксюха!

Мы с «Хармсом» возвращаемся в палату. Сегодня у нас не отбойный молоток-компрессор, сегодня в репертуаре храп а-ля клизма. «Пс-с-сы-ы-ы-ы – пр-прл-прл-кюсс-с-сь».

– Это невыносимо, – шепчет кроткая Лара. Последнее, что я слышу перед погружением в сон. Пс-с-сы-ы-ы-ы – пр-прл-прл-кюсс-с-сь… Это невыносимо.

«Бабушка, дай Леночке пончик!»

Утром ведут на энцефалограмму. Выхожу из корпуса и поражаюсь: оказывается, пришла-таки весна. Мокрая, теплая, милая весенняя хмарь, влажный воздух – чистый и какой-то не московский. Снег сморщился в маленькие угольки от осевшего мазута, а из-под него пробивается еле слышный запах земли… Иду медленно. Несмотря на окрики, стараюсь продлить удовольствие. Курорт так курорт. Почему мне нельзя гулять, как другим, – этим вопросом я не задаюсь, но, только выйдя на улицу, понимаю, как скукожились за полторы недели легкие, как пересохла кожа на лице… Привыкла к духоте, к пыли и запахам отделения.

Ведет нас, как обычно, медсестра. Опять та самая, которая настучала, что я якобы фотографирую на «Блэкберри». Снова поучает группу бредущих рядом:

– Нельзя говорить, что они психи, это большой грех. Это больные люди, и кто заболеет, знать никому не дано. Это и с вами может произойти, и со мной… С любым может произойти, ох… С любым, девочки. Их жалеть надо.

«Одна и та же мысль, и даже теми же словами. Снова и снова. Натуральный Иудушка Головлев, могла бы сразу догадаться» – жаль, что способность адекватно оценивать обстоятельства и людей восстанавливается только на второй неделе. Случись это раньше, может, и мой телефон был бы при мне. Хотя вряд ли: меню провокаций в отделении слишком обширно. Кроме дежурных блюд нередки и креативные новинки. Все это, как сказано, часть методики обследования.

Теперь я вижу ясно эту бабу, ее дурацкие ярко-красные брюки и кирпичного цвета куртку, толстый слой макияжа на состарившемся до срока лице… Она вся полна ханжеского праха, который год за годом, слой за слоем покрывал ее чувства, разум, душу. Наверняка отравил печень, почки, поэтому у нее желто-серый цвет лица. Сидя с нами на лавочке, она не умолкает ни на секунду. Обсуждает с «зеленой Шанелью», как болят почки, как у ее мужа болела поясница и как вовремя врачи обнаружили межпозвоночные грыжи… Она ведь водит группы больных каждый день, каждый! Больные меняются, ее с ними ничего не связывает, но она говорит, рассказывает о себе, о своих болезнях. Поучает их, как жить, как относиться к окружающей реальности, делится с ними. Чем делится? Загадка.

Идем назад, в наш пятый корпус. Идем не первый раз, но только сегодня я рассматриваю здание. Мы приближаемся к нему по дорожке, а оно стоит такое приземистое, всего четыре этажа, и жутко длинное. Самое унылое из всех зданий больницы. Вижу огромное зарешеченное окно, это, стало быть, наша курительно-туалетная ванная. Это мое окно! Окно смотрит на меня темным, теплым взглядом, кажется, чуть укоризненно, но видно, что ему сегодня хорошо. Оно не выворачивается наизнанку, не рвется из себя, как давеча, оно созерцает мир, мурлыча что-то себе под нос… Что-то совсем не слышное, заглушенное рокотом кондиционера, облепленного лохмотьями пыли. Но с улицы-то ясно слышно, как оно бормочет. А может, у него всегда такой теплый взгляд, когда оно смотрит на улицу? Может, его наизнанку выворачивает только, когда оно туда, внутрь, смотрит?

Куда и как выворачивается окно, вопрос совершенно досужий, потому что надо срочно снять боты и эту мерзкую куртку и немедленно узнать, отчего это из нашей шестой палаты несется такой визг. Вхожу, действительно визг. Татьяна Владимировна приподняла матрас, а там – гнездо тараканов: отложенные яички, копошащиеся насекомые, десятка два, не меньше.

Почему-то тараканы оставляют меня равнодушной. Я не очень понимаю, почему от вида тараканов надо визжать, омерзительно, конечно, но визжать-то с чего? Кто из нас тараканов не видал? Наверное, надо просто использовать законный повод громко выразить свои эмоции, ведь столько их накопилось в этой юдоли скорби. А тараканы – законный повод. Опять же занятие хоть какое-то.

Палата занята тараканами, а я – розыском своего пропавшего махровенького полотенца невеликого размера. Мое, отдайте! Убеждена, что сперли, хотя барышни в палате говорят, чтобы лучше искала. Что искать полотенце, это же не сим-карта? Я и так уже все перевернула!

– У меня полотенце, похоже, сперли, – говорю я санитарке, мимоходом сталкиваясь с ней в коридоре. Сегодня дежурит та, славная, Лидия Васильевна по прозвищу Бегемотик.

– Это, что ль? У Леонихи под подушкой вчера нашла.

Вечером узнаю, что «переклиненную» Леониху отправили с концами в интернат, в Белые Столбы. Это навечно, из Белых Столбов не возвращаются. Муж отказался забирать ее домой. Что тут скажешь…

Это, конечно, нелегко – жить с Леонихой. Бесспорно. Пытаюсь представить себе, какой у нее муж, и не могу. Леониха! Мне теперь стыдно, что я даже не знала ее имени, или все же знала? Таня, кажется. Сложно сказать, сколько лет ей было, но не много, до сорока точно. А может, и до тридцати. Леониха, то есть Таня, была не только безумна, но и некрасива. И дело не в потрескавшихся, изъеденных губах, покрытых язвами и корками, она просто некрасива. И вряд ли когда-то была красива, даже еще когда не спилась. Но они с мужем, наверное, любили друг друга, по крайней мере какое-то время, или чувствовали что-то, что считали любовью. Представить это трудно, и я воображаю совсем другой расклад.

Муж – преуспевающий, интеллектуальный дядька, жена – некогда красавица, а алкоголичкой стала лишь годам, скажем, к пятидесяти. Он все понимает, у него есть перед ней чувство долга, которого у реального мужа Леонихи нет и быть не может, конечно. Не только потому, что он отдал ее в Белые Столбы. Ясно же, что все испоганилось и стало невыносимым гораздо раньше. А этот воображаемый мужик по-своему любит жену, а та безумна, и лучше не будет, будет только хуже. Его жизнь заполнена безысходностью, вполне понятной. И тут… Я принимаюсь придумывать, что тут может произойти, чем может смениться безысходность, беспросветность жизни воображаемого мужа и что случится потом.

С утра – снова прогулка, теперь к гинекологу. Накануне была совсем весна, влажная и полная запахов, а сегодня подморозило. Бредущая в голове группы «зеленая Шанель» тут же закуривает, и хотя я иду метров на десять позади ее, запах сигареты впервые в жизни раздражает, портит удовольствие от свежего воздуха.

После обеда продолжаются дебаты, морить ли в палате тараканов и если да, то как именно. Поговорив и сказав «морить обязательно», медсестра исчезает.

Начинается обход – с «удвоенной силой», с предварительным шмоном и приказом всем стоять и заправить постели. В отделение пришел то ли главврач, то ли его первый зам.

Сижу на кровати поверх одеяла, на коленях ноутбук. Прямо передо мной – стеклянная дверь, за которой нервно бегает завотделением. Туда-сюда, туда-сюда… Бежит сначала одна направо, потом на пару со старшей медсестрой налево, потом снова одна… Полы ее халата развеваются. Наконец – теперь уже чинно, не спеша, – она идет бок о бок с высоким шкафообразным мужчиной. Тот останавливается перед нашей дверью, произносит: «Палата номер шесть, забавно…»

Открывает дверь, оглядывает десять совершенно вменяемых женщин. Разве что половина в депрессии. Так у нас половина общества в депрессии. Взгляд мужчины задерживается на белых брюках-капри Татьяны Владимировны, потом на моем ноуте… «Забавно», – повторяет он. Вместе с завотделением он идет дальше по коридору, видимо, поглазеть на надзорные палаты. Девчонки из нашей, шестой, принимаются судить да рядить, какую ряху отъел себе то-ли-главный-то-ли-зам, зачем приходил, почему пялился, как будто в первый раз увидел это отделение… О чем только не начнешь судачить от скуки. Я снова утыкаюсь в ноут – кажется, пошлó, кажется, нащупываю, чтó могло бы прийти на смену безысходности жизни героя моего рассказа с женой-алкоголичкой и ее изуродованной психикой. В его жизни должна возникнуть какая-то полоска света. Или то, что он примет за свет…

«Обход» закончился, в отделении все стихло, обитатели снова выползают из палат. Начинается предвечернее гулянье по бродвею – нашему коридору длиной метров семьдесят. Мне тоже пора размяться.

Ко мне подходит гаишница, Тамара Петровна. Та, у которой свекровь с бородой… «Разреши, я тебя угощу», – Тамара Петровна протягивает мне мандарин.

– Ой, спасибо вам, но у меня столько фруктов!

– Нет, возьми. Спасибо тебе за поддержку, – я не понимаю, за какую. – Возьми, возьми, не отказывай мне. Какие у тебя зубки красивые… А глаза! Такие большие, и в них печали много. Ты держись…

Гаишница говорит уже совсем внятно и даже забыла, что еще неделю назад пила с моим покойным папой водку у нас на кухне.

– Да я что… Я выдержу, я сильная. Это вы держитесь, – отвечаю я гаишнице, а та обнимает меня и целует в обе щеки. Сопливо, а тут кажется трогательным. Это что? Тюремный синдром?

– Тамара Петровна, – я срочно меняю тему и градус, – а как свекровь-то? Не приходила больше? Бороду-то она сбрила или что?

– Приходили, приходили в субботу. И муж, и свекровь, – моя реплика гаишницу не задевает, она смеется. Говорю же – адекватная тетка, с хорошим чувством юмора. – Приходили. Оба пьяные в стельку. Их пускать не хотели, но потом пустили. В субботу были, нанесли мне всего. Ты возьми мандаринчик-то, возьми, скушай…

Вечером – часы посещения. Я застолбила два стула в уголке, сижу, стерегу, поджидаю адвоката. Не того, который сознательно довел до исступления нашу завотделением и который меня предал, как выясняется, уже с полгода назад, а второго, нормального, точнее – просто замечательного. Нам надо поговорить, а главное – посмотреть бумаги… Адвокат запаздывает.

Зал посещений постепенно заполняется людьми. Беззубую восемнадцатилетнюю девчонку-дауна пришла навестить бабушка. Обе приземистые, тучные, страшно похожие друг на друга. Еле поместились в кресла, и тут же обе принялись есть. Бабушка все достает из сумки провизию, раскладывает на стуле.

– Бабушка, а Леночке? Дай Леночке пончик, – полувнятно произносит девушка, кивая на меня. Вообще-то мы с ней ни разу не общались, девушка конкретно асоциальна и практически не в силах выражать свои мысли… Да их и нет, похоже. Почему ей вдруг захотелось дать мне пончик?

– Леночка, возьми пончик, – просит бабушка, я отказываюсь, она настаивает: не стесняйся, мол… А у меня язык не поворачивается сказать, что не ем я пончики.

Бабушка с внучкой – одно лицо, одинаковые животы, ноги. Сидят одинаково. Бабушка бубнит что-то о вреде курения, внучка кивает, соглашается: «Да, бабушка, да, я знаю… курить вредно, я брошу…» У девушки двойной подбородок и отвислая нижняя губа, зубы отсутствуют совсем. Она курит в курительно-туалетной ванной постоянно, докуривает чинарики, даже выковыривает бычки из мисок, стоящих вместо пепельниц. Вообще-то я о ней уже рассказывала. Зовут ее Анечка. Да, именно так ее и зовут. Гонят, потому что она приставала, шугают за попрошайничество сигарет, но при этом – «Анечка»…

– Да, бабушка, курить вредно, я брошу… Когда выйду, – шамкает Анечка беззубым ртом, а бабушка все зудит и зудит. Но видно, что ни той ни другой это не мешает, они радуются обществу друг друга, они обе с аппетитом едят. Я вспоминаю, что неделю назад бабушка в неприемный день приходила постоять под окном нашей курительно-туалетного зарешеченного салона. Ей так тоскливо без внучки. А та кричала: «Бабушка, бабушка милая» – и плакала, рыдала в голос, дергала решетки окна, а девчонки ее утешали. Пронзительная мысль: умрет бабушка, умрет и девчонка. Кроме бабушки, она никому не нужна. Родители тут, ясное дело, близко не стояли… Растила ее бабушка. Уж как вырастила.

Вечером – еще один персонаж, которого я раньше не замечала, – тишайшая старушка Раиса Павловна. Хотя, может, она и не старушка вовсе, тут все выглядят старушками… Попросив и получив от меня пару сигарет, она тоже повторяет, чтобы я «держалась», заверяя, что уж у меня-то «все будет хорошо».

У меня точно будет все хорошо. Подумаешь, психушка! Выйду скоро, уже почти полсрока прошло. Выйду, мне вскорости обвинительное заключение предъявят… Мы с адвокатом – с тем, который приходил сегодня, – к этому готовимся, работаем. У меня все хорошо, просто не надо ничего ни с кем обсуждать, даже когда хочется. Обсуждают тут просто от безделья в замкнутом пространстве, от дефицита нормальных эмоций. Так медсестра, полная ханжеского праха, каждое утро чешет языком с больными, совершенно чужими ей людьми. Мне ничего не нужно рассказывать о себе, зачем? Тут никто никому не интересен, симпатии и привязанности чисто ситуационные. К тому же нельзя забывать о своей предельной уязвимости, пока я во власти этих стерв, этого ханжеского праха.

Видимо, чтобы я еще лучше помнила об уязвимости, вечером выкрикивают мою фамилию.

– У тебя таблетки! Сколько можно звать?

– Нет у меня таблеток…

– Теперь есть. Сегодня назначили.

– Я не буду принимать. Пусть мне врач покажет назначение, объяснит, что за таблетки.

– Что ждать? Вон, смотри, в журнале записано!

Я сбавляю тон:

– Давайте все же подождем до завтра, я сама у врача спрошу. За ночь ничего не изменится.

– Ну давай так… – миролюбиво соглашается медсестра, а я не понимаю, что стояло за этой мизансценой.

В чем дело, какие таблетки? Это уловка, чтобы задержать меня подольше? Просто провокация, чтобы посмотреть на реакцию? Не понимаю… Решила не ходить к врачу и ничего не выяснять. Посмотрим, как дальше будет развиваться драматургия, гы-гы! Уже не нервничаю. Глупость какая, нервничать по такому поводу!

Над гнездом кукушки

На рассвете слышались крики, жуткие… В жизни не слышала таких криков, не знала, что можно орать таким в буквальном смысле слова дурным голосом: «Мама, спаси меня! Мама, мне страшно! Я все скажу… Суки, блеа-а-ть! Руки уберите… Спасите!» Жуть. Накануне очередная новенькая была вроде более-менее адекватна, а ночью вздернулась, стала рваться из рук сестер, орать… Ее скрутили, привязали к кровати двумя крепкими полосками тряпок, что-то вкололи, она затихла.

Утром ее развязали со словами: «Иди умойся». Толстая, с мрачным выражением лица молодая женщина поднимается с банкеток, одергивает байковый халат, едва прикрывающий толстые, цвета непропеченного теста ляжки.

Я не думаю о ней, я моюсь сейчас в душе, сделав йогу. Тру ноги и с особой тщательностью – пластиковые тапки, мерещится, что они уже воняют, какая-то навязчивая идея, что ли? Слышу удары в стену в соседнем, курительно-раковинном отсеке. Удары сотрясают стену, как будто в нее колотят кувалдой. Неужели сантехников прислали с утра пораньше, а зачем? Вроде на рассвете с раковинами все было в порядке…

Заглядываю в курительно-умывательный отсек: толстая мрачная девица с немереной силой расшатывает кронштейны раковины, пихая раковину в стену изо всех сил. Удар, еще один… Раковина слетает с кронштейнов, разбивается вдребезги о пол. Снова влетают санитарки, снова девчонку волокут на банкетки, вяжут, вкалывают что-то, она снова орет: «Суки… Я все скажу!» И тут же затихает. Я уже ко многому привыкла, но от зрелища вот этого мгновенного забвения через несколько секунд после укола меня по-прежнему кидает в озноб. Это сколько ж отравы в человека надо всадить, чтобы он так мгновенно откинулся?

– Шиза, – вздыхает «Хармс». – Если нормальные дозы будут колоть, дней через пять заглушат… Если повышенные, то дня два, и все. Притихнет и замолчит.

«Пролетая над гнездом кукушки»… Почему тот тоже разбил в сумасшедшем доме именно раковину?

Снова дебаты о порядке действий по избавлению от тараканов, и снова ничего не происходит. Морить их, видимо, никто не собирается. А как их морить? Десять коек впритык, мы же тут все за компанию с тараканами отравимся. Я беру ноут – теперь мне его, как правило, отдают уже бесконфликтно, отправляюсь на койку сочинять. Вокруг тишина, все спят или дремлют. Ночь была тяжкая – храп грохотал, как отбойный молоток, точнее теперь уже два: у нас в палате еще одна новенькая, подруга Галины, попавшая сюда дня три назад в состоянии явного отравления коньяком. Уже на следующий день она в нашей, «элитной», шестой палате. Подруга Галины тут тоже «своя», для нее законы тоже особо не писаны. Так, для острастки.

– Что же ты, голуба! Тебя в феврале только из запоя вывели, а ты снова тут очутилась, – ставя ей капельницу, ласково приговаривает медсестра.

Подруге на вид лет семьдесят, но Ксюха-«Хармс» уже выведала, что пятьдесят три. Отекшая, с багровым лицом, под глазами мешки. О, кстати! Точно так же должна выглядеть жена-алкоголичка героя моего рассказа «Полоска света». Образ законченный и бесспорный.

После капельницы эта подруга тут же усаживается пить кофе на пару с Галиной. Дичь полная, конечно, кофе после капельницы, но сегодня, на третий день ее соседства, никто в палате уже не обращает внимания ни на нее, ни на саму Галину, ни на абсурдное их времяпрепровождение тут. Надоело. Более того, это чревато – обе предельно говорливы. Рассказ Галины о своих родах и приключениях в роддоме лет двадцать назад длился накануне с полчаса с изобилием подробностей… Стандартных, плоских и неинтересных.

Палата номер шесть оживляется, лишь когда эта парочка куда-нибудь выходит. Но не сегодня. Сегодня ни у кого нет сил, у всех трещит голова, ночной дуэт парочки достал всех. После завтрака палата погружается в дремоту. Интересно, это правда от бессонной ночи или мы потихоньку дуреем от безделья?

Вечером на место вызволенной мужем кроткой Лары к нам из «надзорки» переселяют полную даму. Мой единственный контакт с ней состоялся дня три назад, когда под душем я сказала: «Доброе утро, как у вас дела?» – на что получила ответ: «Не люблю этого вопроса, банально».

В палате номер шесть немедленно выяснилось, что дама – по ее собственному признанию – крайне общительна, а также молода душой, поэтому звать ее надо без отчества. Образованна, особенно в отношении творчества Хемингуэя и теологических интерпретаций православия, которые уже через час она озвучивает на всю палату, перемежая их рассказом о том, что у нее в доме никогда не было тараканов, поэтому, как их морить, она не знает, зато знает точно, что в появлении тут тараканов виноваты мы сами. Нельзя же прятать еду по тумбочкам! Что ж удивительного, что набежали эти твари! Эту нехитрую сентенцию дама выводит на разные лады. Может, у нее заклинания такие?

Сентенции новой дамы о тараканах остаются без встречных реплик, зато теологические интерпретации тут же подхватывает ночной дуэт. Дебаты идут весь вечер, но еще никому не ведомо, сколь много общего у новой дамы, Галины и ее коньячной подруги. Узнаем мы об этом лишь ночью, когда новая дама превращает храп прежнего дуэта уже в трио! Трели и регистры обретают немыслимое разнообразие, басы рокочут мощно, выразительно и ритмично – почти ламбада.

Утром теологические рассуждения трио будят палату в пять утра, при этом во всех трех тумбочках мерзко и громко шуршат целлофановые мешочки: какой же диспут на голодный желудок! Дама вытаскивает из тумбочки и предлагает участникам дебатов копченую колбасу, видимо, смирившись с неизбежностью свидания с тараканами.

Со смутной досадой, что не сделала йогу накануне, я выполняю свои экзерсисы, кувыркаясь на коврике в полутемной палате. Лампочка, горевшая всю ночь, еще не потушена, предрассветный сумрак сочится по капле из окон. Иду в ванную к открытию в семь часов на длинную и обстоятельную помывку. Еще постирушки надо сделать, намазаться Jo Malone в ванной, чтобы палата не пропахла касторкой. Замечаю между пальцами ног первую трещину. Это от бельевой пыли и сухости от батарей, которые шпарят на полную мощность. На животе кожа сильно шелушится. Правильно говорит Галка, подружка-косметолог: «Мыться вредно, лучше чесаться».

Медперсонал, похоже, ко мне привыкает. Им становится со мной скучно, не чувствуют они во мне агрессивной одержимости борьбы за права человека. Тогда что ж и лютовать вхолостую. Получаю ноутбук без боя, даже до завтрака, о чем раньше и заикнуться было нельзя. В придачу получаю кипяток без окриков и посылов. Завариваю кофе, беру сигаретку. Действительно, чем не курорт?

Иду в курилку, на полу замечаю… небольшую, изначально, возможно, аккуратную, но уже слегка растасканную тапками шаркающих больных кучку… Да-да. Посередине коридора. Кто-то не донес…

В курилке две барышни моют в раковине головы. Как они умудряются делать это одновременно, я понять не в силах. «Хармс» рявкает: «В душевую хоть бы прошли». А я глотаю неуместную реплику: «Хорошо, что хоть не в унитазе». Но барышням в раковине, видать, удобнее, у каждого плута свой расчет. Мы с «Хармсом» еще по сигарете не успели выкурить, а они уже справились с помывкой. Стоят перед мутноватым зеркальцем, висящим на стене, обвязав головы полотенцами, приступают к долгой процедуре нанесения подробного макияжа. Все по протоколу: бирюзовые тени, черные стрелки, толстые слои пудры, ярко-малиновая помада.

– …причем цвета всегда неизменные, – до меня доносится глуховатый шепот моего окна, – именно бирюзовый и именно малиновый. Только так и никак иначе.

– А почему? – неслышно спрашиваю я окно, но оно, кажется, уже замолкло или… нет? «Психоделические цвета…» Это я подумала или мне все же окно шепнуло?

– …в шелковой блузке, да еще с макияжем, – вновь шепчет мне окно, и я явственно вижу, как оно показывает мне женщину с миловидными лицом, длинными, пережженными перекисью волосами, обвислым животом и совершенно без зубов, – …ей тридцать девять лет, сыну двадцать один, он не работает, не учится. Недавно из армии пришел. Муж в тюрьме. Она же мечтает о втором ребенке…

– Откуда ты знаешь? – хочу я спросить, но это глупый вопрос. Окно видит и знает все. – Зачем ей второй ребенок, если она на первого не может найти управу, если муж в тюрьме, если нет сил, денег или желания вставить зубы?

– …странный вопрос. Им кажется… они так видят… с мужем. Тот выйдет из тюрьмы, они начнут новую жизнь, им нужна новая точка отсчета. Это ребенок. Он родится, и все начнется с нуля, все будет хорошо.

– …это же иллюзия, – шепчу я про себя.

– …кто это знает? Ты? Конечно, иллюзия, я такое видело много раз. Но они все так.

– Что «так»? Родить ребенка, чтобы получить атрибут новой жизни? А потом как они будут его растить? Он вырастет такой же, как первый, и ничего другого они не создадут.

– …умная больно… это ты так видишь… а как будет… Они не думают о том, как это будет. Они думают… ребенок… ребенок… новая жизнь.

Окну виднее. Это иное измерение, иная, не моя реальность. Окно столько перевидало, что отражает реальности других людей, иные, не мои. Мне не дано их познать…

Садятся батарейки компа, в палате розеток нет, в столовой подзаряжать? То ли запрещено, то ли нет – указания меняются ежедневно. Этого я не понимаю, хоть и живу тут уже две недели. Но и выхода нет, я ставлю ноут на подзарядку, готовая в любой момент услышать окрик. Хотя уже время обеда, наш стол приглядит за ноутом, а медперсонал будет занят раздачей тарелок.

После обеда села прямо в столовой возле розетки, открыла ноут и стала работать, не отключая зарядку. Тут же крик: «Ко-о-това-а-а!» Вздрагиваю, но оказывается, ноут тут ни при чем: началось время посещений, ко мне кто-то пришел.

Кто – мне узнать не дано. Ко мне не пускают, только принимают передачи. Снова сажусь за ноут, снова крик: «Ко-о-това-а-а!» Я снова вздрагиваю, а это пришел мой дорогой адвокат. Как обычно, с изрядным опозданием, поэтому в зале свиданий уже не протолкнуться. Приношу стулья из столовой, мы садимся лицом к пианино. «Мы будем общаться с вами и вашим адвокатом исключительно в рамках закона», – вспоминаю я слова завотделением. По закону положено свидание наедине – адвокатская тайна. В прошлый раз я сидела на ручке кресла, шепча адвокату что-то глубоко интимное, сейчас мы вдвоем уткнулись лицом в пианино. Вовсе не потому, что нас кто-то может подслушать, какое там – за спиной такой гвалт, плач, перебранки, кто-то делит продукты, кто-то веселит больных анекдотами. Живая жизнь, короче, это только нам этот гвалт мешает, но тут, конечно, наши проблемы.

Адвокат, обращаясь к медсестре, говорит, что после позиционных боев в предбаннике и шмона – адвоката тоже шмонали! – у него нехорошо с сердцем. Просит валокордина. Медсестра – бедная, мне ее жаль, она же только исполнитель! – прибегает с пузырьком, но теперь адвокат просит нитроглицерин. У медсестры трясутся руки…

Адвокат уходит, а у медсестры новая беда – явилась еще одна посетительница к Котовой. И тоже, несомненно, доказывала, что у Котовой нет никого из родни в Москве, муж и сын в Америке, а что «близкие родственники» – это понятие растяжимое и ее необходимо пропустить. Конечно, ее все равно не пропустили, мне жаль лишь медсестру, на ее месте я бы уже возненавидела эту Котову… Но медсестра беззлобно приносит мне огромный пакет со вкусностями: «Школьная подруга тебе просила передать, забирай быстро». В пакете судок с куском паровой рыбы, кефир, творог, фрукты, сыры, помидоры, свежие бездрожжевые булочки и круассаны. Отдаю кисломолочку и помидоры соседям, а сыр и круассаны несу медсестре. «Разрешите по-братски поделиться». Дары принимаются с благодарностью.

Время ужина, а мне стыдно идти в столовку. Все эти брошенные старухи, что чистят зубы истертыми зубными щетками, реально больные девчонки, которые моют головы в раковинах. Им родственники передают кошмарную копченую колбасу и жуткое количество дешевых конфет и приторных вафель, отчего их ляжки превращаются в толстое непропеченное тесто. А у нас с Татьяной Владимировной, Алей и Ксюхой-«Хармсом» снова ресторанный обед. Убирая судки и кулечки в холодильник, нахожу на дне пакета крохотную записку: «Леночка, я тебя люблю. Мы тебя ждем. Наида». Наида – это и есть школьная подруга.

После ужина наблюдаю, как перловку и подливку, именуемую «азу» – или все же «рагу»? – санитарки носят ведрами в наш какательно-курительный салон и выливают в унитаз. Шарах ведро перловки в унитаз, чтоб не париться, на помойку во двор не нести… Еще утром раздавались негодующие вопли, что «больные срут куда попало» и что унитаз вот-вот засорится. Шарах ведро перловки… Шарах…

Понятно, что унитаз тут же и засорился. А сегодня суббота, вечер. А утром раковину разнесли.

– Еще вчера у нас на семьдесят человек было два унитаза и три раковины. А сегодня осталось две раковины и один унитаз, – шепчу я, смеясь, окну.

– Смотри на жизнь философски, – отвечает окно.

Я так и смотрю… Я смотрю на все через это окно, которое постоянно меняет угол зрения, так часто выворачиваясь то наизнанку, то обратно. Явления, понятия превращаются в свою противоположность… Относиться к этому можно только философски.

– Кстати, ты не надумало мне рассказать, почему я тут очутилась? – вдруг спрашиваю я окно.

– Ты же сама все так хорошо объяснила, – окно морщится от пыли, покрывается лукавыми морщинками.

– Да… Но… Я знаю, что чего-то не додумала. Я помню, ты мне само подсказывало.

– Додумай… Если хочешь. Впрочем, это не очень важно, ты все повторяешь: «Я никогда не давала им оснований считать, что хочу закосить под психа». Отсюда и необъяснимость: зачем они тебя сюда засунули? Это, однако, лишь видимость.

– Засунули для видимости? Или это лишь видимое объяснение?

– Эх, не клеится у нас разговор… Может, у тебя с головой не все в порядке сегодня?

Я думаю, прислонившись плечом к окну, думаю… За окном ночь, ничего не видно, но я вглядываюсь. А за спиной – жизнь, реальный мир, обитатели… Иду по коридору, на входе в палату меня догоняет Ксюха, которая только что не отталкивает меня плечом:

– Ирку обратно привезли! – кричит она на всю палату.

Наш милый, все-про-всех-раньше-всех-знающий «Хармс»!

– Какую Ирку? – вскидывается палата.

– Да нашу Ирку, которая на той кровати в углу лежала, – «Хармс» показывает на окно.

– Да ты что? Ее же только на той неделе выписали!

– На той выписали, а вчера опять загремела. Она конкретно в переклине, говорит: «В гости пошли, а туда менты нагрянули, повязали и сюда, в дурку».

– Что-то когда я хожу в гости, к нам менты не приезжают, – бросает с соседней кровати Татьяна Владимировна.

– Трындец!.. И я про то! Ты мать, тля… у тебя двое детей! Помните, как она по детям убивалась, рыдала, что они без нее погибают? А выпустили, так опять наширялась, напилась и через неделю снова в дурке. Какая она мать, мля?! Лежит, никого не узнает, лицо серое… Ей та-ак засадили… Лишь бы передоза не было… Сейчас как давление падать начнет… Вот дура! Это же надо, неделю не продержалась!

– Это какая Ирка? – я включаюсь в разговор. – Из нашей палаты? Ну да! Она выписалась, когда я всего три дня тут пролежала и еще ничего не соображала. Она же была совершенно разумной, когда выписывалась!

– Вот я и говорю… – не унимается «Хармс». – Тебя, на хрен… вылечили, на ноги поставили. Имей башку хоть в периоды просветления. Задумайся, что ты ма-а-ать! Подумай о детях! Это как надо нажраться? Все же она колется, думаю… Но это ж не день и два! Это она ж как вышла, так и понеслось. Во хрень какая!

За ужином Ирка падает в обморок. Оля из нашей палаты, та самая Гаврилова Оэм, замечательная женщина, опекавшая Ирку во время ее первого пришествия в девятое отделение, бросается к ней, садится на пол, кладет ее голову себе на колени, гладит по волосам, что-то шепчет.

– Не трогайте ее! – орет «Хармс». – Вызовите «скорую»! Она вся посинела. Помрет же… Посинела… и губы фиолетовые.

Приходит дежурный врач и, едва взглянув на Иру, бросает: «Кордиамин, кофеин…» Мы с Татьяной Владимировной переглядываемся: девчонки перепугались, а для врачей это рядовой случай. Сестра, санитарка и Оля втроем ведут Ирку в палату.

Поздно вечером, часов в десять, не раньше, дежурный врач – в этот день дежурила именно мой «наблюдающий» врач – зовет меня «пообщаться». Выхожу от нее в одиннадцать. Все неопределенно. По крайней мере, докторица именно так представила мне картину. Я не понимаю, чего тут темнить, это же психиатрическая экспертиза, не болезнь, она без полутонов диагноза: либо я вменяема, либо нет! Не разобрались за две недели, что ли?

В курилке, слава богу, только «Хармс» и Оля, уже почти родные люди, с которыми можно разговаривать. Они подвигаются, я сажусь на краешек двух составленных стульев.

– Ну чё? – спрашивает «Хармс».

Пересказываю разговор с докторицей.

– Ну, мля… – «Хармс» затягивается сигаретой, – нервы на кулак мотают. Мне тоже… И ведь все побольнее хотят. Меня когда… о детях… у меня крышу сразу сносит.

На часах полночь. Так поздно я тут еще никогда не ложилась. «Надо спать, – шепчет мне окно, – надо». Я вижу, что оно опять вывернулось наизнанку. Или это не оно, а я? «Гнать, надо гнать от себя мысли, – втолковывает мне окно, – то курорт, то отчаяние… Курорт не курорт, а все же отдых. Неуязвимость… Не выдернут на допрос, не придут с обыском… Ты тут под защитой». Точно, окно сегодня наизнанку… Я в психушке, в больнице Кащенко, и тут я чувствую себя под защитой?! От реальности? Да, она вывернута наизнанку, а я смотрю на нее через окно. А что, по мою сторону окна – защита?! Моя защита – это мои адвокаты, мой разум.

Я, похоже, начинаю тут приживаться, это страшно. Я в гнезде кукушки, я становлюсь одним из птенцов, мне страшно выпасть из гнезда. Я уже отвыкла ходить на допросы, и думать о них страшно.

Наутро за окном день тяжкий и тоскливый. Это видно сразу, невооруженным глазом. Мне ничего не хочется – ни кофе, ни сигарет; не хочется ни болтать, ни хохотать. Даже писать. Хочется спать, но не спится. Над головой в голос разговаривает ночное трио. Теолог, Галина и ее коньячная подруга лениво растянулись на своих кроватях и переговариваются через всю комнату в полный голос. Что-то о буддизме и нирване. Это же осатанеть можно, каждый день, каждый божий день слышать этот бред! Всем остальным, видимо, тоскливо, как и мне, все валяются в кроватях, прикрыв головы одеялами, чтобы не слышать ни голосов в палате, ни уже привычных окриков в коридоре. Свернувшись калачиком, думаю, как, оказывается, хрупка человеческая психика. Еще вчера казалось, что вокруг меня заборчик неуязвимости, а только поковырялись в нем профессиональными острыми пальцами, знающими, где найти точечки побольнее, и, нате пожалуйста, сегодня у меня хандра! А следаки будут не тоненькими пальчиками ковыряться, а бить наотмашь. Я выдержу? И что со мной будет?

Гнать, гнать эти мысли, радоваться, что у меня отдых, как сказало мне окно вчера. А разве это не означает, что я начинаю прятаться в гнезде кукушки? И эти мысли тоже надо гнать, надо занять голову работой, думать надо, в этом моя защита…

От тоски жру сухарики. Знаю, что нельзя, а жру. Слопала полпачки, а зачем? Йогу не сделала, умылась-то с трудом. При мысли «про покурить» подступает раздражение: теперь, когда у нас остался один унитаз на отделение, в «курительно-туалетном салоне» – постоянная вонь и шеренга призраков в халатах, они бранятся на ту единственную, что захватила унитаз, требуя освободить поскорее.

За окном хмарь. Из форточки долетает сочный весенний воздух, но видно, что холодно и ветрено. Надо сжаться, подремать, чтобы этот день, бессобытийный, тусклый, наполненный пустотой отсутствия желаний, прошел быстрее.

После обеда оживаю и тут же ловлю себя на мысли, что это симптом шизы. «Ну что, ожила?» – тут же громко спрашивает меня Галина, а мне хочется только, чтобы она заткнулась. Галина бубнит и бубнит, голос хриплый, скрипучий…

– …позвоночник что-то заступорило… а где халат? Вот только что халат положила на стул, а кто увел? Хоть бы мне в два часа отсюда завтра уйти… Это же полный беспредел, сегодня пришла на кухню с бидонами, они сказали: «С баками надо приходить, сердце на ужин»… Сердце с горошком зеленым, после такой жрачки они все усрутся, а мне опять сортиры за ними мыть…

– Нет, завтра пол в палате мыть не будем, у меня расписание, мне в полвосьмого за хлебом… – вторит ей отравленная коньяком подруга. – Девочки, а как на улице хорошо, весна…

– Лен, – обращается ко мне Галина, – хочешь чаю, там кипяток сёстры поставили, нет-не-вставай-я-тебе-принесу-мне-не-трудно-девочки-если-кому-кофе-растворимый-вы-не-стесняйтесь-у-меня-есть-что-же-блин-у-меня-так-шею-то-крутит-сердце-в-бидоны-совсем-офигели-они-им-самим-лечиться…

Галина говорит без пауз, обращаясь попеременно то к одной соседке, то к другой, то ко всем, то ни к кому. Она говорит о детях, об икебанах, о поездках в Марбелью и Калабрию, рассказывает, что с пальцев слез маникюр, объясняет, как приготовить дома панакоту… А куда девалась ее желтая пластиковая миска с квашеной капустой, которая еще вчера стояла в тумбочке? Речитатив переносится в «туалетно-курительно-ванный салон». Как тут оказалась не только Галина, но и я, мне непонятно. Те же рассказы повторяются «переклиненным» девкам и старухам, способным в ответ только мычать, но Галину устраивают и эти собеседники, равно как и их отсутствие. В одиночестве она говорит сама с собой…

– К вечеру ожила, значит, – повторяет она свой диагноз мне. – Это типично.

– У меня утром шейно-воротниковую зажало, нервные корешки.

– Понятно, перенервничала с вечера, когда с врачом разговаривала, – гнет свою линию Галина.

– Это от духоты и отсутствия движения, – я понимаю, что оправдываюсь перед ней: она же все докладывает. А какая мне разница, что именно она доложит? На что это повлияет? В сухом остатке – ни на что! Почему мне так беспокойно?

Поздно вечером – типично для воскресенья, после загулов выходного дня, – привозят «новое поступление», застилают в коридоре банкетки. Женщина около сорока. «Совсем новенькая» кричит, зовет медсестру.

– Что надо? – спрашивает та.

– Не «что надо», а «я вас слушаю», – следует ответ.

Еще какая-то словесная пикировка, и вот уже по коридору летит крик «совсем новенькой»:

– Я в префектуре работаю! Развели тут малину. Всех сдам! Все расскажу, все ему расскажу, что у Гаврилкиной в отделении творится! Изнутри все расскажу. Все знают, что тут бабло делается, только не знают, что так много… И мэру напишу… Вы у меня завтра по струнке ходить будете.

– У меня ногти отрезали, а они были нарощенные, – «зеленая Шанель» тут же подкатывает к «совсем новенькой».

– Ногти отрезали?! Тебе? Эти, что ль? Не бэ… Завтра велю взад приклеить. Всем отделением клеить, тля, будут. Построятся и будут тебе ногти клеить, погоди только…

Мы в шестой ржем. Теологически подкованная дама, внятно предупредившая меня при знакомстве, насколько она не любит банальностей, произносит с чувством: «Грешно смеяться над больными людьми».

– А что делать, если смешно? Не смеяться? – спрашиваю я, а теолог отворачивается на кровати к стене, натянув на голову одеяло, но выставив голые ноги, которые воняют.

Иду по коридору в курилку. В коридоре две медсестры и Галина обсуждают происшедшее.

– У нас, говорят, новое начальство? – спрашиваю, фамильярно приобняв обеих медсестер. Те ржут, на меня никто не орет. Я стала своей. Один из семидесяти птенцов в гнезде.

Гасят свет, оставляя только так называемый ночник, который светит мне прямо в лицо.

– Одна лампочка перегорела, – Татьяна Владимировна кивает на грязный, но странным образом яркий светильник.

– Вот и славно, – отвечаю, – еще бы вторая перегорела, спали бы, как люди.

Мальчики по вызову

Галина храпит всю ночь. Около трех не выдерживаю, подхожу, трясу за плечо.

– А? Что? – вздергивается она. На лице неподдельный ужас, из ушей торчат провода наушников, она заснула, как всегда, под звуки своего iPodа.

– Ты сама велела… Толкать тебя, если будешь очень храпеть. Толкаю, извини, – не слушая ее бормотания в ответ, ложусь в кровать, натягиваю одеяло на голову. Срочно заснуть, пока храп временно прекратился.

Утром, после йоги и душа, по-хозяйски захожу в сестринскую.

– Кто там? – спрашивает, не поворачиваясь и продолжая рыться в шкафу, медсестра.

– Свои, – отвечаю с подобающей смесью наглости и самоуничижения, подхожу к столу – неслыханная дерзость! – и сама наливаю из сестринского чайника кипяток в кружку.

– А… – отвечает сестра, а я рассыпаюсь в благодарностях:

– Вот спасибо вам, огромное спасибо.

Иду с кружкой кофе и сигаретами, зажатыми в кулаке, в «салон». «Хармс», Оля и еще одна девушка из нашей шестой моют полы. Застекленная дверь «салона» подперта стулом, в коридоре топчутся страждущие «переклиненные», просовывают головы в дверь буквально каждые тридцать секунд с вопросом: «Можно уже?» – на что «Хармс» рявкает: «Нельзя». Ко мне это, естественно, не относится, я отодвигаю стул, прохожу, придвигаю стул на место. В «туалетном салоне» – лепота, мое огромное двустворчатое окно открыто, подоконник вымыт, даже оловянные миски-пепельницы чисты и временно не воняют. Я впервые вижу мое окно не вывернутым наизнанку, не застегнутым на все пуговицы, а широко открытым. Так что всем, не только мне, видна его душа нараспашку… Окно блаженствует, купаясь в воздухе вместе с обитателями «курительно-ванного салона».

Стою перед решеткой, от мира меня не отделяют стекла, дышу свежим воздухом… Решетка не мешает, даже странным образом приближает ко мне пейзаж за окном. Разглядываю дырочки талого серо-черного снега, слепящие полосы солнца на нем, голые, уже подсыхающие ветки деревьев, серо-голубое небо, жилые дома вдалеке. Дышу… Я дышу! Свежий весенний, еще чуть морозный воздух забирается под фуфайку, холодит плечи, тело тоже дышит. Такое острое и прекрасное ощущение! Второй этаж, а земля близко. Разглядываю мелкие сучки, нападавшие за зиму с деревьев, шелуху опавшей коры, лужи. Едет машина, и грязь, раскатанная на проезжей части, взлетает из-под колес брызгами, я слежу, как они тут же падают на снег, делая в нем новые грязные дырочки.

– Хорошо, хоть вы подышите, девчонки, – входит санитарка, душевный Бегемотик. – А то ведь в палате только откроешь фортку, тут же крик: «Закройте, холодно!» Какое холодно?! Весна уже!

– Можно уже? – снова просовывают голову страждущие. Я сажусь на стул, подпирающий дверь, и, обращаясь к «Хармсу» и компании, включая санитарку, объявляю:

– Я тут не просто так, я выполняю важную общественную работу. Защищаю дверь!

– Ох, Лена, – впервые за много дней улыбается Нина, похожая на Джоконду тихая девушка.

Хочется есть, а до завтрака еще почти час, на кровати сидеть скучно, лежать нельзя, спать тоже нельзя. Я снова бреду в «салон» просто от безделья. Все как всегда, всё то же, все те же. «Зеленая Шанель», – ночью, идя в туалет, я увидела, что она спит, не раздеваясь, все в том же зеленом спортивном синтетическом костюме, в котором ходит по отделению уже вторую неделю, – и еще пара девах снова заняты макияжем. Снова лазурно-бирюзовые веки, «зеленая Шанель» жалуется, что сперли ее малиновый блеск, а «розовый к зеленому нейдет». Голова у «Шанели» в папильотках, мастерски накрученных из газетной бумаги.

Входит «совсем новенькая» – в больничном байковом халате, но в подробном макияже.

– Слышь, тебя как звать? Марианна? Дай блеска малинового, – просит «Шанель».

– Нет, солнце мое. Подарить могу, а свое – извиняй. Ты, может, заразная, – следует в ответ, но тут же «новенькая», которую, судя по всему, зовут Марианной, придает лицу выражение царственного величия: – Тебе какого? Малинового?

Марианна лезет в карман больничного халата. Как там поместилась косметичка гигантского размера? Протягивает «зеленой Шанели» палочку малинового цвета: «Держи, дарю… Можешь не возвращать, я скажу, чтобы мне еще принесли».

Поработать, что ли? Только села на кровать за ноут, слышу крики в коридоре. Вставать и идти смотреть – лень, придет «Хармс», все расскажет.

– Ваа-а-ще!.. – влетает «Хармс». – Эта стоит, мля, марафет наводит, а тут старшая медсестра. Входит в сортир, значит. «Иди, – грит, – тебя завотделением зовет». А эта, ва-аще… с понтом так грит: «Она сама ко мне ходила и подарки носила». Наша эсэсовка челюсть отвесила, а эта подходит так к стулу, садится… Сигарету с понтом вытягивает, закуривает. «Если ей надо, пусть сюда идет», – грит.

Тут же в отделение входят три квадратных санитара. Выводят Марианну из салона, та безропотно ложится на свою раскладушку, ей вкалывают укол. Марианна встает и походкой «девушки, познавшей любовь», идет по коридору со словами: «Таким ребятам жопу свою показать – одно удовольствие, хорошие мужики, вежливые, не вяжут…»

– А меня вязали, – тут же вставляет слово «зеленая Шанель», видимо, и впрямь поверившая в новый авторитет и непременно в «ногти, приклеенные взад».

– Н-да? Раз-з-з-беремся! – рявкает Марианна и идет назад к раскладушке, видно, что уже почти бредет, еле переступает ногами, сейчас свалится и заснет, бедняга, после укола, и кто скажет, нужен ей был этот укол или нет.

Нашего ангела Алю сегодня страшно колотит. Ни разу не видела ее такой, в глазах стоит страх, почти ужас, пальцы трясутся. Еще накануне за ужином я спросила:

– Аля, почему у тебя пальцы дрожат?

– У меня тремор, – ответила наш ангел.

– Почему?

– Врача нет, а я чувствую, мне схему не ту назначили. Мне схему надо поменять. У меня сегодня тревога весь день, а ночью я так плакала.

– Аль, хочешь поговорим, отчего у тебя внезапно тревога?

– Лена, ни от чего, я говорю вам, мне новая схема не пошла. Мне так плохо. Опять голоса начались. Мне страшно, Лена!

Я смотрю на этого ребенка, двадцатипятилетнюю дурочку, которая еще пару дней назад, казалось, уверенно шла на поправку. Мы говорили о том, как ей нарастить вокруг себя заборчик потолще, необходимый для суровой жизни за стенами больницы, она смеялась, соглашалась, давала слово работать над собой, не реагировать на всякую чушь, не расстраиваться.

Алечке папа присылает с водителем фрукты, особенно любит девочка маракуйю и личи. Когда ее заставляют выносить помойку или прикатить из пищеблока тележки с судками и бидонами, Аля выходит на улицу в сапожках «Гермес».

Сейчас у нее тремор, голова снова вжата в сутулые плечи. Аля не хочет расставаться со своей болезнью, без нее она останется совсем одна. Лучше бы папа сам к ней приезжал, без фруктов… Лучше бы он не покупал ей сапоги, а занялся бы лет десять назад ее головой. Или просто любил бы?

– Мой папа все может. Он… Лена… вы не представляете, какие у него связи. Я закину удочку, может, он вам поможет. Мне так хочется, чтобы у вас все было хорошо. Вы такая сильная, но вам надо помочь. Я обязательно через водителя передам папе, – Аля многозначительно смотрит мне в лицо, не мигая. В ее глазах страх и тревога. Отходит от меня, закуривает. Стоит столбиком, не шевелясь, подняв плечи, как бы закрывая себя от мира.

Мне хочется наорать на нее: «Какие, к черту, связи! Почему он запихнул тебя в бюджетную психушку? Почему не отправил на швейцарский курорт, к психотерапевтам, если у него есть деньги на водителя и маракуйю?!»…

– Аль, а как ты вообще здесь оказалась? Я так думаю, твои родители могли бы положить тебя в нормальную коммерческую клинику?

– Это все мама. Мы с ней пошли в ПНД, а оттуда меня сюда прямо на «скорой». Папа очень на нее ругался из-за этого.

– А почему он тебя отсюда не переведет? – я спрашиваю, сама не зная зачем. Ведь ей же только больнее от моих вопросов, или нет?

– Он говорит, тут врачи хорошие.

– А зачем ты пошла вообще в районный ПНД?

– Не знаю… – слабенький, тоненький голосок. – Мама повела.

«Ей точно двадцать пять лет?»

– А что, думаешь, тринадцать? – с усмешкой бормочет окно.

Это значит, я снова вернулась к своему окну после завтрака. Стою рядом с ним с кружкой свежезаваренного чая и с сигареткой, конечно. Я ничего не думаю, я просто не могу представить себе Алину жизнь, хотя еще недавно казалось, что могу.

– Ох, – вздыхает окно, – что тут непонятного? Стандартная история… Родители развелись. С отчимом отношения непонятно какие. Матери она не особо нужна, разве что насолить бывшему мужу. Тот пытается заглушить чувство вины.

– Получается, родители девчонку загубили? – я не произношу этих слов, это безмолвная мысль, но окно слышит ее:

– Я наблюдатель, а не морализатор, – заявляет оно мне, снова усмехаясь под шум вентилятора, который урчит, ворчит сам по себе, и непонятно, почему он производит эти звуки, ведь он давно сломан. – Прикинь, Але не надо думать, где взять деньги на маракуйю и сапоги… Она убедила себя, что ей трудно учиться, а работать вообще невозможно, она же не может сосредоточиться. Чем пустоту заполнять?

– Да, невозможно, наверное, сутками креститься и бить поклоны.

– Возможно, невозможно… Не знаю. Она пустоту болезнью заполнила, холит, поливает ее бережно, как любимый цветок.

Вот и весь сказ.

Отлепляюсь от окна, оно ворчливое и неласковое сегодня. В палате сестра-хозяйка проверяет ногти.

– Так, тупые? – спрашивает меня.

– Тупые, тупые, а вообще это гель! – поднимаю я глаза на нее.

– Ну ладно… Пока… А ты, голуба? – обращается сестра-хозяйка к Оле. – Пилить будешь или будем резать?

– Я подпилю.

– Ну ладно… А тебе, дорогуша, точно резать. И тебе резать, и тебе. Сейчас к вам с ножницами приду.

Представляю, как еще через несколько дней мне откромсают ногти канцелярскими ножницами. Дай Бог, чтобы это была моя самая большая проблема. Странно, почему про ногти вспомнили именно сегодня? Неужели Марианна спровоцировала? Дурацкая мысль…

Вечером, в «телефонное время», звонит мой британский адвокат. Да, еще есть и такой. Уголовка не только в России. Точно такая же – параллельно – в Лондоне. Что они могут там расследовать без меня – вопрос загадочный. Но установка, полученная с политических верхов, что надо вывести на чистую воду русскую коррупцию, не дает англичанам возможности признать, что нельзя преследовать человека за одно и то же в двух странах. Нельзя этого делать! Запрещено международными законами. Но Служба королевских прокуроров не спешит, выжидает. Что ждут, они, видимо, и сами не знают. Может, что я от русского следствия сбегу и тут же рвану в Лондон? На шопинг, например… Поэтому вынуждена держать и английского адвоката. Господи, они меня уже давно разорили…

Итак, Мэтью, мой английский адвокат. Мэтью обстоятельно расспрашивает, какие тут условия, чем вообще могли руководствоваться следователи, закрывшие меня в luna bin, в дурку… Не думаю, что он за меня страдает, хотя он очень и очень неплохой человек. Но вдруг в подробностях тутошнего бытописания всплывет что-то стоящее для целей моей защиты в Лондоне.

– Я помню, как ты плохо себя чувствовала всю зиму, – говорит участливый Мэтью. – У тебя кружилась голова, ты была в таком подавленном состоянии. Это стресс, ясно совершенно. А сколько раз ты падала? Ты сломала руку, потом упала и порвала что-то на ноге, правильно? А потом еще писала мне, что в театре упала на лестнице и тебе поставили диагноз – сотрясение мозга. Это же все от стресса!

– Мэтью, это ты к чему? – спрашиваю я.

– К тому, что ты, на мой взгляд, не можешь ходить на допросы. С такой явной сосудистой патологией в Британии тебя точно освободили бы от уголовной ответственности!

– А это ты к чему?

– Не знаю… Просто теоретически: что будет, если они признают, что у тебя нервное расстройство? Ведь это, скорее всего, так и есть?

– Мэтт, у нас нет понятия «нервное расстройство». Тут не неврологи, тут психиатры. Либо я псих, либо здоровый человек.

– А что будет – чисто гипотетически, – если они признают, что ты психически нездорова?

– Применение статьи 81 УПК… Вызовут судью из местного суда и прокурора. Скажут, что пришли к заключению о том, что я психически нездорова. Решением суда назначат принудительное психиатрическое лечение. Будут лечить месяцев шесть. А может, и год, это как пойдет. В общем, ровно до того, пока они же не признают, что теперь я вылечилась. После этого следствие продолжится.

Мэтью молчит, я ясно вижу – именно вижу, – как он офигевает.

– I can't believe this. Russia is a First World country! It’s twenty first century, c’mon! This sounds like dark ages.

– It is, what it is, Matt.

– You mean, that if they find you unhealthy, they will institutionalize you and put you on compulsory drug treatment? This is unheard of![2]

– Да, но мы с тобой знаем, что я психически здоровый человек, правда?

– Правда… Я понимаю… Ничего другого не дано. Все это чудовищно. Ты будешь писать в Европейский суд по правам человека?

– Посмотрим…

Что я могу сказать Мэтью? Буду я писать в ЕСПЧ или не буду? Если будет о чем, наверное, напишу. Но о чем писать? Пока же все по закону. Следователи видели мои сломанные руки-ноги, мои гипсы и лангетки. Они решили проверить, а не симулирую ли я. Я же могла гипс и на здоровую руку привязать, правда? Плевать, что со сломанной рукой, а потом и с ногой в лангетке я все равно ходила всю зиму на допросы. Надо прикрыть свою задницу и проверить. Сунулись в поликлинику, изъяли историю болезни. А там – неврология. Будут следаки вникать в то, что астено-невротический синдром и проблемы с мозговым кровообращением – это болезни, которые могут превратиться в хронические, могут сделать меня инвалидом, но при этом никакого отношения к психиатрии не имеют? Не будут они в это вникать. У невролога была? Падает? Значит, надо проверить, чем больна. А вдруг она под конец следствия закосит под психа? Отрежем ей эту возможность. Пусть дадут справку, что она не псих. Надо для этого ее на месяц закрыть в дурдом? Не вопрос, закроем. Все по закону. Умная девушка из Нью-Йорка так все и объяснила себе и остальным в «Фейсбуке». По закону же все!

– У тебя какое произношение? Оксфордское? – на лавочку, где я подзаряжаю телефон для следующего дня, садится Марианна.

– Какая разница… – мне страшно неохота ввязываться в разговор с этой особой, тем более что у нее задачи гораздо более важные и масштабные, чем выяснять, какое у меня произношение.

– …тени «Версаче»… скажите ему, в левом ящике лежат. Там же блеск для губ, тональник, пудра. Ящиком ниже – несессер. Я вас не прошу комментировать, разрешат ли мне ножницы, ваше дело записывать за мной. – Тут Марианна переходит на повышенные тона. – Вы поняли меня? Повторите, что поняли. Дальше. Тут очень жарко, пусть привезут голубые шорты непременно, белые носки и теннисные тапочки. И обе ажурных блузки, они в шкафу висят… Непременно пеньюар, тут такие мальчики-санитары, ясно? Пеньюар! По буквам диктовать? Все вы слышите, не прикидывайтесь!

Монолог продолжается долго, список, похоже, бесконечен. Но ничего бесконечного не существует, и, нажав отбой, Марианна снова возвращается к моему английскому. Я делаю вид, что не слышу.

– Все, в ком проглядывает хоть какая-то незаурядность, прошли трудный путь, – делает заявление Марианна. – Это я о тебе. Это и обо мне тоже, мы с тобой одной крови, это мне ясно. Я вот…

Дальше – невнятное бормотание, доносятся только обрывки: «…под лавкой в плацкарте спала, в тамбуре… между вагонами на сцепке стояла, менты меня искали. Так и не нашли, я их всех… Отчество меняла… Четыре паспорта…»

– Вы, наверное, в разведке работаете? – я все-таки не удерживаюсь.

Эта мысль Марианне явно нравится, она заявляет:

– Да! И не в одной! И не только в разведке… – и снова следует неотчетливое бормотание. Я ржунимАгу. Про себя. Я смеюсь не над Марианной, конечно. Но вот это противоречие, этот абсурд – несчастная, однозначно психически нездоровая женщина, при этом красивая, и этот текст – ну это очень смешной текст! Что с этим поделать?!

Вечером в «курительно-какательном салоне» ничего нового. Ничего, что добавило бы новые сущности. Ну, новые оттенки, новые сюжеты… Ну, выяснились фантастические подробности из сексуальной жизни восемнадцатилетней беззубой Анечки – бабушкиной внучки, – изложенные невнятным, омерзительно матерным речитативом. Кому она излагает истории своего секса то ли в Ростове, то ли на каком-то московском вокзале, где она… – непонятно что? «Салон» занят препирательствами по поводу очереди к толчку, pardon my French, как говорится.

Марианна снова требует санитаров для укола, не доверяясь сестрам. Сквозь стеклянную дверь мы видим из палаты, как идут три бугая… Ясно, что Марианне их появление доставляет острое наслаждение. В нашей палате опять хохот:

– Мальчики по вызову!

Марианна показывает мальчикам отнюдь не только попу… Она лежит на ложе из банкеток без трусов, изо рта льется скороговоркой мат…

Практически те же словесные помои льются и из телевизора. «Предъявите билет! Что я мог сказать в ответ? Вот билет на балет, на трамвай билета нет!» Совершенно то же самое, что в нашем отделении, только без мата. Все по закону…

Проходит еще один день, моя жизнь тут, похоже, становится рутиной…

– День сурка, – устраиваясь в постели, произносит на соседней кровати Оля, замечательная Гаврилова Оэм.

Следующим утром я думаю лишь о том, что сегодня в Москву из Нью-Йорка прилетает сын. Я отговаривала его лететь в ту ночь, когда узнала, что наутро меня закроют в Кащенко… Зачем прилетать? Да, мы с зимы мечтали о его приезде, планировали, но раз я буду в больнице, какой смысл? Потеря времени для него и лишняя травма для меня: смотреть на него через окно с решеткой и думать, как классно мы могли бы провести время.

– Нет, мамсик, – повторял мне сын в ответ на мои доводы, – тебе именно там больше, чем где бы то ни было, нужна поддержка. Я приеду к тебе. Буду носить тебе передачи, буду готовить вкусненькое. Буду приходить к тебе каждый день, а если не будут пускать, я буду стоять под окнами и прыгать козликом, чтобы тебя повеселить. И не отговаривай меня!

Последнюю неделю я тешила себя призрачной надеждой, что мне, может быть, чудом удастся убедить врачей отпустить меня к приезду сына. Ведь они еще в первую неделю сказали мне, что убеждены в том, что я психически здорова! А уже почти три недели прошло! Они искушали меня словами о том, что ненужная жестокость им не по сердцу… Что они не звери, а врачи. Завотделением рассыпалась в заверениях, что она сумеет договориться с главным врачом о том, чтобы отпустить меня, когда сын уже будет в Москве. Я написала заявление, «чтобы было на чем резолюцию наложить», как велела мне эта стерва. «Мы поговорим, постараемся… Во вторник – вряд ли, а вот в четверг…»

Ксюха-«Хармс» все повторяла: «Ленка, четверг – твой день, вот увидишь». Татьяна Владимировна и Оля мотали головами, не верили, что меня выпустят, но тоже надеялись. Увы.

Юрка будет в Москве восемь дней. Я буду говорить с ним по телефону бодрым голосом, он будет приходить и стоять под окнами. Сколько раз мы увидимся за эти восемь дней? Нельзя… Нельзя думать о том, как бы мы могли провести эти восемь дней. Зарываюсь в подушку, впервые плачу. Этого тоже делать нельзя…

Зато сегодня выписывают «Хармса» и Татьяну Владимировну. На их койки заселяют девах из «промежуточной», «полу-надзорной» палаты. Одна из них – та самая, что механически играет на пианино, та, что плакала в мой первый день тут за занавеской, разговаривая с мамой… «мама, ты мне так нужна, зачем ты меня сюда отдала…». Сейчас она сидит за столом с остановившимся взглядом и жует банан.

– Я рада, что тебя к нам поселили, – говорю ей.

– Я на волю хочу, домой! А меня в шестую перевели, думают, мне от этого счастья добавилось!

Налицо типичная депрессия. Куда ей на волю? Этот остановившийся взгляд и перманентное уныние на лице. Шаркающая походка, обвисший живот. Ей на вид лет двадцать шесть – двадцать восемь. Эх, «Хармс», «Хармс»… Какая же ты сильная девчонка. Какая красавица! Сегодня, когда ты переоделась в «штатское» – не могла глаз от тебя отвести… Загляденье: узкие бедра, длинные ноги, тоненькая талия. На вчерашних папильотках волосы превратились в кудри, стянутые в стильный хвост.

У Ксении в прошлом году украли трехлетнюю дочь, через два дня вернули… Ее рассказ о том, как муж бежал от детской площадки за черным джипом, а она, выхватив из коляски пятимесячного ребенка, вцепилась в старшего, пятилетнего сына, уговаривая его не кричать… Как это передать? Ее рассказ о телефонных угрозах убить всех троих детей! Сейчас с ними только Ксюхин муж. Он приходил сюда, в девятое отделение острых психиатрических заболеваний и судебно-медицинской экспертизы. Они стояли, обнявшись, у окна, шепча что-то друг другу. У мужа умное интеллигентное лицо, в нем, как и в жене, чувствуется скрытая сила. Ему тридцать один, ей двадцать семь.

Ничего толком не знаю про уголовное дело Ксюхи-«Хармса», но ясно, что ей приходится выбирать между ужасным и жутким. Конечно, нервы у нее издерганы, конечно, она не в себе. А кто был бы в себе, когда похитили ребенка? Ксюха могла бы дать волю нервам в надежде, что ее признают больной. Такой диагноз дал бы ей защиту от бандитов, заказавших ее и укравших у нее ребенка, но закрыл бы ее в психушке на долгие месяцы, если не годы. Причем не тут, в Кащенко, а в каком-нибудь интернате… Это практически смерть. А она нужна своим детям. Ей необходимо бороться.

Ксюха решила замкнуть нервы на замок, получить справку о психической вменяемости и быть с детьми. Теперь, скорее всего, «заказ» будет раскручиваться дальше, и что будет с ней и с детьми? Вот такой выбор у моего родного «Хармса»… Она рыдала всего один раз в курилке: «Я бы всех сдала, но за детей боюсь»…

«Хармс», милый «Хармс»! Мне так плохо без тебя, без твоих «падающих старух», без матерка, без твоей нежности ко мне, да, в общем-то, и ко всем. Мне так страшно за тебя. Тебе двадцать семь, у тебя трое детей, а ты попала в такую кашу…

«Переселенка» в палате номер шесть, грустное создание, по-прежнему задумчиво жует банан…

– Ангела нашего во вторую, в надзорку отправили!

– Вы чё? – вскидывается кто-то.

Я лежу, теперь не уткнувшись в подушку, а глядя в потолок. Аля допрыгалась, донылась, лелея свою болезнь и изводя своей «неправильной» схемой врачей. Теперь она в надзорной, чтобы жизнь медом не казалась. Вчера я взяла ее за руку, все еще надеясь воззвать к остаткам разума. «Ой, осторожно, тут болит!»

– Где болит?

– Вот тут, где капельницу ставили… – Аля показала на крошечную красную точку от иглы.

Сегодня ей придется спать во второй палате, где воняет мочой, где больные ходят под себя, где ночью сидят на полу, а днем крадут друг у друга трусы, полотенца и все, что плохо лежит. Где бородатая Вика постоянно ходит в туалет, сует два пальца в рот, чтобы вырвать только что принятые таблетки, а остальное время, не переставая, плачет и мычит… Вернут Алю в шестую через несколько дней, – может, поймет, насколько все относительно. Ее беда – точка от укола. Как ее сравнить с жизненной трагедией «Хармса»? Если Але откроется разница – значит, выздоровела. Но не уверена, что Аля сумеет это понять: девчонку уже и так залечили при полном ее непротивлении и всеохватной любви к себе, к врачам и к своей болезни.

Но все равно я не в состоянии понять, зачем Алю перевели в жуткую, звериную, вторую надзорную палату? Она что, в шестой палате стала социально опасна? Нет. Ее что, во второй палате будут лечить по-другому, чем в шестой? Тоже нет. Зачем стерве-завотделением нужно к ее страданиям от болезни добавить еще и эту новую травму, поселив среди озверевших, невменяемых существ? Это что – шоковая терапия? Тогда это поразительно жестоко. Не мне в этом разбираться, но это даже не шоковая терапия, а просто врачебное бессилие. Але настолько плохо внутри себя самой, что, боюсь, перед этим меркнут даже ужасы второй «надзорки». Она не так остро их воспринимает, как это было бы, к примеру, со мной. Ее ад внутри, и ей безразличен запах мочи и блевотины, ее не трогает полная невозможность общаться с кем-либо во второй палате. А как ее можно лечить – помимо лекарств, – если не общением, теплотой? Я ничего не понимаю.

Напротив меня угрюмая девушка по-прежнему жует банан. Доела, спрашивает:

– Чье печенье? Можно?

– Раз лежит на столе, значит, можно, – отвечает Оля, единственная оставшаяся в палате из «стареньких». Видно, что угрюмая, тупо жующая девушка ее страшно раздражает.

Я выхожу в коридор.

– Котова, тебя вообще сегодня не слышно, не видно. Я же должна тебя описывать, а что я напишу? Что притихла? – обращается ко мне дежурная медсестра, бабушка со стальными зубами.

Неожиданный поворот. Медсестре надо меня описывать? Это, наверное, и так должно было быть понятно, я просто как-то не задумывалась. Зачем-то ввязываюсь с бабушкой в разговор, бабушкино резюме сводится к тому, что «все кругом бандиты, закона никакого и справедливости никакой. Волчьи нравы. Что ты рвешься отсюда, тут не сахар, но все лучше, чем на нарах. И стучишь все время на своем… этом… буке. Телевизор бы посмотрела, тебе тут отдыхать положено».

Эта бабушка-старушка описывает мою психику, моя жизнь на капелюшечку зависит от ее оценок моего внутреннего мира. От этого ли или просто так вдруг снова заиграли краски, обострились чувства? Даже чересчур.

Иду в курилку, сама не знаю, зачем. Все те же лица. Гаврилова Оэм и Нина, похожая на Джоконду, собираются опять мыть полы. Мы открываем окно, чтобы дышать воздухом. Стою, глотаю воздух, он кажется мне свежим и густым, как только что сваренный, пахучий бабушкин кисель. Нытье и перепевы за спиной, уже наизусть знакомые, портят удовольствие. Отлепляюсь от окна, бычарю окурок, поворачиваюсь к двери…

Я еще ни шагу не сделала, я только повернулась от окна! В лицо ударяет смрад, смесь запахов немытого тела, грязных тапок, мочи, остатков обеда… Он, как удар океанической волны, безопасный, но на мгновение оглушающий, на секунду лишает всех чувств.

Возвращаюсь в палату. Банан дожеван. Печенье тоже. Унылая девушка, играющая нам унылую «Лунную сонату», теперь уныло жует шоколад, оставленный в палате «Хармсом»…

Воздуха глоток

Ура-а-а! Всегда можно найти способы устроиться! Вечером вернулась снова в наш «салон» с гениальной идеей: а почему, собственно, я не мою полы? Тут же и вызвалась мыть туалеты и курилку. Фигня вопрос! Если не шваброй, а руками, подоткнув больничный халат – не в своей же одежде! – то выходит чище и быстрее. Взамен можно еще с полчаса, открыв наше – точнее, мое личное – окно, делать вид, что мытье продолжается, и дышать нормальным воздухом, выгнав, к свиньям, всех больных. Побыть в одиночестве – вернее, наедине с окном. Вдруг явственно слышу надрывный голос Валерия Леонтьева: «Ну а пока не вышел срок, жизнь, дай мне воздуха глоток…» С утра снова вымыла полы и унитазы, к изумлению медперсонала. Они в восторге, но вроде смущены:

– Ох! Кто сегодня полы моет! Надо же! Слушай, Котова, а может, тебе не стоит?

– Почему это мне не стоит?

– Ну… А зачем тебе? Отдыхай, другие помоют.

– А мне тоже хочется.

– Тебе чего, сигарет дать или кипяточку? Ты не стесняйся.

– Да нет, я не за сигареты, я за свежий воздух. А можно, сын сегодня масла пронесет, а то у нас дверь скрипит, пятую ночь не спим?

– На свои купит? У нас денег на масло нет.

Вчера стукнуло ровно полсрока до «дембеля». Или не вчера? В законе 73-ФЗ изначально срок судебно-психиатрической экспертизы был «до двадцати восьми дней», а года полтора назад в «новой редакции» стал «до тридцати». Зачем добавили два дня, что это меняет? Кроме гипотезы, что депутаты способны оперировать только круглыми цифрами, ничего в голову не приходит. Голова пустая… совсем. В этом есть своя прелесть.

Выхожу из сортира, снова окатывает – после воздуха – плотная, упругая волна смрада и духоты. Иду по коридору, понимая вдруг, что перед глазами – эпизод из «другого кино»… Братья Коэн, где вы?

В столовой, как всегда, сумрак, тут окна на северную сторону. На стене кривляется телевизор. Человек пятнадцать вперились в экран, глаза невидящие, и даже не понятно, стоят ли между ними и экраном иные, не видимые другим, их собственные образы. Когда я была маленькой, то иногда пыталась не думать. Как сделать так, чтобы в голове не было ни одной мысли? Вот сейчас – тут я зажмуривалась – я не думаю. Но я же думаю о том, что я не думаю… Можно ли вообще не думать, ломала я голову над этим вопросом. И сейчас я этого не знаю, но я уже не думаю об этом. Вечный сумрак столовой, окна на северную сторону. Женщины в одинаковых халатах, розовых, голубых, невидящим взглядом смотрят в экран, такой громкий с утра пораньше, блестящий, разноцветный, позолоченный. Еще человек десять просто сидят, положив головы на столы. Затылки, макушки… Крашенные хной волосы, отросшие корни, седые патлы, раскиданные по столам, кое у кого платочки…

По коридору вальяжно идет девушка с мрачным выражением лица, одетая в… коктейльное платье! Серо-серебристое, с воротом «водолазкой», совершенно «в обтреск» и радикальное мини, оно собралось складками под плотным круглым животом и вокруг рульки на талии… На ногах – короткие белые носки и грязные пушистые розовые тапки. «Кенгуру»… Опустив плечи, ссутулившись, она идет через толпу призраков в халатах, которые сидят, приклеившись к экрану или уронив голову на стол. Серебристое платье отбрасывает блики в полумраке столовой. А кругом сидят и лежат, разбросав патлы по столам, женщины в байковых халатах. Ассоциация со скульптурами пороков Шемякина на Болотной – очевидна. Источник вдохновения скульптора – тоже.

Надо же! Живешь в Москве, ходишь по улицам, смотришь на скульптуры, а осмыслить, откуда они возникают, – в голову не приходит. Оказывается, все реальны, они есть, существуют на самом деле! Надо только места знать.

Днем пришел сын, накануне он отсыпался после перелета, бегал на рынок и готовил для меня обед. Акт неслыханной щедрости со стороны руководства отделения: сына пустили ко мне в неприемный день. Все-таки в нашей стерве есть какая-то человечность. Она уже столько дней не пускала ко мне никого, что теперь, узнав, что прилетел сын, прилетел из Америки специально ради мамы, – даже она не в силах не сделать послабления. Два часа – целых два часа – мы провели наедине! В тамбуре между внешней стальной дверью и внутренней. Мимо шмыгали санитарки, сестры, больные со свободным выходом, таскающие за санитарок бидоны и кастрюли, а мы ничего не замечали… После обеда вся палата обсуждает моего мальчика. Все-таки новая тема, а то рецепты панакоты и рассказы о родах уже не развлекают.

К вечеру прибегает наш ангел из надзорной палаты, уже почти веселая. Пальцы, правда, еще ходят ходуном, но в глазах нет страха, есть азарт. Невероятные перепады настроения. Азарт у Али от события! У нашей гаишницы, как выяснилось, день рождения. Скинулись, кто захотел. Галинина коньячная подруга сбегала на угол купить цветы. Решили перформанса в столовой не устраивать, а зазвали именинницу в палату номер шесть. В придачу к цветам и поздравлениям Тамара Петровна получила от нас в подарок песни. Хором мы старательно выводили: «Вот кто-то с горочки спустился», «Клен ты мой опавший», «Ах, эта красная рябина»… На этой чудной волне идем с тихой девушкой Ниной, похожей на Джоконду, мыть наш «унитазно-раковинный салон».

В глазах Нины тоска и тревога, точно такие же, как у других, но в Нине это особенно трогает. У нее клиническая депрессия, а она рвется домой, где двое детей, при этом ни она, ни ее муж не способны разговаривать с врачами, а муж, по-моему, особо и не рвется. У мужа и у Нины – полное отсутствие навыков общения. Нина недомолвками – не потому, что утаивает, а потому, что не может выразить, – говорит о страхе, что муж «заведет себе кого-нибудь», пока она тут находится: второй месяц же! Я слушаю и смотрю на окно, у меня вопрос к нему, к моему окну, которое видело и знает все: «А может, муж и есть первопричина Нининой депрессии?»

Вижу, как окно морщится от моего вопроса, как бы говоря: «А какая разница? Ясно, что депрессия не от хорошей жизни, а от конкретной причины. Нина докапываться не хочет и делать с ней тоже ничего не в состоянии… Она способна только горевать о том, что ее держат в больнице. Чем в этом смысле она отличается от Али, которая лелеет свою болезнь и уповает на стерву-докторицу? От наркошей, которые требуют, чтобы их выпустили, ибо они “здоровы”, до первой попойки, заканчивающейся приездом ментов?.. В этом смысле и Нина похожа на них, только она приятная, неглупая и нежная, но и она ищет причины своей печали и избавления от нее в чем угодно, только не в собственной жизни».

– Так, это и есть болезнь? – произношу я беззвучно.

– Да, это и есть болезнь. Потому я не морализатор, а всего лишь наблюдатель. Никто не знает, как им помочь, никто! Только они сами могут себе помочь, но у них нет на это сил. Тебе это не понятно? Это же просто! Другие им не помогут, а у них самих сил нет, ясно?

– Думаешь?

– Да и ты сама так думаешь. Когда думаешь. И нечего язвить по поводу нашей замечательной медсестры, которую ты зовешь «Ханжеским прахом», она права: такое может случиться и с тобой, и со мной.

– И с тобой тоже, – смеюсь я.

– С вами тут с ума сойдешь, – ворчит окно.

«Мама, не надо свечки, это прослушка!»

К чертям, к чертям, к свинским собакам! Не хочу и не буду больше ходить в сортир с одной сигаретой. Она мнется, ломается. Да и что за радость – вытягивать помятую сигарету из кармана? Хожу в «салон» снова с пачкой, аккуратно достаю свеженькую сигаретку, вытряхиваю зажигалку, не спеша прикуриваю. После мытья «ванно-какательного салона», когда больные нетерпеливо просовывают головы в дверь, рявкаю на них не хуже покинувшего нас «Хармса», что не фига лезть, нельзя, мы еще не домыли. Прошу Верочку посидеть на стуле у двери, охраняя вход. Верочка – изящная девушка с лицом солдафона, утомленная борьбой за выживание, объясняется только с помощью ненормативной лексики. Сама иду в душ и цивилизованно моюсь. Тру щеткой ноги и особенно пластиковые тапки, как обычно.

Хватит быть матерью Терезой для наркошей и депрессняков – вампирят и вампирят своими булькающими, невнятными, лишенными смысла жалобами, что их, совершенно здоровых людей, держат в темнице. Какое, к черту, здоровье, если вон трое в ряд сидят у плинтуса и сами подняться не могут, а на руках и ногах трофические язвы от инъекций!

– Ты что, в ноги колешься? Зачем? – спрашивает Аля худенькую блондинку Катьку. Черты лица у Катьки точеные, но лицо красное, как обожженный кирпич.

– Начнешь – сама поймешь зачем, – хрипло бросает она в ответ.

– Лен, ты этот халат купила где? – боднув воздух подбородком, спрашивает «зеленая Шанель». Этот вопрос она уже задавала мне раз пять.

– В Караганде, – отвечаю, противореча ранее данным показаниям, согласно которым кашемировый халат был приобретен в Saks Fifth Avenue. Я сегодня раздражена, но это ни на что не влияет, новая версия устраивает «Шанель» не меньше старой, судя по ее удовлетворенному «а-а-а…». Она опускает голову, затягивается, отхлебывает чай по-кащенски и впадает временно в нирвану.

Даю отлуп попрошайке сигарет Елизавете Борисовне, представлявшейся несчастной старушкой, которую обобрали и запихнули в дурку родственники. За пару недель прояснилось: старушка, оказывается, года три назад по пьяни переписала свою квартиру на любовника, родственники или дети с ним судятся и доказывают старухину невменяемость.

– Елизавета Борисовна, что вы клянчите? Сортир помойте, вам сигарет дадут.

– Я мыла.

– Еще раз помойте, если сигареты нужны.

– Ты же мне раньше давала.

– Раньше давала, а теперь кончились.

– И что, не дашь больше? Тогда оставь покурить.

Это Ноздрев. «Не хочешь коня, купи шарманку… Ну, дай мне, по крайней мере, влепить тебе одну маленькую безешку».

«Разведчице» Марианне, судя по всему, принесли голубые шорты, и не только их. Она летает по отделению в розовых легинсах и в коротком развевающемся шелковом кимоно с замысловатым принтом бирюзового, желтого и ярко-розового цветов. Еще один несчастный персонаж: полное одиночество, отверженность из-за крайней асоциальности, которая трансформировалась в манию величия, необходимую ей для сохранения веры в собственное бытие. Она суетлива, нервно кружит по коридору, ко всем пристает, командует, одергивает и тут же уносится прочь по коридору, хлопая крыльями пестрого кимоно. Почему-то сегодня только ее, одну ее из всех остальных, мне действительно жалко. В ней не убита мысль, не атрофированы чувства, она – не «зеленая Шанель». Хуже или лучше – не мне судить, но видно, что она себя ест поедом, страдает, она хорошо видит и понимает развилки своего возможного будущего, думает о них и гонит мысли об этом будущем, потому что оно страшно. Забвение реальности, затухание разума – это не мука. Мука – это несовместимость причуд разума с реальностью вокруг. Поэтому мне очень жалко Марианну.

В сумраке коридора бродит – туда-сюда, туда-сюда – девушка с мрачным лицом, с валиком жира на месте талии и круглым плотным животом. Серо-серебристое коктейльное платье, поразившее меня накануне, сменилось белым с черными цветами и красными кантиками по вырезу и проймам. Платье, понятное дело, снова мини, снова без рукавов; место, где должна быть талия, перетянуто широким резиновым поясом. «Так это та же самая, что днями назад снесла раковину в ванной! – прозреваю я. – Та самая, которую трое суток назад вязали санитары, волоча по полу в задранном халате, под которым колыхались толстые ляжки цвета непропеченного теста».

Зачем мне такое изобилие персонажей? Это сколько романов, рассказов придется написать, чтобы всех их расселить? Сопереживать им бессмысленно, винить их в чем-то, как это делала «Хармс», – тоже.

Они вне смысла. Вне вины. Это даже не Гоголь и не Салтыков-Щедрин. Это – последний кадр из фильма Звягинцева «Елена», который мне особенно и не нравится, но последний кадр потрясает: годовалый малыш, блестя озорными глазками, ползает по одеялу. Он не ведает и вряд ли имеет хоть какие-то шансы узнать или понять, что рожден от родителей, не способных ни воспитывать детей, ни работать, ни думать. Только пить пиво и плевать семечками с балкона, пока пиво и семечки им покупают другие. Малыш, чья судьба – быть вне – предопределена.

Хватит засорять язык, хватит писать «ща», «чё», «ваще» и «блин», – а ведь еще вчера это казалось и короче и выразительней. Так нельзя. Хватит вживаться в мир девятого отделения, принимая его уже как свой. Я же в первые дни была от него совершенно отстранена, говорила себе, что я просто смотрю кино. Потом был период вживания в этом мир, решением суда ставший моей средой обитания. Что-то я слишком сильно в него вжилась, стало сносить фильтры и барьеры. Надо снова вспомнить, что это кино. Мое окно наизнанку – разве это не экран? Я смотрю сквозь него то на мир, мне сейчас не доступный, то на приключения персонажей в коридорах и палатах, где меня нет. На приключения множества персонажей, и у каждого – своя жизнь. Смотрю фильм тяжелый, местами ужасный, чаще просто скучный, я смотрю его нередко через силу, но смотрю, раз уж так получилось. Кто сказал, что надо непременно проживать все происходящее на экране, обязательно сопереживать персонажам? А я проживаю, сопереживаю…

Я никогда не умела отстраняться в кино от происходящего на экране. Даже и не хотела. Я любила и плакала вместе с героиней, прятала лицо в ладони, когда кого-то на экране мучили, сжималась в комочек от ужаса, когда «его» – меня? – вели на казнь. Это мои личные трудности, может быть, даже болезнь, с которой я и расставаться не желала. Зачем смотреть кино, если не сопереживать? Оставьте мне мою болезнь, оставьте…. Я только что не шепчу эти слова, настолько точно они передают мое отношение к кино. Благодаря ему я проживала по нескольку жизней каждый год. Правда, в последние годы хожу все реже – не вижу, кому там можно сопереживать. А желание сопереживать удивительным героям осталось. Мы все цепляемся за свою болезнь. Удивительная мысль, разве нет?! Мы все не хотим расставаться с какими-то состояниями, эмоциями, каждый со своими. Не надо погружаться в рефлексии. Кино так кино. Я приваливаюсь спиной к подушке, стоящей вертикально на раскаленной батарее, открываю ноут. На экране появляется заголовок рассказа: «Признание лохушки».

Часа два ушло на первый вариант текста. Как мне было хорошо в том мире удивительных героев! В мире Ингрид Бергман и Джона Малковича. Я не видела, как ставят капельницы Галине и ее коньячной подруге, не слышала, как шваркают бидонами, как кричат в коридоре на Алю, а та жалуется, что тележку она докатила, а бидон поднять не может. Я не чувствовала запахов столовой, хлорки, я была в кино. Надо пройтись, вернуться к реальности. Так я же только что убеждала себя, что это не реальность, а именно кино, разве нет?

Стукачка Галина отправилась в домашний отпуск до субботы. Домашний отпуск – это только для блатных. Иногда депрессивных тоже отпускают. Кстати, когда они возвращаются, как правило, им только хуже. А Галине-стукачке хуже не будет, у нее крепкая нервная система, это совершенно очевидно. Кстати, может, она и не стукачка? Может, у нее просто словесный понос? К чему мне о ней вообще думать? Главное ведь, что в ближайшие две или три ночи в нашей палате не будет храпа. Зато теперь ее коньячная подруга приняла эстафету стука. Делает она это не изобретательно, ее «целевая группа» – те, которые проще и ей более понятны. Она приваживает к нашей палате всех святых и нищих, одаривая их дешевыми кексами, карамелью и картофельными чипсами и расспрашивая их обо всем подряд. Зачем ей это? Однако в палате полный срач. Ласково говорю с коньячной подругой строгим голосом…

Выстраиваю в тумбочном ящике аккуратную шеренгу тюбиков крема, прячу – не скажу куда – флэшку и кусачки для ногтей, а еще две контрабандные пачки сигарет, пронесенных сыном. Сигареты – это наименьшее зло, по-человечески понятное шмонающему тумбочку медперсоналу. А вот кусачки для ногтей, маникюрные ножницы, не говоря уже о флэшках…

Около полудня приходит сын.

– Мам, приготовил тебе креветки с рисом на воке…

– А где имбирь взял? Или без?

– Как это «без»? И лук-шалот, и чили перец, и имбирь, все как положено!

Мы смотрим друг другу в глаза и смеемся. Склоняемся над чертежами – у нас идет своим ходом очередной проект, перепланировка и дизайн, и никто откладывать его не собирается. Обсуждаем размеры и пропорции стола, для которого сын взялся сделать сам царгу, или «гештальт» за оставшиеся четыре дня в Москве из старого щербатого бруса, отодранного от стен. На этот винтажный деревянный «гештальт» положим столешницу из толстого стекла. Будет стильно – на этот раз мы делаем квартиру в стиле лофт.

– Как себя чувствуешь, мамсик? Выглядишь вполне, должен сказать.

– У меня опять начались нарушения равновесия, понятно, что от духоты и отсутствия движения. Нервные корешки в плечах снова зажались.

– Врачам, конечно, об этом бесполезно говорить, да? Или ты не хочешь в принципе?

– Да нет, какой принцип… Сегодня был обход, меня спрашивают: «Жалобы есть?» Говорю: «Есть». Они: «На что?», я в ответ: «На все».

– Нет, я серьезно.

– И я серьезно.

– Мамсик, нарываешься?

– Чунь, – так мы с рождения звали сына, – я не могу стать не самой собой. Поступки девочки-отличницы из пионерлагеря – это я могу. Но естество-то наружу лезет.

Мы снова смеемся.

– Так что у тебя болит, мам, можешь сказать?

– Шея и плечи. Они покивали, сказали, что отправят на физиотерапию. Но сам прикинь, кто это меня одну будет водить в другой корпус, ждать там и конвоировать обратно? Зато принесли вечером свечку.

– Вас что, даже проктолог смотрит? Без этого психическую вменяемость никак не установить?

– Нет, гинеколог…

– Мама, не пользуйся свечкой! Это прослушка!

Мы с Юркой покатываемся со смеху, снова сидя в тамбуре между внутренней и внешней железными дверями. Мимо нас снова шныряет медперсонал: то несут белье и наши личные дела, то заносят бидоны и боксы с нашим обедом. Нас оглядывают с неодобрением, а Ханжеский Прах – даже смотреть не в силах. На ее лице написано раздражение, граничащее с ненавистью. Сын утирает слезы, выступившие на глазах от хохота…

Вечером разговариваю по телефону сначала с лондонским адвокатом, потом с редактором, затем с московским адвокатом. За полчаса до окончания телефонного времени – звонок сына.

– У вас что, антракт? Что звонишь? – спрашиваю. Месяц назад, готовясь к приезду сына, купила два билета в театр Фоменко. Куда он дел второй, спрашивать не хочется.

– Нет, мам, спектакль кончился. Жалко, короткий… Это полный улет! – Чуня смотрел спектакль «Он был титулярный советник». Сын ржет в трубку, рассказывая, что спектакль невероятный, а главный герой – сумасшедший, понятное дело – загримирован под Путина.

– Ха! – кричу я на всю курилку. – Все ясно! Мы с папсиком за пару недель до больницы смотрели у Фоменко «Безумная из Шайо». Там три сумасшедших старухи переустраивают мир гораздо разумнее, чем государственные бюрократы и банкиры. Это же правда жизни, как я теперь понимаю! Но мне, видимо, было мало, и я купила для нас с тобой билеты именно на «Записки сумасшедшего»! Чего ж удивляться, что наступили такие кошмарные последствия?

В этом нет ничего, абсолютно ничего смешного, и мне самой ясно, что мне – и сыну, впрочем, тоже, видимо, – просто нужен повод для разрядки, нужно чувствовать, что я все та же, что я вижу смешное в любых обстоятельствах, если они смешны, что моя самоирония, которой я так горжусь, при мне. Мне нужно это, и я пытаюсь острить, мы с сыном пытаемся острить, и нам – в данный момент – даже кажется, что нам смешно. Точнее, нам просто смешно.

– А вся шестая палата низко кланяется тебя за креветки на воке, – продолжаю я в том же духе.

– Пжалста, пжалста… Завтра курочку на гриле принести или вырезку пожарить?

– Чуня, будь проще, и люди к тебе потянутся. Давай денек ты не приедешь, у меня еще есть еда… Гречневая каша есть, квашеная капуста, опять же. Приходи в субботу с курочкой, а главное, воды принеси, кончается. И чистую футболку. Да, у меня двое трусов увели.

– Зачем им твои трусы, они же X-small?

– Чунь, оставляю за тобой право прийти и получить ответ на этот вопрос.

– Мамсик, будь проще, и люди к тебе потянутся. А папа звонил?

– Он третий день не выходит на связь в условленное время.

– Мам, он, по-моему, очень подавлен. Больше тебя переживает, точнее – вместо тебя.

Звоню мужу в Вашингтон. Нет ответа. Второй раз, третий. Оставляю сообщение: «Коль, тут медперсонал беспокоится, не пошел ли ты топиться. Имей в виду, в Америке таких дурок, как в России, нет и лечить тебя будет некому, прикинь сам». Минут через пять набираю снова.

– Алле?

– Коль, ты третий день на связь не выходишь! Чуня уже опасается за твое душевное равновесие, по его мнению, утраченное…

– Да ничего подобного, у меня все в порядке. Я газон кошу, траву подкармливаю, телефона не слышал, – отвечает муж, а я понимаю, что моя шутка – мимо, что у него свои барьеры и фильтры реальности, они не дают ему впускать в сознание все «пятьдесят оттенков» серого, мохнато-липкого абсурда моей творческой командировки. Для него это даже не кино, он не рвется представлять себе происходящее на экране, поэтому и реакция участника этого хеппенинга его не веселит.

Вечером вижу, что мытье сортира стало предметом конкуренции. Фактически я создала ее своими собственными руками: барышням открылась истина, они узрели, наконец, связь между мытьем унитазов и сигаретами. Им стало завидно, что некоторые по полчаса стоят в вымытом сортире у окна, курят и смеются, а главное – имеют законное право держать за дверью толпы страждущих. Мойщики сортиров стали элитой.

Что важнее: сигареты, воздух или опьянение властью? Над этим вопросом я не задумываюсь, интереснее другое: медперсонал приветствует возникшую конкуренцию. Неотчетливая социальная неприязнь к шестой палате, которая монополизировала мытье сортира вместе со свежим воздухом и кипятком, – важнее качественно вымытых сортиров. Не беда, если их помоет популяция из «надзорок», оставив на полу волосы и ошметки сигаретных пачек. Зато они и права качать не будут. Тут даже комментировать нечего… Лучше идти за кипятком и получить его, невзирая на то что мне не дали помыть сортир. Получаю, невзирая, и пью чай с законным удовольствием!

– Оль, – обращаюсь я к подружке с соседней кровати, которая укладывается спать. – У нас и день сурка, и ночь сурка.

– Ага, – отвечает мне Оля, зевая. – Пошли, чаю еще выпьем?

Мы с Ольгой полночи то ложимся в кровать, то принимаемся бродить по коридору. День сурка, ночь сурка… То же самое было и три дня назад, и пять. В палате храп и духота, ноги дамы-теолога неизменно воняют.

В «салоне» – наркоши, которые засыпают лишь под утро. Во второй, в «надзорке», – всхлипы и мычания… В сестринской – громкоголосое чаепитие с тортами. С потолка «салона» осыпаются кусочки штукатурки, крошечные тусклые плафоны покрыты коричневым налетом никотина, на недавно вымытом полу уже комки волос и ошметки сигаретных пачек. Окно, похоже, задремало, оно не замечает, что в салоне опять грязно, потому что замечать незачем.

В палате соседка-депрессняк – унылая пианистка, накануне жевавшая банан, шоколад и еще что-то, – сидит за столом при свете ночника. Мечет в рот из двух рук. Одна рука достает из пакета картофельные чипсы, вторая вытягивает из коробки профитроли, один за другим…

Сегодня четверг, и это означает лишь, что утром на завтрак будет водянистое картофельное пюре с селедкой.

И доволен неспроста, что родился без хвоста…

День откровений был вчера. Сегодня наступил день абсурда. Окно, похоже, тоже включилось в игру с моей психикой. Оно поворачивает ко мне реальность девятого отделения все новыми гранями, оно забавляется моей реакцией, оно иногда даже пугает меня. Уже почти три недели оно разговаривает со мной, рассказывает житейские истории, объясняет и обсуждает их. Оно помогает мне выжить, осмыслить реальность. Это оно провоцировало меня, смешивая реальности, и тем спасло от тупого оцепенения, расшевелило, обострило ум и чувства, а теперь наблюдает и забавляется. Оно играет со мной в свои сумасшедшие игры, пользуясь тем, что все во мне – тело и чувства – из-за нехватки полезной работы переключилось на креатив. Креатив прет, по-моему, даже из пяток, а окно наслаждается возможностью свести меня с ума.

В «салоне» подходит ко мне «разведчица» Марианна. Говорить с ней не о чем и ни к чему, а хамить и осаживать нездоровых людей негоже…

– Девушка, тебя как звать?

– Лена.

– Ага, я так и думала. Тут все полные уроды… Сегодня говорят «я Маня», завтра – «Саня», а послезавтра – «П. да Иванна»… Не знаешь, где моя помада? Не ты заныкала? – взгляд становится агрессивно-подозрительный.

– Я не пользуюсь косметикой.

– А я пользуюсь, – собеседница мгновенно переключается на утверждение собственной самости. – А почему ты не пользуешься?

– Из принципа.

– А я из принципа пользуюсь! Именно здесь.

– У всех разные принципы.

– Согласились, – удовлетворенно отвечает одинокая, разноцветная, разноперая птица. Ее самость подтверждена, ей можно лететь, каркая, дальше, она уже понеслась из «салона» в коридор… На пороге задерживается: – Слышь… Возьми мои тюбики с кремами. Можешь даже пользоваться, очень рекомендую, они особенные, – дальше следует речитатив, который я пропускаю мимо ушей. Звучит заключительный аккорд: – Спрячь у себя в тумбочке, я потом заберу.

– Не вопрос. Не забудь, кому отдала, – глупого вопроса, зачем ей нужно прятать свои кремы в моей тумбочке, я не задаю.

– Склерозом не страдаю. А как твоя фамилия?

– Котова.

– А зовут как?..

Через некоторое время, кружа по коридору в суетливой нервозности, она забегает к нам в шестую палату.

– Ты за кремами? – спрашиваю.

– Не приставай… Девушки, это шестая? Кто из вас взял мои крема? Один – фисташковый, другой – фруктовая эмульсия… – снова нескончаемый речитатив. – Это была девушка, которая очень неплохо говорит по-английски. Это кто?

– Держи, – не поднимаясь с кровати, протягиваю ее тюбики.

– Ага… Мне только на кончик пальца. На, спрячь обратно.

Пропускаю завтрак из водянистого пюре с селедкой, работаю, не отрываясь, часа два. Правлю рассказ, написанный накануне. Полдень, однако. Можно и в «салон» за новыми впечатлениями прошвырнуться. Отоспавшись после завтрака, как раз выползли наркоши, а ночью они гуляли по нашему бродвею-коридору и торчали в салоне, держа сигареты на отлете…

– Как спала? – спрашиваю высокую блондинку c ногами «от шеи» и одутловатым пастозным лицом, похожим на плохо промытую губку.

– Я ваще не спала.

– А во сне что видела?

Отсутствие последовательности в моих словах тут никого не смутит, и издевку в моем вопросе заметил бы лишь человек разумный. «А что есть разум?» – тут же подбрасывает мне вопрос окно, прижимаясь к моему плечу щекой. Вопрос не праздный. Действительно, этого никто сказать не в состоянии. Духота, здешние персонажи и их реальность, картины другой реальности, другого кино, что разматывают сюжеты рассказов, возникающие в моем воображении… Все это взвинчивает, сводит с ума. Я всего лишь задала вопрос, я не издевалась над пастозной блондинкой. Мне нужно проникнуть в тайники образов и голосов, живущих в ее голове.

– Лечу в яму, но, представляешь? Лечу-то наверх…

Хорошо это представляю. У девушки лексикон небогатый, представлять надо самой.

Яма, судя по отсутствию трагизма на ее лице, не черная. Представляю яму… темно-голубую, глубокого оттенка, каким бывает небо над океаном в предзакатные часы. Кто сказал, что ямы непременно должны вести вниз? Яма, уводящая вверх, – это понятно.

Ее тело летит, крутится волчком, а голубизна ямы пронзает его ощущениями, непременно темно-голубыми, мерцающими зеленой искоркой… Искры, впиваясь в тело, вместо боли вызывают истому, неразрешимую, неудовлетворенную… Нет и не может быть катарсиса, есть только полет, темно-голубой полет. Все вверх и вверх в поисках разрешения… Тело уже заполнилось до предела зелено-золотыми искрами, они поднимают его еще выше, блондинка кружится в поиске разрешения, которое рядом, совсем близко… Вот-вот, еще один темно-синий виток, еще выше… А что потом? А ничего.

Два звонка. Санитары сажают женщину в куртке, халате и ботах. Остановившийся взгляд полон страха, на глазах у новенькой слезы… Я представляю, что она видит стены, зыбкие, как волны кривых зеркал, и сквозь волнистые стены к ней тянутся руки призраков в саванах… Это белые халаты, нет, это саваны… впрочем… какая разница…. Кругом ночь. Когда ей вкатят укол, страх уйдет, останется тьма, смысл сменится бесконечностью, сулящей, однако, забвение.

Однако время обеда. Мой любимый гороховый суп, на второе полусырая курица в осклизлой коже и непроваренная псевдотушеная капуста. Вместо второго съедаю два огурца, квашеную капусту и пучок зеленого лука с хлебом. Возвращаюсь в палату. Не знаю, придет ли Чуня сегодня, но нет тоски, значит, придет завтра. Вообще, все не трагично, отнюдь, просто мерзкие три года и еще год, наверное, а может, даже чуть больше. Но это же не вся жизнь, правда?

Сегодня снова дежурит та самая медсестра, что шмонала наши тумбочки на предмет неучтенных яблок, что с наслаждением предлагала просто полежать, когда не спится. Та, которую зовут «эсэсовкой»: ее шмоны самые беспощадные, самые изощренные. Иногда она кажется неодушевленной, настолько не реагирует на слова. Но если присмотреться, она совершенно адекватная, с хорошим чувством юмора женщина. Да, зачерствела от долгого общения с человеческим материалом, существующим вне, за гранью. Но никакая она не «эсэсовка», разве что фигура крепкая у этой пышной блондинки с сердитым прищуром и с мужским разворотом плеч. Разве что чем-то она напоминает валькирию. Но зовут ее не Валькирия, а Лариса, и IQ у нее на порядок выше, чем у бабушки со стальными зубами. У той потребность произносить слова от скуки, а у Ларисы – потребность в общении, желательно качественном, которое она ценит. Потребность, подавленная рассудком из-за невозможности ее удовлетворить, привычка видеть перед собой человеческий материал, а не людей, с которыми можно общаться. Кстати, она всегда пропускала мимо ушей матерщину «Хармса», мне даже казалось, что Ксюха – умная и сильная девка – ей была симпатична. Сейчас перед ней я – определенно, особь, способная к общению, и ей это по сердцу.

Медсестра оценила нашу с ней борьбу, которая продолжалась три смены ее дежурств. Борьба выражалась в особенных взглядах с обеих сторон и была приправлена ее злобными окриками и моим напускным смирением, все притворство которого она отлично понимала. В итоге установлен паритет по понятиям, не лишенный взаимного уважения, которое мы обе скрываем от остальных. Мы обе не упускаем случая ввернуть шпильку, поддеть друг друга намеками, и это радует нас обеих. Мне нравятся ее глаза с лукавым прищуром, ее иронично-циничное, без иллюзий отношение к окружающей реальности, ее удовольствие от собственной игры и способность оценить игру другого. Вообще Лариса Вадимовна нравится мне с каждой сменой все больше. Да, орет. Да, лютует. Напоказ. И дело не только в том, что работа у нее такая. Это еще и от скуки, может быть, даже от тоски, работа же донельзя тоскливая для человека, в котором еще бьется потребность в радости. Зато в ней нет припомаженного стервозного иезуитства, как у завотделением, нет злобного лицемерия, как у Ханжеского Праха. Она эмоционально чище их, она просто беззлобно играет!

Лариса проходит мимо нашей палаты, лишь бросая взгляд на меня через стеклянную дверь, а я понимаю, что пришел сын. Выхожу в коридор, прихватив сумку с грязными судками и блокнот.

– Сын?

– Пойдешь?

– Потому и вышла, чтобы вам не кричать.

– Ага… А что, у вас все спят? – Лариса не привыкла к тому, что кто-то может с кем-то считаться.

– Ну да… – отвечаю я, глядя ей в глаза, мы обе прячем улыбку.

– Открываю? – она кивает на дверь.

Снова сидим с Юркой в тамбуре, снова смеемся, нам хорошо. Снова мимо ходят младшие сестры, среди них и Ханжеский Прах. Они источают такие флюиды ненависти ко мне, что они отчетливо слышны сыну. От этого мы хохочем еще больше. Лариса проходит через тамбур, старательно не замечая, что я говорю по Юркиному телефону. Десятью днями раньше это бы привело к запрету на посещения. Теперь она уже не может, да и не хочет этого делать. Паритет – он и в дурке паритет.

Возвращаюсь в отделение, иду по коридору, пою себе под нос:

– И доволен неспроста, что родился без хвоста!

Медперсонал провожает меня ясно какими взглядами.

– Ох, Лена! – снова, как и накануне, вздыхает моя любимая соседка по палате, Нина, похожая на Джоконду.

В этом «ох, Лена» я слышу такой здравый смысл, такую иронию, что мне становится радостно. Когда я выхожу из палаты и Нина налетает на меня из-за угла, тыкает пальцами мне в ребра с возгласом «У-у-у-у-у», я верю, что она точно пошла на поправку: совершенно нормальный поступок человека, осатаневшего от безделья, скотского обращения, духоты, храпа, несъедобной пищи, и открытого любым доступным развлечениям! Вспоминаю, как к концу первой недели я сказала ей, что она похожа на Джоконду, услышав в ответ: «А кто это?», после чего я в ужасе поставила крест на общении с ней. Это было неправильно, Нина – душевная, милая барышня, с тоской в глазах, выразительной и глубокой, невероятно глубокой. Она просто не может выразить свои чувства словами. К сожалению, это значит, и мыслями. Но она слышит! У нее тонкий слух. Слышит чужую боль, слышит подтексты, не всегда понимая их, но вслушиваясь от этого еще внимательнее. У нас появились темы для разговора, она любит, когда я что-то рассказываю ей, а когда я сижу на койке, уткнувшись в ноут, иногда подходит и просит, чтобы я с ней поговорила. Мы разговариваем, я стараюсь иногда не слушать Нину – просто чтобы не возражать ей, не обидеть, но иногда возражаю, мы спорим, нам вместе не скучно и не противно, даже интересно. Это моя деградация или ее выздоровление?

Хотя… Ангел Аля тоже слышала и впитывала целую неделю, а потом снова погрузилась во тьму забвения. Это же проще, чем искать подпорки внутри себя. Размышляю об этом, стоя у зарешеченного окна «салона».

– …а второго кота звали Тихон, он был еще умнее Лимона, – бубнит за моей спиной коньячная подруга Галины, а я прижимаюсь к окну.

Снег между черных сугробов местами испещрен черными воронками, а местами он белый и отбрасывает отблески закатного солнца. Как я люблю закат ранней весной! Уже писала, кажется. Сквозь стекло ощущаю холод и свежесть снега, несмотря на то что он пропитан газами, осадками мазута и прочим дерьмом. Представляю себе его шероховатость, если прижаться к нему щекой…

– …Слышу, телефон где-то пикает, я в доме одна… глюки… тюк, еще раз, тюк… а это кот лапой на телефон жмет!

Впервые вижу, что деревья под нашим окном, – это березы. Они казались серыми, грязными, совершенно не березами… Солнце высветило серо-серебристую кору с черными потеками, я поражаюсь, какие кривые у них ветки и как мощно и извилисто каждая ветка тянется к небу, к солнцу одной ей известным путем…

– …а дочь спит, а он ей по лицу так лапой «тынь!», представляете? А мы пошли в магазин, а я-то в толстовке, а она-то в норке и брюликах…

Как это получается, что стволы и ветки кривые, а тени от них на снегу совершенно прямые? Тени в точности такие же, как от корабельных сосен на Байкале, от кипарисов на Лазурном Берегу?!

– …а продавщица мне: «Это ваша домработница?» Но еще прикольнее история о том, как они вдвоем украли и сожрали под домом замороженную курицу в целлофане…

Едет машина «скорой помощи». Странно, почему она такая чистая, кругом же лужи? По проезжей части идут двое мужиков, с виду санитары, неспешно, вразвалку, явно смеются над чем-то…

– …а кто знает, куда делись мои черные стринги? Утром еще были…

Чертовщина, наваждение: березы-то совершенно прямые, потому и тени прямые!

– Вот именно, – шепчет мне окно, – березы совершенно прямые. Помнишь наш вчерашний разговор про Алю? Видишь теперь, что кривы только ветки, которым эти березы дали жизнь…

Кофе в постель и ангел на белой балюстраде

«…и метеомагнитные бури. Будьте осторожны, берегите свое здоровье», – слышу я в телевизоре, когда в семь утра бегу, заспанная, по коридору в туалет. Возвращаюсь с мыслью немедленно начать делать йогу, но вместо этого плюхаюсь в постель прямо в кашемировом халате и блаженствую от ощущения тепла в выстуженной за ночь палате: смирилась шестая с открытой фрамугой в течение всей ночи.

– Девочки, кипяток!

– Ой, возьмите на меня, – ворчу я, все еще не стряхнув окончательно дрему.

– Котова, да взяли мы твою кружку уже! Как мы о тебе забудем!

– Ни фига себе, кофе в постель!

– Да уж, Котова, вот так мы о тебе заботимся!

– А чего это вы так уж обо мне заботитесь?

– Да ты ж у нас тут вроде пахана, Котова. Ты у нас в авторитете!

Это произносит «стукачка» Галина, она несет мою пластиковую кружку, полную кипятка. Никакая она не стукачка, по крайней мере по призванию, у нее просто словесный понос, как сказано, а еще ей надо как-то приспосабливаться и выживать по законам, установленным нашей стервой-завотделением. Ей надо получать, в конце концов, свой кипяток! В том числе и для того, чтобы делиться со мной, кстати. Ну, расскажет она алчущему информации медперсоналу о том, как Котовой тревожно, как она ругает врачей… Или не ругает врачей, а просто матерится… Или не матерится, а кувыркается вызывающе на своем коврике. И что? Какой конкретный вред от этих рассказов? Что она может сообщить обо мне нового бабушке со стальными зубами?

– Девчонки, кто хочет черный шоколад? У меня остался, – я вытаскиваю из тумбочки плитку шоколада.

– Да кто ж откажется? – ворчит Оля с соседней койки. – Черный шоколад с кофе в семь утра!

В палату входит санитарка: «Эт-та что тут происходит, а?!»

– Курорт, – объявляю я. – Кофе в постель с черным шоколадом с утра пораньше. Полный декаданс. Думаю уже, а не полежать ли мне тут подольше?

Санитарка ржет.

Какая йога после кофе с шоколадом в постели? Только покурить. В кашемировом халате, конечно.

– Я стихи написала о тебе, – сообщает мне доверительно «разведчица» Марианна, которую теперь я зову «птица феникс». – Дьявол носит «Прада», как стилет каблук. С легкой балюстрады ангел целит лук…

– Круто, – со смутными ощущениями отвечаю я.

– Это о тебе! С тобой, Леночка, мне все ясно. Мы одной крови… Ты просто неугодна определенным структурам, вот они тебя и закрыли. Будем стоять спина к спине. Мы с ними разберемся.

Свят, свят, свят… «Я дам вам парабеллум…» Спешу отойти от нашей разноперой птицы, смутные ощущения кристаллизуются в опаску заразиться.

В коридоре какая-то, пока мною еще не опознанная, новенькая бьется в припадке эпилепсии на полу. Кругом крики больных: «Сестры, где медсестра?! Помогите!» Только что заступившая на смену дежурная медсестра хладнокровно меняет в кабинете тонкий элегантный серо-розовый свитер на белый халат.

Смотрю на лежащую на полу новенькую и понимаю, что медсестра боковым зрением отфиксировала, что пены на губах нет, больная ничего не закусывает, не бьется головой о стены, а пол из линолеума. Нет причин не натянуть халат без спешки. А если бежать сломя голову на каждый крик «помогите», то и с ума можно сойти.

Что, собственно, я хочу сказать? Нельзя мне представлять темно-синие ямы, ведущие вверх. Нельзя исследовать бесконечность тьмы, сулящей забвение… Нельзя пялиться на снег, думая о березах, корабельных соснах и кипарисах. Думать можно только о том, как не выйти отсюда инвалидом. «Творческая командировка» начинает давать побочные эффекты. Весеннее обострение сносит фильтры, барьеры и заборчики, я начинаю терять дистанцию. Стоп!!! По тормозам!

Так, писать нельзя. Нервно жрать – тем более. Кофе в постель с черным шоколадом, да еще в кашемировом халате, – чума! На улицу не пускают, сегодня ко мне никто не придет. Вместо этого с высокой вероятностью лечащий, то бишь «наблюдающий» врач, которая опять, черт ее побери, дежурит в субботу, вызовет меня для разговора «по душам».

Ей нельзя показывать, в какой астрал я вчера ушла. Она не должна прочесть на моем лице ничего про темно-голубые, уходящие вверх ямы, про острые зеленые искры, пронизывающие устремленные вверх, закрученные скоростью тела. Эдак можно и до комиссии не дотянуть. «Я сошла с ума, какая досада», как говорила Раневская…

Чем бы мне заняться?

Может, немецкой грамматикой?

А что, если это тоже признак душевного нездоровья?

Ха! Жизнь посылает искушения, испытания и лекарства, главное – способность отличать первое от второго и третьего. Пришла английская редактура романа «Легко!», которую я, накрывшись одеялом с головой, успеваю скачать за пару минут, засунув в ноут контрабандно пронесенный модем.

Ха! Читать и вносить правки в простую, упругую, заземленную мелодраму, в умеренных дозах интеллектуальную, – это то, что доктор прописал! Да еще на английском. Да еще улучшенную профи-редактором. Здорово, Жучка, мы всех обманули?

А редактор, кстати, непростой, по крайней мере полностью нормальным его назвать точно нельзя. Какие кренделя он выписывал в своей жизни! И рассказал о них мне, практически первой встречной, всего за три дня нашего общения. Мне надоедает читать редактуру, я закидываю руки за голову, думаю о… назовем его, скажем… Брайан. Простое ирландское имя парня с непростой жизнью. Можно сказать, с жизнью, вывихнутой его собственной психикой. Зачем, зачем я снова позволяю себе размышлять над гранями психических норм? В этом рассказе о Брайане нельзя пускаться в размышления. Только события, дурная бесконечность событий, сложившаяся в жизнь, в судьбу.

Два дня выходных занималась рассказом «Дурная бесконечность». Только в психушке мог получиться такой скупой и точный рассказ о Брайане, о его сумасшествии, о его сумасшедшей жизни, которой он вполне доволен.

В понедельник началась движуха среди врачей, означающая, что меня, скорее всего, готовят к выписке.

– Вы уверены, что хотите выписаться побыстрей? – спрашивает меня «наблюдающий» врач.

– На неделю раньше? Уверена.

– А зачем? Выйдете, следствие начнет вас кошмарить. Может, лучше тут побыть, отдохнуть, сил набраться?

– У меня жизнь одна, и лишняя неделя, потраченная на больницу, мне, правда, не нужна.

– Вы уверены, что у вас есть силы бороться дальше?

– У меня нет альтернативы.

– Но может быть, вас все же подлечить?

– От чего?

– Уверены?

– Уверена, – разговор начинает идти по кругу… – Моя творческая командировка себя исчерпала. Уже все, что можно было, я отсюда вынесла.

– Тогда настраивайтесь на новый этап.

Разговор происходит не в кабинете, а в зале для свиданий. Я впервые рассматриваю своего врача. Остроносая, с мелкими чертами лица, еще вполне молодая, лет, наверное, тридцать пять. Смешные веснушки, рыжие волосы, короткая стрижка. Разговаривая со мной, Оксана Валентиновна – так ее зовут – рассматривает двух хомячков в клетках. Видимо, они нужны в зале свиданий для психологического умиротворения больных. Открывает клетку, сажает хомячка на руку, играет с его коготками, чешет за ушками…

– Вы любите животных? – неожиданный вопрос.

– Не так чтобы очень, – осторожно отвечаю я.

– А у меня дома две кошки, два хомячка и еще попугай. А у вас дома нет животных?

– Нет.

– Вы же одна живете! Разве не хочется прийти домой, а там теплое, живое существо?

– Не знаю, не задумывалась.

– А я знаю. Это очень хорошо.

– А вы тоже живете одна?

– Да. Мне никто не нужен. У меня есть больные, домой я прихожу без сил. Сажусь на диван, беру своего Федечку – это хомячок – за ушками глажу, глазки рассматриваю, и вся усталость уходит… Не представляю себе, как можно жить одной и не иметь дома таких теплых, любимых зверушек.

Не представляю себе, как, должно быть, тоскливо Оксане Валентиновне в ее тридцать пять лет, с ее рыжими веснушками и острым вздернутым носиком по вечерам одной. Она смотрит на меня и все тискает хомячка, целует его в лобик, а мне так неуютно от этого. Оксана Валентиновна называет этого хомячка Зюзя. Дома – Федечка, на работе – Зюзя. Мне не понять ее чувств, я вижу только одиночество этой Оксаны, кандидата наук, которая и одинока-то, скорее всего, потому, что не считает нужным хоть как-то подстраиваться под мужчин, зато профессионально выносит им мозги. Ей точно известны границы нормального и ненормального, мужчины, да и все мы, прочие, видны ей как на ладони. Наверное, мы не сложнее для нее, чем хомячки, и с хомячками-мужчинами ей менее тепло, чем просто с хомячками.

– Правда, он милый?

От неожиданности я даже вздрагиваю. Это она о ком? Господи, о хомячке, конечно. Точно такие же интонации, когда подруги задавали мне этот же самый вопрос, показывая фотографию «милого».

– Кто?

– Хомячок. Зюзя. Это я его так назвала.

– Ну да, очень занятный. Смотрите, как он глазки жмурит, когда вы его за ушками чешете. Прелесть просто! – Я еще не знаю, что этот разговор обернется записью в заключении судебно-психиатрической экспертизы о том, что у меня повышенная зависимость от оценок других людей и желание казаться лучше, чем я есть на самом деле. Не простила мне Оксана Валентиновна Зюзю.

Между тем дел-то невпроворот! Нельзя ведь сказать, сколько у меня будет хотя бы относительно спокойного времени после выхода! Возможно, нисколько. Читаю английскую редактуру и хохочу, будто вижу текст впервые, – столько великолепных сленговых шуточек внедрил в мой текст редактор. Это я о романе «Легко!», который по-английски теперь называется Easy. Дойдя до последних глав, вижу, что редактор вошел в раж настолько, что поменял концовку. В моем исполнении это был ироничный фарс, а он довел его до натуралистической, почти графической жести. Взял, гад, и сжег в машине главную героиню! Совсем спятил мужик, я пишу ему гневное письмо, что это роман не для крутых пацанов, а для женщин, а читательницы женских романов не любят жести. Дописав и скинув письмо на флэшку, чтобы отправил завтра адвокат, возвращаюсь к рассказу «Дурная бесконечность». Я так зла на редактора, что он, конечно же, узнает себя в рассказе. Хотя еще не факт, что он его прочтет. Пока напишем, а там разберемся.

Надо торопиться, надо все дописать. Никто, повторяю, не знает, что меня ждет «на воле» и когда следаки предъявят мне обвинительное заключение. Ясно только, что скоро, и мне надо торопиться с моими собственными делами, которые следаки в расчет не примут.

Стоп! Не думать об обвинительном заключении. Об этом я буду говорить с адвокатом, мы будем ломать голову, как нам выкручиваться из этой кафкианской ситуации, в которой я оказалась волею обстоятельств, их предельно неудачного для меня стечения, и злобы европейского «ханжеского праха». Как хорошо мне это ясно теперь! Чего же я два с лишним года искала причины этого абсурдного, жестокого преследования? Стоило три недели в Кащенко побыть, и стало кристально ясно, что нет в моем деле особых интересантов. А те, которые есть, действовали без особых рациональных мотивов, по наитию, по бюрократической инерции. Стремясь попросту избавиться от неугодного человека, бросавшего им неприятный вызов самим своим видом. «Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать». А просчитывать, думать о том, в какой абсурд и шарж выльется их кухонная разработка против меня, руководителям банка было недосуг. Да может, они на это и не способны. А тут под рукой – прекрасная возможность и от надоедалы Котовой избавиться, и попутно Россию пнуть, это же по-человечески так понятно! По крайней мере – после трех недель созерцания паноптикума в Кащенко и вдумчивого общения с моим любимым окном.

А вообще, разве все произошедшее со мной – не тут, в Кащенко, а за все последние три года – это не фарс? В голову приходит банальная сентенция о том, что все это было бы смешно, если бы не было так грустно. Так, может, и надо написать об этом смешно? Захотелось, черт возьми, фарса! Ну-у, скажем… у героини в Лондоне страшные неприятности, проблемы с полицией, потому что она… Нет, ее не подозревают в коррупции или отмывании денег, это было бы слишком серьезно. Что же такое она может натворить, что было бы просто смешным? Смешным до абсурда. Она, скажем, украла… Скажем, тюбик помады. Нет, это слишком полезная штучка, надо, чтобы она украла что-то более абсурдное. Допустим, цыпленка. Такой банальный, даже примитивный, копеечный пищевой продукт она украла… Скажем, в роскошном, расцвеченном рождественскими украшениями и огнями, праздничном лондонском магазине «Хэрродс». И что ей за это было? Понятно, что ничего хорошего. Ее жизнь, ясное дело, как и моя, должна сделать крутой поворот и пойти вразнос. Совершенно диспропорциональный, абсолютно не соответствующий тяжести содеянного, и именно от этого смешной. А за содеянное в итоге ей необходимо получить заслуженное, но заслуженное не должно быть наказанием. Оно должно стать… Конечно, призом! И она этот приз получит. Вот это, я понимаю, реальность! Правда жизни! Что, ни у кого в жизни разве так не было, разве? Было, и не раз!

«

Леночка, не возвращайся сюда!»

Два следующих дня я уже ничего не вижу, никого не слышу… Или три дня? Какая разница! Пишу и переписываю рассказ «Цыпленок из “Хэрродса”». Оказывается, писать смешно гораздо труднее, чем серьезно. Я выключилась из мира Кащенко, это произошло само собой.

Все! Поставлена точка! Творческая командировка закончилась. Озираюсь, вокруг прежняя реальность, из которой я выключилась. Но обратно включаться в нее я уже не могу и не хочу. Все когда-то кончается, об уходящем невольно сожалеешь, как о куске жизни. Бесценный опыт! Вопрос лишь в том, нужен ли он мне, как спросил меня вчера психолог? Не особо, но раз уж выпал…

Сегодня, если не произойдет ничего катастрофического, меня должны выписать.

Томительное ощущение, как в самолете после девятичасового полета над Атлантикой. Последние полтора часа полета тянутся бесконечно. В салоне самолета уже духота… Еда закончилась, шоколад и прочие вкусности исчезли… На полу валяются ошметки целлофановых пакетов, пассажиры впадают в предпосадочную нервозность.

Жду, когда меня вызовут на комиссию, которая в полдень признает меня психически здоровым человеком, – какой сюрприз! Хожу по коридорам, уже отстраненно глядя по сторонам. Вспоминаю когда-то давно читанного Льва Толстого: «Сегодня возили меня свидетельствовать в губернское правление, и мнения разделились. Они спорили и решили, что я не сумасшедший».

Девятое отделение Кащенко – слепок нашего общества, и это, пожалуй, главное, что я выношу из своей «творческой командировки».

– Думаешь? – с усмешкой спрашивает меня окно во время очередного перекура.

– Уверена, – отвечаю я ему. – Жаль, что когда я выйду из психушки и вернусь в обычный дурдом, нам не удастся с тобой поговорить на эту тему.

– Что говорить, мне-то все и так понятно, – отвечает окно, а я понимаю, что оно уже раскручивает брошенную мной мысль, преломляет ее, пропускает через собственный опыт, мудрость, через знание, полное, как известно, многими печалями. Но окно уже давно не печалится, оно просто унеслось в свои мысли, просто потому, что нет причин не уноситься. Все интереснее, чем созерцать пастозных наркош, сидящих на унитазе.

Половина населения – что общества, что девятого отделения Кащенко – не отдает себе отчета в том, что происходит с ними, с миром, что станет с их детьми, о любви к которым они готовы говорить часами. Особенно когда больше говорить не о чем… Депрессии, повторяющиеся год за годом, приводят их в Кащенко вновь и вновь, а в мирной жизни они неотличимы от остальной части этой половины. Сколько таких же, которых их депрессии сюда не приводят? Вопрос обстоятельств и случая.

Психозы, порожденные самой их жизнью, – работа, быт, мужья, сидящие в тюряге или только что вышедшие из нее… Двухкомнатная квартира в Выхино на семь человек, включая парализованную мать и двух младенцев, рожденных дочерьми неизвестно от кого… Нехватка денег на телефоне даже для одного звонка, вонючий подъезд, сыновья, вернувшиеся из армии и сидящие сутками в Интернете, не желая ни учиться, ни работать… Инвалидность в тридцать восемь лет, отсутствие зубов и даже потребности их вставить. Их нельзя винить, им хочется сопереживать, но самое ужасное – что им нельзя помочь. Они вынуждены всю жизнь жить в России, которая сама по себе большой дурдом. Они не отбросы общества, они, по сравнению со многими россиянами, относительно благополучное сословие. Им не приходится спать на теплотрассе, они не продают свое тело за пятьсот рублей, чтобы прокормить ребенка. Это москвичи. «Дороги-и-е мои москвичи-и-и…»

Половина из остатка населения – ушедшие в наркотики и алкоголь. Вряд ли они оттуда вернутся. Не лечить их невозможно, а лечить – бесполезно. Три недели я наблюдала, как они уходят и вновь попадают сюда, как истерят и плачут, как в часы «просветления» их организм бесперебойно вырабатывает агрессию. Они, да и почти все остальные, не могут и не хотят читать. Они не способны себя занять, разве что слоняться по коридору, сидеть на корточках с сигаретой или пялиться в телевизор. Они источают миазмы злобы, основанной на уверенности в собственной исключительности, – ведь это их тела закручивают зеленые искры, унося их в ямы, ведущие вверх. Ради минут полета в бесплодном поиске катарсиса они готовы на все… Им безразлично, что ноги и руки покрываются трофическими язвами, что алкоголь уродует их психику. Как они могут заметить эту деградацию, если вокруг них все остальные – точно такие же?

Их злоба безадресна, да, в сущности, и безлика. Нет у нее лица! Она безотчетна, бесформенна и беспричинна…

Еще четверть – выживающие из ума старухи. Когда-то они прошли длинный, наверное, полный смысла жизненный путь, а теперь по-скотски сосланы родственниками на казенное содержание в психушку, где легко и быстро превратились в ее типичных пациентов. Они радуются лишнему куску хлеба, выпрашивают добавку каши или утаскивают тарелку у соседа. А те, кто не утаскивает, а получает, иногда благодарят, но чаще нет. При этом едят и те и другие с одинаковым удовольствием, хотя я не понимаю, зачем семидесятилетней даме съедать на завтрак две тарелки каши, два куска сыра и четыре ломтя белого хлеба.

И последняя, самая маленькая группка – существа с незаурядными личностными качествами, которые тоньше многих чувствуют окружающий мир и сломлены его бременем и его отторжением. Его абсурдом. Это, как ни странно, уверенная в своих качествах сверхчеловека «разведчица» Марианна, в чьих глазах за наглостью прячется страх понимания, которое она скрывает даже от себя. Она может и не выйти из психушки, вполне может оказаться в интернате, откуда нет исхода. Ведь она асоциальна, она вызывает только отторжение, теперь уже, увы, совершенно закономерное. Но она и сама это понимает, вот в чем загвоздка! Понимает, но это слишком страшно, она впускает это понимание, когда оно настойчиво стучится, а потом гонит его прочь. Она больна. Давно, глубоко и тяжко. На днях рассказывала мне, как была на приеме в Кремле, разговаривала с Чайкой. Тот сказал ей: «Марианна Леонардовна, респект и уважуха, вы белые волки. Ваши люди везде, и их нельзя подкупить». Вот так-то! Когда-то она была красивой и, безусловно, незаурядной девушкой. У нее были амбиции, надежды. Амбиции и надежды остались, а жизненные соки и здравый смысл высосала та реальность, от которой мое окно выворачивается наизнанку.

Как ни парадоксально, к этой группе можно отнести и ангела Алю, которая умиляла меня и всех нас своей трогательной доверчивостью, беззащитностью и стала так раздражать нас всего две недели спустя заботой о собственной болезни, поскольку больше ей заботиться не о чем. За три недели с ней не случилось чуда, и ее психика так же больна, как и раньше. Ей не выжить в мире, в лесу, на природе, ей место в клетке девятого отделения, где о ней и о ее болезни заботятся другие.

Никто из них палец о палец не стукнул, чтобы изменить окружающий мир или хотя бы понять его. Мир настолько вывернут наизнанку, что размышления о нем запросто сведут с ума. У каждого свой запас сил и разума, и отведенный им запас исчерпан. Временами им комфортно в том мире, где они живут, временами – невыносимо, но они принимают его как данность, не задумываясь о существовании иных миров, о которых они ничего не знают. Я могу мыть для них туалеты, я могу делиться с ними конфетами и куревом. Но я утратила способность им сострадать и помогать. Я пыталась этим заниматься в течение трех недель и уверилась, что им это не поможет, ибо просто не нужно.

Я нервно курю в «салоне», как обычно, прислонившись к моему окну, не понимаю… «Отчего я нервничаю? Комиссия идет, ничего не сорвется. У меня тоже психоз развивается?»

– От мыслей… Они же бегают у тебя по кругу, бегают, душа моя. Это свойство человеческой психики.

– Я не схожу с ума? Все настолько чудовищно…

– Что именно?

– Я сейчас точно сойду с ума… Ты же спрашивало меня, и не раз… спрашивало «почему я тут».

– И что, додумалась?

– Это самое чудовищное…

Я не нахожу слов… Даже для безмолвного разговора с окном. Остаются только ощущения и бегающие по кругу мысли.

Следаки размышляли, не захочу ли я закосить под психа. Я повторяла, что не давала им оснований считать, что я могу это сделать. Я повторяла это раз за разом. Почему же они все же решили, что могу? Я же не настолько сумасшедшая, чтобы я могла счесть это выходом из положения. Вот же в чем самое чудовищное!

С одной стороны, самый худший вариант – тюрьма. Не навечно, не больше двух-трех лет, а может, и год… А может, и условно. А может, – хотя вряд ли – оправдательный приговор. Суды у нас выносят 0,7 % оправдательных приговоров. Черт с ним, не отвлекаться. Допустим, худший вариант – тюрьма. Но я же там выживу, и это тоже когда-то кончится.

Следаки подозревают – прямо как бабушка со стальными зубами, – что я решу променять тюрьму на дурку. Вот это чума! Я, нормальный человек, ради того, чтобы избежать тюрьмы – пусть самой кошмарной, но все же ситуации, у которой будет конец, – предпочту, чтобы меня признали психом, то есть своими руками… Да! Своими собственными руками положу себя на койку и дам вкалывать себе аминазин, галоперидол? И это обречет меня на бесконечность! Я стану инвалидом, и этого уже никто не будет в силах изменить! И именно это, как полагают следаки, я предпочту? Пожизненное заточение в болезнь? Как и бабушка со стальными зубами, они полагают, что это лучше? Какие же у них представления о том, что такое жизнь, что может она дать? Они в своем уме или нет? Вот эта логика и есть самое чудовищное, что становится мне ясно за час до выхода из девятого отделения.

– Да, именно это, – шепчет мне окно. – Именно это. Интересное завихрение, не правда ли?

– Это логика наизнанку, это больное сознание…

– Твой Мэтью так и сказал: «средневековье»… На своем уровне он раньше тебя это понял. А что, разве плохая жизнь? По-моему, тебе тут понравилось.

– Угу… Тут неплохая жизнь, ты право, как всегда. В любом случае тут можно выжить, тут даже есть свои радости…

– Ну вот… они и решили, что эти радости – радостнее, чем тюрьма.

– При чем тут тюрьма, это самый жуткий, самый маловероятный вариант.

– Но сбрасывать его со счетов нельзя, правильно?

– Нельзя, но не смертный же приговор, не пожизненное. Выжить можно везде, и любой исход следствия – это менее чудовищно, чем заточение в психушку под капельницу. Пожизненно… Превратить себя в такое же существо, как Аля, как «разведчица»…

– А разве им так плохо? – окно точно решило напоследок довести меня до безумия своими провокациями.

– Им не так плохо, – отвечаю. – Вот и следаки считают, что это лучше тюрьмы. Тут еду дают домашнюю, сортир теплый, работать не заставляют.

– Вот видишь!

– Вот я и говорю: какое же у них представление о ценностях жизни, если они подумали, что человек может сознательно лишить себя всего, отключить мозг, превратиться в овощ, позволить, чтобы ему месяцы, а может, годы кололи аминазин и прочую дрянь… Я сама себя искалечу? Это чудовищная логика!

– Какая есть… Не бери в голову, не грузись. Посмотри лучше напоследок, как тут классно. Может, обратно вернешься, а?

Провокатор… Мое окно, конечно, провокатор. Это у него такая роль, оно выворачивается то наизнанку ко мне, то наизнанку к миру. То к отделению лицом, то наружу. Непросто было разглядеть все, что оно мне показывает.

Непросто было разглядеть поистине тонких и умных людей среди, на первый взгляд, безликого, темного и злобного медперсонала… Вспоминаю, как накануне обратилась к нашей лютой рыжеволосой медсестре Ларисе.

– Мы с вами, может, больше и не увидимся, если все по плану… Вы же до четверга не придете, – я протягиваю ей руку.

– Да, – она не изображает удивления, не спросила: «А что будет в четверг, а почему вас раньше выписывают?» Она пожимает мою руку и произносит: – Здоровья вам, и чтобы все у вас складывалось хорошо.

– Спасибо. Рада, что встретила вас. У вас редкий ум и невероятное чувство юмора.

– Это хорошо или плохо? – лукаво прищурясь, спрашивает Лариса.

Вот и комиссия позади. Мне приносят одежду, в которой я поступила сюда. То было глубокой зимой, а сейчас почти лето. Складываю зимние вещи в сумку, достаю из нее одежду, которую принес сын, он сидит под дверью. Узкие джинсы, туфли, тонкий топ и пиджак. Девчонки вокруг плачут.

Это сентиментальность, тюремный синдром, размазывание слез по щекам в замкнутом пространстве, до которого на какой-то период сузился мир каждой из нас.

– Девчонки! Не реветь. Нет причин…

– Ленка, без тебя трудно будет. Ты так нас поддерживала! Кто будет нам мозги вправлять, собирать нас, когда мы расклеиваемся… Мы так подзаряжались твоим оптимизмом. Мы так рады за тебя, что ты уходишь.

– Девчонки, вы, главное, лечитесь. Вы такие хрупкие… О себе думайте, заставляйте себя быть счастливыми. Звоните, когда будет тоскливо. Я приеду, дам подзатыльник, чтоб взбодрить.

Мы целуемся, повторяя эту и разную другую чушь, я чувствую, что у меня сейчас тоже начнет щипать в носу… Я тороплюсь. Сумка через плечо, последнее «пока, обнимаю всех»… Я за второй железной дверью тамбура, отделяющего мир девятого отделения от всего мира.

Сын забирает сумку, мы выходим из корпуса. Сухой, пыльный, жаркий воздух… Туфли жмут – отвыкла за месяц от каблуков, от узких лодочек, разболтала ноги в тапках.

– Юр, дай я тебя под руку возьму.

– Да уж, мамсик, цепляйся. С твоей головой еще навернешься… Голова кружится?

– Ага. Намного хуже стало за это время. Без движения, без воздуха, – я пытаюсь глотать ртом воздух, а он не проходит в грудь, стоит в горле.

– Пройдет, мамсик, точно говорю…

– Конечно, пройдет, сынок. А машина далеко? У ворот? – чувствую, как лоб покрывается испариной, чувствую сердцебиение, практически тахикардию, слабость в ногах. – Сейчас в машину сядем, отойдет.

– Ты, главное, держись за меня. Зря ты каблуки напялила.

– Нет… Чунь… не зря.

Мы слышим сзади крики, мы оба оборачиваемся… Наше огромное двустворчатое зарешеченное окно «курительно-ванного салона» раскрыто, вопреки всем запретам, настежь. Шестая палата в полном составе прильнула к решеткам. Через решетку тянутся руки моих милых девчонок, таких родных, таких удивительных, с такой непростой судьбой и невероятно богатым внутренним миром… Их мир придуман, найден вопреки реальности, он заполнил моих девочек до безумия. Мы только что плакали, плакали искренне, горевали, что реальность разлучает нас. Как жаль, что я их больше не увижу… Как жаль, что я забуду их… А они меня. Мы забудем друг друга очень скоро, и от этого нам грустно, мы хотим еще раз протянуть друг к другу руки…

– Леночка, мы тебя люби-и-м! Не возвращайся сюда-а!

Окно улыбается мне, оно смотрит на меня совсем новой стороной. Вывернутое наружу, оно блестит на солнце, на нем нет грязных разводов, не видно морщин и слоев пыли, бороздок мудрости, печали и знания, оно просто блестит, радуясь за меня… Оно не горюет, прощаясь со мной. Оно не раз провожало таких, как я, возвращавшихся в реальность. Оно лишь наблюдает, как я и мои девчонки тянем друг к другу руки. Я смотрю на окно, опираясь на руку сына, смотрю на девчонок – как жаль, что я забуду их…

– Девчонки, я тоже вас люблю! Берегите себя! …Пока-а-а!!!

Дурная бесконечность

Рассказы, написанные в Кащенко

Дурная бесконечность

Брайана привезли на базу, когда застолье было в разгаре. Генерал Лебедь и командир полка войск НАТО сидели во главе стола, русская делегация и черные береты, участвовавшие в утреннем десанте, – друг против друга, по обе стороны. Пили водку, перемежая ее кальвадосом. «Классные у тебя ребята», – повторял Лебедь, обращаясь к комполка то и дело и поднимая очередной тост за этих самых ребят или еще за что-то, а черные береты восторженно орали в ответ.

К приезду русских в Нормандию полк, где служил Брайан, готовился долго. За день до приезда генерала Лебедя с Атлантики внезапно пришел холод, а главное – туман и ветер тридцать пять километров в час. Затяжные прыжки с низкой высоты в такую погоду были, конечно, полной дурью, но комполка надо было поразить русских.

После раскрытия парашюта ветер растаскивал десантников со страшной скоростью в непредсказуемых направлениях. Брайан очутился на дереве. Стропы резать было неохота: он понятия не имел, где находится, а идти куда-то в тумане с полной выкладкой и растянутой лодыжкой было в лом. Он так и сидел на дереве, пока его не нашли ближе к ночи и не привезли в часть. Он набросился на еду, на водку, чувствуя с каждым глотком, как из промозглых суставов уходит жидкий холод, как растекается боль по лодыжке. Когда наелся, принялся разглядывать Лебедя и его ребят. Ребят он не запомнил, а Лебедь ему понравился. Именно такими он представлял себе русских. Железный занавес, империя зла – это все чушь. Русские – ребята отвязные, они, а не Черчилль с Рузвельтом, выиграли войну.

Это было в середине 90-х. Вспомнил Брайан об этом потому, что собрался в Москву. Месяц назад он получил роман от русской писательницы – уже на английском, – чтобы отредактировать и помочь издать на англоязычном рынке. Женский ироничный любовный роман, занятно… Практически готовый chick lit. В кондовой России появился изящный chick lit? Это должно поразить европейцев. Так это даже не женский роман, это же пародия на него, как он сразу не разглядел? По-русски затянуто, правда, но работы не так много. Надо поближе познакомиться с этой дамой, чтобы переделать текст так, как это сделала бы она сама, будь у нее больше мастерства. Заодно и Москву посмотреть, тем более за ее счет.

У Брайана была репутация модного редактора. Писать он начал сразу по возвращении из армии. Он уже уверился, что познал жизнь во всех ее проявлениях, и обсуждать эту обыденность с читателем считал докукой для обеих сторон. Кого она может поразить? Поражать же надо было непременно, поэтому свою первую книгу Брайан посвятил возвращению монголов из непокоренной России в шестнадцатом веке. Оставшись без провианта, они питались павшими лошадьми и собственными отмороженными гангренозными конечностями.

Успех книги Брайан принял как должное. Затем с такой же легкостью, как и в литературу, вошел он и в ряды фрилансеров ведущих изданий, писал колонки об обреченности Евросоюза в Guardian, светскую хронику и обзоры показов мод в Оfficiel. Иронично обличал коррупцию, расплодившуюся в ирландском, английском, а еще и в шотландском парламентах, и едко рассуждал о том, как евреи Нью-Йорка раздувают свою исключительность, спекулируя на холокосте. Его фишка – раскованная стилистика – была следствием пофигизма и глубокого знания жизни. Свою редкую способность к рефлексии он не тратил на осмысление сущности бытия, прошлого и настоящего. Главное – понимать окружающих настолько, чтобы они не мешали ему, Брайану, в хаосе бесконечных проявлений жизни делать то, что хочется.

Брайан готовился к отъезду в Москву. Стать редактором российского женского романа и сделать его бестселлером на англоязычном рынке – это было соблазнительно. Тем более что присланная рукопись была ироничной и едкой и крайне понравилась Брайану. Он паковал чемодан, предвкушая, как он откроет глаза русской авторессе на то, как мало та смыслит в литературе, когда турагент-француз сообщил, что, увидев ирландский паспорт Брайана, российское консульство требует представить вид на жительство во Франции. Иначе с какой стати консульство в Париже должно напрягаться и заниматься лишней визой для ирландца? Брайан понял, что на полдня придется поступиться пофигизмом, и лично явился в консульство прочесть лекцию о том, что вида на жительство у него нет и быть не может, ведь Ирландия – страна ЕС. На следующий день отправил с агентом коммунальные счета с парижским адресом, но вновь получил отказ: агент опять что-то напутал. В кретинизме агента – как и всех французов – Брайан не сомневался, но эта бесспорная истина ситуацию не объясняла. Конечно, все дело в его репутации журналиста, вскрывающего тайны. Еще одно подтверждение, что России есть много чего скрывать. По этому поводу он собирался закатить своей клиентке скандал, но тут явился курьер с паспортом, в котором русские проставили-таки визу. Брайан не любил отказываться от задуманного и тут же набрал номер московской клиентки:

– Полицейское государство! Совсем не впустить не решились, а дали визу на шесть дней, из которых один уже прошел. Я уже ничему не удивляюсь.

– Ты сможешь вылететь завтра? За четыре дня мы все успеем и Москву посмотрим…

– Постараюсь, – буркнул Брайан и, нажав «отбой», полез на сайт не Air France, а консульства России. Там он вычитал, что полиция отбирает у иностранцев паспорт при въезде в страну и возвращает при выезде. Снова набрал номер клиентки: сказать, что не приедет вовсе.

– Я знаю эти приемы коррумпированных властей. Думают сделать меня заложником! При выезде выяснится, что паспорт затерялся, и начнутся проблемы. Так же было в Косово. Знаешь, чем это кончилось? Я подрался в посольстве, выбил зубы одному из их мелких чинуш, но все-таки улетел. Конечно, я и в Москве могу кому-нибудь зубы выбить… Но только ради этого лететь?

Еще день был потрачен на убеждение Брайана, что паспорт забирает не полиция, а отель, и не до отъезда, а на одни сутки, чтобы отправить скан «в полицию» для учета выданных виз.

– Лететь на три дня? Не вижу смысла. – Едва Брайан капризно произнес эти слова, как понял, что его лишают-таки поездки в Москву те, кто это задумал. – Но вообще-то будет непрофессионально, если я тебя подведу… Ладно, приеду.

На излете зимы погода в Москве была ожидаемо мерзкой, а неулыбчивые, явно тупые сотрудники погранконтроля долго вертели в руках его паспорт, просто напрашиваясь на скандал. Брайан с трудом сдержал себя, понимая, что Россия – не столь предсказуемая страна, как Германия…

В Германию, точнее в Баварию, их полк перевели прямо из Нормандии. Ничего хорошего или нового в Германии не было. На очередных маневрах роте «зеленых», которой командовал Брайан, к тому времени уже сержант, надо было захватить мост и удерживать его, отбивая атаки «синих». Куда именно их сбросили, Брайана не интересовало ни тогда, ни потом. До погрузки в самолет они должны были еще заминировать подступы к аэродрому, поэтому в самолет ввалились мертвыми от усталости. Это было уже хорошо знакомое Брайану невыносимое состояние, когда в ревущей машине жара, нехватка воздуха, запах пота и пивного перегара, адреналин, скручивающий мышцы и лишающий разума, диктуют лишь одно: скорее прыгнуть, неважно куда.

С поля, на которое в тот ясный день кучно высыпались паратруперы, был виден аккуратный немецкий городок, просматривался и мост. Доносилось мычание и блеяние – в городке был базарный день. Брайан скомандовал роте надеть противогазы и захватить мост.

Баварцы давно привыкли к постоянным военным учениям и не удивились появлению черных беретов. Они были заняты базаром и собственным пивом. «Синих» все не было, к закрытию базара мост по-прежнему был перекрыт, и даже тупым бюргерам стало ясно, что путь домой заказан. Стадо потных паратруперов в противогазах в коммуникацию с бюргерами вступать отказывалось.

Приехала полиция, Брайан с готовностью вышел вперед, но облегчать жизнь немецким полицейским в его намерения совершенно не входило.

– Не понимайт дойч, не понимай англицки. Мы руссиш, ферштейн? – выкрикивал он. – Гитлер капут. Дас Криг ист форбай!

Полицейские, опешив, ретировались к машинам. От созерцания их нерешительности бюргеры роптали все громче. Полицейские ретировались, через какое-то время вернулись, уже, похоже, с представителями местной власти. Брайан продолжал валять дурака.

«Зеленые» удерживали мост еще часа четыре, игнорируя увещевания полиции и властей. Они стреляли в воздух и ждали. Закусывали, доставая из вещмешков еду, по-прежнему не стягивая противогазы, а лишь приподнимая края – так смешнее. Отчаявшиеся бюргеры уже смирились со своей участью и тоже притихли, тоже закусывали, сидя в открытых машинах и на своих бюргерских повозках…

«Синих» рота Брайана так и не дождалась. Около десяти пришла пара машин БМП, «зеленых» доставили на базу. Прояснилось и отсутствие «синих»: рота Брайана удерживала не тот мост, который был предписан, а который оказался ближе. Правда, «синие» не нашли ни того ни другого. Если вообще искали. Словом, день прошел славно.

В Германии было, конечно, скучнее, чем в Нормандии: пиво, мелкие стычки с американцами с соседней базы. Брайан подбил двух дружков спереть немецкий танк, стоявший на базе для неизвестных целей. Через полчаса они уже катили по автобану, к изумлению водителей. Свернули к невзрачному кафе, решив особых буйств не учинять, а просто и без затей напиться. В кафе – или баре – местные смотрели футбол. Брайан с приятелями заказали напитки. К полуночи матч закончился, в баре оставалось не больше полудюжины посетителей, все втянулись в разговор с паратруперами. Хозяин жаловался, что автобан его разоряет: раньше пропустить стаканчик останавливался каждый третий, а теперь кому охота съезжать с трассы… Брайан поинтересовался, застрахован ли бар, заранее зная ответ, а хозяин тут же принес бумаги. Брайан уточнил, правильно ли он понимает, что избавиться от бара, получив страховку, – это именно то, что нужно, и получил ответ, что об этом можно было бы только мечтать.

– Иди и забери все, что тебе может понадобиться в будущем, потому что этот бар ты видишь в последний раз. Ну что, на улицу? – обратился Брайан к посетителям.

– Это что? – недоверчиво спросил хозяин, выйдя из бара.

– Не знаешь, что это? Panzer, будь я проклят. Ребята, с бутылками поможете? Нам все не унести!

Немцы дружно бросились в бар опустошать полки. Хозяин спустился сверху с двумя баулами и чемоданом. Брайан сел за руль и, запустив мотор, въехал в фасад бара, пробурив помещение насквозь, отчего оно аккуратно легло на землю под звуки битого стекла. Развернулся, наехал на образовавшуюся кучу и вертел танк в разные стороны, пока куча не превратилась в ровный слой строительного мусора…

– За выпитое мы с тобой расплатились, – сказал он на прощание хозяину.

Эту историю он рассказывал русской клиентке по дороге в ресторан, когда к исходу второго дня работы, очумев от рукописи, от взаимного узнавания и отельных сэндвичей, они направились ужинать в «Мистер Ли».

– В России нужно пить водку. А в китайском ресторане – пиво, – Брайан заказал водку с пивом. Официант осмотрел Брайана, который явился в ресторан в стоящих колом темных джинсах, ботинках на толстой подошве, ковбойке и подтяжках.

– Сукин сын, – бросил Брайан, – считает, что простая русская girl решила раскрутить иностранца на дорогой ресторан, а мужик оказался скупой.

– Вам все понравилось? – снисходительно спросил официант, убирая тарелки. Это не понравилось не только Брайану, но и его спутнице.

– Ох, зря вы об этом спросили, – сказала она. – Я заказала лапшу с креветками, а мне принесли с курицей.

– С креветками сегодня нет.

– Тогда зачем принимали такой заказ?

– Ошиблись.

– Но раз вы знаете, что подали не то, что я просила, зачем спрашивать, как мне это понравилось?

– Что? Я ничего не понял! Нет, я понял, что все не так, но о чем вы говорили? – Россия вновь заставила Брайана забыть о своем пофигизме, он вертелся на стуле, переводя взгляд со своей спутницы на официанта. Официант ходил по залу, бросая косые взгляды на их столик.

– Вот скотина! Ходит по залу и бросает хамские взгляды в нашу сторону! Позови менеджера, я хочу говорить с ним.

У менеджера был неплохой английский, что тоже было понятно.

– Ваш официант! Он думает, он кто? Он думает, что раз мы пьем водку, а не французское бургундское, которое у вас по триста евро за бутылку, когда ему красная цена тридцать, то мне можно хамить? Он оскорбил мою женщину. Вы понимаете, что это значит, оскорбить женщину, которая пришла со мной? Вы не знаете, с кем имеете дело…

Менеджер извинялся и спрашивал, чем он может скрасить их вечер.

– Вы не знаете, с кем имеете дело, – повторял Брайан. – Я ирландский паратрупер и колумнист ведущих изданий мира. А она, – он кивнул на спутницу, – известный писатель и журналист. Если этот тупой козел не извинится, я выбью ему здесь и сейчас все зубы.

– Можно, я его лучше сразу уволю? – проникновенно, но неискренне спросил менеджер, зная, что никакие силы небесные не помогут ему заставить официанта извиниться за обычное для Москвы ресторанное хамство. – Что вы хотите на десерт?

– Я не ем сладкого, – заявил Брайан. – Я бы выпил еще рюмку водки и кофе.

– Две водки и два кофе, – менеджер поставил напитки на стол. – За счет заведения.

– Разумеется, – заявила спутница Брайана, а Брайан попросил счет, подчеркнув, что под курицей он не подпишется. Бросив на стол черную карточку American Express, ухмыльнулся в лицо менеджеру:

– Я ирландский паратрупер. У меня на счету шестьсот прыжков. Вам же не нужен мордобой в ресторане. Вы молодец, все правильно поняли. Но того хама вы должны уволить…

Менеджер слушал, спутница Брайана тихонько ржала.

– Я знаю Россию, – сказал Брайан, когда менеджер отошел от стола. – Он все понял. Ему было стыдно, потому что он профессионал.

– Профессионал, – согласилась спутница, – только ему не было стыдно. Он стоял и думал: «Что за скотская у меня работа. Руководить кретинами-официантами и выслушивать ирландского паратрупера. Хочу спокойно отработать свою смену и уйти домой».

– Ты думаешь, он та-а-ак думал? – с сомнением спросил Брайан. – Вряд ли. Он высокоразвитый человек, не то что его официант, скотина. Слушай, может все-таки выбить ему зубы? Скотов надо учить.

Как надо учить скотов, Брайан хорошо знал. Его семья переехала из Дублина в Лондон, когда ему пришло время идти в школу, конечно же, лучшую. Поселились в буржуазно-сытом Саут-Кенсингтоне, и он был отправлен в католическую школу Сент-Филипс. Отец прививал сыну любовь к ценностям мировой культуры и рассуждал о бесконечности познания. В обмен на привитую любовь Брайан выторговал мотоцикл и стал крутым отвязным пацаном, что было необходимостью: жизнь коренастого, чуть ниже среднего роста мальчишки с ирландским акцентом в Лондоне середины 70-х не многим отличалась от жизни чернокожих детей США конца 60-х. В школе он столкнулся со скрытым пороком католической конфессии – два его друга стали наложниками священников, а Брайан заключил, что педофилия – лишь одно из проявлений жизни. Ему же ум и хорошие гены не позволяли ни уйти в примитивный протест изгоя, ни брести по отведенному обществом пути, снося обиды. Он был особенный и знал это. Уже тогда он знал, что должен самоутверждаться на всех и ничего не брать в голову, чему весьма помогали и длинные волосы, и сходки байкеров, где накачивались пивом и роком до одури, и драки как немедленный ответ на агрессию. После второго привода в полицию отец перевел его в школу Хилл-Хаус, а через два года отправил в Кембридж, в Тринити-колледж.

В университете державшиеся своей стайкой alumni Итона и Хэрроу были готовы принять его за своего, поскольку в Хилл-Хаус когда-то ходил принц Чарльз, но Брайану на это было начхать. Он читал то, что нравилось, и затевал в пабах либо драки, либо диспуты – по настроению. Главным развлечением было разогнаться на байке и прыгать с холма на мост, при этом не свалиться в овраг после приземления. В отличие от многих, он ни разу не покалечился.

К окончанию университета произошло то, что рано или поздно должно было произойти. К пьяным студентам, оравшим песни на террасе паба под магнитофон, должны были подойти полицейские. Когда один из них, скрутив руки приятелю Брайана, ударил его головой о стол, Брайан послал копа в нокаут. Судья признал злоупотребление властью со стороны полиции, но коп лежал в больнице с травмой позвонка. Это означало тюрьму. Судья был готов к компромиссу, а адвокаты отца выторговали оправдательный приговор и войска НАТО вместо Иностранного легиона.

В армии Брайан узнал, что дедовщина и групповое изнасилование – еще одно из проявлений жизни, неизбежное в замкнутом пространстве, где против воли собраны полные энергии мужчины. Но он был самым образованным, не лез в карман за словом и всегда был готов к драке. Он знал, что выживет. Первые три года их полк стоял в Голландии.

В Нормандии стало повеселее, жаль, что простояли они там меньше двух лет, из которых Брайану больше всего запомнился приезд генерала Лебедя. А еще барменша из кафе, куда ходили всей толпой. Брайану было двадцать пять, барменше – тридцать. Нет, чувства в этом не было, скорее желание показать, сколько в нем, в отличие от остальной солдатни, класса, как он умеет обращаться с женщиной, говорить по-французски. Они и переспали-то всего несколько раз, а потом их полк перебросили в район Гармиш-Партенкирхена.

В Баварии срок его контракта подошел к концу, и Брайан вернулся в Лондон. За годы его отсутствия многие из друзей сделали карьеры, достигли успехов, но, странным образом, прежняя тусовка не распалась благодаря особой сплоченности, присущей байкерам, даже бывшим. В отличие от них, Брайан с байком расставаться не собирался. Он купил новый байк, отрастил прежние длинные волосы и носил исключительно грязные кожаные байкерские куртки или жилеты, непременно чуть тесноватые и кургузые.

Годы, проведенные в армии, Брайан потерянными не считал: он узнал о европейцах все, хотя, по правде говоря, он и раньше знал о них почти все. Он пил с ними, шутил, дрался с ними, он семь лет спал с их женщинами.

Армейская бывалость и мгновенный писательский успех давали право на многое, практически на все. Нелепые наряды лишь подчеркивали его уникальность. Иногда Брайан рассматривал свои военные фотографии и поражался тому, что именно в армии он выглядел совершенным ангелом… Мальчик в аккуратном черном берете, задумчивые глаза, не наглые, а подернутые грустью и сомнением…

В их лондонской компании ему не давала покоя одна девушка. Селин была француженкой, работала модельером. Не миниатюрная, скорее чуть мосластая, но с модным отсутствием женских округлостей и длинными запястьями, сероглазая блондинка, невероятно стильная. Сказать, что Брайан был влюблен, было бы, пожалуй, неправдой: он не мечтал о Селин, сознавая, что ни его армейское прошлое, ни эпатажный облик, ни едкий юмор не заинтригуют ее настолько, чтобы возникла та доверительная заинтересованность, с которой начинаются отношения. Селин не замечала его, а напор с такими девушками был неуместен. Выжидал ли он? Этот вопрос он себе не задавал.

Летом вся гоп-компания неделю праздновала свадьбу одного из бывших однокашников в Провансе. Брайан переправился с байком на континент на пароме, проехал тысячу двести километров и явился на торжество к вечеру второго дня потный, пыльный, с немытыми волосами и шлемом под мышкой. Для увеселения гостей были приглашены ни много ни мало Ace of Base, но за два дня они успели всем изрядно поднадоесть. Брайану налили штрафную и потребовали, чтобы он спел.

Взяв у солиста гитару, он спел старинную ирландскую песню, потом вторую, третью… Вернул гитару, как бы ненароком сел рядом с Селин, та впервые посмотрела на него: «По крайней мере, ты умеешь петь». И потянулась сигаретой к зажигалке соседа справа.

Брайан вышел в соседний зал, где был накрыт фруктовый стол. Он был зол и голоден. Он хватал руками ломти дыни, арбузов, разложенные на блюдах, и запихивал их в рот. Дверь открылась, вошла Селин: «Вкусная дыня?» Брайан протянул ей ломоть. Не сводя с него взгляда, Селин откусила кусок дыни и стала языком слизывать сок с ломтя. Брайан подошел к ней, взял зубами из ее пальцев остаток ломтя, сплюнул на пол. Обхватил Селин за талию, посадил на стол, стянул из-под платья трусики и опрокинул ее во фруктовое месиво…

Через два месяца они поженились и переехали в Париж. Селин работала стилистом в Vogue, а Брайан продолжал писать, все больше переходя на французский. Литераторство на французском доставляло особое эстетическое удовольствие. Он состриг длинные волосы и, несмотря на свои тридцать шесть, выглядел как подросток с задиристо-модным хохолком на макушке. Мало что могло поколебать его суждения о немцах, евреях или французах. Французов он, кстати, терпеть не мог, но ему нравился Париж, а Селин не нравился Лондон.

Детей они решили не заводить. Брайан знал, что на роль отца он, как, впрочем, и никто другой, не годится: любой отец способен лишь искалечить ребенка своими представлениями о жизни. Так было и с ним, и со всеми, кого он знал. Еще одна сторона жизни, размышлять над которой не было нужды. В жизни не так уж много ценностей, но теми немногими, что приносили радость бытия, Брайан дорожил. Своими пацанскими повадками, например. В сорок пять он по-прежнему носил на макушке хохолок мальчишки-задиры, с готовностью устраивал, если был повод, скандалы в ресторанах, занимался сексом с Селин на общественных пляжах, гонял по ночному Парижу на ревущем байке. В издательства являлся в старомодном костюме с коротковатыми брюками и платком в нагрудном кармане, в сопровождении почтенного адвоката и разговаривал с издателями занудно-изысканным литературным языком с вкраплением матерных слов, якобы случайно сорвавшихся с языка…

На следующий вечер после ужина в «Мистере Ли» Брайан улетал из Москвы. Они пили с клиенткой кофе в лобби его отеля, клиентка размышляла, чем бы порадовать Брайана перед отъездом, а тот отказывался идти в новую Третьяковку смотреть русский Серебряный век, повторяя, что в любом городе главное – архитектура и люди, а он уже узнал и то и другое. Подумав, добавил, что не прочь посетить Центр подготовки космонавтов, но выяснилось, что туда надо было подавать заявку с копией паспорта за неделю. «Говорю же, полицейское государство!» – Брайан даже обрадовался.

– Москва мне понравилась, в следующий раз привезу Селин, – сказал он на платформе экспресса в аэропорт. – Я так все и представлял, но приятно было увидеть собственными глазами. И три дня оказалось вполне достаточно.

– Ты серьезно считаешь, что за три дня можно понять город, страну?

– Конечно, все же сразу понятно. Вообще, все просто, если не считать нюансов. А нюансы – это не для меня. Нет, не потому что я не способен их видеть, а потому что не люблю людей, которые занимаются рефлексиями по поводу нюансов до бесконечности. Я и так все знаю. Я люблю Европу, но ненавижу Евросоюз. Не люблю евреев, но я не антисемит. По убеждениям я демократ, но, в сущности, не люблю людей: в большинстве из них нет ничего хорошего. Можно долго объяснять, как это во мне уживается и почему никто не имеет права меня осуждать. Лишние размышления и нюансы превращают все в дурную бесконечность. А нанизывать слова? Это я делаю только за деньги. Ну все, мне пора, поезд отходит.

Из Шереметьево прислал клиентке мейл: благодарил за визит и за возможность так хорошо узнать ее и страну. Причем, всего за три дня.

Прошел месяц. Брайан лениво правил текст русской дамы, гонял по Парижу на байке, ходил с Селин на светские рауты. Просматривая как-то утром почту, он удивился письму из Руана. Почерк был незнаком. Брайан разорвал конверт, в нем были фотография и листок бумаги. Почерк на нем был такой же, как на конверте, незнакомый…

«Ты вряд ли помнишь меня. Я – Клер, которая двадцать два года назад жила в Нормандии и работала в баре. Вспомнил? Долго думала, прежде чем написать, но решила, что было бы несправедливо, если бы ты прожил всю жизнь, не зная, что у тебя есть дочь. Да, дочь… Я всегда хотела ребенка, но не считала, что нам будет лучше, если у меня будет муж, а у ребенка отец. Можешь относиться к этому, как считаешь нужным.

Доминик красавица, но мало похожа на тебя, разве что глаза. Я сказала ей, что ее отец погиб, выполняя военное задание, когда я была беременна. Это же почти правда. Думаю, ей лучше не знать, что мать обманывала ее всю жизнь. Зная тебя, уверена, что ты согласишься с этим. Но было бы несправедливо лишать тебя возможности взглянуть на нее, если, конечно, ты захочешь. Вот наш адрес…

Надеюсь, твоя жизнь сложилась хорошо.

Клер».

На фотографии хрупкая шатенка с рюкзачком держалась за велосипед на фоне здания университета. Брайан сидел на диване с письмом в руке и старался представить себе дочь, о которой он не знал двадцать два года.

От Парижа до Руана всего пять часов езды по автостраде. Весна была в разгаре, конец апреля, трасса сухая. Брайан выехал на своем байке в ночь, чтобы выспаться в Руане, а утром, пока Доминик на занятиях, встретиться с ее матерью. Клер выглядела гораздо старше Селин, хотя, удивительно, они были одного возраста, обе на пять лет старше Брайана. Клер работала администратором в клинике, по ее словам, они с Доминик ни в чем не нуждались, но Брайан настоял, чтобы она взяла у него деньги. Клер сказала, что выбрала Брайана потому, что он был очень добрым: она всегда понимала, что его сальные шутки, армейские проказы – всего лишь маска. Маска чего? Этого она не знала, но для Клер он был именно тем мальчиком с ангельским взглядом, задумчивым и грустным, каким Брайан видел себя, глядя на армейские фото. Еще она сказала, что выбрала Брайана потому, что тот не любил ее. Она знала, что он забудет ее, как только полк переведут из Нормандии, и никогда не вмешается в ее жизнь.

Вечером Брайан уселся в уголке на втором этаже местного ресторана, заказал бутылку красного вина и седло барашка. Он пил вино и разглядывал вишневые шторы, белые молдинги и карнизы на стенах, лица посетителей. Принесли барашка, который оказался на удивление вкусным… Клер и Доминик появились примерно через полчаса. Клер села поодаль, но так, чтобы дочь сидела лицом к отцу. Доминик что-то оживленно рассказывала матери, обе смеялись. На девочке было синее платье из модно-выгоревшей ткани, на ключицах проглядывали косточки. Брайан думал, что никогда еще не видел таких красивых девушек. Он думал о том, как постарела Клер: пожалуй, встретив ее на улице, он бы ее не узнал. Официант убрал со стола пустую тарелку, Брайан вылил остатки вина в бокал и попросил счет. Допив кофе, расплатился и пересек зал ресторана. У дверей обернулся, глядя теперь в глаза Клер поверх блестящих, тщательно выпрямленных волос дочери и послал Клер воздушный поцелуй.

Брайан гнал байк по автостраде снова через ночь, потому что на одиннадцать утра была назначена встреча в издательстве. Он всегда знал, что не может быть отцом.

Он не хотел бы знать ни детского крика по ночам, ни детских болезней. Он не хотел знать, что и как складывалось и не складывалось в жизни Доминик, какие отметки она получала, в каких мальчиков влюблялась, где хочет работать после университета. Ему было достаточно знать, что его дочь красива и грациозна, что росла без отца, который не навязывал ей свои представления о добре и зле, зато с матерью и ее любовью. Материнской любовью, которой Брайан никогда не знал.

Он знал, что теперь в его жизни есть дочь и что ему будет приятно иногда думать о ней. Дочь красива, у нее любящая мать, она получит образование. Доминик никогда не была ирландским мальчиком, не ходила в Тринити-колледж только потому, что там учился принц Чарльз, или в католическую школу для мальчиков в Лондоне. Ее не изнасиловал в двенадцать лет священник, и она никогда не будет служить в армии. О чем еще беспокоиться? Еще одна страница жизни, давно познанной, состоящей из бесконечности событий, незамысловатых и обыденных, как московский ресторан, баварский бар, стертый с лица земли, или генерал Лебедь…

Он еще увеличил скорость: надо было попасть домой хотя бы до трех утра, чтобы выспаться перед встречей в издательстве.

Наши особенные мальчики

– Дашь ты мне деньги на диски, в конце концов? – требовал Лешка у отца за обедом.

– Сколько можно бить диски на машине? Ездишь безобразно, никакого уважения к моим деньгам! – гнул свою линию отец.

Обычный воскресный скандал, знакомый всем детям и родителям. И происходит он, как правило, именно за обедом, когда всем кажется, что пришло время единения, что, наконец, все обрели способность слышать друг друга, понять близкого человека. «Мам, ну скажи ему», – пару раз рефреном звучали ремарки Лешки, студента то ли третьего, то ли уже четвертого курса юрфака «Вышки». Мать, Ленка, нервно курила, бросала исподлобья косые взгляды на мужа. То ли ей хотелось, чтобы муж дал-таки деньги Лешке на диски, то ли у нее руки чесались самой дать сыну по башке, а заодно и мужу. Мне все это казалось дикостью: парень, в натуре, наглость потерял! Диски бьет, и нет, чтобы смущенно попросить отца помочь, он требует! Возмущенно требует. Хотя мне ли не понимать, как это у них бывает, у избалованных любовью мальчиков. Я и понимала. Так казалось, наверное, не только мне, мое понимание, что по-другому и быть не могло, громко висело над столом. Лешка его слышал отчетливо…

– Я подвезу вас в Москву, – буркнул он.

Я уже шла по дорожке от дома к машине, когда, с треском хлопнув дверью, Лешка в ярости сбежал с крыльца, на ходу бормоча проклятия в адрес родителей. Плюхнулся в машину, включил мотор. Мы молча ехали по местной дороге, скользкой от мокрой желтой листвы, по темному Осташковскому шоссе, блестящему от дождя, по тускло освещенному городу. Обычное унылое возвращение с дачи в город в темень и слякоть поздней осени. В машине слышна была только Лешкина злость, которая с каждым километром все больше сменялась безысходной тоской. От невыносимости жизни, от глухоты родителей, которые сами же купили ему годом раньше новенький «вольво», – что ж ему теперь, с битыми дисками ездить? Лешкина тоска резонировала во мне воспоминанием о другом воскресном дне, ярком, августовском, в моем собственном доме в Вашингтоне.

То лето мой восемнадцатилетний сын провел в маете, грубил, огрызался, постоянно срываясь в агрессию. Это было не первое лето его агрессии, его отторжения всего, что пытались донести до него и я, и бабушка, и отец. Он уже года четыре говорил о своей ненависти ко всему, чего бы ни касался разговор. К своей, казалось бы, давно забытой школе в Москве, к своей лучшей школе в Вашингтоне, окончить которую заставили его мы с бабушкой, тянувшие его буквально за уши. Он ненавидел меня за призывы помнить, сколько мы с отцом сделали для того, чтобы он попал в университет, и за то, как я одеваюсь, за мои деньги и за их отсутствие. Мы не слышали друг друга, я плакала по ночам. Мне было жаль себя, но еще больше – его, страдавшего от этой разрушительной ненависти ко всему миру, а главное – к себе самому.

В то воскресенье я улетала назад в Москву, сын оставался в США, скоро начинался новый семестр в университете.

– Мам, я написал тебе письмо, – сын вошел в спальню, где я паковала сумку.

«Я знаю, что делаю тебе больно, поэтому пишу, ведь разговор между нами уже давно невозможен…» – это начало не сулило ничего хорошего. Мой единственный сын, который должен был достичь в жизни всего, чего не смогла я, прожить более успешную, счастливую и легкую жизнь, чем моя, сообщал, что бросил университет еще зимой и скрывал это полгода. «Я не мог сказать раньше, потому что ты бы меня сломала и заставила вернуться, но теперь уже поздно, я не сдавал экзамены летом». Сын писал, что будет таксистом в Нью-Йорке, а учиться не будет больше никогда.

Отчаяние и желание разбить голову об стену рождали мысли: «сегодня же увезти в Москву и отдать в армию», «к черту самолет, никуда не лечу, остаюсь тут и буду объяснять ему, что он творит, пока этот идиот не поймет», и много другой ереси. Все тинейджерские годы сына, страшные, конфликтные, полные часто беспричинной взаимной злобы, завершились в тот день бунтом, который сломал, как думала я, жизнь моего сына. Стала понятна его агрессия: сын мучился все лето, не зная, чем обернется задуманный бунт, не смея признаться в нем, не зная, как отстоять свое право жить по-своему. Внезапно я поняла: не о том я должна думать, как вернуть сына на правильный путь, а лишь о том, как не потерять его. Нас настолько разделила стена, росшая долгие годы из кирпичей непонимания, что мы уже почти не видели друг друга.

Выйдя из спальни, я лишь произнесла: «Ты сделал свой выбор, я не знаю, что еще сказать». Мы поехали в аэропорт, я думала, как мне пережить случившееся, как найти слова, которые мой сын еще сможет услышать.

Самолет задержали, муж, я и сын со своей девушкой, которая и казалась мне причиной всех бед, пили кока-колу и дрянное красное вино. «Ты молодец, – сказал сын, – я думал, ты меня убьешь». В его словах звучало не только его собственное облегчение, но и сострадание ко мне, и я, наконец, обрела дар речи:

– Ты же понимаешь, что можешь жить в Америке, только если останешься студентом?

– Ну да. Придется пойти в художественный колледж, уже присмотрел один, под Нью-Йорком, – ответил сын (в Нью-Йорке училась его девушка). – Буду рисовать и работать таксистом.

– Ты хочешь стать художником?

– Что-то вроде того. Но точно не инвестиционным банкиром, как хочешь ты.

– Я не буду повторять, что я думаю по этому поводу, ты сам все знаешь. Как бы я ни относилась к своему решению, ты его уже принял. Я буду платить за колледж и твое жилье, потому что мой сын не может жить в помойке. На все остальное придется зарабатывать самому. Мне очень жаль, что тебе будет тяжело, но пойми, это не попытка наказать тебя. Художник, которому мать оплачивает образ жизни инвестиционного банкира, – это раздвоение психики. Помни только, что я тебя люблю, буду любить всегда и всегда буду рядом, если тебе будет нужна моя поддержка.

В ответ на это, впервые за годы, разделявшие нас все больше, сын ответил мне: «Я тоже люблю тебя, мам…»

То воскресенье отделило жизнь моего сына, о которой мечтала я, от той, что он выбрал сам, наперекор всему и, прежде всего, мне. Наперекор школе, где он учился с детьми вашингтонской элиты. Пустив псу под хвост, – как мне казалось все эти годы, всё, что мы с мужем и мои родители вложили в сына и внука, – французский и испанский, теннис и частных репетиторов…

С того воскресенья прошло ровно пять лет и два месяца. Сейчас я ехала по темному мокрому шоссе с Лешкой, сыном моей лучшей подруги, и чувствовала его зреющий бунт. Лешка ненавидел родителей за диски для «вольво», за «Вышку», которую он уже два раза бросал, за деньги, с помощью которых Ленка, его мать, оформляла эти выверты как «академки», и наверняка за многое иное. Выходя у подъезда из Лешкиной машины, я бросила: «Может, приедешь ко мне поговорить? Мне кажется, у нас получился бы разговор».

К моему удивлению, еще через месяц Лешка приехал ко мне. «Я так приехал, чаю попить», – буркнул он себе под нос.

– Понимаешь, – говорила я, разливая чай и разогревая сырники для Лешки, – если ты хочешь жить по-своему, то тебе надо работать, другого варианта нет. У тебя есть и квартира, и машина, которые тебе купили родители, но деньги на еду, одежду, бензин, на эти диски ты по-прежнему просишь у них. По-моему, так ничего не может склеиться.

– Я не могу работать и учиться. А они не разрешают бросить институт.

– А где бы ты работал, если бы бросил институт?

– Не знаю…

– Леш, ты должен сам решить: либо ты работаешь и живешь, как считаешь правильным, либо родители за тебя продолжают платить, а ты будешь слушать, как именно ты обязан жить.

– Почему они считают, что у них есть право шантажировать меня деньгами?

– Это не шантаж. Это их последний рычаг попытаться убедить тебя в том, что ты должен жить так, как они считают правильным.

Прошло еще года три. Лешка кое-как окончил «Вышку», поменял две работы, нигде не приживаясь. В семье продолжались ссоры, а потом почти сразу произошли три события, изменившие многое. Лешкин отец, попав в аварию, на год оказался в заточении больницы, и Лешке ничего не оставалось, как взять в руки его бизнес. Когда отец вернулся к работе, Лешка превратился в партнера, на которого уже нельзя было просто цыкнуть, как в детстве. Тут заболела мать – онкология… Дом наполнился страхом и страданиями: неизвестность исхода, операция, химиотерапия…

Когда Ленка позвонила мне, она плакала не от своей болезни: «Я этого не вынесу, Лешка женится!» Я даже подумала, что это просто глупая Лешкина шутка, очередной выверт, чтобы покошмарить родителей и поутверждать на них свое эго; что до свадьбы дело не дойдет, не сумасшедший же он, чтобы взять и жениться – просто чтобы досадить родителям. Но Лешка действительно женился, поставив всех перед фактом, ни с кем не посчитавшись, – мать была еще в плохом состоянии, в семье не было ни эмоциональных сил, ни даже денег устроить свадьбу. Жену Лешка привел все в тот же родительский загородный дом, благо было крыло с отдельным входом. Мы так и не поняли, каким был его недолгий брак с красавицей Машей: через полгода Лешка развелся, а Маша исчезла.

В детстве мой сын проводил каждое лето в Пярну. В первый же год я подружилась там с Юлей из Ленинграда, а мой Юра – с ее сыном Владиком. Семь лет подряд они проводили на пляже вдвоем каждый божий день, лепили башни из песка, прятали от матерей учебники английского и бесновались в зале игральных автоматов. Когда спустя годы мой сын куролесил, бросал университет, работал таксистом в Нью-Йорке, Владик делал примерно то же самое, только не в Нью-Йорке, как мой Юрка, не в Москве, как Лешка, а в Санкт-Петербурге. Институт он, правда, не бросал, зато после него год сидел дома, потому что не было «работы по душе», а мать обивала пороги военкомата с конвертами в сумочке наготове. Владику это не мешало то и дело приводить в квартиру родителей очередную девушку, он жил полгода с Дашей, потом два года с Машей, или наоборот… Скандалы вечером на кухне и слезы матери по ночам. Все, как у Ленки и у меня.

Когда я приезжала в Питер или звонила Юле, попадая на Владика, тот всегда спрашивал: «А как там Юра?» В прошлом году мой сын приехал в Россию – уже с женой (той самой американкой из Нью-Йорка) и с полугодовалым собственным сыном, мы поехали на дачу к Ленке. Юра и Лешка не виделись с тех пор, как Юра в двенадцать лет уехал в Америку. Они не бросились друг другу на шею – мужчины все же, обоим под тридцать, но не отходили друг от друга все три дня, что мы пробыли в их доме. Сейчас переписываются, Лешка собрался летом ехать в Нью-Йорк в гости к Юре. Владик расстроился, что Юра не доехал до Питера, и ждет его этой весной…

Мой сын теперь девелопер и дизайнер, его браку уже десять лет. Он сумасшедший муж и отец, любит своего сына до дрожи и не может уехать из дома (даже кататься на лыжах) больше чем на неделю: скучает по малышу. Он сам содержит свою семью, которая живет в достатке, и даже помогает мне, теперь, когда я из банкира стала писателем, и с деньгами у меня туго.

Владик женился недавно, его сыну три месяца, он пашет на двух работах, воспитывает жену, не позволяя той нагружать мать Юлю работой по дому, а матери разрешает разве что погулять с коляской. Юля счастлива, хлопочет вокруг внука, беспокоится, что Владик так много работает. Обычная счастливая жизнь…

Лешка работает с отцом, часто собачится с ним, но без отчаяния, хоть иногда и со злобой, как это делают все партнеры-мужчины. Собачатся они, когда мамы нет дома или рано утром, когда она спит. Лешка меняет девушек, но мать и отец не говорят ни слова, ясно, что это лишнее. Видно, что Лешка обожает мать, хотя никогда в этом не признается. Об этом говорить – тоже лишнее.

Ленка, Юля и я очень разные: мои подруги всю жизнь не работали, посвятив себя заботам о сыновьях. Я была всегда плохой матерью, я только вкалывала сама и требовала того же от своего сына с детства. Каждый раз, открывая его дневник, неизменно полный двоек, я давала ему подзатыльники. Чувство вины за это, как и за лучшую школу Вашингтона, где мой сын был так несчастен, что возненавидел и учебу и меня, пришло лишь недавно, и оно мучительно, как все непоправимое.

Каждая из нас, трех матерей, видела жизнь своего сына по-разному… Я мечтала, что в тридцать у Юры будет угловой офис на Уолл-стрит, Ленка – что Лешка будет партнером в юридической фирме, а Юля – что Владик станет директором большого завода. А наши мальчики пошли своим путем, каждый – тоже разным…

Как и все остальные, они прошли через мучительный период жизни: злобы на нас, родителей, за наше желание навязать им ту жизнь, что мы им приготовили, в которой они любили бы девушек из хороших семей. Они прошли через неверие, что мы способны их понять, и через наше насилие, данное нам родительским правом, через свое непонимание, чего же они, сами хотят от жизни, через наши неумелые попытки помочь им понять себя. Они прошли через муки познания женщин через борьбу с матерями за право быть с той, которую они считали ««той самой», единственно нужной им. Владик искал методом проб и ошибок, Лешкин поиск еще продолжается, а Юра нашел в семнадцать и, похоже, навсегда.

А что мы, матери, сделали, чтобы облегчить эти муки нашим сыновьям?

Можно сказать «ничего», и так говорит огромное множество мальчиков, которые вырвались, наконец, к тридцати из тюрьмы родительского дома, свели общение с родителями к минимуму и не хотят ни вспоминать свои страдания тинейнджерского возраста, ни прощать их своим матерям.

Наши мальчики – особенные. Пройдя темный и безрадостный путь поиска себя, они поняли, что любовь, которая наполняла их жизнь колыбели, и есть то главное, чем теперь наполнена их душа. Конечно же, как и все остальные сыновья, они всегда знали, что матери их любят, но, став мужчинами, они не поспешили забыть это, Конечно же, они, как и все остальные сыновья, всегда знали что матери их любят, но, став мужчинами, они не поспешили забыть это. Они дали себе труд попытаться измерить нашу любовь и понять, что она безмерна. Они оценили то, чем так тяготились в отрочестве.

Наши мальчики тянутся друг к другу, хоть живут в разных частях света. Только друг с другом они могут разделить понимание того, как им повезло. Любовь, в которой росли все трое, создала основу их жизни и мироощущения, и она теперь значит для них больше, чем скандалы и протесты, оконченные и брошенные колледжи, познанные и покинутые девушки, сбывшиеся и не сбывшиеся планы их матерей.

Наши мальчики – особенные. Они простили нас за то, за что мы сами попросили у них прощения много позже. Они просят и нас, матерей, забыть нашу вину перед ними. Но мы ее, конечно, не забудем. Зато мы забыли, сколько горя наши сыновья принесли нам. Они это делали не нарочно, они боролись с нами, не понимая, что враги – не мы, а те тяжкие годы – те самые «teen» – от тринадцати до девятнадцати, – наполненные одиноким поиском себя. Они страдали от него, конечно же, больше, чем мы сами, и они могли нам этого не простить. Какое счастье, что те годы прошли, мальчики не вскрыли себе вены, не стали наркоманами или бомжами, а ведь могли – настолько порой ужасны эти муки поиска себя.

Мы, матери, наконец, смогли принять, что растили сыновей не для себя, а для других женщин, что нам нужно теперь конкурировать с ними за любовь сыновей, отойти на второй план и смириться. Это нормально, хотя и очень трудно… Наши мальчики ценят это понимание, и не ослаб, а укрепился наш духовный союз с сыновьями, ставшими мужчинами.

– Мамсик, помни, что я люблю тебя, буду любить всегда и всегда буду рядом, – говорит мне в трубку с другой стороны океана мой сын каждую неделю, и я знаю, что мой сын – самый лучший, а я – самая счастливая мать.

Шорохи судьбы

Рассветный храп Агриппины Дмитриевны за перегородкой уже давно не раздражал Анну Васильевну. Сколько лет они живут вместе… Светло, нет на постели дрожащей полосы фонаря за окном. Фортка открыта звукам птиц, и те щебечут что-то дерзко и робко, совсем по-весеннему, листочки тополя по стеклу шелестят, нет, это она уже себе домысливает, какие листочки, апрель только. И не тополь это вовсе там под окном, летом не бывает от него ватной белой пыли, это ясень-нетополь, клен-невяз, с листочками бледно-зелеными, юными и тревожными, которых уже ждешь, потому и домысливаешь. Юность тревожна, все сложно-страшно, все страшно сложно, все неизведанно-неизвестно, что ждать и как жить. Жить-ждать, жуть-муть будущего, мысли-муки, грусть, как гроздь. Гроздья ожидания свисают и манят, не указывая пути, они, созрев, падают на землю, и все становится ясно, а если их срывают до времени, тогда на черенках сомнения-червоточинки, а стоило ли? Ошибки, сожаления, отчаяние, уже ушедшее, но исполнить задуманное отчаянно надо. Это молодость.

А понимание, что ошибок не бывает и сожаления напрасны, приходит поздно, хотя почему, собственно, поздно? Оно всегда приходит, когда приходит, и больше не уходит, оно тихонько ходит, в тебе неслышно бродит, как бродит вино молодое, расставаясь с тревогой юности, когда гроздья были неспелы. Внутри тебя, Анна Васильевна, все перебродило и уютно улеглось, и все-все стало просто и прозрачно. Красивое слово transparent, только не жить ему в русском языке. «Траспарентно» – звучит безвкусно и невкусно, как транспарант, предписывающий определенность.

Все просто, времени много, и жизнь не кажется короткой, как в юности, она бесконечна, даже если уже почти прошла, ее проживаешь много раз, в мыслях, в рассказах самой себе о себе самой, в наклонениях сослагательных, самою собой слагаемых. Она тянется как нить, и когда же крутить и тянуть ее, как не по утрам под сладкий храп Агриппины Дмитриевны. Тело в постели, ему тепло, еще ничего не болит, вы лежите с ним вдвоем в согласии, а за окном гомон птиц и солнце, но оно еще не с тобой, а там, на улице, с тобой – лишь его теплый и чуть пыльный аромат, просачивающийся через фортку. Сюда, в комнату, солнце придет со двора на закате, утомленное и спелое, гордо отдавшее свою утреннюю юность улице…

Однако, душенька, пора бы и встать, день полон радостей, и нечего лежать, нанизывая гроздья слов, это занятие никуда не денется. Впрочем, ничто уже никуда не денется, все, что нужно, – при тебе, а что не при тебе, то, значит, и не было нужным.

Кашка гречневая на плите пофыркивает. Агриппина Дмитриевна ворчать сейчас начнет, полезет за колбаской, чай заварит прямо в кружке тонкого английского фарфора с золотой надписью Harrods по темно-зеленому. Подарок Лилечки, приезжавшей из Лондона навещать Анну Васильевну прошлой зимой. А Анна Васильевна по утрам признает только кофе. В кастрюльке маленькой, и чтобы сварен был под неотрывным присмотром, чтобы, как только высветлится по краям пеночка и поползет к серединке, с каждым мгновением сужая кружок темного омута, так сразу и снять кастрюльку и тут же на ледяную воду, а в призрак кружка-омута три крупицы соли кинуть.

Что же за прелесть эти бисеринки слов, пуговички-бирюльки, звонкие и цветные или тускло-неунылые. Десятилетиями, что работала Анна Васильевна в издательстве переводчиком с английского и немецкого, наслаждалась она их соцветиями и букетами, случайными нечаянностями их соседств и сожительств, то неуклюжих, но полных смысла, то бессмысленных, но исполненных гармонии, как их сожительство с Агриппиной Дмитриевной. Тонко отличала она игру слов от игры их смыслов, долго боролась за продление своей жизни в издательстве. Особенно после утраты Лилечки, когда издательство казалось ей последним осколком ее реального бытия. Но когда утратила после Лилечки и этот осколок, когда нанизывание слов перестало быть работой и превратилось в занятие, поняла, точнее – почувствовала, что это не просто игра, пища для ума. Слова – это шорохи судьбы. Игра их смыслов – это ощущения, а ощущения – это и есть жизнь, и что в ней утрата, а что нет – они же, ощущения, и решают.

Пытаясь нашарить тесемки и затянуть халат, из-под которого торчала ночная рубашка, вошла в кухню, шаркая тапочками, Агриппина Дмитриевна.

– Что тебе не спится, Нюра, чего кухаришь с утра пораньше? Ща чайку с колбаской попьем, и порядок.

– Агриппина, не ворчи. Таблетки не забудь принять, вон, на подоконнике.

– Груня я! Груня, а не Агриппина.

– Какая же ты Груня? Груня – это Аграфена. А ты – Агриппина.

– Ох, Васильна, замучила ты меня ученостью своей. Все Груней звали, и ты зови.

– Ладно, Груня. Может, ты со мной кашки гречневой поешь? Свежая, рассыпчатая…

– Может, и поем. Сегодня мне за пенсией надо, туда, к бульвару. А когда очки чинить пойдем?

– Тебе сначала новые стекла выписать надо, ты в этих ничего не видишь!

– Значит, к врачу записаться. Щас поедим, потом за пенсией, а на обратном пути – в поликлинику.

– А после обеда вокруг пруда погуляем. День, смотри, какой чудный.

– Да что толку, когда ноги не ходят. И как это наш Палашевский рынок прикрыли, кому он мешал? В этих «Продуктах» только мороженые с пепси-колами да колбаса. А до рынка не добраться.

– Разве что такси взять и на Дорогомиловский съездить, – Анна Васильевна налила из кастрюльки кофе в любимую, единственную оставшуюся от давно побитого любимого же сервиза чашку, в задумчивости поставила ее на блюдечко, подцепила ложкой гречку.

– На такси, что удумала! Тебе только деньги транжирить. Рублей триста, небось, запросят, а еще обратно. А цены там какие, прикинула?

– Груня, Грунечка… Что деньги? Слава богу, не бедствуем. А по рынку походить, по яблочку выбрать, помидорки со слезой, огурчиков пупырчатых, курочку… А печенку парную? Не хочется разве? А праздник какой, Груня! И обратно на такси с шиком прокатиться.

– Проказница ты, Нюра. А я с тобой и на рынок согласна. Тогда уж и водочки захватим. И не маши руками, я тебе стопочку налью, под огурчик-то, потом спасибо скажешь. Только это мы с тобой завтра провернем, сегодня пенсия и поликлиника. Нюр, тебе Лилька-то когда деньги пришлет? Может, прислала уже, тогда мы обе при деньгах.

Агриппина Дмитриевна еще долго рассуждала, что раз в поликлинику, то, может, и с ногами помогут, а с рынком, это, пожалуй, Нюра хорошо придумала, огурчики под водочку и курочку – это им целое застолье, не все ж колбаску из «Продуктов» трескать. А какие огурчики росли на участке, помнишь, Нюр? Валентина, царствие ей небесное, все их полола, а потом и клубнике усы резала, а покойный муж палочки для помидоров стругал.

Анна Васильевна убирала со стола, мыла посуду, Агриппина Дмитриевна проживала кусочек своей бесконечной жизни, медленно, со смаком, как прожевывала она колбаску, и все за этим самым кухонным столом, покрытым потрескавшейся на сгибах клеенкой.

– Да, а о деньгах ты даже и не думай, – Агриппина Дмитриевна с трудом поднялась из-за стола. – Как пенсию мою прокутим, так из квартирных возьмем.

– Я и не думаю, возьмем, если что, но Лилечка пришлет, ты забыла просто, она всегда к концу месяца присылает. Иди, давай, одевайся, умывайся.

– Вот ты и Лильку так всю жизнь гоняла, как меня, вот и сбежала от тебя девчонка-то, – Агриппина Дмитриевна зашаркала по коридору в сторону своей комнаты, но по дороге передумала и завернула в ванную, решив, видимо, все же умыться.

Да, гоняла Анна Васильевна Лилечку. Гоняла в спецшколу на Трубниковском, в музыкалку на Мерзляковском, усаживала читать «Сагу о Форсайтах» в оригинале. Мужа у нее не было, точнее был когда-то, но давно, и думать о нем почти так же давно стало неинтересно. Растила она Лилечку сама, сама разбирала с ней ноты, сама ставила английское произношение. Набирала переводы, редактуры, сидела ночами, оплачивала Лилечкиных репетиторов. Сама ходила с ней на улицу Герцена в консерваторию, сама вязала модные свитерки, когда дочка училась в инязе. Лилечка выучилась, получила красный диплом, отправилась на стажировку в Лондон, тут-то и началась долгая, поначалу незаметная, утрата дочки. Каким непостижимым образом в те глухие годы устроилась Лилечка через полгода в Оксфорд, каким чудом получила стипендию, как умудрялась жить на нее, подрабатывая в бесконечной веренице кофеен, библиотек, архивов, экскурсионных бюро? Об этом Анна Васильевна знала только из кратких телефонных разговоров и редких приездов дочери летом. Интернета тогда не было, а на разговоры неспешные, тем паче задушевные, а тем паче на частые визиты в Москву, а еще более тем паче – на приезды матери в Альбион, оказавшийся, по словам Лилечки, не таким уж и туманным, о чем, впрочем, Анна Васильевна подозревала уже давно, – на все эти затеи, а значит, на общую жизнь и близость душ, у Анны Васильевны с дочерью денег не было. Лилечка звала поначалу мать в Лондон, все зимы Анна Васильевна копила деньги на билет, но летом совала их дочери, казавшейся ей изможденной, и обещала приехать на следующий год.

Побывала она в Лондоне лишь дважды. Один раз – лет через пять после утраты Лилечки, превратившейся в любимую жену преуспевающего риелтора Дэвида, второй – когда у Lily and David Turner родился первенец, Jacob.

Первая поездка принесла Анне Васильевне лишь боль жгучей ревности к городу, поглотившему ее Лилечку, в котором ей самой удалось лишь мельком глянуть на Букингемский дворец, лишь раз пробежать по улочкам вдоль Гайд-парка, где жили Форсайты, лишь краешком глаза взглянуть на свезенные в Британский музей колониальные богатства. А королеву не удалось увидеть вовсе. Но толику увиденного она потом домыслила и доощутила дома, глядя в альбомы, ревность тоже исчезла, в горечи утраты возник привкус радости, что утраченная Лилечка вполне счастлива, хотя, представляя себе ее счастье, Анна Васильевна слышала только шорохи слов дочери, не чувствуя их ароматов.

От второй поездки осталось ощущение тепла живого тельца, которое она не успела ощутить своей частью, сладких детских запахов и тревоги за Лилечку, бродившую по квартире Дэвида в послеродовой депрессии.

Когда у Тёрнеров родился второй мальчик, Jasper, Лилечка уговорила маму не приезжать, они вполне справятся и сами. А дальше потекли их жизни по не соединяющимся сосудам, и из одной в другую перетекало все меньше. Лилечка приезжала навещать мать раз в год, а то и в полтора, мальчиков привозила лишь трижды, а в последний раз, лет десять назад, привезла уже не мальчиков, а трех взрослых мужчин, включая Дэвида, которому давно хотелось посмотреть Москву. К той поре Агриппина Дмитриевна уже поселилась в квартире Анны Васильевны, и Тёрнеры сняли затхловатый двухкомнатный номер в гостинице «Пекин» неподалеку. Питались в ресторанах, рассыпавшихся за последние годы по их Патрикам, – не за клеенчатым же столом в их кухне.

Виртуальное для Анны Васильевны детство внуков и даже их юность давно пронеслись, мальчики повзрослели, словно скачками, становясь старше с каждым следующим фото: на фоне гор, на знойном побережье Средиземноморья, в обнимку с лошадьми на аллеях Гайд-парка, с родней Дэвида на полянке Хэмпстеда, где жили Тёрнеры, позже – с девушками, а потом с ними же, но уже – женами.

Какое отношение ко всему, происшедшему с ее и дочкиной жизнью, имело то, что в детстве Анна Васильевна гоняла свою Лилечку? Лилечкины английские книжки поманили ее в ту юную муть-жуть, полную неизведанного. Утраты вползают в приоткрытые створки души, обжигают, но постепенно стихают, растворяясь в поясничной ломоте, прячась в ночных складках простыней. Дочь помнит Анну Васильевну, пишет ей, шлет фотографии мальчиков, звонит, а значит, мать живет в ее жизни. И деньги переводить не забывает, кстати, каждый месяц, немного, но вместе с пенсией этого вполне достаточно. Сама дочь занималась сыновьями, теперь – внуками, а Дэвид все занят нервными покупателями и продавцами, скачками рынка недвижимости, и Лилечке в их лондонской жизни уже много лет хорошо.

Агриппина Дмитриевна свою Валентину не гоняла, та носилась в детстве по двору, прибегая домой схватить колбаски или наспех съесть остывающие макароны. Училась в школе в соседнем переулке, учителя не жаловались. Ее мать работала на «Красном Октябре», который тогда еще не был разноцветным центром продвинутых хипстеров, а стоял громадой закопченных зданий, сладко-удушливо пахнущих карамелью. Агриппина Дмитриевна спускалась по лестнице по утрам, заглядывала к соседке, просила приглядеть за Валентиной, раз уж Васильна опять дома с бумагами сидит, вечерами поднималась по той же лестнице, волоча отяжелевшие за смену ноги, совала конфеток Лилечке, которую всегда жалела, – то ли за безотцовщину, то ли за детство, украденное матерью в поисках чего-то, Агриппине Дмитриевне неведомого. По выходным Агриппина Дмитриевна, с мужем, Валентиной, навьюченные сумками и рюкзаками, отправлялись на садовый участок с хибаркой, где-то за Люберцами, возвращались распаренные вечерней воскресной электричкой, Агриппина Дмитриевна волокла пьяненького мужа, а Валентина – сумки с чем-то огородным.

В техникуме Валентина выскочила замуж, у Васильны для застолья забрали и стол, и все стулья, и посуду, свадьба тянулась через смежные комнаты ее квартиры, выплеснувшись приставными столами в коридор. Все десятилетия, минувшие с той поры, больше всего любила Агриппина Дмитриевна вспоминать именно свадьбу. Дочь в белом платье, сама шила, портнихам, этому жулью московскому, не передоверяла. А пироги какие девки с фабрики натаскали, а торт-то, Нюр, какой ты из этой, как ее, «Праги» приволокла? И Валечка с Серегой, такая пара – загляденье просто… Сидят рядом, она – ну голубка просто, да, Нюр? А мой напился, как всегда. Он и Серегу-то споил, если уж по совести… Как придет с работы, а я в вечернюю смену, так и водку на стол. А что Серега, пацан же совсем… Валечка, голубка моя, плачет, тревожится за мужа-то, и не зря тревожилась-то, правда, Нюр?

Лет пять тревожилась Агриппина Дмитриевна за бездетность дочери, чуяло ее сердце беду, да разве ее углядишь, ухватишь. А как пошла Валечка по врачам от бездетности лечиться, так и вернулась домой сама не своя. И ведь еще двадцати пяти не было! Все женские органы Валечке тогда повырезали, и еще года три мучилась она люто от химии. Хоронили ее на Митинском кладбище, как сейчас стоит перед глазами та картинка. Земля промерзлая, комками набросанная, снегом лишь припорошенная, гроб на веревках опускают, а в нем Валечка. Еще минуту до этого вглядывалась Агриппина Дмитриевна в лицо дочери, не узнавая ее. Не Валечка в гробу лежала, а только то, что химия от ее тела оставила.

– Грех, грех так говорить, Нюр, но как гроб-то закрыли, мне облегчение вышло. Отмучилась, думаю, голубка моя, теперь душа ее немного помается, так недолго, она ж безгрешная голубка, и будет ей покой и счастье. Грех так говорить, Нюр, скажи мне? Но ты меня-то понимаешь, подружка, а до Бога мне враз дела не стало. Есть он там или нету, мне с тех пор неведомо. Знаю я только, что есть Валечке царствие небесное, а значит, и мне покой и счастье.

Агриппина Дмитриевна произносила свой привычный монолог, роясь в комоде, она искала рейтузы. Хоть на дворе и апрель, а зябко, холод от земли зимний идет, не гляди, что солнце жарит по головам-то. А у нее ноги совсем не ходят, разве что летом разойдутся, а вот рейтузы… Куда ж они, едрить их, запропастились?

– Нюр, рейтуз моих не видала? – Агриппина Дмитриевна не замечала, что подруги нет рядом. – Может, ты их в ванную положила? Ну вот, они в одеяло закатались. Завтра белье надо бы в прачечную снести. Нет, завтра ты же на рынок навострилась, за огурчиками с пупырями… Нюр, а Пасха у нас в этом году когда? Поедем к Валентине и к моему алкоголику, прости господи, тоже цветок ему какой посадим и стаканчик граненый нальем. Отпился, муженек, отпился. Сколько я его трезвым видела за всю жизнь? По пальцам те дни пересчитать можно!

После смерти дочери отдалилась было Агриппина Дмитриевна от соседки. У той дочь училась лет десять, теперь и заморского мужа приискала, мать пригласила в гости два раза и живет припеваючи. А мать тоскует, хотя что тосковать, раз сама такую вырастила? А ее Валечка успела только за свой вечный покой и счастье жизнью заплатить, не изведав в ней ничего, кроме мук пыточных. Серега с мужем квасили, Валечку оплакивали, а потом пропал Серега, вроде на заработки подался. А может, и в тюрьму угодил, по пьяни-то. Вскоре и муж помер. Жил как Емеля на печи, только вместо печи – горб жены, и помер во сне. Сердце от водки остановилось, и все дела. Хоронили они его вдвоем с Нюрой, и снова думала Агриппина Дмитриевна, что теперь уже она сама, считай, отмучилась, алкаша своего не надо ей дальше по жизни волочь, снова стала захаживать к Васильне. Туго им обеим в те годы жилось, по одной пенсии, вот и крутись как знаешь. Стали они с Васильной потихоньку вещи таскать – Нюрины в комиссионки, а ее собственные – в ломбард и барахольщикам, куда же еще, коль муж все пропивал.

А лет через семь объявился и Серега, такой матерый сделался, с волчьим взглядом, куда прежний голубок улетел, что подле Валечки на свадьбе сидел? Объявился и вспомнил, что прописан он в Агриппининой квартире. Зачастили участковые, в суды Агриппину таскали года полтора, Серега скандалил, прибегала Васильна его увещевать, да что толку, она только руки заламывать умела и слова непонятные горохом сыпать. То время совсем не хотелось Агриппине Дмитриевне вспоминать, а на круг-то вышло и совсем неплохо. Сели они с Васильной на кухне, раскинули карты жизненные, и пришло к ним решение, за которое она никогда свою Нюру отблагодарить не сможет. На кой ляд Агриппине Дмитриевне – Васильна тогда ее все по отчеству еще называла, тьфу, язык сломаешь, – квартира? Денег на нее нет, вещи Агриппина почти все распродала, а как все продаст, что? Да и Васильне одной, без Лильки, которая в их дом на Малой Бронной уже не вернется, что делать? Сереге за квартиру суд хороший отступной назначил, пусть он этой квартирой и подавится. А они деньги на сберкнижку положат, и будет Агриппина жить в Лилькиной комнате. Расходов меньше, а к пенсиям деньги квартирные добавятся. Так Васильна рассудила.

Съехала Агриппина Дмитриевна с четвертого этажа на второй, забрав только кровать свою, комод со шкафом да кастрюльки-сковородки. Посуда у Васильны не в пример лучше была, да вот хоть кружка, ее Лилькой привезенная. Все по справедливости, Нюрина квартира, Грунины денежки. Так и живут с тех пор, и хорошо им, грех жаловаться. А как Лилька стала матери деньгами помогать, так они квартирные и не трогают почти, разве что на врачей особо дорогих, или могилку поправить, да раз в год по обновке купить, но за ними тоже ноги топтать радости мало, барахло одно. Так что снимают все больше проценты, когда за пенсией ходят.

За что еще Груня была Васильне отдельной благодарностью благодарна, так это за то, что та ее гулять приучила. Когда это у Груни время было без дела ходить и по сторонам головой вертеть? А теперь гуляют под ручку, Груня примечает, сколько домов распрекрасных вокруг стоит. Далеко не отправляются, да и Васильна твердит, что нету в Москве ничего красивее их переулков да пруда, что нынче в моде. До бульваров гуляют, там церковь, где сам Пушкин венчался, вокруг нее еще церквы, дома, узорами разукрашенные. Вниз если спуститься – театр, а потом филармония. Но это разве что ранней осенью, когда ноги почти не болят, витаминами за лето напитанные, а так они по своей Малой Бронной, по Козихинским переулкам гуляют, круги мотают вокруг пруда, на львов смотрят, на заборе в Ермолаевском посаженных. Придумают же такое, львов на забор посадить! Гуляют они вокруг пруда, Васильна то молчит, то ка-а-к начнет сыпать словами и стихами в придачу, а Груня слушает. Понимает не все, но больно красиво Нюра рассказывает, и стихи красиво у нее выходят, откуда она их всех помнит-то, со школы, что ли? Так это было когда, при царе Горохе. Особенно Груне запомнились слова «шорохи судьбы». Как это судьба шуршать-то может? Затейница Нюра, честное слово. Судьба шуршит? Не бывает такого, а красиво. А еще слепой, которому на рынке платок вязаный подарили, а он все на старух смотрел. Не прост-то слепой был, раз на старух смотрел, а старухи… Ну, это только Васильна так придумает. Они из окна вываливались, все как одна, а слепой все смотрел. Васильна потом призналась, что не сама она это придумала, а какой-то писатель. Его потом за такие придумки в тюрьме сгноили. Это Груне как раз хорошо понятно было, так над людьми глумиться, это как он ставил-то себя высоко? Нюра говорила, что тот писатель даже над Пушкиным смеялся, а хуже всех досталось Толстому и Тургеневу. Этих Груня не читала, помнила только, что собачку Муму звали. Хотя все они хороши. Один про слепого в вязаном платке писал, другой – про немого с собачкой. Лучше б кто про голубку ее, Валечку, написал, про ее жизнь мученическую, да как мать ее живет и радуется за дочку, за себя и за подружку Нюру, которую перед сном благодарит. Вот какие книжки людям читать надо, а не про слепых с немыми.

После сберкассы зашли Груня с Васильной в поликлинику, записались ко врачам, домой обедать пошли. Груня еще позавчера борщ замечательный сварила, они его и поели со свежим хлебушком, что в дорогой пекарне у сберкассы захватили. Груня подремать пошла, не девочка уже, за восемьдесят, а Васильна, как водится, за стол уселась, Лилькины письма в компьютере читать.

Лилечкин русский с годами едва заметно съеживался, еще менее заметно съеживалась ее память о детстве на громыхавшей трамваем Малой Бронной, где теперь гневно фыркали автомобили и шумели пивные посиделки подростков, толкавшихся ночью у пруда. Эти новые звуки не доходили до Лилечкина слуха, ведь и он съежился, а Анне Васильевне про их жизнь с Агриппиной Дмитриевной писать было нелегко. Она искала слова-бисеринки для рассказа о рейтузах, о тревожных веточках, в окно по утрам пробивающихся. Слова куда-то рассыпаться, разбегаться ртутью по столу начинали, когда бралась она писать Лилечке о горделивом закате солнца в их дворе и о рейтузных казусах. А как не писать о них, это жизнь ее, рейтузами и словами общими с Агриппиной крепко перевязанная, а, кроме как о жизни, о чем еще писать? Лилечка над плетением слов не думала, мейлы ее были уваренные, как каша из английских и русских слов вперемешку – о сыновьях, внуках, Дэвиде, который мается простатой, о купаниях в океане, о неведомой Анне Васильевне родне. Кашу щедро украшали фотографии, а мелко нарезанным укропом сыпались вопросы – получила ли мама деньги, не болеет ли…

На закате вышли подруги гулять вокруг пруда и сейчас шли неспешно по дорожке.

– «В беспорядке диком теней, где, как морок старых дней, закружилась, зазвенела стая легких времирей…»

– Нюр, а лебедь снова плывет, гляди. Я хлебушек захватила, ты придержи меня за руку-то, я ее хлебушком…

– Осторожно, Агриппина…

– Груня я…

Они обогнули детскую площадку, вышли на солнечную сторону пруда. Дрожащая на солнце вода сменила цвет, желтые тени поднимались, как кувшинки, из-под качающихся на воде слизистых пятен ярко-зеленой тины…

– «И когда сойдутся в храме сонмы радостных видений, быть тяжелыми камнями для грядущих поколений…»

– Нет, Нюр, точно тебе скажу, это Валентина, голубка моя. Это она – лебедушка, радость моя, а не видение. Она за хлебушком-то все ко мне плывет, все манят ее хлебом, а она уж какой день, как нас завидит, так и ко мне…

Они шли дальше, прохожие оглядывались на двух старух, одна – полная, в длинном, почти до пят застегнутом на круглые пуговицы капоте или халате, с прямыми волосами, по-юному прямо держит спину, другая – худая, вперед склоненная, с седыми волосами, скрученными в пучок, и в малиновой юбке, болтающейся между вязаной кацавейкой и рейтузами, чуть подволакивает бредущие позади ноги. «Где шумели тихо ели, где поюны пролетели…»

– На рынок если завтра соберемся, надо груздей соленых приискать. Царь грибов, груздь, хорош под водочку… Вечерком сядем, за лебедушку мою выпьем, груздями закусим…

«Груздь, гроздь, грусть-гвоздь… Поюны пролетели… Все просто, мы проросли с Груней друг в друга, как кувшинки через пятна тины, через блики Лилечки и Валентины, я учусь у Груни радоваться утрате, дарованной жизнью, она – словам, видениям-ощущениям, забвению мук, свернувшихся складками в памяти. А грусть-гвоздь красит звуками своими утренний шум улицы. Все просто…»

– Давай, Нюр, присядем, что ль, на лавку, на солнышко пожмуримся. Ножки мои отдохнут.

Анна Васильевна смотрела на воду, по которой, удаляясь от них, плывет к другому, тенистому берегу белая лебедь. Скоро они с Груней умрут, и все станет совсем просто. А пока она жмурится на зелень тины в воде, на блики солнца, отраженные оранжевым домом напротив, жмурится, нанизывая слова, и живет их ощущениями и шорохами.

Полоска света

Она алкоголичка, и лечиться ее не заставить. Твердит, что здорова, просто искромсана жизнь, просто несчастна, все еще любит его, искромсавшего и ее жизнь, и ее тело, ее юность, утраченную до времени. Она еще его любит, хотя почти всегда ненавидит, от этого и плачет по вечерам, по утрам, еще не успев проснуться. А еще за обедом, когда напьется. От этих слез, конечно, а вовсе не от алкоголя, она стареет, ей страшно смотреться в зеркало, глаза заплыли набрякшими пузырями, полными слез. Ничто не поможет, ни мезонити, ни плазмо-что-то за бешеные деньги, ни диета, – хотя она же похудела, она так старалась, а для кого? Ведь только для него, а он – сволочь, деньгами откупается. Да ей начхать на его деньги, ей нужна любовь, она ведь все та же, кого он встретил тридцать лет назад на теннисном корте, – стройная брюнетка с искрящимися голубизной глазами, с чувством юмора, которое приводило его в восторг, пока он сам не убил его, как убил и все остальное в ней. Она отдала ему жизнь и продолжает отдавать ее остатки, а он плюет на нее, квасит на работе вечерами, лишь бы домой не идти, и бросит ее, как только случай подвернется. И сын, которого отец не научил любить мать, тоже ее бросил, и она умрет в одиночестве в хосписе.

Привычно вымотанный нечеловеческим днем, проваливаясь в полусон в темноте машины, он плавал в мыслях, обычных для его поздних возвращений домой. Днем, на работе он жил, воевал, побеждал, радовался, а эту вечернюю дорогу домой – ненавидел. Когда же он проворонил, что жена спивается от безделья, не выдержав испытания деньгами и праздностью? А теперь уже поздно, теперь только терпеть. Психика алкоголички, в доме ад, и будет только хуже, исхода нет, он же не бросит ее, не бросит и ее мать, которая уже десять лет лежит парализованная, не бросит сиделок и домработниц тещи. И сына тоже не исправить, женился в двадцать семь уже во второй раз, и снова на полной хабалке. Ничего уже не исправить, поздно. Значит, такая жизнь, она в общем-то уже прошла, но так нельзя думать. Нельзя признаваться в обреченности, другой жизни нет и не будет, придется радоваться этой. Не руки же на себя накладывать, в самом деле, лишь потому, что от безысходности избавления нет.

Звонок телефона заставил очнуться, он не понимал, что объясняет ему домработница на корявом русском языке. Лишь то, что случилась беда. Машина остановилась, он вбежал в дом. Жена на полу без сознания, голова в лужице крови, проломленные перила галереи второго этажа, стойкий запах перегара.

«Скорая» неслась к Одинцовской больнице, он вдавливал на каждой выбоине свое тучное тело в сиденье, желая придавить собой машину к дороге, чтобы эта выбоина не оказалась последней в ее жизни. Он знал, что будет спасать ее, требовать от врачей невозможного, а в подреберье вспышками, которых он старался не замечать, мерцало страшное – может, эта выбоина, на которой только что тряхануло, и есть избавление.

Врачи на операцию не решились, и утром он вез жену в город, в нейрохирургию, уже в коме, и снова вжимался в сиденье, и снова мерцало избавление. Через неделю после операции ее вывели из комы, что уже было чудом. Обритая, обмотанная бинтами, обвешанная трубками и катетерами, она лежала в забытьи, еще не зная, что левая часть ее тела парализована. Он жил в больнице две недели, в праздно-изнуряющем бессилии вернуть жизнь, в которой будет хоть что-то, кроме безумной калеки, беспомощно проклинающей его. Он сам увязает в безумии, это ему мерещится от усталости, от бесконечности больничного коридора, по которому он уже который день бродит с анестезиологом Лизой – брюнетка сорока лет, конский хвостик, тонкая талия и чуть полноватые бедра. Лиза смотрит на него с таким мудрым состраданием, удивительным в сочетании с доверчивостью ее взгляда, который хочется назвать «детским», и это сравнение столь же пошлое, как и его безумие. Он все знает, он просто в мороке, но ловит Лизин взгляд, улыбку, острит и говорит без умолку. Рассказывает и рассказывает Лизе о своей жизни, точнее о прошлом, гонит мысли о будущем, которое, слава богу, избавления не принесло. Он знает, что в его жизни уже не будет ничего, и не в силах поверить в это, потому что такую жизнь он не вынесет. Только поэтому он ловит взгляд Лизы. «Нет, будет, поверь мне, я знаю», – обещают Лизины глаза, такие ясные, полные его боли, дающие надежду. И ему все яснее, что без этих глаз, без этой девочки с конским хвостиком, представить будущее он уже не может.

Лизин муж был тот самый хирург, что оперировал его жену. Муж выходил к нему в коридор и с превосходством профессионала объяснял ему, профану, что будут рецидивы, галлюцинаторные боли, еще какая-то хрень, что это будет его жизнь и другой ему не дано. А он лишь видел превосходство самца, учуявшего покушение на его собственность, и это давало надежду. Когда жене стало лучше настолько, что нельзя было счесть предательством с его стороны выходной день на даче, он пригласил обоих к себе в гости. За столом он умело и споро напоил мужа до полного расставания с чувством превосходства и, пока тот храпел в гостиной, нежно и убедительно трахнул его жену на верхнем этаже в японской комнате, где по камешкам струился ручеек. Кажется, даже два раза. Лиза целовала его и шептала, как целовали и шептали ему в последний раз лет двадцать назад. Она всегда ждала именно его. Ждала все восемь лет ее брака с мужем-хирургом, а до этого еще десять лет брака с кем-то другим.

Спустя еще неделю к жене вернулось то, что медики называют сознанием. Когда оно приходило, жена просила вина, чтобы не так болела голова, и проклинала его за то, что в сговоре с врачами он искалечил ее трепанацией черепа, хотя всего-то надо было ранку на голове зеленкой помазать. Потом сознание отступало, и она рассказывала, как ходила на охоту на кабана, потому что сын просил дичи к обеду. Ему же и на ребенка наплевать, и на маму парализованную: рожа наглая, опухшая, спихнул ее в больницу, а сам квасит.

Через месяц он перевел жену в реабилитационный санаторий, нанял сиделок и массажистов, принялся разгребать завалы на работе. Он забыл, как изводили его вечные звонки жены среди рабочего дня, он ждал звонков Лизы, и если не слышал их целый час, то звонил сам. Он ждал ее голоса, сидя в приемной шефа, он прерывал совещания, чтобы выскочить в бытовку и произнести: «Мой маленький, почему ты грустишь, я же с тобой, я тут, рядом…» Он никогда не знал, что нести такую милую чушь – это счастье, он захлебывался от нежности, когда она произносила: «Мне плохо без тебя». Безысходность предательски поменяла цвет и вкус – он же не бросит жену, калеку, с которой прожита жизнь, но и без Лизы жизни не будет.

Новый вкус безысходности был сладок, и он несся по пробкам, чтобы убедиться, что Лиза мучается вместе с ним. Лиза выскакивала в пальтишке поверх халата к воротам больницы, обнимала его, просунув руки под его пиджак, и шептала, что не в силах дождаться вечера. Он вслушивался в ее слезы, в слова, что муж все понимает, грозится ее прибить, и радовался, что Лиза принадлежит ему. Лиза мучилась от того, что он есть в ее жизни, но не каждую минуту, а ей нужна каждая, они слишком долго ждали друг друга. Ей нужно ждать его по вечерам, готовить ему ужин, вдыхать запах его свежевыглаженных или грязных рубашек, да хоть бы и трусов с носками. Она будет, конечно, ждать, сколько потребуется, но это с каждым днем труднее, и вообще, сколько можно встречаться в чужой съемной квартире.

Он никогда и никого не пускал в свою жизнь, но жизнь стала настолько иной, что не рассказать о ней было невозможно. По крайней мере, той единственной приятельнице по работе, которая была способна понять. Он изумлялся тому, что может быть счастлив, даже когда Лизы нет рядом. Достаточно собственных слов о ней, рвущихся из него неумелым рассказом. Слушательница, все понимающая женщина, сменившая трех мужей, смотрела на него с сочувствием, как смотрят на человека, чья болезнь не поддается лечению, но неизбежно исцеляется сама собой. Он злился, что она не хочет его понять, и повторял, что летает. Только это слово передавало его состояние.

– Летать невозможно, а я лечу. Не чувствую тела, поднимаюсь, расправляю крылья, понимаешь? Так не бывает, это нереально, но это же есть. Ты понимаешь, какое это чувство?

– Да, крепко тебя, дружок, скрутило. Что могу сказать, наслаждайся, пока это с тобой.

– Ты же знаешь, что мне никто не был нужен, но это совсем другое… Ты понимаешь, что я не могу бросить жену?

– Понимаю. И не бросишь ты ее никогда. Ты не торопись, радуйся… пока…

– Заладила одно и то же… Ой, Лиза звонит!

Из комнаты отдыха минут пять долетали слова «маленький мой…». Он вернулся в кабинет, брякнул айфон на стол, произнес с неискренней досадой: «Минут на сорок хватит, потом потребуется подзарядка». – «Подсели?» – спросила собеседница. «Угу», – счастливо хмыкнул он.

Жизни жены уже ничто не угрожало, но изменений к лучшему тоже ждать сложно, главное – не нервировать, чтобы не было рецидивов прежней силы, как сказал худенький, с монгольскими скулами, пожилой врач. Охоты на кабана сменились жалобами на массажиста, который выламывает ей ногу и руку, от чего и рука, и нога совсем онемели, а ведь еще буквально неделю назад она бегала по даче, а теперь вот лежит. И какого черта муж приставил к ней эту сволочь домработницу, которая ее кормит отравой и опять спрятала бутылку вина, будто она алкоголичка какая-то? Ведь мама уже выздоровела, звонила сегодня, вот пусть он ее и привезет вместо домработницы.

В воскресенье прикатил сын, сообщить, что разводится во второй раз. Выгнать жену назад к родителям он пока не может, жена же не виновата, что он встретил новую любовь, да и он в этом не виноват. В этом никто не виноват, так получилось, а жить с новой любовью ему, кроме как на даче, негде.

– Ты хочешь, чтобы я жил с твоей третьей бабой? – поинтересовался он.

– Пап, ты же здравомыслящий человек. Когда-то ты же должен решить, что делать с бабушкой? Стометровая квартира, между прочем, пропадает. Не где-нибудь, а на Остоженке. Звучит, конечно, дико, но какая ей разница, где лежать в постели, если она уже никогда не поднимется?

– Мать ты тоже списал со счету?

– Ты что, хочешь ее забрать? Она же парализована, сам же сказал, что… ну… ведь нет надежды, что она станет… нормальной. Сам посуди!

– Посудил уже. Все понятно, собственно, ничего другого я не ожидал.

Сын заявил, что опаздывает, и укатил на своем новеньком джипе, подаренном отцом ко второй свадьбе. Он же хлопнул полстакана виски, глуша омерзительное чувство, что не хочет ничего больше знать. Ни видеть, ни слышать, ни думать ни о жене, ни о сыне, которого он сам воспитал таким. А как его было воспитывать, когда жена его только осаживала и твердила сыну о гадкой наследственности? Он набрал Лизоньку: может, она вырвется из дому, он пришлет за ней машину?

В тот вечер и ночь они летали как никогда высоко и бесконечно. Он брал ее грубо, ставил ее на колени, а она, вцепившись в изголовье кровати, кричала, что весь мир должен слышать, как она счастлива. Он целовал собственный укус на ее смугловатой, с маленькой родинкой шее, переворачивал ее на спину, наполнял поцелуями ямку на ключице, прятал лицо в ее мягком животе, чтобы зарыться в нем от мерзости жизни, заглушить в себе все, не дающее жить. Лиза впивалась ему в спину ногтями и стонала: «Не могу, не могу больше, нет, иди, иди ко мне, я тебя не отпущу, спасу… ото всех, ты вся моя жизнь, иди…»

Очнувшись, они отправились на кухню, открыли бутылку вина. Он держал ее за загривок, она обхватила руками его живот, приговаривая, что ему надо худеть, но ей не хочется, чтобы он худел, она любит каждый кусочек его огромного, тяжелого родной тяжестью тела. Ей нужно целовать каждую складку его живота, перебирать мохнатые заросли на его груди. Пробило три. Он разбудил шофера и повез ее домой.

У подъезда ее панельного дома в Медведково сидел на лавке пьяный муж, приветствовавший их матерно. Мужа можно было бы и прибить, но он лишь слегка его пихнул, чтобы тот не дергался. Муж елозил по лавке, пытаясь встать, требовал ответа, что происходит, и тут единственно правильный, достойный их общего полета ответ пришел сам собой. Они приехали сказать мужу, что решили пожениться. Лиза пискнула было, но он шлепнул ее легонько по щеке со словами «молчи, маленький» и сообщил мужу, что эксцессов не допустит, квартира остается ему, а им надо забрать Лизины вещи и успеть еще немного поспать, пока не наступил понедельник. Хотя вещи можно и не забирать, а купить новые.

Наутро он позвонил сыну сказать, что через три месяца тот может переехать на дачу и жить там хоть с бабой, хоть с кем, а пока придется потерпеть. Не удержался и добавил: «Если хочешь, приезжай, только без своей бабы. Познакомлю тебя с моей будущей женой». Сын опешил, пустился в расспросы, вечером прикатил, опешил снова, они ужинали втроем, ему было трогательно видеть, как Лиза старается понравиться сыну. Тот, косясь на Лизу, расспрашивал о матери, а он рассказывал сыну, что матери нужен платный психиатрический интернат, лучший, где будут гарантированы уход и отсутствие психов вокруг. Надежды, что к ней вернется способность двигаться, а главное – разум, нет, значит, интернат – единственно верное решение. В первую очередь для нее самой. Забвение реальности – не мука. Мука – это несовместимость причуд ее разума с жизнью. Ему легче было говорить это сыну, чем самой Лизе, он не предавал жену, а лишь прощал сыну предательство, которое тот уже совершил.

Все затянулось, сначала он искал интернат, потом лучший дом престарелых для тещи. Оплачивать интернат, содержать сиделок и домработниц тещи и еще купить для них с Лизой новую квартиру было слишком дорого, даже для него. Конечно, с дачи он съезжал не ради сына, но жить с Лизой на даче, которую они почти три года, почти в согласии, почти с любовью обустраивали с женой, ныне живым покойником, было чересчур. Он видел, как это несправедливо по отношению к Лизе. Она ежедневно натыкается на шампуни, притирки и лосьоны жены, заполонившие все три ванных, обходит стороной шкафы с ее одеждой. Она такая деликатная, развесила с полдюжины своих вешалок, зацепив их за обшивку стены необитаемой японской комнаты, и разложила трикотаж и бельишко в коробки из ИКЕИ, стоявшие в ряд на полу. От этого его переполняло чувство вины за то, что он все откладывает начало их жизни, и казалось, что лишь она туманит по утрам брызжущую из-под сомкнутых век радость. Он гнал эту тягость от себя, искал Лизонькино тело, бормоча спросонок «мой маленький…», а Лиза, комкая простыни, прижималась к нему, смотрела на него с восторженной улыбкой, чтобы он видел, как она счастлива. Она прижимала к себе его громоздкое тело, шептала, что хочет закрыть его собой от мира, чтобы он… только так, что это – навсегда.

Продав квартиру на Остоженке, он купил трешку в доме на углу Проточного переулка, рядом с метромостом, но с видом на реку и терпимым ремонтом. Устроил Лизу в ведомственную больницу, спокойную, без ада агоний в реанимации. Он продолжал летать и знал, что это не может быть правдой, ведь люди не летают, и это, конечно сон. Но неизбежность пробуждения уже не страшила безысходностью. Когда он проснется, то просто окажется в том будущем, которого раньше у него не было.

Пришла зима, он теперь мотался в интернат к черту на кулички – сто километров от Москвы – раз в неделю, чтобы в интернате знали, что он жену не бросил, а за персоналом есть присмотр. Вечерами засиживался по привычке на работе, поражаясь, что не никто не обрывает телефон, что дома не ждет истерика, и предвкушая позднее возвращение к Лизе в долгую, принадлежащую только им, ночь.

Он стал снова приводить иногда домой приятелей с работы, чего не делал уже давно, потому что было стыдно за жену, у которой на лице было написано, что его друзья – мерзавцы и продадут ее мужа за понюшку табаку, особенно душа общества Вася, блондин с седеющей бородой. Это не мешало жене напиваться, ронять слезы в тарелку и тыкаться, ища сочувствия, в Васино плечо. Сейчас, выходя с мужиками из лифта, он знал, что Лиза уже накрыла стол, а в ее глазах, когда она откроет дверь, будет стоять изумление от нечаянного праздника. Он любовался тем, как старательно она смеется шуткам, как показывает всем, что счастлива, – взглядом, поминутными прикосновениями к нему, – как смущается от чуть насмешливого и такого откровенного внимания мужиков, как тянется, потупив глаза, чтобы не встретиться с ними взглядом за Васиной пепельницей, полной окурков «Данхилл».

Конечно, это была измена не жене, а всей прошлой жизни. Утратившей привлекательность, больной и постылой. Он не заметил, как пришло лето, он просыпался с Лизонькой от раннего рассвета, и даже, когда они размыкали объятья, еще было неприлично рано. Он полюбил рассказывать Лизе по утрам сказки, которые придумывал на ходу, она толкала его – как не стыдно, заснул, на самом интересном, похрапывает даже. Он просыпался, снова сжимал ее чуть полноватые бедра, зарывался в ее живот, а потом они, уже вместе, еще раз уплывали в сон, пока не наступал день.

В субботу они встали поздно, неспешно завтракали. Он поедет в интернат попозже, пусть пробки дачные рассосутся. Вернется к ночи, когда жена заснет, разбудит Лизу, расскажет ей новую сказку, которую придумает по дороге.

К жене его не пустили, врач сказал, что всю неделю она чрезмерно возбуждена, надо на время исключить все внешние раздражители, появились признаки эпилепсии. Они сидели в кабинете врача, тот выглядел усталым и раздраженным.

– Вашей жене нужны покой и стабильность. Не говорю, что выбор психиатрического интерната был ошибкой, кто может так сказать. Но мы, давайте называть вещи своими именами, лишь глушим раздражители, это дорога, если так можно выразиться, с односторонним движением. С каждым месяцем вашей жене будет только труднее справляться с внешним миром. Я склоняюсь к тому, что терапия сейчас могла бы больше помочь, чем психиатры. Нет, я даже не обсуждаю вариант, чтобы вы забрали ее домой, уже поздно, вы не справитесь, а это для нее станет невыносимым раздражителем. Но почти домашний уход и постоянное присутствие хорошего терапевта, возможно, дали бы эффект. Дозированное, ювелирное движение в сторону реальности. Сложно, очень сложно, но вы подумайте. Хотя, возможно, уже поздно… Я тоже подумаю.

Он говорил себе, возвращаясь в город, что врач просто снимает с себя ответственность, хотя никто его ни в чем не обвинит. Какая терапия? Она могла бы помочь тогда, когда жена отказывалась признать, что больна. Тем более эпилепсия… Как он будет ювелирно двигать эпилетика в сторону реальности? Они все хотят только брать и брать, и никто не хочет ему ничего давать, кроме Лизы. Он все сделал правильно. Да, настроение поганое, но у него не было жизни уже последних лет восемь, а сейчас появилась.

Пробки так и не рассосались, машина медленно ползла по Новой Риге к Москве, на Звенигородской наконец полетели, свернули на набережную, пронырнули под мостом и встали на светофоре, ожидая стрелки на разворот к дому. Он глянул на свои окна: света не было. Хотя какой свет, на город только начали наползать сумерки. Взгляд скользнул ниже, и он увидел Васю, выходящего из их подъезда. Вася сел в знакомый «ауди» – три ольги два ноля сорок шесть, шофер помигал левой стрелкой, потом правой, свернул в Проточный переулок, и машина покатила в сторону Садового.

Поднявшись в лифте, он сунул ключ в замок, открыл дверь. Лизиных обычных, радостно-торопливых, шуршащих тапочками шагов не послышалось. В квартире было уже темно, только из-под двери ванной по коридору стелилась полоска света и доносился Лизин голосок, напевавший, что «из Ливерпульской гавани, всегда по четвергам…».

Он прошел в гостиную с видом на реку, взглянул на два бокала с остатками вина, на две кофейные чашки и пепельницу, полную окурков «Данхилл». Заглянул в спальню, увидев ожидаемо неубранную постель, зацепил нечаянно ногой кружевной черный лифчик, валявшийся на полу. Положил ключ от квартиры на стол и вышел, захлопнув за собой дверь. В голове крутилось дурацкое «а лифчик просто открывался», и не было ни безысходности, ни полета, ничего не было, даже боли. Он просто проснулся и оказался в будущем, которого не было еще час назад. Почему-то он вдруг представил себе вязкую судорогу, которая скручивает тело его жены. И тонкую полоску света… Всегда по четвергам…

Лёник

– Папа, я с тобой?

– Нет, сынок, я на гастроли. На кастрюли, как ты говоришь. Ты ведь так говоришь, да?

Игорь знал, что его слова натужны, что он смотрит на малыша, вылезшего из-за стола не так, как все эти три года. Тот мусолил обмылок персика, который дала ему Таня, кормившая его овсянкой. Он уже с полчаса отворачивался от ложки, выгибался в стульчике, а мать просила, чтобы съел еще ложечку, пыталась отобрать персик, чтобы нарезать его дольками, но он только крепче сжимал кулачок, затыкая персиком рот, чтобы не оставить шансов ложке с кашей, и мычал. Мать наконец сдалась, и он, извернувшись всем тельцем, сполз со стульчика и стоял сейчас в коридоре, глядя на отца и обсасывая обмылок липкой персиковой мякоти.

Игорь знал, что, когда вернется, ни сына, ни Тани тут уже не будет, и все смотрел на малыша, когда-то его собственного. Он так любил его – полтора года, пока ничего не знал, – а потом, когда уже знал, любил еще больше года, может быть, даже крепче, а последние полгода не понимал, как сможет изжить эту любовь.

Года три спустя, когда ему было лет шесть или семь, Лёник в последний раз спросил маму: «А где папа Игорь?» Он так и сказал «папа Игорь», потому что тогда, когда ему было лет шесть или семь, он хорошо знал, что его папа – Олег. Мама ответила: «Он уехал в Америку», и вот тут-то Лёник в последний раз вспомнил день, когда папа уезжал «на кастрюли». В том воспоминании были тоска, Лёникино бессильное желание не отпускать папу, мамино раздражение – вовсе не из-за каши, из-за чего-то другого, – и страх от того, что папа с мамой улыбались, а он знал, что это неправда. Рядом с тем воспоминанием был и другой день, когда он оказался в огромной квартире, гораздо больше их собственной. Их привез туда старый дядя на белой машине. У Лёника болело ухо, мама обмотала его противным душным платком, по квартире были разбросаны чемоданы. Старый дядя сначала сердился, что мама искала какую-то маленькую кастрюльку, а потом, когда Лёник заплакал, сел перед ним на корточки и сказал, что они с Лёником будут играть. Будто дядя – его папа, а Лёник – его сын. Лёник побежал от него по длинному коридору в самую дальнюю комнату, спрятался в угол за штору. Ему было страшно, что старый дядя его найдет, он знал, что это случится непременно и очень скоро, он слышал шаги дяди, и самым страшным был миг перед тем, как дядя тронул рукой штору, сказав весело: «А кто тут у нас сидит?» Дядя отдернул штору, и тут Лёник бросился на пол с ревом, стал изгибаться и молотить по полу ногами. Он кричал, кричал громко, потому что хотел, чтобы пришла мама, и мама прибежала и понесла его на ручках в кровать, а он все кричал. Он плакал оттого, что болело ухо, что под мышкой оказался холодный градусник, а у него был жар, но даже сильнее платка его душил ужас сна, в который он проваливался и от которого никогда не проснется. А в этом сне старый дядя всегда будет его папой. Но потом он, судя по всему, выздоровел, а папа Олег оказался вовсе не страшным. Больше Лёник о том дне ничего не помнил, а теперь он уже был большой, ему было шесть лет или даже семь, он узнал, что папа Игорь уехал в Америку, а его с собой не взял, поэтому, ползая по полу с паровозиками, которые все пытались съехать с рельсов, он решил, что, значит, Лёник ему не нужен. Ему захотелось заплакать, но он передумал – наверное, потому, что тогда, лет в шесть или семь, он уже знал, что не нужен никому, и уже умел забывать то, что не хотел помнить.

Лёник рос обычным мальчиком, умненьким, домашним, капризным, но мама его любила и все прощала, потому что он часто болел. Он был скорее грустным, чем веселым, он не любил есть, не любил лечиться, а мама то кормила его, то лечила. Он рос таким мальчиком, которых обычно называют хлюпиками. Он нравился самому себе, но знал, что мама хоть и любит его, но ей он нравится не всегда, а папе не нравится совсем. Потому что он грустный и часто болеет. От этого ощущения своей второсортности, совсем незаслуженной, несправедливой, он и грустил больше всего.

В четыре года отец поставил Лёника на лыжи, но Лёник только простужался, падал, то с вывихом пальца, то с синяком, от которого распухало все колено. Года через два папа стал возить его на плавание, но из бассейна он возвращался с простуженным горлом и лежал дня три в кровати, обмотанный маминым платком, а потом еще с неделю сопливился. Позже, в восемь, отец отдал его в теннисную секцию, откуда его исключили, когда тренер заявил отцу, что не знает, что делать с ребенком, который посреди дистанции внезапно останавливается со словами, что дальше он бежать не может, потому что его сейчас стошнит.

По вечерам отец готовил с Лёником уроки, повторяя, что тот должен научиться работать, но Лёник видел, что отцу просто нравится его мучить. Зачем он делает вид, что хочет объяснить про две трубы, вливающих воду в бассейн, и одну, из которой все выливается, зачем ему ответ, сколько воды станет в бассейне через четыре часа? Это же неправда – лить и выливать воду одновременно четыре часа подряд. И пешеход, идущий со скоростью четыре километра в час навстречу поезду, – тоже чушь и неправда, никогда они не встретятся, если пешеход не полный идиот, и зачем про это спрашивать? Понятно, что учителя мучают его, потому что им платят зарплату, но папе-то это зачем? Ясно, что он ненавидит Лёника, просто боится сказать, потому что маме это не понравится. Еще противнее было, когда отец твердил, что Лёник должен научиться думать. Вот уж этого Лёник делать совсем не хотел, потому что боялся. Он же может додуматься до чего-то такого, что все от него скрывают, и тогда он останется с тем, о чем додумался, один на один. А скрывают от него многое, это он знал всегда точно и думать об этом не желал.

Когда отец впервые спросил его, кем Леонид – папа называл его только так, хотя Лёник ненавидел это имя, – хочет стать, когда вырастет, Лёник, которому было уже двенадцать или тринадцать, улегшись в постель, подумал, что вообще-то ему никем не хотелось становиться, ни космонавтом, ни ученым, ни бизнесменом, как отец. Все это была такая же неправда, как и то, что нужно работать, хотя Лёник уже знал, что это никому не нужно, все просто притворяются. Он знал, что, когда он вырастет, у него будет все. Что именно, он еще не знал, просто все. Но даже когда у него будет все, он ведь все равно кем-то будет? Подумав об этом, Лёник представил себя королем. Он в темном зале, в мантии сидит и подписывает указы о казни, а потом выходит на площадь и смотрит, как палач рубит головы. Лёник казнит каждого, в чьем взгляде он прочтет хоть намек на то, что он, Лёник, – второсортный, – каждого, кто нечаянным вздохом или взглядом выдаст, что ненавидит его. Но Лёник разглядит это и казнит негодяя. Тут Лёник испугался думать дальше, потому что дальше надо было представить себе, кого именно он казнит.

Примерно в шестнадцать Лёник уже знал, что ненавидит отца. Тот был сильным и требовал от Лёника быть таким же, а Лёник давно знал про себя, что он хлюпик, и не считал, что это плохо. Его возмущало, что только за это отец считает его второсортным, и ему хотелось отстаивать свое право оставаться хлюпиком. Тем более что это укрепляло его в нежелании работать, думать и непременно кем-то стать. Зачем, если у него и так будет все? Чтобы быть похожим на отца?

После школы Лёник поступил в университет на юридический, по ночам думая, что неплохо было бы стать судьей. Он прочел где-то, что судья, вынося приговоры, руководствуется только законом и своим внутренним убеждением. Это заманчиво – вглядываться в лицо подсудимого, пропускать мимо ушей неправду, которую плетут адвокаты, и прислушиваться к внутреннему голосу, решая, какого наказания заслуживает подсудимый. Ведь каждый заслуживает наказания! Хотя бы за постоянные обманы, за унижения других, за жестокость, без которых не способен прожить ни один человек. Естественное право, как известно, карает за естественные преступления, просто одним дана власть наказывать, а другим – нет. Внутреннее убеждение подсказывало ему, что судьей он, скорее всего, не станет, потому что – опять же – придется всем доказывать, что он умеет работать, что он «чего-то достиг» – а это были самые ненавистные слова отца. Лёник решил больше не думать, кем он станет после юридического, ведь главное – поступить, потому что отец, который никогда не мог сделать что-то просто так, поставил это условием покупки Лёнику машины. Когда Лёник поступил, отец купил ему жалкий Ford Focus, единственным достоинством которого было то, что за такую дрянную машину можно было не рассыпаться в благодарностях.

Когда на втором курсе он завалил философию и теорию права, отец потребовал собраться и пересдать осенью. Он требовал, чтобы Лёник показал, на что способен, а Лёник твердил, что у него нет сил, потому что постоянно болит голова, и вообще… Мама испугалась, стала кричать на отца, и тот сдался, позволив ей выхлопотать Лёнику академку. Наслаждаясь целый год заслуженным бездельем, Лёник окончательно пристрастился к фотографии, которую любил уже давно, но в тот год она стала его единственной и тайной страстью. Сначала он фотографировал исключительно уродов. Физически дефективных, идиотов, просто некрасивых до омерзения, и поражался, как их много. А потом понял, что их гораздо больше, ведь в урода превратить можно почти каждого. Даже просто каждого, если повезет. Неловкий поворот шеи, раззявленный от смеха рот, ярость, исказившая лицо, гримаса, которая выдает человека на секунду с головой, как бы он ни кривлялся, что это он пошутил так, а вообще у него просто дружеский, веселый разговор. Вот так они себя и выдают с головой. А Лёник уже успел все увидеть. Надо только подловить момент, и главное, чтобы никто не знал, какого момента ты ждешь и для чего. Уроду можно показать другую фотографию, сделанную минутой позже, а ту, заветную, припрятать. Вся же фишка в том, что в урода можно превратить любого, тот ни о чем не догадывается, а Лёник уже приговорил его к уродству пожизненно. Никто не мог помешать ему окружать себя уродами – людьми, которые гораздо хуже его, и чем больше он находил таких людей, тем сильнее нравился самому себе.

На четвертом курсе он снова завалил какие-то экзамены, и снова отец в ярости бегал из угла в угол, а Лёник делал вид, что слушает, жалея только о том, что ему не хватит смелости взять и сфотографировать отца несколько раз. Было бы просто украшение его коллекции уродов. Но прооравшись, отец снова выхлопотал ему академку – куда деваться, если до диплома один год всего. В тот второй совершенно свободный год Лёник, который в школе боялся девочек, а потом три года не боялся, но выбирал лишь тех, с кем можно не церемониться и не прикладывать усилий, встретил в книжном магазине «Республика» Надю. С год они встречались без церемоний. Лёнику было начхать на нежность и преданность Нади, это ему предлагали и все прежние – те, с которыми он не церемонился. Он уже умел тут же расставаться с ними, как только видел, что еще немного – и за эти нежность и преданность с него начнут что-то требовать. С год он все ждал, когда же и Надюшка начнет от него что-то требовать, но та была готова принимать Лёника без всяких условий, таким, как есть. Наверное, потому, что красавицей Надю назвать было трудно, к тому же она была старше Лёника на полтора года. Но Лёника вполне устраивало, что Надя его любила. Он заявил родителям, что они хотят съехаться. Те, со своим умением усложнять даже самые простые вещи, решили непременно сначала познакомиться с родителями, как они выразились, «Надежды», как будто это они с ними жить собирались. Надиным родителям Лёник понравился, даже очень, и все устроилось, родители скинулись и купили им вполне сносную двушку, не бог весть где, на Самотеке, но все же не в Алтуфьево.

Лёникиным родителям нравилось, что Надя уже «многого добилась» – от этого выражения Лёника корежило. Надюшка протирала юбки в маркетинговой компании старшим бренд-менеджером. Сам же Лёник, потрудившись два года помощником старшего партнера в одной именитой фирме, заявил, что больше не собирается тратить жизнь на подбор подходящих параграфов законов для чуши, которую пишут партнеры. Отец пристроил его в юридический департамент крупного банка, где было все то же самое, отец снова напряг свои связи, и Лёника взяли на работу в министерство, но это было уже просто смехотворно – ходить куда-то к девяти утра за мизерную зарплату и за то, что все вокруг называли «перспективой». Когда он ушел из министерства, отец снова орал, и снова Лёник жалел о том, что не посмеет его сфотографировать, а мать причитала, осаживала отца, ругала Лёника, жалела его, а Лёник все думал, почему они считают его второсортным, не хотят просто оставить его в покое и требуют ответа, как и на что он собирается жить. Несколько месяцев Лёник не делал ничего, у него то и дело подскакивало давление. Вообще он чувствовал себя очень усталым, и все, кроме Нади, его раздражало. Отец спросил, не хочет ли Лёник поработать в его строительной фирме, и Лёник понял, что отец сдался.

В отцовской фирме была скука смертная, да и отца приходилось видеть гораздо чаще, чем хотелось, но плюсом было то, что, когда Лёник по утрам считал, что не в силах тащиться на работу, когда он просыпался совершенно, полностью разбитым и хотел только спать дальше, он так и делал. Залезал снова под одеяло и выключал телефон. В конце концов, мать, которая, конечно же, лезла на стенку от его выключенного телефона, потому что у нее была привычка названивать ему раз по десять в день, могла и Надюшке позвонить, та телефон никогда не выключала.

Надюшка – в вопросах, не касавшихся ее работы, – была лентяйкой, что Лёнику нравилось. По выходным они спали до полудня, потом еще долго валялись в постели, слонялись по квартире, ближе к вечеру выползали куда-нибудь поесть – потому что Надюшка, слава богу, готовить не любила, да и не умела, – а потом в кино. Иногда даже отправлялись, например, покататься на картингах или, смешно сказать, в боулинг. Надюшке нравились Лёникины фотографии – родителям он их показывал крайне выборочно: они все равно не поймут, и лишь начнется разговор о том, что у него вывихнутая психика. Надя, правда, тоже сказала, что показывать эти фотографии людям, наверное, будет неправильно, вряд ли обычный обыватель сочтет их чем-либо иным, чем плодом вывихнутой психики, но, по крайней мере, сама Надя считала, что фотографии почти гениальны.

Когда Надюшка забеременела в первый раз, а Лёник повез ее в больницу, они вернулись часа через три, заказали пиццу, весь вечер смотрели ужастики, и никто, слава богу, не делал никакой драмы. Во второй раз было то же самое, но в третий Надюшка устроила-таки драму, потому что врачи заявили, что у нее больше не будет детей. Лёник не очень понимал, зачем устраивать драму из-за того, чего уже не изменить, но Надюшке требовалось сочувствие. Он гладил по голове Надюшку, лежащую, свернувшись калачиком, у него на коленях, повторяя, что всегда будет с ней, и Надюху это в конце концов примирило с той жизнью, которая устраивала Лёника.

Отец же мириться с жизнью, которая устраивала Лёника, не собирался и вбил себе в голову, что Лёник должен готовиться стать его преемником, а для этого – конечно же – он должен больше работать, вникать во все дела его фирмы. Лёник терпел, потому что отец стал уже совсем старым, за семьдесят, – преемником так преемником. К тому же ему совсем не хотелось расстраивать мать, которая, как это она делала всю жизнь, больше всего любила лежать не диване с книжкой, готовить или сходить с ума, когда у Лёника был отключен телефон. Или когда они с отцом ссорились. Но ссорились они с отцом теперь гораздо реже, потому ли что отец, похоже, смирился с тем, каким вырос сын, или ему надоело слушать, как мать его пилит за нежелание понять сына. Пилила мать и Лёника, видимо, стремясь показать, что она справедлива: «Отец не понимает, что ты – другой, чем он, – любила повторять она Лёнику. – Но и ты должен больше считаться с тем, какая нелегкая у него жизнь». Лёник не понимал, с чем, собственно, он должен считаться, раз отец сам выбрал себе ту жизнь, которую уже почти прожил.

Лёник не знал, что отец думал, в сущности, так же. Он сам выбрал свою жизнь и никого винить за нее не собирался. Жизнь его будет непроста, это Олег понял в первый же день, когда познакомился с трехлетним Лёником. Олег – тогда тридцатисемилетний, богатый и успешный мужик – любил и работать, и гулять в полную силу, он любил Таню, он вообще любил людей. Он был к ним терпим и даже щедр, всегда был готов помочь даже тем, кто в его представлении был хлюпиком, даже им он всегда готов был помочь. В тот день, в день их встречи с сыном, он увидел, что его трехлетний сын Лёник – хлюпик, и не удивительно, раз его три года воспитывал скрипач, который, пусть он хоть сто раз будет восходящей звездой, сам не мог быть никем иным, кроме хлюпика. Олег знал, что Таня не станет делать из хлюпика Лёника настоящего пацана, а будет только искать маленькие кастрюльки, кутать малыша в душные платки и убиваться, что сын растет хлюпиком, с чем она не в силах справиться, а, поубивавшись, снова ляжет на диван с книжкой или пойдет рисовать. Значит, так и будет, и лепить из Лёника настоящего пацана и мужика придется только ему. Будет нелегко, в этом Олег тоже не сомневался, потому что Лёник достался ему трехлетним, а человека – даже в три года – поменять уже непросто. Кого ему было в этом винить, кроме себя?

Олег знал, что сам влюбил в себя Таню, когда та была счастлива с восходящей звездой, скрипачом Игорем, и когда Тане, на пятнадцать лет его моложе, было всего двадцать. Как она могла не влюбиться в Олега? От этой любви Танина жизнь стала лишь еще прекрасней. Ее счастливый брак с Игорем и ее любовь к Олегу прекрасно уживались в той сказке, которую Таня считала жизнью. Таня не любила делать над собой какие-то усилия, а любила быть беззаботной, что так ей шло, валяться на диване с книгой, что Игорю очень нравилось, и любила, чтобы ее любили. Так, собственно, все и было, и Таня имела все основания считать свою сказку былью, тем более что эта очаровательная иллюзия и была для Олега самой неотразимой Таниной чертой. Таня и ребенка-то совсем не хотела, когда забеременела от Олега, но раз так получилось, Таня заявила Олегу, что она даже готова развестись с Игорем и выйти за Олега. Но Олег не собирался тогда бросать ни свою жену, ни сына, уже тринадцатилетнего, хотя и повторял, что любит Таню. Не мог же он винить Таню, если она решила, что быть женой конкурсного, уже почти знаменитого скрипача лучше, чем матерью-одиночкой?

Конечно, только самого себя мог он винить и двумя годами позже, когда понял, что не в силах разлюбить Таню и хочет быть с ней, а та к тому времени уже растила его ребенка, которого скрипач Игорь считал своим. Тане это было неприятно, и вовсе не потому, что это было неправдой – правда ее мало заботила, – а оттого, что после мук родов, кормления, бессонных ночей с младенцем она считала только своим этого ребенка, на которого ни у кого, кроме нее самой, не может быть прав. Игорь считал, что у него тоже есть права на ребенка, а Таню это так раздражало, что она убедила себя, что не может жить во лжи и ей требуется-таки правда. А убедив, рассказала Игорю про Олега, который и есть настоящий отец Лёника. Она знала, что Игорь, конечно, будет мучиться, но простит, и в ее жизни снова наступит гармония. К тому же она – наверное, уже просто из упрямства – отказывалась мириться с тем, что Олегу нужна его жена и уже пятнадцатилетний сын больше, чем Таня и ее ребенок. Поэтому все будет так, как она считает нужным, и пусть все вокруг страдают не меньше, чем она. Игорь действительно все простил, заявив, что Таня – его жена, а Лёник – его сын, и все должно остаться так, как и было, и Лёник ничего не должен никогда узнать, и они всегда будут вместе. Но даже и это у него не вышло, потому что он был, видимо, не просто хлюпик, но еще и неудачник. По сравнению с Олегом, по крайней мере. Олег же, спустя еще год, понял, что готов ради Тани бросить свою жену и сына, так и завертелся тот мучительный морок, и вертелся он еще почти год, пока Игорь, уехав на гастроли, не вернулся в их бывшую общую с Таней пустую двушку, а Таня и Лёник не переехали в огромную квартиру на Полянке, снятую Олегом на то время, пока он будет строить Тане дом. Олег построил дом, и в этом четырехэтажном доме с шестью спальнями прошло Лёникино детство.

В тот день на Полянке, когда Таня вышвыривала на пол вещи в поисках маленькой кастрюльки, а Лёник заболел необъяснимой болезнью, с температурой под сорок, с удушьем, Олег уже все понимал. Он не понимал только, почему он ждал три года, ведь он уже тогда знал, что не сможет жить без Тани. Даже то, что Таня со своим скрипачом вырастили Лёника хлюпиком, его не страшило, малыш был таким славным, и он знал, что уже почти полюбил его, а со старшим сыном они почти год не разговаривали. Олег знал, что он должен быть безупречным отцом, он и сам хотел быть им. Он ставил Лёника на лыжи, возил в бассейн, следил, чтобы он не пропускал теннис, брался сам за его уроки, когда у Тани кончалось терпение, а оно кончалось крайне быстро. Олег отказывался мириться с тем, что сын не хотел учиться, а потом не хотел работать, он считал, что рано или поздно сын перерастет трудный возраст и возьмется за ум, по-другому же не может быть, жизнь все равно заставит. А Таня все лежала с книжками на диване или готовила, считая, что главное для ребенка – это правильно питаться. Еще она часто тайком от Олега убирала Лёникину комнату, хотя тому было уже шестнадцать. Когда Лёник бросил работу в третий раз, Таня придумала себе новую сказку о правде – что Олег требует от сына невозможного, хотя он всего лишь требовал, чтобы тот работал. Хоть как-то, чтобы в состоянии был себя содержать. Но Таню в этом убедить было невозможно, она оберегала Лёника от отца и потакала ему абсолютно во всем, пусть даже от этого сын ее любил ничуть не больше. Конечно, Олег видел, что сын по-своему любит мать, а его самого почти ненавидит. Или просто ненавидит. Ни сына, ни Таню переделать невозможно, и ей совершенно незачем постоянно его пилить и повторять, что сын не вырос сильным, не все сильны, как Олег, а он не хочет с этим считаться, требует от сына невозможного и тем калечит его. Олег заводился лишь тогда, когда Таня переходила на крик и трясла пальцем перед его носом, повторяя, что Олег не в состоянии любить сына таким, каким сам его вырастил, и, в конце концов, сломает психику ребенка или доведет его до самоубийства. Так было в одном фильме, который Таня однажды смотрела по телевизору и требовала, чтобы Олег смотрел вместе с ней, чтобы понял, чем все это кончается, а Олег орал на Таню, что у него нет выхода, она сама, что ли, не понимает? Как сын выживет, когда его, Олега, не станет? Как, если сын не в состоянии работать? Олег действительно стал сдавать и повторял, что сыну останется его фирма и тот должен научиться вести бизнес, – не потому, что верил в это, а просто потому, что надо же во что-то верить, чтобы жить дальше.

Лёник редко навещал родителей – когда съездить уже было легче, чем отвечать на истеричные звонки матери, – она волнуется, как они там с Надей, он не был у отца на работе уже три дня, он должен немедленно приехать, ей надо убедиться, что с ним все в порядке. Лёник не любил эти поездки – не о чем было говорить с родителями, да и лень тащиться на их дачу по пробкам, когда выходные так коротки. С каждым годом родительский дом раздражал его все больше, в детстве дом не казался таким запущенным, а сейчас он испытывал отвращение к хаосу родительской жизни. Его не удивлял вечный беспорядок в доме, хотя прислуга приходила дважды в неделю, не удивлял холодильник, забитый едой, которую постоянно выбрасывали. Он знал, что подоконники всегда были и будут завалены отцовскими бумагами, лекарствами, прибором для измерения давления, сломанными очками, удлинителями и подзарядками, среди которых никогда нельзя найти нужную. Его даже не бесило, что сначала одна, а теперь уже и три спальни из шести превратились в склад барахла, которое никогда никому не понадобится, а рядом с мамой, лежавшей с книжкой в гостиной на диване, теперь поселился обогреватель, потому что в доме плохо работал котел, но чинить его ни у кого не было времени. У Лёника все это вызывало просто отвращение, но пару часов можно и потерпеть.

В ту субботу, когда они с Надюшкой выбрались, наконец, к Лёникиным родителям, отцовской машины у дома не было, он и по субботам часто торчал на работе. Они вошли в дом, где царила странная тишина, почему-то напугавшая Лёника. Не слышно было ни рокота посудомойки, ни шипения маминых вечных сковородок. Они вошли в гостиную, и испуг прошел – мама, как обычно, преспокойно лежала на диване, правда, с лэптопом, а не с книжкой.

– Отец скоро приедет, у нас грибной суп, а на второе я нажарила бифштексов. Надо вставать, салатики резать. Наденька, ты все еще на диете?

– Мы оба на диете, – буркнул Лёник, усаживаясь в кресло. – Надь, включи телевизор.

Мать отправилась на кухню, а он бросил взгляд на открытый лэптоп. «Игорь Церман, концерт в Кеннеди-центре». Пробежался глазами по закладкам – «Церман, вики», «Гендель, соната…», «Моцарт, Третий скрипичный концерт…».

– Мам, кто такой Церман?

– Знаменитый скрипач.

– Ты полюбила скрипичную музыку?

– Лёник, отстань. Я когда-то любила и самого Цермана. Тридцать четыре года назад. И он меня любил, представь себе. Вообще он мог бы быть твоим отцом. Но сейчас это все уже не имеет никакого значения. – Мать произнесла это, тем не менее, с гордостью. – По-моему, отец подъехал. Надюш, помогай на стол накрывать.

Несколько дней Лёник читал в Сети все, что мог найти о Цермане. Самый юный в истории победитель конкурса Паганини, лауреат конкурсов Сибелиуса, еще кого-то, почетный профессор в университете Йель, снова конкурсы, почетный член, председатель попечительского совета…

Лёник слушал на YouTube особенно щемящее в скрипичном исполнении «Summertime, and the livin’is easy» и искал «Игорь Церман» на «Фейсбуке».

После трех месяцев переписки Церман прислал им с Надюшкой приглашение: Церман и его жена будут рады, если Лёник – он так и написал «Лёник» – с подружкой поживут с месяц в их доме под Лос-Анджелесом, ну и, конечно, посмотрят окрестности. Непременно надо будет съездить в Лас-Вегас. Лёник все слушал и слушал Гершвина, думая, что его отец богат, а мама и сейчас вполне good-looking, но его жизнь никогда не была easy, она всегда была второсортной, и это несправедливо.

– Мам, а зачем ты сказала, что Игорь Церман мог бы быть моим отцом? – спросил он мать, когда приехал в очередной раз.

– Просто вспомнила молодость.

– То есть он не мой отец?

– Лёник, какого черта! Не прикидывайся, ты прекрасно знаешь, кто твой отец! И вообще ты взрослый, все понимаешь, все уже вспомнил. А что не вспомнил, тебе уже Церман наверняка рассказал, ты с ним переписываешься уже бог знает сколько времени.

– Мы с ним об этом не говорим.

– Это ваше дело. А я была, как ты знаешь, замужем за Церманом, а потом развелась.

– И когда ты развелась, я уже был?

– Тебе было уже три года, и ты всегда… ну, после того, как я тебе сказала… прекрасно знал, кто твой отец!

– А почему ты развелась с Церманом, только когда мне было уже три? Почему не тогда, когда узнала, что мой отец Олег?

– Что ты ко мне пристал? Тебе этого не понять. И теперь это уже не имеет никакого значения. Особенно для тебя.

– Ты не любила Цермана?

– Да, но очень скоро я полюбила твоего отца, и гораздо больше. И люблю его и сейчас и ни о чем не жалею. Это все или у тебя есть еще вопросы?

– При этом только и делаешь, что читаешь и слушаешь Цермана.

– Говорю же, тебе этого не понять. Даже и не пытайся. Но это замечательно, что вы с Надюшей летите на целый месяц в Штаты, правда? Ты рад?

Игорь не чувствовал боли уже лет тридцать, но в памяти о ней не было привкуса удивления – отчего же тогда, тридцать лет назад, было так больно? Его боль, его тогдашняя любовь к Тане и Лёнику жили в памяти, как живые цветы, только что срезанные. Любви и боли уже не было, а цветы не засохли, в памяти жили все изгибы листочков, капли воды на лепестках, наверное, даже запах тех цветов. Боль была нестерпимой тогда, когда Таня сообщила, что он – не отец Лёника. Нестерпимым было непонимание, зачем она ему это сказала, если при этом разводиться с ним не собиралась. Но он продолжал любить и Таню и сына, а потом, когда Таня заявила, что разводиться она все-таки собралась, а он все продолжал любить их, не представляя, как сможет изжить эту любовь, как сможет жить без Тани и малыша, которого не мог перестать считать своим. Он все еще отказывался понимать, что Таня – это странная разновидность чудовища с беспечно-доброй психикой самки, жестокой в своем женском естестве. А когда понял, любовь к Тане стала умирать, а любовь к Лёнику жила еще очень долго, и мысли о том, каково его славному малышу там, с неизвестным отцом и беспечно-жестокой матерью, преследовали его много лет, уже в Америке. Но потом все растворилось в памяти, и теперь, когда сын, – Игорь все же не мог удержаться, чтобы не называть в мыслях Лёника сыном, хотя тут же и одергивал себя, – написал ему о себе, он не стал писать ему в ответ, как он любил его когда-то. Зачем? Игорь просто радовался, что к ним с женой приедут на лето Лёник со своей подружкой, что он просто предвкушает встречу со славным, хоть и малознакомым молодым парнем, с которым у него наверняка найдется много общего. Он почему-то был в этом уверен, ведь люди не меняются и нынешний Лёник наверняка похож на того малыша, который стоял перед ним, мусоля персик.

Жена Игоря – ведущий стилист в Estée Lauder – тоже радовалась, что дети старых друзей ее мужа, еще со времен России, приедут к ним на целый месяц и она будет угощать своих приятелей такой интересной русской парой. У Церманов не было детей, и они все еще были влюблены друг в друга, хотя были женаты больше двадцати лет. Они вместе приехали в аэропорт встречать Лёника и Надюшку, и Лёник поразился тому, насколько они оба молоды. Высокий, некогда черноволосый Игорь, теперь совершенно лысый, и его хрупкая жена с прекрасной осанкой и еще более прекрасной кожей, которая даже терпимо говорила по-русски. От Церманов шел запах успеха, так же как и от их дома – с окнами на океан и двумя террасами, от широких диванов, в которых можно было утонуть. А еще запах чистоты, свежесрезанных цветов и покоя.

Лёнику понравилось, что Игорь в первый же вечер, когда его жена и Надюшка отправились спать, после первого же шота виски предложил не обсуждать эту мутотень с отцовством, не расчесывать прошлое, а просто хорошо провести вчетвером месяц. Все так и получилось. Лёник даже показал Игорю с женой коллекцию своих фотографий. Игорь согласился, что картинки, конечно, безумны и могут вызвать сомнения в нормальности автора, но вывихами психики в Америке никого не удивишь, а вот фотографии поразительны, в их безумии и есть вся фишка. Правда, он сказал не «фишка», этого слова он, конечно, не знал. Он произнес: «It’s this sickness that makes the trick!» Это Лёник сказал про фишку, отчего они вместе долго смеялись, а когда объяснили жене Игоря, в чем фишка, та сказала, что выставку так и надо назвать Blue-chip Ugliness.

– Тут это будет иметь успех, – повторяли Игорь и его жена.

Лёник с Надюшкой посмотрели Сан-Франциско, Лас-Вегас, Большой каньон. Лёник рвался в Нью-Йорк, но Надюшкин отпуск заканчивался, а тут еще выставка, которую неутомимая жена Игоря организовала, пока они колесили по западному побережью. Она сама отобрала пятьдесят лучших фотографий и издала каталог. «Самые уродливые, максимум шока, максимум экспрессии», – повторял Игорь, и, действительно, выставка имела громкий успех, калифорнийская пресыщенная элита нашла ее «свежей, оригинальной, актуальной» и даже обнаружила «игру контрастов между красотой души и уродством фасада, мастерски переданную автором». Игорь настаивал, что необходимо провезти выставку по Америке. Первым делом – в Нью-Йорк, конечно. В отличие от Надюшки, Лёнику торопиться было некуда, не к отцу же на работу. Они с Игорем проводили Надю в аэропорт, прямой рейс Лос-Анджелес – Москва.

Три месяца Лёник летал по стране, опережаемый собственной славой. В Чикаго, Бостоне, Нью-Йорке, Новом Орлеане – везде было одно и то же: папарацци, автографы, интервью, ставки за которые росли с каждой неделей. Его тошнило от слов «артхаус» и «концептуальное искусство».

В Бостоне он познакомился с шаловливой инженю двадцати семи лет, считавшей себя состоявшимся писателем коротких рассказов с признанием среди истинных ценителей. Лора была из тех барышень, что рождаются уже с трехмиллионным трастовым фондом, одевалась с тем сдержанным шиком, который отличает поистине большие и старые деньги, она сразу и безоговорочно приняла Лёника таким, как есть, что тоже было безусловным плюсом.

Лёник не вернулся в Москву ни через три месяца, как обещал Надюшке, ни через год, как позже обещал матери. Через год он снял дом с видом на океан, минутах в тридцати езды от Церманов, и позволил Лоре к нему приезжать. Он продал половину фото из своей коллекции, часто ездил в северные горные дикие штаты, чтобы пополнять свои запасы будущих уродов, и у него появился первый миллион, а ставки за интервью стали неприлично запредельными. Через два года, когда миллионов стало уже шесть, он представлял, как его дряхлый отец все еще пыжится в своей тошнотворной строительной компании, где все по-прежнему, где две трубы льют куда-то воду, а третья ее выливает, а отец все ищет правильные ответы, но никогда их не найдет.

Две фотографии купил у него музей Гуггенхайма, на что Лёнику было совершенно наплевать. Лора поселилась в его доме, и он переложил на нее изучение предложений – стать ли contributing креативным директором для какого-то из журналов мод, которые так и охотились за ним, или лицом продвижения часов Hamilton, или сумок Tom Ford, или еще какой-то дряни, сулившей огромные деньги: Лору надо было чем-то занять, а с Лёника вполне пока хватало Пулитцеровской премии. Лора что-то попискивала насчет собственного дома, но Лёник пропускал эти инсинуации мимо ушей, продолжая снимать все тот же дом, хотя, по правде сказать, он уже стал тесноватым. Но Лёник раз и навсегда запретил Лоре спрашивать, не хочет ли он переехать на восточное побережье.

Лёник не думал, счастлив он или нет, он терпеть не мог эти бессмысленные умственные спекуляции. Он всегда знал, что у него будет все, и он это получил. Досаду иногда вызывали лишь Надюшкины мейлы, поток которых все не прекращался, и пришедшее осознание того, что он ненавидит мать. Она могла бы дать ему эту жизнь гораздо раньше.

Признание лохушки

Как радостно было бежать в детстве в кино на «новую картину» – так называла фильмы моя бабушка. Стоять в очереди, зажав в руке тридцать копеек, входить в зал и смотреть неизменные «Новости дня» или «Фитиль», предвкушая другой мир, где краски более яркие, а чувства – более подлинные, чем в жизни. Тот мир не исчезал ни когда я, переминаясь с ноги на ногу, спускалась в толпе по ступенькам к выходу, ни долгое время спустя. Хотелось не стряхивать, а беречь это наваждение. То были первые симптомы болезни: проживать самой от начала до конца все, что происходит с героями на экране, примерять их жизнь на себя. Быть похожей и на Штирлица, и на капитана Алехина из «Августа сорок четвертого», быть такой же бесстрашной, побеждать зло. Совершать «подвиг разведчика» и «вызывать огонь на себя». А как по-другому?

Добро бы, если это была бы обычная детская болезнь. Но года три назад смотрела «Жизнь других», понимая, что чекисты, гэбэшники не перерождаются ни-ког-да, они навечно все те же не ведающие человеческих чувств серые особи, которыми их создала система. Но все равно верила, что горькая участь героини, сила ее чувств, намотанных километрами прослушки, способна даже сотруднику Штази раскрыть глаза и, вопреки системе, породившей его, спасти героев.

Возможно, мне бы удалось одолеть детскую болезнь, если бы не фильмы о любви. Как им не верить, если буквально все они о твоей собственной жизни?

«Она» ждет и верит, или не верит, но ждет все равно, или все наоборот, она не видит, как он любит, и ждет кого-то иного, и нам ясно, как горько она ошибается. «Он» не понимает, что никто не полюбит его так, как она, или не может решиться, или уже почти решился, но что-то помешало. Если в фильме «они» прозревали, я плакала от радости, если нет – от досады, что прошли мимо своего счастья. Ну как же «она» не нашла заветные слова, чтобы он прозрел? Я бы точно нашла.

А ведь, в сущности, от этих фильмов про такую якобы твою собственную жизнь и твою собственную любовь ничего, кроме вреда, нет! Причем вреда, с одной стороны, самоочевидного, но с другой – тем не менее наркотического… Кто подсел, тому уже не помочь, он ищет в этих фильмах забвение, утешение, надежду. Это болезнь… У мужиков – водка, у нас – фильмы про любовь.

– Это все Голливуд, – размышляла как-то моя лучшая подруга над причинами такого количества разбитых женских сердец. – В конце каждого фильма женщина уезжает с принцем в сказку. Все понимают, что полное фуфло, а в глубине души тем не менее надеются – а вдруг не фуфло? Всю жизнь мечутся в поиске именно такого счастья. Наступают на одни и те же грабли, страдают, клянут мужиков и снова ищут. Чтобы все как у всех. У кого «у всех» – непонятно. Ведь ни у одной никогда не было этого голливудского счастья. Но все его исступленно ищут.

По правде говоря, не все. Кто-то уже переболел детской болезнью, а кто-то, похоже, родился с иммунитетом к «любви как в кино». А может, и не родился, а просто отдельные ушлые матери находили какие-то тайные места, где в младенчестве прививки от этой трудноизлечимой болезни делали. А иные матери, возможно, чуть менее ушлые, но не менее мудрые, иными способами научили дочерей не верить той лапше, которую «они» вешают нам на уши, той пурге, которую «они» гонят, не верить остальным словам, которые, несмотря на все их разнообразие, проходят в женском лексиконе под общим кодовым названием «люблю, трамвай куплю…». Берут эти мудрые дочери мудрых матерей от мужчин все, что те способны дать, а потом и еще вдвое больше, и не страдают. А остальных – тех, кто ждет чудес, как в кино, – называют лохушками. Надо признать, не без оснований.

Когда в моей жизни на первом курсе появился первый «он», я была, конечно, полной лохушкой. «Он» обещал непременно развестись через десять лет, после того как его сын закончит школу, а я вспоминала фильмы, где «они» ждали друг друга долгие годы, а потом были счастливы. Маме, назвавшей меня идиоткой – слова «лохушка» тогда еще не было в лексиконе, – пришлось лечить это конкретное проявление болезни, что ей удалось не без труда.

Вскоре появился другой «он», на этот раз не женатый, а погруженный в свои рукописи по философии. Разве это не счастье – служить гению? Разве он не оценит, что только я могу так его любить? Конечно, это и есть счастье, бесспорно. Это же прекрасно – уходить из его квартиры на цыпочках, когда я ему мешаю, и знать, что скоро, через день, или два, или через неделю, ему станет одиноко, он будет маяться оттого, что не пишется, и непременно позвонит, и я полечу к нему через весь город, зная, что он меня ждет, чувствуя, как я нужна ему. Как ни одна другая… Что другая? Она же не умеет уходить на цыпочках, она не способна понять, что мешает, она бы сидела и сидела рядом с ним, сновала бы из угла в угол, мелькала бы перед его глазами. Туда-сюда, туда-сюда… Она не умела бы любить его, как умею это делать я. Как горда я была умением понимать, что для настоящего мужчины могут быть вещи важнее меня и моей любви. Ведь только вчера по телику видела, как Лёля в «Девяти днях одного года» служила своему Гусеву, физику-ядерщику. Долго, правда, не понимала его, мучила его, мучила себя. Зато научила меня понимать. А мне говорят, что я – лохушка.

А вот героиня фильма «Под покровом небес» не служила Малковичу, она с ним скучала… Она ждала счастья, которое развеяло бы скуку, и скука не давала разглядеть, что счастье не надо ждать, что оно рядом, что нужно просто уметь увидеть его за знойной, тоскливой скукой, наполняющей ее жизнь день за днем. За это жизнь ее и наказала крайне жестоко. Малкович умер у нее на руках в африканской пустыне, а она, пройдя мучительный путь и все, наконец, поняв, стоит в последнем кадре перед окнами затрапезного отеля, где в начале фильма ей было так скучно. Стоит и не решается войти, и непонятно, пугает ее этот невзрачный отель своим шиком или манит… А как этот отель раздражал ее в начале фильма, когда ее привез туда муж-Малкович и она не хотела понять, что же погнало его в эту тоскливую знойную Африку… Возможно, именно то, что она его не любила? Возможно, но разве это теперь важно? Теперь его уже нет, теперь она его уже любит, но теперь, увы, уже поздно.

Справедливости ради должна заметить, что не всегда принц увозит «ее» в прекрасное далёко, но и фильмы, где он этого не делает, приносят один вред, обостряют болезнь лохушек вроде меня. Как же мне хотелось, чтобы в «Касабланке» Рик увез Ильзу – Ингрид Бергман – на том самолете! И не только мне. Уверена, абсолютно всем, кто, судя по рейтингам, уже семьдесят лет считает «Касабланку» лучшим фильмом мирового кинематографа, этого хотелось. А как ей самой хотелось! Но Рик ее не увез, она улетела с другим, а он остался, и всем, кто, судя по рейтингам, тем не менее, каждый год снова смотрит и смотрит этот фильм, – им всем ясно, как сузился мир обоих после взлета самолета, взявшего курс на Лиссабон. Оба будут жить, вспоминая – или не вспоминая – о другом, оба смирятся с тем, что жизнь прекрасна, даже когда из нее уходит счастье. А прекраснее любви нет в жизни ничего. А прекраснее любви Ильзы и Рика вообще ничего и никогда не существовало, это как раз было ясно с самого начала! Ясно всем, особенно молчаливому пианисту Сэму, который всегда знал, что любовь принесет героям только горечь, однако и он не смел ей сопротивляться, хоть и пытался. Ильза присела к его пианино и попросила: «Спой это. Спой еще раз, Сэм», и тот запел:

You must remember this…

The world will always welcome lovers,

As time goes by…

И что, кроме вреда, можно ждать от такой истории? А кроме нее, есть уйма других, талантливых и так себе, вплоть до совсем неприметных, где, тем не менее, нам показывают горькую правду: героини ждут обещанной любви два часа экранного времени, но так и остаются несчастными. Я сострадаю им, хотя они вообще-то могли понять, что к чему, уже на пятнадцатой минуте. Но они же верили! Считать горькую правду лекарством от любви мы, лохушки, отказываемся.

«Мы» – это потому, что эта болезнь точно инфекционная. Ею заражаются не только от непосредственного контакта с экраном, но и от общения с другими больными. Сколько наших подруг-лохушек бегут к своим Бузыкиным или механикам Гавриловым с распахнутыми объятиями! А те пугаются этих распахнутых объятий, не нужны они им. Да что Бузыкины! Хоть один нормальный мужик, даже в кино, если, конечно, он – не Колин Фёрт, оправдывал надежды лохушек, грезящих по ночам? Мы знаем, что в жизни Колинов Фёртов нет, а тот, который есть, наверняка в жизни совсем иной, чем на экране. Но мы сопротивляемся, отказываемся представлять себе, как в жизни – что скорее всего – Колин Фёрт ходит с брюзгливым видом по квартире, глядя на пыльный Лондон, мается отсутствием вдохновения или мигренью, гнобит свою жену или не-жену, ворчит или храпит и никакой любви никому не дарит. Нам это не известно, и слава богу. Мы верим тому Фёрту, который на экране на наших глазах ныряет в пруд в белоснежной рубашке… Мы отказываемся верить, что нам подсовывают бузыкиных, которых мы принимаем за фёртов. Те единичные хеппи-энды в жизни подруг, которыми закончились их истории распахнутых объятий, только убеждают нас, что и бузыкиных можно превратить в фёртов. Для этого надо не так уж много: беречь и холить свою болезнь, любить и верить еще сильнее и безогляднее, чем в кино, и ждать несравненно дольше, чем два часа экранного времени. И мы ждем – кто год, кто три, кто полжизни, и если не приходит хеппи-энд, это лишь значит, что фильм, который мы поставили и смотрели все это время, был неправильный, и мы ставим и смотрим другой, если на это еще остались силы.

Наступает момент истины, и очередной «он» разбивает тебе сердце. Ты худеешь, не ешь, лежишь на полу, стараясь унять боль в солнечном сплетении. Лежишь и думаешь, что любовь – вовсе не благо и не счастье, а болезнь, лечить которую тебя не научили в детстве. Всему, черт побери, учили – и музыке, и иностранным языкам, и фигурному катанию, но почему наши матери и бабушки не учили нас тому, что «ни у кого нет и не было этого голливудского счастья, но все его исступленно ищут», как говорят героини моего романа? Прижать живот к полу, чтобы не дать сердцу трепыхаться, сотрясая тело волнами боли, – это, скажу я вам, первое дело в такой ситуации. И, упаси бог, ни в коем случае нельзя смотреть, как на белом лимузине «рыцарь» приезжает в трущобы спасать под музыку «Травиаты» свою «красотку», которую он из проститутки превратил в честную женщину и к которой теперь без обручального кольца не подступиться. С самого начала знаешь, что это сказка, но – черт побери – получилось же! Если бы это было полное фуфло, разве нас так пробирало бы?

Как бы то ни было, когда-то боль стихает, ты понимаешь, что сердце разбито, а дважды оно не разбивается. Понимаешь, что уже не пойдешь в шторм на причал, как «женщина французского лейтенанта», что не побежишь ни к кому с распахнутыми объятиями. Через какое-то время находится нужный «он», и вы рожаете детей, и вы счастливы, и только иногда по ночам щемит сердце, что так, как в кино, скорее всего, не будет никогда.

Для многих, кстати, на этом заканчивается их болезнь, их сердце шепчет, что кино – это понарошку или, по крайней мере, уж точно про жизнь других. Мое же разом повзрослевшее разбитое сердце лишь готово признать, что любовь – скорее всего, болезнь сама по себе. Но кино – это точно не понарошку. Неужели оттого, что мое сердце разбилось и я никуда не бегу с распахнутыми объятиями, я теперь откажусь проживать жизнь героев, чьи сердца постигла та же участь, что и мое? Разве их жизнь стала от этого менее похожей на мою, а моя жизнь – на их? Даже если в моей жизни любовь всего лишь разбила мне сердце, но не вынесла мозг, как героям «Горькой луны» Поланского – двум фигурально, а двум – чисто конкретно: два выстрела и мозги, разбрызганные по стене.

Снова беру с полки пронзительный фильм Damage о смертельной болезни-любви. К слову, наш кинопрокатный перевод «Ущерб» мне не нравится. «Травма», пожалуй, было бы точнее. Сострадаю женщине Анне, подранку, чья любовь способна порождать лишь страдания и дальше калечить ее жизнь и жизни всех остальных. Проживаю чувства юноши, которого убила любовь к Анне. Переживаю исступление его матери, не понимающей, как можно жить дальше, когда твоего сына, как ни крути, убил его собственный отец. И вопреки воле сострадаю – причем больше, чем остальным, – отцу, который и заварил всю эту кашу лишь потому, что не нашел сил сопротивляться болезни страсти. Как я их понимаю, как сопереживаю им, как жалею всех, кто в собственной жизни не познал, что это такое – всеохватная страсть, сопротивляться которой нет возможности! Удивительно, куда деваются нынче эти наркотические фильмы? На нынешнее кино хожу все реже и почти никогда не плачу. Не плачу на «Елене» Звягинцева, потому что не в состоянии проживать жизнь этих героев. Просто грустно, что они еще раз напомнили мне, как много людей не ведают, что такое любовь, и всю жизнь живут, сплевывая семечки с балкона.

Не тянет смотреть кино, возможно, очень хорошее, но никак не соотносящееся с тем миром, который я считаю своим. Зачем только меня усадили смотреть «Старикам тут не место» Коэнов? Вполне верю, что бандит-мексиканец – да разве он один! – за два лимона может легко убить десяток людей, но не понимаю, зачем косить-то всех подряд, включая жену героя, которая вообще тут ни при чем. Верю лишь тому, что он явный психопат. «Да ты не ставь себя на место героев, а насладись тем, как точно переданы их изломанные чувства», – призывают меня умники, научившиеся смотреть «другое кино» с той отстраненностью, которой оно и ждет от зрителя. Как можно оценить точность передачи изломанных чувств, если смотреть на них отстраненно, а себя считать нормальной? Я не умею. Когда герои – психопаты, меня охватывает депрессия, Когда они Фредди Крюгеры – ужас. Когда они просто не живые – скука.

Не хочу смотреть, как героиня ест землю и корчится от ненависти к себе, а герой два часа тоскует о чем-то непонятном, потому что его сломали, видимо, еще до рождения. Не могу сопереживать томной популяции «духless» или любви, которая включается «on» and «off». Чего ради этого в кино переться, вон, за окно выгляни, они все там тусуются.

Не получается сопереживать пустоте, чернухе, жести, неправде, все это кажется мне чудовищным. Понимаю, что нечто зеленое, чешуйчатое, выползающее из ванны душит героя понарошку, что вампир выгрызает печень тоже понарошку, но не могу… Не могу видеть «шреков», «аватаров» и «бэтменов».

А вокруг все больше людей, которым они нравятся. Видимо, теперь ушлые матери делают прививки в специальных тайных местах не избранным младенцам, а всем поголовно. А затем им вручают стрелялку, с которой можно играть в жизнь, пока батарейка в гаджете не разрядится. Они застрахованы от болезни сопереживания, любят «шреков», которые, возможно, похожи на героев их мира, где не только кино, но и жизнь – понарошку и в ней после смерти тебе дадут другую.

Ва-Банк, или Все хорошо, прекрасная маркиза…

«Он» – не герой, не супермен, он не слишком решительный человек и, может быть, даже не шибко быстро думающий. Он не стоял на танке у Белого дома и не создавал ту самую газету, перевернувшую умы россиян, хотя в те годы был у истоков новой российской журналистики. Но Он не считал себя оракулом, не стремился завоевать признание, его интересовало понимание и уважение лишь одного-единственного человека. Поэтому Он рассказывал загранице о России, любил французский шансон, а в остальном, Madame la Marquise, во всем остальном Он был ее муж, и это было главным в его жизни.

«Она» же, как многие женщины, которым брак не мешает пребывать в грезах об истинной любви, точнее – в уверенности, что она непременно придет, – жила с ним в гармонии покоя, радости ожидания, от которой просыпалась по утрам, и в предвкушении, что лучшее – впереди.

Супермен, стоявший в отличие от него на танке и выглядевший, как свидетельствуют фотографии, весьма эффектно, появился в ее жизни вроде бы и внезапно, вызвав, однако, ощущение, что иного не дано. Она вошла ночью на кухню, где звучал шансон, чтобы расставить все точки над «i» и разрушить мир дорогого ей человека, который, тем не менее, должен был понять, что это не Она, а судьба все решила за них. Она сказала, что уходит, и весь дальнейший разговор мгновенно стал бессмысленным, как всегда в таких случаях, и закончился его смиренным «ну что ж». Другой влепил бы пощечину, закричал бы «Бле-а-а-ать». Мог бы и выбить зубы Супермену, размолотить ветровое стекло его машины или сделать все вышеперечисленное, следуя лишь инстинктам, обостряющимся до предела в моменты ярости и отчаяния. Увы, тогда это был бы уже не Он, и Она, его жена, которую, вполне возможно, только с этой точки зрения можно было бы назвать тем самым словом «б…ть», такого исхода не опасалась. Главное – чтобы ночью Он не сунул голову в духовку или не вскрыл вены, чем омрачил бы ее неизбежное счастье с Суперменом.

…Un incident, une bêtise,

La mort de votre jument grise,

Mais, à part ça, Madame la Marquise…

Как, в сущности, невелик, был его выбор, и что Он мог сказать, кроме «ну что ж»? Ну а в остальном – действительно, – прекрасная маркиза…

Всю ночь ему казалось, что где-то рядом бродит… медведь? Пожалуй, что именно медведь, он ходил на медведей на Камчатке… Нет, не с ружьем, конечно, с фотоаппаратом. Но рядом были товарищи со стволами, он слушал их рассказы, что медведь – если он жрет ягоды или просто стоит себе и смотрит куда-то периферийным зрением, у медведей суженным, – не опасен. Но если он приседает, вздымая верхние лапы, то через мгновение кинется. И тогда лишь крупнокалиберная пуля, и не одна, может его остановить… иначе все, останутся одни клочки. В ту ночь ему казалось, что вокруг их жизни ходит медведь, а может, зверь уже присел и вздыбился, и как только Она или Он откроют двери квартиры, он разорвет в клочки их жизнь. Вообще-то ощущение, что вокруг их жизни кто-то хищно бродит, стало для него уже привычным. Он смиренно, почти бестрепетно был готов к тому, что однажды Она прозреет, увидит, как обыкновенен Он, ее муж, что Он не герой и не супермен, и их жизнь разлетится вдребезги… Он никогда не забывал об этом…

Так, ерунда, пустое дело,

Кобыла ваша околела,

А в остальном, прекрасная маркиза…

Да, Он всегда считал, что готов к этому, и когда это произойдет, Он не будет докучать ей всякой ерундой, однако Он никогда не думал, насколько ему будет страшно. Присевший и изготовившийся к нападению, уже ничего не соображающий зверь за стеной – а может, за окном – вызывал инстинктивный страх, то повергая его в оцепенение, то толкая к бегству, то подстрекая к нападению. Ему грезилось в воспаленной полудреме, что у него в руках кухонный нож или какая-то палка с острыми гвоздями, но в оцепенении бегство невозможно, а спасать Ее необходимо, как же иначе. Он ворочался, сбивая простыни в комок, и тискал горячую подушку. А Она спала, и, похоже, безмятежно.

Правда, наутро Он увидел, что и ей не сладко. Вряд ли ее пугал зверь, занесший когти над их жизнью, скорее она пыталась справиться с чувством вины… Или ей трудно было скрыть досаду оттого, что Он путается тут под ногами, мешая ей бежать навстречу счастью… Он не знал, отчего именно Она выглядит измученной, отчего у нее тусклые, несчастные глаза, но произнес: «Ты совершенно измучена, круги под глазами. Работаешь сутками, изводишь себя…»

Она лишь пожала плечами, и ему ничего не оставалось делать, как отправиться на работу. Он не знал, что делать, Он не готовился к нападению, Он вообще плохо соображал в тот день, а был лишь в ярости на себя, что он потеряет ее как раз тогда, когда обязан ее спасти. «Но вам судьба, как видно, из каприза еще сюрприз преподнесла…» – совсем не к месту и не ко времени вертелись у него в голове дурацкие слова старой песенки, еще больше лишая разума и обостряя инстинкты.

Он не знал толком, какая сила в конце концов повела его в высокий начальственный кабинет то ли к замминистра, то ли к секретарю объединенного парткома – теперь и не вспомнить тогдашней табели о рангах. Высокий кабинет принял его лишь потому, что никто и никогда не штурмовал этот кабинет с таким отчаянным напором, никто не рычал так под дверью и не колотил в нее, чуть ли не царапая когтями. Тем более Он, известный своей бесконфликтностью. Как всегда, Он говорил только правду:

– Мне срочно нужна путевка в Юрмалу, у меня больна жена.

– Вы стоите в плане этого года? Именно на лето?

Разумеется, Он не стоял ни в плане того года, ни уж тем более на лето. К битвам за летние путевки в роскошном по тем временам ведомственном доме отдыха в сосновом бору, в двух шагах от песчаного пляжа Дубулты на Рижском взморье допускался лишь ограниченный контингент журналистских тяжеловесов и партийная шушера. Но в тот день в конце июня Он не размышлял о правилах и нравах учреждения… Его ничто не могло смутить, и он требовал путевку немедленно, здесь и сейчас.

Кабинет наморщил лоб и осведомился у селектора, что можно сделать «в порядке исключения». Селектор, изможденный интригами вокруг Юрмалы и независимыми наблюдателями за распределением путевок, что-то невнятно пробормотал.

– Путевок нет, но я распоряжусь. Вас включат в план третьего квартала, зайдете в профком к концу августа.

– Моей жене нужна путевка сейчас, речь идет о ее душевном здоровье. Ей необходима немедленная смена обстановки.

Высокий кабинет снова воззвал к селектору и радостно повернулся к нему: приятно почувствовать себя немножко богом, когда вот так, ни с того ни с сего, иногда решаешь помочь простому смертному, попирая при этом устои:

– В порядке исключения… Нашлось место для вашей жены в первом корпусе в двухместном номере.

– Мне нужен отдельный номер на двоих, в новом корпусе и с окнами в лес. Необходимо, понимаете?

История умалчивает, просто ли лишился дара речи высокий кабинет от такой наглости или в голове у него мелькнула мысль, что, может, этот Он не так прост, как кажется, революция все ж, недавно вот интервью с Ельциным приволок, когда все остальные отлуп получили, – но кабинет буркнул: «Идите на рабочее место, с вами свяжутся».

– Нет, – ответил Он. – Я еду за билетами, а когда вернусь, буду ждать в вашей приемной.

История умалчивает и о том, размахивал ли Он в кассах Рижского вокзала журналистской ксивой, требуя купе в вагоне СВ, но вполне возможно, что все было именно так, хотя это шло бы вразрез с тем пониманием устройства Вселенной, в котором Он жил уже больше тридцати лет.

Известно, однако, как поражены были его сотрудники, когда он объявил им, что редактор-выпускающий может выпускать в эфир все, что душе угодно, а у него нет времени на глупости, потому что ночью он уезжает в Юрмалу на две недели. Известно и то, как не нашелся что сказать его главный редактор, заикнувшийся было, что по графику отпуск у него в ноябре… И тут же поперхнулся, ибо при новом понимании устройства Вселенной не было ничего удивительного в том, что Он послал главного к… матери.

Крайне удивилась и Она, когда, войдя в ее кабинет, Он сказал, что на сборы три часа, потому что завтра их ждут дюны, сосны и двадцать шесть километров песчаного пляжа.

Она смотрела в остолбенении, как Он вытаскивал из пепельницы горелые спички и ломал их на мелкие кусочки, а когда замолчал, то с озлоблением швырнул их на пол… Точно как герой рассказа Куприна «Куст сирени», небогатый офицер, слушатель военной академии Николай Евграфович Алмазов, когда он объяснял жене Верочке, что от усталости он посадил поганое зеленое пятно на чертеж инструментальной съемки местности, поставив тем самым крест на своей карьере. Увидев его насупившееся лицо со сдвинутыми бровями и нервно закушенной нижней губой, Она, подобно Верочке, в ту же минуту поняла, что произошло что-то гораздо более значимое, чем ночная кухонная разборка, и заговорила словами Алмазова, к которому Верочка сунулась было с утешениями.

– Ах, не говори глупостей. Неужели ты думаешь, я поеду… – Она твердила, что точки над «i» расставлены на кухне, и повторяла, как Алмазов: «Не делай, пожалуйста, глупостей».

– Нет, не глупости, – возразил Он, точно так же хрустнув пальцами, как Алмазов, и топнув ногой, совсем как Верочка. – Никто тебя не заставляет… Но у тебя издерганы нервы, тебе нужен покой, в конце концов, ты сама пилила меня все годы, что я не могу достать путевок в эту Юрмалу. Отдохнешь, а потом делай что хочешь.

На следующее утро всю дорогу в такси от Риги до Юрмалы Она плакала. От невозможности вынести две недели разлуки с Суперменом, от своего малодушия, позволившего поманить ее каким-то курортом и увезти против воли в момент, когда решалась судьба. Она плакала от злости на него – лучше бы расколотил машину Супермена или вскрыл вены, ничего, не помер бы, она уж как-нибудь усмирила бы его, зато смогла бы уйти с чувством собственной правоты – не жить же с психом… Она плакала от смутного ощущения, что ее собственное понимание устройства Вселенной пошатнулось и теперь она уж и не знает, как полагается уходить в таких случаях.

Упавши мертвым у печи, он опрокинул две свечи,

Попали свечи на ковер, и запылал он, как костер,

Погода ветреной была, ваш замок выгорел дотла,

Огонь усадьбу всю спалил, а с ней конюшню охватил,

Конюшня запертой была, а в ней кобыла умерла,

А в остальном, прекрасная маркиза…

В покосившемся мире, полном слез, упреков в его адрес, звонков с переговорного пункта Супермену, громоздивших между ними досаду и взаимную глухоту, Она прожила неделю. Не радовало ни солнце, ни запах хвои и моря, ни шедший по краю дюн подлесок, полный кустов черники, на которых уже завязывались жесткие крохотные ягодки. Не радовали ни новый корпус, отделанный с той прибалтийской тщательностью, которая превращала тогда Юрмалу в истинную заграницу для жителей Совковии, ни общение с легендарными зарубежными собкорами, единственными из смертных, обитавшими здесь по праву. Смятение девчонки, считавшей, что знает все, исполненной отваги шагнуть навстречу той самой, заветной любви и споткнувшейся о неведомое…

Зато всю вторую неделю Он и Она смеялись, бегали по мелководному ледяному морю, согревались в бесконечных кофейнях пахучим черным кофе, который умели варить только в Юрмале. Она изумлялась своему узнаванию его, по сути первому подлинному узнаванию человека, с которым прожила в любви почти десять лет, Она изумлялась ощущению, что сидит за столиком кафе с суперменом и что… все хорошо, прекрасная маркиза. Все то, что будило ее по утрам предвкушениями и радостью, сбывается… Вот тут, посреди подлеска, полного кустиков черники, посреди бесконечного серо-желтого пляжа, в аромате хвои и моря… Ведь все действительно хорошо!

По возвращении Она не отвечала на звонки того, другого, который приезжал под ее окна на не разбитой машине… Когда тот, другой потребовал расставить точки над «i», Она, правда, вышла в скверик у дома, чтобы поговорить. Но что тот, другой мог, в сущности, сказать ей? Разговор был бессмысленным, и Она с облегчением вздохнула, когда дверь лифта закрылась и Она поехала вверх, к нему, туда, где Он слушал французский шансон на кухне и одновременно жарил вырезку, пока жена вышла прогуляться в скверике у дома.

Уже не Он, а Она вспоминала «Куст сирени», не понимая, кто из них Верочка, а кто – Алмазов. Бесхитростный, в сущности, рассказ о женщине, заложившей драгоценности, чтобы среди ночи посадить куст сирени на том месте, которое было отмечено жирным зеленым пятном на судьбоносном чертеже мужа…

Пыльным городским вечером они шли по своему хрущобному микрорайону из магазина «Продукты», Он нес авоськи, а Она опять вспоминала Куприна: «Они шли домой так, как будто бы, кроме них, никого на улице не было: держась за руки и беспрестанно смеясь. Прохожие с недоумением останавливались, чтобы еще раз взглянуть на эту странную парочку…»

Лет через двадцать они почему-то поехали в гости на дачу к тому, другому. Тот давно женился на весьма достойной девушке, теперь уже совсем взрослой. Долгое застолье на четверых, водочка, малосольные огурчики, картошка с укропом и селедкой за шершавым столом из бревен, закат, пробивающийся сквозь сосны. Обсуждение предстоящих выборов в России, анекдоты из революционной юности, нещадные комары. Жена того, другого, уставшая от бесконечного, становившегося все более пьяным разговора, отправилась спать в два часа ночи, а троица переместилась в дом: мужчины, куря сигары, беседовали, глядя то в телевизор, то на нее… Она, то и дело затягиваясь сигаретой, выстукивала что-то чрезвычайно важное на лэптопе, но было видно, что она чувствует, как смотрят на нее мужчины… Хотя бы потому, что когда они смотрели на нее, то замолкали…

В наступившей паузе хозяин дома произнес, обращаясь к нему:

– Ты все-таки великий человек! Смотрю я на эту женщину и думаю: какое счастье для всех, что я тогда не женился на ней.

– Да. Это действительно счастье, – сказал Он серьезно и тут же усмехнулся: «Tout va tres bien, Madamе la Marquise…»

Цыпленок из «Хэрродса»

«На месте королевы отменила бы в Лондоне Рождество. Пять лет тут живу, но привыкнуть невозможно. В России Новый год – нормальный праздник, все сидят по домам, готовят, друг к другу в гости ходят, а тут – дурдом. В метро и магазинах – ни войти, ни выйти, по улицам не пройти. Мне-то, ясное дело, надо в Россию подарки везти, а этим-то что неймется? – Галя проталкивалась к выходу из метро на улицу. – Завтра стрижка, краска, маникюр, потом собраться. Значит, подарки надо все сегодня… А еще ужин готовить… Чего я на работе так долго сидела? Уже три часа, день, считай, прошел. Черт, я ж остановку проехала, мне теперь назад к “Хэрродсу” с километр на каблуках шкандыбарить».

Галя махнула рукой кэбу… Усевшись, принялась рыться в бездонной сумке в поисках кошелька, но тут где-то зазвонил телефон. В сумке его не было, на сиденье тоже. Где он звонит, дрянь такая? Ой, он, оказывается, в кармане был… Так, а перчатки тогда где? Ладно, перчатки где-то тут, никуда не денутся, сейчас эту стерву на телефоне надо погасить…

– Galina, – задребезжал в телефоне голос секретаря их отдела. Англичанка, стерва редкостная. – Я правильно вас поняла, что завтра на работу вы не собираетесь? А послезавтра едете в отпуск? А где заявление на отпуск? Я вам о нем всю неделю говорила.

– Сами за меня написать не можете, что ли?

– Как? И подписать за вас тоже?

– Ну… А даже если подписать, что, трудно разве?.. Ладно, завтра заеду, сейчас не могу говорить. – Кэб уже остановился у «Хэрродса». Сунув таксисту деньги, Галя ринулась ко входу, но тут же метнулась назад:

– Погодите, телефон забыла! А на сиденье его нет, где же он? Вы не брали? Ой, а он в сумке… странно… Зато перчатки вот, на полу, так я и знала!

Она ступила на эскалатор, едущий вниз. «Сыну – джинсы, сестре – видно будет, мужу – скажем, одеколон. Еще этим двум…»

– Джонатан, это я. Что тебе подарить?

– Галя, милая, твой подарок – это сегодняшний рождественский ужин.

– Ужин – само собой. Но подарок есть подарок. Не знаю, как у вас, а у нас в России просто невозможно на Рождество не сделать подарок близкому человеку…

– У вас в России делают подарки на Рождество? Никогда бы не подумал… Мне ничего не нужно, Галя!

– Ну, Джо-о-натан…

– Раз ты так настаиваешь… Любую мелочь, только не перчатки.

– Поняла. Все, пока, – Галя уже подошла к прилавку с джинсами.

– Мне для сына, двадцати лет. Самые модные, какие молодежь носит. Он в Канаде живет, представляете? Там фасоны – просто жуть, «Праду» от «Дизеля» не отличить. Мне размер «тридцать два». Вот эти, черные, «Прада»? Какие вставочки кожаные прикольные… Только они велики будут. А это правда «тридцать два»? Большие какие-то…

– Напротив, они очень узкие. Может, вам размер «тридцать»?

– Что, я размера своего сына не знаю? Дайте «тридцать один».

– У «Прады» нет размера «тридцать один».

– Ну, вы представляете? А у кого есть?

– Только у «Баленсиаги», – сказал продавец, выкладывая на прилавок узкие джинсы серого цвета.

– Ой, какая бахрома! – воскликнула Галя. – Прям обе пары хочется взять, представляете? Я так и сделаю, пожалуй. А ту, что не подойдет, я могу сдать через месяц?

– Конечно. Возврат покупок в Рождество продлен как раз до месяца.

– То есть до пятнадцатого января? – спохватилась Галя. – А я в Лондон вернусь только семнадцатого, мне после Канады еще в Россию надо съездить, представляете? Можете мне продлить срок обмена? Всего на три денечка.

– У вас вип-карточка, попробуйте договориться в клиентской службе.

– Я сбегаю туда, а вы джинсы отложите, – бросила Галя уже на ходу.

– Вы пальто забыли! – крикнул ей вдогонку продавец.

– Сейчас вернусь, пальто тоже отложите…

Менеджер клиентской службы был приветлив. «Две пары джинсов – четыреста шестьдесят фунтов. Это, вероятно, не все подарки? Если вы потратите восемьсот на все подарки, я продлю вам возврат до двадцатого января».

– Восемьсот – это запросто, спасибо, – Галя вспорхнула со стула.

– Беру обе пары, представляете? – заявила она продавцу. – Только быстрей, мне в аксессуары надо бежать.

– Первый этаж, мэм. Спасибо за покупку.

На первом этаже Галя прокладывала себе путь через толпу. «Чудные кашемировые свитера, – подумала она, бросив взгляд направо, – надо купить. Кому, там решим, в крайнем случае себе оставлю». На примерку свитеров ушел час. Галя смотрела, как продавцы заворачивают ей два свитера, один – просторный с вырезом, другой – облегающий с кнопочками на рукавах.

– Подождите, мне еще блузочки племяннице и девушке сына надо…

Выбор блузочек затянулся, все были слишком маленькими. «По улицам ходят люди нормальных размеров, а в магазинах – будто на ужей шьют». Наконец, уже с тремя пакетами, Галя добралась до аксессуаров.

– Одеколон «Крид», шарф кашемировый, портмоне и еще… Что же еще? Ах да, перчатки! Черные, размер «девять с половиной».

– А портмоне какое? – спросил продавец, выгружая на прилавок кучу всего.

– Шарф вот этот. Эти перчатки. Ну и портмоне у вас, я вам скажу… Кошмар какой-то, а не портмоне… Разве такие можно носить, как вы себе это представляете? – Галя схватила третий пакет и двинулась к продовольственному отделу, раз уж обещала Джонатану ужин. Продавец окликнул ее:

– Мэм, вы забыли пальто!

– Опять? – Галя вскинула свою бездонную сумку на плечо, перебросив через нее пальто, и стала пробираться по указателям Food Hall. Там она надолго задумалась перед полкой с вареньем: сын так любил, когда мама привозила ему английский оrange marmelade. Выбрав мармелад и побросав в корзину салат, картошку, яблоки, Галя увидела, что в мясном отделе очередь, а на часах уже шесть. На прилавке лежал цыпленок в упаковке. Сойдет и цыпленок, главное же – своими руками приготовить. А если его еще мармеладом обмазать… м-м-м… Джонатан язык проглотит.

Поиск кассы привел ее обратно в отдел мармелада. Теперь Галя искала в сумке телефон, чтобы сообщить Джонатану, что опаздывает.

– Цыпленка надо оплачивать в мясном отделе, – сказала кассир.

– Да? – Галя стала искать свою черную скидочную карточку «Хэрродс». – Ой, я карточку в клиентской службе забыла. Отложите это все, я быстро…

– Хорошо, только цыпленка заберите.

Галя сгребла пакеты, пальто, цыпленка и сообразила, что эскалатор вниз рядом, а до мясного отдела надо бежать через два зала. Значит, сначала карточку, а потом цыпленка…

– Карточку забыли? – спросил менеджер.

– Спасибо! – крикнула Галя уже на бегу к эскалатору, но тот почему-то привез ее не в продовольственный отдел, а прямиком к прилавку «Луи Виттон». «Так мне же еще портмоне надо купить, чуть не забыла!»

Выбор портмоне требовал обеих рук. Галя сунула в один из пакетов и пальто, и цыпленка, плюхнула пакет на пол, бросив поверх него пальто.

– Ни один мужчина не стоит таких денег, – объявила она продавцу. – Не надо портмоне, покажите кошельки для ключей. Только покрепче, у него ключей больно много.

Продавец паковал кошелек в коробочку, а Галя переминалась с ноги на ногу в нетерпении. Схватив все пакеты, побежала назад в отдел мармелада, получила там еще пакет с едой, отерла пот со лба и двинулась к выходу. Ну и день, как только люди выживают в Рождество в этом Лондоне. Она на работе и то меньше устает.

У двери кто-то тронул ее за плечо. Обернувшись, она увидела женщину средних лет в джинсах и свитере.

– Мэм, служба безопасности. Прошу пройти со мной.

– Что случилось? – спросила Галя, оторопев, а женщина уже вела ее через магазин, снова вниз по эскалатору, по служебному коридору. Они вошли в пустую комнату, где стоял обшарпанный стол и стулья вдоль стены.

– Вы все покупки оплатили?

– Конечно.

– Попрошу пакеты, – минуя шарфы, джинсы, блузки, свитера и кошелек для ключей, женщина уверенно выудила из пакетов цыпленка.

– Я сейчас найду чек, – пролепетала Галя, холодея от мысли, что цыпленка-то она забыла оплатить.

– Не трудитесь, его у вас нет. Мы ведем видеонаблюдение с тех пор, как вы спрятали цыпленка среди покупок, прикрыв его пальто.

В комнату вошла вторая женщина, а вслед за ней мужчина, по виду менеджер.

– Нелепость полная, – кинулась к нему Галя. – Она что, с ума сошла? Вы посмотрите, какой шопинг! Джинсы – почти пятьсот, свитера и блузки – еще триста, кошелек, шарф, – она выкладывала на стол чеки. – Такой стресс, эти карточки, обмены, очереди. Я больше тысячи фунтов у вас в магазине потратила, зачем мне цыпленка за три фунта красть, сами подумайте? Как вы сами-то себе это представляете?

Менеджер и первая женщина удалились, а вторая осталась охранять Галю. «Теперь точно опоздала к Джонатану», – обреченно подумала Галя, но тут вернулась первая женщина:

– Менеджер решил передать вопрос полиции.

– Какой полиции, вы что? Зовите его обратно, он, наверное, меня не понял…

– Вы совершили кражу. Менеджер посмотрел запись, как вы бегали по магазину, пряча цыпленка. Полиция будет в течение часа.

– Я не могу ждать час! – На это женщина, не сказав ни слова, вышла. Галя стала рыться в сумке в поисках телефона, чтобы позвонить Джонатану.

– Телефоном пользоваться нельзя, – произнесла та, что ее охраняла.

Галя откинулась на спинку стула, ее била дрожь. Полная задница… Снова нырнула в свою бездонную сумку. Где-то на дне должна быть пластинка феназепама, только где…

Она выкладывала из сумки книгу, зонтик, файлы с бумагами, косметичку, кошелек, очечник с темными очками, второй – с очками для вождения, туфли: «Черт, на одной набойки нет… Ой, а на дне, оказывается, сигареты поломанные… Когда это они просыпались?» На дне сумки нашлась облепленная крошками табака пластинка с таблетками.

– Прием медикаментов запрещен, – женщина вцепилась ей в руку. – Что это?

– Это… Мой транквилизатор…

– Откуда это? На каком языке тут написано?

– На русском, – тихо ответила Галя, понимая, что дело может обернуться и ввозом наркотиков в Англию, но тут в комнату вошли два полисмена. Галя подняла на них глаза, в которых еще не угасла надежда.

– Они тут с ума сошли… – она пересказала свою историю. – Вы представляете? Пусть подавятся своим цыпленком. Мы можем и в ресторан сходить, раз уж я все равно опоздала…

– Мэм, вы отрицаете кражу?

– Конечно.

– Значит, ваши показания расходятся с показаниями службы безопасности. Придется ехать в полицию, заводить дело. Только суд сможет решить, кто прав: вы или магазин «Хэрродс».

– А это долго?

– Что именно?

– Ну, в полицию?

– Пока отпечатки пальцев снимут, показания возьмут, может и до ночи затянуться, – почему-то заржали полисмены. – Но если вы признаете кражу, тогда просто штраф, и вы свободны.

– Признаю, – обреченно сказала Галя, – только побыстрее, я опаздываю.

– Вот квитанция. Сорок фунтов, поскольку это первый случай воровства…

– Как вы можете так говорить! Это не воровство!

– Я не понял, мэм, вы признаете, что совершили кражу, или нет?

– Признаю, – второй раз обреченно вздохнула Галя.

Полицейские переглянулись, тот, что постарше, протянул Гале квитанцию.

– Galina… Вы не забудете оплатить штраф в течение двадцати дней? Не забудьте, пожалуйста. Если не оплатите, вы совершите уже уголовное преступление, ясно?

– Ясно, – вздохнула Галя в третий раз, и полицейские повели ее по опустевшему магазину к выходу, причем один держал ее за запястье, видимо, чтобы она по дороге не украла что-то еще. Это было невыносимо.

На темной улице Галя села прямо на тротуар, в ужасе от всего, но больше всего от того, что забыла, куда сунула квитанцию для оплаты штрафа. На тротуаре появились книга, зонтик, косметичка, телефон, файлы, очечники, туфли… Квитанция нашлась в косметичке. Когда она сунула квитанцию в косметичку, она же только что держала ее в руке? Собрав свой скарб, Галя замахала рукой кэбу.

Джонатан прохаживался перед подъездом, держа в руке маленький саквояж: наутро он летел на Рождество к родителям жены.

– Галя, что такое, на тебе лица нет, телефон не отвечает, я уже час жду?

– Джонатан, прости, – Галя не могла признаться Джонатану в пережитом позоре. – Посеяла где-то телефон, бегала по всему «Хэрродсу».

– Агрессивный шопинг? – засмеялся Джонатан, целуя ее. – Это продукты для ужина? Как мило.

После ужина Джонатан сварил кофе, принес обе чашки в гостиную.

– Хотел купить тебе колье, но не успел, – он протянул Гале конверт. – Купи сама на свой вкус.

– Джонатан, ты что? Так много! – Галя глянула в конверт.

– Три тысячи, я же сказал, что хотел купить колье.

– У меня подарок скромнее, зато то, что ты хотел, – Галя протянула пакетик.

– Я хотел перчатки?

– Разве нет?

– Уже захотел. Это уже третьи, правда, а Рождество только начинается… С другой стороны, я их так часто теряю. Спасибо, дорогая, – Джонатан нетерпеливо тянул ее к себе, целуя и расстегивая пуговки на блузке…

Когда Галя проснулась утром, Джонатан уже ушел. Она долго лежала в постели, уставившись в потолок. Какой кошмар, какие скоты в этом «Хэрродсе»! Карточку отобрали, а там скидки. Но и этого мало, они забанили ее как покупателя «Хэрродса», вот в чем главный ужас! Как теперь в Лондоне жить? Боже, она опаздывает к парикмахеру, а завтра уже отъезд. Сначала в Берлин с Юргеном, оттуда к сыну в Канаду, потом в Питер. Да, надо еще в банк заскочить, положить деньги. На фиг ей колье?

– Нет, это все не то… Надо добавить светлых прядей… Только делайте все чуть быстрее, не спите на ходу, – выговаривала она в салоне стилисту, – мне в банк надо до четырех. Боже, еще телефон надрывается, секретарь звонит, идиотка просто. Не буду ей отвечать, какая работа, праздники уже! У нее кроме меня еще пять сотрудников. Так она вместо того, чтобы нам помогать, только нервы мотает. Когда компьютер глючит, ее не дозовешься, представляете? А перед Рождеством всем нам показать, как она ударно работает, это пожалуйста.

Галя выскочила из парикмахерской, перебежала на другую сторону улицы к угловому стеклянному подъезду банка.

– Мне деньги положить, три тысячи, – сказала она, плюхнувшись в кресло напротив клерка. Выудив из бездонной сумки конверт, который почему-то стал тоньше, она нырнула в сумку снова, – погодите, там не все, что-то по дороге высыпалось…

На столе клерка появились книга, зонтик, туфли, папка с бумагами, очечники, косметичка, духи, сигареты…

– Вот еще, – сказала Галя, вытаскивая купюры со дна сумки и вываливая на стол содержимое кошелька, косметички и очечников одновременно. – Погодите, я пересчитаю… Извините, что устроила такой mess на столе, сейчас все уберу… Ой, тут только две пятьсот, неужели я потеряла… Не могли же в салоне из сумки… Это что, я в салоне пятьсот фунтов потратила? Дичь какая-то… Так, маникюр, педикюр… это сотня, корни, мелирование, стрижка… Получается, что так… Дикий город Лондон. Полтысячи фунтов, чтоб к Рождеству себя в порядок привести, представляете? Я вообще не понимаю, как вы тут живете!

Клерк терпеливо слушал.

– Что вы копаетесь? Какую форму заполнять? Я просто просила положить деньги. Это две кнопки нажать всего… Можно подумать, что я прошу у вас деньги, а не свои вам принесла… Ужас!

Дома она паковала чемодан, стараясь не повредить свежий маникюр. На телефоне высветился номер Юргена.

– Малыш, я собрался, еду к тебе к чемоданом, если ты не против. От тебя до Хитроу ближе, мы сможем завтра лишний час поспать.

Войдя по-хозяйски в квартиру, Юрген покатил чемодан в комнату

– Первым делом душ, я вспотел. Потом в ресторан, умираю с голода.

Галя красила ресницы, когда в гостевой комнате раздался голос Юргена: «Галя, иди сюда!»

Юрген, в джинсах, но без рубашки, с полотенцем на шее, держал на вытянутой руке мужские трусы: «Что это?» Галя узнала трусы Джонатана.

– Что?.. – выигрывая время, спросила она. – Твои трусы, разве нет? А почему ты сначала надел джинсы? Ты их без трусов, что ли, надел?

– Не говори ерунды, это не мои трусы. Как будто ты не знаешь, что у меня нет таких трусов! Даже размер не мой, – Юрген приложил трусы к животу.

– Не твой размер? Тогда я не представляю, чей. А где ты их нашел?

– На диване валялись, среди кучи твоего шопинга. Так чьи это трусы?

– Может, мне в «Хэрродсе» подбросили? Ну… в смысле, продавец… нечаянно положил…

– Что нечаянно положил? Ношеные трусы? Ты меня идиотом считаешь? – Юрген сорвался на крик, и это вернуло Гале самообладание:

– Какого черта? – заявила она. – Ты врываешься со своим чемоданом, раскидываешь свои вещи по дороге в душ, предъявляешь мне какие-то трусы, о которых я понятия не имею. Я точно так же тебя могу спросить: «Чьи это трусы?» Не знаешь? Я тоже. Может, Ленкин сын забыл, когда они летом гостили, а трусы завалились куда-то, а сегодня их горничная нашла. А может, она их сама принесла вместо тряпки. Чего ты пристал со своими трусами?

Юрген притих, прошел в кухню, выбросил трусы в помойное ведро и уже почти спокойно спросил:

– Мы идем ужинать?

– Конечно идем, милый. У меня сегодня был такой трудный день, а тут ты со своими трусами. Я разозлилась, потому что ты роешься в моем шопинге. А там для тебя сюрприз.

Утром они даже не поссорились, хотя Галя дважды возвращалась в квартиру, уже сев в такси: первый раз – когда поняла, что забыла телефон, а второй – после того, как Юрген спросил, взяла ли она паспорт. В аэропорт, тем не менее, приехали вовремя, прошли рамку и теперь ждали, пока просветят их ручную кладь. Женщина у камеры стянула с ленты Галину сумку.

– Вы сами паковали сумку? Откройте, пожалуйста.

Галя почувствовала дурноту и слабость в ногах, бросила на Юргена отчаянный взгляд и стала сползать на пол, хватаясь за край стойки. Юрген бросился к ней, но она уже лежала на полу.

– Галя, что с тобой? Боже, она в обмороке! – Тут Галя открыла глаза. Тем временем женщина у камеры извлекла из сумки пластиковый контейнер, наполненный коричневой массой.

– Что это?

– Гречневая каша, – поднимаясь, сказала Галя. – Я на диете…

Женщина еще раз просветила контейнер отдельно: «О’кей, закрывайте сумку».

– Галя, что с тобой? Почему вдруг такая реакция? – они уже сидели в самолете, а Галя все стучала зубами и время от времени закатывала глаза.

– Мне стало страшно. Подумала, что мне в сумку подбросили наркотики и теперь мне конец. Если бы ты только знал… – Галя заплакала и, слово за слово, поведала Юргену о кошмаре в «Хэрродсе».

– Ты правда забыла заплатить за цыпленка или решила за него не платить, потому что, как обычно, опаздывала? – спросил он, а Галя залилась горючими слезами:

– Юрген, какая разница?! Я тысячу фунтов этому «Хэрродсу» заплатила, подарила, можно сказать… А им все мало, за два фунта удавиться готовы. А ты туда же… Сначала цыпленок, потом трусы подбросили, теперь наркотики… У всех Рождество, праздник, а у меня… За что мне это?

– Ну, успокойся, успокойся. Все образуется. Конечно, это безобразие – заставить тебя подписать признание кражи под давлением. И эту кражу на твоих файлах оставлять ни в коем случае нельзя…

– Нельзя? А почему? Нет… неважно почему… Что делать-то?

– Вернешься в Лондон, я найду тебе адвоката, чтобы решить этот вопрос.

– Ага, – шмыгая носом, сказала Галя, – главное, пусть заставит этих сволочей разрешить мне снова ходить в «Хэрродс». И пусть карточку вернут, там скидка. Они ее тоже присвоить решили, а скидка-то ого-го, уже десять процентов, представляешь?

В Берлине Юрген был растроган, получив в рождественскую ночь кошелек для ключей; в Канаде и в России джинсы, шарфы, блузки, одеколон и мармелад всем подошли по размерам, цветам, запахам и вкусам. В середине января Галя вернулась в Лондон в безмятежном расположении духа, позабыв стрессы ушедшего года. На следующий день, придя на работу…

Она выскочила из офиса на улицу и нервно закурила. У нее тряслись руки, голова ничего не соображала… Где-то зазвонил телефон, ей казалось, что он звонит очень далеко, совсем не в ее жизни, но он продолжал звонить, утверждая свое присутствие в жизни именно Гали. Она похлопала себя по карманам, порылась в бездонной сумке… Нету… Вот же он, на тротуаре, прямо под ногами, а она в сумке зачем-то роется…

– Ты вернулась? Увидимся сегодня? – спросил Джонатан.

– Д-да, а ты где?

– Я-то на работе, а что с тобой? Случилось что-то?

– Что?

– Не знаю, что… у тебя голос странный… Или мне кажется? Ты в порядке? Хорошо долетела?

– Куда?

– В Лондон…

– Это когда было…

– Вчера…

– Джона-а-тан!!! Меня сегодня с работы уволили! За месяц прогула, представляешь? Я забыла написать заявление, а эта сука-секретарша… – Галя хлюпала носом.

Выслушав ее, Джонатан заявил:

– Полная чушь! Все знали, что ты уезжаешь на Рождество. Забыла написать заявление, ну и что? Увольнять за это? Чушь! Нужен адвокат по трудовому праву, тебя восстановят, не плачь.

– Да? Восстановят? На этой сволочной работе? Оно мне надо? Что? Нет, я ничего не сказала. Просто сказала, что адвоката у меня нет… Тем более по трудовому праву! – Галя принялась громко рыдать в трубку.

– Ты забыла, что я сам адвокат, хоть и не по трудовому праву, – Джонатан, похоже, усмехнулся в трубку. – Я буду у тебя в восемь, к тому времени непременно найду адвоката, и он решит это вопрос. Не вешай нос. Я буду в восемь.

Галя доехала на метро до своей остановки, бесцельно пошла по улице. При стрессе лучше всего помогает терапевтический шопинг. В «Хэррродс», что ли, смотаться? Тут бездна постигших ее бед открылась ей с новой силой. С работой-то – бог с ней, но теперь ей даже в «Хэрродс» нельзя! Как же она забыла про «Хэрродс», это же главный вопрос.

Галя нырнула с головой в сумку, но телефона там не было. Пришлось сесть в кафе, заказать кофе, чтобы спокойно, без суеты, выложить на столик зонтик, очечники, косметичку… уже три пары туфель – она все их забрала с работы… Хоть дурацкие бумаги больше не нужно с собой таскать, все какой-то позитив.

– Юрген, это я! Ты нашел мне адвоката?! Правда, нашел? Какой ты молодец!

– Галя, ты уже прилетела? Вчера? А почему не позвонила? Ну да, забыла… Я еле дождался, когда ты вернешься, а ты забыла! Я сегодня непременно приду.

«Это я понимаю, нормальный чувак… Ничего не забыл, все решит, как обещал. С “Хэрродсом”, что самое главное… А тот все: “трудовой адвокат, трудовой адвокат”… При этом сам адвокат. Он что, нетрудовой, что ли? Какая разница, трудовой, нетрудовой… Вот – Юрген. Сказал – сделал». – Галя определенно повеселела. Удовлетворенно собрав в сумку свой скарб, она махнула рукой официанту: счет, мол.

– А то я могла бы забыть и нечаянно уйти, не заплатив, и вам пришлось бы за мной бегать, представляете? – кокетливо сказала она кругленькому, наголо побритому юноше, у которого почему-то не было шеи.

Расплатившись, Галя повеселела еще больше и решила, что в порядке исключения можно пройтись и по магазинам Оксфорд-стрит. Отстой, конечно, а что делать, раз временно такие ограничения свобод и прав человека.

Вечером она тушила треску на огромной сковородке, прихлебывая белое винцо из «Селфриджез», когда в квартиру влетел Юрген, на ходу стягивая с себя пальто.

– Галя! С Новым годом! Ты приехала… Мне было так одиноко… Ужин готовишь, как славно!

– Погоди, погоди, – Галя выскользнула из рук Юргена, – на стол лучше накрывай, а то рыба уже перестоялась. Ты хорошего адвоката нашел?

– Конечно, держи его координаты, только не потеряй и ничего не забудь. Он ждет тебя завтра с утра. Ты сможешь подъехать к нему, это недалеко, на Портман-сквер? Точно сможешь? Если не сможешь, то хотя бы позвони. Не забудешь?

– Не забуду, спасибо, – Галя отхлебнула вина. Юрген – молодец. Все будет хорошо. И рыба почти не перестоялась…

– Чудная рыба, – доев, сказал Юрген. В коридоре задребезжал домофон.

– Ты ждешь кого-то? – мгновенно нахохлившись, спросил Юрген, а Галя…

Она вдруг вспомнила, что утром ее выгнали с работы… Она совсем забыла, что в восемь придет Джонатан… Она вдруг вспомнила про трусы…

– Это… Это… наверное, второй адвокат…. Да, второй адвокат, я просто забыла… Но твой наверняка лучше, – Галя бросилась к двери.

– Милая, как я соскучился. Почему на тебе лица нет? Я же сказал, мы все уладим…

– Тише, Джонатан, не кричи…

– Ты что, не одна? Кто у тебя? Мы же договори…

– Тише, не кричи так… Там этот… адвокат…

– Адвокат?

– Ну да, адвокат. Я тоже времени не теряла, нашла адвоката после обеда. Я, как мы с тобой поговорили, пошла в «Селфриджез», да… Не важно, нашла, короче. Хуже точно не будет. А вдруг ты бы не нашел? Но ты нашел, и твой наверняка лучше. Но сравнить же никогда не мешает, правда? Ко всему же надо подходить ответственно, правильно? – С каждым словом в Галином голосе звучало все больше уверенности, но Джонатан, похоже, слушал ее невнимательно. Слегка подвинув Галю плечом, он уже входил в комнату почему-то с нервным выражением лица. Юрген поднялся ему навстречу:

– Рад познакомиться. Вы хотите заняться Галиным иском?

– Меня зовут Джонатан… Кто займется Галиным делом, это, в конечном счете, ей решать, но я полагал, что иском займется мой коллега, специалист по трудовому праву, – по-прежнему нервно произнес Джонатан.

– А при чем тут трудовое право? – спросил Юрген.

– Как при чем? Галя сказала мне, что вы уже в курсе, разве нет?

– Я в курсе, да… Еще с Рождества…

– С Рождества, я не ослышался?

– Ну да… А вы, насколько я понимаю, только сегодня познакомились с…

– Слушай, Юрген, – вмешалась Галя, – мы с тобой уже все обсудили, может, ты пойдешь? Ты же уже поел! А Джонатану мне надо все рассказать с самого начала, он еще ничего не понимает…

– Вот именно, я действительно еще мало что понимаю, – все так же нервно произнес Джонатан, глядя на Галю. – Особенно при чем тут Рождество.

– Галя, – игнорируя эту ремарку, спросил Юрген, – ты уверена, что мое присутствие тебе не нужно для разговора с…

– …с Джонатаном, – подхватила Галя, – уверена, честное слово. Я ничего не забуду, правда. Завтра позвоню… ему… И тебе тоже.

– Бедлам какой-то… Но тогда… Наверное, мне лучше вас оставить… Я пошел, – неуверенно сказал Юрген и направился за пальто. Галя взглянула на Джонатана.

– Странный у тебя адвокат… – начал было тот, но она перебила:

– Тише, он услышит, неудобно получится. Пойду, провожу его… – она выскочила в коридор. – Юрген, ты не обиделся?

– Галя, зачем для иска к «Хэрродсу» нужен адвокат по трудовому праву? Где ты нашла этого идиота? Это так типично для тебя, доверилась первому встречному…

– Джонатан – не первый…

– Галя, – перебил ее Юрген, – я понимаю, что ты нервничаешь, что эта дурацкая история испортила тебе все Рождество, но я же тебе обещал… Даже обидно, зачем тогда было меня просить… Не забудь завтра позвонить нормальному адвокату, – бормотал Юрген, а Галя, оправляя на нем пальто, подталкивала его к двери. В эту секунду домофон задребезжал снова, но тут же умолк.

– Ошиблись квартирой, наверное, – прошептала Галя, целуя Юргена, – не думай, я ценю. Спасибо тебе, Юрген. Я ничего не забуду, непременно завтра и позвоню, и подъеду. У меня завтра совершенно свободный день, честное слово. Просто я хотела подстраховаться, что тут непонятного? Ты сам всегда говорил, что ко всему надо относиться ответственно, разве нет?

В дверь позвонили: «Откройте, полиция!»

– Какая полиция? – воскликнула Галя, а в дверь уже стучали кулаками. В коридор вошли двое полицейских.

– Прошу всех пройти в комнату, – сказал один, оглядывая не столько Галю, сколько Юргена.

– Юрген, это за тобой? – в ужасе воскликнула Галя, а полицейские уже ввели обоих в комнату, где Джонатан изучал недопитую бутылку вина.

– Документы, пожалуйста, все трое, – сказал полицейский.

– А в чем дело? – спросил Джонатан.

– Вы Галина Соколова, проживающая в этой квартире? – Мужчина проигнорировал вопрос Джонатана.

– Да… э-это я.

– Вот ордер на ваш арест. Вы должны были в течение трех недель уплатить штраф за кражу, совершенную пятнадцатого декабря. Вы уклонились, совершив уголовно наказуемое деяние. Собирайтесь, пожалуйста. А кто эти два джентльмена?

– Это… это мои… мои…

– Я – адвокат… – начал Джонатан, протягивая полицейскому паспорт, а Юрген, похоже радостно, воскликнул:

– Да, он адвокат, причем именно по делу, по которому вы явились!

– По какому делу? – начал было Джонатан, но полицейский перебил его:

– Мисс Соколова, вы не тяните, собирайтесь, ночь вам, боюсь, придется провести в участке. Ваш адвокат поедет с вами?

– Я не по этому делу, я адвокат уголовный! – возразил Джонатан.

– Понятно, что уголовный. Какой же еще… – полицейские переглянулись.

– Ну да, уже и адвокат тут… – хмыкнул второй из них.

– Но я не по этому делу! – продолжал настаивать Джонатан.

– Тогда я не понимаю, в чем цель вашего присутствия тут. Впрочем, разберемся. А вы, случайно, не адвокат? – обратился первый полицейский к Юргену. – Нет? Тогда вам лучше идти. Если понадобится, мы вам позвоним.

– Галя! – воскликнул Юрген. – Почему ты мне не сказала, что это не иск, а уголовное дело?

– Я забыла… – заплакала Галя, имея в виду штраф.

– Про уголовное дело забыла?

– И про это тоже…

– Тем не менее ты уже пригласила уголовного адвоката! Но мне и правда лучше уйти. Сейчас, действительно, не время ничего обсуждать, – при этих словах Юргена полицейские снова переглянулись.

– Вы не возражаете, если я позвоню жене? – спросил их Джонатан, когда за Юргеном закрылась дверь.

– А при чем тут ваша жена? – спросил полицейский, с интересом разглядывая остатки ужина, бутылку вина и зажженные свечи.

– Сказать, что у меня новый кейс и я, видимо, проведу эту ночь с клиентом.

Перед рассветом Джонатан привез Галю домой. Все оборачивалось совсем гадко. Галя же признала в декабре, что украла цыпленка, поэтому обвинение ей было предъявлено немедленно, и дело передавалось в суд. Она пыталась объяснить при помощи Джонатана, что признание было сделано под давлением, что ее, накануне Рождества, грозились отвезти в участок, а ей надо было еще написать заявление на работе… Следователь особо, похоже, и не удивился, услышав, что она и работы лишилась. Он сказал, что раз Галя безработная, то он готов ограничить дело штрафом в тысячу фунтов, если Галя готова уехать из страны.

– В каком смысле уехать? – спросила Галя.

– В смысле депортации, – последовал ответ, – как человек, не имеющий работы и совершивший при этом уголовное деяние на территории Англии.

– А если я не уеду? – спросила Галя, варя дома себе и Джонатану кофе.

– Тогда обвинение потребует тюремного заключения. При этом, поскольку работу ты теперь уже точно не найдешь, суд все равно может принять решение о депортации.

Галя, уронив голову на стол, зарыдала в голос. Джонатан успокаивал ее, но в его тоне слышалось раздражение:

– Галя, ты должна понять, что нельзя так жить. Ты забыла заплатить за цыпленка, забыла написать простую бумажку перед отъездом, забыла заплатить штраф…

– Что? А ты? Нашел время мне лекции читать! Адвокат, а не можешь найти выход! Ты… ты… только трусы по моей квартире можешь разбрасывать…

– Какие трусы? – в ужасе воскликнул Джонатан.

– И нечего ужасаться! Какие трусы… Ты у меня трусы посреди квартиры бросил перед Рождеством! Интересно, как ты к жене поехал, без трусов, что ли? А у меня из-за твоих трусов…. – Галя залилась слезами.

– При чем тут мои трусы? Галя, что с тобой?

Две недели спустя, в родном Питере Галя отходила от шока, пережитого в Лондоне, и от шока незапланированной встречи с родиной. Джонатан в Лондоне консультировался уже с двумя адвокатами – по трудовому праву и по иммиграционному. Все выглядело сложно и запутанно, Джонатан по телефону что-то мямлил, писал Гале запутанные мейлы. «Адвокат, а толку от него никакого. Так вот люди и проверяются. То ли дело Юрген…» – Галя сидела на кухне квартиры родителей в Питере, глядя на кукушку, высунувшуюся из ходиков. Ку-ку… Вот тебе и ку-ку…

Юрген же совсем другой человек! Мало того что не женатый, так еще и все понимает. Понял почти сразу, что все происшедшее – это просто случайные совпадения: сначала цыпленок, потом увольнение, о котором она не успела рассказать, потому что «Хэрродс» же, конечно, важнее. Звонит Гале почти каждый день, жалеет, правда, пилит за разгильдяйство, но это можно перетерпеть. Но, по правде говоря, и у него нет готовых решений. Ку-ку… И проект у него в Лондоне к концу подходит, ему надо домой, в Берлин, лететь, решать, чем заниматься дальше. И вообще, он не адвокат и даже не англичанин и с этой точки зрения мало чем может помочь Гале, что в трудовом, что в иммиграционном вопросе. Хотя это как посмотреть….

Был, тут, конечно, риск. Германия же, как и Великобритания, – страна Евросоюза. С другой стороны, Галя ведь уехала быстро, без скандала, а лондонские констебли такие неповоротливые… «Эх, – сказала она себе, – была не была! Ку-ку!..»

Когда она подходила к окошку паспортного контроля в аэропорту Шёнефельд, от страха у нее сжималось сердце, но пограничник шлепнул рядом с ее шенгенской визой отметку, спросив лишь: «Цель визита?»

– У меня тут жених, – произнесла Галя заготовленную фразу.

Она доехала на такси до дома Юргена, нажала кнопку звонка. Юрген открыл дверь:

– Галя? Каким образом?

– Дай мне в дом войти и забери из такси чемоданы, – Галя чмокнула Юргена в щеку и прошла в дом бросить сумку.

– Во-первых, я очень хочу есть, – сказала она, когда Юрген втащил в дом один за другим три чемодана. – Во-вторых, выпить…

– А в-третьих? – спросил Юрген, доставая из холодильника еду и бутылку рислинга.

– Слушай, а водки у тебя нет? – спросила Галя, взяв кусочек сыра. – В-третьих, теперь мы можем пожениться, как ты всегда мечтал. Я приехала, чтобы сказать тебе, что я согласна. Так у тебя водка-то есть? Или этот, шнапс? Мне нужно что-нибудь крепкое.

– Конечно, я всегда мечтал жить с тобой… Ты что, в России стала пить водку?

– Ну вот, значит, теперь и поженимся. Вот же водка, в морозильнике.

– Галя, ты что, не способна без алкоголя разговаривать? Ты приехала сказать мне, что мы должны пожениться, я тебя правильно понял? Только потому, что ты не хочешь жить в России?

– А как я в России могу жить с тобой, если ты именно об этом мечтаешь? – резонно спросила Галя. Юрген посмотрел, как она хлопнула стопку водки и налила вторую. Обилие новой информации заставило его задуматься.

– Юрген, что тут думать! – Галя закусила водку сыром и потянулась к тонко нарезанному копченому мясу. – Тут немецкое гражданство нужно, причем срочно. Ты хочешь, чтобы Джонатан с его адвокатами меня по миру пустил? Точнее, не меня, а тебя, у меня все равно денег нет.

– Но ты же замужем!

– Так это когда было, пять лет назад, я про это уже забыла.

– Но я в Лондоне год назад предлагал тебе жить вместе, а ты отказывалась.

– Так мы и были в Лондоне вместе! Зачем мне было разводиться – лишняя морока.

– А теперь стало не лень?

– При чем тут лень или не лень, теперь это уже невозможно.

– Невозможно развестись?

– Конечно… Я что, обратно в Россию поеду? Не поеду.

– Но как мы можем пожениться? Тебе же необходимо развестись!

– Ты полагаешь? А зачем?

– Как зачем? У тебя что, будет два мужа?

– Почему два, один… Только ты.

– Но по документам ты жена другого человека!

– Юрген, я понимаю, что ты немец, но нельзя быть таким педантичным. В загранпаспорте штампа о браке нет. Быстро поженимся, пока моя виза не истекла, я получу немецкое гражданство, и все дела. Поеду с тобой обратно в Лондон.

– Во-первых, я еще не знаю, вернусь ли я в Лондон или нет…

– Ну, не вернешься, будем тут жить. Буду в «КаДеВе» ходить. Не «Хэрродс», конечно, но ради тебя…

– …а, во-вторых, если мне все же придется вернуться в Лондон, то как же ты? Ты же не можешь въезжать в Великобританию! Пожалуй, я тоже выпью водки…

– Вот это правильно, иначе мы никогда не разберемся. Ты прав, как всегда, сейчас я в Великобританию въезжать не могу. Но! Когда мы поженимся и я возьму твою фамилию, то все и уладится, улавливаешь? Ты прикинь, я даже в «Хэрродс» смогу снова ходить, понимаешь? Они же не поймут, что я – это я. Паспорт новый, кредитные карточки новые… Скидочную карточку, правда, не восстановят, а там скидки. Но чем-то приходится жертвовать, ты согласен?

– Согласен… – Юрген оторопело хлопнул рюмку водки. – И чем ты предлагаешь пожертвовать, разводом?

– Юрген, если ты такой умный… У тебя есть лучше вариант?

– Как минимум ты должна развестись… В конце концов, это можно сделать и тут, в консульстве. Муж может тебе сюда прислать согласие на развод?

– Как ты все усложняешь, Юрген! Но если ты ставишь мне такое условие…

Через неделю Юрген улетел в Лондон, Галя осталась в его доме в Берлине. Еще через три недели Юрген вернулся: Галя сообщила, что получила развод, собрала все документы и они могут подавать заявление о браке.

В муниципалитете, когда подходила их очередь, Юрген спросил: «Ты не забыла взять свидетельство о разводе, которое получила в консульстве?» В этот момент их пригласили к окошку клерка.

– Ой, – сказала Галя и принялась рыться в своей бездонной сумке, – неужели забыла?

Юрген открыл рот, а клерк в окошке стал изучать поданные Галей документы. Галя со словами «милый, я так счастлива» заткнула рот Юргена поцелуем. Изучив документы, включая Галин загранпаспорт, в котором действительно не было и быть не могло штампа о браке, клерк выдал им какую-то бумажку и, улыбнувшись, пригласил жениха и невесту на церемонию бракосочетания через неделю.

Примечания

1

Ныне 1-я клиническая психиатрическая больница г. Москвы им. Н.А. Алексеева. (Примеч. авт.)

2

– Не могу поверить! Это Россия, страна первого мира! Это двадцать первый век! Это похоже на Средневековье.

– Это так, Мэтт, и никак иначе.

– То есть, если они придут к выводу, что ты нездорова, они закроют тебя тут и протащат через принудительное медикаментозное лечение? Это неслыханно! (Англ. перевод авт.)

Content

Елена Котова
Кащенко! Записки не сумасшедшего

От автора

Окно наизнанку, или записки не сумасшедшего

Голубые и розовые…

Что такое «истеблишмент»?

Все по закону

«Такое может случиться и с тобой, и со мной…»

«Не дай мне Бог сойти с ума…»

Подсадная утка и бородатая свекровь

Касторка, шмон и булка с маком

«Бабушка, дай Леночке пончик!»

Над гнездом кукушки

Мальчики по вызову

Воздуха глоток

«Мама, не надо свечки, это прослушка!»

И доволен неспроста, что родился без хвоста…

Кофе в постель и ангел на белой балюстраде

Леночка, не возвращайся сюда!»

Дурная бесконечность Рассказы, написанные в Кащенко

Дурная бесконечность

Наши особенные мальчики

Шорохи судьбы

Полоска света

Лёник

Признание лохушки

Ва-Банк, или Все хорошо, прекрасная маркиза…

Цыпленок из «Хэрродса»

Примечания