Николай Свечин, Антон Чиж, Юлия Алейникова и др

Скрытые улики (сборник)

© Свечин Н., 2017

© Чиж А., 2017

© Введенский В., 2017

© Добров А., 2017

© Литвинов С., Литвинова А., 2017

© Любенко И., 2017

© Погонин И., 2017

© Курганов Е., 2017

© Алейникова Ю., 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

Николай Свечин

Шел по улице малютка…

Начальник Нижегородской сыскной полиции статский советник Благово сидел в кабинете и обижался. 24 декабря 1880 года, навечерие. Завтра Рождество! А из Петербурга получен приказ по МВД о наградах, и в нем сыщик отсутствует… Между тем губернатор еще месяц назад известил Павла Афанасьевича, что послал на него представление к Аннинской ленте. Обошли столичные бюрократы! Посмеялись и вычеркнули.

Из приемной донесся знакомый голос – это пришел Лыков. Титулярный советник, богатырь и помощник начальника сыскного отделения был чем-то возбужден. Благово Лыкова любил и терпеливо растил из обалдуя своего преемника. Алексей явился кстати. Нужно было выместить на ком-то раздражение за неполученную ленту, и Лыков для этого годился. Статский советник вздохнул, поднялся и вышел в приемную. Хотел уже сказать что-то язвительное, но осекся. Посреди комнаты стоял мальчик лет пяти-шести, бледный от холода, с испуганными затравленными глазами. Он был одет в добротную кроличью шубку с теплым башлыком и маленькие валеночки с галошами. Несколько сыскных агентов столпились вокруг и пытались разговорить малыша, но тот косился на дверь и молчал. Алексей протянул парнишке стакан горячего чая в подстаканнике.

– На, выпей! Замерз ведь…

Но тот отбежал в угол и стал там, готовый в любой момент зареветь.

– Кто это? – изумился Благово. – И кто его привел?

– Здравствуйте, Павел Афанасьевич! – ответил Лыков. – С наступающим вас! Вот. Иду на службу, а он сидит.

– Где сидит?

– На тумбе, не доходя Варварской церкви. Один, весь иззябший, и плачет тихонечко. Мимо люди проходят, крестятся и отворачиваются. Иной встанет, спросит – и отойдет.

– Зачем ты сюда-то его привел? Посмотри: хорошо одет, ухоженный. Это не подкидыш и не беспризорный. Нянька, раззява, потеряла. Сейчас, поди, бегает вокруг храма да голосит. Надо было там остаться.

– Я тоже сначала так решил. Стал народ спрашивать. Потом вижу – а он холодный, будто ледышка. А когда нищего с паперти спросил, то схватил мальца на руки и бегом сюда.

– Что такого сказал нищий? – сразу насторожился Благово.

– Уверяет, и определенно, об очень странном факте. Он видел ребенка еще ночью, тот грелся в церкви. Один.

– Один? С ночи? – Статский советник схватился за брегет. – Какая скотина ребенка из дому выставила? Доктора сюда, немедленно!

– Уже позвали, ждем с минуты на минуту. А пока хоть бы чаю попил, согрелся. Ни в какую. Он чем-то сильно напуган.

– Ты с ним разговаривал? Что он сказал?

– Ничего. Говорю, ребенок напуган. Молчит. Мне кажется, он вообще немой. Ни звука, ни всхлипа!

– Да… Шел по улице малютка, посинел и весь дрожал… Не нравится мне это. Тем более накануне праздника. Ребенок из хорошей семьи, ушел из дому, перепуган до смерти – и никто его не ищет. Соображаешь?

– Да. Совершено преступление?

– Возможно. Не ищут потому, что с ними самими произошло нечто нехорошее. Ох, пропало Рождество…

Тут распахнулась дверь, и вбежал полицейский врач Милотворский.

– Где он?

– Вон у окна прячется, – ответил Лыков. – И молчит, даже не плачет. Он, кажется, немой.

– Немой? Ну, это вряд ли!

– Точно немой, Иван Александрович! Я с ним и так, и эдак – ни гугу!

Доктор сбросил шинель, потер ладони, открыл свой чемоданчик и вынул оттуда серебряную ложечку. Сел напротив маленького человечка. Тот сжался и застыл в молчаливом ужасе. Милотворский по-доброму улыбнулся.

– Ну-ка скажи мне: а-а-а…

И поднес ложку к лицу ребенка. Тот открыл рот и громко просипел:

– А-а-а-а…

– Очень хорошо, молодец! Тебя как зовут?

– Саша.

– А фамилию свою знаешь?

– Гущин.

– Ой! – вскрикнул вдруг агент Торсуев. – Это ж зерноторговца Гущина сынок! С Дворянской улицы.

– Ты сын Феофилакта Ионовича Гущина? – мягко спросил доктор.

– Да, – ответил малец и сразу задрожал мелкой дрожью.

– Что с тобой? Где твой отец, почему он тебя не ищет?

– Его убили.

– Убили? – хором воскликнули сразу несколько сыщиков.

– Да. И няньку Машу. И дядю Ваню. А я убежал.

– Когда это было? – Благово растолкал всех и опустился перед ребенком на колени.

– Не знаю. Я спал. Потом нянька Маша разбудила. Вставай, говорит, тятеньку твоего зарезали… Одела в зимнее и хотела куда-то вести. Но пришли они и убили всех.

– Как же ты спасся?

– Дядя Ваня крикнул «беги!» и бросился на них. А я побежал на двор. Там калитка.

– И за тобой никто не гнался?

– Я не знаю. Испугался и не оглядывался до церкви. Мы с тятей в нее ходили…

– А кто такие они, и кто – дядя Ваня?

– Дядя Ваня наш приказчик. А они…

На этих словах ребенок не выдержал и зарыдал. Он ревел на всю комнату, и слезы в два ручья лились из глаз. Даже видавшие виды сыщики дрогнули сердцем. Милотворский взял несчастного сироту на руки и сказал Благово:

– Все, на этом допрос закончен. Надо его согреть, успокоить… пожалеть, в конце концов. Дайте мне сани, я отвезу Сашу к себе домой.

Статский советник замахал руками.

– Конечно, Иван Александрович! Забирайте и побудьте с ним пока. У него есть дядя, Варлам Ионович, тоже зерноторговец. Все-таки родная душа… А мы открываем розыск. Лыков, Торсуев – за мной!

Через десять минут пошевни сыскной полиции подъехали к дому Гущина. Добротный особняк за глухим забором стоял возле Ремесленной управы. Снаружи все выглядело благополучно. Дорожка к дому почищена, нигде ни соринки. Полицейские подбежали к дверям – так и есть! Не заперто, и возле крыльца пятна крови.

Сыщики ворвались в дом и сразу увидели первый труп. Крепкий мужик, по виду белый дворник, лежал в передней. В груди виднелась ножевая рана, кровь обильно залила все вокруг. Перепрыгнув через убитого, бросились дальше и в гостиной обнаружили еще два тела. Полная пожилая женщина застыла на диване. Ее удушили – веревка так и осталась на шее. Мужчина лет пятидесяти, в порванном сюртуке и с искаженным болью лицом, распластался возле трюмо. Его зарезали ударом в спину.

– Это нянька и приказчик, – догадался Лыков. – Где же хозяин? Не иначе, в кабинете.

Сыщики пошли туда и действительно увидели четвертую жертву. Степенный и уже немолодой, аккуратно одетый, с ухоженной бородой, там лежал купец Гущин. Лицо его выражало изумление. Напротив сердца – такая же точно рана, что и у мужика из передней. Бил профессионалист.

– Приплыли, – вздохнул Благово и сел на тахту. – Четыре покойника в самое Рождество. Праздники псу под хвост, господа!

Тут послышались шаги, и в кабинет ввалился мужчина в запорошенной снегом шубе.

– Где мой брат? – с порога крикнул он. Но увидел труп и осекся.

– Гущин Варлам Ионович? – спросил для проформы Алексей, хотя по сходству лиц это было и так ясно.

Тот лишь молча кивнул. Не глядя на полицейских, он первым делом кинулся к бюро. Вынул верхний ящик, чертыхнулся и без сил опустился на стул.

– Что пропало? – поинтересовался Благово.

– Процентные бумаги на сорок тысяч. Я приехал, чтобы их забрать.

– Зачем же?

– Собирался открыть новое дело – контору в Рыбинске. Хорошее было бы дело. Теперь все…

– Ваш брат припас эти деньги? Кто еще мог знать, что в доме находится крупная сумма?

– Приказчик Зыков.

– Этот тот, что в гостиной лежит?

– Он.

– Других, кто знал, не назовете?

– Дайте хоть с мыслями собраться! – вспыхнул купец. – Брата все-таки убили! А вы – кто знал, кто знал…

– Ну, собирайтесь пока, – примирительно ответил Благово. – Только там собирайтесь, в детской. Там пусто. А здесь мы будем обыск делать.

– Кстати, господин Гущин, – неприязненно сказал титулярный советник. – В бюро-то вы сразу полезли… В первую очередь о деньгах подумали. А про племянника своего не хотите спросить?

– Да, – спохватился зерноторговец, – как-то из головы вон. Так что с Сашей? Где он? Неужели изверги и его убили?

– Нет, мальчик жив. Ему удалось убежать. Сейчас он в доме полицейского врача Милотворского, приходит в себя. Саша всю ночь просидел в Варварской церкви. Не хотите проведать племянника?

– Не сейчас, позже. Я должен видеть результаты вашего обыска. Как наследник. Кроме того, я нужен тут. От кого вы еще узнаете, что пропало в доме?

Лыков покосился на начальника. Тот встал с тахты.

– Это разумно, хотя… бессердечно. Но решать вам. Теперь идите с глаз моих. Понадобитесь – позовем.

Гущин с обиженным лицом вышел. Лыков проводил его взглядом и вздохнул.

– Вот скотина! На брата даже не взглянул, сразу полез деньги смотреть. Ну и «родная душа» будет у мальчишки…

– Однако доктор нужен нам здесь, – проворчал Благово. – Торсуев! Сгоняй-ка к Милотворскому.

Вдруг из гостиной раздался едва различимый стон. Сыщики, не сговариваясь, бросились на звук. Приказчик шевелил губами, пытаясь что-то сказать.

– Лыков! Грузи раненого в пошевни и пулей в Мартыновскую больницу. Потом возвращайся сюда с двумя агентами. Торсуев! Карауль братца. Из детской не выпускать, про то, что обнаружен живой приказчик, – не говорить.

– Есть!

– А я пока осмотрю дом.

Машина розыска набрала ход. На место происшествия прибыли полицейский врач и судебный следователь, заглянули ненадолго полицмейстер и вице-губернатор. Убийство четырех человек в канун Рождества – страшное святотатство. Власти прилагали все силы для быстрейшего открытия извергов. Благово с Лыковым вертелись, как чумные, забыв про торжества. Лишь под утро, пропустив Великие Часы, они едва успели в кафедральный собор к литургии. Раскрытие преступления случилось неожиданно быстро, и мало зависело от рвения сыщиков. Алексей пришел домой и попытался часик соснуть, но не успел – за ним заехал Благово.

– Вставай, бездельник! Зыков очнулся и готов дать показания.

– Какой Зыков? – не понял спросонья титулярный советник.

– Приказчик, раненный в доме Гущина.

– Выжил? Когда я его отвозил – очень был плох!

– Не знаю, насколько он стал хорош. Милотворский провозился с ним всю ночь, а сейчас прислал записку. Удар сзади оказался неудачным. Клинок попал в лопатку, соскользнул и прошел ниже сердца. Зыков больше пострадал от кровопотери. Видимо, умрет – его уже соборовали. Но он хочет нам что-то рассказать. Если успеет… Так что, собирайся быстрее!

Зыков лежал в одиночной палате земской больницы под наблюдением врача. Увидев полицейских, он обрадовался и прошептал бескровными губами:

– Наконец-то…

– У вас хватит сил? – наклонился над раненым Благово.

– Хватит… Я должен… должен. Исповедался, а теперь и вам расскажу… Ничего не утаю… С Богом скоро встречаться, надобно душу очистить…

Сыщики сели у кровати, Лыков достал бумагу и карандаш. Приказчик вздохнул, как перед прыжком в холодную воду, и начал свой рассказ.

– Я погубил свою душу пять лет назад. Уж позвольте с этого места излагать, а до убийств доберемся… Настоящая моя фамилия Братцов, а Зыковым стал по поддельному паспорту. Служил я тогда в Ярославле у богатого купца Чумакова. Был на хорошем счету и выбился в старшие приказчики. Хозяин мне доверял… Однажды он поехал в Ирбит на ярмарку, а мне оставил двадцать восемь тысяч рублей закончить сделку. Тут-то меня и обуял лукавый…

Зыков-Братцов прикрыл на минуту глаза, потом продолжил:

– Долго говорить сил нет, буду покороче… Одним словом, украл я эти деньги. Не смог побороть соблазн. Купец приехал, спрашивает отчета, а я говорю, что он мне никаких сумм не давал… Скандал учинился. А свидетелей-то нет! Подал Чумаков на меня в суд, ничего там не доказал и написал архиерею… Что просит разобрать наш спор Божьим судом… А именно, привести меня к клятве перед крестом и Святым Евангелием, в том, что я денег у него не брал. Вот… Как быть? Думал я, думал, и решил идти до конца. Страшно мне тогда сделалось, а еще больше боялся тюрьмы… Ну и… Ровно в полночь вывели меня священники из дома, босого, в саване, перепоясанном веревкой. В руки дали свечу из черного воска… Иду к собору, впереди меня несут крест с Евангелием, а по бокам другие священники, в черных ризах, но с белыми свечами. Все церкви, мимо которых прохожу, печально перезваниваются, слово священника хоронят… По обеим сторонам толпы народа – почитай, весь город на улицу высыпал… Смотрят и крестятся молча. Да… Меня стала пробирать дрожь, едва ноги волочу. Как быть? Душу-то жутко терять! Еще не поздно покаяться. Так и добрался я до кафедрального собора… Там архиерей сказал мне последнюю речь, предупредил про кару Божию за клятвопреступление. Но я уж решил, что в тюрьму не пойду.

Приказчик снова закрыл глаза, словно впал в забытье, но вскоре упрямо продолжил:

– Нет уж, не помру, покуда не доскажу! Так вот… Принес я клятву лживую, безбожную и на другой день из города сбежал. Скитался туда-сюда… Деньги ворованные вложил, да неудачно – в Скопинский банк, где их и украл тамошний кассир. И вышло, что душу я за просто так отдал… Дела… А два года назад, купивши фальшивый паспорт, оказался в Нижнем Новгороде. Втерся Феофилакту Ионовичу в доверие, начал обороты его вести, да удачно… Ну, ежели по совести, хотел я и его обмишурить, когда в полную веру войду и к деньгам доступ получу. Да не успел…

Вызвал меня в трактир евойный брат. На той неделе оно случилось. Не знаю уж откуда, но прознал сей мерзкий человек про мою ярославскую историю… И говорит: помоги мне наследником дела стать, Фифку проклятущего отодвинуть. И щенка его тоже. Тебе после клятвопреступления терять-то уж нечего. Грехом больше, грехом меньше… А не то сообщу в полицию! Службы лишишься и в тюрьму сядешь за подложный документ. Да…

Думал я недолго. А чего действительно терять? Если ад есть, то гореть мне там вечно и без того. А ежели нет, то в тюрьму опять неохота! Одно меня смущало: как малое дитя убить? Но Варлам, собака, успокоил. Это, говорит, не тебе делать, на то особые люди припасены. А тебе надо только двери открыть… Я спросил: как же мне убийц впустить? Они же меня первого и зарежут!.. А он ответил, что нет, не зарежут. Я-де ему живой нужен, чтобы дела вести. Сам-от Варлам на труд не способен, а будет только барышами пользоваться… В столицы уедет, а я управляющим у него останусь, и с хорошим жалованьем…

Смутил он меня совсем… И все полицией пугает, ежели не соглашусь. Еще я попытку сделал. Дитя, говорю, зачем кончать? Тебя ж к нему суд в опекуны назначит. Разворуешь незаметно… ангельскую душу губить не придется… А Варлам ответил: нет, довести до конца, и Сашеньку маленького тоже удавить. Зачем делиться, коли можно все себе забрать? И засмеялся так… нехорошо… К брату старшему он давно имел счеты, завидовал его оборотистости и дитя его ненавидел. Опять же, законный наследник подрастет. Тут понял я, что ангелочка нашего убьют. А мальчишка мне нравился – вежливый, и сердце доброе, не то, что у папаши. Папашу-то его мне под ножи подвести было что плюнуть, и прислугу тоже… а Сашу не хотел, не хотел…

Да… Но деваться, стало быть, некуда! Жалко мальчишку, но своя шкура дороже. Ежели разоблачат меня, то службы лишусь и нигде ее больше в вашем городе не найду. И в тюрьму неохота. Опять возраст: бежать, искать другое место, все по новой начинать… И согласился я тогда. Но выставил Варламу два условия. Первое я ему сказал, что не верю, будто оставят меня в живых. Действительно, зачем? Проще зарезать со всеми, как только открою дверь. И придумал я так: оставлю-де письмо в секретном месте, где будет про Варлама Ионовича. Ежели меня погубят, то письмо попадет в полицию. Очень это нанимателю не понравилось! Но деваться некуда, пришлось стерпеть.

– А второе условие?

– Второе тоже было по необходимости. Представьте, если бы я один остался в живых! Когда все мертвые лежат… Ну, связали бы меня, синяков наставили. Все равно подозрительно! Полиция первого меня и стала бы трясти. Начали копать, и докопались бы до чужого паспорта… Так ведь?

– Так, – кивнул Благово.

– Вот… И я подумал… И сказал Варламу: сделаем, что я будто бы убег. Заслышал шум и убег через заднюю дверь! Сразу в полицию, поднять шум. Полиция придет, а тех убийц уж след простыл. Пускай поторопятся!

– Все равно подозрительно, – вставил Лыков.

– Подозрительно, – согласился приказчик. – Но все ж не так!

– Кто эти люди, что с ножами пришли? – спросил статский советник.

– Одного только могу назвать… Фомка Живодер прозвище…

– Знаем такого, – в один голос заявили оба сыщика.

– Он за старшего был… Второй раз когда встречались в трактире, Гущин его мне показал…

– Ну, эту гадину мы найдем, – сказал Благово и посмотрел на Лыкова. Тот молча кивнул.

– И вот позавчерашнего дни… поздно уже… сидим мы все дома, по комнатам. Я сам не свой, но виду не подаю. Сашенька спит уже. Гляжу на няньку, на Степана, на хозяина своего и думаю: скоро вам всем помирать. Феофилакт Ионович заглянул ко мне и ушел. Веселый был такой… ничего не предчувствовал. Рождества ждал, подарки наготовил… И тут что-то меня словно бы толкнуло. Как же так – Сашеньку убьют, и это я его погубил? Поспешил я в детскую, говорю няньке: не спрашивай ни о чем, а разбуди и одень ребеночка в уличное. Хозяин-де велит. Она поверила – а чего ей не поверить? И стала собирать Сашу. А я, как стукнуло одиннадцать, тихонько открыл входную дверь. Вошел Фомка, и с ним еще один, незнакомый. Нашумели, дураки! Выбежал тут Степан, наш кухонный мужик – и мигом они его зарезали. Я дрожу, но креплюсь. Послал их в кабинет хозяина, а сам в детскую вернулся. Говорю Маше – в доме грабители, Феофилакта Ионовича убили! Хватай ребенка и беги! А тут эти заходят… Лица страшные. Быстро как-то обернулись… И тут понял я…

Зыков-Братцов замолчал, по щеке его покатилась одинокая слеза. Потом он одолел себя и продолжил:

– Вспомнил я страшный свой грех и понял – последняя сейчас у меня возможность его искупить. Душу спасти, пусть даже с запозданием… и ангелочка невинного, доброго сердцем… Одно дело хозяйские деньги украсть, и совсем другое – ребенка умертвить! Крикнул няньке еще раз, чтоб бежала, и схватился один с двумя… Больше ничего не помню.

Наступила тягостная тишина. Через минуту приказчик слабо улыбнулся и показал глазами на доктора Милотворского.

– Вот… он мне сказал, что Саша спасся и даже не заболел. Хорошо-то как… может, еще и увижу царствие небесное?..

И впал в забытье. К вечеру приказчик скончался.

Сыщики остались с предсмертным признанием на руках, но без свидетеля. Допрошенный по горячим следам Гущин-младший обвинения отрицал. Возмущался, грозил пожаловаться государю – все, как полагается… Его посадили в острог, в дворянскую камеру. Одних признаний Братцова для суда недостаточно. Слова против слов. Мало ли какие мотивы были у покойного? Мог оговорить со зла или из мести. Что делать – понятно: ловить непосредственных убийц.

Гущин тоже понимал, что наймиты в случае ареста утянут на каторгу и его. Смешно было ждать от арестованного подсказок, где искать Фомку Живодера. Но сыскной полиции этот персонаж был хорошо знаком. Кличку свою мещанин Баранов получил за мерзкие садистические привычки. Еще в детстве он мучил и убивал кошек, а как подрос, перешел на людей. Настоящий разбойник! В каждом крупном городе есть такие. Только ежели в Москве их полсотни, в местах навроде Нижнего – два или три. Фомка обитал в притонах, жил награбленным, иногда наведывался в столицы. Был там свой человек в кругах гайменников. И ловко скрывался от полиции. Благово сказал, что эту гадину они поймают, но то были слова. Павел Афанасьевич давно хотел засадить негодяя в тюрьму. Да все не выходило… Живодер подозревался в нескольких ограблениях, одно из которых закончилось смертью потерпевшего. Начальник сыскной полиции допускал, что после четырех убийств Живодер с помощником кинулись прятаться в Москву. А если не уехали, то где могли укрыться?

Сыщики перерыли все известные им притоны и никого не нашли. Агентура тоже молчала. Живодер исчез. Вечером Павел Афанасьевич собрал у себя Лыкова и Титуса. Он был подозрительно спокоен.

– Ну, безобразники, какие у кого идеи?

– Кондукторов опросить, – сразу ответил Лыков. – Второй-третий классы.

– Форосков уже занимается, – отмахнулся статский советник.

– Извозопромышленников надо потрясти, – предложил Яан. – И одиночек. Особенно тех, кто ездит за город. Таких не очень много.

– Уже теплее, – одобрил Благово, и стало ясно, что он давно отыскал злодеев.

Алексей набычился. Что же придумал многоумный начальник? Он стал рассуждать вслух:

– Сейчас зима, реки стоят. Только поездом или санным ходом… Есть ямской извоз, а есть с недавнего времени крестьянский. До Казани или Самары крестьяне возят даже быстрее.

Благово с любопытством слушал, но молчал. Воодушевленный Лыков продолжил:

– Но я бы поискал поближе.

– Где?

– Вокруг города.

– Это в Сормове, что ли? – ухмыльнулся статский советник.

– Хоть бы и так. Но лучше иметь зацепки.

– Ну-ну… И какие предлагаешь?

– У Гущина-младшего мельницы или амбары есть?

– Мельниц нет, он же перекупщик, – пояснил Титус. – Амбары имеются, в Катызах. Но мы их уже обыскали. Да и холодно там прятаться.

– Хорошо, пойдем дальше, – бодро сказал Лыков, не спуская глаз с Павла Афанасьевича. – Дача есть у этого мерзавца?

– Вот этого не знаю, – развел руками Яан и тоже поглядел на Благово. Тот стукнул себя кулаком по колену:

– Горячо!

Друзья переглянулись. Алексей осторожно спросил:

– Стало быть, дача есть?

– Угу.

– И отапливаемая?

– Вполне, – ответил Благово. – Варлам иногда уезжает туда на неделю. Будто бы охотиться. И не замерзает.

– Где же это палаццо?

– На Моховых горах.

Моховые горы находятся на левом берегу Волги ниже большого села Бор. Летом там полюбили селиться дачники. Рыбалка, грибы, близость большой реки делали местность привлекательной. Некоторые богатеи начали строить по урезу воды летние хибары. Но теплый дом? В таком глухом месте? Летом по воде добираться легко, а по снегу каково?

– Как вы узнали? – не удержался Лыков.

– Проследили за крестником Гущина, – пояснил Благово. – Некий Павел Силков, на побегушках у хозяина, но доверенное лицо. Вчера Силков купил водки, солонины в консервах и отвез в Моховые горы.

– Надо ехать и смотреть!

– Дом стоит на опушке леса. Если явимся толпой, они убегут. В лесу мы их упустим.

– Я подъеду один, на гущинских розвальнях. Скажу, что заместо крестника. И что Варлам Ионович прислал им пожрать.

– А дальше что? – насторожился статский советник.

– Как что? – удивился Лыков. – Дальше стану их бить. Смертным боем, как полагается.

– Их там двое, а ты один, – возразил Титус. – Терять ребятам нечего… Давай я укроюсь под рогожей! Вылезу и пособлю.

– И отморозишь себе выступающие части тела? – ухмыльнулся титулярный советник. – Женись сначала!

– Яков дело говорит, – остановил помощника Благово. – Их двое, отчаянные. Фомка Живодер по приметам десяти вершков!

– Да хоть двадцати! – ответил Лыков. – С него и начну. Кто не спрятался, я не виноват…

Благово с Титусом переглянулись, и Яан кивнул головой:

– Алексей прав. Одного они не испугаются и впустят в дом. Опять, сани и лошадь знакомые. А так…

– Возьми с собой револьвер и кастет! – нахмурился статский советник.

– Слушаюсь! – шутовски вытянулся Лыков. – А еще ружье и батарею конной артиллерии!

– Я серьезно, орясина!

– Павел Афанасьевич, их же всего двое, – сбавил тон его помощник. – И нападу я неожиданно. В первый раз, что ли?

И сыщики начали оговаривать детали.

Лыков прибыл на место около десяти часов утра. Ничего себе дачка! Пусть не палаццо, но добротный пятистенок. С дровяником, баней и конюшенным сараем. Обнесен высоким забором. Стоит на гриве, окнами на Волгу, а позади – заснеженный лес. Если убийцы внутри, то им лишь через забор сигануть, и ищи-свищи… Вокруг больше ни одного строения. Как Варлам не боялся тут жить?

То, что в доме живут, Алексей понял сразу. Дернулась занавеска окна, и следы у калитки еще не замело.

Титулярный советник сам открыл ворота, завел лошадь под уздцы и привязал к коновязи. Все это он делал, стараясь выглядеть привычным. Потом взвалил на плечи мешок, а в другую руку взял четверть водки. Тут дверь распахнулась, и на крыльцо вышел мужик в наброшенном на плечи тулупе. Рыжеволосый, глаза светло-серые, ростом на пару вершков ниже Фомки Живодера… Значит, это его напарник.

– Ты кто? – спросил незнакомец, а сам глаз не сводил с бутыли. Любит, стервец, водочку! Это хорошо…

– Я Вовка. Заместо Пашки. Меня Варлам Ионыч прислали. Самому ему нельзя, за ним могут следить.

– А за тобой, значитца, нет? – сразу окрысился рыжий.

– Я нарочно плутал.

– Знаю я, как вы плутаете, дураки деревенские!

Лыков «обиделся»:

– Не хошь, так и не надо! Тута вам и хлеб, и колбаса, и водка… А они кобенятся! Больно мне надо в такой холод сюды ездить! Еще и обругали!

И повернулся к саням.

– Эй, мешок и бутылку оставь!

– Сам купишь, мазура! Тут лавка недалеко!

За спиной стукнула дверь. Алексей обернулся. Возле рыжего скандалиста появился угрюмый детина со злыми напряженными глазами. Он процедил сквозь зубы:

– Неси в дом. И не шуми.

– Он первый начал!

– Я сказал, тихо!

Лыков с обиженным лицом пошел в избу. Протиснулся между громилами, из холодных сеней шагнул в горницу. Тут было натоплено, на столе теснились пустые бутылки и валялись корки хлеба. К лавке было приставлено ружье. Ого! Этого только не хватало… Сыщик начал разбирать мешок, заняв позицию между ружьем и гайменниками.

– Вот! На три дни хватит, а потом Варлам Ионыч вдругорядь меня пришлют. Велели еще передать, что в городе как метлой метут. Что энто значит, не пойму, но велели…

– Не твоего ума дело, – грубо оборвал его Живодер. А рыжий сразу схватил бутылку и начал свинчивать ей голову.

– Вот она, родимая!

Воспользовавшись этим, Лыков отошел в сторону и снял с себя тулуп. Фомка не сразу заметил маневр. А когда заметил, осерчал.

– Ты че, поселиться тут вздумал? Бери ноги в руки и прочь отсель.

Титулярный советник, не обращая на его слова никакого внимания, бросил на пол рукавицы.

– Эй, ланцепуп! Ты глухой али глупый?

– Ни то и ни другое, – ответил сыщик своим обычным голосом. – А буду я сейчас вас, тварей, лупить на обе корки…

Он сказал это так буднично, что Фомка Живодер сразу все понял. Нагнулся было к сапогу, но получил ногой в темечко и полетел кубарем. Рыжий застыл с четвертью в руках.

– Ай! Ты кто?

– Раз-два и в дамки! – ответил сыщик, двумя страшными ударами отправляя его на пол.

Фомка вскочил, но вынуть нож опять не успел. Лыков двигался быстро, словно танцевал вокруг противника. Он сместился вроде бы под левую руку, и вдруг оказался под правой. Хрясь! готов…

Через два часа арестованные оказались в кабинете Благово. Рыжий скулил, по его окровавленному лицу текли настоящие слезы.

– Ваше высокоблагородие, у меня грудь слабая, а он меня что есть силы!

– А нечего было людей убивать, – назидательно ответил статский советник. – Теперь уж что! Теперь тебе жалеть не об чем. На каторге все равно сдохнешь.

Мужик завыл.

– Молчать! – рявкнул Павел Афанасьевич. – Нагадил, так дай ответ! Если сей же час сознаешься, получишь на суде снисхождение. Это ведь Фомка кровь лил? Ты только за руки держал? Я все знаю!

– Точно так, ваше высокоблагородие! Он! Он и резал, и душил!

– А второй Гущин, который брат Феофилакта Ионовича?

– Тот деньги платил! Это рази брат? Это хуже волка, какой он брат! А я спьяну да по дурости, ваше высокоблагородие… Грудь у меня слабая, пропитание добывать трудно…

– Погоди со своей грудью. Точно Варлам платил за то, что вы брата его со всей семьей убьете? Ты сам это слышал?

– Как есть! Ей-бо, сам слышал и сам от него деньги получал. Могу на суде присягнуть!

– Так и сделай. Глядишь, срок тебе убавят. А на каторге тоже лазареты есть. Будешь вместо, чем кайлом махать, на койке отлеживаться.

Фомка Живодер слушал весь этот разговор молча, а на последних словах злобно плюнул. И тут же охнул от боли – Лыков выбил ему чуть не все зубы…

На другой день Благово сидел у Лыковых за праздничным столом. Холостяк, сам он ничего у себя не готовил, а шлялся по чужим домам. После десерта начальник отделения и его помощник развалились в креслах. Не хотелось ни говорить, ни думать. Вдруг Алексей сказал:

– Странно устроен человек. Взять Братцова. Дал ложную клятву, сгубил себя на веки вечные. Терять уже нечего после такого! И вот, на лестнице в ад, занес уже ногу на последнюю ступеньку – и остановился. Не сумел! Ребенка пожалел. Пропащий человек, а что-то в душе осталось христианское… Куда он теперь, Павел Афанасьевич? В ад или в рай?

– У некоторых сектаторов есть такой постулат, – задумчиво ответил статский советник. – Звучит он так: «Не согрешишь – не раскаешься. А не раскаешься – и не попадешь в царствие небесное». Бог рассудит. Налей-ка мне лучше пендюрочку!

Антон Чиж

Черный плащ буйволовой кожи

Второй секретарь русской миссии в Британской империи Борис Георгиевич Ванзаров, надворный советник, пребывал в утренней неге, когда первый завтрак закончился давно, а второй не думал начинаться, и во всем теле от души до пяток царили мир и спокойствие. Как любой русский, живущий в Лондоне, он незаметно становился англичанином. Вернее, думал, что становится. Борис Георгиевич старательно копировал привычки, и со стороны могло показаться, что он настоящий англичанин. Если бы не мелкие штришки, заметные аборигенам Темзы. После полуденного чая дипломат намеревался пройтись недолгой прогулкой в ближайший парк. Как вдруг в дверь его кабинета постучали.

Как часто мелочь рушит великие планы. Ни о чем таком Борис Георгиевич и не думал, а потому позволил войти. Камердинер исключительно английского вида по фамилии Кузькин на серебряном подносе подал депешу. Не ожидая подвоха, Борис Георгиевич взглянул в телеграфный листок. Не успел пробежать несколько строк, как брови его полезли вверх, дыхание сперло, и он вскочил столь резко, что кресло издало неприятный визг. Дворецкий вздрогнул, охнул и выпучил глаза, но в остальном сохранил выдержку, как и полагается истинному англичанину с Васильевского острова. А дипломат повел себя несдержанно, крикнул: «Отчего не доложили сразу!» – и бросился к выходу так стремительно, что толкнул дворецкого и пребольно.

Лестничный пролет второй секретарь одолел одним махом, и почти вовремя оказался в довольно узком парадном холле.

– Рад вас видеть… – натянув дипломатическую улыбку, сказал он человеку, вошедшему в парадную дверь. Зная кое-что о приехавшем, Борис Георгиевич счел за лучшее не протягивать руку, чтобы не попасть в конфуз.

Судя по дорожному плащу черной буйволовой кожи – такие модны в Америке, – визитер прибыл с парохода. Окинув дипломата быстрым взглядом, он не проронил ни слова. То есть буквально не сказал ничего. Такое поведение в доме, где ценили этикет, могло показаться вызывающим. Но что поделать: таким и было поведение гостя.

Борис Георгиевич, наслышанный о сем господине, счел за лучшее не замечать его невоспитанности. Напротив, он придал своему лицу изысканно-вежливое выражение и цветасто представился, не забыв сообщить, что целиком и полностью к «вашим услугам».

Гость, казалось, о чем-то задумался и спросил:

– Ванзарову кем приходитесь?

Борису Георгиевичу ничего не оставалось, как признаться в родстве с младшим братом.

– Вы с ним знакомы? – поинтересовался он, в свою очередь, надеясь нащупать ниточку дружелюбия, ведущую к душе господина.

– Нет, – промолвил гость.

Ответ не оставлял надежды. Борис Георгиевич спросил у гостя, где его вещи. Ответом было движение бровей к дверному проему, в который, надрываясь от натуги, кебмен вносил чемодан. Вернее, боролся с ним из последних сил. Если бы не швейцар, пришедший на выручку, бедняга бы пал замертво под тяжестью кожаного кофра невозможного размера, не хуже загнанной лошади. Эти муки мало тронули приезжего. Как только кофр с глухим звуком бочки приземлился на мраморный пол, гость потерял всякий интерес к судьбе полуживого кебмена. И его заработку. Давать на чай и ободрять честного труженика кнута пришлось швейцару.

С мужественной улыбкой, наблюдая за мелкой катастрофой, Борис Георгиевич «внутренне холодел», как принято писать в женских романчиках. Ничего хорошего визит гостя не сулил. Разумеется, Борис Георгиевич знал чин и довольно странную для МИДа должность приехавшего господина: чиновник особых полномочий. Как и многое другое, о чем шептались сотрудники министерства. Было это слухами или на самом деле случалось, трудно было утверждать наверняка. Зато можно было не сомневаться: неприятностей не избежать. Счастье – если неприятности эти окажутся мелкими.

– Прошу простить, как прикажете?.. – начал Борис Георгиевич, намекая на свою досадную якобы неосведомленность.

– Маршалк.

– Очень приятно. Но, позвольте … – нельзя же обращаться к человеку вот так, по фамилии, не в Америке же они находятся, в конце концов. На суверенной территории России как-никак, пребывали. С точки зрения международного права.

– Чемодан доставить в мою комнату.

В любом другом случае Борис Георгиевич счел бы подобное обращение оскорбительным. Не позволительно отдавать приказы второму секретарю посольства, словно тот дворецкий. Но не время было сейчас обращать внимание на мелочи этикета. А это, в сущности, – мелочи, если присмотреться.

– Изволите представиться Александру Константиновичу?

– Некогда. Потом загляну…

Опять Борис Георгиевич утопил в улыбке невозможную грубость. Чтобы чиновник, прибывший в посольство, отказался от аудиенции с послом, самим графом Бенкендорфом? Ну, знаете… Это… Это… Борис Георгиевич просто не находил подходящих дипломатических слов.

– Где Борн-стрит?

От Чешем-плейс, 31, где располагался особняк русской миссии, улица была недалеко: пять минут неспешной езды. Борис Георгиевич предложил услуги швейцара, чтобы тот высвистал кеб. Маршалк повернулся и вышел вон. Не проронив и слова.

Когда этот человек исчез за дверью, Борис Георгиевич испытал большое облегчение. Он был отлично осведомлен о сыскной полиции вообще и о характере некоторых ее представителей, особенно его непутевого братца в частности. Но на фоне этого субъекта, невыносимый, невозможный и невоспитанный Родион Ванзаров казался эталоном джентльмена. А этот – дикарь какой-то.

В прошлом, 1902 году мнение перспективного дипломата Ванзарова, только-только поднявшегося на карьерную ступеньку, было отчасти верным. Отчасти, потому что всю правду о Маршалке знал только сам Маршалк. В Министерстве иностранных дел империи не было человека более страшного, загадочного и возмутительного. Все знали, что такой Маршалк есть, но чем занимается на самом деле, не знал никто. Он появлялся и исчезал как привидение, то в одной миссии, то в другой, и каждый его визит имел последствия, о которых нельзя было вспоминать без содрогания.

Вид его был далеко не дипломатический. Для среднего роста он обладал мускулатурой, которую сюртук не скрывал, а только подчеркивал, словно был мал по размеру. В лице его не было ничего примечательного. Скорее правильное, чем уродливое, явно не аристократичное, но и не простонародное. Такое, что не описать по приметам. Потому, что примет не было.

Зато взгляд его запоминал каждый, кто хоть раз имел несчастье оказаться у него на пути. Взгляд этот давил такой силой, что хотелось или согнуться, или бежать без оглядки. Никто не знал, есть ли у него жена. Скорее и наверняка – не было. Какая женщина не сойдет с ума от каменной статуи? Маршалк приносил с собой ледяной ветер ужаса, а когда исчезал, чиновникам становилось так хорошо, будто повысили жалованье.

Никто не знал его имени-отчества. Только Маршалк.

Решительно невозможный человек. И еще этот плащ…

Борис Георгиевич, по должности принимающий важных гостей, оказался совершенно не готов к его визиту. Хуже того: было непонятно, зачем Маршалк явился. Никаких бед или скандалов в посольстве не случилось. Значит, это была тайная миссия. Но из МИДа ничего не сообщили. А потому…

Выводы казались молодому дипломату столь неприятными, что у него засосало под ложечкой. О прогулке можно было забыть. От прекрасного настроения осталось одно воспоминание. Борис Георгиевич непривычно резко приказал Кузякину, безуспешно боровшемуся с чемоданом, позвать прислугу, а не валять дурака. Он еще подумал: «Чем это набита поклажа? Не кирпичи же Колизея таскает за собой. Хотя с такого станется»…

* * *

Пока дипломат Ванзаров пребывал в хмурых размышлениях, Маршалк быстро удалялся от посольства. Он шел так уверенно, словно не раз бывал в Лондоне или, по меньшей мере, изучил карту. Ему не нужно было вертеть головой по сторонам, что всегда выдает приезжего. Маршалк словно ничего не замечал вокруг. И тем более не замечал удивленных взглядов дам, буравивших его спину. Появление на улице господина в столь вызывающем наряде сразу выдавало в нем иностранца да к тому же дурно воспитанного. Времена нынче были другие, викторианская строгость отстала, король Эдуард VII имел свободный нрав, но всему же есть предел. Нельзя же появляться на людях в чудовищном наряде, которому место в диких прериях. Это ужасно!

На Маршалка неодобрительно поглядывали даже личности затрапезного и ободранного вида. Однако это не помешало ему свернуть на Борн-стрит и быстро найти трехэтажный особняк грязно-желтого кирпича, втиснутый между двухэтажными собратьями так тесно, будто им пришлось втягивать каменные плечи. Маршалк мягко постучал в дверь, которую мог вынести одним ударом плеча.

На пороге появилась невысокая дама с потертым лицом, в том возрасте, когда не важно, сколько на самом деле женщине лет. Чистенький передник нес отметины многих стирок. При виде иностранца она выразила дружелюбное удивление и изо всех сил постаралась не коситься на чудовищный плащ.

– Я ищу мисс Торвальдсен, – сказал Маршалк, забыв представиться.

Женщина кивнула.

– Эта милая леди снимает у меня квартиру. А вы?..

– Дядюшка, – сказал Маршалк, поведя подбородком, что можно было принять за поклон. – Полагаю, вы и есть неподражаемая миссис Пинкс, домохозяйка и мастерица удивительных пудингов? Кларисса писала о вас в восторженных выражениях.

Слова пришлись миссис Пинкс по сердцу. Иностранец говорил так чисто, что и не признаешь чужака. Она зарделась, улыбка ее стала искренней.

– Моя дорогая племянница дома? – спросил гость.

Миссис Пинкс посторонилась, пропуская приятного джентльмена (жуткий плащ перестал ее беспокоить), однако она вынуждена была его огорчить: с милой леди они не виделись уже дня два, наверное, если не три. Хотя это неудивительно: Кларисса вела столь скромный и тихий образ жизни, что следить за ней не было никакой нужды. Но, разумеется, джентльмен мог подождать ее. Да, милая леди обычно запирала на ключ квартиру, но у нее найдется запасной, разумеется.

Плащ шуршал, задевая ступеньки, будто древний змей полз по дереву. Маршалк одолел два пролета узкой деревянной лестницы. Дверь съемной квартиры была заперта. Маршалк заглянул в замочную скважину: просвет закрыло цевье ключа. Ключ миссис Пинкс оказался бесполезен.

Убедившись, что домохозяйка хорошо воспитана и не сует нос в чужие дела, Маршалк аккуратно взялся за дверь и немного отжал в сторону. Небольшого усилия было достаточно, чтобы язычок замка выскочил на свободу.

Изготовившись, Маршалк резко распахнул створку.

Современный вкус требует в оформлении интерьера куда большей свободы, чем в ушедшую эпоху королевы Виктории. Дозволительно смешивать разные, еще недавно невозможные предметы мебели, драпировки, штор, ваз, ковров и приятных безделушек, скрашивающих скуку жизни. Квартира мисс Торвальдсен отстала от моды. Тут не было ничего, что выражало желание хозяйки удивить гостей изысканным, дорогим и современным вкусом. Напротив, обстановка казалась скромной, если не сказать бедной. Мебель довольно старая, но дешевая. Из вещей ничего лишнего, своего, индивидуального, характерного, как будто постоялице было довольно того, что предоставила хозяйка. Привычного женского уюта не было и в помине. Молодая женщина жила в съемной квартире, как в гостинице. Строго, скупо, аккуратно. И везде был идеальный порядок. Немного чрезмерный.

Для осмотра гостиной Маршалку хватило быстрого взгляда. Мягким, кошачьим шагом он прошел на середину потертого ковра с персидским орнаментом. Отсюда открывалась спальня и ванная комната с рукомойником. Порядок царил везде. Только опытный глаз мог заметить недочет: рядом с камином затертое пятно сажи.

Для игры в прятки в квартире недоставало места: лишь платяной шкаф да пространство под кроватью, скрытое большим покрывалом.

Маршалк выбрал шкаф. Узнать, что в нем, не довелось. С лестницы донесся перестук быстрых шагов, и в квартиру ворвался, иначе не скажешь, плотный невысокий господин, который не удивился незнакомцу. И даже не стал пялиться на вызывающий плащ. Его расстегнутое пальто плохо скрывало объемный предмет на левом боку.

– Вы кто? – резко спросил вошедший.

Маршалк назвался дядей проживающей здесь барышни и спросил, с кем имеет честь разговаривать.

Господин в сером пальто перевел дух, как видно, готовясь к более серьезной встрече. Он представился мистером Смитом. Между прочим – женихом мисс Торвальдсен.

– Жених?.. Очень рад. Жаль, что Кларисса ничего не сообщала о вас.

– О вашем существовании, дядюшка, я тоже не имел чести знать.

– Моя малышка такая скрытная.

– У вас довольно сильный славянский акцент…

– Веду дела из Одессы…

– Но это же в России?

– Моя дорогая покойная сестра вышла замуж в Швеции, взяла фамилию мужа. Кларисса – любимая племянница. Из семи прочих. Приехал проведать малютку, заодно передать ей свое завещание. Кстати, где она?

Мистер Смит казался заинтригован.

– Прошу простить: велико завещание? Спрашиваю из чистого любопытства.

– Не очень. Отдаю ей все, что имею. В ваших деньгах примерно сто тысяч фунтов.

Новость произвела определенный эффект. С таким состоянием и внукам хватит на безбедную жизнь. Хоть фамильный замок покупай. Смит одобрительно кивнул.

– Счастлив быть женихом Клариссы.

– Благословляю, – сказал Маршалк. – Что привело вас в этот час?

– Кларисса не отвечала на телеграммы, я обеспокоен.

– Штук пять, не меньше послали?

– Вроде того.

Заботливого жениха было видно, как говорится, издалека. Маршалк похвалил такую трепетность. А заодно спросил: не знает ли жених, куда могла исчезнуть Кларисса?

– Виделись с ней неделю назад, – ответил Смит быстро и не задумываясь. – У нее есть манера: внезапно пропадать на несколько дней.

– Всегда была непослушной девочкой, – согласился Маршалк. – Пока нашей крошки нет, посмотрю, как она устроилась. Стариковское любопытство.

Жених простил маленькую слабость будущего родственника ради наследства. Без дальнейших церемоний Маршалк распахнул платяной шкаф. Платья висели ровным, аккуратным рядом. Только одно нацепили на вешалку небрежно, как будто второпях: пуговицы не застегнуты, кружева помяты, висит криво-косо. Маршалк вытянул рукав к свету, что-то рассматривая на материи.

Смит наблюдал за ним пристальней, чем полагается жениху, мечтающему о богатом приданом.

– Что там? – спросил он.

Оставив платье, Маршалк подошел к камину, присел и принялся тыкать кочергой в зев дымохода. Там что-то мешало. Пристроив железку, Маршалк поднажал и резко опустил.

С шумом падающей лавины из дымохода выпало нечто крупное. В облаке сажи раздался густой шлепок. Смит подбежал и стал яростно разметать рукой поднятую чернь. Зола попала ему в нос, и он громко чихнул. Маршалк не двигался, будто пыль не имела над ним власти. Спрятав платок, без которого было не обойтись, Смит уставился на то, что вывалилось из дымохода. Ругнувшись сквозь зубы, он бросился к тому окну, что выходило на улицу. Пронзительная трель полицейского свистка была услышана ближайшим констеблем.

* * *

Граф Бенкендорф был хорошим дипломатом. Александр Константинович умел не только плести интриги, но и предвидеть события. На такой должности иначе нельзя. Слушая вечерний доклад малоприятного господина, граф подумал, что на его голову свалилась беда, которой не ждали. Если этот субъект, прибыв внезапно, сразу обнаружил такой малоприятный факт, что же будет дальше? Ответы граф предпочел бы не знать. Но такую удачу ожидать не стоило. Удача в дипломатии вообще птица редкая.

– Это ужасно, – сказал граф, которого раздражала манера Маршалка цедить любую информацию по капле. – Но как вы об этом узнали?

Из внутреннего кармана черного плаща, который невоспитанный субъект не счел нужным снять, он вынул телеграмму, адресованную из Лондона в Рим. Граф прочел наклеенные строчки:

«Заболела. Прошу доставить заказанное лекарство. Твоя К.»

– Что тут такого? – спросил Бенкендорф, возвращая желтый листок. На дипломатический шифр, во всяком случае, это походило мало.

– Сигнал тревоги.

– Мадемуазель чего-то испугалась?

– Сообщила о неминуемой опасности. Просила помощи. Я опоздал.

Граф подумал, что вообще-то за тридцать шесть часов добраться из Рима – это чудо, но вслух ничего не сказал. Могло показаться нежелательным комплиментом. Он вспомнил, что недавно на посольском приеме видел эту барышню. Она была милая, одета с хорошим вкусом, но ничего такого, что бы задержало взгляд ценителя женской красоты.

– Чем она занималась в Лондоне?

Александр Константинович счел, что имеет право на прямой вопрос: посол должен знать о всех тайных делишках, которые устраивают у него под носом. Кому как не ему потом расхлебывать.

– Эта информация не подлежит огласке, – сказал Маршалк.

Для посла унизительно просить о милости: ну, будьте любезны, ну, расскажите, чем тут промышляла бойкая барышня. Следовало поставить наглеца на место.

– Вы дурно воспитаны, господин Маршалк. О вашем поведении я буду вынужден сообщить в министерство.

В ответ посетитель даже не улыбнулся графу, будто угроза мимо ушей пролетела. Молчание – весь ответ. Бенкендорфу пришлось выпутываться самому.

– Торвальдсен – настоящее имя?

– Теперь это не важно.

– Я могу знать, как она погибла?

– Ее пытали. Беспощадно. Со средневековой жестокостью.

Граф был бы рад не слышать этих слов. Но слух у него был прекрасный. Чуткий дипломатический слух.

* * *

К телу никого не подпускали. Ждали приезда криминалиста и фотографа. Коронер, который явился чрезвычайно шустро, зафиксировал факт смерти и выдал формальное разрешение на проведение расследования. Мистер Смит держался в сторонке, отдав полномочия пожилому, но полному сил инспектору Лейстреду из Скотленд-Ярда. Сей господин вцепился в дело не хуже бультерьера, ухватившегося за ляжку велосипедиста. Маршалк был допрошен тщательно, его показания занесены в протокол. Лейстред зафиксировал, что свидетель, обнаруживший тело, является родственником погибшей, прибыл из России, где занимается книготорговлей. И так далее. Но вот Смита инспектор упорно не замечал. Как будто его не было.

– Хорошенькая история, – пробурчал Лейстред, почесывая подбородок. – Бедняжку раздели и засунули в дымоход камина. Она там задохнулась. Какое варварство. Англичанин на такое не способен. Сразу видно почерк иностранца.

И он бросил на Маршалка многозначительный взгляд.

– Я сошел с парохода четыре часа назад. Судя по первичным признакам, тело находится в дымоходе не менее двух суток.

Лейстред состроил брезгливую мину.

– Надо же, книготорговец, а знаком с анатомией. Или как там это называется. Что-нибудь еще, мистер всезнайка?

– Дверь была заперта изнутри.

– О, труп в закрытом помещении? Домохозяйка говорит, что не помнит, чтобы к погибшей кто-то приходил. Заметьте, мы уже успели ее опросить. Скотленд-Ярд работает, как часы. Да, загадка: куда делся преступник?

– Щеколда в ванной открыта. Из окна легко выбраться на крышу соседнего дома. Дальше – дворами.

– Еще один Холмс на нашу голову! – Лейстред картинно схватился за виски.

– Всего лишь книготорговец.

– Лучше бы книжек меньше читали. – Инспектор был в крайнем раздражении.

Маршалка это мало тронуло.

– Инспектор, обратите внимание на отметины на теле.

– А что с ним? – Лейстред даже не повернулся к камину, рядом с которым лежало тело, накрытое простыней.

– Следы сильных ожогов на руках, груди, животе и в районе паха. Следы от веревки на запястьях.

– И что это значит?

– Перед смертью ее пытали.

– Какое варварство! Я же говорю: иностранцы.

Отделившись от стены, Смит подошел к инспектору и что-то шепнул на ухо. Лейстред кивнул.

– Посторонних прошу немедленно покинуть помещение, – взвизгнул он. – Вы, господин книготорговец, обязаны явиться ко мне для дачи дополнительных показаний…

* * *

Бенкендорф зажмурился. Описанная Маршалком картина пыток буквально стояла у него перед глазами. Зачем он только спросил о подробностях. Теперь еще ночью приснится. Граф, хоть и являлся дипломатом, но натурой был впечатлительной.

– Какое варварство, – совладав с эмоциями, проговорил он. – А еще англичане кичатся своей культурой. Сотворить такое и с кем? С женщиной, с молодой женщиной!..

– Ставки высоки, мелочи в расчет не идут.

– Жизнь барышни – это мелочь?!

– Жизнь вообще недорого стоит. Меня радует другое.

– Вас… радует? Что, позвольте, спросить?

– Она погибла, как герой. Ничего не выдала. Жаль, что за подвиг не будет награды.

– Откуда вам знать?

– За мной не следил милейший господин в сером пальто. Под которым кобура под большой калибр.

– Секретная служба? – одними губами прошелестел Бенкендорф, как будто у стен посольства тоже есть уши.

Маршалк счел вопрос риторическим.

Граф пребывал в полной растерянности, хоть сохранял на лице маску спокойствия.

– Что намереваетесь предпринять?

– Найти то, за что она погибла. Где потребуется.

Намек был понят.

– Вы хотите сказать, что… здесь? – Граф не мог произнести вслух кощунство.

– В случае необходимости.

– Я должен быть заранее поставлен в известность о любых ваших действиях.

– Невозможно.

– Почему?

– Буду действовать, как сочту нужным. По обстоятельствам.

Бенкендорфу потребовалось вся выдержка, накопленная за годы государственной службы, чтобы не совершить ошибки и не обложить по матушке наглеца. Он хоть и был графом, но ничто человеческое ему было не чуждо.

– Как вам будет угодно, – сухо сказал он. – Позволите один вопрос?

Маршалк не возражал.

– Как найдете то, неизвестно что?

– Вещь небольшая, прямоугольной формы, плоская.

– Откуда вам это известно?

– Простая система: вещи должны быть параллельны друг другу. Там, где это правило нарушено, – приложил руку посторонний. Кларисса тщательно соблюдала правило. Что позволило указать на размер и форму спрятанного. Убийца точно знал, что ищет.

– Не проще ли записка или условный знак?

– Записку можно перехватить, знак выдает. Порядок предметов ни у кого не вызывает подозрения.

– Замечательная система… – согласился граф.

– Мне нужны сведения: с кем и когда Кларисса общалась в посольстве.

– Обратитесь к секретарю Ливневу, он ведет учет.

Маршалк вышел, не удостоив Бенкендорфа дежурной вежливости. По правде сказать, граф и без того был сыт по горло общением с ним.

* * *

Борис Георгиевич только успел обменяться с Ливневым мнением о будущих скачках и темных лошадках, как приятная беседа была смята самым грубым образом. Откуда ни возьмись, возникла фигура в черном плаще.

– Вы Ливнев?

Несчастный чиновник и Ванзаров переглянулись. Ливнев искал поддержки. Но что может второй секретарь перед слепой, непререкаемой силой?

– К вашим услугам, господин Маршалк.

– Соберите книги официальных посещений, записи о частных визитах и все сведения о последнем приеме в посольстве.

– Разумеется, как вам будет угодно. Когда подготовить?

– Сегодня. Это что?

Взгляд Маршалка, за которым проследил Борис Георгиевич, упирался в огромный чемодан. Как он мог забыть! Проклятый Кузькин так и не выполнил распоряжения. Какой позор, а еще дворецкий.

– Простите, я распоряжусь… – пролепетал дипломат.

Его порыв был остановлен решительным жестом. Маршалк взялся за ручку и… сам поднял невероятный груз! Борис Георгиевич отказался в это поверить, если бы не видел этого. Маршалк понес чемодан по лестнице как обычную поклажу. И донес бы до самого верха. Но металл не так прочен, как человек. Замки не выдержали, крышка чемодана распахнулась, и содержимое посыпалось на лестницу.

Маленькая тайна открылась. Чемодан был набит старинными фолиантами. Вот чем объяснялся его безумный вес. Судя по кожаным переплетам, книги были выпущены в глухое Средневековье и раньше. Так вот каково богатство убогого букиниста! Не разбираясь в раритетах, Борис Георгиевич отчего-то был уверен, что эти книги редкие, если не редчайшие.

– Откуда это… эта коллекция? – проговорил он.

Маршалк как ни в чем не бывало складывал выпавшие тома в нутро чемодана.

– Одолжил в библиотеке Ватикана.

– Одолжили?

Теперь уже и Ванзарову потребовалась дружеская поддержка. Но Ливнев смотрел на книги, как завороженный. Вероятно, оба чиновника думали одно и то же: одолжил или… украл?

– У них много. Пропажи не заметят.

Собрав последние книги, Маршалк подхватил чемодан и понес наверх, оставив дипломатов тонуть в догадках: шутил он или нет?

* * *

Ночь стояла над Лондоном глухая и непроглядная. Пиккадилли и Бонд-стрит сияли огнями и витринами, но поблизости, в боковых улочках тускло дрожали газовые фонари. Редкие и одинокие. Такая ночь зовет к преступлению. Такая ночь заранее покрывает любое зло, проверяя идущего на риск героя: способен ли он перешагнуть через условности человеческой морали, способен быть сильным и свободным, способен ли распоряжаться чужими жизнями? Такая ночь в самый раз для черного плаща.

Двигаясь окружным маршрутом, Маршалк не прижимался к стенам домов, не таился и не оглядывался. Плащ, который днем казался вызывающим, в темноте скрывал его словно плащ-невидимка. Случайный прохожий воткнулся в Маршалка, как в стену, и от неожиданности с головы его свалился котелок. Прохожий так и не понял, с чем столкнулся: то ли с призраком, то ли с человеком. Чего во тьме не бывает.

Борн-стрит сопела сном мирного трудяги-обывателя. Маршалк прошелся по противоположной стороне улицы, разглядывая домик миссис Пинкс. Свет теплился в окнах хозяйки. Верхний этаж был темен, шторы тщательно задернуты. Филеры, если и были, то вели себя крайне осмотрительно. Маршалк не смог заметить ни одной личности, которая старалась казаться незаметной. Или их не было, или ловушка была заготовлена внутри. Но выбора не оставалось.

Свернув в боковую улочку, Маршалк вышел с обратной стороны дома. Водосточная труба оказалась достаточно прочной и могла его выдержать. Вскарабкавшись на крышу соседнего домика, Маршалк бесшумно пробрался по кровле и очутился как раз под окном ванной Клариссы. Подтянувшись на руках, он уперся носками ботинок в кирпичную выемку и приподнялся над откосом окна. Рама подалась на удивление легко. Он приоткрыл створку и пролез внутрь.

Было тихо. Снизу еле-еле доносились шорохи хозяйки: миссис Пинкс не спала, она все еще переживала потрясение сегодняшнего дня и потерю надежной квартирантки. Соседи, которые могли заметить ночного гостя, давно отправились на ночной покой.

Маршалк бродил по квартире как призрак. Ступал осторожно. Он не знал, чего ищет. Почувствовав опасность, Кларисса должна была оставить знак, понятный только ему. Знак незаметный и простой, который не смог бы расшифровать посторонний. Тем более убийца. Беда в том, что Маршалк не знал, какой это должен быть знак. Он знал лишь только, что в руки Клариссы попало нечто ценное, но что именно – у нее уже не спросить.

Потайной фонарь разгорелся. Мутное пятно света было почти незаметным в темноте. Лейстред или Смит провели тщательный обыск, постарались от души. От системного порядка не осталось и следа. Была проверена каждая щелочка. Все, что можно было перевернуть, они перевернули. Убирать за собой полиция даже не думала. Книги из небольшого шкафа были вынуты и сложены рядами, как стояли. Наверняка простукивали стенки. И пролистали страницы. Но не особо тщательно. Вероятно, вещь нельзя было спрятать между страницами. Ничего не указывало на то, что Смит нашел, что искал. Маршалк заглянул в замочную скважину: с той стороны двери белела полоска бумаги с росчерком. Помещение было опечатано. Полиция и мистер Смит оставляли за собой право рыться здесь, сколько потребуется. И это вселяло надежду.

Повторять ошибки других – печальное занятие. Но где Кларисса могла оставить весточку только для него? Она хорошо знала его привычки. Маршалк вернулся к сиротливым книгам. Книга вне шкафа всегда сирота.

Томики жались друг к другу голодными щенками. Кларисса предпочитала дешевые криминальные романы. В желтом пятне света были еле различимы названия на корешках. Среди книг новой печати фонарь высветил затертую кожу ин-кварто. Маршалк узнал сразу: первое издание пьес Шекспира. Вожделенная мечта всех букинистов. Он открыл обложку. Это оно!

Насладиться долгожданным счастьем было не суждено. Как часто бывает с влюбленными. Внизу хлопнула дверь, раздались крики множества голосов, среди которых выделялся визгливый тенорок Лейстреда, по лестнице загрохотали каблуки. В распоряжении Маршалка остались считаные секунды.

Он бросился в ванную. В этот раз ускользнуть незаметно у него не получится, но сейчас это не важно. На дальнем откосе крыши соседнего дома, боязливо балансируя, двигалась группа констеблей, человек десять, не меньше. К визиту гостя приготовились основательно, обложили со всех сторон. Выбора у Маршалка не оставалось. Он нарочно выбил стекло. Грохот осколков отвлек внимание преследователей, и дал беглецу фору в несколько бесценных секунд. Одним рывком он взлетел на крышу дома миссис Пинкс, сжался, как кот перед прыжком, и бросился прочь.

Темнота играла за Маршалка. Он знал, что у полицейских нет оружия – только дубинки. Он бежал, низко пригибаясь, петляя меж печных труб. И вдруг что-то ударилось в полу плаща. Следом долетел звук выстрела. Для буйволовой кожи укус свинца, как комариный. С ног не свалил и царапины не оставил. Но заставил спешить. Позади раздавались еще и еще хлопки, теперь Маршалк не обращал на них внимания. Полицейским до него уже не добраться.

Пробежав по крышам квартала, он спрыгнул в глухую щель меж домами, по ошибке считавшуюся двориком, скинул плащ и вывернул его наизнанку. Меньше чем через минуту из темноты на улицу вышел неприметный горожанин в сером, наглухо застегнутом пальто. Не торопясь, гражданин дошел до первого паба, в котором шумные работяги завершали еще один трудный день, заказал себе пинту эля и устроился в дальнем углу зала, где хорошо просматривалась входная дверь, а над столиком располагалось окно, грязное и заляпанное, зато ведущее во двор.

Он держал ин-кварто Шекспира, томик, за которым охотился, как за собственной тенью. Он был уверен: его оставила Кларисса. Все равно – другого шанса искать от нее послание больше не будет. Лейстред теперь заляжет в засаду под кроватью. И в этот раз не промахнется. Перелистав страницы, Маршалк испытал наслаждение известное немногим, когда твои пальцы касаются живой истории, ощупывая ее, словно живое существо. Бумага была плотная, шершавая, листки тронуты плесенью и жирными отметинами, буквы плясали нестройным хороводом, но неопрятная книга была дороже сафьянового альбома с золотым корешком.

Еще раз просмотрев каждую страницу от конца к началу, Маршалк убедился, что на них ничего нет. Кларисса не посмела бы испортить издание даже карандашными пометками. Оставался корешок. Маршалк с нежностью и страхом изогнул томик и тихонько потряс. На стол выпало писчее перышко. Оно было ржавое, ломаное и старое. Но не настолько старое, чтобы родиться в XVII веке: знакомый фабричный штамп на нем виднелся отчетливо. Теперь Маршалк знал все, что нужно. Остались мелкие детали.

* * *

Ливнев отчаянно боролся со сном. Только страх перед ужасным гостем держал его в относительно вертикальном положении. Чиновник клевал носом и рисковал разбить его о поверхность стола. В канцелярии посольства он пребывал в одиночестве.

– Спать на посту – преступление.

Голос взбодрил лучше колокола. Ливнев подскочил, не до конца проснувшись, и отчаянно вытаращил глаза.

– Простите… – запинаясь, пробормотал он. – Я случайно… Который час?

– Скоро полночь. Документы готовы?

Чиновник указал на стопку учетных книг. Этого оказалось мало. От него затребовали книгу хозяйственных расходов, а также закрытые дела, проходившие через посольство. Ливнев исполнил все, что от него требовали. В благодарность ему предложили убираться. В такой час это можно было считать подарком. Чиновник поклонился и отправился спать в дежурную комнату. Благо добраться до квартиры сил у него не осталось. Канцелярия оказалась в полном распоряжении Маршалка.

Записи указывали на то, что Кларисса была в посольстве перед отправкой тревожной телеграммы. Скорее всего, побывав тут, она сразу отправилась на телеграф.

Маршалк отложил гроссбух. Настал черед хозяйственной книги. Линованные листы содержали подробный отчет: где посольство закупает провизию, сколько тратит на мелкий ремонт и приемы, где шьют официальные мундиры и прочие полезные сведения. О бытовых заботах дипломатов Маршалк узнал все, что хотел. Оставалось совсем немного: найти то, ради чего Кларисса отдала жизнь.

Он взглянул на архивный шкаф. Мелкая деталь бросилась в глаза. На нее никто бы не обратил внимания. Маршалк открыл створку шкафа и присел перед нижним рядом папок.

* * *

Аристократический квартал просыпался поздно. Посольство тоже пребывало в снах, а Маршалк вышел на улицу. Мимо него проехала тележка молочника. Зеленщик нес свежий урожай. Булочник-итальянец спешил с корзиной свежей сдобы. Жизнь бурлила. Маршалк знал, что его плащ вызывает интерес не только у лавочников. И готов был держать пари, что поблизости затаилась не одна пара внимательных глаз. Но под светом утра скрывать ему было нечего.

Пройдя несколько кварталов, Маршалк очутился в рабочем районе вблизи Темзы. И сразу нашел прачечную, адрес которой был в хозяйственной книге. Когда через четверть часа он вышел с бумажным пакетом, перевязанным бечевкой, его поджидал мистер Смит. Для торжественной встречи он подобрал дюжину крепких констеблей, державшихся за его спиной полукругом. Маршалк не выказал и тени удивления.

– Вы находитесь не на территории посольства. Могу сделать с вами что угодно, – заявил Смит.

Это заявление оставило Маршалка равнодушным. Он переложил сверток в другую руку. На него тут же нацелился указательный палец.

– Что в пакете?

– Грязное белье.

– Предъявите к досмотру.

Кулек полетел в Смита. Он ловко поймал его, не хуже игрока в регби, и без церемоний разодрал желтую бумагу. На тротуар выпала измятая сорочка. Смит перетряхнул ее со всех сторон и швырнул под ноги.

– Все свободны!

Констебли послушно разошлись в разные стороны. Не иначе сонных бедолаг согнали со всего полицейского округа.

Смит подступил излишне ближе, чем предписано правилами этикета.

– Можем договориться по-джентльменски? – спросил он.

– Смотря о чем.

– Прошу вас вернуть то, что нашли. Обещаю, что благодарность наша будет достойной. Вещь эта не особо опасна, но не предназначена для посторонних.

– Не могу.

– Назовите цену.

– У меня ничего нет. Баул с книгами не в счет.

– Какими книгами? – не понял Смит.

– Те, что краду по всей Европе. Страсть, ничего не поделать. Попросите ваших таможенников не сильно в них рыться. Книги боятся чужих рук.

Смит смерил Маршлака испепеляющим взглядом. Взгляд, подобный этому, вполне мог прожечь легкую материю, но плащ буйволиной кожи выдерживал не такое.

– Вы об этом сильно пожалеете.

– Не сомневаюсь. – Маршалк подобрал сорочку, кое-как упаковал в бумагу и повернулся спиной к Смиту. Он надеялся, что, в случае чего буйвол выдержит револьверную пулю даже с близкого расстояния.

* * *

Граф Бенкендорф испытывал редкую смесь чувств, в которых омерзение сменилось ужасом. То, что он увидел на снимках, предъявленных ему Маршалком… Нет, лучше такое не видеть никогда.

– Ради этого мадемуазель пошла на смерть? – спросил он.

– Ради того, чтобы у русской дипломатии был козырь в рукаве.

Ну разумеется: козырь. Да еще какой. Всем известно, что славный король Эдуард питает слабость к симпатичным барышням. Однако то, что предстало на снимках, открывало его величество с такой стороны, что… Если снимки попадут в газеты – конец монархии. В лучшем случае. Бенкендорф понимал, какой бесценный подарок сделал неприятный человек. Особенно накануне международной конференции в Лондоне. Можно было прозрачно намекнуть, что у русских имеется нечто взрывоопасное для британской короны. И получить все, что захочешь. Успех переговоров обеспечен… Но нет, это было бы слишком мерзко и грязно.

– Где вы нашли… это?

– В канцелярии.

– В нашей канцелярии?

– Кларисса спрятала там, где никто не подумает искать. Кроме меня.

– Делаете комплимент вашему уму?

– Мне была оставлена подсказка.

– Какая?

– Она завязала две папки дел одинаковыми бантиками. Осталось только забрать фотографии в одной из них.

По правде говоря, Бенкендорф ничего не понял, но выучка дипломата помогла.

– Кто еще об этом знает? – спросил он.

– Никто.

Ответ давал небольшую надежду.

– Прошу вас сохранять полную конфиденциальность.

Клясться было не в чем, Маршалк промолчал.

– Благодарю за службу. Об успешном завершении дела и о вашей работе будет доложено министру. Хочу лично ходатайствовать о вашем награждении… Сегодня уезжаете? – с надеждой спросил Бенкендорф.

– Осталось мелкое личное дело.

– Доброго пути. – И граф целиком окунулся в срочные циркуляры. Даже руки не подал на прощание.

Закрыв за собой дверь кабинета, Маршалк подождал. И принюхался. Потянуло горелой бумагой.

– Беспечная слабость.

Слова эти были сказаны так тихо, что услышать их было некому. Даже стенам.

* * *

Борис Георгиевич наслаждался ланчем в обществе Ливнева. Приятная беседа была испорчена малосимпатичным гостем. Маршалк уселся за стол без приглашения.

– Господа, любите криминальные романы?

Ванзаров кивнул из вежливости. Ему и братца хватало.

– Чудесная история. Барышня раздобыла тайну, которая могла помочь ее стране. За это ее убили.

Повисла пауза. Дипломаты ждали. Продолжения не последовало.

– Это все? – удивленно спросил Борис Георгиевич.

– Убили жестоко. Пользуясь превосходством в силе, раздели донага, связали, стали жечь раскаленной кочергой, требуя признания. Она молчала.

– Какой ужас…

– Девушка не знала предела своих сил. И умерла от боли. Ее тело подвесили в дымоходе камина. Идея неплоха: квартиру сдадут нескоро, запах к тому времени выветрится.

– Подобные истории мало подходят полуденному чаю, – осторожно заметил Ливнев.

– Именно так, – согласился Ванзаров. – Зачем же вы?..

Маршалк с коротким замахом бросил белый комок. Ливнев отпрянул, но сорочка попала ему на грудь.

– В прачечной рук не хватает. Каминную гарь застирать не успели. На планке ваши инициалы. Ванзаров, несите лопату.

– Зачем? – механически ответил Борис Георгиевич.

– Закопаем в посольском садике крысу.

Сорочка небрежно легла на столик, Ливнев что-то взял со столешницы.

– Только одну просьбу исполнили или давно трудитесь? – спросил Маршалк у Ливнева.

Борис Георгиевич не смел шелохнуться. Замер с блюдцем и чашкой в руках. Ливнев улыбнулся. Все случилось внезапно. Он бросился к Ванзарову, закрылся им как щитом, и прижал лезвие фруктового ножика к горлу дипломата.

– Дайте мне уйти. Никто не пострадает, все будут довольны… – Ливнев попятился от стола, волоча за собой Ванзарова. – Не думайте обо мне дурно, Маршалк. Это всего лишь забота о сытной пенсии в маленьком доме где-нибудь в Девоншире. Простите, если сможете.

Ливнев пятился уверенно и не спеша. Остановить его было некому.

– Ты убил честную и преданную женщину.

Маршалк подхватил со стола десертную вилку и, сделав короткий замах, метнул в Ливнева. Сверкнула серебряная молния, и вилка вонзилась в глаз Ливневу. Нож выпал из его руки. Ливнев схватился за рану и, жалобно и беспомощно заскулив, упал на колени.

– Не прощаю, – коротко сказал Маршалк.

* * *

После третьей порции виски Борис Георгиевич отчасти пришел в себя и мог говорить. Потрясение было сильным. Все-таки не каждый день тебя берут в заложники. Он дождался, когда Маршалк выйдет от посла, который провожал его с виноватым лицом, и бросился к нему на встречу.

– Позвольте выказать… Позвольте принести… Позвольте выразить вам… – Язык еще не слушался дипломата.

Кивком Маршалк принял благодарность. Борису Георгиевичу этого было мало. Его пробрало основательно. Пережитый страх еще не забылся. Он больше не мог терпеть.

– Господин Маршалк, позвольте вопрос?

Ему позволили.

– Для чего такое варварство?

– Кларисса должна была заговорить. Не умирать. Ее смерть в планы не входила. Пытка – дело тонкое, уметь надо, – сказал Маршалк.

– Но зачем же бедняжку в дымоход засунули? Пусть бы лежала себе…

– Правильный вопрос. Главный вопрос. В этом ключ. Если Кларисса мертва, значит, заказ Ливнев провалил. Концы обрублены. Потому она должна была исчезнуть. Чтобы мистер Смит и компания так думали. Как можно дольше. Это для них было сделано. А там Ливнев как-нибудь выкрутится. Не вышло. Перемудрил.

Маршалк счел беседу оконченной. Но Борис Георгиевич в восторге воскликнул:

– Вы… вы!.. Вы потрясающий талант, Маршалк! Мой брат ногтя вашего не стоит!

Маршалк обернулся.

– Ваш брат – великий сыщик. Такой рождается один на миллион.

– Вот уж не думал…

– Думать полезно.

– Благодарю, – проговорил Борис Георгиевич, смутившись от слов Маршалка. – Что же не явите свои таланты дома?

– Тесна нам Россия с Ванзаровым. Решили поделить.

– Поделить Россию?

– Россию делить нельзя. Она досталась Ванзарову.

– А вам?

– Все остальное.

– Это что же: Польша с Финляндией? Туркестан?

– Мир. Ну, и вселенная…

И тут Маршалк сделал то, чего ожидать от него было невозможно: он хитро подмигнул. Или Борису Георгиевичу это показалось?

Подхватив, будто легкий ридикюль, ужасный чемодан, наполненный старинными фолиантами, страшный и непонятный человек, шурша черным плащом, исчез за дверью.

И вновь Борис Георгиевич испытал приступ нехорошего чувства: ему почудилось, что с этим господином они еще свидятся. И Ванзаров заранее был этому не рад. Неблагодарные, в сущности, эти дипломаты. Isn’t it, господа?

Валерий Введенский

Лошадка класненькая

Сочельник начался буднично: сперва чиновник по поручениям Яблочков доложил Крутилину о происшествиях, случившихся ночью, – слава богу, ни убийств, ни крупных ограблений; потом агенты по очереди отчитались по вчерашним поручениям и получили сегодняшние. Затем Иван Дмитриевич разобрал поступившие бумаги: прошения, жалобы, телеграммы, доносы, а заодно испил чай с бубликами. И немедля приступил к приему посетителей, которых каждый день в сыскное приходит не меньше десятка. И все с одним и тем же: а нельзя ли посадить в тюрьму любовницу мужа? Ну как за что? За воровство! Супруг, считай, единственная ценность, кормилец-поилец, а дрянь этакая хочет его заграбастать. Или столь же типичное: начитавшись Стивенсона, сбежал к пиратам десятилетний отпрыск почтенной семьи. Описания и фотографии всюду разосланы, но пока не найден. Нельзя ли во все концы империи агентов отправить на его поимку?

Последним на полусогнутых вошел в кабинет коллежский регистратор Петрунькин. Одет был в нечто, когда-то давно именовавшееся шинелью, в руках вертел сшитую из меховых обрезков шапку. Скулу Петрунькина украшал синяк. Присесть не решился, тихо пробормотал:

– Ограбили меня, ваше высокоблагородие.

– Когда, где, в участок заявили? – перебил его Крутилин, желая придать беседе ускорение. Иначе мямлить будет до ужина.

– Вчера у лавки Тышова…

Ай, молодец, спасибо, что напомнил… Супруга поручила Ивану Дмитриевичу съездить туда за подарком сыночку. Пятилетний Никитушка мечтал получить на Рождество деревянную лошадку со съемным седлом и подставкой-качалкой, к которой крепятся колесики. Хвост игрушки был сделан из настоящих конских волос, а фигура обтянута выкрашенной в ярко-красный цвет натуральной кожей. С такой «лошадкой класненькой» Никитушка игрался в гостях у сына присяжного поверенного Тарусова. С тех пор только о ней и говорил. Стоила игрушка недешево, четыре с полтиной, потому Крутилины решили подарить ее на самый главный после Пасхи праздник – Рождество.

Только бы не забыть о лошадке!

– … стукнул, я и упал, – продолжал тем временем делиться своей бедой Петрунькин.

– Кто, простите? – вынужден был уточнить потерявший нить разговора Крутилин.

– Вы меня не слушали? – спокойно, без гнева, почти обреченно спросил Петрунькин.

– Виноват, задумался. Так вы сходили в участок?

– А как же. Однако помощник пристава сказал, что подавать заявление не надо. Что когда деньги отыщутся, он сам меня вызовет. Всю ночь я ломал голову – а как он поймет, что эти шесть рублей мои? Я не хотел расстраивать Ивана Осиповича, но он, заметив синяк, вызвал к себе, а выслушав, направил к вам. Сказал, что поможете, непременно поможете. Просил передать, что счастию своему исключительно вам обязан.

– Иван Осипович? Это рябой такой, с рыжими усами? – почесал бакенбарды Крутилин, пытаясь вспомнить.

– Нет, что вы! У его высокоблагородия усы седые…

– …орлиный нос, выдающийся подбородок, заикается?

– Верно.

История знакомства с Иваном Осиповичем была мерзопакостной. Из его квартиры пропали драгоценности. Подозрение пало на гувернантку. Но оказалось, что Иван Осипович в нее влюблен. А его жена отчаянно ревнует и, чтобы вернуть мужа, инсценировала ограбление, сдав драгоценности в ломбард.

В результате супруги разъехались.

– Пулю бы в лоб пустил, кабы Мусенька из-за побрякушек на каторгу пошла, – сказал тогда на прощание Иван Осипович, сжимая Крутилину руку. – Век вас не забуду.

И теперь, видимо, в знак благодарности «прислал» под Рождество ограбленного подчиненного.

– Рассказывайте с самого начала, – велел Петрунькину Крутилин.

– Дочка у меня, Глашенька. Умница, красавица, вся в покойную мать. Семь лет в марте исполнится. Если доживет. Болезнь потому что смертельная. Чахнет на глазах, весит будто трехлетка. К кому ее только не возил… Однако все разводят руками. Мол, с кровью что-то не так. А что именно и как лечить, никто не знает. Вернее, каждый профессор уйму лекарств назначает, но ни одно из них не помогает. Чует мое сердце, скоро Глашенька к моей Алене Ивановне отправится. – Петрунькин достал платочек, чтобы вытереть крохотную слезу, покатившуюся из глаза. – Попросила на Рождество швейную машинку детскую. Я бы и рад. Да только жалованья кот наплакал, все до последнего грошика уходит на лекарства и няньку. И кабы не Иван Осипович… Стоит-то машинка ого-го, шесть рублей! Но его высокоблагородие, войдя в положение, одолжил. И велел не беспокоиться. Мол, когда верну, тогда и верну. На радостях я сразу на Староневский побежал, к Тышову.

– Вчера дело было? – уточнил Крутилин.

– Верно.

– Бегу и мечтаю, вдруг скидку дадут? Вдруг царапина на машинке или скол? Солидный покупатель ни в жизнь такую не возьмет, а мне счастье. Я бы тогда и гуся купил, и мандаринов. А еще квартирохозяину заплатил хотя бы за август. А то вдруг у него терпение лопнет?

– Итак, вы пришли в лавку. – Крутилин решил вернуть Петрунькина к ограблению.

– Да, да, пришел, занял очередь. Народу, сами понимаете, тьма. Что понятно, канун сочельника, каждый родитель должен подарок ребенку купить. Наконец подошла моя очередь, я «здрасте», а приказчик в ответ волком смотрит, вид-то у меня не авантажный. Показываю ему на швейную машинку и спрашиваю, нет ли такой же, но со сколом? Даже ответа не удостоил, закричал «следующий». А за мной солидный господин занимал, верно, из банкиров: бобровая шуба, под нею фрак английского сукна, цепочка на пузе золотая, трость с набалдашником из слоновой кости. Этой тростью он меня от прилавка и отодвинул. Стою, ругаюсь на себя, мол, «не гонялся бы ты поп за дешевизною», а что делать, не знаю. Решил было в очередь заново встать, но сзади меня дернули за рукав:

– Эй, барин…

Я повернулся. Молодой человек, одет по-простому.

– Что вам угодно?

– В лавке про товар с изъяном спрашивать нельзя. Они-с репутацией дорожат. Вишь, какой покупатель здесь? Нам не чета. А вот ежели сзаду зайти, там пожалуйста. Хошь провожу? Всех там знаю. И машинка нужная имеется, за три рубля отдадут.

Я чуть было не расцеловал молодого человека. Вышли мы на проспект, обогнули лавку, там он меня и приложил. Словно не кулак у него, а гиря стопудовая. Ойкнуть не успел, свалился.

– Кастетом бил, – объяснил Крутилин.

– Когда очнулся, лавка была уже закрыта. Я поплелся в участок. Что было дальше, рассказывал…

Крутилин вздохнул. Такие дела должна расследовать наружная полиция. Но народец там подобран некалиброванный: и лентяи попадаются, и такие, что за долю от мазурика глаза на преступление закроют. Эх! Конечно, хотелось домой – сочельник на носу, надо бы и отдохнуть перед Всенощной – придется повременить, Петрунькину помочь, потому что дочку его жалко до слез – последнее у девочки Рождество. И мечта последняя.

Так, так… Старшего агента Фрелиха переоденем в рваную шинель (такая в гардеробе сыскного отделения как раз имеется), будет весь день выспрашивать в лавке Тышова дорогую игрушку с изъяном. Вдруг преступник захочет снова провернуть принесшую удачу комбинацию. Авось, и поймаем…. А ежели нет? Иван Дмитриевич решил, что при любом исходе купит несчастной Глашеньке машинку.

– Что ж! Ступайте обратно в присутствие…

– Нет, нет! Иван Осипович отпустили насовсем. Потому что нянька велела прийти сегодня пораньше, ей домой надо, стол готовить. Праздник!

– Адресок свой напишите. Как поймаю мерзавца…

– Неужто поймаете?

– Обещаю!

– Всю жизнь за ваше здоровье свечку буду ставить.

Крутилин сунул в карман записку с адресом и готов был распрощаться, однако на всякий случай задал дежурный вопрос. А вдруг?

– Внешность нападавшего не разглядели? Может, особые приметы?

– Ой, простите, хотел с того начать. Но пребываю в таком волнении… У него мизинца не хватает на левой руке.

– Что ж молчали? – Крутилин два раза дернул за сонетку.

Буквально через секунду – сыскная занимала весьма скромное помещение в Адмиралтейской части – в кабинет зашел делопроизводитель.

– Дело Колударова. Живо, – велел Крутилин.

– Старшего? – уточнил подчиненный.

– Младшего, – рявкнул Иван Дмитриевич.

Поиски заняли минут десять. На подшитом к делу фотографическом портрете Петрунькин опознал нападавшего. Крутилин снова дернул за сонетку, теперь не два, а всего лишь раз, и в кабинет зашел чиновник для поручений Яблочков.

– Пора тебе размяться, Арсений Иванович. Бери двух агентов, только обязательно с револьверами, и лети в Пески. Задержишь там сего голубчика. – Крутилин указал на фотопортрет.

– Адрес?

Крутилин пролистнул дело. Адрес почему-то не указан. Как выглядит дом, Иван Дмитриевич помнил, но вот улицу и номер, хоть убей:

– Сам покажу.

Крутилин велел агентам обогнуть старый одноэтажный домик и занять позицию на задворках – младший Колударов прыток: и с чердака способен сигануть, и через окно выбраться. Сам же в сопровождении Арсения Ивановича прошел к двери и постучал. Им открыл плешивый старик, одетый в рубаху навыпуск и старые с дырками портки.

– Никак Иван Дмитриевич? – спросил он, заслоняя ладонью яркое зимнее солнце.

– Не ждал?

– А в честь чего? Для сыскарей я ужо помер. Давно на пенсии. Только не платят ее почему-то. Хе-хе…

Когда Минай Колударов в силе пребывал, зарабатывал на жизнь грабежом. Да столь ловко, что на каторгу так и не попал. Когда же по возрасту от лихих дел отошел, эстафету перенял его сынок.

– Поговорить надо, – заявил Крутилин.

– Ну говори, только, не обессудь, слышу плохо, через слово.

– В дом пошли…

– Не прибрано, старица моя болеет…

– А Васек вам на что?

– Кто-кто?

– Васек.

– Значит, и у тебя с памятью беда. Я-то думал, у одного меня расстройство. Ты ж, Иван Дмитриевич, Ваську в арестантские пристроил. Неужто забыл?

– Вышел уже.

– Вышел? Счастье-то какое. Феклушка, Васечку отпустили!

Тут у Крутилина терпение закончилось:

– Хватит, Минай, кончай балаган. Пошли в дом.

А Яблочков для убедительности сунул в бок Колударову револьвер.

– Сплошное нарушение правов, – пробурчал тот, однако посторонился.

Из светлицы раздался старушечий голос:

– Кто к нам? Дохтор?

– Крутилин, – громко крикнул ей Колударов.

Супружница от такого известия раскашлялась.

– Говорю, больна, а ты не веришь. Чахотка у Феклы, – горестно посетовал хозяин дома.

Через сени прошли в светлицу. Старуха лежала на печи, из-за кашля даже не поздоровалась.

– А ну, спустись, – скомандовал ей Крутилин.

– Пожалейте умирающую, господин начальник. Али вы нехристь? – заступился за супругу Колударов.

– Ты на жалость мою не дави, – посоветовал ему Иван Дмитриевич. – Скажи лучше, где Васек, тогда от Феклы и отстану.

– Знать того не знаем, – ответил Колударов, не отводя глаз от сверлящего его взглядом Крутилина.

Яблочков подошел к печи, схватил старуху за тощую руку:

– Спускайся вниз.

Та, не переставая кашлять, спустила ноги, накинув платок на плечи.

– Возьми ухват, привстань на табурет, пошевели им поглубже, – приказал Арсению Ивановичу Крутилин.

– Никого, – доложил Яблочков, в точности исполнив поручение.

– Что я говорил… – начал было Колударов, однако начальник сыскной его оборвал:

– Заткнись. – И на Феклу прикрикнул. – И ты, дура, заткнись со своим кашлем, не то пристрелю…

Старуха в ужасе замолкла. Зато храп, что чудился Крутилину с самого входа в дом, стал слышен отчетливей. Только вот откуда раздается?

– Подпол, – понял Яблочков.

Сыщики огляделись. Пол настелен из длинных досок. Где же лаз?

– Сундук, – догадался Арсений Иванович и ремингтоном указал на него. А Фекла неожиданно обеими руками вцепилась в его оружие. Яблочков растерялся – если бороться, так и пристрелить недолго. Или старуху, или себя.

Крутилин достал револьвер и приложил к голове Миная:

– Фекла, не дури.

– Отпусти, – вторил ему Колударов. – Видать, такая у Васьки судьба. Не успел выйти, как идти опять.

– В этот раз на каторгу его упеку, – пообещал Крутилин. – Потому что совести у Васьки нет. Последнее отымает. Да у кого? У умирающего ребенка!

– Молодой потому что, аще без понятий, – согласился Минай.

– Отодвинь сундук и вели выходить.

Васек, пошатываясь из сторону в сторону, вылез, спьяну полез к Крутилину целоваться. Его отец сел на сундук и обхватил голову руками. Старуха принялась собирать сыночка в казенный дом. Тот, глупо улыбаясь, пытался ее успокоить:

– Не волнуйтесь, маманя, не впервой. Примут как родного.

Яблочков обыскал негодяя. Из похищенных шести рублей остался один.

Крутилин вытащил из бумажника червонец с полтинником и протянул Яблочкову:

– Я с агентами доставлю арестованного, а ты езжай на Староневский. Лавку Тышова знаешь?

– Где игрушки?

– Ага! Купишь там машинку швейную и лошадку красненькую…

– Парнокопытное Никите Ивановичу предназначено? – предположил Арсений Иванович.

– Как ты догадлив! Лошадку отвезешь на Кирочную. Только поаккуратней, чтоб Никитушка не увидел. А машинку доставишь в сыскное, вечерком Петрунькину занесем.

Младший Колударов усмехнулся:

– Поцарапать ее не забудь. Фраерок траченую хотел.

Крутилин не сдержался, врезал так, что Васька упал.

Вечером опять бумаги, опять посетители. Последним вошел старик Колударов.

– Чего тебе?

– Хошь на колени встану?

– Что я тебе, икона? Говори, зачем пришел. Только быстрей.

– Отпусти Васечку. Клянусь, больше о нем не услышишь.

– В монахи пострижешь?

– В монастыре Васечке делать нечего, плохо у него с послушанием. Строго-настрого ему запретил шалить до отъезда. А Василию хоть плюй в глаза, все божья роса. Послал вчера за лекарством, а он решил деньжат срубить по легкой… Из-за чертовых шести рублей теперь мать угробит. Не поедет она без него.

– Куда не поедет?

– В Крым. Дохтора говорят, только там Фекла поправится. Отпусти Ваську, Иван Дмитриевич. А я твоему терпиле тиснутые алтушки возмещу. И сверху подкину. А тебе барашка зашлю…

– Еще слово, рядом с Васькой посажу…

– Черствый ты человек, Иван Дмитриевич. А ведь и у тебя сынок подрастает, – сказал в сердцах Колударов, выходя из кабинета.

Коллежский регистратор Петрунькин тоже попытался плюхнуться на колени, но и ему Крутилин сделать этого не позволил. А уходя, сунул несчастному червонец, чтобы с долгами рассчитался – судя по обстановке в полуподвале, заложил он все, что только мог.

– Нет, не приму. Вы небось жизнью из-за меня рисковали. Это я вас должен благодарить…

– Не от меня деньги, – соврал Иван Дмитриевич. – От юнца без мизинца. Как услышал про вашу дочь, стыдно стало, попросил передать…

– Вы вернули мне веру в человечество, Иван Дмитриевич, – обрадовался Петрунькин, принимая красненькую. – До вчерашнего вечера был уверен, что все на свете люди добры и совестливы. И только ужасные обстоятельства толкают некоторых из них на преступления. Однако, пережив ограбление, озлобился и засомневался. Теперь понимаю, что был не прав…

Крутилину очень хотелось возразить. Мол, а ваши обстоятельства разве не ужасны? Почему тогда сами не промышляете на большой дороге? Однако сдержал себя.

Петрунькин нагнал сыскарей на улице:

– Извините. Вынужден червонец вернуть. Принять его не могу. Вдруг заработан нечестно? Вдруг у такого же бедолаги стащили?

– И где мне этого бедолагу искать? А вам, вернее, вашей Глашеньке, червонец пригодится…

– Восхищаюсь я вами, Иван Дмитриевич, – признался Яблочков в трактире, куда они с Крутилиным зашли после визита к Петрунькину.

– Тебе не восхищаться, учиться надо, пример брать. Чтобы, когда кресло мое займешь, не загордился, сострадание к людям не потерял. Ну, давай, за здоровье Глашеньки!

Домой на Кирочную Иван Дмитриевич приехал поздно, Никитушка уже спал. Перед Всенощной, как и положено, подкрепились кутьей с взваром. Надели валенки, шубы, шапки – и в церковь. Из-за газовых фонарей звезд на небе было не видать, но все равно на душе царил праздник.

Вернулись под утро, усталые, Иван Дмитриевич разговелся, графинчик водочки выкушал, да и Прасковья Матвеевна от рюмочки не отказалась.

– Ну что, спать? – предложил захмелевший Крутилин.

– Сперва давай свечки на елке зажжем и подарки разложим. Вдруг Никитушка раньше нас проснется?

Вчера, пока отпрыск с нянькой катались на горке, дворник внес в квартиру двухсаженную ель и установил ее в гостиной на крестовину. Прасковья Матвеевна украсила ее конфектами, орешками и игрушками. Перед приходом Никитушки дверь в гостиную закрыла на ключ, и как ни крутился сынок у замочной скважины, увидеть ель не смог.

Иван Дмитриевич аккуратно, чтоб, не дай бог, не устроить пожар, зажег свечи. Супруга принялась раскладывать на столике подарки:

– Няньке отрез на платье, дочке ее тряпичную куклу. Дворника пятеркой поздравишь, его детям купила лото. Кухарке тоже отрез, а ее сынку игрушечный вагончик конной дороги.

– Ух ты! – восхитился Крутилин.

Детство начальника сыскной было тяжелым и голодным, да и подобных игрушек в его времена не делали, деревянных солдатиков за счастье почитал. Поэтому обожал играть с сыном. Особенно в пожарную команду – Никитушка на каланче поднимал флаги, Крутилин трубил в дудку, по этому сигналу из ворот выезжал брандмейстер, за ним бочка с водой, а следом на телеге команда бравых пожарных.

– А лошадка где? – уточнил Иван Дмитриевич.

– На кухне спрятана. Яблочков твой явился, когда Никитушка уже с прогулки пришел. Не стала я гостиную отпирать, чтобы раньше времени не просочился. За печкой лошадка, сходи, принеси.

Однако за печкой Иван Дмитриевич обнаружил лишь поварский нож, бесследно исчезнувший с полгода назад. Весь дом тогда обыскали, а вот, оказывается, где прятался.

– Не может быть, – воскликнула Прасковья Матвеевна, когда Крутилин вернулся с пустыми руками. – Сама за печь прятала.

Иван Дмитриевич сходил с супругой, чтоб та убедилась.

– После Яблочкова кто-нибудь приходил? – спросил он Прасковью Дмитриевну.

– Трубочист.

– Ну-ка опиши его…

– Обычный старичок. Сказал, что наш трубочист пневмонию подхватил, а он вместо него…

– На кухню заходил?

– А как же.

Крутилин в исступлении бил ногами в дверь. Потому едва не упал, когда ее открыли. Отодвинув Феклу, Иван Дмитриевич, с револьвером в руке, прыжком проскочил через сени и ворвался в светлицу. Но там лишь полная луна из окошка тускло освещала пустой стол, да теплилась в красном углу лампадка.

– Где? – накинулся Крутилин на хозяйку, которая вошла за ним.

– Кто? Васечка? Неужто сбежал?

– Минай где? Говори, сволочь. – Начальник сыскной замахнулся на Феклу.

– Сына забрал, теперь за мужем явился? Меня заместо их арестуй, все одно помирать.

– Было бы за что, непременно. Но твои грехи давно не подсудны.

Фекла в юности промышляла проституцией, не брезговала и карманы у подгулявших клиентов почистить. Однако, когда сошлась с Колударовым, промысел свой забросила.

– Миная-то за что? Еле на ногах стоит…

– То-то я смотрю, его дома нет. Говори где, иначе твоему Ваське колени прострелю.

– У зятя с дочкой празднует.

– Адрес?

– Провожу, сам не найдешь.

Старуха оделась, они вместе поехали в Полюстрово.

Свет в избе не горел, однако тарабанить в дверь Фекла не позволила, «внуков разбудишь», постучала замысловатым сигналом, ей сразу открыли. Иван Дмитриевич вошел, получил подсечку и оказался на полу. Руку, в которой сжимал револьвер, придавили сапогом, выстрелить не удалось.

Диспозиция была отвратительной: сверху восседал зять Колударова Пахом, здоровенный детина с запахом чеснока изо рта, Минай расположился на лавке, направив на сыщика его же револьвер, дочка Колударовых Еликонида отпаивала чаем заходившуюся кашлем мать.

– Крутилина извозчик дожидается, – сообщила Фекла, когда приступ ее отпустил. – Надо бы и его в дом, вместе их порешить…

Крутилин, даром, что в шубе, похолодел:

– Минай, ты же не гайменник…

– Всякое случалось, Иван Дмитриевич, – загадочно произнес Колударов.

– Апостолу Петру от меня поклон, – прошипела Крутилину Фекла. – Скажи, что и сама вскорости пожалую.

Иван Дмитриевич материл себя, как извозчик кобылу. Как глупо он попался! А все потому, что графинчик употребил, пьяному, как известно, море по колено. Трезвым бы в разбойничье логово он в одиночку не полез.

Как же ему остаться в живых?

– Минай, погоди, я ведь по делу пришел, – произнес Крутилин, глядя в ствол собственного револьвера.

– Ага, по делу, арестовать хотел, – встряла Фекла.

– Помолчи, – цыкнул на нее муж. – Говори, Иван Дмитриевич.

– Твоя взяла, Минай. Отдашь лошадку – отпущу Ваську.

– Какую лошадку? – взвилась Фекла.

– Пьян он, мамаша, – пояснил Пахом. – Несет как от матроса.

– Себя понюхай, – огрызнулся Крутилин.

– А ну, цыц, – оборвал всех старик Колударов и уточнил у сыщика. – И когда отпустишь?

– В полдень будет здесь.

– А лошадку, значит, сейчас хочешь получить?

– Так Никитушка проснется, а под елкой пусто… Как у тебя руки-то не отсохли? У дитя игрушку украсть!

– По-твоему, Рождество лишь для твоего сынка? А мой пущай в вонючей камере клопов гоняет?

– Твой сын – грабитель.

– А твой кем станет, когда вырастет? Особливо, ежели без батьки придется расти? – Старик взвел курок.

– Ты чего, Минай? – опешил Крутилин.

– Стреляйте, папаша, – поддержала отца Еликонида. – Васька нам ни к чему, одни от него неприятности…

– Ах ты, кошка драная, – схватилась за кочергу Фекла.

– Сядьте, – гаркнул на женщин Минай. – Сядьте и заткнитесь. Ваську надо спасать.

– Так что, по рукам? – спросил Крутилин, переводя дух.

– Не совсем. Меняться по моему будем. Васька против лошадки. Через два часа на Семеновском плацу.

– Не получится. Никак не получится. Следователь должен бумаги подписать. А он спит, точно спит, вместе на Всенощной стояли.

– Так разбуди. Что не сделаешь для счастья ребенка?

– Иван Дмитрич, – верещал Васька, – пожалейте, причиндалы отморожу.

Крутилин заставил его спустить штаны, чтобы не сбежал. Стрелять-то в него нельзя. Мертвым он для обмена непригоден.

Где же Минай?

– Повернись, – раздалось сзади.

Ага! В сугробе прятались. У Пахома в руках лошадка, у Миная – револьвер. Его, Крутилина, револьвер. Не раз спасал ему жизнь, а вот сейчас опять нацелен на него.

– Пускай Васька идет к нам, – велел Минай.

– А лошадка ко мне, – велел в ответ Иван Дмитриевич.

Пахом понес ее на вытянутых руках. На полдороге, встретив Ваську, поставил игрушку, обнял родственника, помог надеть штаны, развязал руки. Вместе двинулись к Минаю. Когда отошли на безопасное расстояние, Крутилин подошел к лошадке.

– Револьвер-то вернуть? – крикнул ему издалека Минай.

– Буду благодарен.

Не хватало еще, чтобы с его револьвером людей грабили.

– Тогда из того, что держишь в руках, вытащи патроны и закинь куда подальше.

Крутилин выполнил требование (оружие одолжил у дежурного). А Минай в ответ бросил его собственный револьвер в снег.

После чего троица мазуриков растворилась в темноте. Иван Дмитриевич, скрывая волнение, подбежал, поднял оружие. Увы, не заряжено. Жаль, иначе бы догнал и перестрелял бы их всех…

Эх! Получается, он был вооружен, а Колударовы – нет. Знать бы…

Домой успел вовремя, за пять минут до пробуждения Никиты. Его восторгам не было конца. Всей семьей уселись за стол. Долгожданные ветчина, студень, гусь в яблоках, водочка со слезой.

Когда перешли к чаю со сладостями, с поздравлениями пришла кухарка Степанида. Ее сынок схватил игрушечный вагончик и принялся катать его по сверкавшему свежей мастикой паркету. Но затем, увидев лошадку, он бросил свою игрушку, и с криком «Иго-го!» взобрался на чужую.

– Так, значит, нашли? Слава богу! – обрадовалась Степанида. – А я всю ночь маялась, вдруг не сыщете?

Крутилины посмотрели на нее недоуменно.

– Никитушка весь вечер за печку лез, хотел упаковку разорвать. Потому от греха подальше лошадку переставила. Да впопыхах забыла предупредить.

– Куда? – с замиранием сердца спросил Иван Дмитриевич.

– Меж дверьми на черной лестнице.

Крутилин рванул на кухню, дрожащими руками отодвинул засов. Вот она, лошадка «класненькая»!

Худшие опасения сыщика подтвердились. В сводке ночных происшествий первым шла запись о дерзком нападении на лавку Тышова на Староневском проспекте. Неизвестные преступники разбили мясной колодой витрину, проникли внутрь, похитили тысячу сто восемьдесят семь рублей вчерашней выручки и одну из игрушек, лошадку за четыре с полтиной. Совершавший обход околоточный попытался их задержать, но его ранили из револьвера, которым преступники были вооружены. По счастью, стрелками оказались неважнецкими, из шести выпущенных пуль цель достигла одна. Рана не смертельная, жизни бравого полицианта ничего не угрожает.

Розыскные меры результатов не принесли. Колударовы словно исчезли. Крымская полиция была предупреждена об их возможном появлении, но сообщений о задержании от нее так и не поступило.

Андрей Добров

Моя работа – собирать улики

– А все-таки играть на деньги – скучно-с! Скучно-с! – сказал человек с худым, как будто вытянутым вперед лицом и большими тенями вокруг глаз: – Вы согласны?

Грюбер покосился, потом задержался взглядом на короткой всклокоченной шевелюре и отметил, что фрак сидит мешковато. Странный человек, похожий на суслика-переростка, – Грюбер никогда раньше не видел его в клубе. К тому же так запросто подсел на диван… Да и сигару держит, словно папиросу. Ничего не ответив, Михаил Антонович продолжил смотреть на ближний столик, где играли два секретаря английского посольства, писатель Сорочинский и барон Фогель.

По всему залу с высоким лепным потолком и большой позолоченной люстрой поднимались струйки сигарного дыма, смешиваясь с ароматом турецкого табака дорогих папирос. Звенела посуда, слышались возбужденные голоса игроков, треск распечатываемых колод… за вечер и ночь их уходило не менее двух сотен.

– Третьего дня, – продолжил человек в мешковатом фраке, – играли в одном месте, а ставкой была, не поверите… девушка!

Грюбер поднял бровь, все еще не поворачиваясь.

– Представляете? И не какая-то там гулящая, нет! Чудесная деревенская девчонка, приехавшая в город устраиваться нянькой или служанкой, но попавшая в затруднительные обстоятельства. Ни денег, ни родственников, ни жилья – ничего! Так еще и документы у нее то ли потерялись, то ли были украдены прямо на вокзале.

Грюбер жестом подозвал лакея.

– Кюммеля, – приказал он и только теперь повернулся к непрошеному собеседнику.

– Мы знакомы? – спросил он своим самым холодным тоном, каким говорил с женой.

– Печенькин Лавр Петрович, к вашим услугам!

Грюбер продолжал смотреть на Печенькина немигающим ледяным взглядом.

– Не припоминаю вас, – сказал он наконец и снова отвернулся.

– Так мы и не знакомы, – тихо ответил лохматый, чуть придвигаясь и склоняясь ближе к плечу Михаила Антоновича. – Впрочем, я-то вас видел в одном местечке. На Драчевке-с…

Левое веко Грюбера на миг мелко дрогнуло.

– Как же вас тогда сюда пустили? – осведомился он, не поворачиваясь к собеседнику.

– Ну! – пожал тот плечами. – Оказываю разным господам мелкие услуги-с… Вот, имею теперь некоторое право… Впрочем, все по стеночке, вперед не лезу, рылом не вышел.

Лакей принес рюмку кюммеля и, заученно взяв поднос под мышку, с легким поклоном отошел к дверям карточного зала.

– Зачем? – коротко спросил Грюбер.

– А так я под рукой, – честно ответил Печенькин. – Есть несколько господ, которые, скажу я прямо, пресытились. Вот, ей-богу, пресытились. Иногда хочется им чего-то… А я – под рукой. Зовут – Лавр Петрович, закрути нам что-нибудь этакое… А у меня уж много разных развлечений, да-с… Вот сейчас, например, ищу я четвертого для партеечки в штосс. Ведь рассказывал вам – игра третьего дня шла…

– Да, – сказал Грюбер. – Я понял. Что-то про девчонку. И что в этом такого?

– А в том, что девчонка не просто молоденькая, а, понимаете ли, невинная! Выигравший получал половину банка и девчонку с правом первой ночи.

– А вторая половина банка?

– Две трети мне, а треть девушке – все по-честному.

– Не многовато ли вам? – усмехнулся Грюбер. – Сколько в банке было под конец?

– Пятьсот-с.

Грюбер поджал губы.

– Уж лучше я поеду туда, где вы меня случайно… – Он бросил взгляд на Печенькина. – Именно что случайно видели.

– Э нет, барин, – подмигнул вдруг Лавр Петрович. – И не сравнивайте! Тут товарец штучный. Такой, что пальчики оближешь. А там, на Драчевке, – это… сами знаете, клейма негде ставить. Там девки, может, и есть видные, да только это снаружи. Они уж тертые да штопаные. А у меня – прямо яблочко наливное, с розовыми бочками.

– Неумеха деревенская, – поморщился Грюбер.

– Можно и не из деревни, – горячо зашептал Печенькин, почти прижимаясь к Грюберу. – Есть у меня на примете одна… Из хорошей семьи.

Михаил Антонович брезгливо посторонился.

– Что же, из хорошей семьи-то девичество свое продавать?

– Так там трагедия!

– Трагедия?

– Семья хорошая, отец – театральный чиновник. У него две дочки. То есть было две. Только младшую этим летом в августе нашли утопшей.

– Утонула? – спросил Грюбер, сделавшийся вдруг внимательным.

Печенькин оглянулся, будто опасаясь, что их подслушивают.

– Утопили. Нашли ее возле Проточного, прямо в кустах.

– Проточный? – спросил Грюбер тихо. – Плохое место. Там одному лучше не ходить. Как же она туда попала? Рядом же и Аржановка, и Зиминовка, и «Волчатник»…

– Да-с! Да-с! А вот каким-то чертом она туда попала! Стало быть, местные нищеброды ее снасиловали и утопили, чтобы не сболтнула лишнего и на них не указала. Я так понимаю.

– Местные… – задумчиво произнес Грюбер. – Что же… так оно и должно быть. Так, значит, младшая сестра. А что же старшая?

– Как младшую-то схоронили, старшей житья не стало. Мамаша ейная с ума сошла. Винит во всем старшую дочку, за волосы таскает – мол, не уберегла, сама вместо нее должна была помереть. Младшую любили очень.

– А отец? – спросил Михаил Антонович.

– Отец тоже как бы обезумел. С работы его выгнали за пьянство. Потом пришлось и с квартиры съехать. Так что семья теперь ютится в Палашах, в комнате. Вот старшая сестра и решилась…

Грюбер откинулся на спинку дивана и медленно тянул кюммель из рюмки.

– Она, должно быть… – задумчиво сказал он, – блондинка?

– Блондинка, – кивнул Печенькин.

– А сестра тоже… Тоже была блондинкой?

Лавр Петрович пожал плечами.

– Не могу знать-с.

– Когда игра? – спросил Грюбер.

– Завтра в девять, – ответил Печенькин. – Уговорил я вас?

Михаил Антонович, подняв тонкую бровь, посмотрел ему прямо в лицо.

– Вы забавный, господин Печенькин. Кто составит мне конкуренцию?

Лавр Петрович кивнул на барона Фогеля.

– Вот он. Будет еще один казацкий полковник.

– О!

– И я.

– А вам зачем? – удивился Грюбер.

Печенькин снова подмигнул своему визави.

– Так я банкометом, Михаил Антонович! Понимаете?

– А! – кивнул Грюбер. – Сколько?

– Полтинничек перед игрой мне дайте. И будет у вас на руках весь вечер лучшая карта!

Лавр Петрович указал Грюберу адрес, выпил с ним по рюмке кюммеля за знакомство, встал и выскользнул за спинами лакеев из карточного зала.

Вернувшись домой, Михаил Антонович разделся в прихожей, прошел в кабинет и сел в кресло у окна, не включая света. Он смотрел на темное стекло, густо покрытое каплями дождя, сцепив пальцы, и думал о предложении человека-суслика. В кабинете было жарко натоплено, и Грюбер поморщился. Он терпеть не мог духоты.

В дверном проеме встала Ольга, жена.

– Что? – спросил он недовольно.

– Ты ничего не хочешь мне рассказать? – спросила супруга.

– Нет. Оставь меня… – И с трудом прибавил: – Пожалуйста.

Он ждал, что Ольга сразу уйдет, но та медлила. Грюбер подумал, что надо сейчас сказать ей грубость, прогнать. В последнее время это хорошо действовало. Он все время терзал ее, надеясь, что в какой-то прекрасный момент Ольга не выдержит.

– Что тебе еще? – спросил он резко, распаляя себя. – Я не хочу ужинать.

Ольга переступила с ноги на ногу, будто собираясь уйти.

– Я уезжаю, Миша, – вдруг сказала она. – К маме.

– Надолго? – спросил Михаил Антонович с надеждой.

– Думаю, навсегда. Я уже упаковала вещи. Но, думаю, ты не заметил.

«Неужели подействовало, – подумал Грюбер. – Однако…»

– Что, – спросил Михаил Антонович насмешливо: – Ждешь, что я буду умолять?

Он встал и сказал ей громко, торжествующе, прямо через всю комнату.

– Прекрасно, Оля! Тебе нужен экипаж?

– Я уже попросила Николая. Экипаж будет утром. И грузчики.

– Берешь много вещей?

Она отвернулась.

Грюбер подошел к столу, вынул из коробки сигару.

– Но развода я не дам, – сказал он четко.

Ольга кивнула, не поворачиваясь.

– Я рад, что ты уезжаешь, – сказал Грюбер. – К чему жить вместе, когда… Ты ведь тоже не любишь меня?

– Люблю? – крикнула Ольга, хватаясь рукой за косяк двери. – Люблю?

Ее постаревшее лицо, которое уже давно вызывало в нем одну только досаду, некрасиво сморщилось.

– Ну! – Грюбер наклонился, чтобы отрезать кончик сигары. – Прекрати!

Ольга зажала рот обеими руками и кивнула. Потом опустила руки с коротко обкусанными ногтями, повернулась и пошла прочь.

Михаил Антонович чиркнул длинной спичкой, прикурил сигару и стоял, пока дальше по коридору не хлопнула дверь Ольгиной спальни. Ну, что же, подумал он, главное – ни слова про приданое. Женщины так сентиментальны, но при этом так глупы!

Он снова сел в кресло и выпустил клуб дыма.

– Это надо отметить, – пробормотал Грюбер. – А ведь я чуть было… Что ни делается – всегда к лучшему.

Этой ночью он, не раздеваясь, спал в кабинете на диване, утром проснулся поздно, когда Ольга уже уехала.

Вечером, в девятом часу, Михаил Антонович вышел на улицу и подозвал извозчика. Серые тучи закрывали все небо, готовясь опять разразиться холодным дождем. Ветер был сырой и промозглый. Сквозь голые ветви деревьев светились прямоугольные желтые окна, как флаги семейного уюта, но Михаил Антонович предвкушал совсем иные удовольствия. Дождавшись, когда извозчик укроет его ноги полостью, Грюбер вынул из внутреннего кармана пальто фляжку с коньяком и сделал приличный глоток. Пролетка дернулась и поехала. Грюбер схватился за медный поручень рукой в тонкой перчатке. Он смотрел на спину извозчика, натянувшего форменный синий халат прямо на длинный тулуп, и думал, как странно все-таки поворачивается жизнь! Еще год назад, узнав от доктора свой диагноз, Михаил Антонович сделался вялым и апатичным, больше не строил никаких планов, забросил чтение газет и походы в клуб, который раньше он посещал каждый вечер. Такое унылое умирание духа и тела продолжалось до весны, когда вместе с ручьями на улицах, вместе с щебетом птиц и солнечным теплом в душе Михаила Антоновича тоска вдруг превратилась в злость. О, это была поистине сладкая, освобождающая злость! Она давала ответ на самый главный вопрос – если жить оставалось так недолго, то зачем соблюдать все эти мелкие нудные условности, которые сковывают тебя, как лакоконовы змеи? Если ты не любишь свою жену – зачем притворяться, угождать супруге, соблюдать правила приличия? Зачем ограничивать себя в сигарах и выпивке? Зачем поститься и ходить в храм? Бог совершил по отношению к Михаилу Антоновичу чудовищную несправедливость – так к черту Бога! Да разве и была в нем какая-то набожность до сих пор? Нет! Просто соблюдение очередных формальностей! Формальностей, правил, распорядка!

Грюбер услышал крики и выглянул из пролетки – прямо под газовым фонарем два ломовика сцепились ободами, не сумев разъехаться посреди широкой Тверской. И теперь крыли друг друга матом, махали руками, призывая в свидетели редких прохожих. Слева уже бежал к месту происшествия полицейский в длинной и толстой шинели. Михаил Антонович презрительно улыбнулся и снова откинулся на кожаную спинку сиденья. Это не люди, подумал он, поднимая и плотнее запахивая бобровый воротник, это животные – бараны, собаки, обезьяны. Впрочем, и он – не человек, нет. Грюбер снова хлебнул из фляжки. Он живой мертвец, который по случайности еще живет в этом мире. И срок его неизвестен. Месяц? Неделя?

Глупее всего будет издохнуть прямо сегодня, когда намечается такая приятная ночка!

Пролетка свернула в узкий переулок и остановилась перед подъездом с коричневым ржавым козырьком, по которому уже начал молотить холодный ночной дождь. Грюбер расплатился, быстро толкнул дверь и тут же наткнулся на Печенькина, одетого теперь не во фрак, а в старый серый пиджак, жилет и полосатые брюки.

– Вы что, караулите тут? – спросил он.

Печенькин хихикнул:

– Так точно-с! Из дворницкой в окошко глядел. Ждал-с. Пройдемте!

– Прямо так, в пальто?

– Пальто? Пальто потом-с! Сперва, разрешите, покажу вам…

Михаил Антонович пошел за Печенькиным по узкому темному коридору с темно-зелеными обоями. Наконец Лавр Петрович распахнул перед ним дверь.

– Вот-с!

Грюбер заглянул в проем. Это оказалась спальня с большой и низкой кроватью, застеленная дешевым бельем. Окно было задернуто длинными – в пол – гардинами темно-вишневого цвета. Два газовых рожка в головах кровати светились вполнакала.

– Понятно, – сухо сказал Михаил Антонович. – Это понятно. А где…

– Девушка? – спросил Печенькин.

Грюбер кивнул.

– Увидите! Увидите и не пожалеете! Прошу-с гонорар…

Михаил Антонович вынул портмоне, отсчитал пять червонцев и передал Печенькину. Тот ловко сунул их во внутренний карман пиджака.

– Дело не хитрое. Следите за моими руками. Если я большой палец на правой руке подожму, значит, ставьте на верхнюю карту. Если на левой – на нижнюю. Первые три тура вы проиграете – чтобы остальные не беспокоились. Потом два отыграете. Потом один проиграете. Потом два выиграете. Так и будет – один проигрыш, два выигрыша, пока не получим весь банк. Понятно? А теперь следуйте за мной.

В соседней комнате располагался зал для игры со столом посредине. Четыре стула. У стены – длинный диван. И здесь окно плотно закрывали такие же вишневые гардины. Только было светлей, чем в спальне.

На диване сидел высокий жилистый бородач в форме казачьего полковника.

– Прошу познакомиться, – сказал Лавр Петрович, – Матвей…

– Ионыч, дурья твоя башка! – произнес хрипло полковник, не вставая.

– Матвей Ионыч! – подхватился Печенькин. – А это, разрешите представить – Михаил Антонович Грюбер.

– Прости, что не встаю, – сказал полковник. – Целый день мотался по Москве по военным делам. Я ведь тут всего на три дня – потом обратно на Балканы.

Грюбер пожал плечами и подошел к столу.

– Как мы сядем? – спросил он Печенькина.

– Как угодно-с, – ответил тот. – Я вот здесь, а вы – как хотите.

Полковник Грюберу не понравился – несмотря на слова об усталости, от него за версту несло перегаром и еще каким-то тревожным запахом, которого он никак не мог понять. Михаил Антонович до последнего момента был совершенно уверен в своей победе, но теперь, глядя на этого долдона в форме, вдруг подумал – а что если тот не удовлетворится проигрышем и попытается силой отобрать главный приз? Грюберу не нравилось, что полковник наблюдает за ним – открыто и бесцеремонно, как будто оценивая.

– Я хочу выпить, – сказал Михаил Антонович, снимая пальто.

Печенькин тут же подскочил, принял котелок, пальто и шарф.

– Подадим, как все соберутся, – сказал он, подмигивая Грюберу.

– Почему не сейчас? – недовольно спросил тот, усаживаясь на стул специально спиной к полковнику и кладя ногу на ногу.

– Сами увидите-с, почему, – бросил заговорщицки Лавр Петрович, унося вещи из комнаты.

Полковник с Грюбером остались одни в комнате.

– По какой части служишь? – спросил казак.

– По преподавательской… служил, – ответил Михаил Антонович.

Полковник хмыкнул, но ничего более не сказал. В коридоре послышались голоса. Первым вошел барон Владимир Фогель – высокий, с тонким птичьим носом и густыми бровями. Его подбородок прятался в высоком воротнике. Все это делало барона похожим на цаплю. Следом за бароном вошел и Печенькин.

– А! – сказал Фогель останавливаясь и пристально глядя на Грюбера. – Вы здесь.

– И вы здесь, – ответил Михаил Антонович, знавший барона по клубу, но шапочно.

Фогель медленно разделся, не отрывая взгляда от Грюбера. Михаил Антонович отвел глаза и пожал плечами.

– Что это вы так на меня глядите? – спросил он небрежно.

Фогель подошел к столу и хотел сесть напротив Грюбера, но тут подскочил Печенькин и отодвинул соседний стул.

– Прошу вас! Вот и местечко! Садимся, господа, сейчас подадут напитки! Напитки, господа!

Полковник неожиданно резво поднялся с дивана и подсел к столу. Стул напротив Грюбера оставался свободным – сюда должен был сесть Печенькин в роли банкомета.

Лавр Петрович снова вышел из комнаты. Фогель продолжал сверлить взглядом Михаила Антоновича.

– Что? – не выдержал тот.

– Ничего, – ответил тихо барон. – Рассматриваю вас. Раньше видел только мельком, а вот теперь судьба свела. Занятная штука – судьба. Вы не находите!

Грюбер подумал о своем и кивнул.

Тут вернулся Печенькин, замер у двери, а в проем вошла молоденькая девушка с подносом в руках. На подносе стояло несколько бутылок и бокалы, но Грюбер даже не обратил на них внимания.

У нее было круглое детское личико, пухлые, как будто искусанные губы. Глаза она опустила, но только подчеркнула тем самым светлые пушистые ресницы. Волосы цвета пшеничного золота были заплетены в две косы и уложены, как у немецких крестьянок. Да и одета она была под стать – как буколическая пастушка из оперы. Тонкая, с небольшой, но высокой грудью, подхваченной лифом, она стояла в дверях, как будто не решаясь войти.

– Верочка, ну что же ты! – громко сказал Лавр Петрович. – Господа ждут! Входи, поставь на стол. Вон туда! – Он указал на край стола, где сидел Грюбер.

Девушка повиновалась. Держа тяжелый поднос тонкими руками с длинными худенькими пальчиками, она подошла совсем близко к Грюберу и наклонилась над столом. Он почувствовал свежий запах душистого мыла с тонким оттенком нежной девичьей кожи. Михаил Антонович как завороженный глядел на шею и маленькое ухо девочки, оказавшиеся прямо перед его глазами. Голос Печенькина он воспринимал так, будто тот сидел за сто верст от него.

– Вы вчера пили кюммель, Михаил Антонович! Не желаете ли сейчас?

И тут девушка повернула свое лицо к Грюберу и посмотрела на него испуганным взглядом. «Да! – взорвалось у него в голове. – Да, я хочу! Я хочу! Я хочу видеть эти широко раскрытые серые глаза прямо перед моими! Я хочу эти волосы, растрепанные по подушке! Я хочу эти губы, которые еще никого не целовали… кроме… кроме младшей сестры!»

Грюбер, не помня себя, схватил девушку за руку, заставив ее от внезапной боли открыть рот и дернуться.

– Кюммеля, – прохрипел он.

– Ну, господин хороший, пустите девчонку-то! – услышал он бас полковника. – Разольет же!

Но Вера сама вдруг с силой вырвала руку и отошла. Грюбер не отрываясь смотрел, как она разливает из разных бутылок напитки для казака и барона. Печенькин пить отказался – он уже с треском распечатывал вторую колоду карт.

– Нуте-с, – сказал Лавр Петрович, – начнем благословясь! Пожалуй, по красненькой?

Игроки положили на стол каждый по десятирублевой банкноте.

Печенькин сдал по пять карт игрокам, отложил колоду и положил перед собой на стол вторую из распечатанных.

– Сносим фоски.

Игроки просмотрели свои карты, и каждый откинул по четыре из пяти, оставив себе только одну. После этого Лавр Петрович стал раскладывать карты из второй колоды в две стопки.

– Моя! – вдруг рыкнул полковник и выбросил на стол даму червей. Точно такая же только что легла в правую стопку карт банкомета.

– Первый фарт! – уважительно сказал Печенькин.

Казак сгреб жилистой ладонью три червонца, одну бумажку выбросил на середину стола и поманил пальцем девушку, стоявшую в углу у дивана.

– Ну-ка, красавица, поди сюда!

Вера подошла.

– Видишь, ты мне удачу принесла. Ну-ка! Поцелуй меня, чтобы и дальше везло!

Михаил Антонович с возмущением увидел, как девушка покорно наклонилась к бороде казака и легонько прикоснулась к ней губами. И в ту же минуту она бросила на Грюбера короткий и, как ему показалось, насмешливый взгляд.

Печенькин снова сдавал карты. Грюбер посмотрел на большие пальцы его рук, ожидая условленного сигнала, но потом вспомнил, что первые две партии они договорились проиграть. Поэтому он скидывал свои лишние карты, даже не глядя в них. Второй банк ушел Фогелю. Фогель не сказал ни слова, оставив в банке два билета.

– Ставки подняты, – произнес Лавр Петрович и подмигнул Грюберу – настала очередь первой выигрышной партии. Раздав карты, он поджал палец правой руки. Михаил Антонович вдруг сообразил, что не помнит, на какую из карт надо ставить – на верхнюю из розданных или на нижнюю. Он взял карты, раскрыл их и наугад поставил на верхнюю. Это была семерка крестей. Грюбер вдруг ощутил панику – а вдруг он перепутал? Вдруг надо было скидывать все, кроме нижней? Сейчас он запутает и себя, и Печенькина… Он посмотрел на Веру, которая снова стояла у дивана. Она взглянула в ответ и… облизнула крохотным розовым язычком верхнюю губу. «Нервничает? Наверное, Печенькин сказал ей», – лихорадочно подумал Грюбер.

Семерка крестей выпала справа.

– Ваш выигрыш, Михаил Антонович, – сказал Печенкин, широко улыбаясь. Потом он взял лафитник, стоявший у сброшенных карт и поднял его.

– С почином!

Грюбер посмотрел вокруг себя и увидел рюмку с темным ароматным кюммелем. Взяв ее, он поднес к губам и выпил разом – как водку. Горький тминный вкус обжег нёбо.

Михаил Антонович краем глаза заметил какое-то движение Фогеля. Повернувшись, он увидел, что барон прижимает платок к губам.

– Мерзкий запах, – сказал Фогель, – как будто крыса сдохла.

Грюбер посмотрел ему прямо в глаза и засмеялся.

– Нет, барон, пока не сдохла!

В этот момент он понял, что Фогель отчего-то ненавидит его. Почти той же ненавистью, которой он ненавидел всех окружающих. И этого суслика-переростка Печенькина. И этого казачину. И самого Фогеля. И даже эту девушку Веру. Он не задумываясь использует ее как гулящую девку. Безусловно, его к ней тянет. Но это даже не страсть, а плотское желание. Он не любви ее хочет, а страха. Чтобы она тряслась, обслуживая его, как рабыня господина! Уж больно дерзко она вырвалась из его руки.

Грюбер снова взглянул на Веру, но теперь яростно. Казалось, что она почувствовала это и прижалась спиной к стене.

– Давайте уж играть! – крикнул полковник, распуская ремень. – Эдак мы и до утра не кончим.

Печенькин снова раздал карты. Грюбер взял свои, развернул и вдруг понял, что плохо различает масти. Что-то с глазами… Он поднял карты выше, но тут пальцы у него разжались и карты упали на стол. Четыре лежали рубашками вниз, а перевернулась только пятая – туз пик. Грюбер уронил руки на столешницу, пытаясь удержаться на стуле. Печенькин же как ни в чем не бывало раскидывал колоду по стопкам.

– Туз пик выиграл! – объявил он и посмотрел на Грюбера. Тот часто моргал и дышал открытым ртом. На лбу у Михаила Антоновича выступили капли холодного пота.

– Михаил Антонович! – громко сказал банкомет. – Что-то вы выглядите неважно! Вам надо прилечь. Давайте-ка мы вас отведем в соседнюю комнату! Там есть кровать. Ну-ка, Верушка, помоги мне!

Он встал, обошел казака и, наклонившись, положил руку Грюбера себе на плечо. Вера сделала то же самое с левой стороны.

– Господа, – призвал Лавр Петрович, – ну, помогите же нам! Тяжело же!

Полковник поднялся со стула, подошел сзади и, обхватив Михаила Антоновича за грудь, поднял.

Так втроем они потащили Грюбера в спальню, где уложили прямо в одежде на кровать. Михаил Антонович почти не понимал, что с ним происходит. Ему казалось, что все так и надо, что вот теперь лишние уйдут, а с ним останется только Вера, и тогда… Он попытался снова схватить ее за руку, но пальцы не слушались. Вера первой вышла из комнаты. За ней – полковник. Печенькин на минуту задержался у кровати. Он стоял у изголовья, опершись на него, и смотрел на Грюбера с легкой улыбкой.

– Что… – пролепетал Михаил Антонович непослушными губами.

– Удобно ли вам, Михаил Антонович? – спросил Печенькин. – Может, подушечку подложить?

Он наклонился и слегка щелкнул Грюбера по потному лбу. Потом, вытерев палец о лацкан пиджака Михаила Антоновича, вышел, не закрыв дверь.

Михаил Антонович лежал на кровати, прямо в ботинках, уставившись в мелованный потолок с грязным желтым пятном посредине. Мысли его сделались как патока – такие же тягучие и приторные. Но где-то в глубине сознания пойманным воробьем билась тревога. Что? Что происходит? Может быть, болезнь наконец убила его?

Но пробиться сквозь патоку эта тревога уже не могла, превращалась в засахарившийся наплыв – не все ли равно?

Он не заметил, как в спальню вошли двое.

– Готов? – спросил один из них – высокий и кудлатый мужчина в черной шинели судебного следователя. Он был плохо выбрит. Из-под набрякших век его остро глядели светло-голубые глаза.

Барон Фогель ничего не ответил. Он стоял прямо около кровати, и, не отрываясь, смотрел в лицо Грюберу. Потом вытащил из жилетного кармана медальон на золотой цепочке, щелкнул крышкой и поднес к неподвижным глазам Михаила Антоновича небольшую фотографию белокурой девочки.

– Узнаете? – спросил Фогель.

Грюбер продолжал смотреть в потолок.

– Сейчас мы его слегка встряхнем, – сказал следователь, зашел с другой стороны кровати и вонзил большой палец под ключицу Михаила Антоновича. Боль была такой пронизывающей, что даже засахаренный мозг отреагировал. Грюбер широко открыл глаза и вскрикнул. Фогель снова быстро поднес медальон.

– Узнаете или нет? – крикнул он.

Михаил Антонович быстро взглянул на фотографию.

– Узнаю, – пробормотал он непослушным языком.

Фогель щелкнул медальоном и спрятал его обратно в жилетный карман.

– Зачем? – спросил он с яростью.

– Это… Это не я… – Грюбер попытался вжаться поглубже в подушку. – Это не я…

– Да хватит уже отпираться, – сказал человек в черной шинели. Он повернулся к барону. – Достаточно. Вы увидели то, что хотели. Теперь вам надо уходить. Этот человек скоро умрет. И как только он это сделает, я буду находиться тут как официальное лицо. Я приглашу полицию, обследую место происшествия и вынесу вердикт – самоубийство.

Фогель медленно протянул руку.

– Спасибо, Иван Федорович.

Следователь принял руку и пожал ее.

– Надеюсь, вы помните.

– Да, – ответил Фогель. – Конечно. Никому. Никогда.

Он снова наклонился над Грюбером. Внимательно осмотрел его лицо.

– Я доволен, что вижу вас таким, – сказал Фогель. – Это не вернет мне дочь, но… Впрочем…

Не договорив, он выпрямился и быстро ушел из комнаты.

Следователь подошел к двери.

– Мирон! – крикнул он. – Веди их сюда!

Вернувшись к Михаилу Антоновичу, человек в черной шинели достал небольшой пузырек, откупорил затычку и, прищурясь, отмерил три капли прямо в открытый рот лежащего. Грюбер вдруг почувствовал, что дышать стало легче. И сознание больше не похоже на патоку. Он все еще не мог пошевелиться, однако на смену панике вдруг пришла бешеная надежда. Михаил Антонович не совсем понимал, что с ним происходит. Конечно, его отравили там, за столом… И Фогель – оказывается, он был отцом той девочки, что нашли в Проточном… Но значит, что и Вера – его дочь? Однако, что там говорил Печенькин? Разве он может быть их отцом?

В комнату вошел казачий полковник, Лавр Петрович. А за его спиной Грюбер увидел золотистую головку Веры.

– Это… противоядие? – спросил Михаил Антонович у человека в шинели.

Тот кивнул.

– Скорее! Дайте еще! Я могу умереть.

Человек в черной шинели ничего не ответил. Он спрятал пузырек в карман и, не обращая внимания на Грюбера, подошел к полковнику.

– Надеюсь, я не переусердствовал. Доктор Зиновьев сказал, что трех капель достаточно. Но ты, Мирон, все же последи, вдруг наш гость окажется более прытким, чем надо.

– Я вас узнал, – послышалось от кровати. – Вы – судебный следователь Скопин. Вы приходили ко мне…

Иван Федорович Скопин, все так же не реагируя больше на Грюбера, поманил к себе Веру. Та подошла, скромно опустив глаза.

– Ну, что, – сказал ей Скопин. – Актриса из тебя – хоть сейчас в театр! Молодец, на! – Он протянул ей несколько банкнот.

Вера взяла деньги, засунула их себе в лиф.

– Платье оставишь? – спросила она неожиданно низким и хриплым голосом.

– Платье нельзя, – строго ответил Скопин. – Платье надо вернуть.

– Ну, ты и жид, – ответила Вера.

– Иди, переодевайся в свое, – приказал следователь. – Если увижу, что ты стырила платье – все твоей мамке расскажу.

– Да срать я хотела и на тебя и на твое платье! – обиженно крикнула Вера, гордо развернулась и ушла.

– Так, теперь ты, – обратился Скопин к Печенькину.

– Тоже денег дадите? – осклабился тот. – Я не прочь.

– Ты и так сегодня хорошо заработал, – сказал Иван Федорович. – Ведь весь банк себе в карман сунул. Думаешь, я не заметил?

– Да ладно! – обиделся банкомет. – Обыскивать, что ли, будете?

– Не буду, заработал, – ответил Скопин. – Иди уж. Но только в моей части не появляйся более. Даю тебе сроку час. Скажи спасибо, что в участок не сдал тебя – квартальному Михееву. Тот помнит, как ты его, пьяного, обобрал под Рождество.

– Премного благодарен за вашу доброту-с, – поклонился Печенькин. Он повернулся к Грюберу и подмигнул.

– И вы прощайте, Михаил Антонович. Уж как у нас, шулеров, жизнь короткая, но у вас будет еще короче нашего!

Ушел и Лавр Петрович.

Скопин спросил полковника.

– Ну, как? Не балует?

– Нет, Иван Федорович! Лежит смирненько. Разрешите и мне пойти переодеться. А то неудобно я себя в этом мундире чувствую. Не по чину.

– Не по чину, – сварливо пробормотал Скопин. – Ну иди! Только будь неподалеку, вдруг понадобишься!

После того как казак ушел, Скопин сел на край кровати и с минуту молча смотрел на Грюбера.

– Вы ведь не знали, что это дочка Фогеля, – наконец сказал Скопин. – А это действительно была его дочь. Незаконнорожденная, потому и под другой фамилией.

– Лапшина, – прошептал Грюбер.

– Ирина Лапшина, – кивнул Иван Федорович. – Ваша ученица. Вы ведь, пока не подали в отставку, преподавали в ее классе географию.

Грюбер сглотнул.

– Все не так, – сказал он хриплым голосом. – Я уже рассказывал вам тогда, в августе, кажется.

Скопин достал из кармана шинели короткую черную трубочку.

– Да, рассказывали. Я все помню. Вы говорили, Михаил Антонович, что заметили группу мальчишек, которые шли с вашей бывшей ученицей в сторону Проточного переулка. И вам показалось, будто девочка сопротивляется, не хочет с ними идти.

– У меня онемели руки, – произнес Грюбер плаксиво. – Дайте скорее противоядие!

В спальню вошел Мирон, переодевшийся в вязаный свитер и простые серые штаны, заправленные в сапоги. Он привалился плечом к стене и стал слушать.

– Потом вы указали, что мальчики свернули в сторону берега, но вы потеряли их из виду, потому что вас отвлекли.

– Старуха, – сказал Грюбер. – Нищенка. Вцепилась в меня как клещ.

– Так, – кивнул Скопин, вынимая из другого кармана простой серый кисет и набивая трубку табаком. – Именно так. Отвязавшись от старухи, вы побежали на берег искать компанию мальчишек. И обнаружили их по звукам борьбы и крикам девочки.

Грюбер слабо мотнул головой.

– Она не кричала. Они зажали ей рот. Она могла только мычать.

Скопин похлопал себя по карманам в поисках спичек, а потом посмотрел на Мирона, своего старого денщика, который после выхода Ивана Федоровича в отставку из полка, остался при нем в качестве то ли слуги, то ли охранника, а то ли и воспитателя.

Мирон протянул Скопину коробок.

– Так-так, – произнес следователь, закуривая.

– Мне трудно дышать, – сказал Грюбер.

Скопин не торопясь, вынул из кармана пузырек и влил несколько капель ему в рот.

– Все зависит от вас, господин учитель, – сказал Иван Федорович.

– Я закричал, бросился на мальчишек и разогнал их. Но девочка…

– Уже была мертва, – закончил за него Скопин.

– Да, – произнес Михаил Антонович окрепшим голосом. Тело ему все еще не повиновалось, но мыслить и говорить он стал четче. – Я побежал за будочником, но потом решил, что долго… Вернулся… Но девочки уже не было. Вероятно, мальчишки вернулись и столкнули ее в воду. Чтобы скрыть.

– Вы считаете, они с самого начала хотели ее убить? – уточнил Скопин, выпуская клуб дыма.

– Думаю, это все случайно. Они хотели с ней… как это сказать… позабавиться.

– Изнасиловать. Втроем, – сказал следователь.

– Да. Наверное. Я не вру. Дайте еще ваших капель. Я все сказал.

Скопин кивнул. Мирон сделал шаг и протянул следователю какой-то мелкий предмет.

– Фогель просил передать, когда уходил.

Иван Федорович взял из его ладони медальон с портретом девочки.

– А, спасибо. Я забыл ему напомнить, но главное, что он сам не забыл. Это важно.

Он посмотрел на фотографию в медальоне, а потом снова повернулся к Грюберу.

– Тут ей, наверное, лет восемь-десять. А когда она погибла, было…

– Двенадцать, – автоматически прошептал Михаил Антонович, лихорадочно обдумывая, что он теперь должен говорить, чтобы Скопин поверил ему – снова поверил, как тогда, когда пришел в квартиру и устроил свой допрос. Задавал ли он те же вопросы? И те ли же ответы давал сам Грюбер? Это было очень важно – ведь если в его ответах тогда и сейчас оказалось хоть малейшее расхождение… Но, нет! Михаил Антонович помнил свои ответы, потому что долго их обдумывал.

Скопин положил открытый медальон рядом с подушкой, на которой лежала голова Грюбера. Тот покосился, но шея не поворачивалась. Он смог увидеть только самый краешек блестящей крышки.

– Теперь, Михаил Антонович, давайте начнем говорить правду, – сказал Скопин тихо и снова затянулся своей черной трубочкой.

– Правду? – спросил Грюбер, но тут дым попал ему в горло и он закашлялся. Кашлял долго, не мог остановиться. Все это время следователь сидел на кровати и внимательно смотрел на него поверх своей трубки.

– Дайте воды! – прохрипел бывший учитель. – И прекратите курить.

– Правду, – не шелохнувшись сказал Скопин и покачал в воздухе пузырьком с противоядием. – Иначе вот этого вы не получите.

– Но я и так сказал вам уже все! – просипел Грюбер.

– Видите ли. – Скопин прищурился. – Я опросил всех жителей «Волчатника», которые в тот момент находились в доме. Всех. Честно говоря, они не очень любят судейских. Совсем нет! Впрочем, если к ним найти подход… Если просто послушать про их горести…

– Ага, – сказал Мирон Скопину, не обращая внимания на Грюбера, как будто они со следователем находились в комнате одни. – Ты, Иван Федорыч, балуешь их. Мы ж по праздникам из всех этих крепостей и не вылезаем. А уж про подарки ребятишкам на Рождество я и не говорю! Сколько деньжищ на пряники угрохали!

– Но видишь, Мирон, – ответил ему Скопин, – не зря же! Так вот. – Он снова повернулся к тяжело дышащему Михаилу Антоновичу. – Я точно знаю, что в тот вечер вы не шли за компанией мальчишек. Вы их просто не могли видеть из полуподвального «нумера», где разговаривали с беглым каторжником Веревкиным по кличке Дубило, предлагая ему убить вашу супругу Ольгу Викторовну за пятьсот рублей. Веревкин, не будь дурак, тянул с вас полную тысячу. И сговорились вы за шестьсот пятьдесят.

– Ложь! – попытался крикнуть Грюбер. – Что вы говорите – ложь!

– Нет, – покачал головой Скопин, – это правда. Солгали мне вы! И тогда, когда я вас допрашивал, и сейчас. А потому…

Он убрал пузырек в карман.

– Что со мной теперь… будет? – со страхом спросил Грюбер.

– Не знаю, – ответил Скопин, вставая. – Мы уйдем и оставим вас в этом доме. Кстати, тут по коридору дальше – воровская «малина». По моей просьбе хозяева до полуночи ушли. Но скоро они вернутся. А вы хорошо одеты… Но и оставлять вас тут валяться, как свидетеля, им будет, я думаю, не с руки. Всего вам доброго, Михаил Антонович.

Он шагнул к двери.

– Стойте! – отчаянно прохрипел Грюбер. – Стойте! Вернитесь! Я буду говорить!

Скопин посмотрел на него через плечо, а потом вернулся и сел обратно на край кровати с невозмутимым видом.

– Дайте мне еще немного капель, – попросил Михаил Антонович.

– Вы пока их не заслужили. Слушаю вас.

Грюбер сморщил лицо, как будто собирался заплакать – он и впрямь был на грани этого. В детстве Михаил Антонович пользовался этим отличным средством, чтобы укрощать маменьку или отвлекать взрослых от их переживаний, перетягивая внимание к себе. Но вряд ли Скопин и этот его казак…

– Я болен, – сказал Грюбер. – Мне осталось жить совсем немного. Год или даже меньше.

– Да, – кивнул Скопин. – Я это знаю.

– Знаете?

– Конечно. Я собирал о вас сведения где только мог.

Грюбер внутренне сжался – что еще знает о нем этот следователь? Что знает такого, чего не должен знать? И как с ним разговаривать?

– Поверьте, – сказал он наконец, – это болезнь сделала меня таким… таким нервным. Я не смог больше служить в школе – дети страшно раздражали меня. Я ушел из школы… Мы жили некоторое время на приданое жены. Но потом и жена начала бесить своими вопросами и истериками… Невыносимо! Мне требовался покой и тишина! А она все время мне мешала…

– Она просто хотела быть рядом с мужем, – предположил Скопин. – Они обычно так себя и ведут.

– Вы женаты? – спросил Грюбер.

– Нет.

– Тогда вы не знаете… Не важно. Однажды я понял, что больше не могу выносить ее. Что ее постоянное жужжание доводит меня до бешенства! Мне и так осталось жить совсем недолго, но я не хотел проводить остаток дней в мучении! Я долго обдумывал, я подошел к этому вопросу как к самому главному в жизни! Несколько дней взвешивал «за» и «против». И решил отказаться от преступления. Знаете, все это время она была удивительно тихой и ласковой, как больная собака, которая чувствует, что хозяин хочет ее удавить… Пока однажды мы с ней не поссорились снова. В тот же вечер я пошел в «Волчатник».

– Почему туда? – спросил Скопин.

– В газетах писали, что там селятся самые отчаянные головы.

– А! – сказал Иван Федорович. – В газетах…

– Поначалу меня там чуть не ограбили. Хотели избить и раздеть. Но потом послушали и отвели к Дубиле, сказав, что он – каторжник в бегах. И что ему нужны деньги. Мы торговались… как на рынке. Это было так странно! Я торговался за смерть собственной жены! И даже увлекся этим процессом…

– Так, – сказал Скопин, – потом вы ушли.

– Да. Я вышел на улицу разгоряченный и решил пройти к берегу, чтобы немного остудить голову.

– Не лучшее местечко для прогулок, – пробасил от стены казак.

– Мне было все равно. Я шел мимо кустов и вдруг услышал возню и сдавленное мычание… Остальное вы знаете. Я рассказал вам все. Но я – не преступник. Я – несчастный больной человек! Да, я хотел убить свою жену и даже заплатил за это. Но убийства не было! Сегодня Оля уехала к маме. Я не убийца! За что вы меня так мучаете, господин следователь?

Михаил Антонович смотрел на Скопина красными влажными глазами и хлюпал носом.

Иван Федорович задумчиво вытащил из кармана пузырек.

– Знаете, – сказал он. – В вашем предыдущем рассказе было одно вполне справедливое замечание. Помните, вы предположили, что мальчишки не убежали далеко и потом вернулись, чтобы сбросить тело девочки в реку?

– Да.

– Я нашел и этих ребят. Они, кстати, не из «Волчатника», а из Аржановской крепости. Знаете, они действительно пришли с девочкой на берег. Но они не насиловали ее.

– Откуда вы знаете? – оторопел Грюбер. – Это они вам сказали? Вы поверили этой шпане?

– Один из мальчиков – сводный брат Иры. Их общая мать служила у Фогеля при кухне, помощницей повара. Девочку, когда она подросла, барон отдал в пансионат. А вот мальчик был не от него, поэтому он остался с матерью, которую рассчитали. Мать умерла от простуды, и ребенок остался сам по себе. Ира жалела его. Согласитесь – несправедливо, когда ты живешь пусть скромно, но в хорошем месте, а твой родной брат – в нищете, на улице… Она встречалась с ним, давала деньги, которые получала от барона, учила читать и писать. А еще двое ребят – это его друзья. Я их тоже знаю. Подмастерья у сапожника. Просто дети… Так что не было никакого изнасилования. Они могли играть, возиться на берегу – и только.

Грюбер молчал, глядя в потолок.

– И уж конечно, девочка не была мертва, когда вы прогнали мальчишек. Они побежали в Аржановку за помощью, но долго не могли найти своих старших дружков, которые бы справились с таким мужчиной, как вы. А вот когда они вернулись, девочки на берегу уже не было.

Скопин встал, заложил руки за спину и сгорбился, глядя на лицо Грюбера.

– Сначала я предположил, что вы изнасиловали и убили девочку. Убили, чтобы она на вас не донесла. Но наш полицейский врач сказал, что не нашел никаких следов полового насилия. Синяки – да, много. Но и только. Тогда я попытался понять, зачем вы убили ребенка? Что такого она сказала или сделала вам? Отчего вы… озверели? Отчего вы превратились в чудовище?

Следователь нагнулся к самому лицу молчавшего Грюбера.

– Ведь это был ребенок! – вдруг крикнул Скопин. – Ребенок! Неужели вас не остановило это? Вы же учитель, Грюбер!

Михаил Антонович скосил глаза на Скопина.

– Отодвиньтесь подальше, – сказал он устало. – У вас изо рта очень плохо пахнет. Невыносимо.

Скопин размахнулся, как будто хотел ударить лежащего по лицу, но тут казак сделал шаг вперед и перехватил его руку.

– Не надо, – сказал Мирон. – Сам подумай. Не надо.

Скопин вырвал у него руку и сунул ее в карман.

– Я долго думал о вашем мотиве, Грюбер, – сказал он. – А потом снова поговорил с вашим врачом. И еще с одним. А потом еще и с другим. Они объяснили мне. При вашей болезни наступает половое бессилие. Я уверен, что вы собирались изнасиловать девочку. Избили ее и попытались принудить к половому акту. Но сами не смогли. И это привело вас в ярость. Дело в том, что врач, делавший вскрытие, определил – жертва… девочка умерла от утопления. То есть она была еще жива, когда вы подтащили ее к реке. Это вы утопили девочку. Наверное, держали голову, пока она не захлебнулась. Так ведь?

– Я требую, чтобы меня судили, – ответил Грюбер бесцветным голосом, – вы ведь судебный следователь? Я хочу сознаться в преступлении. Пусть меня судят. Но я не хочу умирать здесь, в этой комнате! Мне все равно не долго сидеть в тюрьме, да и на каторгу я уже не попаду – болезнь убьет меня прежде. Но оставшиеся дни… Дайте мне противоядие и арестуйте, черт возьми!

Скопин слушал его, склонив голову.

– Знаете, Грюбер, – сказал он наконец. – Знаете, что я выяснил, разговаривая с врачами? Они утверждают, что ваш доктор поставил неправильный диагноз. Вы вовсе не смертельно больны. Это не третья запущенная стадия сифилиса, а только вторая, но с осложнениями. И вас еще можно вылечить. Я дам вам противоядие, а потом вы попадете в тюремную больницу. Так что каторга вам будет обеспечена.

Грюбер ответил ему не верящим взглядом.

– Это… точно?

Скопин открыл пузырек.

– Откройте рот.

Когда Михаил Антонович выполнил приказание, следователь щедро впрыснул ему на язык из пробирки. Грюбер молниеносно проглотил горькую жидкость.

– Подействует минут через десять, – сказал Скопин и снова сел на край кровати. – Кстати, у вас есть шанс не попасть на каторгу.

– Какой?

Скопин тяжело вздохнул.

– Мой главный свидетель… Веревкин, которого вы уговаривали убить вашу жену… через неделю после нашего с ним разговора его зарезали в драке. А без него… Мальчики могут рассказать только, что вы их прогнали. А больше они вас не видели.

– То есть, – с внезапным торжеством сказал Грюбер, – то есть у вас нет против меня ничего?

Скопин уныло кивнул.

– Так какого черта? – крикнул Михаил Антонович. – Какого черта, Скопин? Я немедленно ухожу! И только посмейте меня задержать! У вас на меня ничего нет! Вы поняли? Я еще напишу жалобу прокурору, что вы хотели меня отравить, пытали меня, унизили мое достоинство! Вы еще у меня попляшете!

– Да, кстати, – вдруг сказал Скопин и полез в карман. Он там некоторое время шарил, а потом вынул еще один пузырек. – Я, кажется, ошибся! Мирон! Вот же противоядие! Вот и наклейка на пробке!

Он повернулся к похолодевшему Грюберу.

– А чем же я вас тогда сейчас напоил?

– Чем? – проблеял Михаил Антонович.

– Неужели ядом? – удивился Скопин. – Какая незадача!

Он встал и повернулся к Мирону.

– Принеси пальто этого господина.

Казак вышел.

Михаил Антонович с ужасом чувствовал, как у него снова отнимаются ноги, как холодеют руки и опять накатывает паточная слабость в голове. Как потолок становится мутным и серым.

– Как вы… – Дальше он не мог произнести ни слова.

Мирон принес пальто Грюбера. Скопин достал из его внутреннего кармана фляжку Михаила Антоновича, отвинтил крышку и аккуратно влил туда остатки яда из пузырька.

– Вот так, – сказал он будничным голосом. – Понимаете ли, Грюбер, моя работа – собирать улики. Я предоставляю их суду – и уже суд решает, виновен подозреваемый или нет. Но у вас такой случай… Я точно знаю, что вы виновны. Да вы и сами подтвердили свою виновность. Но у меня нет ни надежных улик, ни надежных свидетелей. Вас не может приговорить никто. Но вы сами можете вынести себе приговор. Мирон, принеси теперь мешок.

– Ага, – сказал казак и снова вышел.

«Какой мешок?» – подумал в панике Грюбер, хотел спросить об этом вслух, но язык его уже не двигался во рту.

Скопин зашел с другой стороны кровати и вложил открытую фляжку в безвольную руку Михаила Антоновича, пролив немного отравленного коньяка на простыню.

– Итак, вчера от вас ушла жена. Вы можете как-то объяснить, почему вдруг? Ладно, я вам объясню. Когда Печенькин в клубе предлагал вам сыграть на невинность девушки, я нанес визит вашей супруге и рассказал, как вы пытались ее убить и нанять для этого человека. Но это так – между нами. Видите ли, после того как вы умрете, ваше тело будет обнаружено. Вызовут полицию. Полиция позовет меня, как судебного следователя. Я изучу все обстоятельства и изложу ход своих мыслей. Во-первых, от покойного ушла жена, что, несомненно, стало для него серьезным шоком. Во-вторых, покойный поехал на квартиру, которую снимал последние два месяца. Да-да, не удивляйтесь – я снял эту квартиру на ваше имя два месяца назад как ваш поверенный. Никакого экспромта! Но продолжим – покойный поехал на свою тайную квартиру. И вот мы видим, что он лежит на кровати – мертвый. В одной руке у него – фляжка с остатками отравленного коньяка. Рядом с подушкой – медальон с фотографией девочки, найденной мертвой летом этого года. Убийство до сих пор считается нераскрытым. А во внешнем кармане пиджака мы находим вот эту записку без подписи.

Скопин вынул из кармана небольшой листок бумаги и прочитал:

– «Мне все известно. Сдайся полиции или будешь разоблачен».

Вернулся Мирон с мешком, набитым тряпками.

Скопин нагнулся над Грюбером и пристально посмотрел ему в стекленеющие глаза.

– Вы еще живы? Надеюсь, что так. Уже само по себе это сочетание – записка, медальон и яд дают нам основание считать, что покойный боялся разоблачения в гнусном насилии над ребенком. И предпочел покончить с собой, чтобы не пойти под суд. Но даже это слишком хорошо для вас, Михаил Антонович! Поэтому мы немного дорисуем ужасную картину. Мирон!

Казак развязал мешок и спросил:

– Куда?

– Да хоть вон туда. – Иван Федорович указал на угол справа от окна.

Казак подошел к указанному месту и вывалил из мешка на пол ворох старой детской одежды.

– Думаю, это, – Скопин указал на кучу одежды, – приведет криминальных репортеров в исступление. У меня действительно нет больше возможности отдать вас под суд – вы бы вывернулись. Поэтому я рассказал о своем расследовании барону Фогелю и пригласил его участвовать в казни. Я собрал команду. Все это время я находился неподалеку – в гардеробной комнате и слышал через стену каждое слово. Понимаете, Грюбер, у меня несколько обостренное чувство справедливости. Я считаю, что каждый преступник должен не просто получить наказание по суду – желательно, чтобы наказание это было соразмерно преступлению. Вы, учитель, заставили ребенка, который вам доверял, страдать. Вы стали для него диким и безжалостным хищником. И вы, в конце концов, убили этого ребенка. Теперь страдаете вы. И теперь вы умрете. Но и после смерти ваше имя надолго станет синонимом жестокости и извращенности. Может быть, ваш пример отпугнет других хищников. Заставит их бояться. Намекнет, что у любого преступления может быть свидетель. Кстати, так оно обычно и бывает. Слышите, Грюбер? Грюбер?

Скопин приложил руку к груди лежавшего перед ним человека, потом распрямился и сказал Мирону:

– Все.

– Жаль медальон, – пробасил казак, – нехорошо. Как будто снова оставляешь девчонку с таким зверем вместе.

– Ничего, – ответил Иван Федорович. – Я потом передам его отцу девочки. Пошли, мне надо сегодня выпить.

Анна и Сергей Литвиновы

Святочный яд

Сколько же нынче развелось детективов! Шагу не ступишь, чтоб в него не вляпаться. Телевизор включаешь – а там криминал, книгу откроешь – следствие, в газете – происшествия, в журнале – из зала суда…

Иное дело прошлые времена! Преступлений случалось мало – да и немудрено. Ведь в ту пору честь значила больше богатства, клятву держали ценой собственной жизни, а удар исподтишка столь же тяжело было представить, как и железных птиц, сбрасывающих бомбы на мирные селения…

А если уж убийство и происходило, молва о нем еще долго передавалась из уст в уста и становилась легендой, семейным преданием – как и сия история, что поведала нам наша бабушка, а ей, в свою очередь, рассказала прабабушка.

Ужасное происшествие случилось в снежную, холодную зиму, в самом начале 1840 года, второго января, аккурат на Святки.

В посеребренный январский вечер к крыльцу усадьбы графа Павла Ивановича О-ского подкатили две изукрашенные тройки. Из них вывалилась развеселая компания: шубы, маски, тулупы навыворот, насурмленные или пачканные сажей лица. Раскрасневшиеся мужчины с заиндевевшими усами, барышни с освеженными ледяным ветром ликами… Хохоча, группа прибывших господ, оттеснив изумленного лакея, ввалилась в дом.

Надо сказать, что Павел Иванович О-ский жил анахоретом. Отставной адмирал, наследник огромного состояния, он безвылазно, зимой и летом, проводил время в своей усадьбе Никольское, редко появляясь даже в уезде, не говоря о губернии. Москву же и столицу он и вовсе не жаловал. Злые языки утверждали: оттого, что прячет О-ский от нескромных и лукавых глаз свое главное сокровище, кое он ценил превыше миллионного состояния.

Сокровище звалось Марьей. Свежеиспеченная графиня О-ская личико имела ангельское, глазки – голубые, нрав – кроткий. Играла на клавикордах, пела божественно – как рассказывали те, кому доводилось слышать Марию Николаевну до замужества. (После свадьбы-то приемов граф не устраивал, сам на балы не езживал и визитов не делал.) Еще одним достоинством юной графини в чреде других, столь же неоспоримых, была юность. Она была моложе своего супруга едва ли не вдвое. Бесприданница Мария Николаевна, как справедливо полагало общественное мнение, вышла за Павла Ивановича ради его миллионов и связанного с ними комфорта. Однако тем немногим гостям, кто все-таки попадал в дом О-ских, отнюдь не казалось, что юная графиня, похоронившая рядом со стариком, в глуши, свою молодость и красоту, есть несчастная жертва собственной алчности. Напротив, она была с Павлом Ивановичем всегда более чем любезна. Те, кого все-таки изредка принимали у О-ских, замечали теплые взгляды, бросаемые Машенькой на своего супруга; ласковые пожатия рук и любовную интонацию, с коей говорила она в третьем лице о графе: «мой Пашенька». А сестрам своим и подругам она поведывала в задушевных разговорах, что совершенно счастлива с Павлом Ивановичем, что не променяла бы его ни на какого юного красавца, что ей с графом, даже и в деревне, никогда не бывает скучно. «Мой Пашенька столько всего знает! – с восторгом говорила она. – Он так много видел, пережил. Неведомые земли, туземные племена, чужие обычаи… Диковинные звери, неистовые бури, нападения пиратов… Знаете ли вы, к примеру, где остров Борнео? А он и там побывал, и в Африке, и даже на мысе Горн… Мой Пашенька два раза земной шар обогнул!.. А как он интересно рассказывает! Его я готова слушать бесконечно. Бывает, сядем – я с пяльцами, он с трубкой, и Павел Иванович начинает говорить, и всякий раз ведь новое – заслушаешься!.. А кроме того, – понижала юная графиня голос, – он ведь любит меня и, значит, балует. Все прихоти мои исполняет и иначе, как «душечка Мария Николаевна», не называет. На руках меня носит».

В то, что граф О-ский способен, даже и в буквальном смысле, носить супругу на руках, верилось легко. Мужчина он был статный, весьма подтянутый. Несмотря на седую, как лунь, голову, Павел Иванович нимало не походил на обрюзгшего, доживающего свой век старика. Утро он начинал при всякой погоде ванной со льдом, затем велел седлать любимого каурого и отмахивал верст десять-пятнадцать верхом. Упражнялся на рапирах, стрелял без промаха. И сам, не полагаясь на управляющих, вел хозяйство, вникая во все тонкости, отчего состояние его не только не уменьшалось, но и приумножалось.

В описанное время в доме О-ских проживали также сестры Марьи Николаевны – Елена и Ольга. Обе старше, чем Машенька, обе такие же, как она, бесприданницы. Юная графиня мечтала составить их счастье, и супруг, во всем ей потакавший, даже взялся поспешествовать сим планам – ради чего, против обыкновения, начал в последнее время выезжать в гости к соседям вместе со своим (как он говорил) выводком. А после Крещения был намечен отъезд всего семейства, первый после замужества Маши, в Москву – на ярмарку невест, как справедливо заметил поэт. Ради жены и любви к ней граф готов был даже поступиться своей тягой к уединенной жизни и вероятными муками ревности, которые, как он предчувствовал, придется ему испытать, лицезрея прехорошенькую Марью Николаевну на балах и в салонах в виду статных кавалергардов, молодых блестящих полковников и вдохновенных повес.

Слух о том, что дом О-ских приоткрылся, распространился по всей округе. Тем и воспользовались нынче незваные святочные гости. Румяные с мороза, они ввалились в огромный дом О-ских.

Явление ряженых вызвало переполох. Немедля было доложено старому графу, который как раз читал доставленный ему из Петербурга список пьесы Николая Гоголя «Ревизор» и хохотал, утирая слезы. Павел Иванович, узнав о визите, распорядился тут же одевать его, а также подавать угощение.

На короткое время незваные соседи остались в гостиной одни. Карнавальное веселье отчасти было сбито заминкой, и пятеро визитеров с интересом и некоторой опаской рассматривали убранство комнаты. А здесь было на что посмотреть. На специальном столике возвышался выполненный со всею тщательностью огромный макет шлюпа, на котором бороздил океаны отставной адмирал. Рядом помещался глобус вышиной в человеческий рост. Стены были украшены шкурами леопарда и зебры, головами бизона и антилопы. Подле размещались оскаленные индейские маски, туземные луки, стрелы, копья… На полках специально изготовленного застекленного шкапа лежали слоновьи бивни, кости, травы, стояли многочисленные сосуды – на некоторых из них рукописные облатки с черепом и перекрещенными костями строго возвещали: «ЯДЪ». Ряженые гости – а многие оказались в кунсткамере О-ских впервые – с восторгом и любопытством переходили от экспоната к экспонату.

И тут юная графинюшка, несмотря на то что одета и причесана она была по-домашнему, радостно вбежала в гостиную.

Визитеры, коих насчитывалось пятеро, оказались теми людьми, которых особенно рада была видеть Марья Николаевна. Несмотря на костюмы, в кои те были ряжены: гусара, татарчонка, дворника, медведя, венецианского дожа, – догадаться о том, кто скрывается под нарядами, труда не составило. Все гости прибыли из имения Образцово, отстоявшего на двадцать пять верст от Никольского, и представляли обитавшую там богатую и хлебосольную фамилию К-ных.

Именно там, в Образцове, в семье К-ных, провела свое детство графиня Марья (и две ее старшие сестры). Именно там нашли они кров, заботу и пищу – а порой и обиды, горести и слезы, доставляемые им старой и деспотичной бабулечкой, княгиней К-ной. С имением К-ных были связаны первые впечатления и опыты жизни Марьи Николаевны. Там учили ее чтению, французскому и музыке, там играла она в куклы и прятки, там… Ах, сколько больших и маленьких воспоминаний, радостей, вдохновений, открытий, связанных с Образцовом и его обитателями, хранила память юной графини!..

Она бросилась на шеи гусару и татарчонку – своим подругам, сестрам Соне и Наталье К-ным. Легким поклоном головы приветствовала троих молодых людей (дворника, медведя, венецианского дожа), притом щеки ее при виде мужчин (а может, лишь одного из них) вспыхнули пунцовым цветом.

Тут явился в гостиную успевший переодеться старый адмирал. При виде гостей, особенно мужской их части, лицо его на мгновение исказила гримаса неудовольствия и даже досады, однако благовоспитанность победила, и граф приветствовал соседей с истинно русским радушием.

У Павла Ивановича имелась веская причина не любить если не всех представителей семьи К-ных, то, по крайней мере, двоих из числа святочных визитеров.

Один из них, француз Лагранж, давно стал в Образцове своим человеком и воспринимался уже как член фамилии. Он был учителем княжеских дочерей: Сони и Натальи, а также их старшего брата Николая. А заодно обучал и трех сестер – бедных родственниц: Марью, Елену, Ольгу. Что заставило его прибыть в холодную Россию – никто доподлинно не знал. Романтически настроенные особы утверждали, что в пору французской революции тридцатого года он выступил против герцога Орлеанского, будущего короля Луи-Филиппа, и потому был принужден бежать из страны. Но злые языки утверждали, что причиной его бегства явилось шулерство, коим на родине промышлял француз, – однако никаких тому подтверждений не имелось, а карт Лагранж и вовсе не брал в руки. Как бы то ни было, в семействе К-ных учителем оказались довольны. В отличие от многих своих малообразованных соотечественников, прибывших в Россию в поисках легкого заработка, Лагранж, по счастию, был подлинным энциклопедистом. Вдобавок он обладал счастливым искусством донести, в занимательной и легкой форме, широту своих познаний до юных воспитанников. Детей он учил не только языку, чистописанию и математике. Лагранж преподавал им азы стихосложения, музыкальной гармонии, живописной композиции. А сколько часов проводили они в прогулках по парку и близлежащим лесам, составляя гербарии, наблюдая и описывая повадки птиц, зверушек, насекомых! Сколько книг, порой опасно волнующих, прочли барышни благодаря рекомендациям француза!

Немудрено, что едва ли не все воспитанницы – и Соня с Натальей, и бедные сестры – были по-детски влюблены в своего учителя. Они соперничали между собой за его внимание и похвалу, что, с одной стороны, льстило Лагранжу и смущало его, а с другой – способствовало его педагогическим успехам.

Помимо глубоких знаний и приятных манер, француз обладал весьма выразительной внешностью: бритое лицо, хищный нос, пронзительный взгляд из-под кустистых бровей. Неудивительно, что при виде его трепетали сердца не только юных воспитанниц, но и дев на выданье, и даже благородных матрон, добродетельных матерей семейств.

Личность учителя пленила в свое время в самом нежном возрасте и Машеньку. Месье Лагранж явился для Марьи Николаевны первой и невысказанной любовью. Ах, сколько слез она, десятилетняя девочка, пролила от невозможности ни понять, ни объяснить, ни выразить свои чувства. Сколько часов провела в сладкой истоме, предаваясь мечтаниям об его поцелуях – и о том, как однажды он подхватит ее на руки, подсадит в карету – и они ускачут далеко-далеко, только вдвоем, и он будет держать ее за руку!..

О своем детском увлечении французом она после замужества, смеясь, поведала графу. Марья Николаевна считала, что меж супругами не должно быть секретов ни в настоящем, ни даже в прошлом. Павел Иванович добродушно и снисходительно выслушал рассказ юной жены, но сердце его, против воли, царапнула в тот момент ревность, и хмурая тень омрачила чело…

Однако у Павла Ивановича имелись изрядные основания ревновать другого гостя. Николай, старший сын К-ных, стал Машиной подлинной первой любовью. (О ней юная графиня, старавшаяся быть перед мужем честной во всем, до донышка, также поведала супругу.) И если детская влюбленность в Лагранжа была для Маши вполне невинной, то увлечение Николаем стало истинным чувством.

Оно оказалось разделено. Влюбленные таили его и от домашних, и от самих себя – но все ж таки оно прорывалось: и в лучистых взглядах, которыми они порой обменивались, и в нечаянных касаниях рук, когда они сидели над книгой или разбирали ноты, и в прогулках по парку, когда оба, словно случайно, отставали от общества и оказывались наедине. Наконец, состоялось решающее объяснение…

Николай стоял перед Марьей на коленях и молил стать его женой. Он говорил, что завтра же явится к своей матери и попросит благословения на брак – а если вдруг княгиня К-на не пожелает составить его счастья, тайно увезет Машу и обвенчается с ней. Один лишь поцелуй выпросил Николай у бесприданницы. (И мысль об этом случившемся в прошлом поцелуе, о котором рассказала Маша, до сих пор раскаленным углем язвила сердце Павла Ивановича: как тяжело! Его жена, графиня О-ская, когда-то любила другого…) Да, она любила Николая! Но, плача, тогда отказала ему…

Барышни, в отличие от мужчин (те бывают обычно полностью ослеплены любовью), все-таки хорошо понимают практические последствия каждого своего «да» или «нет». И Марья Николаевна ясно осознавала в тот незабываемый момент объяснения, к каким гибельным разрушениям всего уклада может привести ее брак с Николаем. Дела семьи К-ных были к тому времени полностью расстроены. Имение перезаложено. После смерти старого князя ни маменька Николая, ни его деспотичная бабушка не имели ни воли, ни умения для того, чтобы вести хозяйство. Управляющие обманывали их. К-ны не могли отказаться от своих широких привычек: балов, приемов, визитов, подарков, нарядов. Деньги утекали, как вода в песок. Спасти положение могла лишь женитьба единственного сына Николеньки на деньгах. Брак с бесприданницей Машей поставил бы крест на надеждах К-ных возродить мощь фамилии. Семья оказалась бы на грани разорения. Юная Марья Николаевна хорошо это понимала. И справедливо полагала, что едва ли маменька благословит Николая на брак с нею. А жениться тайком, без родительского одобрения, означало обречь себя и будущих детей едва ли не на нищенское существование. Да и не могла Маша поступить столь дерзко и неблагодарно с семьей, которая дала ей и ее сестрам все: и любовь, и заботу, и образование…

И в тот памятный момент, скрепя сердце, обливаясь слезами, Марья Николаевна решительно отказала Николаю.

На следующий же день княгиня К-на, возможно, почувствовав сердцем любовную связь сына с бесприданницей, а может быть, основываясь на сообщениях шпионов из числа дворни, немедленно отослала его в полк. Через три дня после объяснения он, не смея перечить матери, уехал, обливаясь слезами. Плакала и Маша, сказавшаяся больной, не вышедшая прощаться и из-за занавесок в гостиной наблюдавшая со сжимавшимся сердцем, как Николай садится на коня, как родные и дворовые провожают его…

А спустя полгода к юной Марье Николаевне посватался старый граф О-ский. После отъезда любимого сердце юной девы молчало. Отставной адмирал был для нее, бесприданницы, выгоднейшей партией. К тому же Павел Иванович слыл благородным, ученым, милым человеком. Его седины, его стать, его манеры пришлись барышне по вкусу. Конечно, она не любила его – но он хотя бы был ей не противен. К тому же своей женитьбой она устраивала и свою будущность, и, в определенном смысле, будущность обеих своих сестер и избавляла семью К-ных от тягот опеки над тремя приживалками.

С тех пор, а минуло уже три года, Марья Николаевна ни разу не виделась с Николаем и не писала ему. Ей стало казаться, что она вполне полюбила пятидесятилетнего графа. Она глубоко уважала Павла Ивановича. Ей никогда с ним не было скучно. Он не докучал ей капризами, но, в свою очередь, выполнял все ее прихоти. Чего же боле? Какой еще любви вам надобно, когда речь идет не о юном кипении крови, а о тихой семейной жизни?!

И вот – снова явился он. Тот, известия о ком Маша получала лишь кружным путем, через сестер К-ных, а встречи с ними тоже случались нечасто… Маша жадно всматривалась в мужчину, которого некогда любила. (Костюм медведя почти не скрывал его лица.) Николай возмужал. Черты лица его загрубели. Но глаза смотрели столь же упорно и вдохновенно… Марья Николаевна поспешно отвела взгляд. Кто знает, каким чувством наполнилось в тот момент ее сердце!..

Наконец, последним гостем, не знакомым никому из О-ских, был маленький, кривоногий, волосатый мужчина, ряженный в костюм дворника. То был полковой командир Николая, храбрец, игрок и жуир Евгений Л-ской. Николай пригласил его погостить в своем имении. Вечно в долгах, не имевший ни кола ни двора, Л-ской охотно принял приглашение хлебосольного семейства и уже успел, судя по взглядам и репликам, которыми он обменивался с сестрами К-ными, стать у них своим.

Л-ской был представлен графу и графине.

Явление в гостиной Павла Ивановича на минуту смешало азарт и веселье. Однако общее смущение длилось недолго. Старый граф заставил себя стать гостеприимным, залучился добродушием. Подали шампанское. Слуги расставили на столе закуски, кушанья и графины с наливками. Началась непринужденная беседа.

Машенька ненадолго исчезла – а явилась уже в костюме аглицкого матроса (один из многочисленных подарков, собранных ее супругом во время кругосветных странствий). Вместе с нею в гостиную впорхнули сестры, Елена и Ольга, также успевшие наспех принарядиться в подобие карнавальных костюмов.

Принесли гитару. За нее взялся Лагранж. Потом его сменил Николай, не менее искусный музыкант. Он заиграл «Барыню», а немолодой Л-ской, раскрасневшийся от вина и общества пятерых прехорошеньких юных дев в возрасте от двадцати пяти (Елена) до шестнадцати (Соня), пустился в пляс сам и принялся приглашать барышень и Марью Николаевну.

Веселье вспыхнуло пуще прежнего. Полковник Л-ской совершал уморительные прыжки. Лагранж представлял величавого венецианского дожа, пригласив на менуэт самую старшую из барышень, Елену. Лицо последней сияло от удовольствия. «Гусар» и «татарчонок» (Соня с Натальей) стали танцевать вальс, да запутались в шальварах и едва не грохнулись, вызвав всеобщий взрыв хохота, прежде всего своего собственного.

Затем принесли ножницы, веревочку, колечко, и молодежь принялась играть. Дух веселья и карнавала разлился по гостиной. Даже слуги, переменявшие блюда, задерживались в дверях и с улыбкой, отчасти снисходительной, наблюдали за господами.

И только отставной адмирал сидел в одиночестве за столом над своим бокалом. Он наблюдал за танцующей, играющей молодежью – и по лицу его была разлита зависть к чужой безмятежной юности и грусть по почти минувшей жизни… Впрочем, светлая печаль его была все ж таки отчасти приправлена ревностью. Своими дальнозоркими глазами, со стариковской проницательностью он безошибочно подмечал, кто чем занят в гостиной, кто с кем говорит и какие на кого взоры бросает.

Слава богу, его Машенька казалась абсолютно холодной и к Лагранжу, и, самое главное, к Николаю. Она, конечно, была приветлива с ними обоими и даже кокетлива, как требовал того карнавал, – но в меру, как со старыми добрыми друзьями. «Да! Там если и было что – давно поросло быльем!» – уверился адмирал, утишая собственную ревность.

Тем паче учитель, к примеру, не выказывал к его юной супруге никакого интереса. Он оказывал явные знаки внимания ее старшим сестрам, Елене и Ольге, – причем с французской галантностью сразу обеим. Графу даже пришла было мысль, что одна из сестер может составить Лагранжу партию. Конечно, брак с французом-учителем станет явным мезальянсом, но, что называется, за неимением гербовой… А он ведь собирается дать за сестер жены (Машенька упросила) хоть небольшое, но приданое. При экономном хозяйствовании на скромное существование Лагранжу с супругой хватит… Нет, нет! Замужество с учителем-иностранцем – вещь невозможная, оборвал свои размышления граф. Что скажут и о нем самом, и о его супруге в обществе? Только одно: так спешили сбыть с рук засидевшуюся девицу, что отдали ее первому встречному, человеку без роду, без племени, без состояния! Нет, решительно сказал себе Павел Иванович, о браке с Лагранжем нечего и думать.

В то время Николай, его сестры – Соня и Наталья, а также милая Машенька и кривоногий гусар составили другой кружок. В нем беспрерывно раздавались взрывы хохота, причем царил среди молодежи бравый полковник – в сущности, ненамного их старше. Павел Иванович снова с удовольствием отметил, что его юная супруга не выказывает ни смущения, ни волнения, находясь рядом с предметом своей девичьей страсти. Да, она поглядывала на Николая и смеялась его шуткам, но гораздо большее внимание уделяла гусару Л-скому. Вдруг заметив, что граф сидит в одиночестве, Машенька совершила то, что наполнило его душу тихой радостью. Она подбежала к нему и, низко склонившись над ухом, прошептала: «А ты знаешь, я ведь люблю тебя, мой Пашенька…»

И эти сладкие слова, обращенные к нему, стали последними, которые слышал адмирал в своей жизни… Он еще переживал это короткое объяснение в любви – любви спокойной, зрелой, уверенной; еще радовался тому короткому признанию, которое не променял бы на все вздохи страсти и горячечные клятвы… Как бы желая полнее прочувствовать объяснение, граф отпил из своего стакана… И вдруг схватился за горло, захрипел, а потом и повалился без чувств прямо на навощенный паркет…

Произошло всеобщее замешательство, которое сменилось судорожным движением всех присутствующих. К лежавшему на полу графу бросилась Машенька. Она рухнула на колени и приподняла голову супруга, обхватив ее руками. «Пашенька! Пашенька!» – шептала она, однако старый адмирал оставался без чувств. Лишь хрип доносился из его горла, а на губах запузырилась пена.

– Пустите, Марья Николаевна. – Лагранж решительно отстранил графиню и сам склонился над умирающим. Судорога прошла по телу графа. Голова его со стуком ударилась о пол. Пена на губах выступила еще обильней, сменилась рвотой – а через секунду Павел Иванович перестал дышать.

– Он умер, господа, – молвил учитель, распрямляясь.

Крик «Не-ет!» раздался в гостиной. То кричала Машенька. Она снова пала перед супругом на колени, обливаясь слезами.

В дверях показалась перепуганная дворня. Общество в волнении и растерянности сгрудилось поодаль распростертого на полу тела графа и плачущей рядом с ним графини. И тут Лагранж тихо проговорил – по-французски, чтобы не поняли слуги:

– Знаете что, господа? Граф – отравлен.

Прошло три месяца

21 марта 1840 года

Из письма Пьера Лагранжа, домашнего учителя семьи К-ных, своему другу и коллеге в Москву (писано по-французски):

«…невзирая на то, что все ряженые, присутствовавшие в тот момент в гостиной, не сомневались, что бедный граф стал жертвой отравления, нами решено было сохранить сей факт в тайне, дабы не бросать тень на почтенные семейства, представители коих оказались замешаны в столь отвратительные обстоятельства. Домашний врач К-ных, ничтожный пьяница, констатировал смерть О-ского от апоплексического удара. Разумеется, никакого вскрытия и исследования мертвого тела не проводилось. Старый адмирал был отпет в домовой церкви и похоронен на Никольском кладбище. Прекрасная юная вдова соблюла на тризне все правила приличия: была бледна и непрерывно плакала. Ее сердечный друг гусар Николя, обоюдная страсть которого с графиней ни для кого не являлась тайной, благоразумно держался от нее на приличном расстоянии и лишь изредка бросал на свою Мари пламенные взоры.

Вскоре огласили завещание графа. Как и следовало ожидать, все огромное состояние Павел О-ский оставлял своей супруге. В одночасье вдова становилась одной из богатейших женщин Русской империи! Воистину! Одно мановение руки! Потребовалось лишь взять с полки склянку с ядом и влить его в бокал бедной жертве, доверчивому мужу, – и она обеспечила всю свою будущность! Миг – и графиня стала свободной и богатой – а следственно, счастливой.

Ты спросишь меня: отчего я уверен, что коварной преступницей явилась именно Мари, а не кто-то иной, находившийся в тот вечер в зале? Я много размышлял о сем предмете – и теперь уверен в своем выводе. Мне помогли две великие науки, логика и психология, а также истории интриг и отравлений, начиная с древних Афин и семейства Борджиа, и методы знаменитого нашего сыщика мсье Видока, и книга мсье Офила «Яды и общая токсикология». Все это поспособствовало найти разгадку преступления, невольным свидетелем которого я оказался.

Мне (и последующее завещание сие доказало) было очевидно, что единственным человеком, кому выгодна смерть старого графа, является его супруга. У нее имелся мотив – наследство и устранение старика мужа. Ей было доступно орудие преступления. Буфет, в коем хранились различные яды, привезенные графом из его странствий, запирался на ключ, а его легко мог получить любой из проживающих в доме. Добавим, что именно графиня, вдова и наследница, последней подходила к бедному графу. Ничто не мешало ей в тот момент тайком влить в стакан супруга смертельное зелье.

Кроме того, напомню тебе, что на протяжении многих лет я являлся учителем Мари. Должен сказать, что меня всегда восхищала изощренность и изворотливость ее ума, даже в девичьем возрасте острого, как бритва. Ей хорошо давались естественные науки. Она увлекалась изучением природы и даже, как мне живо припомнилось после злодейского преступления, горячо интересовалась у меня всевозможными ядами и способами их воздействий.

Но зачем, спросишь ты меня, убийца пошла на преступление не в тишине усадьбы, наедине со своим несчастным супругом, а, напротив, во время нечаянного праздника, когда гостями их дома стали мы пятеро? Полагаю, именно в том и заключался ее дьявольский план. Смерть в тишине всегда вызывает подозрения. Когда свидетелем кончины человека – пусть старого, но физически крепкого – является одна лишь жена да, быть может, ее родные сестры, кривотолков не избежать. А тут гибель произошла, как говорят русские, на миру, при всем честном народе. Только благодаря своей наблюдательности и учености один я заметил расширившиеся зрачки умиравшего графа, судороги в его мышцах, обратил внимание на пену и рвотные массы, шедшие из его горла… Иначе русские, невысоко образованные, особенно в естественнонаучном смысле, и не заподозрили бы отравления. Баре солидарно, убеждая друг дружку, заключили бы, что гибель графа произошла от самых естественных причин.

Кроме того, Мари, пошедшая на преступление в присутствии стольких свидетелей, имела, полагаю, одновременно и другую цель. Ведь если бы обстоятельства сложились для нее несчастливо и началось-таки расследование об отравлении мужа – что, конечно, маловероятно в столь дикой стране! – она сумела бы приписать собственное злодейство кому-то из нас – тех, кто делил с покойным графом его последнюю трапезу. Помимо того, у графини-убийцы нашлись бы и заступники, и благоприятные для нее свидетели. Елена и Ольга, присутствовавшие в зале, – ее родные сестры. Конечно, они, если бы потребовалось, дали бы обеляющие злодейку показания. В часы карнавала Мари, надо полагать, не без умысла, успела очаровать полковника Л-ского. Вряд ли он, дамский угодник, также не встал бы на защиту столь очаровательной особы. Соня и Наташа К-ны – подруги Мари с детства. А Николя… Что ж, Николя – ее возлюбленный, не смевший жениться на бесприданнице лишь по причине ее ничтожного материального состояния. Теперь же, после столь счастливого (для него) устранения старого графа, он единым махом получит и его жену, и его деньги! Естественно, если бы подозрение вдруг пало на возлюбленную Николая, он, как настоящий шевалье, не просто защищал бы даму сердца. Он мог быть настолько благороден, что взял бы преступление на себя… Сей вариант, полагаю, также держала в уме преступница…

Ты спросишь меня: а почему я не допускаю, что убийство мог совершить Николай? Ведь ему, при условии будущей женитьбы на Мари, тоже выгодна смерть графа… Однако за время, пока Николай был моим учеником, я сумел составить о нем полное впечатление. Юный князь К-н бесхитростен. Он настоящий офицер – прямой и честный. Думаю, его привела бы в ужас одна лишь мысль о коварном преступлении. Кроме того, Николай пробыл в полку более трех лет. В усадьбе несчастного графа он (как, впрочем, и я) ранее никогда не бывал. А ведь для убийства требовалось заранее прознать, где хранятся яды, и раздобыть ключи от шкапа, в котором они помещались… Нет, Николя решительно не убийца…

Кто ж еще мог бы претендовать на сию роль? Смехотворно записывать в убийцы пугливых, словно овцы, сестер-бесприданниц Елену и Ольгу. Слишком уж они трепетали пред графом, своим благодетелем. Кроме того, его смерть была им невыгодна: ведь Павел Иванович собирался составить их счастье – вывезти в Москву, выдать замуж и даже обещал пусть небольшое, но приданое.

Может быть, отравительницей стала одна из сестер К-ных? Сложно поверить… Ни у Сони, ни у Натали не имелось ни малейшей причины ненавидеть О-ского, ни малейшей заинтересованности в его гибели.

Может – рассмотрим совсем уж невероятную версию, – убил кто-то из слуг? Тоже исключено. Русские крепостные – столь забитые и невежественные существа, что одна мысль поднять руку на «доброго барина» привела бы их в ужас…

Итак, пользуясь методом исключения, заключаем еще раз: убийца – Марья Николаевна!

Что являет собой смерть графа, так сказать, с медицинской точки зрения? Я попытался, исходя из симптомов отравления бедного Павла Ивановича (а я воочию наблюдал их), определить, какой из ядов дала ему коварная отравительница. Вряд ли то был мышьяк – гибель от него, как описывают, более продолжительна и мучительна. Скорее всего причиной смерти стал яд органического происхождения. Возможно, один из недавно открытых химиками алкалоидов: морфий, или же атропин, или стрихнин. Впрочем, не сомневаюсь, что на планете существует и множество других, не известных пока современной науке ядов, и они также могли входить в коллекцию адмирала, которую он собрал в своих многочисленных странствиях. К примеру, есть свидетельства путешественников, что туземцы Южной Америки добывают из желез обитающих там лягушек-древолазов сильнейший яд – он способен, даже в самых ничтожных дозах, привести к мгновенной смерти… Ну, это к слову…

Кроме того, против Марьи Николаевны имеется косвенная улика: уже после похорон несчастного графа мне довелось бывать в доме О-ских. И что же? Злосчастный шкап в гостиной был на месте, диковинные штуки за стеклом – тоже, однако ядов среди них не оказалось! Мне сказывали, что графиня велела заложить их в свинцовый ящик и закопать в тайном месте в саду. Возможно, конечно, то была простая предосторожность, дабы более никто не воспользовался, случайно или намеренно, заморской отравой. Однако скорее, я думаю, сей жест стал попыткой избавиться от веревки, служащей новоявленной леди Макбет напоминанием о повешенном. Или, что вероятнее, желание скрыть любые связанные со злодеянием улики.

Нет, нет! Никаких сомнений! Мари было ради чего стараться. Три года назад из нищей барышни, живущей благодеяниями деспотичных дальних родственников, она превратилась в графиню О-скую. Теперь, злодейски отравив мужа, она явилась свету богатой и свободной гранд-дамой. И, я не сомневаюсь, она скоро обретет полное счастье со своим возлюбленным Николя – или другим юным и смазливым охотником за приданым!..»

Прошел год

2 января 1841 года

Из письма вдовы, графини Марии Николаевны О-ской, другу своей юности Николаю К-ну, адресовано из Москвы в полк:

«Итак, минул ровно год со дня ужасной смерти моего Пашеньки. Так же, как тогда, сегодня морозно, солнечно, весело. Тройки с ряжеными носятся по улицам Москвы, всюду смех и восклицания… Вот и закончен мой формальный траур, однако душа моя не перестает скорбеть… Я обещала дать ответ тебе ровно через год после гибели Павла Ивановича. Я постараюсь быть честной пред тобой.

Ты умоляешь меня выйти за тебя замуж. Милый Николенька! Четыре года тому назад, когда я была почти ребенком, твоя любовь была для меня отрадой. Когда ты на коленях просил моей руки – один Бог знает, как мечтала я тогда быть с тобой! Как хотелось мне воскликнуть «да!» и какое напряжение душевных сил потребовалось, чтобы отказать тебе!.. Отказать – лишь во имя твоей семьи и той безграничной благодарности, которую я испытывала (и испытываю) ко всем вам – маменьке, сестрам, бабуленьке, покойному князю. Чувство долга оказалось тогда сильнее – но, боже мой, как же я страдала!..

Однако время проходит, и меняет мир, и меняет нас. Замужество с графом, от которого я сперва не ждала ничего для себя хорошего, лишь отвращения и покорности, было, как видится мне сейчас, самой счастливой порой моей жизни. Бесконечная ласковость и приязнь покойного Павла Ивановича, его достоинство, живой ум и доброе расположение духа поначалу внушили мне уважение, вскоре его сменила любовь. Мне нравились часы и дни, которые мы проводили вместе, когда он уезжал по делам, я хандрила, когда раздавался вдалеке колокольчик его тройки, я радовалась и бежала к нему навстречу… И если прибегнуть к поэтическому сравнению, мое давнее чувство к тебе я бы уподобила жаркому факелу, который на короткий миг осветил мое тягостное существование. Однако он, увы, померк в моих глазах в свете яркого, ровного и ясного солнца, которое осветило всю мою жизнь с графом.

Прости, Николенька! Прости! И сейчас я – опять! – не могу ответить тебе согласием. Ты скажешь: но ведь граф мертв – а жизнь продолжается. Да, мой Пашенька ушел от меня. Но я до сих пор помню его. Каждое утро я встречаю мыслью о нем. Каждый вечер я провожу в молитвах о его душе…

Но не только память о покойном графе мешает мне отдаться тебе. Я знаю: мое замужество, особенно с тобой, станет в глазах общественного мнения еще одним свидетельством моей вины. Да и ты будешь немедленно зачислен людской молвой в злодеи.

А ведь существование мое и без того ужасно. Слухи о том, что граф был отравлен и именно я подала ему смертельное снадобье, широко распространились в обществе. Не в силах долее оставаться в месте, где произошла трагедия, я переехала в Москву. Однако и сюда доползла ядовитая молва о преступнице, отравительнице Мари О-ской! Ко мне не делают визитов. Мною манкируют на балах. Многие в свете открыто отказываются принимать меня. Говорят, что по Москве даже распространяются подметные письма, в которых меня называют злодейкой. Дело дошло до того, что даже дворовые уже шепчутся за моею спиной и отказываются мне служить!

Ты вряд ли поймешь всю глубину моих страданий. Лишившаяся самого дорогого мне человека, оклеветанная, я нахожу спасение лишь в чтении Евангелия и молитвах. Ты пишешь, что сумеешь своей заботой и любовью исцелить мои раны. Нет! Я знаю: меня не сможет утешить ни один человек, ни один мужчина. Даже ты, Николенька.

Поэтому я приняла решение: удалиться от мирской жизни. Завтра, да, завтра я еду в Д* * * пустынь. Мир был жесток и несправедлив ко мне – но я не держу на него зла. Испытания, обрушившиеся на меня, были необходимы. Они понадобились, чтобы я совершила правильный выбор. И я выбрала. Выбрала не суету света, а свет души. И я буду молиться за этот мир, за всех вас – и за тебя, Николенька, конечно, тоже, как за одного из самых дорогих мне людей.

Свое имение и дома я распорядилась продать, средства, полученные от них, и состояние, доставшееся от графа и теперь нимало мне не нужное, велела разделить на три части. Первая и вторая отойдут, поровну, моим сестрам Елене и Ольге. Третью же часть я завещала передать твоей маменьке, княгине К-ной, в память о ее благосклонности и доброте. Надеюсь, эти деньги помогут вашей семье наладить расстроенные дела, а впоследствии устроить счастье моим названым сестрам Наташе и Соне – да и тебе, Николенька.

Прощай же! Прости за все.

Твоя Мари».

…Минуло более чем полтора века. Давно истлели в могилах косточки всех участников той давней святочной истории. Как же сложилась их судьба? Об этом мы можем судить по крупицам: из обрывочных слухов, темных преданий, дошедших к нам из позапрошлого века и кратких записей в архивах.

Мария Николаевна О-ская постриглась в монахини под именем Марфа. Она провела свою жизнь в трудах и молитве, снискала уважение и любовь сестер и тихо угасла, с улыбкой на устах, на восемьдесят пятом году жизни, успев увидеть зарю столь несчастливого для России двадцатого века.

Князь Николай К-н в лето, последовавшее за своим вторым неудачным сватовством к Марии Николаевне, в августе 1841 года был убит в перестрелке с черкесами близ селения Ведено.

Обе его сестры, Соня и Наташа, вышли замуж и прожили, каждая, долгую и счастливую жизнь. Они обзавелись многочисленным потомством. Известно, например, что Соня скончалась в городе Харькове в 1891 году, в окружении четверых детей, одиннадцати внуков и одной правнучки. (Именно она, та самая правнучка Сони, стала, в свою очередь, нашей прабабушкой – через которую эта история дошла, почти через два века, до нас.)

Евгений Л-ской, полковой командир Николая, вскоре после гибели своего молодого друга вышел в отставку, женился на прехорошенькой вдовушке, осел в ее имении в Псковской губернии, хандрил, пытался писать мемуары, стрелял вальдшнепов и отдавал должное настойке, в приготовлении которой его супруга достигла истинного совершенства, – от нее и помер, в 1856-м, на сорок четвертом году жизни.

Елена, старшая сестра Марии Николаевны, получив от ушедшей в монастырь сестры гигантское состояние, неожиданно для всех вышла замуж за француза-учителя Лагранжа. Не успело шокированное общество осмыслить сие скандальное известие, как молодые уехали в Париж. С ними отбыла и сестра новобрачной Ольга.

Жизнь их во Франции сложилась, как сказывали, несчастливо. Лагранж пристрастился к игре и дурным женщинам. Он промотал большую часть состояния обеих сестер и через три года, преследуемый полицией, сбежал в Южную Америку, прихватив все драгоценности жены. Елена в расстройстве заболела горячкой. Доктора объявили, что надежды нет.

Елена на смертном одре причастилась. В последней своей исповеди она покаялась батюшке в самом тайном грехе своей жизни. Говорят, она написала покаянные письма и Софье, и Наташе К-ным. (Инокиня Марфа в своей обители в переписку не вступала.) Однако письма к сестрам до наших дней не дошли, и мы излагаем содержание последней исповеди Елены Лагранж своими словами, как передала нам его прабабушка.

– …Я была влюблена в него как кошка. Давно и взаимно. Еще с тех пор, когда жила с сестрами в семействе К-ных, а Лагранж был нашим учителем.

Мы встречались с ним тайно. Никто не знал о нашей связи.

Потом – какой удар по нашей любви! – мы оказались с ним разлучены. Мария вышла замуж за графа О-ского. Нам, вслед за нею, пришлось переехать в дом адмирала.

Однако моя страсть к Лагранжу не угасала. Встречи наши, после того как мы с сестрами переместились в Никольское, стали редки. У Пьера не было повода делать нам визиты. Мне нечасто удавалось вырваться из дома. И тем сильнее крепло мое чувство. Я не владела собой…

Пьер говорил, что наша любовь обречена. Мы никогда не сможем быть вместе. Если только… Если только я не стану хозяйкой своей собственной судьбы. Лагранж исподволь внушал мне, сколь счастливо может перемениться наша жизнь, когда бы… Когда бы старый граф умер. «Твоя сестра никогда не забудет тебя и даст позволение на наш брак. И мы обеспечим свое счастье и вместе уедем», – говорил он мне.

Однако Павел Иванович был здоров и крепок. Его естественной кончины нам пришлось бы дожидаться долгие годы. И тогда Лагранж – клянусь, я была как в тумане! – стал убеждать меня отравить старого графа. Благо заморские яды имелись в избытке в шкапу Павла Иваныча в гостиной, а ключ к нему был легко доступен. Я отказывалась наотрез.

Но потом… Старый адмирал повелел нам всем после Крещения отправиться в Москву – с тем чтобы выдать нас с Ольгой замуж. Это означало неминуемую разлуку с любимым – навсегда. Сердце мое разрывалось от мысли, что мы расстанемся.

И тогда я согласилась действовать. Я была как в дурмане. Правда, я наотрез отказалась своей рукой влить в питие графа отраву. Я лишь пообещала Лагранжу добыть один из заветных пузырьков.

Чтобы предварительно проверить действие ядов, француз однажды тайно, покуда Павел Иванович вместе с Машей и Ольгой были на прогулке, проник в наш дом. Я сказалась больной, мы остались с ним наедине, и я передала возлюбленному несколько снадобий.

Впоследствии он испытал их и указал мне, какое из зелий даст немедленный, безболезненный результат, и смерть адмирала покажется всем естественной.

Именно Лагранж в тот святочный вечер убедил молодых К-ных и полковника отправиться в виде ряженых в наш дом.

Когда веселье было в разгаре, мой возлюбленный незаметно влил снадобье в стакан графу. Павел Иванович упал замертво. Это было ужасно!

Однако нас никто не заподозрил…

А Лагранж умело, подметными письмами, шепотками и наветами, убеждал общественное мнение, что виною смерти графа стала вдова, моя сестра Маша. Я тысячу раз готова была ей открыться. Однако меня удерживала любовь к Лагранжу – ведь в случае моего признания неминуемо пострадал бы и он.

В итоге Пьер с помощью интриг добился своей цели. Не в силах вынести позора, Мари удалилась в монастырь. Треть огромного состояния она оставила мне.

Наконец-то моя мечта сбылась! Мы с Лагранжем обвенчались и уехали в Париж…

Однако деньги и любовь, добытые ценою убийства и позора, не принесли мне счастья…

Ах, Маша, простит ли она меня?.. Умолите за меня сестру о прощении… Простите и вы, бедный Павел Иванович… Скоро, совсем скоро и я отправлюсь туда, где пребывает ваша душа…

Господи, прости и помилуй мя, грешницу…

Иван Любенко

Мёртвое пианино

I

Вернувшись из сочинского имения редактора «Петербургской газеты», Ардашевы зажили привычной провинциальной жизнью. Днем Клим Пантелеевич участвовал в судебных заседаниях, а по вечерам возвращался к недоконченному роману или до позднего вечера засиживался в кабинете с томиком Чехова.

Вторник шестого августа был неприсутственным днем – Ставрополь отмечал Преображение Господне (Яблочный Спас), – и Ардашевы решили посетить новый кинематограф «Модерн», открытый братьями Меснянкиными в двухэтажном «Пассаже»[1]. Французское название было выбрано не случайно. Выстроенное совсем недавно здание соединяло Николаевский проспект и Казанскую площадь с шумным Нижним базаром. Коммерческие и зрительные залы находились в одном помещении. На втором этаже размещался театр на шестьсот мест и торговые отделы, на первом – кинематограф на двести зрителей и многочисленные купеческие магазины. Не обошлось и без модного внутреннего дворика со стеклянной галереей, где в деревянных кадках росли заморские диковинные пальмы, а в ажурных клетках кричали беспокойные попугаи-ара, какаду и весело свиристели русские канарейки. В подвальном помещении раскинулся шикарный ресторан «Гном».

Уже на подходе к «Пассажу» зазывно кричали красные афиши рекламных тумб: «Спешите видеть! Видовая лента «Полет дирижабля». За ней – фильма «Ад»! Только здесь вы можете встретить трехротого Люцифера и своих умерших знакомых. Более 150-ти действующих лиц! Движущаяся картина собрала более двух миллионов долларов в Северо-Американских Соединенных штатах. Третья фильма – «Большое ограбление поезда». Убийства, погони, перестрелки! Экспроприация на железной дороге! И все за один сеанс!».

Пройдя в зал, Ардашевы заняли кресла в пятом ряду. Билет сюда стоил пятьдесят копеек. Если оставались свободные места, гимназистам и нижним чинам продавали места за половину стоимости.

Почти у самого экрана, под углом, стояло пианино. На венском стуле висел летний сюртук тапера. Самого музыканта в зале еще не было. На приставном столике виднелась бутылка сельтерской и чайный стакан.

Мимо Ардашевых текла людская река. Зал заполнялся, точно пчелиный улей перед дождем. Клим Пантелеевич раскланивался со знакомыми. А их было немало: председатель Губернского Комитета по делам мелкого кредита Фрауф, заведующий ломбардом отставной губернский секретарь Сафронов, управляющий Ставропольским отделением Азово-Донского коммерческого банка Старосветский с семьей, помощник врачебного инспектора Мильвидский с супругой, судья 1-го участка города Бенедиктов, податной инспектор Васильев…. Да разве всех перечислишь?

Наконец лампы Сименса и Гальске потухли.

Тапер занял место у инструмента.

Робко застрекотал киноаппарат «Патэ», потекла легкая мелодия, и луч света упал на экран. По белому полотну поплыл сигарообразный дирижабль. Казалось, что цепеллин сейчас изменит курс и повиснет над головами зрителей. Зал изумленно притих. Короткая видовая лента пронеслась быстро, и свет вновь включили. Но уже через несколько минут вновь стало темно, музыкант заиграл ноктюрн из 37-го сочинения Фредерика Шопена соль минор. Началась основная фильма.

Итальянский режиссер Джузеппе де Лигоро рисовал на белом полотне свое представление страшного потустороннего мира. И в тот момент, когда поэт Данте, пытаясь выбраться из темного леса, увидел спасительный свет, раздался дикий женский вопль. Кричала жена врачебного инспектора Мильвидского, сидящая неподалеку от Вероники Альбертовны Ардашевой. Подскочив с места и трясясь от страха, дама указывала на тапера.

Голова музыканта запрокинулась назад, руки безжизненно повисли, а изо рта белыми хлопьями валила пена. И только пианино продолжало играть как ни в чем не бывало. Клавиши, точно ведомые незримой рукой, сами исполняли окончание лирической пьесы польского композитора. По залу прокатился вздох изумления. Публика поднялась с мест.

Первым на помощь несчастному бросился врач Мильвидский. За ним, пробираясь по ряду, поспешил Ардашев.

Осмотрев тапера, доктор принялся хлестать его по щекам, пытаясь привести в чувство.

– Он мертв? – тихо спросил Ардашев.

– Да, – с грустью констатировал врач.

– А в чем причина смерти?

– Пока ничего не могу сказать. Возможно, паралич сердца или удар.

– Но разве при ударе бывает такая обильная пена?

– У кого как, – пожал плечами медик. – Все зависит от возраста, образа жизни…Тут, знаете ли, заранее не предскажешь.

Дали свет, и сеанс прекратился. Из кинобудки вышел неприметный человек небольшого роста и остановил механическое пианино.

Тем временем толпа напирала. Людское любопытство победило страх, и вокруг мертвого тапера образовался полукруг зевак.

– Так ведь пианино, оказывается, не настоящее, а механическое! – возмутился кто-то.

– Вот-вот! А деньги-то дерут настоящие! – послышался недовольный возглас старушки.

– И тапер, выходит, не тапер, а чистый мошенник! – воскликнул какой-то господин в котелке.

– Сударь, побойтесь Бога! Разве можно плохо говорить о покойнике? – пристыдила незнакомца дама в шляпке.

– Господа! Прошу разойтись! – раздался властный голос директора кинематографа. – Сейчас прибудет полиция.

Упоминание стражей порядка подействовало, и люди сначала потихоньку, а потом и торопливо стали покидать зал. Осталось всего несколько человек: Ардашев с женой, супруги Мильвидские, судья первого участка Бенедиктов, банкир Старосветский и сам директор – Александр Захарович Купский.

От полицейского управления до «Модерна» было рукой подать, и потому начальник сыскного отделения Ефим Андреевич Поляничко и его верный помощник Антон Филаретович Каширин не заставили себя долго ждать.

Первым появился Каширин. Маленький и толстый, точно бильярдный шар, он вкатился в зал и громко, дабы показать свою значимость, спросил:

– Ну-с, кто здесь труп?

– Да вот, собственно, – указывая рукой на тапера, ответствовал судья Бенедиктов.

– А? Иван Георгиевич? Благодарю-с, – заискивающе пробормотал Каширин и, оглядевшись, спросил: – А что здесь делают дамы? Прошу всех посторонних немедленно покинуть залу! – И тут же, метнув недобрый взгляд в сторону Ардашева, добавил: – Это и вас касается, господин адвокат.

– Одну минуту, Антон Филаретович, – вмешался начальник сыскного отделения. – Не стоит торопиться. Возможно, нам понадобится опросить свидетелей.

– Не смею спорить, – пожал плечами Каширин.

– А впрочем, я, наверное, пойду домой, – повернувшись к Ардашеву, негромко вымолвила супруга. – Это печальное зрелище не для меня.

– И я с вами, Вероника Альбертовна, – утирая слезы крохотным платочком, чуть всхлипывая, сказала Мильвидская.

– Вот-вот, – поддакнул банкир Старосветский, обращаясь к жене, – и ты, дорогая, поезжай с ними. Я буду позже…

Вздыхая и перешептываясь, дамы удалились.

Тем временем, начальник сыска двумя пальцами (за дно и край) взял чайный стакан, понюхал, хмыкнул и отставил в сторону. Потом настала очередь полупустой бутылки сельтерской. Но она отвлекла внимание сыщика ненадолго – теперь он занялся карманами покойного: из светлого сюртука выудил медный портсигар, коробку спичек, карандаш и овальную фляжку ручной работы.

– Ого! – присвистнул Каширин. – Серебряная?

– Да, не сомневайтесь. Тут гравировка даже имеется: «С днем Ангела, милый! Твоя Крошка С.». – Поляничко помолчал немного, а потом спросил помощника: – А что, Антон Филаретович, разве этот настройщик фортепьяно …как его?..

– Харитон Модестович Акулов, – подсказал Поляничко.

– Вот-вот… разве он женат?

– Никак нет, одинок, как горох на блюде.

– Так-так… – Полицейский, достав носовой платок, аккуратно отвинтил крышку, налил в стакан немного содержимого фляжки и, рассмотрев жидкость на свет, заключил: – Коньяк. И к тому же недешевый.

– Позволите? – осведомился Ардашев и, получив согласие, тоже понюхал стакан и добавил: – То, что это коньяк, – несомненно. Только запах у него странноватый…

– И что же вам в нем не нравится? – усмехнулся Каширин.

Но Ардашев не успел ответить, потому что в этот момент Ефим Андреевич, уже набив нос табаком, потянул воздух. Зелье возымело действие, и сыщик разразился однообразной, как хлопанье куриных крыльев, чередой чихов, прерываемых словами: «Прости, Господи!» Вытерев все тем же фуляровым платком выступившие слезы, Поляниченко крякнул от удовольствия и спросил доктора:

– Итак, Савелий Панкратович, позвольте услышать ваш медицинский вердикт.

– Exitus lethalis, – сухо выговорил Мильвидский.

Поляничко пожевал губами и прищурился.

– Думаете, скончался в результате смертельного хронического заболевания?

– Похоже на то, однако совершенно точно сказать не могу. Это всего лишь предположение. Для полной уверенности надобно провести вскрытие.

– Да бросьте вы! – махнул рукой Каширин. – Этак с ума можно сойти, ежели каждого мертвого пропойцу к прозектору возить. Разрешение на погребение выдадим, и все, хватит. Тут и без латыни ясно: пил-пил и допился… Вы же видите, что он подливал из фляжки коньяк, пока не окочурился.

– А чего ж не пьянствовать, если за тебя мертвое механическое пианино играет? – вставил слово банкир Старосветский. – Тоже мне, цирк устроили с тапером. Позор на весь город! А еще афиши развесили с фирмой «Патэ»! А фирменное у вас только надувательство!

– Видимо, мне придется кое-что объяснить, – обиженным голосом сказал директор Купский. – Вы, Борис Тимофеевич, зря гневаетесь. Мы «Вельте-Миньон» не от хорошей жизни купили. В Ставрополе музыкантов раз, два и обчелся. Вот отыскали настройщика пианино Акулова (кстати, играл совсем недурно). Договор с ним заключили. А он нет-нет, да и заложит за галстук… Что нам оставалось делать? Пришлось разориться на это чудо музыкальной техники. А теперь эта смерть…

– Факт, конечно, прискорбный, – умерив негодование, посетовал банкир. – Но что поделаешь? Жизнь коротка. И никто точно не знает, когда наступит его черед.

Послышались чьи-то шаги. В дверях показались два человека с носилками.

– А вот и медицинская карета подъехала, – с нескрываемой радостью проговорил Каширин. – Забирайте его, братцы, забирайте и побыстрее.

Пока труп укладывали и выносили, Ардашев внимательно рассматривал фляжку. Заметив это, Поляничко спросил:

– Чем вас заинтересовала эта серебряная баклага?

– Вы, Ефим Андреевич, не полностью прочитали надпись, – ответил Ардашев. – Тут в конце выгравирована дата: «17.VI.12».

– Да видел какие-то циферки, но без очков они для меня точно червячки – не разобрать.

– И все-таки я вас попрошу никуда ее не девать.

Ардашев оглянулся и, заметив оставленную кем-то газету, завернул в нее фляжку и передал Поляничко, который тут же всучил ее Каширину.

– Не волнуйтесь. Все внесем в опись и передадим родственникам. Ну что, будем расходиться?

– Постойте-постойте, – всполошился директор кинематографа. – Я хочу принести извинения за сорванный сеанс и прямо сейчас приглашаю всех отужинать в ресторане «Гном». Там у нас отдельный кабинет абонирован. А захотите, можно и в картишки партейку-другую. Ну это так, что называется, ради удовольствия: в английского дурачка или пьяницу.

Купский заискивающе посмотрел на Поляничко, но полицейский улыбнулся и, глядя на помощника, сказал:

– А что, Антон Филаретович, пойдем? Ведь мы сегодня без обеда остались.

Каширин от неожиданного вопроса сначала растерялся, потом кивнул и засиял, как каска брандмейстера.

– А вы, Иван Георгиевич, присоединитесь? Не откажите в удовольствии быть в компании с вами, – медовым голосом пропел Купский.

– Уж я, Александр Захарович, право, не знаю, – опустив глаза, промолвил судья Бенедиктов. – Удобно ли?

– Удобно! Еще как удобно! Искренне буду рад.

– Что ж, в таком разе я не против.

– При таком количестве людей не сыграть в винт – уголовное преступление, – заметил Ардашев.

– Эх, Клим Пантелеевич, – погрозил пальцем Поляничко. – Вечно вы меня во грехи вводите! То в Великий пост вишневой наливочкой угощаете, то азартную игру предлагаете…Нет, играть не будем. А так посидим, посмотрим.

– В таком случае, – заявил Ардашев, – Савелий Панкратович просто не может не участвовать в партии. Иначе винт не состоится. Надобно минимум четыре человека.

– Нет-нет, господа, прошу извинить, но эта смерть произвела на меня сильное впечатление. Пожалуй, я пойду домой, – покачал головой Мильвидский.

– Тогда и я не останусь, – твердо сказал Ардашев.

– Ну как же, Савелий Панкратович? – взмолился Купский. – Вот и Клим Пантелеевич без вас не останется… Я очень вас прошу принять мое приглашение. Не откажите, сделайте милость.

– Ладно, – сдался Мильвидский. – Только я засиживаться не буду. Час и не более. Домна Александровна сегодня так сильно расстроилась и ушла вся в слезах…

– Вот и славно! – хлопнул в ладоши Купский. – Итак, господа, прошу…

II

Шел второй час игры. Ставки увеличивались. Зеленое сукно было сплошь исписано белыми колонками цифр. Ардашев играл в паре с судьей Бенедиктовым, а доктор – с банкиром Старосветским.

Рядом, утонув в мягком кресле, блаженно дремал Поляничко. Его нафиксатуаренные усы торчали, точно стрелки часов, показывающие четверть десятого. Своего помощника он отправил в сыскное отделение с вещами покойного после того, как присутствующие пересели от обеденного стола за ломберный.

Напротив Ефима Андреевича, дымя сигарой, сидел Купский и со скучной миной листал «Всемирный юмор» – журнал с картинками далеко не пуританского содержания. По грустным глазам директора кинематографа было видно, что после выпитой водки и коньяка он разгорячился, и спокойное времяпрепровождение тяготило его так же сильно, как обычно угнетало присутствие жены в местном «театре-варьете». Душа Александра Захаровича жаждала продолжения в виде шампанского, очаровательных женских ножек, мелькающих перед глазами, и рассвета – не простого, а настоящего, когда перепачканный губной помадой и пахнущий всей гаммой духов фабрики «Ралле», он будет тихо плакать под задушевную цыганскую песню у костра на берегу Архиерейского пруда. Да, когда-нибудь это обязательно случится, а пока – солидная компания и уважаемые люди. Одним словом – скукота египетская.

– Два без козыря, – начал банкир.

– Три черви, – ответил судья.

Доктор задумался, ему предстояло принять правильное решение. Слегка волнуясь, Мильвидский вынул из внутреннего кармана фляжку. Сделав два глотка, он поморщился и стал ее убирать, но сразу ему это не удалось.

– Не угостите? Что там у вас? Коньяк? – Ардашев протянул руку.

– Нет. Это водка.

– Отлично! Мне чуть-чуть, чтобы взбодриться.

Присяжный поверенный взял фляжку и, налив немного в пустой стакан от только что выпитой сельтерской, заметил:

– Прекрасная вещь. И тоже серебряная.

– Да, подарок жены, – согласился Мильвидский, пряча предмет в карман.

Услышав слово «фляжка», директор «Модерна» встрепенулся и, глядя на Поляничко, спросил:

– Скажите, Ефим Андреевич, неужто Харитон вот так взял и запросто умер, а? Он ведь ни на что не жаловался, а если и болел, то только с перепоя… Ну как такое могло случиться?

– Вопросец не по адресу, – приоткрыв глаза, усмехнулся Поляничко. – Это вы у нашего уважаемого врачевателя спросите. Я в медицине не разбираюсь.

– А тут и выяснять нечего. Тапера отравил господин Мильвидский, – не отрывая глаз от карт, негромко выговорил Ардашев.

В комнате воцарилась тишина. Было слышно, как под потолком бьется случайно залетевшая большая черная муха.

– То есть как? – привстав от негодования, воскликнул врач. – Вы хотите сказать, что Акулов был убит и это сделал я?

– Именно, – невозмутимо подтвердил Ардашев.

В мгновение ока Поляничко поднялся, и, оказавшись за спиной Мильвидского, тихо прошептал:

– Вы не волнуйтесь, Савелий Панкратович, не волнуйтесь. Сядьте. Давайте послушаем Клима Пантелеевича. Он обычно пустыми обвинениями не бросается.

– Как помните, господа, – начал рассказ Ардашев, – тапер Харитон Акулов имел обыкновение во время сеанса подливать из фляжки в чайный стакан алкоголь. Так было всегда, но сегодня еще до начала фильмы фляжку подменили. Это случилось в тот момент, когда Акулов, оставивший сюртук на стуле, куда-то вышел. И сделал это доктор Мильвидский. Какой разновидности было отравляющее вещество, я затрудняюсь сказать. Знаю только, что оно очень сильного действия. Думаю, после проведения химического анализа эксперт-криминалист определит состав яда и подтвердит мои слова. Сия жидкость, как вы помните, осталась во фляжке, найденной в кармане настройщика пианино. Нисколько не сомневаюсь в том, что и причина смерти Акулова – отравление ядом – будет засвидетельствована после вскрытия тела.

– Допустим, тапера отравили. Но при чем здесь я? – возмущенно осведомился Мильвидский. – Какие у вас имеются доказательства моей вины?

– Поверьте, их более чем достаточно, – горько усмехнулся присяжный поверенный и продолжил: – Итак, на серебряной фляжке Акулова, как, надеюсь, все помнят, было выгравировано: «С днем Ангела, милый! Твоя Крошка С.» И тут же стояла дата вручения подарка: «17.VI.12.», то есть семнадцатое июня прошлого года. А в этот день отмечают день Ангела не Харитона, а Савелия. День ангела Харитона – одиннадцатое апреля. Точно такую дату вы найдете на фляжке, находящейся в данный момент в кармане господина Мильвидского. И надпись там почти та же: «С днем Ангела, милый! Твоя Крошка До. 11.IV.10». Латинская буква «С» на фляжке, которую нашли у покойного – не что иное, как нота «до». Именно такой литерой она обозначается. Другими словами, подписи на обоих подарках почти одинаковые. Разнятся только даты. Вероятно, всем присутствующим уже ясно, что «Крошка До (С)» – это Домна Александровна Мильвидская, супруга доктора, подарившая в разные годы и мужу, и любовнику одинаковые фляжки с похожей гравировкой.

– Стало быть, мотив смертоубийства – ревность? – спросил Поляничко.

– Ревность и месть, – подытожил Ардашев.

– Послушайте, Ефим Андреевич, но это же полная ерунда! – дрожа от негодования, возмутился Мильвидский. – У новоявленного господина Пинкертона нет никаких серьезных доказательств! Да мало ли кто и что пишет на подарках? Разве к этому можно относиться серьезно? И потом, если уж и принять во внимание заявленные доводы, то на фляжке, которая якобы моя, должны остаться отпечатки моих пальцев. Вы согласны? Давайте проверим, есть ли они там?

Ардашев покачал головой и сказал:

– Скорее всего, мы их там не обнаружим. Вы ведь действовали в перчатках. Они и сейчас лежат в вашем боковом кармане. Но это ни о чем не говорит. Перчатки есть и у меня, и у других присутствующих. Дело не в них. Вы надеялись успеть вторично заменить фляжки, когда ринулись приводить уже отошедшего в мир иной Акулова. Но не успели, поскольку я оказался рядом. Если бы вам это удалось, то ни у меня, ни у кого-либо другого не было бы никаких шансов раскрыть это преступление. И потому выкладываю вам еще одно доказательство вашей вины – это безусловное наличие отпечатков пальцев покойного на той фляжке, что лежит в вашем кармане, то есть на фляжке, принадлежащей ранее таперу. Конечно, теперь там будут и мои следы, но в результате дактилоскопического исследования их можно легко отличить от ваших папиллярных узоров.

Мильвидский не проронил ни слова. Он молча уставился в пол.

– Положите фляжку на стол! – приказал Поляничко.

Доктор молча повиновался.

– Позвольте узнать, Клим Пантелеевич, – осведомился банкир у присяжного поверенного. – А когда у вас появились первые подозрения в отношении убийства тапера?

– Почти сразу. Свою роль сыграли три обстоятельства: наличие обильной пены изо рта музыканта, состояние фляжки, найденной в его сюртуке, и дорогой коньяк. Такая пена обычно наблюдается при отравлении сильнодействующими ядами. Что касается фляжки, то, судя по дате, ее подарили три года назад. Однако на ней отсутствовали сколько-нибудь заметные следы пользования: царапины, вмятины, потертости. Отсюда следовало, что ее хозяин не злоупотребляет алкоголем, чего нельзя было сказать о погибшем. Да и стоимость коньяка немалая. Не каждый тапер может позволить себе прихлебывать его во время сеанса.

– По поводу коньяка все-таки непонятно, – задумчиво проронил Старосветский. – Зачем надо было покупать, допустим, дорогой мартелевский, если можно было обойтись дешевым кизлярским? Какая разница, что выпьет жертва перед смертью?

– Я и не покупал, а взял тот, который был дома, – мрачно вымолвил доктор и, подняв глаза, спросил: – Уж коли пошел такой разговор, то и у меня к вам, Клим Пантелеевич, вопрос: – Когда вы поняли, что я имею отношение к смерти этого негодяя?

– Несколько минут назад. Когда вы, достав фляжку, отхлебнули прямо из горлышка и тут же покривились. Было ясно, что вы выпили тот напиток, который не ожидали почувствовать. А когда мне стало ясно, что там находится водка, – подозрения усилились. Внешний вид изрядно подержанной фляжки, несмотря на недавнюю дату подарка, говорил о том, что ее хозяин любил выпить. А на вас это уж точно не похоже.

– Эх, и зачем я только остался с вами на игру? Вот ушел бы сразу, выбросил бы эту чертову флягу, и все было бы хорошо. – Мильвидский умолк на несколько секунд, а потом сказал: – Вы спросите меня, как так случилось, что врач, интеллигент, человек добрый и отзывчивый, пошел на преступление? А я отвечу: мне стало обидно, что женщина, с которой я прожил столько лет, не просто мне изменяла, но и за мои деньги дарила подарки пьянице и бабнику. Но даже не это самое ужасное… Страшно, что она ставила меня в один ряд с ним. И писала одни, те же надписи на совершенно одинаковых фляжках. Ну как я мог это вынести? Как? Потому-то я и спланировал убийство мерзавца на глазах мерзавки. А знаете, с каким наслаждением я хлестал его по щекам, когда уже бездыханная голова моталась из стороны в сторону?! Впервые за этот месяц я был счастлив. Да, месяц назад я случайно увидел его фляжку, когда, вернувшись неожиданно из поездки по уездам, пришел домой. И он был там. Домна сказала, что у дочери расстроилось пианино, и она вызвала настройщика. Но она мне врала. Я видел это по глазам. А потом, когда Акулов обувал в передней калоши, у него выпала фляжка. Тогда я все понял, и стал разрабатывать план…. Дальше вам все известно. Что ж, господа, как бы там ни было, но я исполнил все, что хотел. Простите, что своим присутствием очернил вашу приличную компанию. Если сможете, не поминайте лихом.

Доктор поднялся. Тут же встали все остальные. Поляничко проследовал за врачом.

А за стеной, в большом зале ресторана «Гном», плакала и заливалась скрипка. Густой женский голос надрывно пел о любви.

Иван Погонин

Приёмы сыска

В камере судебного следователя 7-го участка города Санкт-Петербурга коллежского секретаря Скуридина было так душно, что хозяин кабинета позволил себе расстегнуть сюртук. Его письмоводитель, поминутно промокая лоб огромным фуляровым платком, быстро-быстро водил пером по протоколу допроса. Допрашиваемый – плотный молодой человек с бритым подбородком и роскошными рыжими усами давал показания, словно гимназист-отличник, рассказывающий вызубренный урок:

– Пятнадцатого мая, сего тысяча восемьсот девяносто второго года, один из сторожей Аничкового дворца во время своего дежурства нашел у ворот, выходящих на Фонтанку, узел с вещами, похищенными у ремесленника Сорокина. Когда я предъявил находку кухарке Ивановой, последняя показала, что означенные вещи с пятого мая хранились у ее барыни, вдовы полковника Василевской, которой были известны как факт их похищения, так и личность похитительницы, скрывавшейся под чужим именем. Подавляемая тяжестью собранных улик, Василевская призналась мне в укрывательстве кражи.

Следователь жестом остановил допрашиваемого:

– Потише, потише. Вы так быстро говорите, что мой письмоводитель не успевает.

– Виноват-с.

– Кхм. Кунцевич, а вам не кажется странным, что если расследованием занимаетесь вы, то очень часто похищенные вещи находят в узлах на улицах, в разных частях города? Нет, я только рад, что вещи находятся, но все же это весьма странно.

Скуридин внимательно посмотрел на Кунцевича.

– Не вижу ничего странного, ваше благородие. Я же писал в акте дознания, что Василевская, пытаясь замять разгоревшийся розыск, упросила вдову коллежского регистратора Елену Косицкую, от которой скрыла способ приобретения вещей Сорокина, подбросить куда-либо таковые, что Косицкая и исполнила, незаметно оставив их у ворот дворца.

– А еще Иванова жалуется, что вместе с вами ее допрашивал какой-то плотный, невысокий мужчина, который бил ее по голове толстой книгой. Было такое?

– Да вы что! Никакого давления на подозреваемых никто не оказывал, не пугал и насилия не применял. В комнате при допросе Ивановой я был один, никакого плотного невысокого мужчины со мной не было. Никто при мне ее не бил. Да и никакой толстой книги у нас в надзирательской отродясь не бывало, нам, знаете ли, газеты читать некогда, не то что толстые книги. Оговаривают-с.

Кунцевич обернулся к письмоводителю, старательно скрипевшему пером:

– Успеваете записывать? Или мне повторить?

Вернувшись в сыскное отделение, Кунцевич застал в надзирательской одного Петровского. Частный агент[2] пил чай вприкуску, но как только увидел Кунцевича, вскочил.

– Мечислав, ты где шляешься? Жеребцов тебя обыскался.

– Так я же ему говорил, что к следователю поеду, по делу Сорокина. Ох уж и пытал меня господин следователь! Хотел я ему рассказать, как ты Иванову Уложением о наказаниях по голове бил, да не стал, думаю – пусть живет друг Петровский. Черт! Из-за этого допроса без обеда остался. Налей-ка хоть чаю.

– Какой чай, Жеребцов тебя уже раз десять спрашивал, иди к нему быстрее.

Несмотря на фамилию и гордое имя Аполлон, чиновник для поручений столичной сыскной полиции Жеребцов ни статью, ни красотой не отличался. Он выслужился из самых низов, с должности вольнонаемного агента, знал сыск от и до, фанатично был предан делу и требовал такого же отношения от подчиненных. Аполлон Александрович мог закрыть глаза на многое: на пьянку, на мздоимство (если оно, конечно, не переходило определенных границ), но только не на равнодушное отношение к поручениям.

Едва взглянув на начальство, Кунцевич понял – Жеребцов чем-то очень взволнован.

– Ну наконец-то. Садитесь, Мечислав Николаевич. Вы герцога Лейхтенбергского знаете?

– Ни с одним из их Императорских Высочеств лично не знаком.

– Ах, Мечислав Николаевич, не паясничайте, не до этого сейчас. В общем, у герцога из кабинета похищена крупная сумма денег. Мы с Вощининым уже там отметились, Красов с двумя надзирателями продолжают осмотр. Дознание я поручаю вам. Срочно выезжайте на Дворцовую набережную, возьмите дежурный экипаж. Эту кражу непременно надо раскрыть. Вопросы?

– Какие, ваше благородие, могут быть вопросы!

– Ну тогда езжайте, езжайте с Богом! Я очень на вас надеюсь.

Князь Евгений Максимилианович Романовский, пятый герцог Лейхтенбергский, генерал-лейтенант, член Российского Императорского Дома, титуловавшийся Его Императорским Высочеством, был женат на родной сестре героя прошлой войны «белого генерала» Скобелева. Его супруга вовсю «дружила» с Алексеем Александровичем – родным братом правившего монарха. Об этой связи знал весь Петербург. Жена герцога каталась с Алексеем по столице в открытом экипаже, демонстрируя публике бриллианты, подаренные ей любовником. Герцог на роман его жены с великим князем смотрел сквозь пальцы: ведь их высочество платил не только по счетам Зины, но и по счетам ее пьяницы-мужа. Естественно, кражу у такого человека надо было раскрывать любой ценой. А не то Евгений Максимилианович пожалуется Зинаиде Михайловне, та – Алексею, тот – брату, и тогда беды не оберешься.

Кунцевич прекрасно понимал, что в случае неудачного исхода дела крайним окажется он. Могут и со службы погнать! Налаженная жизнь рухнет в одночасье. Придется искать место, экономить на всем, забыть про белошвейку, с которой сыскной надзиратель вот уже как два года состоял в незаконной связи.

Пролетка остановилась у парадного подъезда запасного дома Зимнего дворца в тот момент, когда оттуда вышел Красов с двумя надзирателями.

– А мы уже закончили, Мечислав Николаевич, долгонько ты ехал.

Кунцевич насупился:

– Как только мне Жеребцов поручение дал, так я сразу и выехал.

– Ладно, ладно, хватит бычиться. Раз тебе дознанием заниматься, то давай я все, что узнал, расскажу. Дело, в общем, так выглядит: сейчас их высочество живет в доме один, супруга на даче изволит пребывать. Рабочая комната герцога в первом этаже. Чтобы попасть туда как с парадного входа, так и с черного, надобно обязательно пройти через залы, напрямую из людских не попадешь. Деньги их высочество положил в стол утром. Они лежали в шкатулке. Шкатулка интересная – сделана в виде книги, эдакий томик Пушкина, полый внутри. В 11 герцог уехал, кабинет закрыл на ключ, он так всегда делает. Вернулся в час пополудни, хотел подремать, переодеться и ехать в клуб. Дворецкий денег попросил на какие-то надобности, герцог сунулся в стол, а денег-то и нет. Я дверь осмотрел, замок весь исцарапан, как будто его отмычкой открывали. Только вот непонятно, как вор мог к кабинету среди бела дня пробраться никем не замеченным?

– Алексей Иванович, а много ли в доме прислуги?

– Человек десять.

– Дозволь, я сам все осмотрю.

– Да давай, осматривай. Пойдем, я тебя дворецкому представлю.

Герцога дома уже не было, укатил по своим, герцогским делам. Дворецкий, повадками похожий на полного генерала[3], знакомству с Кунцевичем не обрадовался.

– Сколько можно тут ходить? Чуть не два десятка человек приехало. Все истоптали, а толку? Можно подумать, они отыщут! Можно подумать, они вообще искать станут! Ну ничего, их высочество на вас управу найдет!

– Вы бы, любезный, чем пустые разговоры разговаривать, распорядились бы свечей принести, а то ни черта не видно, – сказал Кунцевич, подергав ручку двери: в коридоре, не имевшем окон, было темновато.

– Свечи! Битый час дверь разглядывали, не нагляделись, опять им свечи подавай!

Свечи все же были принесены. Вертя канделябром, сыщик внимательно, через лупу осмотрел замок и повернулся к дворецкому.

– Позовите дворника.

– Зачем?

– Замок надобно вынуть, я его в кабинете внимательно осмотрю.

Несколько секунд дворецкий не мог вымолвить ни слова, а потом стал костерить полицию на чем свет стоит и не останавливался до тех пор, пока Кунцевич его не прервал.

– Вы, милостивый государь, со словами поаккуратнее. Вы желаете, чтобы злодей был найден, или не желаете? А если не желаете, то почему? Что-то знаете? Кого-то покрываете? А может…

– Да вы… да как вы… – Дворецкий задыхался от возмущения. – Да я еще батюшке их высочества верой и правдой…

– Вот поэтому и должны полиции оказывать содействие. Следователь уже уехал, протокол забрал, я сейчас еще один напишу, вы будете понятым, дворника вторым сделаем. А замок я вам дня через два-три верну. А если не верну, значит, следователю отдам. Это первое. Теперь второе. Раз вы столько лет верой и правдой, значит, всех слуг в доме как облупленных знаете?

– Это моя прямая обязанность.

– Прекрасно. Когда я уеду, садитесь за стол и пишите подробно обо всех. Имя, звание, откуда родом, какого поведения, ваши характеристики. Завтра поутру, часиков в девять, я к вам зайду, список этот заберу. И третье. Скажите мне, любезный, а не было ли каких-либо еще покраж из дома? Только не спешите, вспомните хорошенько.

– Да вроде нет…. Впрочем… Третьего дня их высочество изволили на горничную ругаться – та никак не могла их халат найти, синий, шелковый. Всем домом мы его искали, но не нашли. Так и пропал халат.

– Когда их императорское высочество соизволит меня принять?

– Надобно доложить.

– Доложите. Как узнаете, телефонируйте в сыскную, нумер 22. Телефонировать можете, когда угодно, по этому нумеру вам во всякое время дежурный ответит. Моя фамилия Кунцевич. Назовете дежурному время приема, он мне передаст.

Слесарь-водопроводчик дома 11 по улице Гороховой Вениамин Иванов Варфоломеев, был обязан Кунцевичу по гроб жизни. Вор-медвежатник[4] Венька-Цыган, завязавший свое прошлое в крепкий узел, обзаведшийся красавицей женой и годовалым сыном, был принят на службу хозяйкой дома Любовью Дмитриевной Елисеевой без рекомендаций. Дело свое он знал туго, жильцы на него не нарадовались, его часто приглашали и соседние домовладельцы, так что не было и дня, чтобы он не приносил в дом чаевых. Опять же, комната бесплатная. И все бы было хорошо, если бы не существовавшие в столице правила.

Для профилактики квартирных краж еще легендарным Путилиным было установлено проводить проверку всех лиц, несших службу дворниками, швейцарами и водопроводчиками, и имевших грехи перед законом с таковой удалять. Гороховая в пределах Адмиралтейской части входила в участок Кунцевича. Трудоустройство Варфоломеева каким-то образом ускользнуло от глаз сыскного надзирателя, и о том, что в одном из вверенных его опеке домов служит вор-медвежатник, Кунцевич узнал только через год. За такое нерадение он должен был получить по шапке. Поэтому пришлось Кунцевичу лично отправиться к водопроводчику, чтобы попросить его убраться из дома по-тихому.

Саженный Варфоломеев, кулак которого был едва не с голову Кунцевича, выслушав приговор, безвольно опустился прямо на пол своей коморки и расплакался.

– Ведь по-честному жить хотел. Малец у меня, жена вторым на сносях, куда теперь идти, что делать? Сейчас дружкам только дай о себе знать, они в миг в компанию позовут, мастер-то я первостатейный. А я не хочу, не хочу больше жизни острожной.

И Кунцевич ему поверил. Ведь знал, чего стоят слова и слезы воровские, а тут – взял и поверил. Он выбросил справку о судимости и написал в рапорте, что по Гороховой 11 все в порядке. С той поры минуло два года, из дома не пропало и чайной ложки.

Варфоломееву-то Кунцевич и принес замок от герцогской двери.

– Вот, Веня, погляди. Задача – выяснить, открывали его когда-нибудь не родным ключом. Сможешь? Если сможешь, долго ли?

– Мечислав Николаевич, давай выпьем по чарке, потом я с замком повожусь, а ты чайку попьешь с пирогами. Как чаю напьешься, так я тебе все и расскажу.

От дома герцога на Офицерскую он пошел пешком – погода располагала к прогулкам, да и двугривенный на извозчика тратить не хотелось.

«Замок отмычкой не открывали. А запасные ключи от всех дверей в доме преспокойно висят в комнатенке швейцара, бери – не хочу. Швейцару под восемьдесят, боюсь, что он и фамилию свою уже плохо помнит, куда ему за ключами глядеть! Кабинет герцога в глубине дома, проникнуть туда постороннему и при этом остаться незамеченным невероятно сложно. Значит, кражу совершил самородок[5]. Дверь открыл ключом, а замочную скважину для отвода глаз поцарапал. Герцог говорит, что с неделю назад у него пропали вещи, так…». Кунцевич остановился, достал из кармана пальто записную книжку. «Вот-с: шелковый синий халат, старые, но в хорошем состоянии панталоны, такой же сюртук, трубка из черного дерева. Деньги примет не имеют, поэтому надобно искать вещи. Не дюжина же воров у герцога в доме завелась. Один и тот же человек и вещи, и деньги оприходовал. Найду панталоны, найду и тыщи».

В надзирательской Кунцевич разложил перед собой исписанные каллиграфическим почерком дворецкого листочки бумаги и, не обращая никакого внимания на разговоры сослуживцев, углубился в их чтение.

«Дворецкий, швейцар, три лакея, две горничных, повар, кухонный мужик, кучер, дворник, камердинер…» Двенадцать прислуг, эх, мне б так жить! Кто ж из них? Дворецкого можно отбросить, швейцара, пожалуй, тоже. Кучера и одного из лакеев в момент кражи дома не было – они с барином ездили. Дворник все время на улице, в дом заходит редко, а в парадных комнатах и вовсе не появляется. Скорее всего он также к краже не причастен. Остается семь человек. Легче всего кражу совершить камердинеру, лакеям и горничным, они в отличие от повара и кухонного мужика постоянно по комнатам шныряют. Пятеро. Две барышни и три милостивых государя. Все служат у герцога по несколько лет. Камердинер Фрол Абрамов и лакей Николай Темнов – крестьянского звания, другой лакей Михаил Лебедев – вологодский мещанин. Горничные Дарья Волгина и Ксения Устинова – тоже мещанки, московские. Никто из них ранее под судом не состоял, в порочном поведении замечен не был. Никто в краже не сознается. Обыск в их вещах результатов не дал. Кто? Кто же из них?

В дверь постучали.

– Войдите! – крикнул кто-то из надзирателей.

– Пгостите, а кто здесь будет господин Кунцевич?

В комнату заглядывал маленький человечек, в глазах которого можно было прочитать всю многолетнюю скорбь его народа.

– Чем могу служить? – Кунцевич поднялся из-за стола.

– Скажите, это вам погучено искать мои вещи?

– Я, милостивый государь, много чьи вещи ищу. С кем имею честь?

– Купец втогой гильдии Бейлин, Абгам Шоломов. Ювелигную тоговлишку дегжу на Садовой.

Сыскной надзиратель сразу понял, что за потерпевший к нему пришел.

Летом в городе количество краж всегда возрастало. Лихие люди высматривали квартиры, состоятельные хозяева которых переехали на дачи, и выносили оттуда все мало-мальски ценное. Текущее лето не стало исключением. Несколько таких однохарактерных краж, в том числе и кражу из квартиры Бейлина и поручили расследовать Кунцевичу. Более того, воров и часть похищенного он уже нашел.

Осведомителей у сыщика было немного, он за количеством не гнался. Но каждый из его агентов стоил десятерых. Одним из тех, кто поставлял Кунцевичу нужные сведения, был бывший городовой столичной полиции, а ныне приказчик мелочной лавчонки Лука Михайлов.

Лет десять назад Михайлов влюбился, влюбился без ума и без оглядки. Предметом страсти городового стала кухарка пристава участка, в котором Михайлов в то время нес свою нелегкую службу. Кухарка носила гордую фамилию Удалова и не менее гордое имя Александра. Шурочка, благодаря своей массивности и выпуклости форм и правда одержала множество побед над мужскими сердцами, и сердца эти принадлежали в большинстве своем сослуживцам Михайлова.

Впрочем, побежденный интересовал победительницу весьма недолго, и вскоре она искала, над кем бы еще одержать победу.

Не стал исключением и Лука. Удалова с удовольствием принимала его подарки, но не переставала благосклонно смотреть и на других мужчин. Лука мучился этим обстоятельством чрезвычайно, упрекая свою любовницу, ревновал и даже плакал. И вот в один, далеко не прекрасный день, Михайлов от доброхотов-сослуживцев узнал о коварной измене любимой с коллегой-городовым, носившим говорящую фамилию Сучкин. Лука думал недолго. Почистив казенный револьвер и выпив для храбрости, он подошел к стоявшему на посту у здания полицейского участка сопернику, объявил ему о своем намерении лишить жизни сначала его, потом ее, а потом уж себя и начал стрелять. Но так как для храбрости было выпито слишком много, выстрелы цели не достигли. Первая пуля сбила с головы соперника фуражку, вторая попала в окно канцелярии участка. Спасаясь от разъяренного сослуживца, Сучкин забежал в участок и запер за собою дверь. Михайлов разбил окно рядом с дверью и, просунув руку внутрь, выпустил наугад все оставшиеся пули, которые потом дежурный околоточный долго выковыривал из стены, под строгим взглядом судебного следователя.

Столица в это время состояла на положение усиленной охраны, градоначальник передал дело в военный суд, ревнивцу грозила смертная казнь. Денег на адвоката у него не было, и суд назначил ему казенного защитника.

Фамилия присяжного поверенного была Карабчевский.

Николай Платонович в суде сумел доказать, что его подзащитный не обдумывал заранее убийство должностного лица – городового Сучкина, а всего лишь покушался на убийство любовника своей сожительницы мещанина Сучкина, при этом действовал в запальчивости и раздражении. Суд переквалифицировал обвинение с 279-й статьи Воинского устава о наказаниях, грозившей Луке расстрелом, на вторую часть статьи 1455-й Уложения о наказаниях, по которой он должен был отправиться в Сибирь на поселение. Но по случаю коронации нового царя Луку от отбытия наказания освободили. За время предварительного заключения Михайлов приобрел определенные знакомства и, выйдя на свободу, занялся скупкой краденого, так как никакой профессией не обладал, а возвращаться в деревню ему не хотелось.

Как Кунцевичу удалось сделать из него агента, никто не знал. Михайлов сотрудничал с сыскной не за страх, а за совесть, сообщая обо всем более-менее интересном имуществе, проходившем через его руки. Вот и третьего дня, при встрече в условленном месте Михайлов рассказал сыскному надзирателю о поступивших к нему на реализацию меховых вещах, числящихся в розыске по одному из дознаний. Вещи принесли люди агенту незнакомые. В цене сошлись быстро, после чего один из продавцов предложил купить у него еще и кольца старинной работы. Михайлов кольца осмотрел, выразил интерес в их приобретении и договорился с гостями о встрече через два дня, сославшись на отсутствие денег. Описанные осведомителем кольца по всем приметам подходили к похищенным у ювелира Бейлина.

– Абрам Шоломович, это хорошо, что вы пришли, я как раз сам к вам собирался. Но, к сожалению, именно сейчас побеседовать с вами не могу, вынужден срочно убыть по спешному делу. Впрочем, мы можем поговорить по дороге, пока будем идти до станции конки.

– Зачем же конка? У меня свой экипаж, скажите, куда вам надо, я вас довезу!

– Мне на Петербургскую, вас не затруднит?

– Да хоть в Парголово – пгошу.

В бричке, на своей территории, купец почувствовал себя более уверенно, и сразу же перешел к делу.

– Мечислав Николаевич! Вы знаете мою жену Сагочку?

– Не имею чести.

– Моя Сагочка чудесная женщина, она так меня любит, она так любит нашего мальчика! А как она умеет готовить, ммм, как она готовит! И вот эта чудесная женщина не спит вторую неделю. Вы не знаете, почем не спит моя Сагочка?

– Откуда же мне знать?

– А не спит она потому, что все время плачет. Ей жалко кольца. Да у нее были чудесные золотые кольца, с чудесными камнями. Я ювелиг. Я делаю кольца, я пгодаю кольца, я выбигаю камни и вставляю их в кольца. Я неплохо знаю свое гемесло, у меня даже как-то купил бгошку один великий князь, я не буду вам говогить его имя, он бгал бгошку не для великой княгини, мой посыльный относил ее одной… Впгочем, это не важно. Так вот. Я делаю хогошие вещи. Но я скажу вам честно, ни я и ни один мой знакомый ювелиг не делает вещи так, как их делали ганьше! Ах, как делали ганьше! Эти кольца остались Сагочке от ее матушки, а той от ее бабушки. А они все были чудесные женщины. И Сагочка плачет, Сагочка говорит: Абгам, иди в сыскную, найди чиновника, котогый ищет наши кольца и попгоси его, хогошенько погоси! чтобы он их нашел. Сагочка чудесная женщина, она годила мне чудесного мальчика, я не хочу, чтобы она плакала. И вот, я закгыл лавку, я сам запгяг бгичку, я пгиехал на Офицегскую, и я у вас. И я вас пгошу. Я очень хогошо вас пгошу. Я достаю свой бумажник и даю вам пятьдесят. Нет! Я даю вам сто гублей! Найдите мои кольца.

– Давайте сто пятьдесят, и я найду ваши кольца.

– Пгостите?

– И никому об этом не говорите. Начальство узнает, ста пятьюдесятью не отделаетесь. А деньги нужны не мне лично, а на расходы по розыску. Отчета о расходах, естественно, я предоставить не смогу, придется вам поверить мне на слово.

– О чем вы, Мечислав Николаевич, какой отчет! Мы же интеллигентные люди! Я даю вам задаток….

– Я же сказал, деньги не мне, а на расходы. На расходы мне нужна вся сумма сразу. А кольца я вам найду. Слово дворянина.

– Все! Мне больше ничего не нужно! Вот, дегжите сто пятьдесят гублей, больше никаких газговогов!

– Прекрасно. Остановите экипаж.

– Как, мы же не доехали!

– Я доберусь.

Кунцевич спрыгнул на дорогу.

– Завтра, послезавтра, самое позднее, через три дня, я к вам приду и принесу кольца. Ждите.

– Леня, хочешь получить благодарность в приказе?

– Кто ж не хочет. Что делать надо?

– Водку пить да людей бить.

– Это я с радостью.

Для того чтобы не выдать агента, Кунцевич решил поступить следующим образом: Лука покупает у воров только одно кольцо, ворам говорит, что проверит его у ювелира и, если кольцо действительно стоящее, купит остальные.

Получив деньги, воры пойдут в ближайший трактир. В этом Кунцевич был уверен на 99 %, куда еще идти вору, когда деньги жгут ляжку?

В трактире к ним присоединится загулявший купчина, который сначала их угостит, а потом затеет драку. Хозяин вызовет полицию, полиция прибудет быстро, всех пьяных отведет в участок. Там их обыщут в присутствии случайно оказавшегося в участке агента сыскной полиции и найдут кольца. Остальное дело техники. Купчине же удастся убежать.

Если же воры не пойдут в кабак, то сыскные узнают их место жительства и будут действовать по обстановке.

Все прошло, как по маслу. Выйдя из мелочной лавки Михайлова, два господина мещанской наружности, один – высокий, белесый, лет сорока, другой среднего роста, лет двадцати с небольшим, чуть не вприпрыжку побежали в ближайший трактир. Через несколько минут туда зашел одетый в красную косоворотку, синий английский пиджак и сапоги-бутылки частный агент Леонид Петровский. Еще через полчаса из трактира выскочил половой и стал громко звать полицию. К трактиру прибежали двое городовых с ближайших постов, и двое дворников. Вскоре они вывели на улицу троих упирающихся и громко ругающихся мужчин с разбитыми физиономиями. Один из мужчин – купеческого вида, оттолкнул державшего его городового и, несмотря на довольно грузную комплекцию, стремительно понесся по улице. Городовые и дворники, опасаясь, как бы не разбежались оставшиеся нарушители, за купцом не погнались. Через несколько минут вся тяжело дышащая компания была в участке.

Дежурный околоточный, узнав, в чем дело, велел отправить задержанных в кордегардию, сказав, что протокол ему сейчас писать некогда. Задержанных стали обыскивать. У высокого в сапоге нашли три кольца желтого металла с камнями, в кармане пиджака – четыре десятирублевые купюры, пятерку, трешку, рубль и мелочь. Сидевший рядом с околоточным одетый в партикулярное платье мужчина с большими рыжими усами, аж подпрыгнул:

– Ну-ка, ну-ка.

Он внимательно осмотрел кольца, достал из кармана пиджака блокнот, лихорадочно его пролистал, нашел нужную страницу, опять осмотрел кольца, перевел внимательный взгляд на воров и обратился к околоточному:

– Силантий Ильич, я тебя очень попрошу, помести их отдельно друг от друга и не дай возможности общаться. Я сейчас телефонирую к нам в сыскную, за ними экипаж пришлют.

В сыскной задержанных развели по кабинетам.

Судя по отобранным видам на жительство это были: санкт-петербургский мещанин Николай Васильев Петров и крестьянин Московской губернии Севастьян Иванов Краюшкин. Разбиравшемуся с задержанными чиновнику для поручений Жеребцову паспорт Петрова сразу же не понравился.

– Я думаю, вид липовый. Мечислав Николаевич, вы работайте с Краюшкиным, а я займусь его старшим товарищем.

– Ну, Савося, рассказывай.

– Чаво рассказывать?

– А как квартиры мирных обывателей обворовывал.

– Хто обворовывал, я? Да не в жись. Это, что же деятся! Мне морду бьют и меня же в полицию забирают. А того купчину отпустили! Есть справедливость али нет?

– Откуда у вас кольца, справедливый ты мой?

– У кого у нас? У меня никаких колец нету.

– А у товарища твоего?

– У какого товарища? Никакой он мне не товарищ, так, собутыльник. Познакомились в трактире, сидели тихо, мирно, водку пили. Пока энтот купчина не влез. Сначала показалось – человек хороший, угостил нас, говорит, не могу пить в одиночестве. А как три чарки выпил, так понес. Вы, говорит, меня, купца, не уважаете, вы должны мне в пояс кланяться. А кому такие разговоры пондравятся? Не сдержались мы, наша вина, разбили морду-то купчине, так и он не стоял, тоже руками махал, будь здоров. Вон, глаз один еле видит. А за посуду мы заплатим, деньги есть…

– Кто это мы?

– Ну в смысле собутыльник мой, Коля, он мне так назвался, обещал заплатить. Да и купец, как я погляжу, без претензиев?

– Чем в столице занимаешься?

– Да я только месяц, как из деревни. Торговлишка у земляков на Алексеевском рынке, я на подмоге – подай-принеси, подводу разгрузи. Пачпорт в порядке, прописка есть, все чин чином.

«Да, не хочет колоться. Что делать? Сводом законов по голове? Все равно говорить не станет – он к битью привычный. Пугать? Чем, тюрьмой? Сибирью? Так он понимает, что чем больше он скажет, тем скорее в Сибири окажется. Что же делать?»

В это время зазвонил телефон. Краюшкин вздрогнул и выпучил на аппарат глаза. Кунцевич внимательно на него посмотрел. «Месяц как из деревни, говоришь»! Поговорив по телефону и повесив рожок, спросил:

– Знаешь ты, что это за инструмент?

Севастьян покачал головой.

– Откуда мне знать? Штука диковинная. Сама звонит.

– А это такая штука, что нам помогает. Видишь эту трубку? – Кунцевич показал на слуховой рожок.

Сева кивнул.

– Вот если я ее к твоей голове приставлю, а сам тебя спрашивать буду, а ты, допустим, мне начнешь врать, то тебя из этой трубки так громом шарахнет, что мало не покажется! Подойди сюда!

Весь дрожа, Савося встал.

– Иди, иди!

Он подошел. Кунцевич приложил ему трубку к уху и сказал:

– Не веришь? Говори: воровал?

Савося оттолкнул от себя трубку и прерывающимся голосом забормотал:

– Чего уж тут… вестимо… грешен…мое дело.

Он рассказал о трех совершенных им в компании с высоким краж, назвал настоящие имя и фамилию подельника – Николай Гец. Кунцевич проверил Геца по учетам. Тот числился в их картотеке. Подельник оказался немцем, крестьянином-колонистом Новосаратовской колонии Санкт-Петербургского уезда, высланным по приговору своего общества на выдворение в Сибирь[6].

– А вещи где?

– Коля все вещи у своей сестры держит, у Катьки, где она жительствует, я знаю, покажу. Еще мы часть в ломбарды снесли, но потом Коля сказал, что полиция может в ломбарды дать знать об энтих вещах, и нас там заарестуют. Он нашел одного скупщика…

– Ладно, про скупщика потом. Поехали.

– Куда?

– Покажешь, где Катька живет. Далеко?

– Далеко, за Московской заставою.

Кунцевич открыл дверь кабинета Жеребцова.

– Аполлон Александрович, можно вас на минуточку.

Жеребцов вышел в коридор.

– Ну, как успехи?

– Пишите постановление на обыск, поедем вещи изымать.

– Вот это молодец! А мой не колется.

– Вещи изымем, расколется.

– Вот что, Мечислав Николаевич, мы на обыск без вас съездим, а вы кражей у герцога занимайтесь, и так много времени потеряли.

– Лука. Меха, которые тебе немец принес, соберешь в узел и отнесешь сегодня в десять вечера на Английскую набережную, к дому 43. Их потом швейцар найдет и в полицию снесет. Смотри только аккуратно, а то какой ретивый городовой повяжет, спасай тебя потом. Если кто из воров спросит, всегда отговоришься, мол, видел, как полиция Геца с товарищем повязала, побоялся, что они расколются, да и отнес их вещички от греха. Савося на Шпалерной[7] посидит, ума наберется, про тебя говорить не станет, ему кража мехов ни к чему. А Гец тем более молчать будет, человек опытный. Давай кольцо, я его потерпевшему отнесу.

– А зачем относить? Может, себе оставим? Кольцо то хорошее, старинное, тут сотни три, а то и поболе можно получить.

– Запомни, Лука. Я в сыскной работаю, чтобы воров искать, а не чтобы самому воровать. И деньги я с потерпевшего взял, потому что платят мне тридцать рублей в месяц, из которых 15 я отдаю за комнату. И чтобы тебя не обидеть, я тебя ведь по отчетам не провожу, и деньги розыскные на тебя из казны не получаю. Я сначала о деле пекусь, а потом уж о себе, а не наоборот. Давай кольцо.

Несмотря на то что на розыск похищенного у герцога имущества были ориентированы все агенты сыскной и наружной полиции, результатов не было. Кунцевич хотел было посадить всех подозреваемых в холодную и промурыжить там недельку-другую, авось, кто и сознается. Но герцог своего разрешения на это не дал: ну не мог же их высочество остаться практически без прислуги! Он и на допрос-то своих людей не отпускал, Кунцевичу приходилось общаться с ними дома, где, как известно, и стены помогают. Расследование зашло в тупик.

Сыщик с самым понурым видом сидел в надзирательской, когда туда вбежал улыбающийся во весь рот Петровский.

– Мечислав! Нас в газете пропечатали! Вот, полюбуйся. – Петровский хлопнул об стол свежим номером «Петербургского листка».

Кунцевич меланхолично взял газету и стал читать заметку. Довольно обширная корреспонденция заканчивалась следующими словами:

«При обыске, произведенном затем у родной сестры Геца вологодской мещанки Екатерины Николаевой Лебедевой, проживавшей в доме № 33 за Московскою заставою, найдена масса золотых и серебряных вещей, мехов и мануфактуры, а также деревянная шкатулка, принадлежащая Гецу, в которой хранились квитанции на заложенные в разных местах ценности.

При таких условиях Гец счел бесполезным дальнейшее запирательство и сознался в совершении различных краж, числом до тринадцати, на сумму свыше 5 тысяч рублей.

Чины сыскной полиции считают, что большинство потерпевших от краж Геца будет удовлетворено вещами, отобранными от его сестры и предохраненными в разных учреждениях, где таковые были заложены преступниками.

Особо отличились в ликвидации шайки Геца агенты сыскной полиции гг. Кунцевич и Петровский, которые распоряжением господина Градоначальника представлены к награждению».

– Денег, наверное, дадут! – Петровский аж светился.

– Наверное. – От прочитанного настроение Кунцевича не улучшилось. – Слушай, Леня, а почему сестра Геца не к петербургскому мещанству приписана, а к вологодскому?

– Не знаю. По мужу, наверное. Она ж замужняя. Бабенка, скажу тебе, – огонь! И озорная, видать. Я при обыске у ней среди прочего халат изъял, и кальсоны мужские. Так вот, Гец их на себя не брал. Меха, кольца, другие вещи – все признал. А про эти говорит – не мои, такие не уворовывал. Ну я к этой Катьке с вопросом, откуда, мол, кальсоны? Она глазки потупила и призналась – полюбовник, мол, оставил. Муж, говорит, цельными днями в услужении у барина, тот его со двора раз в месяц отпускает, вот ей одной и скучно. Эх, хороша баба, жаль, что ее в ДоПР посадили!

– Леня! Ты ведь грамотный?

Петровский недоуменно вытаращил глаза.

– Конечно, грамотный. Я прошлый год экзамен сдал на классный чин.

– А коли грамотный, чего же ты, сукин сын, розыскные циркуляры не читаешь!

Несмотря на недельное пребывание в камере при Казанской части, Лебедев умудрился сохранить в чистоте одежду и не потерять степенный вид знающего себе цену человека. Сознаваться он и не думал.

– Не брал я никаких денег. И халата не брал.

– Как же халат герцога у твоей супруги оказался?

– Так она ж объяснила – полюбовник оставил. Брательник у нее бедовый, со всяким блатом водится, так Катькин полюбовник наверняка из их кумпании. Вот он-то халат и спер! Его ищите! А с законницей своей, шкурой барабанной, я еще разберусь!

Ну никак не хотел лакей колоться. Однажды Кунцевич, дежуря по сыскному, просидел с ним всю ночь, но признания не добился. Не помогла и «подсадка» в камеру. Через неделю Вощинин приказал Лебедева выпустить – за содержание под стражей без достаточных оснований начальнику сыскной могло влететь от прокурорского надзора.

Кунцевич выпросил у начальника сутки, сделал еще один визит герцогу, потом съездил в книжный магазин товарищества Вольфа в Гостином Дворе, а вернувшись, велел доставить к себе Лебедева.

Лакей, зайдя в кабинет, степенно поздоровался с сыщиком и, не спрашивая разрешения, сел на стул.

Кунцевич, не отрывая взгляда от арестованного, открыл верхний ящик стола и молча выложил на стол томик Пушкина.

Лебедев опустил голову.

– Доискались, ваше благородие! Черт вам ворожит.

– А ты думал, не доищусь? Эх, дурак, дурак! Не украл бы ты панталоны, век бы тебя не нашли. На исподнем сгорел. Ладно. Хоть ты меня и помучил, а мне тебя жаль. Хочешь, научу, как облегчить твое положение?

– Научи, барин! Век буду благодарен!

– Тогда слушай: я деньги опять спрячу, а ты как в камеру вернешься, так попросись к следователю. Ну и объяви ему явку с повинной. Как будто сам, добровольно сознался. Все ему о краже расскажешь и укажешь, куда деньги спрятал. Тогда тебе и наказание будет полегче, да и хозяин, пожалуй, простит…

– Жалобы на чинов полиции, конечно, градоначальник рассматривает, но мне все равно необходимо вас допросить, так сказать, для чистоты дела, чтобы, знаете ли, у присяжных не было лишних сомнений, а у адвоката – зацепок. Обвиняемый Краюшкин жалуется, что вы пытали его, как он пишет «еликтричеством». Что вы на это можете сказать?

Судебный следователь Скуридин внимательно посмотрел на Кунцевича.

– Первый раз, что ли, на меня жулики жалуются? Оговаривает, Николай Борисович, вам ли не знать. Да и как я его мог пытать электричеством, когда у нас в надзирательском керосиновое освещение?

– Ну, да, ну, да. Ладно, читайте протокол, подписывайте и можете быть свободны.

Когда сыскной надзиратель вышел из камеры следователя, письмоводитель – недавно назначенный на должность младший кандидат[8], обратился к Скуридину:

– Интересный он тип.

– Кунцевич? Да, тип занятный. Знаменитость. Лекок-с! Только и мы не лаптем щи хлебаем. Ведь кражу у его императорского высочества герцога Лейхтенбергского ему так и не удалось раскрыть.

– Разве? А я читал в газетах, что эта кража открыта.

– Газеты врать не станут. Открыта кража. Только не Кунцевича это заслуга.

– А кто ж открыл?

– Ваш покорный слуга. Кунцевич с подозреваемым почитай месяц бился, а я один раз поговорил и довел злодея до полного сознания. Лебедев мне и явку с повинной написал, и место, куда похищенное спрятал, указал. Представляете, что шельмец удумал: в шкап спрятал, который в герцогской квартире на черной лестнице стоит. Там доски стенки особым образом открываются. Если бы я его, гада, не расколол, никогда бы нам денег не отыскать. Мне за раскрытие этой кражи одна высокая особа запонки бриллиантовые пожаловала. Вот-с, полюбуйтесь!

Ефим Курганов

Преступление без наказания

Истинное происшествие в трех частях с эпилогом

Посвящается Н.Б.

Предуведомление от автора

Все нижеизложенные факты, увы, полностью соответствуют действительности.

Этот процесс во веки веков не кончится. Приговор, брат, решительно ничего не значит. Какой бы ни был приговор, а темна вода во облацех! Положим, Семенова виновата… хорошо, пусть, но куда же девать те улики, что против Мироновича? Ежели, допустим, Миронович виноват, то куда сунешь Семенову и Безака? Туман, братец…

Все так бесконечно и туманно, что не удовлетворятся приговором, а без конца будут философствовать. Есть конец света? Есть… А что же за этим концом? Тоже конец… А что же за этим вторым концом? И так далее…Так и в этом процессе… Раз двадцать еще разбирать будут и то ни к чему не придут, а только туману напустят… Семенова сейчас созналась, а завтра опять откажется – знать не знаю, ведать не ведаю…

Антон Чехов. Психопаты (1885)

Газетные вырезки из раздела «Убийства и прочие любопытные происшествия» ежедневного «Санкт-петербургского полицейского листка» собрал профессор Алик Жульковский.

Часть первая

Несчастная Сара и ее мучитель

29 августа 1883 года. Нумер 259-й

Лишение невинности или ограбление?

Автор заметки – Никита Левинтох

«Милостивые читатели и читательницы «Петербургского полицейского листка»!

Почитаю непременным долгом своим обратить внимание ваше на один случай из наиновейшей городской хроники; случай, надо сказать, глубоко печальный, страшный, гнусный и вместе с тем столь же глубоко загадочный.

В самом сердце Петербурга, на Невском проспекте, была убита тринадцатилетняя девочка. При этом надо сказать, что цель сего убийства совершенно не очевидна.

Вчерашним утром сего несчастного года не позднее девяти часов на Невском проспекте у дома нумер 57, перед воротами ссудной кассы, принадлежащей господину Мироновичу, повстречались скорняк Лихачев и портниха Пальцева.

Оба явились к господину Мироновичу, дабы получить у него заказы на работу. Но сие им так и не удалось.

Подойдя к дому 57, Лихачев легонько толкнул дверь, и она тут же приоткрылась. Лихачев внутрь, за ним двинулась Пальцева. Однако ж господин Миронович их не встретил. Более того, не было на месте ни приказчика Ильи Беккера, ни дочки его, тринадцатилетней Сары, которая часто помогала отцу.

Помещение ссудной кассы оказалось совершенно безлюдным. Все это было в высшей степени удивительно, ибо господин Миронович – хозяин рачительный и самолично запирает на ночь свою ссудную кассу.

Обнаружив входную дверь не запертой, а самую кассу пустой, скорняк Лихачев побежал за дворником.

Вскоре явился старший дворник Щеткин в сопровождении двух помощников. Они обошли все помещения ссудной кассы и в самой дальней комнате обнаружили уже остывшее тело Сары Беккер, дочки приказчика.

Над правой бровью несчастной Сары зияла огромная рана, проникающая до кости. Тело девочки было брошено поперек глубокого мягкого кресла. При этом обнаженные выше колен ножки приказчиковой дочки были неестественно широко раздвинуты. Итак, милостивые читатели и читательницы, сразу же создавалось впечатление, будто над девочкою было совершено самое что ни на есть жесточайшее насилие.

Старший дворник, застав эту картину, тут же побежал за помощником следственного пристава Саксом. Тот явился, и незамедлительно. Вскоре прибыл и сам следственный пристав господин Рейзин.

При осмотре в правой руке бедной Сары был обнаружен клок седых волос, намертво зажатый в пальцах.

В одном кармане черной накидки на плечиках девицы Беккер найден ключ от входных дверей в кассу, в другом – недоеденное яблоко.

Вызвали и самого господина Мироновича. Иван Иванович был в полнейшем ужасе от всего увиденного.

Должен заметить, что большая комната кассы вся уставлена высокими шкафами. Имеется также стеклянная витрина. В ней и в шкафах главным образом и находились заложенные ценные предметы. Так вот, шкафы и витрина найдены в совершенно надлежащем состоянии – под замками. Однако господин Миронович довел до сведения следственного пристава Сакса, что из кассы исчезло до пятидесяти рублей. Некоторые вещи пропали из-под стеклянной витрины (на общую сумму около четырех сотен рублей).

В то же время надобно иметь в виду, что большинство ценных предметов, находившихся в витрине, так и остались не тронуты.

Так что же все-таки было инсценировано – насилие или ограбление? Вот вопросец, и отнюдь не из легких. Несомненно, однако, что что-то преступником, покончившим с жизнию несчастной девочки, было инсценировано.

Покамест совершенно не ясно, какую же цель преследовал убийца – надругательство над дочерью приказчика Ильи Беккера или выемку ценных вещей.

Будем надеяться, что господин следственный пристав вскорости докопается до истины».

30 августа 1883 года. Нумер 260-й

Лишение невинности или ограбление?

(прибавка к предыдущей заметке)

Автор – Никита Левинтох

«И следственный пристав Рейзин, и помощник его Сакс пришли к убеждению, сложившемуся под влиянием положения тела убитой, что покойная была подвергнута насилию.

Выйдя под этим впечатлением в комнату, где уже находился вызванный Миронович, пристав Рейзин обратился к последнему с восклицанием: «Что за чудовищное преступление – убийство с изнасилованием!» На это Миронович, не видевший еще трупа, ответил так: «Да какое изнасилование, господа! Тут изнасилования нет, да и не может быть никакого изнасилования!»

Крайне озадаченный таким ответом, пристав Рейзин спросил Мироновича: «Почему же вы можете знать, что нет изнасилования, когда отказываетесь взглянуть на убитую?»

На что Миронович опять в том же духе ответил: «Полноте, да какое тут изнасилование? Зачем ее насиловать? Да и некому было».

При этом владелец ссудной кассы все время был сильно взволнован, постоянно ходил взад и вперед и совершенно некстати с напускной развязностию рассказывал о своей прежней полицейской службе.

В комнату, где лежал труп, господин Миронович, несмотря на многократные приглашения, никак не желал войти, говоря, что у него сильно шалят нервы. Он вошел туда только один раз, и тот вследствие категорического требования явившегося к месту происшествия прокурора санкт-петербургской судебной палаты Муравьева.

Изложенные обстоятельства настоящего дела послужили основанием заподозрить отставного подполковника Мироновича в том, что, имея намерение лишить невинности малолетнюю Сару Беккер и воспользовавшись для этого последней поездкой отца ее в Сестрорецк, по причине которой она ночевала в ссудной кассе одна, он в эту последнюю ночь пытался лишить ее невинности, но не успел в этом, вследствие, вероятно, с ее стороны сопротивления.

Такая вот сложилась теорийка.

Господин Миронович, будучи раздражен этою неудачею и опасаясь неизбежного оглашения столь позорного для него, как для пожилого и семейного человека, деяния, решился лишить ее жизни, а затем уже, дабы придать убийству характер разбоя, сам вынул из витрины несколько вещиц и еще из письменного стола деньги».

31 августа. Нумер 261-й

Убийство Сары Беккер: загадки остаются загадками

Автор заметки – А. Зорькин

«Вынужден проинформировать читателей и читательниц «Санкт-петербургского полицейского листка», что действия столичной полиции сопровождались в самое последнее время весьма странными промахами.

Злодейски умерщвленная девица Сара Беккер крепко-накрепко зажала в пальцах пучок коротких седых волос. Очевидно, девочка в смертельной борьбе с преступником и вырвала у него клок волос. Во всяком случае, у самой Сары волосы были длинные и черные.

Так вот, помощник следственного пристава Сакс самым осторожнейшим образом положил на лист писчей бумаги драгоценнейшую улику, а самый лист писчей бумаги оставил на подоконнике раскрытого окна (стояла невообразимая духота). И буквально чрез пару минут дуновение сквозняка уничтожило улику – единственное свидетельство, которое могло содействовать обнаружению убийцы.

Между прочим, господин Миронович до того, как занялся ростовщичеством, поговаривают, служил в полиции. Без всякого сомнения, у него сохранились там старые связи.

Во всяком случае, исчезновение единственной улики следует считать по меньшей мере поразительным. Скорее всего, дело нечисто, и отставного подполковника Мироновича попросту решили спасти от справедливого наказания».

1 сентября. Нумер 262-й

А было ли насилие?

Автор заметки – И. Смирновский

«Вскрытие тела Сары Беккер произвели следующие доктора: Горский, Геринг, Добрынин и Ямпольский. Произведенное ими исследование признало повреждения черепа жертвы смертельными, и все-таки, как констатировали вышеозначенные доктора, непосредственно смерть наступила вовсе не от повреждений, нанесенных тупым тяжелым предметом. В горло погибшей был глубоко засунут носовой платок, и сие привело к закупорке дыхательного горла и вызвало асфиксию. Итак, удушение, собственно, и вызвало летальный исход. Таково в общих чертах было заключение медиков.

Доктора также констатировали, что интимные части тела девочки остались неприкосновенны. Однако, как представляется, сие отнюдь не значит, что не было попытки насилия. Возможно, что, встретив яростное сопротивление со стороны девицы Сары Беккер, преступник как раз и решился на убийство.

Вообще, я вынужден признать, что произведенная тогда судебно-медицинская экспертиза, кажется, могла лишь запутать следствие. И такое, в принципе, не раз случается у нас».

2 сентября. Нумер 263-й

К делу об убиении девицы Сары Беккер

Справка

Автор заметки – Р. Оспоменчик

«Девице Саре Беккер было тринадцать лет от роду. Она была дочерью от первого брака Ильи Беккера, приказчика ссудной кассы. В августе 1883 года вторая жена Беккера с маленьким сыном проживала в Сестрорецке.

В ту роковую ночь, когда произошло убийство, Ильи Беккера не было в Петербурге – он уехал к жене в Сестрорецк.

Сара Беккер в ссудной кассе господина Мироновича исполняла обязанности ночного сторожа. Первое время с нею в помещении кассы оставался кто-либо из дворников, однако после жалобы девочки на их поведение (они приставали к ней) господину Мироновичу пришлось отказаться от их услуг.

Выходит, что после 25 августа тринадцатилетняя Сара Беккер по ночам оставалась в ссудной кассе совершенно одна.

Между прочим, имущество, что доверялось ей на сохранение, оценивалось примерно в тридцать тысяч рублей».

3 сентября. Нумер 264-й

О мягкой мебели и о господине Мироновиче

Заметка Н. Левинтоха

«Следственному приставу Саксу в течение самого последнего времени удалось выяснить следующее.

В том помещении, где 28 августа сего года было найдено тело Сары Беккер, накануне убийства была произведена перестановка мебели.

26 августа в ссудную кассу была завезена мягкая мебель. Первоначально ее равномерно распределили по всем комнатам, но почти сразу же господин Миронович велел снести мебель в маленькую полутемную комнатушку, ту самую, в которой утром 28 августа была обнаружена Сара Беккер.

Дворник Кириллов показал, что поставил три мягких стула на диван, как это и бывает при хранении на складах. Но после убийства вдруг оказалось, что мягкие стулья с дивана были сняты. Более того, они были поставлены таким именно образом, что образовали с ним одно довольно широкое ложе – одно из кресел кто-то придвинул к дивану.

Ныне доподлинно известно, что никто из дворников так мебель не расставлял. Сделать это мог только тот, кому подобная перестановка по каким-то причинам представлялась необходимой. Понятное дело, что грабитель в этом не нуждался. Кто же и для чего вдруг взялся за подобную перестановку?

Ответ напрашивается сам собой.

Да, вот еще одно наиважнейшее обстоятельство.

Как поведал нам следственный пристав господин Сакс, жильцы дома нумер 57, что на Невском, дворники и клиенты ссудной кассы показали, что отношение хозяина кассы к Саре Беккер было чрезвычайно двусмысленным.

Господин Миронович заигрывал с девочкой, допускал всякого рода вольности, частенько дарил ей сласти и незадолго до кошмарного преступления, совершенного в ночь на 28 августа, даже подарил золотые серьги.

Между прочим, жилица дома 57 госпожа Соболева рассказала еще и о том, что девица Сара Беккер, говоря о приставаниях хозяина, горько плакала.

На данный счет очень даже любопытные показания дал отец погибшей – приказчик Илья Беккер.

Зайдя как-то по неотложному делу к хозяину ссудной кассы, он застал следующую картину: господин Миронович, сидя в кресле и держа на коленях Сару, целовал ее в губы.

И вот что при этом примечательно: Илья Беккер, увидя сие неожиданное и малопристойное зрелище, молча ретировался и тихо прикрыл за собою дверь.

Бедная девочка! Ее все бросили и предали, отдав на растерзание насильнику».

4 сентября. Нумер 265-й

Растлитель

Заметка А. Долинкина

«Господин Миронович, как удалось мне выяснить, в 1859 году поступил в штат петербургской полиции и в 1871 году оставил службу «по собственному желанию» (на самом-то деле ему пришлось уйти). По выходе в отставку он занимался разными делами, которыми можно нажить деньги: учет векселей, отдача денег в рост и т. д.

В марте 1882 года господин Миронович открыл в столице ссудную кассу под фирмой петербургской мещанки Марьи Петровны Филипповой, своей любовницы, и пригласил к себе в конторщики Илью Беккера, с жалованьем 50 рублей в месяц, при готовой квартире для него и его семейства.

До 1883 года Илья Беккер со своею семьею, в том числе дочерью от первого брака Сарою Беккер, проживал в ссудной кассе (Невский, 57), а затем по настоянию господина Мироновича перевез семью в Сестрорецк, а сам остался жить в помещении кассы со своею дочерью Сарой, которая помогала ему в занятиях по конторе, за что господин Миронович положил ей жалованья 5 рублей в месяц.

С тех пор Илья Беккер и дочь его Сара в ссудной кассе Мироновича оставались совершенно одни, безо всякой прислуги. Что касается самого господина Мироновича, то он бывал в кассе ежедневно с 9 часов утра до 10 вечера, иногда и до 11 часов, а затем уходил ночевать к себе на квартиру, в собственный дом на Песках, по Болотной улице.

Благодаря своей бойкости и смышлености маленькая Сара вскоре сделалась правою рукою отца своего в конторе. При этом обратила она на себя внимание и самого хозяина, который стал оказывать ей свое расположение и ласки в гораздо большей степени, чем это следовало по отношению к посторонней девочке, дочери его приказчика.

Скорняк Лихачев удостоверил, что однажды в августе 1883 года, когда он находился в кассе ссуд, вышел к нему в комнату сперва Миронович, а потом пришла туда Сара и что-то сказала хозяину (вероятно, пришла дать ему отчет в исполнении его поручения). Тогда Миронович приблизился к ней и стал гладить ее по головке. Видя это, скорняк спросил Мироновича, к чему он такую маленькую девочку так ласкает. И на это Миронович ответил довольно странно и двусмысленно: «Может быть, пригодится».

Наконец, Рахиль Чеснова, готовившая кушанье для Беккеров, отзывается о Саре как о девочке в высшей степени рассудительной, скромной и совершенно безукоризненного поведения.

Сия Чеснова удостоверяет также, что вскоре после отъезда семьи Беккер в Сестрорецк Сара, заходя к ней ежедневно за кушаньем, неоднократно говорила, что Миронович все рассказывает ей о своих любовницах, о том, что он со своей женой не живет, называла своего хозяина разбойником, говорила, что его люто ненавидит, что остается в кассе ссуд только потому, что жалеет старика отца, что ей хотелось бы уехать в Сестрорецк или лучше даже целый день сидеть и работать, чем жить в кассе ссуд».

5 сентября. Нумер 266-й

Обескураживающие результаты

Автор заметки – Р. Оспоменчик

«Проведено было медицинское освидетельствование отставного подполковника И.И. Мироновича.

Ни следов излития семени, ни следов крови на одежде, ни телесных повреждений, могущих быть следствием борьбы с жертвой, обнаружено не было.

Впрочем, на кальсонах господина Мироновича нашли маленькое пятнышко крови, что ему и было поставлено на вид во время одного из допросов. Владелец ссудной кассы без тени каких-либо сомнений объяснил, что это не что иное, как след раздавленного клопа.

Не удовлетворенный этим результатом помощник следственного пристава Сакс направил господина Мироновича на повторное медицинское освидетельствование. Однако результат остался прежним.

Тем не менее доблестную полицию нашу сии обескураживающие результаты, кажется, не смущают».

6 сентября. Нумер 267-й

Главный подозреваемый арестован

Автор заметки – Никита Левинтох

«Как удалось нам узнать от следственного пристава господина Рейзина, подполковнику в отставке Ивану Ивановичу Мироновичу официально предъявлено обвинение в попытке изнасилования и убийстве. Он заключен под стражу».

7 сентября. Нумер 268-й

Дело об убиении девицы Сары Беккер

Автор заметки – О. Лекманович

«Нам представилась счастливая возможность побеседовать со следственным приставом Рейзиным и помощником следственного пристава Саксом.

Прежде всего надобно заметить, что обвинение строится в основном на довольно-таки косвенных уликах.

Господа Рейзин и Сакс упирают на то, что Миронович любил увиваться вокруг девчонок и что он не оставил Сару Беккер своими грязными заботами (и это чистейшая правда).

Следственный пристав и его помощник особо выделяют то обстоятельство, что Миронович неоднократно заискивал пред Сарою, всячески пытался расположить девочку к себе (и это чистейшая правда). Она же его люто ненавидела.

В целом следственная версия сводится к тому, что Миронович, воспользовавшись отсутствием в городе отца Сары, решил надругаться над девочкою в ночь на 28 августа. Для этого он сделал вид, будто покинул помещение ссудной кассы, но потом тайком возвратился назад и стал дожидаться возвращения девицы Беккер.

Подготавливая свой ужасный замысел, Миронович переставил мебель в задней комнате таким именно образом, чтобы с одной стороны получилось широкое и удобное ложе (своего рода альков). С другой же стороны один стул был придвинут к входу в ватерклозет. Такой перестановкой у жертвы отсекались возможные пути отхода. Сара, входя в эту комнату, оказывалась как бы в мышеловке.

По каким-то причинам Мироновичу так и не удалось надругаться над своею жертвою, и он в ярости принялся ее душить, от чего она и погибла, а затем нанес ей несколько страшных ударов по голове.

Дабы замаскировать то, что в помещении ссудной кассы была предпринята попытка надругательства над девицею Сарою Беккер, Миронович решил совершить имитацию грабежа.

Будучи скуповат, он не разбил стекло витрины, а отпер ее ключом, вытащил малоценные закладные вещи, а из письменного стола достал немного денег и векселей. Уходя же, господин Миронович аккуратно загасил керосиновую лампу. Господа Рейзин и Сакс полагают, что посторонний человек (настоящий грабитель) никогда не стал бы тушить керосиновую лампу и тратить время на поиски ключей от стеклянной витрины, а просто разбил бы стекло и забрал бы все закладные вещи.

Такова та канва, которая была искуснейшим образом вышита господами следователями. И канва сия, между прочим, грозит отставному подполковнику Мироновичу самою неминуемою каторгою».

Часть вторая

Новые мучители девицы Беккер

От составителя

Расследование дела об убийстве девицы Сары Беккер, казалось бы, уже подходило к логическому завершению, и тут разразилась самая настоящая катастрофа.

1 октября 1883 года. Нумер 293-й

Козырная карта И.И. Мироновича

Заметка О. Лекмановича

«29 сентября сего года в три часа пополудни к господину Иордану, следственному приставу третьего участка Московской части столицы, явилась неизвестная дама. Она заявила, что у нее есть важное сообщение по делу об убиении девицы Сары Беккер.

Вот доподлинно ее слова, тут же записанные приставом: «В этом обвиняют какого-то Нарановича, но это моих рук дело».

Свое имя дама назвать отказалась. По словам пристава, она была смугла и длинноноса (тип то ли цыганский, то ли еврейский)».

2 октября. Нумер 294-й

Новое об убийстве Сары Беккер

Заметка Л. Саласкиной

«Вчера, 1 октября, в три часа пополудни к следственному приставу Иордану опять явилась давешняя смуглянка. Но на сей раз она уже назвала себя и вообще поведала массу чрезвычайно интересного и совершенно неожиданного, даже сногсшибательного, пожалуй.

Сия дама с самыми разными подробностями рассказала о себе и об обстоятельствах подготовки и совершения убийства девицы Сары Беккер. Иордана ее рассказ довел до крайней точки потрясения. Еще бы! Появление смуглянки разрушило всю версию следствия.

Как оказалось, Екатерина Николаевна Семенова (так звали особу, явившуюся к следственному приставу) – дочь дворянина Новоржевского уезда Тверской губернии, который в свое время был осужден за подлог векселей.

В свое время Екатерина Николаевна готовилась стать народной учительницей, но в 17 лет попала в больницу из-за расстройства умственных способностей.

Особа, как видно, в высшей степени экзальтированная, неуравновешенная и очень даже нервическая, склонная заводить случайные романы. Является великою любительницею скандально-театральных сцен.

В мае сего года госпожа Семенова в ресторане Палкина познакомилась с неким Михаилом Безаком, сотрудником санкт-петербургской полиции, и тут же страстно влюбилась в него. Вскоре Безак потерял работу, и Екатерина Николаевна была готова буквально на все ради добывания денег для своего любимого. Она похитила у соседа своего фрак, брюки, мундир, а у подруги своей тайком взяла часы с цепочкой.

Однако сие мелкое воровство особых доходов не приносило. Безак все время грозился оставить девицу Семенову. Ей надобно было решиться на что-то совершенно радикальное. Еще одно немаловажное обстоятельство: Екатерина Николаевна мечтала создать с любимым некое совместное предприятие, рассчитывая, что это укрепит их союз.

Дабы разрешить разом все финансовые затруднения и одновременно привязать к себе Мишеньку окончательно, она и задумала ограбление с убийством.

Такая исповедь была произнесена пред совершенно потрясенным следственным приставом».

3 октября. Нумер 295-й

Новое об убийстве Сары Беккер

(продолжение)

Заметка Л. Саласкиной

«Девица Семенова и ее возлюбленный запаслись довольно-таки массивным болтом, и затем Семенова приступила к выбору жертвы, что было делом отнюдь не легким. Примериваясь, она являлась на аудиенции к миллионеру Яхонтову, банкиру Браейру и к другим.

Затем вдруг было решено, что металлический болт – неподходящее орудие, слишком уж легковесное, и тогда в магазине Сан-Галли была приобретена гимнастическая гирька для дам. Семенова не расставалась с нею: сначала носила ее за корсажем, а потом в кожаной сумке.

Весь день 2 августа Семенова бегала по ломбардам. Большинство из них принадлежит в нашем городе, что уж тут скрывать, евреям. Следовательно, всюду, куда она ни направлялась, по случаю субботы ломбарды были закрыты.

Уже глубоким вечером в полном отчаянии она отправилась в ссудную кассу И.И. Мироновича. Здесь именно удача ей и улыбнулась.

В 10 часов вечера на Невском, у ворот дома нумер 57 она увидела тихую еврейскую девочку, оказавшуюся Сарою Беккер. Несчастною Сарою Беккер.

Узнав у Семеновой о цели ее приезда, Сара объявила, что касса уже заперта, и посоветовала приехать на другой день утром.

Семенова уехала было, но, вспомнив, что в гостинице ожидает ее любимый Безак, она вернулась к тому же дому и, оставив извозчика у ворот, отправилась в ссудную кассу Мироновича в надежде упросить Сару дать ей сейчас хоть немного денег. На лестнице, ведущей в кассу, она догнала жертву и, взяв умоляющий тон, завела с нею оживленный разговор

И злодейка Семенова добилась своего: еврейская девочка пожалела ее, а зря.

Уступая просьбам нежданной просительницы, Сара Беккер повела ее в кассу и, взяв у нее часы, которые та получила от Безака, дала ей три рубля. Здесь, на пороге кассы, Семенова и приняла решение напасть на Сару.

Семенова попросила стакан воды, и пока девочка ходила на кухню, злодейка вытащила из сумки припасенную гирьку.

Сара поставила лампочку на плите в кухне и вынесла в коридор стакан воды. Тут Семенова и нанесла ей несколько ударов гирькою по голове, отчего Сара упала на пол, обливаясь кровью.

Оттащив немного в сторону лежащую на полу жертву, Семенова нанесла еще несколько ударов по голове, а потом оттащила ее в маленькую комнату налево от кухни и положила на кресле, заложив ей рот платком.

Убедившись, что Сара уже бездыханна, Семенова сняла с пальца покойной два ключа и, обмыв руки в кухне, ощупью пошла в контору, оставив лампочку с убавленным светом в кухне.

В темноте похитила она из письменного стола деньги и вынула какие-то бумаги, которые бросила тут же в коридоре. Затем из запертой витрины, не отпирая ее ключом, а просунув руку между крышкой и боковой стенкой, она похитила две пары мужских и две пары дамских часов, медальон, брошку, ложку, портсигар, портмоне и две коробочки маленьких запонок.

Положив все это вместе с только что заложенными часами Безака и с окровавленной гирькой в свою кожаную сумку, она хотела уже уходить, как отворилась дверь кассы, и извозчик, привезший Семенову, спросил, здесь ли его пассажирка. Семенова сказала ему, что сейчас выйдет. Она оставила кассу и на том же извозчике отправилась в гостиницу «Финляндскую» к Безаку.

Войдя в номер, она сейчас же рассказала Безаку о совершенном преступлении и передала ему сумку с украденными деньгами и вещами, после чего оба немедленно стали собираться. Переезжая через Тучков мост, она по совету Безака выбросила в воду окровавленную гирьку.

Между ними решено было, что Безак отправится в Гельсингфорс сбыть украденные вещи, а Семенова проведет несколько дней в деревне Озеры у знакомых крестьян, где будет ждать известий от Безака.

Не дождавшись письма от Безака, 9 сентября она вернулась в Петербург, где без всяких занятий и постоянно меняя квартиры прожила до 29 сентября, то есть до дня явки с повинной».

4 октября. Нумер 296-й

Новое об убийстве Сары Беккер

(окончание)

Заметка Л. Саласкиной

«От Безака не было никаких вестей. Понимая, что он ее бросил, а с другой стороны, узнав, что в убийстве Сары Беккер обвиняется Миронович, Семенова решилась признаться в совершенном преступлении и принесла явку с повинной.

По предъявлении врачам, производившим вскрытие тела Сары Беккер, повреждения, найденные у умершей на голове, вполне могли быть нанесены и гимнастической гирькой.

Ввиду показаний Семеновой в селе Жар Псковской губернии, в имении тетки своей был задержан агентом санкт-петербургской сыскной полиции отставной поручик Михаил Михайлович Безак.

Последний категорически отрицал причастность свою к убийству Сары Беккер, а также подстрекательство Семеновой к убийству кого бы то ни было и участие в совершенных ею кражах и других преступлениях, однако признал при этом, что он действительно взял у Семеновой вещи, будто бы полученные ею от сестры.

Дальнейшим расследованием было обнаружено, что случая покупки одной гимнастической гирьки в магазине Сан-Галли летом 1883 года вовсе не было. Равным образом розыск вышеозначенной гирьки у Тучкова моста следствию ничего не дал».

5 октября. Нумер 297-й

Новое расследование

Заметка А. Долинкина

«Новость: Семенова и Безак наконец-то привлечены к следствию. Первая обвиняется в убийстве девицы Сары Беккер с целью ограбления ссудной кассы, а второй – в укрывательстве украденных ею вещей и в недонесении на совершенное преступление.

Семенова признала себя виновной во всех преступлениях. Собственно, она ведь явилась с повинной, что, несомненно, на суде будет учтено.

Безак же, не признавая себя виновным ни в одном из приписываемых ему преступлений, между прочим, показал, что весь оговор его Семеновой есть не что иное, как гнусная клевета, возведенная на него из мести за разрыв интимных отношений, на которые она всеми силами напрашивалась.

Так или иначе, оба они были обвинены в убийстве, точнее, она в убийстве, а он в пособничестве, что кардинально изменило все направление следственного процесса».

6 октября. Нумер 298-й

Из медицинского освидетельствования

Заметка В. Рудника

«Семенова после расстройства умственных способностей хотя и оправилась физически, но резко изменилась в нравственном отношении. Характер ее из самого скромного и тихого сделался вспыльчивым, неровным и лживым. Она стала вести предосудительный образ жизни, легко сходясь с разными молодыми людьми.

Но особенно выдающейся чертой ее личности стала совершенно исключительная наклонность ко лжи, которая до такой степени вошла у нее в привычку, что знакомые потеряли всякую веру к ее словам.

Данное обстоятельство, безо всякого сомнения, необходимо учитывать при оценке ее признательных показаний. Совсем не исключено, что там имел место самый настоящий самооговор».

7 октября. Нумер 299-й

Следственный переворот

Сообщение Н. Левинтоха

«Признательные показания Екатерины Николаевны Семеновой перевернули все дело об убийстве девицы Сары Беккер и радикально изменили самый ход следствия.

Владелец ссудной кассы отставной подполковник Миронович немедленно был освобожден из дома предварительного заключения, и 6 октября 1883 года под стражу был взят отставной поручик Михаил Михайлович Безак.

Сама же Екатерина Николаевна уже с самого начала октября пребывала под тюремным замком в качестве главной подозреваемой в убийстве.

Будем внимательнейшим образом следить, не произойдет ли еще каких изменений в сем трагическом и вместе загадочном деле. А изменения эти, думаем, вполне еще возможны. Слишком уж неожиданный и странный переворот произошел.

Господа! Нет ли тут какой ловушки? Я смутно подозреваю возможность новых перемен».

Часть третья

Новый следственный переворот

24 генваря 1884 года. Нумер 24-й

Список болезней девицы Семеновой

Заметка В. Рудника

«Ввиду объяснений как самой Семеновой, так и многих свидетелей о бывшей у нее прежде психической болезни были затребованы сведения по этому предмету из разных столичных больниц.

С 11 марта по 28 июля 1877 года она находилась в больнице святого Николая Чудотворца, куда поступила с резкими признаками умопомешательства.

С 5 по 9 июля, с 28 августа по 29 сентября 1879 года, с 15 ноября по 2 декабря 1880 года девица Семенова пребывала в Калинкинской больнице, где лечилась первый раз от слизистых сифилитических папул, второй раз – от явлений кондиломатозного периода сифилиса, а третий раз – от бородавок на половых частях.

Кроме того, 29 мая 1883 года частный врач Александро-Невской частной клиники Диатроптов был приглашен к Семеновой для оказания ей помощи от самоотравления, но никаких резких признаков отравления у нее не нашел.

По совету доктора Диатроптова 30 мая 1883 года Семенова была доставлена в Рождественские бараки, где свидетельствовавший ее врач заметил в ней признаки расстройства умственных способностей».

25 генваря. Нумер 25-й

Убийца или истеричка?

Сообщение В. Рудника

«Комиссия экспертов, состоявшая из авторитетных психиатров, при освидетельствовании Екатерины Николаевны Семеновой дала заключение, что в настоящее время она не обнаруживает признаков безумия, но зато с давних пор и поныне у нее наблюдаются явные психопатические расстройства и некоторые формы устойчивого бредового мышления.

Такое состояние личности представляет болезненную почву, на которой легко могут возникать припадки умоисступления или беспамятства, а также всякого рода фантазии психопатического свойства. Как говорится, она бредит наяву.

Могу сказать со всею определенностию: Екатерина Николаевна Семенова придумывает реальность и искренно, самозабвенно верит в то, что она придумывает».

26 генваря. Нумер 26-й

Несколько дополнений к делу об убийстве Сары Беккер

Заметка А. Долинкина

«Как мы узнали, следственный пристав Рейзин и его помощник Сакс, ведущие дело о убийстве Сары Беккер, за последнее время сделали ряд наиважнейших находок. Им, в частности, удалось установить самые несомненные несуразности в показаниях Семеновой.

Собственно, новейшие изыскания, проделанные сими господами, напрямую свидетельствуют о том, что Екатерина Николаевна совершила не что иное, как самооговор. Судите сами, любезнейшие читатели и читательницы «Санкт-петербургского полицейского листка».

Семенова, как вы, надеюсь, помните, утверждала, что приобрела одну гимнастическую гирьку в магазине акционерного общества «Сан-Галли». Так вот, помощник следственного пристава Сакс выяснил, что в течение всего лета 1883 года такие гирьки в магазине «Сан-Галли» покупались только парами. Одну гирьку за те месяцы никто не приобретал.

И вот еще один неопровержимый факт.

Семенова показала, что самый сильный удар гирькою был ею нанесен девице Саре Беккер прямо у входной двери в кассу. Однако на этом месте так и не удалось обнаружить какие бы то ни было следы крови, хотя судебно-медицинские эксперты поработали там очень основательно.

Сомнения в достоверности версии Семеновой все растут (версия просто рушится, как карточный домик), а подозреваемый Миронович как ни в чем не бывало разгуливает на свободе».

27 генваря. Нумер 27-й

А нынче все наоборот

Автор заметки – А. Устиновчук

«В связи с расследованием об убийстве Сары Беккер опять приключилась следственная катастрофа.

Да, нашим доблестным полицейским придется вернуться назад, к первому обвинению, следствием столь быстро отвергнутому, и сие совершенно неизбежно.

Все дело в том, что Екатерина Николаевна Семенова отказалась от своих прежних признательных показаний. Произошло сие невероятное, но тем не менее вполне прогнозируемое событие 25 генваря сего года.

На очередном допросе она вдруг объявила, что никоим образом Сары Беккер не убивала.

Конечно, высшее начальство наше в ужасе, но ведь, с другой стороны, все мы прекраснейшим образом осведомлены, что девица Семенова одержима болезненною страстию к неудержимому вранью и, в частности, тяготеет к самооговору, что как раз и произошло.

И все же, надо признаться, вышел грандиознейший конфуз в здешнем полицейском мире.

Прежний подозреваемый, подполковник в отставке Миронович, ведь освобожден, и именно на основе показаний Семеновой.

Что ж, поглядим, как будут развиваться события далее. Резкие повороты еще вполне возможны».

28 генваря. Нумер 28-й

Возвращение Мироновича

Автор заметки – Р. Оспоменчик

«Между прочим, следственный переворот в деле об убийстве девицы Сары Беккер, произошедший 25 генваря сего года, легко можно было предвидеть. Он даже был по-своему неизбежен. Судите сами, дамы и господа.

Еще 4 генваря сего года бывший сожитель Семеновой Михаил Безак сделал заявление, в коем изложил свою версию убийства Сары Беккер.

По мнению Безака, Семенова отнюдь не убивала девочку. Расставшись с Сарой на лестничной площадке, она пошла к выходу. Однако тут она услышала шум борьбы за дверями кассы и вернулась назад. Там Екатерина Николаевна столкнулась с неизвестным ей человеком (это и был убийца), который купил молчание неожиданно объявившейся свидетельницы ценными вещами и обещанием пенсиона.

Преступник обещал Семеновой, как она показала, полное пожизненное обеспечение в том случае, ежели она возьмет на себя роль убийцы.

Собственно, новое признание, сделанное потом Семеновой, было не чем иным, как детальным развитием версии Михаила Безака.

Теперь получается, что отставной подполковник Миронович, 50 лет, обвиняется в том, что вечером 27 августа 1883 года в городе Санкт-Петербурге, в содержимой им в доме нумер 57 по Невскому проспекту кассе ссуд без обдуманного намерения, а в раздражении лишил жизни дочь своего конторщика 13-летнюю Сару Беккер посредством причинения ей каким-либо орудием безусловно смертельного повреждения черепных костей и задушения платком.

Семенова же, 27 лет, обвиняется в том, что, придя для заклада часов вечером 27 августа 1883 года и застав совершившееся в этой кассе убийство дочери отставного военного писаря Сары Беккер, слыша крики Сары, зная, что жизнь ее в опасности, и имея возможность предотвратить убийство, с корыстной целью, а именно приняв за молчание от лица, совершившего убийство, 50 рублей и вещей на сумму около 400 рублей, заведомо допустила содеяние означенного убийства, не препятствуя оному.

Безак, 24 лет, отставной поручик, обвиняется в том, что, не принимая непосредственного участия в убийстве Сары Беккер, но зная от Семеновой о совершении этого убийства, не только не донес власти об этом преступлении, но принял от Семеновой вещи и деньги».

29 генваря. Нумер 29-й

Новое о следствии по делу Сары Беккер

Заметка А. Зорькина

«В мире следственном идет ныне какое-то невероятно бурное мельтешение событий причем с сильным привкусом скандала.

Михаил Безак освобожден из-под стражи. Это произошло 15 генваря сего года. Ровно через десять дней следует сенсационное заявление Семеновой. Можно предположить, что именно сей Безак и повлиял на свою бывшую возлюбленную, уговорив ее отказаться от прежних своих показаний.

А вот господина Мироновича в ожидании суда вновь заключили под стражу.

При этом достоянием прессы сейчас стал случай, касающийся первого ареста господина Мироновича, которое имело место 4 сентября 1883 года.

Как выяснилось, Мироновича в тюрьму сопровождал некто Боневич. С ним владелец ссудной кассы, оказывается, был знаком давно, еще с той поры, как сам был полицейским. По пути они обсуждали показания дворника, видевшего вечером в доме нумер 57 на Невском женщину цыганского типа. И Миронович будто бы сказал своему конвоиру: «Ищите, Боневич, а я награжу по-царски».

Вместо эпилога

От автора

Семенова потом еще несколько раз кардинальнейшим образом меняла свои показания, но ей уже никто не верил – ее уже открыто почитали за помешанную. Экспертизы следовали одна за другой.

Она начала свое хождение по заведениям для душевнобольных и, значит, избежала тюремного наказания, а вот Миронович судом, длившимся со 2 ноября по 5 декабря 1884 года, был оправдан.

Таким образом, ужасное преступление имело место, а убийц вдруг не оказалось.

P.S.

Профессор Санкт-Петербургского университета Игорь Николаевич Сухих, готовя академическое издание ранней чеховской новеллистики и дойдя до необходимости составить комментарий к рассказу «Психопаты», застрял на деле об убийстве Сары Беккер.

Чехов упоминал подозреваемых Семенову и Мироновича, подчеркивая при этом, что неопровержимые улики были против них обоих, однако так и не ясно было, на каком именно заключении остановилось следствие и кто в конце концов был признан убийцею девочки.

Профессор не поленился, пошел в архив, изучил судебное дело об убийстве Сары Беккер, но мало что понял. Он не поскупился и заказал для себя копию дела, дабы спокойно разобраться дома. Но и дома понимание не пришло к нему.

И тогда в день, свободный от лекций, профессор Сухих отправился на набережную Мойки, 88, где располагается главное следственное управление Следственного комитета по Санкт-Петербургу. В приемной ему посоветовали обратиться к старшему следователю майору Вострецову.

Майор внимательнейшим образом выслушал Игоря Николаевича, попросил позволения оставить копию дела у себя и сказал, что сам поведет расследование и что ждет его у себя ровно через месяц.

Профессор Сухих, ясное дело, ровнехонько через месяц явился, весь сгорая от нетерпения. Майор встретил его радостной улыбкой. Было понятно: разгадка наконец-то найдена. Профессор затрепетал.

Вот что поведал ему майор Вострецов:

«Дорогой Игорь Николаевич, дело оказалось наилегчайшим, можно сказать. Даже если предположить, что Семенова, сознаваясь в преступлении, не солгала и в самом деле стукнула гирькой по черепу девицу Беккер… Да, допустим это. Но ведь медицинская экспертиза показала, что гирькой Сара была всего лишь ранена, не так ли? Решив, что Беккер мертва, Семенова выхватила у нее ключ и ринулась отпирать ящик письменного стола и витрину с драгоценностями, а затем убежала на дожидавшемся ее извозчике. А погибла девица Беккер в любом случае позже и от удушения, о котором Семенова и не догадывалась. Профессор, вы, конечно, уже поняли, кто убийца? Да, это отставной подполковник Миронович».

Юлия Алейникова

Отрезанная голова

Августовское тепло окутало просторную дачу почетного гражданина Царскосельского уезда, промышленника Александра Владимировича Трубникова. Вечернее солнце золотисто-алыми лучами пронизывало ветви яблонь, обступивших террасу, поигрывало на пузатом самоваре, рассыпало искры в хрустальных бокалах на празднично накрытом столе. Трещали в саду цикады, выводили трели лягушки в старом, заросшем тиной пруду. Ночные мотыльки, словно облако бледных теней, клубились вокруг рано зажженной лампы.

Стол был празднично накрыт по случаю именин хозяйки дома. В вазах благоухали букеты. Теплый ночной ветерок, ласково касаясь лиц собравшихся, чуть шевелил кружевные занавески. Из гостиной сквозь распахнутые настежь окна плыли нежные звуки фортепиано: хозяйка Вера Николаевна развлекала гостей ноктюрном Шопена. Сам хозяин дачи задерживался в городе, и его ждали с минуты на минуту.

Играла Вера Николаевна прелестно. У нее был свой особый стиль, нежный и сильный; звуки лились, захватывая, убаюкивая и тая. Прозвучали последние аккорды, и хозяйка, улыбающаяся, свежая, в белом легком платье, украшенном цветами, появилась на пороге комнаты.

– Итак, господа, чей же фант следующий? – весело спросила она, разрушая очарование, только что наколдованное ее тонкими музыкальными пальчиками.

Гости зашевелились, с сожалением расставаясь с навеянными музыкой грезами.

– Фанты, фанты, – кряхтя, заворочался в своем кресле Василий Данилович Голубкин, сосед Трубниковых по даче, пожилой полноватый господин с густыми обвисшими усами, вдовец и отец семейства. – Моя очередь.

– И что же вам велено делать? – тормошила его Вера Николаевна.

– Стихи читать, – вылезая из кресла, пропыхтел Василий Данилович и одернул светлый сюртук. – Да я только Пушкина и помню.

– Читайте! Читайте! – зааплодировали присутствующие дамы.

Василий Данилович прокашлялся, приосанился, как в гимназии на экзамене, и хрипловатым баском начал:

– Друзья мои, прекрасен наш союз!

Он, как душа, неразделим и вечен…

Читал Василий Данилович с почти комическим юношеским пылом, устремив взор в неведомые дали.

– …И бодро я судьбу благословил, —

дотянул он до конца отрывка, выдохнул и низко поклонился под жидкие аплодисменты. Голубкин вернулся в свое кресло, что-то недовольно ворча под нос о фантах и глупых затеях, но по его раскрасневшимся щекам было ясно, что всеобщее внимание, пусть и по такому пустячному поводу, было ему лестно.

– Так-так-так. А теперь наш новый друг, таинственный и молчаливый, как лорд Байрон, господин Раевский. – Вера Николаевна обернулась к гостю, сидевшему в самом темном углу террасы.

Судебный следователь в чине надворного советника Иван Петрович Раевский попал на именины случайно. Он гостил у дальнего родственника и друга юности Федора Дмитриевича Лодейкина, отставного майора, балагура и хлебосольного хозяина, и его жены, пухленькой, как сдобная булочка, Лидии Павловны. Лодейкины были званы в этот вечер на именины, и только потому он был вынужден отправиться вместе с ними. Не зная никого из присутствующих и будучи человеком скромным, Иван Петрович весь вечер держался в тени, выглядел задумчивым и всячески уклонялся от всеобщего веселья.

Но Вера Николаевна была не из тех хозяек, кто позволяет гостю отсиживаться в уголке. Она всячески тормошила нового знакомого, вовлекая его в общие развлечения.

– Иван Петрович, бросьте вы этот журнал, что вы там читаете весь вечер? – сморщив аккуратненький носик, попросила хозяйка.

– Очень интересная статья о Сиаме, – повертел в руках старый номер «Вокруг света» Иван Петрович. – Поразительно, господа, но в этой богом забытой стране имеются в достаточном количестве электрические станции. Например, на порогах реки Менам поставлены могучие машины, и они снабжают электричеством несколько городов. А у наших отечественных благоустроителей до сих пор не доходят руки воспользоваться силой днепровских порогов! – с неожиданной горячностью заявил Иван Петрович, окидывая взглядом собравшихся.

– Иван Петрович у нас большой поклонник технического прогресса, – со снисходительной иронией пояснил майор Федор Дмитриевич. – Он даже журнал «Электричество» выписывает! Взял я разок полистать – ничего не понял. Схемки какие-то, катушки, проволочки. Белиберда, в общем, – махнул рукой майор. – Тебе, голубчик, надо было в инженеры идти, а не в следователи.

– И ничего не надо! – заступилась за гостя Вера Николаевна. – Инженер – профессия не романтическая. Вот у мужа на фабрике все инженеры как один страдают несварением желудка и зануды ужасные, я уж их и в гости не зову, – поделилась по секрету хозяйка. – Так что бог с ним, с этим электричеством, давайте лучше дальше играть, Иван Петрович.

С этими словами Вера Николаевна взяла гостя за руку и вывела его на середину комнаты.

– А кстати, Вера Николаевна, где же это хозяин наш задерживается? – поинтересовался со своего места Виктор Данилович. – У жены именины, гости собрались, а его и нет.

– Будет, скоро будет. Обещал не позднее восьми, – вздохнула Вера Николаевна. – Фабричная инспекция у них сейчас работает, так Александр Владимирович что ни день на фабрике пропадает. Ревизоры к ним зачастили – проверяют, выполняется ли новый закон об ограничении рабочего времени.

– И совершенно справедливо, – решительно заявила младшая сестра Веры Николаевны, зрелая девица со строгим взглядом и мягким очертанием соблазнительных губ. – Это просто средневековье – в каких условиях у нас живут и трудятся рабочие! Свиньи, и те лучше живут! А ограничение рабочего дня до одиннадцати с половиной часов даже недостаточно, я это Александру Владимировичу уже не раз говорила!

– Боже мой, Анна Николаевна, и откуда вы только эти идеи берете? – воскликнула майорша Лидия Павловна. – Вам, голубушка, все это зачем? Хорошенькая девушка, а рассуждаете…

– Не обращайте на нее внимания, Лидия Павловна, – прервала майоршу Вера Николаевна. – Анечка у нас девушка современная, а они теперь все увлечены либеральными идеями. Но у нас здесь не митинг, а именины! – обернулась она к сестре. – А потому все споры долой. Иван Петрович, помнится, вашему фанту выпало страшную историю рассказывать?

Лица присутствующих стали оживленнее.

– Просим, Иван Петрович, просим. Только, пожалуйста, таинственную, – весело попросила Анна Николаевна, бросая на надворного советника чуть ироничный взгляд, и на губах ее заиграла лукавая улыбка, сделавшая ее лицо еще милее.

Раевского этот взгляд определенно смутил.

– Я, право, господа, не мастер. Да и не знаю я ничего. Может, я лучше по примеру Василия Даниловича стихи почитаю?

– Вот еще! – категорически возразила Вера Николаевна. – Никаких стихов. Если выпала страшная история, то, стало быть, должны рассказать. Таковы правила. И чтобы обязательно была настоящая!

– В самом деле, Раевский, не упрямься, голубчик, – прогудел его приятель-майор, подливая себе наливки. – Чтобы при твоей профессии страшных историй не знать? Не поверю. Кокетничаешь, как барышня. Стыдно!

– Да – право, ничего интересного. Грубость, гадость и ничего таинственного, – не сдавался гость.

– Господа, – капризно обратилась к собравшимся Вера Николаевна, – повлияйте хоть вы на господина Раевского! И вообще, я сегодня именинница, мне никто не смеет отказывать!

– Иван Петрович, не огорчай именинницу! Уважь компанию, расскажи какой-нибудь анекдот пострашнее, чтобы дамы могли поохать всласть, – снова обратился к Раевскому Федор Дмитриевич и лукаво подмигнул.

– Никаких анекдотов! – немедленно воспротивилась Анна Николаевна. – История должна быть исключительно правдивой. И чур, имена не менять!

– Как скажете, – вздохнул загнанный в угол следователь. – Только уж не взыщите, рассказчик из меня не ахти. Да и на ум не приходит ничего.

Наконец, помолчав минуту-другую и подкрутив кончики усов, он решился.

– История эта произошла лет пятнадцать назад, году примерно в 1882-м, через год после смерти государя Александра Николаевича. Я тогда еще только в столицу из N-ского уезда перевелся, коллежским секретарем во второй следственный участок Санкт-Петербурга.

Случилось мне в первую же неделю службы попасть на осмотр места преступления. До этого я в уезде нашем тихом только ерундой всякой занимался. Убийства по неосторожности, увечья, драки с телесными повреждениями разной тяжести, кражи, разбой и прочее в том же духе. Грубости и жестокости было много, но таинственности или какого-то выдающегося изуверства не случалось. А тут… До сих пор, как вспомню, верите ли, мурашки по коже, а уж тогда и вовсе месяц спать не мог, все кошмары снились. А началось все с того, что некая мещанка сдавала квартиру в районе Лиговки, недалеко от вокзала.

И квартира была неплохая: ремонт свежий, мебель хорошая, четыре комнаты, горничная. А все как-то ей не везло. Сперва в комнате жилец повесился, и квартиру после долго сдать не удавалось. Потом хозяйка ее все-таки сдала – и снова неудачно. Жиличка ее, актриса заезжая, взяла и отравилась. После этого о квартире совсем дурная слава пошла. Но тут вдруг хозяйке несказанно повезло. Объявился некий инженер с секретарем. Приехали в Петербург по делам на целый месяц, по цене не торговались, заплатили вперед. И на горничную хозяйскую согласились. Хозяйка, понятное дело, рада: господа приличные, чего желать. Горничную немедленно за багажом отправили в Павловск, квартиру они там прежде снимали. С хозяйкой на завтра условились договор подписать, а пока стали устраиваться.

Вечером горничная вернулась без багажа. То ли адрес перепутала, то ли они не так записали. А только приехала девица домой, звонит в дверь – никто не отворяет. Ключей у нее своих нет. Что делать? Поздно уже. Пришлось идти в дворницкую ночевать. Наутро уже хозяйку позвали с ключами, отворили квартиру, а там… – Иван Петрович замолчал, о чем-то задумавшись.

– Иван Петрович, голубчик, не томите! Что там? – нетерпеливо воскликнула Анна Николаевна.

– А там на кровати лежит голый инженер и без головы.

– Ужас какой! – всплеснула руками Вера Николаевна. – Неужели совсем без головы?

– Господи, страсти-то какие! – закутываясь поплотнее в шаль, вздохнула майорша Лидия Павловна. – Вот уж ужас так ужас!

– А дальше что? – снова заторопила рассказчика Анна Николаевна.

– Дальше вызвали полицию, следователя, ну и я в качестве секретаря там был. Осмотрели комнату, нашли голову. Вот уж такого ужаса я точно больше никогда в жизни не видел. Наш фотограф, когда снимать стал, даже чувств лишился. А я потом целый месяц спать спокойно не мог, все эта отрезанная голова мерещилась, потому что ее мало того что отрезали, так еще и кожу с нее сняли. Голое мясо, и на нем глаза без век и зубы скалятся.

– Да прекратите вы, Иван Петрович, пугать нас! – истерически вскрикнула майорша. – Мне и так уже кажется, что за спиной разбойник с ножом стоит.

Сумерки в саду за ее спиной уже сгустились, и призрачные ветви яблонь, тянущиеся, словно руки к теплу лампы, выглядели жутковато, напоминали скрюченные костлявые пальцы.

– И правда не по себе, – согласился робкий Виктор Данилович. – Ну его, господа, попугались, и будет, пойдемте лучше в дом, выпьем чего-нибудь! И где это, в конце концов, Александр Владимирович? Пора бы уж и за стол садиться.

– Нет-нет. Начали рассказывать, так надобно закончить, – не поддержала их Анна Николаевна, еще раз подтвердив тезис, что молодости свойственно бесстрашие.

– Но давайте хоть в дом перейдем, этак же сердце от страха может разорваться. – Не готовая уступить майорша Лидия Павловна подтолкнула в бок похрустывающего яблоком супруга.

– А что, господа, – очнулся наконец Федор Дмитриевич, – может, и правда в гостиную перейдем? Да и сыро как-то становится.

Решили перейти в гостиную. Прислуге хозяйка велела зажечь лампы и накрыть ужин в столовой. Анна Николаевна, усадив рядом с собой рассказчика, потребовала продолжения страшной истории.

– Что ж, господа, я продолжаю. Стали осматривать комнату, но ничего, кроме личных вещей инженера, не нашли. Ни документов, ни денег. Хорошо, что наставник мой тогдашний, коллежский асессор Игнат Карпович Пухов обратил внимание, что сюртук дорогой и явно сшит в хорошей мастерской. Показали лучшим петербургским портным и определили, что сюртук шился в мастерской Жюля Пикара в Москве на Кузнечном мосту. Послали в Москву человека, сюртук в мастерской опознали и даже отыскали в книгах фамилию заказчика. Им оказался инженер Григорий Васильевич Шестаков – двадцати семи лет, уроженец города Минска. Разыскали родных убитого инженера, среди них брата, проживавшего в Петербурге и работавшего в типографии господина Суворина. Михаил Васильевич Шестаков убитого инженера опознал.

Да и описания личности, данные портным, хозяйкой квартиры и горничной, совпадали. Значит, убийство совершил секретарь. Но вот незадача: где и как искать эту личность? Ни имени, ни фамилии его хозяйка не знала, внешность же у преступника была самой распространенной. Высокий. Худощавый. Светловолосый.

А тут по чистой случайности в наш участок обратился один господин, доктор медицины. У него несколько недель назад пропал племянник. Молодой человек учился в Московском университете, очень нуждался в средствах, так что даже был вынужден оставить на время учебу и устроиться на место секретаря к какому-то инженеру, который собирался по делам в Петербург. Жалование было самое привлекательное, и молодой человек с радостью согласился.

Петербургского дядюшку юноша обещал непременно навестить по прибытии. Но прошло уже две недели, а никаких известий от племянника не было. Доктор посылал телеграмму в Москву по прежнему месту жительства племянника, но и там он больше не появлялся. И тогда начальник мой Игнат Карпович проявил удивительное чутье. Он показал ему лежащее в морге тело убитого инженера! – Иван Петрович сделал эффектную паузу. – И что бы вы думали, господа? Доктор опознал племянника. У убитого на левом боку чуть ниже подмышки имелся небольшой шрам, по нему и опознали пропавшего Васильчикова Кирилла Юрьевича.

Выходило, что убит не инженер, а его секретарь.

– Боже, как интересно! – воскликнула Вера Николаевна. – Нашли вы этого инженера?

– Не так быстро, Вера Николаевна, – с улыбкой остановил ее Раевский.

– Господа, если его не нашли, я спать сегодня не буду! – несчастным голосом заявила Лидия Павловна. – Я вообще теперь спать не буду! Отрезал голову!

– Лидия Павловна, не отвлекайте его, дайте дослушать, – несколько бесцеремонно одернула ее Анна Николаевна. – Рассказывайте, господин Раевский, мы все внимание.

– Так вот. – Видно было, что рассказчик уже и сам увлекся воспоминаниями. – Задерживаем мы брата этого беглого инженера, Михаила Шестакова, – и в одиночную. Посидел там денек, а мы ему под нос – протокол опознания тела, подписанный доктором. Тот долго не ломался, сразу все и выложил. Мол, брат его Григорий Васильевич Шестаков с детства мечтал разбогатеть, и не просто мечтал, а действовал. Пробовал играть и в карты, и на бирже, покупал акции каких-то золотоносных приисков в Южной Америке, в какие-то авантюрные проекты вступал, только ничего у него не выходило. Тогда он изобрел новый проект, беспроигрышный, как ему казалось. Застраховал свою жизнь на пятьсот тысяч, нашел молодого человека сходной наружности, убил его, обезобразил до неузнаваемости, подкинул свои вещи, а сам скрылся с чужими документами.

– Хитроумно придумано, – не удержался Василий Данилович. – Пятьсот тысяч! Это, знаете ли, куш! За такой не то что голову отрежут, – теребил он в волнении усы. – Пятьсот тысяч, подумайте!

– Да что вы такое говорите, Василий Данилович? Это ж душегубство! – укорила пухленькая майорша.

– Да бросьте, вся жизнь – сплошное душегубство, – отмахнулся тот. – Так что с деньгами-то?

– С деньгами? – нахмурился Раевский. – Деньги он получил. Точнее, брат его получил, этот самый Михаил Шестаков. Пришел в страховое общество и получил, пока мы в Москву ездили – устанавливали личность убитого, а потом секретаря опознавали. Опоздали, в общем, – вздохнул Иван Петрович. – Но делать нечего, надо беглого инженера искать. Разослали во все отделения полиции телеграммы, в газетах объявления напечатали. Мол, так и так, разыскивается уроженец города Минска Шестаков Григорий Васильевич, по обвинению в убийстве, описание внешности. И еще сообщение, что проживать он может под чужим документом.

А пока вся полиция империи бросилась на поиски, является к нам в участок молодой человек. Счастье, что его взашей не прогнали. Дежурный, что с ним беседовал, посчитал его за сумасшедшего, да, на счастье, мимо кабинета Игнат Карпович проходил, начальник мой, и краем уха разговор услыхал. Молодого человека – сразу к себе в кабинет. И вот что он нам поведал.

Неделю назад сей студент Технологического института, будучи стеснен в средствах, устроился секретарем к одному купцу. Жалованье, заметьте, изрядное – двести пятьдесят рублей. При знакомстве купец задавал ему очень странные вопросы. О работе и секретарских навыках – ни слова, а все больше о семье, здоровье и знакомствах. А у молодого человека из родных только тетка в Саратове, да и та уже древняя старуха. И еще купец предупредил, что часто в разъездах бывает, вот и теперь надо срочно в Киев ехать. А студенту что – в Киев так в Киев. С таким-то жалованьем хоть в Сибирь.

Приехали они в Киев. Устроились в меблированных комнатах и отправились на прогулку по Крещатому яру. По городу побродили, в Лавру зашли, сытно пообедали в ресторане и, усталые от впечатлений, вернулись к себе. Там купец заказал вина. Сам пил мало, а вот студент выпил прилично. Купец этот будто в шутку предложил ему свой сюртук примерить. Примерил – сел как влитой. Купец посмеялся да сюртук этот секретарю и подарил.

За всеми этими разговорами стало студента в сон клонить. Как был в новом сюртуке, так в кровать и завалился. А проснулся мгновенно от ужаса, будто кто за ногу дернул. Открывает глаза – а над ним купец с ножом стоит, и нож уж у самого горла.

– Батюшки, страсти какие! – снова воскликнула Лидия Павловна и торопливо принялась креститься.

– Да уж, Иван Петрович, горазд ты людей на ночь глядя пугать. А все отнекивался: «не знаю», «не умею», – передразнил приятеля майор. – Даже у меня волосы на затылке дыбом встали.

– Да разве ж я что выдумал? Все чистая правда, – смущенно оправдывался Иван Петрович.

– Да вы рассказывайте, рассказывайте! – поторопила его Анна Николаевна, не страдавшая излишней впечатлительностью.

– Да уж, господа, давайте дослушаем, – поддержала сестру именинница.

– Что ж, продолжу. Студент наш в ужасе соскочил с кровати и прямиком на вокзал, как был в чужом сюртуке. Вещи все свои бросил – и первым же поездом в Петербург. Когда приехал уже, статью в газете прочел и сразу к нам.

– Вот оно, провидение! – подняв вверх палец, провозгласил Василий Данилович.

– А еще студент очень сокрушался, что среди оставленных им в Киеве вещей были часы. Старинный золотой брегет, изготовленный еще его прадедом, часовых дел мастером. Студент говорил, что прадед был поставщиком двора его величества и часы эти сделал специально для себя. Других таких нет. На крышке объемная рельефная резьба, фигура Смерти с косой. И музыка соответственная – каждый час «Траурный марш» Бетховена играет.

«Что же так мрачно?» – спрашиваем? «Да прадед у меня, – говорит, – мрачного настроя был человек, считал, что время – это убийца. Когда часы новый час бьют, они час нашей жизни хоронят, отсюда и музыка». Очень об этих часах сокрушался. Во-первых, семейная реликвия, во-вторых, денег хороших стоят.

Студент, конечно, ушел, а мы тут же запрос шлем по телеграфу в полицию и в киевские страховые общества с описанием нашего беглого инженера. Только его уже в Киеве и след простыл. Зато в Варшаве труп обезглавленный объявился, в котором опознали некоего господина Васильчикова. К слову, такова была фамилия обезглавленного в Петербурге студента. Господин Васильчиков прибыл в Варшаву накануне днем из Киева с секретарем. Конечно, никакого Васильчикова не было, а был натурально наш господин Шестаков, путешествующий по чужим документам. Игнат Карпович сразу же выехал в Варшаву, а мы тем временем по телеграфу с помощью местной полиции разыскали иностранное страховое общество, в котором родственник погибшего Васильчикова благополучно получил еще триста тысяч и скрылся в неизвестном направлении.

– Ну ты подумай, какая бестия! – крякнул Василий Данилович с некоторой даже завистью.

– И что примечательно: коридорный в гостинице, где останавливались инженер с секретарем, припомнил у гостя чудный золотой брегет, так что сомнений по поводу личности этого Васильчикова у нас никаких не было. Осталось только разыскать этого типа, – со вздохом проговорил Иван Петрович. – Сообщения о нем во все крупные города были разосланы. Бдительные граждане то и дело приводили в участки задержанных на улицах и в трактирах высоких блондинов с серыми глазами, и с каждым приходилось разбираться. Но сложность заключалась еще и в том, что инженер наш стал использовать грим. Так, например, за страховой суммой, причитающейся ему после гибели мнимого Васильчикова. он явился со смоляной бородой и усами. Были оповещены все страховые общества. Разосланы фотографии подозреваемого, изъятые у родственников Шестакова. Страховые компании назначили за его поимку премию в тысячу рублей, городовые по всей империи на вокзалах и в людных местах не пропустили ни одного высокого мужчину моложе сорока с серыми глазами, хотя Шестакову по документам было только двадцать семь. Вот когда мы все очень пожалели, что нет с нами Ивана Дмитриевича Путилина, – со вздохом прервал Раевский собственный рассказ. – Он за год до того в отставку попросился по состоянию здоровья, а без него не справились.

– И что же? – с интересом спросил Федор Дмитриевич. – Неужто не поймали?

– Как сквозь землю провалился, – развел руками Раевский. – Правда, спустя полгода из Парижа прислали нам газетную заметку. В номере одной крупной гостиницы был обнаружен обезглавленный труп гражданина Российской империи Яна Казимира Шиманского. Игнат Карпович тут же оформил командировку, сел в курьерский поезд – и в Париж. А перед тем телеграмму в жандармерию отправили с просьбой опросить все страховые общества, не был ли застрахован в одном из них покойный Шиманский. Страховое общество нашлось, но мы снова опоздали. Деньги были получены спустя несколько дней после убийства неким рыжеволосым господином с пышными усами и бакенбардами. Шестаков опять ускользнул. Теперь уже к его поискам подключились и французские жандармы. Только что толку?

А спустя пару дней к нам обратился петербургский адвокат Дрейден и рассказал, что его троюродный брат, недавно получивший наследство и проживающий постоянно в Варшаве, вдруг затребовал перевести ему деньги в Париж. И что больше всего встревожило адвоката, так это странность в поведении кузена. Совсем недавно он говорил, что не желает тратить ни рубля из полученной в наследство суммы, чтобы по выходе из университета открыть собственное дело. Сей юноша, как мы узнали, был крайне прижимист, рассудителен и не склонен к авантюрам и мотовству. Что занесло его в Париж – родственнику неведомо, и никаких разъяснений, кроме требования денег, адвокат не получил. Как бы, вы думали, звали этого рассудительного студента?

– Очевидно, Шиманский? – поспешила с ответом Анна Николаевна.

– Совершенно верно, сударыня. Шестаков настолько привык к собственной безнаказанности, что уже после убийства и получения страховой суммы отважился затребовать и наследство покойного!

– И чем же все закончилось? – с нетерпением спросил Василий Данилович. – Получил он деньги?

– Нет. Мы попросили адвоката послать кузену телеграмму, что деньги будут высланы ему в ближайшее время в указанный банк в Париже, и устроили засаду.

– И? – Анна Николаевна затаила дыхание.

– Он не пришел. То ли почувствовал недоброе, то ли следил за банком и раскрыл нашу тайну. Мы ждали три дня, но он так и не явился.

– И где же сейчас этот человек? – закинул майор ногу на ногу.

– Бог весть. Может, в Америке, продолжает там свои аферы. Может, где-нибудь на юге Франции. Только больше мы о подобных случаях не слышали. Для моего начальника и учителя Игната Карповича Пухова это дело стало самым обидным фиаско в карьере.

– Господа, но это же ужасно! Вы только представьте себе, что, приезжая на какой-нибудь курорт, можете оказаться в одной гостинице с этим душегубом! – воскликнула Лидия Павловна. – Или в театре на соседних креслах!

– Отрезал головы и снимал кожу, – задумчиво проговорил майор. – Кровищи-то, наверное, было! Жуть! – И он передернул плечами.

– Федор Дмитриевич, прекратите сейчас же! Не видите, что ли, на Вере Николаевне и так лица нет от страха, – шлепнула его веером по руке супруга.

Вера Николаевна действительно выглядела глубоко потрясенной. Лицо ее было бледно, руки дрожали.

– А ведь и правда, снять кожу с лица – это подумать даже страшно, – вел свое Василий Данилович, не обращая внимания на состояние хозяйки.

– А голову отрезать не страшно? – передернула плечами Анна Николаевна. – Я думала, на это только янычары какие-нибудь способны. Вы читали, господа, что они сейчас в Греции творят? А уж чтобы русский человек! Иван Петрович, не было у этого инженера в роду турок?

– Нет. Обычная семья, православная. У него, помимо брата, еще мать с сестрой имелись. Жили себе преспокойно в Минске и ведать ни о чем не ведали.

– Ужасно. Ужасно! – не могла успокоиться Лидия Павловна. – Истинное чудовище, какая женщина могла его родить?

– Хватит, господа, – неожиданно взглянув на расстроенную сестру, прервала разговор Анна Николаевна и с деланой веселостью закончила: – Игра в фанты окончена. Пора за стол садиться!

– Ох, не знаю, смогу ли я есть теперь. Кусок ведь в рот не полезет, а ночью, как пить дать, разбойник этот с ножом у горла сниться будет, – снова принялась вздыхать Лидия Павловна.

– Прошу простить, господа, – окончательно смутился Иван Петрович. – Не стоило мне рассказывать.

– Да будет вам. Замечательная история, – утешила его неунывающая Анна Николаевна. – А теперь, господа, прошу к столу, сразу и развеселитесь. Признаюсь, я вам сюрприз приготовила – новый романс господина Римского-Корсакова «Ненастный день погас». Он его на прошлой неделе преподнес в подарок своей жене госпоже Пургольд в день серебряной свадьбы! Его еще нигде толком и не исполняли, я с трудом ноты раздобыла! – наслаждалась всеобщим удивлением Анна Николаевна. – Верочка, приглашай гостей к столу! И кстати, почему до сих пор нет Александра Владимировича?

– Господа, а и правда, где же хозяин? Неловко как-то без него, – прогудел майор и не удержался, взглянул в сторону столовой.

– Пора за стол, а его все нет? – проворчал Василий Данилович. – Нехорошо.

– Как это нет, когда вот он я!

Прямо с террасы в гостиную шагнул высокий господин. Хозяин дома Александр Владимирович стоял, лукаво поглаживая светлую бородку и посверкивая на всех озорными серыми глазами.

– Опаздываете! – попенял ему майор. – Дамы волноваться начали.

– Ничего подобного! – возразил хозяин. – Извольте проверить, ровно восемь.

С этими словами он достал из кармана внушительный золотой брегет и откинул крышечку. Часы заиграли «Траурный марш».

Иван Погонин

Сыскная одиссея

Главы из романа

Глава 1

Декабрь 1906 года

– Батюшка мой, царствие ему небесное, при крепостном праве родился, и крепостным быть перестал, когда год ему исполнился. Только реформы государя-освободителя дедову семью богаче не сделали. Надел у них уменьшился, а подати возросли – в батюшкиной родной деревне по выкупным платежам всегда большие недоимки были. Тяжело жилось, урожаи-то в нашем нечерноземье какие? Редко когда выращенного до нового сентября хватало, обычно уже к Пасхе все подъедали. Недаром у нас полдеревни «Таракановы». Такие фамилии у людей не от хорошей жизни. Да интересно ли вам меня слушать?

Молодой человек посмотрел на попутчика. Разговор происходил во втором классе пассажирского поезда Москва – Кашира. Рассказывал юноша в шинели министерства внутренних дел с петлицами не имеющего чина, слушал средних лет господин в бобровой шубе, с ухоженной бородкой и роскошной шевелюрой каштановых волос. Других пассажиров в их секции вагона не было.

Оба сели в Москве, познакомились. Молодой представился канцелярским служителем Осипом Григорьевичем Таракановым, обладатель бобровый шубы – назвался Лукой Ивановичем Тарасовым, коммерсантом. В Коломенском Тарасов достал из саквояжа серебряную фляжку и завернутые в бумагу бутерброды с осетриной, и предложил чиновнику пропустить по маленькой. Тараканов отказываться не стал, внеся свою лепту пирожками с сигом. После Герасимово попутчики завели дорожный разговор, который обычно бывает весьма откровенным. Впрочем, рассказывал один чиновник, купец только внимательно слушал.

– Рассказывайте, рассказывайте, очень интересно, да и путь неблизкий. Рассказывайте, прошу вас!

– Ну так вот-с. От великих реформ отец мой все-таки попользовался. У нас почитай вся деревня отходничеством занимается, до Москвы-то сто верст всего. Вот и решил дед отца тоже в ученье отдать. С нашей волости обычно по кабакам да трактирам мужики служат, занятие прибыльное. Дед с одним таким земляком, который в московском трактире до буфетчика дослужился, сговорился, и когда отцу десять стукнуло, стал в дорогу его собирать. Да только бабка запротивилась, любила она очень тятеньку, последыш он у нее. Выпросила у деда разрешения отцу дома до двенадцати лет побыть, мол, школу пусть окончит, грамотному всегда легче. Ну и стал тятенька учиться. И тут талант у него обнаружился – писал он красиво и грамотно, никогда ни одной ошибки не делал, ни в орфографии, ни в пунктуации. Врожденная грамотность. Мне этот талант, кстати, по наследству не передался. Учитель о таланте тятином на каком-то кутеже нашей сельской аристократии рассказал. Услыхал про этот дар волостной старшина, проверил батюшку, да и взял его в волостное правление писарем, прежний незадолго до этого замерз, по пьяной лавочке. Положил старшина отцу трешницу в месяц, а он рад-радешенек – такие деньги в деревне богатство, тем более для паренька двенадцатилетнего. Дед об отправке отца в Москву и думать перестал – волостной писарь в деревне в то время был фигурой чуть только пониже рангом, чем Государь император и становой. Ну и пошел батюшка в гору. До службы в армии в деревне на хлебном месте сидел, а после службы поступил писцом в полицейское управление, и за труды и заслуги канцелярского служителя выслужил. Женился удачно, дед по материнской линии за мамашей пятьсот рублей приданого дал, а после его смерти мать моя дом унаследовала. Дом хороший, с горницей, теплый. А поскольку батюшка понимал, что своей хорошей жизнью образованию обязан, он и на мое образование ни сил ни денег не жалел и с младых ногтей любовь и уважение к наукам мне привил. Я городское училище окончил, и в реальное поступать собирался, но тут несчастие у нас произошло – умер папаша. Хватанул после баньки кваску холодненького, простудился, да и умер. Схоронили мы с матушкой кормильца нашего и остались, как пушкинский старик, у разбитого корыта. Жил-то отец не скупясь, не кутил, не роскошествовал, но и в черном теле себя и нас не держал. Поэтому денег и не скопил.

Пошла матушка к нашему исправнику, в ноги ему бросилась. Пожалел меня Сергей Павлович и взял на службу, на батюшкино место. Три года я в полицейском управлении прослужил. А как смута началась, так моя карьера вверх устремилась. У нас все становые в отставку вышли по прошениям – боялись, что застрелят их анархисты-коммунисты или мужички на вилы поднимут. А нынешним летом в квартиру нашего полицейского надзирателя кто-то ночью из охотничьего ружья стрельнул. Надзиратель утра не дождался – из города убежал, а прошение об отставке по почте выслал, из Киева. Исправник меня на его место и поставил. Я пока должность исправляю, но жду приказа об утверждении.

– Стало быть, не боитесь?

– Боюсь, еще как боюсь. А куда деваться? Не мне такими предложениями разбрасываться. Я двести рублей в год получал, а теперь, с наградными и праздничными, почти семьсот!

– Да, – сказал попутчик, едва заметно усмехнувшись, – деньги немалые.

– Ну, для столицы, может быть, и небольшие, а для нашей провинции хорошие. Кроме того, матушка коров держит, молоком торгует.

– И к рукам небось чего-нибудь прилипает?

Чиновник насупился.

– Если я вам сейчас скажу, что мзду не беру, вы, наверное, не поверите?

– Прошу прощения, но нет, не поверю.

– Что ж, переубеждать не буду. Только вот что хочу вам сказать. У нас в городе и шести тысяч душ не наберется. Каждая собака тебя знает. Каждый друг другу – кум, сват и брат. Возьми я сегодня утром рубль, в обед исправник будет знать, на что я его потратил.

– То есть не берете, потому что начальства боитесь?

– Не только, и не столько. Просто так ведь никто не даст, дадут за услуги. А как в пословице говорится – «коготок увяз, всей птичке пропасть». Да и царева жалованья мне хватает. Я холост, потребности невелики, за квартиру платить не надо, слава богу, свой дом имею. А на щи и кашу мы с матушкой зарабатываем.

– А не обрыдли ли щи с кашей? Не хочется ли пулярочки да икорки?

– Ну, икоркой мы с матушкой себя по праздникам балуем. Вот, кстати, купил в Москве, дешево, по случаю. – Чиновник вынул из стоявшей на соседнем сиденье корзины полуфунтовую банку осетровой икры. – По мне так главное, чтобы совесть чистой была, чтобы спать не мешала. А крепкий сон человека с чистой совестью ни за какие деньги не купишь.

– Браво! – Попутчик захлопал в ладоши. – Если в России в полиции служат такие юноши, то не все еще потеряно. Только, кажется мне, что таких, как вы, меньшинство. Или я опять ошибаюсь?

Чиновник покраснел.

– Позвольте мне на ваш вопрос не отвечать.

– Да воля ваша, не отвечайте. Тут и без вашего ответа все ясно.

Оба пассажира надолго замолчали.

В темном окне поезда замелькали металлические конструкции.

– Мост проезжаем, через пять минут прибудем, можно и на выход собираться. – Юноша встал, застегнул шинель, нахлобучил на голову шапку и стал повязывать башлык. – Вы в наши палестины, я извиняюсь, по какой надобности? В гости к кому или по делам?

– По делам, к купцу одному вашему, условие заключать.

– А что на ночь-то глядя? Сейчас шесть с половиной, пока прибудем, пока до города доберемся – восьмой час, найдете купца-то? А то у нас улицы не освещаются.

– В гостинице переночую, с утра дела сделаю, да и обратно, – ответил, вставая и надевая котиковую шапку, купец.

Паровоз, подъезжая к станции, дал пронзительный гудок, зашипел, сбрасывая пар и остановился. Кондуктор открыл дверь вагона. На улице шел снег. Немногочисленные пассажиры вышли на платформу и разошлись по привокзальной площади: шубы и шинели стали кликать извозчиков, тулупы и сибирки, перекинув через плечи мешки, побрели пешком.

– Может быть, в буфет, пропустим по рюмочке? Мой черед угощать. – Чиновник указал рукой на два светящихся окна вокзала.

– Я бы с удовольствием, но не могу. Завтра дело важное, надо быть со свежей головой.

Чиновник явно обрадовался.

– Понимаю. Ну что ж, не буду настаивать. У меня, признаться, время тоже ограничено – дежурю сегодня, к восьми на службу. Но в буфет я все-таки зайду, буфетчику кой-чего в Москве купил, по его просьбе, надобно отдать. Прощайте, благодарю за компанию.

– И вам удачного дежурства. Честь имею.

Тараканов хотел зайти в буфет и для другой цели. Его матушка питие хмельной жидкости, мягко говоря, не приветствовала, и обнаружение ею от сына запаха коньяка сулило исправляющему должность полицейского надзирателя множеством неприятных разговоров. А в буфете можно было и щец похлебать, и чайку с баранками напиться, не осталось бы от запаха и следа.

Случайные попутчики пожали друг другу руки и разошлись.

Глава 2

Хорошего дежурства не получилось. Тихий обычно городок в эту ночь буквально сошел с ума. В трактире купца Голохвостова случилась драка с поножовщиной, на Большой Посадской загорелся дом, а в поле у подгородней деревни Козловка жена нашла хладное тело мужа-выпивохи. Тараканов за всю ночь так и не присел, и не притронулся к заботливо собранному матерью узелку с ужином. На рапорте у исправника он едва стоял на ногах. Но быстро домой уйти не удалось. Порезанный в трактире Голохвостова мещанин Иванов скончался в городской больнице, и исправник потребовал сегодня же передать дознание и задержанного за это преступления крестьянина Богатищевской волости Ивлева судебному следователю. Написанный ночью, на скорую руку, протокол исправнику не понравился, и он заставил Тараканова его переделывать. Пока Тараканов писал протокол, акт дознания и сопроводительные письма, исправник куда-то уехал, вернулся только через два часа, потом долго проверял собранный надзирателем материал. Лишь в три часа дня Тараканов получил благоволение начальства убыть домой. Он так устал, что даже не стал обедать, разделся, рухнул на кровать и уснул прежде, чем его голова коснулась подушки.

– Вставай, Осип Григорьич, вставай!

Тараканову показалось, что спал он не более трех минут.

– А? Что?

– Вставай, ваше благородие, беда у нас стряслась, исправник срочно требует.

Обычно красное и довольное лицо старшего городового Гладышева было до того бледным, что Тараканов сразу понял – беда настоящая.

– Что такое?

– Почту ограбили, Осип Григорьич, Ваську Богачева, стражника, прибили.

После назначения Тараканова на классную должность городовые, которые до этого с канцелярским служителем были запросто, стали называть новоиспеченного «их благородие» на «вы». Тараканов этому не препятствовал.

Получив первый раз свое новое, многократно увеличившееся жалование, Тараканов в ресторане отметил назначение на должность с классными чинами, а на следующий день велел Гладышеву собрать всех свободных городовых и прибыть вместе с ними к нему домой.

К приходу сослуживцев мать накрыла стол, главным украшением которого служила четвертная бутылка водки.

Когда гости расселись и налили рюмки, Тараканов поднялся и сказал:

– Я с вами, ребята, три года прослужил и надеюсь прослужить еще долго. А поскольку ничего плохого, окромя хорошего, я ни от кого от здесь присутствующих не видел, то должностью своей кичиться не намерен. Хоть я теперь и ваш начальник, но во фрунт передо мной становиться не надо. Если, конечно, рядом исправника нет. Поэтому давайте договоримся – когда мы на службе, то я вам – «вы» и «ваше благородие», а когда вне службы, и не на публике, то – «ты» и Осип. И другим, кого сегодня нет, об этом разговоре передайте. Договорились?

Городовые одобрительно загудели, угостились, но и после этого называть Тараканова по имени-отчеству не перестали, да и честь ему отдавали, как положено. И только некоторые из них, самые старые, позволяли себе в отсутствие обывателей и начальства обращаться к Тараканову на «ты».

Тараканов вскочил. Судя по темноте за окном, поспать ему удалось гораздо больше трех минут. Висевшие на стене ходики показывали половину седьмого.

– А кто грабил, много ли унесли?

– Не знаю я почти ничего. Я с поста сменился, шел в управление подчасить, прихожу, а там нет никого. Один писец, Андрюшка сидит. Я у него спрашиваю, где народ. Ну ты Андрюшку-то знаешь, он и в нормальном состоянии двух слов связать не может, а тут совсем растерялся. Еле я от него добился, что почту ограбили и все наши там. Я бегом туда. Прибежал, народу – уйма. Кудревич из почты вышел, велел нашим толпу подальше отогнать, меня увидел и приказал за тобой бежать. Скажи, говорит, Тараканову, что разбойное нападение учинено, Богачев убит. Я и побег. Более ничего не знаю.

Слушая городового, Тараканов лихорадочно искал свой сюртук и не находил его.

– Мама, вы куда сюртук дели?

В комнату, вытирая полотенцем руки, зашла нестарая еще женщина.

– Я его прачке отдала, постирать. Она обещала завтра с утра принести, тебе же сегодня на службу не надо…

– Мама! Сколько раз я говорил, что могут быть экстренные случаи, что надо прежде спрашивать. В чем же мне теперь идти?

– Так надень спинжак папкин.

– «Спинжак»! Вы в своем ли уме? Где вы видели полицейского в «спинжаке»?

– Ты как же это с матерью разговариваешь, мерзавец? – Женщина уже было замахнулась на сына полотенцем, но в последнюю минуту, вспомнив про городового, одумалась. – Надевай спинжак. Под шинелью не увидит никто.

– А если снимать где, шинель-то?

– А ты не сымай, так сиди, авось не упреешь.

Сказав это, женщина развернулась и ушла.

Надзиратель и городовой переглянулись.

– Вы и вправду пиджачок наденьте, Осип Григорьич, – переходя на «вы», сказал городовой. – Мамаша ваша права, под шинелью незаметно.

Центральная – Большая Московская улица, делила город на две неравные части. Начиналась она у Оки, шла по городу более версты, и затем плавно перетекала в Стрелецкую слободу, которая, в свою очередь, превращалась в Веневский тракт. Все уездные присутственные места, в том числе и почта, располагались на Большой Московской. От дома Тараканова до почтово-телеграфной конторы было не более трехсот сажень, но улица здесь так круто поднималась в горку, что, когда надзиратель и городовой остановились у почты, пот лил с них градом, невзирая на мороз.

Несмотря на то что трое городовых то и дело «честью просили» народ разойтись, толпа у конторы меньше не становилась. Тараканов с трудом протиснулся через нее и открыл тяжелую дубовую дверь почты. Все имевшиеся в конторе лампы и свечи были снесены в большую операционную залу первого этажа и зажжены. Труп стражника лежал около решетки, отделявшей залу от помещения, занимаемого служащими. Стражник лежал залитым кровью лицом вверх, рядом валялись опрокинутый табурет и винтовка. Следователь Воротников диктовал письмоводителю протокол осмотра места происшествия, уже окончивший свою работу городской врач Смирнов сидел на стуле и с задумчивым видом курил сигару. Исправник ходил из угла в угол и вытирал обширную лысину огромным фуляровым платком. Увидев Тараканова, он бросился к нему.

– Осип Григорьевич, где вас черти носят!

– Так я же после дежурства, ваше высокоблагородие, вы же сами разрешили сегодня на службу не являться…

– Помолчите, пожалуйста, ради бога, вы разве не видите, что творится?! Как можно на службу не являться, когда во вверенном вам городе людей убивают!

– Виноват! Я как узнал – бегом сюда.

– Мне ваши извинения ни к чему, принимайтесь работать.

– Слушаюсь!

Тараканов поднял прилавок перегородки и прошел на служебную половину залы. Там сидело несколько почтовых чиновников и помощник исправника Кудревич.

– Здравствуйте, Витольд Константинович.

– Здравствуйте, Осип Григорьевич. Давайте выйдем на воздух, покурим.

Полицейские вышли на задний двор конторы. Кудревич закурил.

– Вообще-то не я, а вы мне должны докладывать, но коль я сюда раньше вас явился, то я субординацию нарушу и вам про происшествие расскажу. Со слов господ почтовых служителей, картина выясняется следующая. Присутствие, как вам, наверное, известно, у них после обеда начинается с пяти вечера. Сразу же после перерыва, в пять – десять минут шестого, в зал влетело четверо грабителей, все в надвинутых на глаза шапках и с бородами, а один еще и в очках с синими стеклами. В стражника выстрелили с порога, он только что и успел – с табуретки подняться. После этого один из грабителей поднял над головой бомбу и приказал чиновникам собрать все деньги в одну почтовую сумку и перекинуть ее через решетку. В случае сопротивления грозился бомбу взорвать. Но сопротивляться никто и не думал. Приказ был выполнен наилучшим образом – деньги собраны, сумка перекинута. Бомбист положил свою бомбу на прилавок и приказал никому не двигаться, заявив, что в случае ослушания бомба взорвется. После этого все разбойники покинули контору. Ограбление длилось не более пяти минут. Унесли же около пятидесяти тысяч. Взяли только деньги, ценные бумаги не трогали.

– А какие были купюры?

– В основном крупные. Но был мешок с трехрублевками, на четыре с половиной тысячи. После таких решительных действий у чиновников оснований не доверять словам бандитов не было, поэтому они и просидели, не двигаясь, минут двадцать, пока в контору, по каким-то своим делам не зашла купеческая дочь Подпругина. Дверь в почту на блоке, а Подпругина дверь не придержала. Дверь так сильно хлопнула, что бомба упала с прилавка. Чиновники тоже попадали на пол. Но ничего не произошло. Я эту бомбу вам сейчас покажу.

Помощник исправника достал из кармана обрезок трехдюймовой медной трубы, оба конца которого были закрыты плотно прилегавшими деревянными кругляшками. В одной из деревяшек было отверстие, в которое была вставлена обструганная палка. Вся конструкция была выкрашена суриком в черный цвет.

– Ну-с, как думаете ловить бандитов?

Тараканов посмотрел на помощника исправника выпученными глазами.

– А вы как думали, батенька? Город в вашей юрисдикции, вам бандитов и ловить. И в случае неудачи большая часть ответственности тоже ляжет на вас. Уж во всяком случае, на должность, если это дело не откроете, не назначат. Это я вам не со злобы говорю, нет. Вы меня в качестве главы городской полиции вполне устраиваете. Я вас по-дружески предупреждаю. Дело такое выдающееся, что тут или грудь в крестах, или голова в кустах. Откроете хищников – будет вам почет и слава, а не откроете… Еще раз прошу простить, но на роль козла отпущения вы из нас троих больше всех подходите. Хотя и Сергею Павловичу вряд ли поздоровится. Тем более он за прошлогодние события уже был предупрежден о неполном своем служебном соответствии. Так что, ищите, батенька Осип Григорьевич, ищите. А я вам помогать буду, чем могу.

– Дайте для начала папироску.

– Вы же не курите!

– Дайте, они, говорят, нервы успокаивают.

– Угощайтесь. – Помощник исправника открыл серебряный портсигар, а после того, как Тараканов сунул папиросу в рот, чиркнул спичкой.

Вдохнув дыма, надзиратель закашлялся и выбросил папиросу.

Засунув руки в карманы шинели, он несколько раз прошел из угла в угол маленького заднего крыльца, а потом беспомощно посмотрел на помощника исправника.

– Витольд Константинович, что делать-то?

– Что делать. Привыкайте, батенька, мыслить самостоятельно. Хорошо, на первый раз я вам помогу. Итак, нам надо установить что?

– Что?

– Подумайте.

– Установить, кто ограбил почту.

– И?

– И… куда дели награбленное.

– Правильно! Нам надо ответить на три вопроса: кто ограбил, где награбленное и где грабители. Если мы ответим на последний вопрос, ответим и на два первых. Правильно?

– Правильно, только как же узнать, где они?

– Давайте подумаем. Как вы считаете, наши местные грабили или пришлые?

Полицейский надзиратель задумался.

– У нас вроде способных на это нет. Своровать или даже убить по пьяной лавочке наши мужики могут, а вот почту ограбить… Вряд ли. Если только здесь не политика…

– Верно мыслите, коллега. Это наверняка «экс». Получается, что в любом случае грабили люди пришлые: серьезных мазуриков в городе нет, а «товарищей» наших доморощенных мы с Сергей Палычем прошлым летом хорошо поприжали. Кто на каторге, кто в бегах… А раз пришлые тут замешаны, то не будут они в нашем городе сидеть, побегут. Точнее уже побежали. А как они из города выберутся?

Надзиратель оживился.

– Путей несколько – на машине со станции в Москву или в Венев. Раз. Этот путь можно сразу отбросить – поездов сегодня после пяти вечера нет и не предвидится. Но жандарму на станции телефонировать все-таки следует, вдруг они расписание не изучали. Далее. Ехать на лошадях. Тут тоже несколько путей – на Тулу – или через Венев, или через Лаптево.

– И на Москву. Через речку путь давно открыт.

– Или на Москву. А еще на Серпухов. Лошади у них, конечно, могли быть свои. Но скорее всего, они наших мужиков подрядили. Своих лошадей сюда гнать – больно много мороки – корм им нужен, хлев. Да и заметны чужие господа на лошадях. Поэтому надо обойти всех обывателей, которые имеют лошадей, и узнать, не подряжали ли их какие-нибудь нездешние.

– Отлично, коллега, отлично! Я в вас не ошибся. Пойдемте, изложим наши соображения исправнику.

Через полчаса в полицейском управлении собрались все наличные силы. Здесь была вся чертова дюжина полагавшихся по штату городовых, живший в городе урядник Харламов и десять человек стражников первого отряда уездной конной полицейской стражи.

Исправник разбил все имеющиеся силы на тройки, во главе каждой из которых встал либо классный чин, либо урядник, либо старший стражник или старший городовой. Каждой такой группе был поручен свой район города. Перед этим составили список всех известных полиции горожан, занимающихся извозом и вообще имеющих лошадей и закладки. Задача была поставлена несложная: обойти свой район и узнать, не уехал ли кто-нибудь из лошадивладельцев в дальнее путешествие.

Тараканову досталась центральная часть города. Прежде всего он со своими городовыми обошел всех, имеющих бирки извозчиков. Промысел этот в городе большого дохода не приносил, горожане предпочитали передвигаться на своих двоих, поэтому извозчиков, имеющих бирки, было всего пятеро. Все они дежурили на станции, а после прибытия последнего поезда перемещались в центр города и стояли возле трактиров и единственной в городе гостиницы. Все извозчики были в наличии, все они были расспрошены, но ничего ценного никто из них не сообщил.

Стали обходить обывателей. Удача улыбнулась на Рыбацкой. Некто Игнатьев, хитрый мужичонка, которого летом Тараканов привлекал за браконьерство, дома отсутствовал. Со слов жены, накануне муж пришел домой довольный, принес трешку задатка и рассказал, что на сегодня, на пять часов его подрядили в дальнюю поездку, за которую обещали красненькую. Но куда именно поедет, не сказал. Седоков муж должен был забрать в Пушкинском детском саду. Сад этот располагался аккурат напротив почтовой конторы, на параллельной Большой Московской Пушкинской улице. Боясь потерять выгодных клиентов, Игнатьев еще в половине пятого запряг свою кобылу и уехал в сад. До сей поры не возвращался.

Послав одного из городовых с докладом к исправнику, Тараканов остался дожидаться возчика.

Глава 3

В избе было жарко натоплено, Тараканов изнемогал от жары, а шинели снять не мог, чем вызывал удивленные взгляды сослуживцев. Посланный к исправнику городовой вернулся и передал приказ начальника – ждать. Другой городовой принес от матушки Тараканова ужин, который был давно съеден. Дети Игнатьева спали на полатях русской печки, его баба возилась в кухне, бурча что-то себе под нос, а ее беспутного мужа все не было. Чтобы вовсе не лишиться чувств от жары, Тараканов беспрерывно выходил на двор, и поэтому первым заметил вернувшегося хозяина. Сначала он услышал у ворот лошадиное ржание, а когда выскочил на улицу, увидел запряженные низкорослой лошадкой сани, в которых лежало завернутое в тулуп тело, не подававшее никаких признаков жизни. «Убили. Следы заметают», – мелькнуло в голове у полицейского надзирателя. Он осторожно отвернул полу тулупа. Запах густого перегара, чуть не сшиб его с ног. Игнатьев был жив, но толку от этого никакого не было. Чего они только с ним не делали, пытаясь разбудить. Городовые терли ему уши, сыпали за шиворот снег, награждали увесистыми тумаками, все было напрасно.

Жена возчика стояла у ворот.

– Оставьте его, ваше благородие, все одно не разбудите. Его, ирода, теперь сам черт не разбудит. Часа через три сам проснется, начнет похмеляться искать и меня с детями по избе гонять, чтоб его нелегкая взяла. Лошадка у нас умная, всегда к дому придет, если бы не она, давно бы замерз муженек мой непутевый. Помогите лучше его в дом втащить.

– Нет. Мы его с собой заберем. Мне необходимо с ним побеседовать, сразу после пробуждения, да и вам спокойней будет.

Баба заголосила:

– За что ж вы меня сиротой делаете! Как же я с детями малыми жить-то буду! Пошто кормильца лишаете! Что он сделал такого? Я на вас жаловаться буду! Я завтра к прокурору пойду!

– Идите к кому хотите, ваше право. А мужа я все равно заберу. И не пугайтесь вы так, он у нас свидетелем числится. Мы его на вашей лошади до управления довезем, вы садитесь в сани и правьте, лошадь потом домой пригоните.

– Никуда я не поеду.

– Как хотите. Я тогда ее у крыльца привяжу, утром хозяин проспится и заберет.

– Тьфу на вас. Обождите, я оденусь.

В управлении были только дежурный городовой и дремавший на стуле Кудревич. Прибывшие с Таракановым полицейские волоком протащили Игнатьева в арестантскую и, не церемонясь, бросили его на пол. Кудревич подошел к доставленному, нагнулся над ним, но тут же отстранился, брезгливо морща нос.

– Совсем никакой?

– Даже «мама» сказать не может. Но баба его говорит, через пару часиков оклемается.

– Тогда я подожду. Вы со мной?

– Да. А где остальные?

– Исправник распустил всех по домам до утра, завтра в семь велено прочесать Пушкинский парк, вдруг найдем чего. Сергей Павлович тоже спать ушел. Антипов, поставь-ка, братец, самовар, надзирателю будет полезно чайку с морозца, – обратился к дежурному городовому Кудревич.

– Благодарю, Витольд Константинович, действительно чайку не мешает. Я своих городовых отпущу?

– Отпускайте, втроем справимся. Еще Харламов должен подойти, я ему приказал к трем явиться, меня сменить, я же не знал, когда вы прибудете.

Пробуждения возчика ждали более часа. Наконец Кудревич не вытерпел и приказал городовому и уже прибывшему уряднику повторить процедуру реанимации. Нижние чины восприняли приказ с надлежащим рвением, прошли в арестантскую, откуда вскоре послышалась возня, а потом рев задержанного: «Ухи, ухи отпустите!» Помощник исправника и надзиратель вскочили со своих мест. Харламов и Антипов выволокли Игнатьева из камеры и бросили на пол дежурки.

Тот сел на пол, скрестил ноги, и, держась за уши, стал раскачиваться из стороны в сторону. Потом заорал: «Глашка! Глашка, шкура барабанная! Квасу дай скорее!» Игнатьев обвел помещение ничего не соображающими глазами, зацепился взглядом за золото погон Кудревича, после чего взгляд его стал осмысленным.

– В часть попал! Ой, грехи, грехи. Ваше превосходительство, нет ли у вас квасу?

– А за сороковкой послать не прикажешь ли?

– А можно? У меня деньги есть, не сумлевайтесь. – Игнатьев пытался засунуть руки в карманы тулупа, что сидя было сделать крайне затруднительно. Тогда он лег на пол, после чего ему удалось достать из кармана несколько мятых зеленых бумажек и горстку медяков.

– Вот-с – сказал он, пытаясь подняться. – Пошлите вон ту морду, да пусть штоф возьмет, я всех угощу.

– Я тебе дам «морду»! – Антипов, к которому относились слова задержанного, замахнулся на Игнатьева кулаком.

– Тихо, Антипов, тихо, остынь. – Кудревич взял Игнатьева под руку и помог ему встать, затем, поддерживая, провел к стоявшей у стены деревянной скамейке для посетителей и посадил на нее. – Налью я тебе водочки, и посылать никого не надо, у меня есть. Ты только скажи, откуда у тебя эти деньги?

– Не воровал, ваше превосходительство, вот вам крест! Я не вор. Я честно эти деньги заработал.

– Как заработал?

– Отвез двух бар в Мокрый Корь и заработал!

– Сколько же они тебе дали?

– Уговорились на красненькую, да баре больно хорошие, не сквалыжники! Дали на чаек. Три рубли задатку, да двенадцать под расчет. Пятнадцать рублей заработал! – Игнатьев внимательно посмотрел на деньги в руках. – Три Глашке отдал, девять с мелочью при мне… Так я меньше трех рублей пропил! – Эта арифметика явно обрадовала задержанного. – Эх, ваше благородие, вели четверть купить, кутнем! Только прям сейчас поднеси хоть чарочку, а то в голове наковальня.

Кудревич молча прошел в свой кабинет, вернулся оттуда с полбутылкой коньяку, взял со стола стакан с недопитым чаем, вылил чай в стоявший на подоконнике горшок с фикусом, налил полстакана и передал задержанному.

Тот, держа стакан двумя руками, поднес его ко рту и залпом выпил.

– Век за вас Бога буду молить, ваше превосходительство! Какой вы прекрасной души человек. А некоторые еще про полицию плохо говорят. А я скажу, наша полиция лучше всех!

Язык задержанного стал заплетаться, говорил он без умолку.

Кудревич приступил к допросу. Допрос продвигался медленно, мысль задержанного то и дело уходила в сторону, он сообщал массу ненужных подробностей, при этом забывая говорить про то, о чем его спрашивали. Через пятнадцать минут картина прояснилась.

День для Фрола Игнатьева начался на редкость удачно. В шесть утра они со старшим сыном вытянули сеть, которую накануне поставили между двух лунок и набрали более пуда рыбы. Да какой! Среди лещей и налимов в сети бились три стерлядки, каждая более аршина. Завернув успевшую замерзнуть рыбу в рогожу, Игнатьев отвез ее в гостиницу, где находился единственный в городе ресторан и продал повару всех лещей и налимов за полтора рубля, а стерлядку по два двугривенных за штуку. Затем он отправился на находившийся недалеко постоялый двор, где в кабаке заказал себе чайную пару и чарку водки, а деткам – связку баранок.

Он уже выпил и чай, и водку, и раздумывал, не взять ли еще одну чарочку, когда за его столик подсел одетый барином мужчина. По описанию Игнатьева это был молодой человек, невысокого роста, белобрысый, лет двадцати пяти, одетый в пальто на вате и шляпу котелком.

– А не твоя ли лошадь, любезный, во дворе стоит?

– Моя, мил человек, только тебе это зачем?

– Да надобно нам с приятелем в Серпухов попасть. Не мог бы ты нас отвезти?

– С большим нашим удовольствием, если в цене сойдемся.

– Двадцати рублей хватит?

У Игнатьева так дух и захватило. Но виду он не подал.

– На чаек бы добавить, ваша милость!

– Разве этого не достаточно? Я справлялся, мне сказали, что такая сумма более чем хороша.

Боясь потерять выгодного клиента, рыбак сразу же пошел на попятную.

– Да бог с ним, с чаем, поедем и за двадцать. Где друг ваш?

– Пойдем на улицу, он недалеко отсюда нас ждет.

По Больничной они проехали до Малой Посадской, где на углу стоял мужчина лет сорока, в бобровой шубе и котиковой шапке.

Услышав про бобра и котика, Тараканов перебил возчика:

– Постой, постой. Опиши-ка мне этого господина.

– Чего сделать?

– Ну, расскажи, как он выглядел?

– Как? Известно как – как барин. Шуба хорошая.

– На лицо он какой?

– Как какой? Как все – ни косой, ни кривой, голова, два уха, третий нос. – Игнатьев громко рассмеялся своей шутке.

– Блондин, он брюнет?

– Ась?

– Ну светлый, черный у него волос?

– Волос темный, шантен!

– Кто?

– Ну как бы рыжий, но не рыжий. Шантен вроде называется? Или нет?

– Шатен?

– Точно, шатен! На Московской, в цирюльне на окне парики стоят, я слышал, как одна барыня такой цвет «шантеном» называла. Слово хорошее уж больно, запомнил.

– Дальше, дальше!

– А дальше барин в шубе стал ругать моего барина, мол, лошадь плоха, не доехать на ней до Серпухова. Я уж испужался, что без денег останусь, и рассказал про шурина.

Оказалось, что у Игнатьева в селе Мокрый Корь, которое стоит на пути в Серпухов, в пятнадцати верстах от города, жил шурин, который держал постоялый двор и имел тройку.

– У него не кони – звери! У него коней один генерал хотел купить, да шуряк не продал! Долетите до Серпухова, и не заметите.

Наниматели задумались.

Чтобы они побыстрее приняли решение, Игнатьев предложил:

– А коль я вас только до Коря довезу, так давайте мне половину от обговоренного, а остальное шуряку.

Господин в бобрах сказал другому нанимателю:

– Смена лошадей, пожалуй, будет полезна. Да и тройка… Здесь мы тройку вряд ли найдем. Ну что ж – повернулся он к Игнатьеву, – ваши условия нас устраивают. Вот вам три рубля задатка. Приезжайте к пяти часам в Пушкинский парк, да встаньте не со стороны Дворянской, а с противоположной, мы с другом подойдем. Да только не опоздайте! Запомните – опоздаете хоть на минуту, или встанете не в том месте, мы с вами никуда не поедем и никаких денег вы не получите! Да, и сено в санях новое постелите, а то запах от него какой-то странный.

Игнатьев в этот день больше коня не утруждал, засыпал ему полную мерку овса. Бабе о том, что поедет к шурину, не сказал, она могла в попутчицы напроситься, братца повидать, а какая с ней поездка? Ни закусить, ни выпить. Недаром говорят – баба с воза, кобыле легче. В парк он приехал в половине пятого, пассажиры пришли в пять с четвертью, когда он уже начал волноваться. Обладатель шубы на этот раз был одет, как и его друг в ватное пальто и котелок, в руках нес холщовый солдатский мешок. Они быстро вскочили в санки и велели спешить. Весь путь пассажиры ехали молча. По хорошей, подмерзшей дороге отдохнувшая и сытая лошадь бежала резво, и до Мокрого Коря доехали быстро – за полтора часа. С братом Глафиры договорились за пять минут. Сначала он ехать не хотел, но, когда приезжие посулили четвертной билет, велел работнику запрягать, сказав, что отвезет дорогих гостей самолично.

– Дали они мне двенадцать рублей, я у брата на постоялом дворе сороковочку выкушал, да, на беду, земляка встретил – Андрюху Сторублевцева, из Тарасково. Он с Тулы шел, с заработков домой, на Рождество. Выпили мы с ним за встречу. Андрюха и упросил меня его до дома подвезти. Приехали в Тарасково, а у него к празднику четверть припасена. Как за стол садились помню, а более – ничего. Нельзя ли еще напитку вашего, ваше высокоблагородие?

– Хватит с тебя. Иди, в холодную, посиди. Антипов, отведи его.

После того, как понурившийся Игнатьев, все-таки получивший в печень от Антипова, был удален, классные чины разбудили исправника и начали экстренное совещание. Тараканов рассказал начальству о своем случайном попутчике, очень похожем на одного из грабителей.

Исправник, покусывая кончик уса, сказал:

– На тройке они до Серпухова за час-полтора домчались. А оттуда можно в любую сторону, по железке. Если уехали они из Каширы в четверть шестого, то в Коре были не позже чем без четверти восемь. Пока тройку запрягали, пока собирались – половина девятого. В половине десятого, в десять – они в Серпухове. Есть оттуда об эту пору поезда?

– Надо телефонировать на нашу станцию, у дежурного чиновника должно быть расписание, – предложил Кудревич.

Позвонив, исправник заметно повеселел.

– После десяти вечера ни одного поезда в расписании не имеется. Первый, проходящий, из Курска – в шесть утра. Я дам телеграмму в московское сыскное, в охрану, сообщу приметы, их встретят. Да и в Серпухов телеграфирую, может быть, прямо там их перехватить удастся.

– Я бы не спешил, Сергей Павлович.

Исправник недоуменно посмотрел на сказавшего эти слова помощника.

– Почему?

– Ну как же! В Кашире почту обнесли, местная полиция бессильна, а серпуховская – герои, задержали грабителей! Им награды, а нам – взыскания! У вас и так предупреждение о неполном соответствии… Мне под вашим началом неплохо служится, и я другого начальства не желаю.

– А что же делать? Не сообщим никуда, так вообще злодеев упустим.

– Почему же не сообщим? И в Москву телеграфируем, и в Серпухов. Только не сейчас, а после шести, когда поезд уйдет. И сами в погоню отправимся. Я знаю, от нас есть поезд в пять часов, проходящий, из Козлова, я на нем от тещи неоднократно возвращался. Через три часа, то есть в восемь, будем в Москве, на извозчике с Павелецкого вокзала до Курского – пятнадцать-двадцать минут. А Серпуховский поезд прибудет часов в девять. Так что успеем принять голубчиков в лучшем виде!

Исправник задумался. Идея помощника ему казалась здравой. Вот только кого послать? Самому лезть под пули не хотелось. Отправить Кудревича? Хоть и клялся тот в горячей к нему любви, но не доверял Сергей Павлович Витольду Константиновичу, не доверял. Чудилось исправнику, что поляк так и метит на его место. И фокус этот придумал, чтобы самому выслужиться, лично задержать грабителей.

– Осип Григорьевич, вы поедете.

Кудревич вскочил.

– Разрешите мне, ваше высокоблагородие!

– Нет, Витольд Константинович, вы мне здесь понадобитесь. Из Тулы к нам уже выехал помощник начальника ГЖУ, мне одному его встречать прикажете? Кроме того, весьма вероятно, что одного из разбойников Осип Григорьевич знает в лицо. Второго громилу кроме этого кучера-пропойцы никто не видел, так что Игнатьева тоже придется в Москву везти. Кто из нижних чинов налицо?

– Антипов и Харламов.

– Харламов? Как нельзя лучше, храбрый полицейский, его берите. У вас револьвер исправен? – обратился исправник к Тараканову.

– У меня его вовсе нет. Не обзавелся.

– Возьмите мой, заряжен, смазан, бьет точно, я каждую неделю упражняюсь. Все поторапливайтесь, до поезда сорок минут. Антипов! Беги на Московскую, найди извозчика или любого мужика с лошадью. Бегом беги, пять минут у тебя есть! Так, ничего не забыли? Да. Если что-то изменится, я вам телеграфирую. Справляйтесь о телеграммах на станциях и на вокзале. Вопросы?

– Ваше высокоблагородие! Я не при деньгах, даже на один билет нет…

– Вот, возьмите. – Исправник вытащил из бумажника десять рублей и передал Тараканову. – Билеты только не выбрасывайте, потом попробуем возместить из сыскных расходов. Урядника с кучером – в третий класс.

– В этом поезде нет третьего класса, – пробурчал Кудревич.

– Тогда мне десяти рублей в оба конца не хватит…

Исправник вновь достал бумажник.

– Вот вам еще пять. Ну где там Антипов!

Примечания

1

Пассаж – (фр.) – крытая галерея для пешеходов, соединяющая две улицы, на которых помещаются различные магазины (Словотолкователь под редакцией С.Н. Алексеева, г. Москва, 1898 г.). (Примеч. авт.).

2

Внештатный сотрудник сыскного отделения, служивший по найму и не пользовавшийся правами и преимуществами государственной службы (правом на производство в классный чин, правом на пенсию и т. д.).

3

Полный генерал – военный чин 2-го класса по Табели о рангах.

4

Медвежатник – взломщик сейфов.

5

Домовый вор из прислуги.

6

По законам Российской Империи, крестьянская община могла избавиться от своих «порочных» членов, отправив их в отдаленные места Сибири. Такие вопросы решал сельский сход, и это решение утверждалось его «приговором».

7

На Шпалерной в описываемое время находился первый в России Дом предварительного заключения (так тогда называли следственный изолятор).

8

Младший кандидат на судебные должности – недавний выпускник юридического ВУЗа, готовящийся занять классную должность по Министерству юстиции, стажер.

Content

Николай Свечин, Антон Чиж, Юлия Алейникова и др
Скрытые улики (сборник)

Николай Свечин Шел по улице малютка…

Антон Чиж Черный плащ буйволовой кожи

Валерий Введенский Лошадка класненькая

Андрей Добров Моя работа – собирать улики

Анна и Сергей Литвиновы Святочный яд

Иван Любенко Мёртвое пианино

I

II

Иван Погонин Приёмы сыска

Ефим Курганов Преступление без наказания Истинное происшествие в трех частях с эпилогом

Часть первая Несчастная Сара и ее мучитель

Часть вторая Новые мучители девицы Беккер

Часть третья Новый следственный переворот

Вместо эпилога

Юлия Алейникова Отрезанная голова

Иван Погонин Сыскная одиссея

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Примечания