Леонид Ушкалов

Григорий Сковорода

Мир ловил меня, но не поймал.

Григорий Сковорода

Эта книга – об одном из крупнейших и самых загадочных христианских философов мира. Когда-то давно выдающийся украинский мыслитель Дмитрий Чижевский, тот самый, которого Ганс Георг Гадамер не без основания сравнивал с Лейбницем, писал: «Наверное, ни об одном философе в мире не высказано таких противоположных мнений, как о Сковороде. Сейчас существует не менее 250 больших и малых трудов, посвященных Сковороде, который – как это общепризнано – является наиболее интересной фигурой истории украинского духа. В этих трудах – можно сказать без преувеличения – нашли свое отображение, наверное, не менее 250 разных взглядов на Сковороду…». Так начинает Чижевский в 1933 году свою знаменитую книгу «Философия Г. С. Сковороды». Сегодня же трудно просто перечислить, сколько этих «больших и малых трудов», посвященных Сковороде, появилось повсюду: в Украине, Австрии, Австралии, Англии, Армении, Бразилии, Венгрии, Германии, Грузии, Испании, Италии, Канаде, Молдове, Польше, России, Румынии, Сербии, Словакии, США, Франции, Чехии… Можно лишь однозначно утверждать: количество посвященных Сковороде работ уже давно перевалило за пять тысяч. И в этих работах – масса различных наблюдений, суждений, толкований… Григорий Сковорода волнует умы своей глубиной и непостижимостью.

Представим себе тихое теплое лето. Вечереет. Усадьба великого писателя и моралиста графа Льва Николаевича Толстого в Ясной Поляне утопает в роскошной зелени. А сам хозяин сидит в своем рабочем кабинете за столом. Он внимательно читает солидный том – харьковское издание произведений Сковороды 1894 года (эта книга и сейчас хранится в фондах личной библиотеки Толстого). Украинский философ поразил его. И когда спустя некоторое время кто-то из друзей Толстого упомянул в беседе Сковороду, тот сразу же оживился. «Ах, Вы знаете Сковороду! – радостно воскликнул граф. – А какое удивительное лицо!» И немного помолчав, добавил с той нежностью в голосе, с которой говорят о родном человеке: «Многое из его мировоззрения мне так удивительно близко! Я недавно только что еще раз перечитал его. Мне хочется о нем написать. И я это сделаю. Его жизнеописание, возможно, еще лучше, чем его произведения. Но как хороши и произведения!»

Рассказ о Сковороде Лев Толстой действительно написал. И в этом рассказе есть примечательная фраза: «Сковорода учил, что святость жизни только в делах». Говорят, что когда осенью 1910 года, перед самой смертью, Толстой якобы ни с того ни с сего надумал бежать куда глаза глядят из Ясной Поляны, то этот просто-таки отчаянный шаг был не чем иным, как следованием «уходу от мира» Григория Сковороды. Единственное, в чем было отличие, – граф Толстой ушел от мира, чтобы умереть, а Сковорода отрекся от мира в расцвете сил, чтобы жить…

А вскоре после того как не стало Толстого, в степном украинском Елисаветграде шести– или семилетний Арсений Тарковский, наверное, лежа в постели (мальчик был очень болезненным), впервые в жизни слушал стихи и басни Сковороды, которые читал ему доктор, давний приятель отца и горячий поклонник странствующего философа Афанасий Михалевич. Подаренные Михалевичем произведения Сковороды (едва ли не первая собственная книга Арсения Тарковского, то самое харьковское издание, которое было и у Толстого) поэт будет перечитывать всю жизнь, чтобы уже в преклонном возрасте написать несравненный по глубине и изысканности поэтический образок «Григорий Сковорода»:

Не искал ни жилища, ни пищи,

В ссоре с кривдой и с миром не в мире,

Самый косноязычный и нищий

Изо всех государей Псалтыри.

Жил в сродстве горделивый смиренник

С древней книгою книг, ибо это

Правдолюбия истинный ценник

И душа сотворенного света…

Это уже классические сюжеты. А вот и наше время. Конец июня 2001 года. Златоверхий Киев. Папа Римский Иоанн Павел II выступает в Мариинском дворце. Выдающийся церковный деятель, роль которого в новейшей мировой истории трудно переоценить, а кроме того, еще и блестящий богослов, философ, поэт и полиглот, Иоанн Павел II говорит о христианских корнях нашей тысячелетней духовной традиции. «Дорогие украинцы, – произносит понтифик, – именно христианство дало вдохновение вашим выдающимся деятелям культуры и искусства, оно щедро оросило моральные, духовные и общественные корни вашей страны». А далее Иоанн Павел II цитирует всего две строки из стихотворения Григория Сковороды на латыни. Но что это за строки! На волнах их грациозного ритма – и щемящее ощущения бренности бытия, и чистые, как роса, вера и надежда, и любовь как присутствие Бога в мире:

Все пройдет, лишь любовь никогда не проходит,

Все пройдет, но не Бог, не любовь[1].

«Только человек, глубоко проникшийся христианским духом, мог иметь такое вдохновение, – продолжает Папа. – В его словах мы находим отголоски Первого послания святого апостола Иоанна: «Бог есть любовь, и кто пребывает в любви, тот пребывает в Боге, а Бог пребывает в нем».

А еще спустя два года после этого выступления в Киев приехал один из популярнейших писателей современности Паоло Коэльо. Этот харизматичный для многих автор, герои которого постоянно стараются словно заглянуть за кулисы земного театра, в интервью изданию «Академия» попытался изложить свои собственные взгляды на жизнь и будто между прочим заметил: «Я знаю, что в Украине 280 лет тому назад родился великий философ и поэт Григорий Сковорода, который отстаивал первенство духа. Мне кажется, что он, может быть, как никто другой в Европе, сумел придерживаться в жизни знаков судьбы… У Сковороды есть также один важный постулат: "Бог сделал трудное ненужным, а нужное – легким"». Именно поэтому, сказал автор «Алхимика», вопреки своей отнюдь не гармоничной эпохе Сковорода смог достичь «незаурядной внутренней гармонии с судьбой».

Даже эти крупицы эпизодов из жизни таких непохожих друг на друга, но, безусловно, незаурядных людей красноречиво свидетельствуют о немалом значении философии и поэзии Сковороды в истории мировой культуры.

Что уж тогда говорить об украинской традиции! Украину трех последних столетий просто невозможно представить без Сковороды. Еще в середине XIX века наш выдающийся историк Николай Костомаров писал: мало кого народ так почитает и помнит, как Сковороду. На всем просторе от Острогожска до Киева во многих домах есть его портреты, каждый образованный украинец знает о нем; его имя известно и многим неграмотным людям. А еще раньше, в 1831 году, воспитанник Харьковского коллегиума, сенатор, писатель и мистик Федор Лубяновский на какой-то почтовой станции спросил у старого слободского крестьянина, помнят ли люди про Сковороду. «Сковорода был человек разумный и добрый, – ответил на это старик, – учил и нас добру, страху Божиему и упованию на милосердие распятого за грехи наши Христа…»

Да и наша литературная традиция в поисках собственной идентичности снова и снова обращалась к миру сковородиновских идей и образов. Уже родоначальник новой украинской литературы Иван Котляревский смотрел на жизнь «оком сковородинца». По крайней мере, когда в финале знаменитой «Наталки Полтавки» пан Возный по фамилии Тетерваковский (тот самый, который в первом действии пел песню «Всякому городу нрав и права») все-таки не стал делать зла, вспомнив, что он "от рожденiя… расположен к добрим дiлам", а Мыкола и Выборный хвалят полтавчан за их добродетель, на ум сразу же приходит притча Сковороды «Убогий Жаворонок»: и легкомысленный тетерев Фридрик, и мудрый жаворонок Сабаш, и образ Украины как последнего отблеска того «золотого века», когда люди уважали правду по собственной воле, а не по принуждению… Одним словом, основная идея «Наталки Полтавки» – «сродность» украинцев к добру и их «несродность» ко злу – прямо вытекает из философии Сковороды.

Писателем-«сковородинцем» был и Григорий Квитка-Основьяненко. Говорят, Квитка любил рассказывать о своем знакомстве со Сковородой, о каких-то подробностях жизни философа и о его взглядах на мир. Неудивительно, что между философией Сковороды и мировоззрением Квитки можно провести немало красноречивых параллелей. Но, наверное, наиболее выразительно «сковородинство» Квитки-Основьяненко просматривается там, где речь заходит о Божьем промысле и «сродности» человека: «Не одинаковы звездочки на небесах, не одинакова и деревня по садам, – говорит героиня повести «Вот любовь» Галочка. – Не будет вишенка цвести яблоневым цветом, ей положен свой цвет. Не примет березонька липового листочка. Не выберет соловейко самочки не из своего рода. Всему свой закон, а человеку – еще и более того». Галочка, словно послушная ученица Сковороды, говорит здесь о Божьей «экономии», то есть о непостижимом для человеческого понимания премудром устройстве мира. Характерный для учения Сковороды христианский платонизм, который превращает весь мир в нечто вроде божественного театра марионеток, где смех и слезы являются непременными составляющими космического равновесия и гармонии, раскрывает и глубинную сущность трагедии героини Квитки. Галочка – лишь игрушка в руках всесильной судьбы. Выходит так, что эта девушка и родилась только для того, чтобы умереть от любви. Это действительно трагедийный образ, поскольку источник трагедии скрыт не в ней, не в ее собственных ошибках или пристрастиях, он – в причудливых лабиринтах Божьего промысла. И Галочка целиком полагается на волю Творца. Она воспринимает мир таким, каким он есть. «Философия Квитки, – сказал однажды Василий Бойко, – это философия колыбельной песни, чтобы спало дитя без грусти и забот». Но одновременно – это и философия жизни Сковороды, ведь тот, по словам его любимого ученика и первого биографа Михаила Ковалинского, «поверг себя в волю Творца…, дабы промысл Его располагал им, как орудием своим, где хочет и как хочет».

Сковородиновские набожные песни знал и гениальный поэт и художник Тарас Шевченко. Вспоминая о своем детстве, Кобзарь писал:

Давно те дiялось. Ще в школi,

Таки в учителя-дяка,

Гарненько вкраду п'ятака —

Бо я було трохи не голе,

Таке убоге – та й куплю

Паперу аркуш. I зроблю

Маленьку книжечку. Хрестами

I вiзерунками з квiтками

Кругом листочки обведу

Та й списую Сковороду…

Поэтому вряд ли случайно довольно мрачное философское начало шевченковской комедии «Сон» – того самого произведения, которое сыграло фатальную роль в жизни поэта, звучит как отзвук знаменитого сковородиновского псалма «Всякому городу нрав и права»:

У всякого своя доля

I свiй шлях широкий:

Той мурує, той руйнує,

Той неситим оком

За край свiта зазирає…

Уже на переломе XIX и XX столетий Иван Франко, говоря о близких его сердцу писателях, тех, которые умеют по-настоящему «любить и ненавидеть, сходить с ума и бороться, плакать и смеяться», вспоминает Сковороду и, в общем, высоко его ценит. «Григорий Сковорода, – говорит он, – явление весьма заметное в истории развития украинского народа, может быть, самое заметное из всех духовных деятелей наших XVIII века». Еще больший вес имел Сковорода в то время для модернистов. Недаром же один из ведущих теоретиков украинского модернизма Андрей Товкачевский, рассматривая жизнь и философию Сковороды сквозь призму ницшеанских идеалов, с восторгом пишет: природа создала Сковороду, наверное, только для того, чтобы удостовериться в собственной способности «творить не только никчемных фигляров, но и богов». Но настоящим символом нашей духовной культуры с давних пор до сегодняшнего дня Сковорода станет во времена украинского Ренессанса 1920-х годов. Именно тогда Павло Тычина посвящает ему сборник «Вместо сонетов и октав» и начинает работу над поэмой-симфонией «Сковорода», которая по грандиозности замысла должна была стать «украинским «Фаустом»» XX столетия, Гнат Хоткевич ищет в учении Сковороды экзистенциальное убежище, герой рассказа Сергея Пилипенко «Ледолом» утверждает идею свободы словами Сковороды «Весь мир спит…», Мыкола Хвылевой называет его «великим украинским философом», Михайло Ивченко рисует образ Сковороды в повести «Напоенные дни», Юрий Яновский упоминает его как человека-«европейца» в романе «Четыре сабли», Валериан Полищук в своем «биографически-лирическом» романе «Сковорода» показывает философа отважным путешественником «в глубины духа», Михайло Драй-Хмара примеряет образ Сковороды-странника на самого себя («Розлютувався лютий надаремне…»), Мыкола Зеров берется за переводы написанной на латыни поэзии Сковороды, Юрий Клен начинает свой путь украинского поэта сонетом «Сковорода», а Максим Рыльский в стихотворении «Китаев» видит странствующего философа предтечей нового мира:

Хай прикладаються прочани

До переляканих iкон,

Хай прорiкає Первозванний

Царiв, панiв, корону й трон, —

Та з палицею пiлiгрима

У новi села й городи

Прямує тiнь неутолима

Григорiя Сковороди.

Сковорода – едва ли не единственный украинский классик, который выдержал ту кардинальную переоценку ценностей, которая происходила в нашей культуре в 1920-х годах. Даже для самых ярых радикалов того времени он остался знаковой фигурой. Недаром же тогда бытовало мнение, что молодые идеалисты, которых называют «первыми храбрыми», – творцы «октябрьской» Украины – в своих интеллектуальных поисках шли дорогой «от Сковороды к Марксу». Правда, уже совсем скоро выяснилось, что дорога «от Сковороды к Марксу» – это дорога в никуда, дорога от полноты бытия к полному небытию.

И когда поколению детей Второй мировой войны, как скажет юная Лина Костенко, «надоели ведьмовские шабаши фикций», в поисках истины оно снова возвращается к философии и поэзии Сковороды. Именно в ней следует искать истоки культурного и политического сопротивления блестящей плеяды украинских «шестидесятников». Вспомним хотя бы образ Сковороды-«перворазума» в «Индустриальном сонете» Мыколы Винграновского, вариации на темы Сковороды у Васыля Симоненко, Ивана Драча, Бориса Олийныка, Дмытра Павлычко, «Сад нетающих скульптур» Лины Костенко, поэзию Васыля Стуса, который с полным на то правом называл Сковороду одним из своих «лучших друзей», публицистику Ивана Дзюбы и Евгена Сверстюка, сковородиновские исследования Валерия Шевчука… А по ту сторону «железного занавеса» Игорь Костецкий назовет Сковороду одним-единственным учителем современной Украины (Praeceptor Ucrainae), человеком, представляющем ту украинскую культуру, «которая имеет общечеловеческое значение», Васыль Барка определит свое жизненное кредо словами: «Мир меня поймал, но не удержал» – и станет отшельником, так, как и Сковорода, Дмытро Донцов посвятит последние дни работе над статьей «Путеводная нить Григория Сковороды нашей современности» (последняя страничка рукописи так и осталась в его пишущей машинке).

Да и для украинского постмодерна наш старый философ весьма привлекателен – например, можно вспомнить экстравагантный образ Сковороды как «первого украинского хиппи» Юрия Андруховича, или то, как внимательно вглядывается в образ Сковороды героиня повести Оксаны Забужко «Инопланетянка», когда пытается найти смысл той вряд ли достижимой для смертного человека полноты бытия, которую она называет «третьим уровнем свободы». Кем же он был, размышляет она: «народным любимцем, умницей со свирелью», или «мрачным отшельником, никем не понятым «человеком Божьим», людской милостью живущим?..» Если бы она спросила об этом у самого Сковороды, то трудно сказать, что бы он ответил. Жизнь человека философ представлял по-разному. Он мог вслед за Иовом сказать, что жизнь – это повседневная борьба (естественно, не в смысле «житейской борьбы», а в смысле «духовной войны»-психомахии), мог говорить о жизни как о грандиозном вселенском представлении, автором и режиссером которого является сам Господь… Но скорее всего, Сковорода сказал бы, что был в этом мире всего лишь беззаботным пилигримом, чьи ноги ходили по земле, а сердце утешалось покоем где-то далеко-далеко на небесах. По крайней мере уже под конец жизни, в роскошно-барочной мистерии «Борьба архистратига Михаила с Сатаной», философ в первый и в последний раз изобразил себя именно в таком образе. Якобы Божьи архангелы, устроившись на радуге, смотрят сверху на землю и видят там, в стороне от всяческого суетящегося люда, одинокого странника Сковороду: «Он шествует с жезлом веселыми ногами и местами и спокойно воспевает: «Пришелец я на земле, не скрой от меня заповедей твоих». Воспевая, обращает очи то налево, то направо, то на весь горизонт; почивает то на холме, то при источнике, то на траве зеленой; вкушает пищу беспритворную, но сам он ей, как искусный певец простой песне, придает вкус. Он спит сладостно и теми же Божиими видениями во сне и вне сна наслаждается. Встает утром свеж и исполнен надежды… День его – век ему и есть как тысяча лет, и за тысячу лет нечестивых не продаст его. Он по миру паче всех нищий, но по Богу всех богаче… Сей странник бродит ногами по земле, сердце же его с нами обращается на небесах и наслаждается».

Людские глаза – не ангельские. Где-то примерно в то же время пожилого Сковороду видел в Харькове уже упоминавшийся Федор Лубяновский. Он запомнил его высоким мужчиной в сером байковом сюртуке и смушковой шапке, с посохом в руках, изъяснявшимся на простом слобожанском наречии. Его движения были немного усталыми, а на лице лежала печать какой-то особой грусти. За плечами этого удивительного странника было уже немало житейских дорог…

Григорий Саввич Сковорода родился в ночь на 3 декабря (22 ноября по старому стилю) 1722 года в сотенном городке Чернухи на Полтавщине. Спустя многие годы, 3 декабря 1763 года, философ, прочитав лекции по греческому языку в Харьковском коллегиуме и покончив с другими делами, вернется домой на тихую Чистоклетовскую улицу и вспомнит о своем дне рождения: «…я начал думать о том, как исполнена бедствий жизнь смертных. Мне показалась отнюдь не нелепою чья-то догадка, будто только что родившийся ребенок потому тотчас же начинает плакать, что уже тогда как бы предчувствует, каким бедствиям придется ему когда-то в жизни подвергнуться. Размышляя об этом один, я решил, что неприлично мудрецу ту ночь, в которую он, некогда родившись, начал плакать, ознаменовать бокалами или подобного рода пустяками; напротив, я и теперь готов был разразиться слезами, вдумываясь в то, каким несчастным животным является человек, которому в этом киммерийском мраке мирской глупости не блеснула искра света Христова».

Сковорода происходил из небогатого, но уважаемого казацкого рода. Его родители – Савва и Пелагея – были обычными горожанами с соответствующим достатком, людьми правдивыми, гостеприимными и набожными. Говорят, что и сам мальчик уже в раннем возрасте отличался набожностью, любовью к музыке и учебе, а еще – немалым упорством. Когда мальчику исполнилось семь лет, его отдали в приходскую школу, которых в Чернухах в ту пору было три на полторы сотни дворов. Он учился, как считается, в школе при Воскресенской церкви. Псалтырь, Часослов, грамматика, устный счет, пение на клиросе… Кое-что из той науки, преподаваемой дьяком, западет в душу мальчика на всю жизнь, как, например, чудесное творение Иоанна Дамаскина «Образу златому на поле Деире…», которое с тех пор стало едва ли не любимейшей песней Сковороды. А осенью 1734 года Григорий отправляется учиться в знаменитую Киево-Могилянскую академию, в те времена пребывавшую в поре своего расцвета.

Первый класс – фара. Тут иеродиакон Вениамин Григорович научил Сковороду и его одноклассников читать и писать на латыни, польском и церковно-славянском языках. В трех последующих классах: инфимы (этимология, синтаксис латыни, арифметика и катехизис), грамматики (сложные вопросы синтаксиса, произведения Цицерона и Овидия) и синтаксимы (стили латинской ораторской прозы, латинская поэзия) – его учителем был Амвросий Негребецкий. Рассказывают, что Сковороде очень легко давались все школьные премудрости и он быстро переходил из одного ординарного класса в другой. По крайней мере, в 1738–1739 годах он уже учится в классе поэтики, где под руководством иеродиакона Павла Канючкевича овладевает наукой стихосложения, а также изучает мифологию, географию и библейскую историю. Тогда же он начинает изучать греческий, немецкий и древнееврейский языки у Симона Тодорского. Это был незаурядный человек. Философ, богослов, полиглот, перед тем как начать преподавание в академии, около шести лет изучал в университете Галле арабский, еврейский и сирийский языки у прославленного ориенталиста Иоганна Генриха Михаэлиса и в то же время сблизился с кругом так называемых «пиетистов» – последователей лютеранского богослова Августа Германна Франке. Именно под их влиянием Тодорский перевел довольно много произведений немецкой духовной лирики, а также главный труд великого протестантского писателя XVI столетия Иоганна Арндта «Истинное христианство». После этого он еще год учился в Иенском университете, у известного богослова Иоганна Франца Буддея, а потом вернулся в Киево-Могилянскую академию, где одним из его учеников и стал Сковорода. Заимствованные из трудов немецких «пиетистов» темы «внутреннего человека», самопознания, морального усовершенствования, над которыми часто размышлял Симон Тодорский, видимо, в значительно степени повлияли и на Сковороду. И все же едва ли не самое большое внимание в первые годы своего обучения в академии Сковорода уделял языкам, прежде всего латыни и греческому. Говорят, что среди всех иностранных языков он и тогда, и спустя годы больше всего ценил греческий язык. Но и латынь Сковорода не просто блестяще знал – для него, как и для любого другого воспитанника Киево-Могилянской академии, латынь была языком, на котором он думал. Уже начиная с класса грамматики ученики обязаны были общаться между собой на латыни не только в стенах академии, но и в любом другом месте. Поэтому нет ничего удивительного в том, что, например, Стефан Яворский, перечитывая украинские книги, делает на полях записи на латыни, а любимой забавой тогдашних школяров было сочинение макаронических стишков, вроде тех, которые можно встретить в «Энеиде» Котляревского:

Енеус ностер магнус панус

I славний троянорум князь,

Шмигляв по морю, як циганус,

Ад те, о рекс, прислав нунк нас.

Кроме латыни, Сковорода превосходно знал церковно-славянский, немецкий, русский и польский языки (примечательно, что свою фамилию он писал на латыни на польский манер – Skoworoda). Немного знал древнееврейский, немного – итальянский. И все же, как свидетельствует Михаил Ковалинский, философ всегда прежде всего любил свой родной язык и редко когда заставлял себя говорить на иностранном языке.

Следующий класс – риторики – Сковорода успешно прошел в 1739–1740 учебном году у Сильвестра Ляскоронского, читавшего немалый по объему курс под названием «Основы ораторского красноречия». В своих лекциях Ляскоронский, опираясь на греческих и римских классиков, прежде всего на Цицерона, обстоятельно рассматривал учение о поэтических тропах и фигурах, о том, как сочинять и произносить различные торжественные речи, как строить композицию произведения и т. д.

А затем Сковороду ждали два последних класса: философия и богословие. Философию (диалектика, логика, физика, метафизика и этика) юноша начал изучать в 1740–1741 годах под руководством префекта академии Михаила Козачинского – превосходного поэта и философа, который до того был префектом и преподавателем поэтики и риторики Карловацкой славяно-латинской школы в Сербии и уже успел прославиться своей «Трагикомедией» о смерти последнего сербского царя Уроша V – произведения, с которого берет начало история сербской драматургии. Теперь же Козачинский читал курс под названием «Синтагма всей аристотелевской философии».

Правда, обучение в классе философии Сковороде пришлось прервать, поскольку осенью 1742 года, пройдя конкурсный отбор в бывшем тогда столицей Гетьманщины Глухове (экзамен по церковному пению и пению на «итальянский манер»), юноша становится певцом-альтистом придворной капеллы императрицы Елизаветы Петровны. С тех пор и до конца августа 1744 года он будет жить в Москве и Санкт-Петербурге. Придворная капелла, которую в те времена по праву считали одной из лучших в Европе, имела немалые привилегии – недавно взошедшая на престол императрица очень любила музыку. Поэтому-то певчие, по большей части с Украины, получали хорошее жалованье (до двухсот рублей в год), добротную, скорее даже роскошную одежду, их семьи освобождали от налогов, а сами они получали чины и большие пожизненные пенсии. В Санкт-Петербурге хористы жили в старом Зимнем дворце. Ежедневные репетиции, выступления, изучение итальянского и французского языков… Капелла пела не только на ежедневных церковных службах и по большим праздникам, но и на всех придворных торжественных событиях. В ее репертуар входил, конечно же, церковный канон, а еще музыка, например Баха и Генделя. Именно в это время, как утверждал Квитка-Основьяненко, юный Сковорода сочинил несколько церковных песнопений: «придворный» напев литургийно-канонической песни «Иже херувимы», «Христос воскресе» и пасхальный канон «Воскресения день».

Впечатления от жизни в столицах Российской империи впоследствии будут не раз отражаться в его литературных произведениях. Например, в стихотворной фабуле о Тантале есть упоминание об итальянском композиторе и скрипаче Доменико даль Ольо – авторе музыки к прологу оперы «Милосердие Тита» – блестящем мастере, которого учил композиции сам Антонио Вивальди. Сковорода выступал в этой опере несколько раз. Возможно, из этого же пролога, текст которого написал Якоб фон Штелин, вышел и сковородиновский образ богини справедливости Астраи, изображенный в притче «Убогий Жаворонок».

Придворная капелла открывала перед Сковородой большие возможности. Вспомним хотя бы то, как простой парубок из села Лемеши Олекса Розум, впоследствии ставший графом Алексеем Разумовским и фаворитом императрицы Елизаветы, начинал свою карьеру именно в придворной капелле. Недаром когда-то говорили, что только в Российской империи XVIII столетия и еще, может быть, в императорском Риме человек имел просто сказочную возможность мигом взлететь с самого дна к высочайшим вершинам славы и богатства. Кроме того, в Санкт-Петербурге у Сковороды был очень влиятельный родственник (дядя или двоюродный брат) – камер-фурьер императорского двора Гнат Полтавец. Только вряд ли все это хоть сколько-нибудь привлекало юношу.

Так или иначе, в конце лета 1744 года, прибыв в Киев в составе пышной свиты императрицы Елизаветы, Сковорода уволился из капеллы в чине «придворного уставщика», то есть регента, и возобновил свое обучение в классе философии Киевской академии. Однако спустя ровно год генерал-майор Федор Вишневский, тот самый, который когда-то заприметил и привез в Санкт-Петербург Олексу Розума, предложил Сковороде, как человеку, хорошо разбирающемуся в музыке и знающему иностранные языки, отправиться вместе с ним в Венгрию. Возглавляемая генералом Токайская комиссия имела целью прежде всего закупку вина для императорского стола, и Вишневский хотел поставить это дело на широкую ногу: арендовать большой участок земли, разбить виноградники, нанять людей, чтобы наладить собственное производство вина. В этом путешествии Сковорода был то ли компаньоном Федора Вишневского, то ли учителем его сына Гавриила. Так или иначе, в течение следующих пяти лет Григорию довелось побывать и в Австрии, и в Словакии, и в Польше, и, вероятно, в Италии (в своих произведениях философ, вспоминал в частности Венецию и Флоренцию), Чехии и Германии. Михаил Ковалинский утверждал, что в Будапеште, Вене, Братиславе и других городах философ продолжал свое обучение, общаясь со многими образованными людьми. В целом, правда, об этом путешествии Сковороды дорогами Европы трудно сказать что-то определенное. Конечно, можно пересказать какие-то легенды, например, историю о том, как Сковорода слушал лекции прославленного философа-рационалиста Христиана Вольфа в университете Галле. Именно об этом писал еще в 1875 году неизвестный автор статьи о Сковороде, помещенной в четырнадцатом томе знаменитого энциклопедического словаря Пьера Лярусса. Якобы из Пешта Сковорода «отправился в Галле, где в то время своего наивысшего расцвета достигла наука Вольфа. Три года Сковорода изучал здесь метафизику и богословие, а также перевел в это время проповеди святого Иоанна Златоуста и написал поучительные басни, которые до сих пор бытуют среди жителей Украины». Естественно, что это легенда – уже хотя бы потому, что в то время, когда Сковорода путешествовал дорогами Европы и мог посетить Галле, Вольфа там давно не было: еще в 1723 году местные «пиетисты», обвинив философа в атеизме, добились его увольнения из университета. Можно даже попробовать предположить, какие книги модных в то время авторов Сковорода мог читать. Например, вслед за немецким славистом Эдвардом Винтером утверждать, что, находясь в Вене, Сковорода читал, кроме всего прочего, работы Геллерта и Готшеда. А можно и пофантазировать, как это делал еще в начале XIX столетия ученик Моцарта, профессор Харьковского университета Густав Гесс де Кальве, описывая вероятное посещение Сковородой Рима: «С благоговением шел он по этой классической земле, которая когда-то носила на себе Цицерона, Сенеку и Катона; триумфальная арка Траяна, обелиски на площади святого Петра, руины терм Каракаллы, словом, все наследие этого властелина мира, такое не похожее на нынешние сооружения местных монахов, шутов, ловкачей, производителей макарон и сыра, произвело на нашего киника незабываемое впечатление. Он увидел, что не только у нас, но и повсюду богатому кланяются, а бедным пренебрегают, видел, как люди прогуливаются, выставляя напоказ свои драгоценности, как глупость побеждает разум, как шутов награждают, а честные люди вынуждены жить на милостыню, как распущенность нежится на мягких перинах, а невинность гниет в сумрачных темницах. Одним словом, он видел все то, что можно каждый день видеть на нашей земле».

А уже значительно позднее, в 1946 году, когда Европа лежала в руинах после безумия Второй мировой войны, Юрий Косач, вероятно вспоминая свои собственные вынужденные и трагические странствия по Европе, пытается представить себе дороги «искателя созвездий» Сковороды в поэзии «Регенсбургская встреча», которая заканчивается такими строчками:

I покрикувать знов вартовим на запилених, тихих заставах,

пропускаючи юрби й карети, лiниво: passieren[2],

i роман, i барвiнок цвiте на дунайських отавах,

а вiн все мандрує, мандрує, шукальник сузiр'ïв.

Наконец, в октябре 1750 года, переполненный новыми впечатлениями, но без копейки за душой, Сковорода возвращается на родину. Какое-то время он жил у своих приятелей и знакомых, пока в конце 1750-го или в начале 1751 года переяславльский епископ Никодим Сребницкий не пригласил его на должность учителя поэтики в местный коллегиум. Сковорода с радостью согласился, поскольку любил и поэзию, и преподавательскую работу. Он подготовил курс лекций под названием «Рассуждение о поэзии» и подал его на суд начальства. Но здесь его ждало горькое разочарование. Его понимание поэтического творчества не удовлетворило владыку, поскольку, скорее всего, слишком уж сильно отличалось от устоявшихся в старой украинской школе основ поэтики. Трудно сказать однозначно, о чем именно шла речь – «Рассуждение о поэзии» не сохранилось, – но в собственных стихотворениях Сковороды можно увидеть по крайней мере две черты, которые могли сбить с толку Никодима Сребницкого. Во-первых, Сковорода часто употребляет так называемые «мужские» рифмы, то есть такое созвучие строк, при котором под ударение попадают их последние слоги. В то время школьная украинская традиция признавала правильными только «женские» рифмы, когда под ударением стояли предпоследние слоги строки. Во-вторых, Сковорода очень часто пользовался неточными рифмами, которые не раз приобретали характер обычных аллитераций. Это значительно расширяло возможности поэтического слова, но точно так же было нарушением традиционной нормы, которая признавала только точные рифмы. Возможно, Сковорода как раз и попытался теоретически обосновать, кроме прочего, то, что нормативность «женской» рифмы в украинской поэзии вовсе не является обязательной, ведь украинский язык, в отличие от польского, в котором слова имеют фиксированное ударение на предпоследнем слоге (мода на «женские» рифмы пришла в Украину как раз из польской поэзии), вполне позволяет применять различные типы рифм. Одним словом, епископ через консисторский суд потребовал от Сковороды, чтобы тот преподавал по-старому. Сковорода не согласился. Он ответил, что его понимание поэзии абсолютно правильное, поскольку отвечает природе вещей, и еще добавил при этом крылатую фразу: «Alia res sceptrum, alia plectrum», – то есть «Одно дело скипетр, а другое – плектр». Именно так, согласно легенде, ответил некий музыкант царю Птолемею, когда тот во время разговора о музыке стал настаивать на собственном мнении. Естественно, епископ оскорбился и тут же, собравшись с силами, собственноручно написал на консисторском докладе не менее изысканную фразу: «Не живяше посреди дому моего творяй гордыню». Это был седьмой стих сотого псалма Давида, и понимать его следовало очень просто: хочешь быть гордым – иди прочь! После такого обмена «любезностями» Сковороде уже нечего было делать в стенах Переяславльского коллегиума. Как напишет впоследствии Михаил Ковалинский: «Это был первый опыт твердости духа его». Да и сам Сковорода еще долго помнил об этой досадной истории. Спустя много лет он расскажет тому же Ковалинскому как однажды встретился с монахом, который был очень мрачен, да еще и суеверен. Этого человека мучил «демон печали». «Я, – писал философ, – начал его утешать, пригласил к себе, предлагал вино – он отказался. В поисках темы для разговора я стал жаловаться на докуку от мышей: они прогрызли верхний пол и проникли в мою комнату. „О, это очень плохое предзнаменование“, – сказал он. Словом, своим разговором он передал мне большую часть своего демона… Таким образом, демон печали стал поразительно меня мучить то страхом смерти, то страхом предстоящих несчастий. Я прямо стал гадать таким образом: переяславские мыши были причиной того, что я был выброшен с большими неприятностями из семинарии, следовательно, и т. д. Так было в доме того-то и того-то (он представил бесчисленное множество примеров), и незадолго тот и тот умер. Таким образом, очаровательнейший Михаил, весь день этот софист-демон меня мучил, и я на это намекал тебе вчера, сказав: мне немного печально было. Ты спросил как? „Было, – ответил я, – немного“».

В завершение этой истории следует сказать, что в споре Сковороды с переяславльским владыкой правда все же была на стороне нашего философа. Дальнейшее развитие поэзии пойдет путем ее «раскрепощения» в духе Сковороды. Со времен Тараса Шевченко и «мужские», и неточные рифмы становятся обычным делом в украинской литературе. Хотя и сила традиции была заметной. Например, российской поэзии понадобились гении Александра Блока и Владимира Маяковского, чтобы «нечистые», то есть неточные, рифмы наконец-то завоевали себе место под солнцем.

После увольнения из Переяславльского коллегиума Сковорода оказался в крайне бедственном положении. В то время из имущества у него не было ничего, если не считать двух старых сорочек, камлотового кафтана, пары башмаков и пары черных гарусовых чулок. Во всяком случае, осенью того же года Сковорода снова возвращается в свою alma mater и начинает слушать курс «Православное христианское богословие» у префекта академии Георгия Конисского – известного поэта, философа и богослова, который мог с одинаковым блеском написать и чудесное набожное стихотворение, и направленный против Вольтера полемический трактат, и игривую интермедию, и религиозную драму. Этот курс включал догматику, моральное богословие, историю Церкви, каноническое право, Святое Писание, древнееврейский язык с элементами арабского и сирийского. Впрочем, обучение в классе богословия Сковорода не завершил: где-то осенью 1753 года по рекомендации киевского митрополита Тимофея Щербацкого он становится воспитателем Василия Томары – старшего сына богатого помещика Степана Томары, и отправляется в село Каврай, за 36 верст от Переяславля.

Рассказывают, что мальчонка был крайне избалован матерью – дочкой полтавского полковника Василия Кочубея и Анастасии Апостол Анной. Очевидно, высокомерная пани позволяла своему первенцу делать все, что душа пожелает. К учителю она отнеслась очень холодно. Впрочем, еще более холодно отнесся к нему сам хозяин – человек умный, образованный, но без меры гордившийся своим благородным происхождением и богатством. Взять хотя бы то, что даже спустя год после того как Сковорода начал учить его сына, он упорно делал вид, что учитель для него – пустое место. Томара не соизволил перемолвиться с ним словечком, хотя каждый Божий день встречался с ним за одним столом. Нетрудно представить, насколько болезненным было такое поведение хозяина для Сковороды, у которого всегда хватало чувства собственного достоинства, а порой и гонора. Но в любом случае философ добросовестно выполнял предусмотренные контрактом обязанности. Он уже успел полюбить своего непослушного воспитанника, который оказался одаренным, сообразительным и бойким. Вот какие стихи Сковорода написал тогда, когда Василию исполнилось двенадцать лет:

Кончился круг годовой, чтобы снова начаться,

Первый сегодня уж день, нового года почин.

Выпало счастье тебе, мой талантливый мальчик Василий,

В день сей явиться на свет – добрая весть от судьбы.

Первым ты пагоном, милый, в мир от родителей послан, —

И добродетелью первым, первым и славою будь,

Первым и разумом быстрым, первым тем даром природы,

Коего будет достойно крепкое тело твое.

К первенцам склонна природа, им все дары посылает,

А вот для младших детей вроде бы мечеха есть.

Так и Строитель вселенной создал вначале Адама,

Еву же создал потом, меньше ей благ уделив.

Рад я поздравить тебя, которого участь завидна:

Вдоволь на долю твою Бог милосердный дает.

Знай только, мой дорогой: ежели много дается,

Позже премудрый Творец много захочет и взять.

Значит, берись за науку, значит, берись за работу,

И коль зовешься Василий, будь по делам базилевс.[3]

Мальчик тоже полюбил своего учителя, хотя тот ему никогда не потворствовал, а иногда даже позволял себе колкое словечко. Например, однажды юный Томара что-то некстати ответил на вопрос Сковороды. Приговор учителя не заставил себя долго ждать: «Друг мой, так думать может только свиная голова». Юный барин, очевидно, покраснел как маков цвет, да и только, однако слуги тут же донесли об этом своей госпоже. Анна просто вскипела от возмущения, когда узнала, что ее благородного сыночка окрестили «свиной головой», и тотчас пошла к мужу, требовать, чтобы тот наказал учителя за такую неслыханную наглость. И хотя Томаре очень не хотелось этого делать, поскольку он уже успел оценить учителя, но отказать своей супруге не посмел. Он уволил Сковороду, а прощаясь, впервые обратился к нему со словами: «Прости, государь мой, – сказал Томара, – мне жаль тебя!».

Таким образом Сковорода снова остался, как напишет впоследствии Михаил Ковалинский, «без места, без пропитания, без одежды, но не без надежды». Как раз в это же время давний приятель Сковороды иеромонах Владимир Калиграф (Василий Крыжановский) был назначен на должность префекта Московской славяно-греко-латинской академии. Он отправлялся в Москву в первых числах января 1755 года и пригласил в путешествие в столицу империи и Сковороду. Философ принял предложение. Правда, в самой Москве он надолго не задержался, а пошел в Троице-Сергиеву лавру, настоятелем которой в то время был Кирилл (Федор) Ляшевецкий. Он с радостью принял Сковороду как своего близкого друга – тихая келья, прекрасная библиотека, где можно было читать труды и святых отцов, и греческих и римских классиков, дружеские беседы о поэзии, философии, о смысле жизни. Характер их отношений раскрывает письмо Сковороды Ляшевецкому, когда Кирилл уже был возведен в сан епископа Воронежского.

«Друг, очаровательный Кирилл! – пишет в нем Сковорода. – Мы послали тебе одно вслед за другим три письмеца, в которых не было, как говорится, ничего священного, кроме обычных пустяков, кроме ничтожных безделиц. Чего иного должен ты ожидать от того, кто всего себя навсегда посвятил музам, как не то, что имеет отношение исключительно к совершенству души?» Наверное, уже в стенах Троице-Сергиевой лавры Сковорода высказывал пожелание «навеки посвятить всего себя музам». По крайней мере, когда Кирилл предложил ему остаться в обители монахом, Сковорода отказался. И не только потому, что очень любил свой родной край и не хотел оставаться на чужбине. Вероятно, уже тогда Сковорода примерялся к роли одинокого странника, ноги которого ходят по земле, а сердце пребывает на небесах. «Ты говоришь, что я обещаю чудесное. Так оно и есть, мой друг, если ты посмотришь на мою душу и желания, хотя не всегда желаемое осуществляется. Что касается меня, то пусть другие заботятся о золоте, о почестях, о сарданапаловых пирах и низменных наслаждениях; пусть ищут они народного расположения, славы, благоволения вельмож; пусть получат они эти, как они думают, сокровища, я им не завидую, лишь бы у меня были духовные богатства, и тот хлеб духовный, и та одежда, без которой нельзя войти в весьма украшенный чертог жениха. Все мои силы, всю свою волю я сюда направляю: да удалится всякая плоть!»

Вот они – размышления об ангельской «бесплотности», об отказе от мирского, то есть от низменных страстей, о небесной чистоте, которая важнее всего на свете. А далее появляется еще один чрезвычайно важный сюжет – Сковорода едва ли не впервые в жизни начинает говорить о себе как о «любителе священной Библии» и ее толкователе. «Но ты желаешь, чтоб я яснее показал свою душу? Изволь: я все оставляю и оставил, имея в виду в течение всей своей жизни делать только одно: понять, что такое смерть Христа, что означает воскресение. Ибо никто не может воскреснуть с Христом, если прежде не умрет с ним. Ты скажешь: подлинно ты медлителен, если ты до сих пор не знаешь, что такое воскресение и смерть Господа, тогда как это известно женщинам, детям, всем и каждому. Конечно, это так, мой Кирилл: я медлителен и вял вместе с Павлом, который поет: «Я все претерпел, чтобы познать Его, силу Его воскресения, и удел Его страданий…» О, жалкая тупость наша! Мы воображаем, что находимся в крепости Священного Писания, и, может быть, не знаем, что такое быть крещеным, что значит вкушать от священной трапезы. Если это по своему буквальному смыслу, как обычно думают, понятно, то к чему было говорить о таинствах?» Нет и еще раз нет – в Священном Писании «разум Божий скрывается, закрыт, недоступен, запечатлен. И кто же снимет печать?»

Срыванием этой священной печати философ и будет утешаться всю свою жизнь. Позже он назовет Библию своей «любовницей», которая заставила его бросить все и от мистического брака с которой родились его дети: стихи, трактаты, диалоги, притчи… А уже незадолго до смерти он произнесет о себе одну, на первый взгляд странную, фразу: «Я родился и живу только ради того, чтобы читать Библию, чтобы произошло со мной вот это:

Давид мелодийно наигрывает дивно.

На все струны ударяет, Бога восхваляет»

Но это только на первый взгляд… «Вот ты слышишь, мой дражайший Кирилл, – пишет в заключение Сковорода, – что имеет в виду, к чему стремится и чего желает моя душа, чтобы тебе не спрашивать о том, чем я занимаюсь». И как иллюстрацию этих своих слов и еще в подтверждение мысли о том, что Бог – рядом, что он в каждом из нас, приводит строчки из своего любимого Сенеки, точнее – из его «Моральных писем к Луцилию»: «Ты делаешь самое лучшее и для тебя спасительное дело, если, как ты пишешь, твердо идешь по пути здравого разума: как глупо выпрашивать то, чего можешь сам достигнуть. Не требуется воздевать к небу руки, не нужно упрашивать стража храма допустить нас до ушей статуи, дабы нас могли лучше слышать. Бог подле тебя с тобою есть, в тебе есть. Я так говорю, Люцилий; внутри нас находится священный дух, наблюдатель и страж наших зол и благ: как мы с ним общаемся, так и он обращается с нами. Добрый муж без Бога – никто». «О Кирилл! – восклицает Сковорода. – Не кажется ли тебе это громом с третьего неба?»

О том, что именно над этими вопросами размышлял Сковорода, находясь в Троице-Сергиевой лавре, свидетельствует и одно из его писем к Михаилу Ковалинскому. В нем Сковорода вспоминает, как, перечитывая книги в лаврской библиотеке, он случайно наткнулся на старую греческую эпиграмму, которая ему очень понравилась – философ даже перевел ее на латынь:

Когда Венера, сопровождаемая своим Купидоном,

Встретилась однажды с девятью музами,

Она обратилась к ним с такими словами:

«Меня чтите, о музы: я первая из всех богов,

Мою власть признают все боги и люди».

Так сказала Венера. А музы: «Но над нами ты не властна.

Музы чтут святилище Геликона, а не твое царство».

О чем же идет речь в этой действительно изысканной эпиграмме, которую, поговаривают, когда-то в юности написал сам Платон? В конце концов – об отречении от мирских дел, а может быть, и о мужестве оставаться наедине с собой…

Итак, Сковорода покидает гостеприимную Троице-Сергиеву лавру и возвращается в Переяславль. Но не успел он еще доехать до города, как Степан Томара стал просить своих знакомых, чтобы те любыми способами уговорили философа снова взяться за воспитание его старшего сына. Сковорода об этом и слушать не хотел, хорошо помня об обычаях и нравах и самого Томары-отца, и его родни. Тогда кто-то из приятелей шляхтича прибегнул к хитрости и сумел-таки доставить Сковороду в Каврай – каким-то образом он сделал это ночью, когда Сковорода крепко спал.

На сей раз пан Томара словно заново на свет родился – он, как мог, обласкал философа, просил, чтобы тот стал его сыну другом, умолял его остаться в его усадьбе и жить здесь на всем готовом сколько захочет и как захочет, без каких-либо обязательств и условий. Сердце философа всегда было чутким к добру. Впоследствии в одном из писем Ковалинскому он напишет о себе: «Как вижу, я от природы таков, что, находясь в состоянии настоящего гнева, в отношении даже самых подлинных врагов я сразу смягчаюсь, лишь только замечаю хотя бы незначительное проявление доброго ко мне расположения. Как только я замечаю, что кто-то меня любит, я готов отдать ему половину дней жизни моей, если бы это было возможно и дозволено…» Так или иначе, Сковорода остается в имении Томары.

Он воспитывал барчука, а в свободное время одиноко бродил по полям и дубравам, размышляя о природе вещей и о жизни человека, о том, какова его собственная роль в этом вселенском театре. Наверное, он часто наведывался и в Переяславль, где были его приятели: кафедральный писарь, а впоследствии и наместник переяславльского епископа Гервасий Якубович, иеромонах Иоиль и другие. Возможно, Сковорода общался также и с епископом Гервасием Линцевским, который перед этим около одиннадцати лет был архимандритом Сретенского монастыря в Пекине и возглавлял православную духовную миссию в Китае. Недаром же в одном из ранних стихотворений всплывает тема «китайской мудрости», а в притче «Благодарный Еродий» речь заходит о «китайской столице»…

Здесь же, в селе Каврай, поздней осенью 1758 года Сковороде приснился и один удивительнейший сон. Казалось, писал Сковорода, словно какая-то невидимая сила решила повести меня по разным местам, чтобы показать то, чем живет народ. «В одном месте был, где палаты царские, уборы, танцы, музыканты, где любящиеся то попевали, то в зеркала смотрели, вбежавши из зала в комнату и снявши маску, приложились богатых постелей…» Возможно, в подсознании философа всплыла какая-то картина, увиденная им в Зимнем дворце или где-то еще. «Откуда сила меня повела к тому народу, где такие ж дела, но отличным убором и церемониею творились. И я увидел: ибо они шли улицею с пляшками в руках, шумя, веселясь, валяясь, как обыкновенно в простой черни бывает; так же и амурные дела сродным себе образом – как-то в ряд один поставивши женский, а в другой мужской пол; кто хорош, кто на кого похож и кому достоин быть мужем или женою, – со сладостию отправляли». А эта колоритная сценка очень напоминает то, как когда-то на улице юноши и девушки, разделившись на два полукруга, мужской и женский, напевали срамную песенку «Бандурка» с ее более чем прозрачной эротической символикой. «А у меня бандурка ой да красная / Черная, как жук, жук, и волосатая», – начинали девушки, а парни отвечали им на это: «Дай же мне, дивчина, на бандурке поиграть, / на ней своим пальцем струны перебрать». «Отсюда, – продолжает Сковорода, – вошел в постоялые дома, где лошади, хомут, сено, расплаты, споры и проч. слышал.

На остаток сила ввела в храм обширный очень и красный, каков у богатых мещан бывает, прихожан, где будто в день зеленый Святого Духа отправлял я с дьяконом литургию и помню точно сие, что говорил: «Яко свят еси, Боже наш во веки веков», и в обоих хорах пето «Святой Боже» пространно. Сам же я с дьяконом, пред престолом до земли кланяясь, чувствовал внутри сладость, которой изобразить не могу. Однако и там человеческими пороками посквернено. Сребролюбие с корванкою бродит и, самого иерея не минуя, почти вырывает складки.

От мясных обедов, которые в союзных почти храму комнатах торжествовались и в которые с алтаря многие двери были, к самой святой трапезе дух шибался во время литургии. Там я престрашное дело следующее видел. Некоторым птичьих и звериных не доставало мяс к яствию, то они одетого в черную свиту до колен человека с голыми голенями и в убогих сандалиях, будучи уже убитого, в руках держа при огне, колена и голени жарили и, с истекающим жиром мясо отрезая, то отгрызая, жрали.

Такого смрада и скверного свирепства я, не терпя, с ужасом отвращая очи, отошел».

А это уже что-то такое, что превосходит и фантасмагории самого Иеронима Босха…

Свой сон Сковорода принял как знак Божий. Эти весьма неприглядные образы философ понял как то, что Господь призывает его отречься от мира, а значит, выйти за рамки привычной жизни. С тех пор его отношение к «житейскому театру» навсегда сохранит свой довольно заметный аскетический колорит. Недаром же не раз и не два Сковороду будут изображать в образе такого себе «монаха в миру», «земного ангела», одинокого путешественника-аскета, который сторонится мирской жизни со всеми ее соблазнами, то есть в образе «голяка-странника», как сказал когда-то знаменитый отшельник святой Афонской горы Иван Вышенский в своем «Обличении диавола-миродержца». И такой образ, безусловно, имеет право на существование, только следует помнить, что наш философ никогда не впадал в крайности, стараясь следовать путем «золотой середины». «Ты избегаешь толпы? – писал он в одном из писем. – Сохраняй меру и в этом. Разве не глупец тот, кто избегает людей так, что совершенно ни с кем никогда не говорит? Безумец такой человек, а не святой. Смотри, с кем ты говоришь и общаешься. Ты постишься? Разве не покажется тебе поврежденным в уме тот, кто совсем ничего не уделяет телу или представляет ему лишь что-либо ядовитое?» То есть святой человек – не тот, кто избегает людей, а тот, кто избегает людей плохих, не тот, кто истощает тело постом, а тот, кто дает ему необходимую пищу. То же самое касается и бедности. «Нищета, – писал философ, – обретшая нужное, презревшая лишнее, есть истинное богатство и блаженная оная среда, как мост между болотом и болотом, между скудостью и лишностью». Поэтому идеал Христовой бедности не мешал Сковороде любить изысканные вина (токайские и скопельские), курить армянский табак, пить с утра чай с лимоном, лакомиться сыром пармезаном, иметь карманные часы лондонской фирмы «Barwingten», дорогую флейту из слоновой кости, а также какие-никакие деньги, которые он иронично называл своим «нищенским капиталом». Да и в любом случае со времен каврайского сна наш философ, как говорил Михаил Ковалинский, «начал чувствовать вкус в свободе от суетности и пристрастий житейских, в убогом, но беспечальном состоянии, в уединении, но без расстройки с самим собою». Возможно, именно под впечатлением этого сна Сковорода написал и одно из своих первых стихотворений:

Оставь, о дух мой, вскоре все земляныи места!

Взойди, дух мой, на горы, где правда живет свята,

Где покой, тишина от вечных царствует лет,

Где блещет та страна, в коей неприступный свет.

Прочтя эти строчки, Томара-старший, говорят, воскликнул: «Друг мой! Бог благословил тебя дарованием духа и слова!» Так рождался Сковорода-поэт. Конечно, он умел слагать стихи еще задолго до этого, по крайней мере еще с 1738 года, когда начал изучать поэтику в стенах Киево-Могилянской академии. Но одно дело – стихосложение, а совсем другое – поэзия, когда человек, словно идя по следам Бога-Творца, выстраивает из слов свой собственный параллельный мир, «дом бытия» – иллюзию, которая является более реальной, чем сама реальность. В конце концов, Бог – тоже поэт, а все Его творение – божественная поэма. Вспомним, как в трактате «Силен Алкивиада» Сковорода, говоря о Боге и о Его творении, как бы между прочим размышляет: «Что такое поэтическое искусство? – Делать из злого доброе. Кто добр? Плоть – ничто…»

Здесь, в селе Каврай, Сковорода напишет около десятка стихотворений, которые впоследствии войдут в цикл «Сад божественных песен», небольшое, но очень яркое стихотворение «О свободе» («De libertate»), пару стихотворных фабул, переведет с латыни послание французского поэта XVI столетия Марка Антуана де Мюре «К Петру Герардию», «священный гимн» того же автора «На Рождество Христово».

Сковорода жил в селе Каврай до лета 1759 года, до тех пор, пока Василию Томаре не пришло время, как говорил Михаил Ковалинский, «поступить в другой круг упражнений, пристойных по свету и по роду…».

Воспитанник Сковороды сделал блестящую карьеру. Он выполнял важные дипломатические поручения на Кавказе и в Иране, был чрезвычайным послом и полномочным министром Российской империи в Константинополе, дослужился до чина действительного тайного советника… Сенатор Василий Томара – этот в прошлом непослушный мальчишка – до конца своих дней будет с благодарностью вспоминать Сковороду. Спустя много-много лет он так напишет своему учителю: «Любезный мой учитель Григорий Саввич! Письмо Ваше… получил я, с равной любви и сердца привязанностию моею к Вам. Вспомнишь ты, друг мой, твоего Василия, по наружности, может быть, и не несчастного, но внутренне более имеющего нужду в совете, нежели когда был с тобою. О, если бы внушил тебе Господь пожить со мною! Если бы ты меня один раз выслушал, узнал, то б не порадовался своим воспитанником. Напрасно ли я тебя желал? Если нет, то одолжи и отпиши ко мне, каким образом мог бы я тебя увидеть, страстно любимый мой Сковорода? Прощай и не пожалей еще один раз в жизни уделить частицу твоего времени и покоя старому ученику твоему – Василию Томаре».

И дело здесь не только в светлых воспоминаниях детства. Совсем нет! У Томары под рукой были рукописи сочинений его учителя, в частности трактат «Начальная дверь к христианскому добронравию», который он возил с собой даже на Кавказ. Возможно, он часто размышлял на темы философии Сковороды, и пребывая в одиночестве, и находясь в кругу своих друзей. Вспомним, например, как начинаются «Санкт-Петербургские вечера» знаменитого писателя и мистика, посла сардинского короля в России графа Жозефа де Местра.

Санкт-Петербург. Июнь 1809 года. Около девяти часов вечера. Нева, окутанная серым гранитом набережных, течет между роскошными дворцами, под мостами-арками, омывая темно-зеленые острова. Неспешно садится солнце, заливая все вокруг каким-то диковинным маревом. Шум города стихает, и все наполняется той загадочной смесью света и сумрака, которая характерна для Петербурга в пору белых ночей. По Неве против течения плывет лодка. В ней, кроме гребцов, сидят трое: Граф, то есть сам Жозеф де Местр, Кавалер – скорее всего, молодой аристократ Франсуа Габриэль граф де Бре, которого забросила в Россию революционная буря, и Тайный советник Т. – не кто иной, как «сердечный друг» де Местра и ученик Сковороды сенатор Василий Степанович Томара. Сама природа побуждает наших приятелей к беседе. «Интересно, – говорит Кавалер, – а способны ли злые и порочные люди наслаждаться такой красотой?» – «Трудно найти более интересную тему для разговора, – ответил на это Томара. – Счастье злых, несчастье праведных. Тут таится страшный соблазн для человеческого разума!» Завязывается беседа. Приятели начинают обсуждать одну из главных тем философии Сковороды…

Тем временем путь самого Сковороды лежал из села Каврай на Слобожанщину. В августе 1759 года белгородский и обоянский архиерей Иоасаф Миткевич пригласил его занять должность преподавателя поэтики в Харьковском коллегиуме. Это учебное заведение было основано еще в 1726 году епископом Епифанием Тихорским. Можно сказать, что по своей учебной программе и преподавательскому составу (бо́льшую часть которого представляли воспитанники Киевской академии) это был фактически филиал Киево-Могилянской академии. Примечательно и то, что основу книжного собрания коллегиума составляла личная библиотека Стефана Яворского – одного из ярчайших киевских поэтов и интеллектуалов конца XVII – начала XVIII века. Когда перед самой смертью Яворский – в то время митрополит рязанский и муромский – в изящной латинской элегии прощался со своими книгами:

В путь отправляйтесь, о книги, которые часто читал я,

В путь, мое счастье, идите, быв утешеньем моим.

Пусть вас читают отныне души счастливее этой,

Пусть вашим сладким нектаром полнятся смертных сердца![4] —

он, сам того не ведая, благословлял их в дальнюю дорогу на Слобожанщину.

Пожалуй, единственное, что отличало Харьковский коллегиум от Киево-Могилянской академии, – так это большее внимание к естественным и точным наукам. При этом и поэтическое искусство, которое предстояло преподавать Сковороде, занимало здесь достойное место. Как скажет впоследствии уже упоминавшийся воспитанник коллегиума Федор Лубяновский: «Все мы были поэты». Действительно, поэтическое творчество изучали здесь основательно. Студенчество, или же «преславное украинское юношество» («praenobili Roxolani iuventuti»), могло вдоволь напиться животворной воды из Касталийского источника (на дверях класса поэтики был нарисован колодец с двумя ведрами: одно из них – пустое – опускается вниз, а второе поднимается вверх, и оно наполнено до краев, так что по нему струйками бежит вода). Недаром среди профессоров и воспитанников коллегиума было немало хороших поэтов. Можно вспомнить хотя бы Стефана Витынского (его «Эпиникион» 1739 года – едва ли не первый образчик силлабо-тонического стихосложения на Украине), приятеля Сковороды Василия Двигубского, Михаила Ковалинского и других. Как поэт, пожалуй, наиболее громкую славу из выпускников коллегиума снискал «творец русского гекзаметра» Николай Гнедич, который в результате двадцати лет подвижнического труда перевел бессмертную «Илиаду» Гомера.

Итак, Сковорода прибыл в Харьков – столицу Слободского края. Этот город он полюбил сразу и навсегда. Сковорода – пожалуй, единственный поэт, написавший молитву Господу за город Харьков, называя его Захарполисом, то есть городом пророка Захарии, а еще – «седьмым Божьим оком»:

Захария проповедует, что у тебя семь очей.

Седьмое око – город Захарии.

Этим семи очам ты один, Христос, зеница.

Слепые очи, когда зеница закрыта.

О, раскрой твои очи, пожалев его!

Так город Захарии будет настоящим солнцем.

Да и в вообще, вся Слобожанщина стала для него родным домом. Здесь он будет жить, здесь найдет себе место вечного упокоения. «Мать моя Малороссия, а тетка – Украина», – любил говорить Сковорода, имея в виду то, что в Гетманщине (Малороссии) он родился и вырос, а Слобожанщина (Украина) приняла его как родного. Его привлекали и жившие здесь гостеприимные люди, и роскошная природа Слободского края. Недаром когда-то, еще до того как Сковорода появился на свет, черниговский поэт Иван Орновский в своем пышном панегирике Донец-Захаржевским под названием «Богатый сад» назвал этот край за его буйные леса и дикие вишневые сады «владениями Дианы». Эти девственные леса, чистые воды рек и ручьев, степное разнотравье, воздух, звеневший пением жаворонка, зеленые сады с щебечущими соловьями, уютные пасеки и хутора философ полюбил больше всего на свете. Здесь ему даже как-то легче дышалось. Слобожанщину, говорит Михаил Ковалинский, Сковорода любил больше, чем свою родную Малороссию, «за воздух и воды. Реки почти все цветут в Малороссии, отчего и воздух имеет гнилость», а здесь он чистый-чистый:

Ах поля, поля зелены!

Поля цветами распещренны!

Ах долины, яры!

Круглы могилы, бугры!

Ах вы, вод потоки чисты!

Ах вы, берега трависты!

Ах ваши волоса,

Вы, кудрявые леса!

Жайворонок меж полями,

Соловейко меж садами.

Тот, выспрь летя, сверчит,

А сей на ветвах свистит.

А когда взойшла денница,

Свищет в той час всяка птица,

Музыкою воздух

Растворенный шумит вкруг.

Только солнце выникает,

Пастух овцы выганяет

И на свою свирель

Выдает дрожливый трель.

Пропадайте, думы трудны,

Города премноголюдны!

А я с хлеба куском

Умру на месте таком.

Прибыв в Харьков, философ сразу же оказался в центре внимания местной публики. Сковорода, как всегда, был ни на кого не похож ни своими мыслями, ни своими манерами. Действительно, одевался он со вкусом, но очень уж просто; ел только зелень, фрукты и молочные блюда, да и то лишь после захода солнца; не употреблял ни мяса, ни рыбы; спал не более четырех часов в сутки; вставал до восхода солнца и, когда погода была хорошей, обязательно отправлялся за город, чтобы прогуляться на свежем воздухе среди роскошной зелени… Этот человек – всегда веселый, бодрый, подвижный, словоохотливый, одинаково учтивый к людям разного положения, «имел набожество без суеверия, ученость без кичения, обхождение без лести».

Итак, Сковорода, как и когда-то в Переяславле, переступил порог класса поэтики. На этот раз у него было тридцать девять учеников, подавляющее большинство из которых – сыновья слободского духовенства, трое – из казацкой старшины, а двое – из простых казаков. Судя по всему, он был довольно-таки строгим и требовательным учителем. По крайней мере в конце учебного года только немногим более половины его учеников, а точнее – двадцать один, получили оценку «понят», а остальные – «не понят». Сковорода оценивал не столько знание поэтического творчества, сколько способность ребят к учению, их природное дарование. Он и в дальнейшем будет выводить такие же оценки-характеристики, только они будут гораздо более цветистыми. Если попробовать расположить их от наивысшей к самой низкой, то картина будет приблизительно такой: «весьма остр» – «остр» – «очень понят» – «гораздо понят» – «весьма понят» – «понят» – «годен, понят» – «кажется, понят» – «не очень понят» – «не непонят» – «не негоден» – «кажется, не годен» – «непонят» – «туповат» – «весьма непонят» – «туп» – «очень туп» – «негодница» – «самая негодница» – «самая бестолковица».

А еще – в конце того же учебного года Сковорода написал басню о Волке и Ягненке, переработав на свой лад всем известный эзоповский сюжет: в народе даже ходила присказка: «Баран, не мути воду волку», а в школе философы использовали басню как пример софистических силлогизмов. «Этой ошибкой, – говорил, допустим, учитель Сковороды Георгий Конисский, читая курс логики, – грешит самое обвинение Волка против Ягненка у Эзопа: «Ты пьешь тогда, когда и я пью, то есть мутишь мне воду». У Сковороды смышленый Ягненок просит Волка сыграть ему на флейте модный менуэт, чтобы он хотя бы перед смертью мог немного потанцевать. Сначала Волк только глаза вытаращил от удивления, ибо какой из него ей-богу музыкант, но потом все-таки решил уважить Ягненка и начал играть. И тут откуда не возьмись появились собаки, напали на «бестолковицу»-Волка, а «весьма острый» Ягненок спасся. Свою басню Сковорода завершил такой моралью:

Не ревнуй в том, что не данно от Бога.

Без Бога (знаешь) ниже до порога.

Аще не рожден, не суйся в науку.

Ах, премного сих вечно пали в муку.

Не многих мати породила к школе.

Хочь ли быть счастлив? – будь сыт в своей доле.

Эта перелицованная Эзопова басня имела для некоторых воспитанников коллегиума неожиданные последствия, поскольку, прочитав ее, епископ Иоасаф Миткевич тут же решил «освободить от училищного ига», проще говоря, отправить назад к родителям, сразу сорок учеников – таких, которым учиться «не дано от Бога».

Даже в отношениях со своими самыми близкими друзьями Сковорода отличался бескомпромиссностью. Недаром Иван Вернет (Жан Берне), тот самый «швейцарец-украинец», который служил в свое время личным чтецом у прославленного полководца Суворова, а потом оказался на Слобожанщине в роли гувернера, учителя и писателя и на собственном опыте знал крутой нрав Сковороды (однажды философ, пребывая в дурном настроении, обозвал его «мужчиной с бабскими мозгами и дамским секретарем»), говорил: «Он был вспыльчивым и пристрастным, легко поддавался первому впечатлению, переходил от одной крайности к другой; он любил и не любил без надлежащих на то оснований, а высказанная им истина, не прикрытая приятной завесой скромности, снисходительности и приязни, оскорбляла того, кого она была призвана исправлять… Я не знаю, как он сумел вызывать у своих учеников такое уважение к себе!» Но на самом деле все было не так. Сам Сковорода в одном из писем пояснил это предельно просто. «Иногда может показаться, – писал он, – что я гневаюсь на самых дорогих мне людей: ах, это не гнев, а моя чрезмерная горячность, вызываемая любовью, и прозорливость, потому что я более вас вижу, чего нужно избегать и к чему стремиться». И его ученики отвечали на любовь любовью.

Итак, первый учебный год подошел к концу. Начались каникулы, и Сковорода отправился в Белгород, к своему давнему приятелю Гервасию Якубовичу, который был настоятелем тамошнего Николаевского монастыря и консисторским судьей. Тем временем епископ Иоасаф Миткевич, подразумевая и дальнейшую работу Сковороды в Харьковском коллегиуме, и возможность его духовной карьеры, попросил Якубовича предложить философу постричься в монахи. Отец Гервасий так и сделал. Он стал говорить о том, какие огромные преимущества обещает этот шаг: честь, слава, достаток, почет, – одним словом, все то, что люди называют «счастливой жизнью». У него и в мыслях не было, насколько чуждым все это было для Сковороды. Тот молча выслушал, а потом сказал: «Разве вы хотите, чтоб и я умножил число фарисеев? Ешьте жирно, пейте сладко, одевайтесь мягко и монашествуйте! А Сковорода полагает монашество в жизни нестяжательной, малодовольстве, воздержанности, в лишении всего ненужного, дабы приобресть всенужнейшее, в отвержении всех прихотей, дабы сохранить себя самого в целости, в обуздании самолюбия, дабы удобнее выполнить заповедь любви к ближнему, в искании славы Божией, а не славы человеческой». Но отец Гервасий не отступал. «Нет, – сказал он, – когда я предлагаю тебе постриг, то в мыслях у меня только одно – ты можешь принести немалую пользу Церкви. Я предлагаю тебе это как старый друг да еще и с благословения архиерея, который благоволит к тебе». – «Благодарствую за милость, за дружбу, за похвалу, – коротко ответил Сковорода, – я не заслуживаю ничего сего за непослушание мое к вам при сем случае». Гервасий едва сдерживал свое раздражение. «Ничего-ничего, – подумал он, – все равно согласишься, ибо ты, друг мой, голый и босый, в чужом краю, где у тебя, кроме меня, нет никого, а жить ведь как-то надо…» Сковорода заметил раздражение отца Гервасия – было ясно, что друзья не понимали друг друга. И философ решил разрубить этот гордиев узел. Через два дня он пришел к Якубовичу попрощаться: «Прошу вашего высокопреподобия на путь мне благословения». Отец Гервасий, стараясь не смотреть на Сковороду, благословил. Итак – снова странствия…

На этот раз Сковорода отправился в село Старица, что в 39 верстах от Белгорода. Здесь, у одного из своих знакомых, он будет жить около двух лет. Чем он занимался все это время? Просто жил. В Старице у него был такой милый его сердцу покой, и он мог вволю наслаждаться одиночеством, естество которого философ понимал и ощущал очень глубоко и тонко. Немного спустя, в одном из писем, Сковорода напишет: «Невероятно, до какой степени это приятно, когда душа, свободная и отрешенная от всего, подобно дельфину несется в опасном, но не безумном движении. Это есть нечто великое и свойственное единственно величайшим мужам и мудрецам. В этом основание того, что святые люди и пророки не только выносили скуку полнейшего уединения, но и, безусловно, наслаждались уединением, выносить которое до того трудно, что Аристотель сказал: «Одинокий человек – или дикий зверь, или бог». Это значит, что для посредственных людей уединение – смерть, но наслаждение для тех, которые или крайне глупы, или являются выдающимися мудрецами. Первым уединение приятно своей неподвижностью; божественный же ум последних, обретя божественное, им всецело занимается и дивно наслаждается тем, что для обыкновенных умов недоступно, поэтому простой народ чтит таких и называет их меланхоликами; а они как бы наслаждаются непрерывным пиром, создавая без нарушения своего покоя дворцы, атриумы, дома («коль возлюбленна») и прочее, даже горы, реки, леса, поля, ночь, зверей, людей и все прочее» («И веселие вечное над головой их»)». Нет, это отнюдь не проявление того крайнего идеализма, который способен превратить весь мир в мираж и фантазии. Это – осознание безмерности человеческого духа, с которым не могут сравниться никакие видимые формы. Недаром Сковорода пел в своей любимой песне:

Бездна дух есть в человеке,

Вод всех ширший и небес.

Не насытишь тем вовеки,

Что пленяет зрак очес.

Здесь, в Старице, философ наслаждался чтением книг, музыкой, слобожанской природой – этим действительно чудесным Божьим творением. Видимо, именно Старица вдохновила его написать песню «Ах поля, поля зелены…». Но главное – пребывая в одиночестве, Сковорода пытался познать самого себя, а значит и Бога, облагородить свою душу. В Старице, как напишет Михаил Ковалинский, философ «единственно занимался повелевать чувству своему и поучать сердце свое не дерзать господствовать над порядком промысла Божия, но повиноваться оному во всей смиренности».

А весной 1762 года Сковорода посетил Харьков, где ему выпал случай познакомиться со студентом класса богословия Михаилом Ковалинским. С тех пор этот юноша станет его ближайшим другом и самым любимым учеником. Их дружба, даже больше – своего рода «духовный роман», то, что древние греки называли словом «филия», – будет продолжаться более трех десятилетий. Собственно говоря, именно ради Ковалинского философ возвращается в Харьковский коллегиум, когда Иоасаф Миткевич вновь предложил ему занять должность преподавателя, любую, какую он сам пожелает.

Итак, с сентября 1762-го по июнь 1764 года Сковорода читал здесь курсы синтаксимы и греческого языка. Лекции, музыка, общение с любознательной молодежью и на занятиях, и после них. Вот как он писал Михаилу Ковалинскому: «После вечерней молитвы я имею большое желание возобновить вчерашнюю прогулку. По выходе из храма направляйся ко мне или следуй прямо вчерашней живописной долиной по тем низменным местам, по каким мы вчера возвращались, идя так медленно, чтобы я мог за тобою следовать. Я приведу с собою и большую часть хора, то есть моих певчих – мальчиков».

В число его воспитанников постепенно вошли младший брат Михаила Ковалинского Григорий, их двоюродный брат Максим, Яков Правицкий, Василий Белозор, Алексей Базилевич, Николай Заводовский, Яков Енкевич… Для этих молодых людей Сковорода стал вторым отцом. Вместе с ними он читал свои любимые книги, например, «Моралии» Плутарха, «О старости» Цицерона, оды Горация, комедии Теренция и Менандра, «Моральные письма к Луцилию» Сенеки, «Практик» Евагрия Понтийского, «Адагии» и «Домашние беседы» Эразма Роттердамского, «Зодиак жизни» Пьера Анжело Мандзолли, «Жиль Блаз» Алена Рене Лесажа, побуждал их заниматься музыкой и поэзией, заботился об их здоровье и даже об одежде и обуви, следил за тем, чтобы они ненароком не попали в плохие компании, чтобы не ссорились друг с другом, давал взаймы деньги, если в том была необходимость…

Были у Сковороды друзья и среди коллег. Наверное, самым близким был префект коллегиума и преподаватель философии отец Лаврентий Кордет. Воспитанник Киево-Могилянской академии, Кордет был прекрасно образованным и разносторонне одаренным человеком: философ, ритор, знаток природы, педагог. Кроме того, он владел великолепной библиотекой, в которой были представлены не только греческие и римские классики, христианские богословы, но и труды Яна Амоса Коменского, статьи из «Энциклопедии» Дидро и Д'Аламбера, письма Вольтера, комедии Мольера, книги по физике, географии, политической экономии… Позже Сковорода с восхищением напишет о нем: отец Лаврентий, кроме того, что прекрасный организатор, также «есть весьма сведущ в экономике, при том смыслит арифметику и географию, кратко сказать, способен и к наукам, и к практическим делам, к войне и к покою, к Богу и к миру. Рассевая на все стороны пользу, как солнце лучи, был он и мне пробным камнем к распознанию некоторых людей, которых бы мне никогда не узнать, каковы они, если б не его с ними дружба; «подобное к подобному ведет Бог». О философских его суптильностях, даже до четвертого неба проницающих, нечего уже и говорить». Очевидно, Сковорода здесь имел в виду «Рай» Данте, точнее, «четвертое, Солнечное небо», на котором, как писал великий флорентиец, живут души лучших философов и богословов: Фомы Аквинского, Альберта Великого, Петра Ломбардского, Исидора Севильского, Беды Достопочтенного, Сигера Брабантского…

Но прежде всего Сковорода хотел быть полезным Михаилу Ковалинскому. Летом 1765 года, в письме к нему, он признается: «Ведь ради тебя, откровенно говоря, ради тебя одного я оставил мой приятнейший покой, вверился бурям, в течение двух лет я испытал столько вражды, подвергался такой клевете, такой ненависти. Иначе никакой настоятель, никакой архимандрит не отвлек бы меня от сладчайшего покоя во вред моей репутации и здоровью, если бы значительно раньше их настояний и требований я не увидел тебя, если бы с первого же взгляда ты не полюбился так моей душе».

На тот момент, когда Сковорода взялся за его воспитание, сыну священника Николаевской церкви Алексеевской крепости Михаилу Ковалинскому было около восемнадцати лет. Забегая вперед, следует сказать, что после того как Ковалинский закончит Харьковский коллегиум, он на протяжении 1766–1769 годов в нем же будет преподавать поэтику, а осенью 1769-го отправится в поисках счастья в Санкт-Петербург, где станет воспитателем сыновей последнего гетмана Украины Кирилла Разумовского – Льва и Григория. В 1772–1775 годах вместе со своими учениками он отправится в путешествие дорогами Франции и Швейцарии, после возращения домой займет должность главного смотрителя московского Воспитательного дома, прокурора Военной коллегии в Санкт-Петербурге, в 1780-х годах – главы канцелярии князя Григория Потемкина, в 1790-х – будет управителем Рязанского наместничества, в 1801–1804 годах – куратором Московского университета… И несмотря на то, что этот очень образованный, воспитанный, благородный и элегантный человек, как вспоминал его праправнук по материнской линии Сергей Соловьев, «был близок с Потемкиным, вращался среди питомцев «Энциклопедии» Дидро и даже ездил в Ферней к Вольтеру, настроение его, взгляды всецело определялись Сковородой…». Ковалинский станет и первым биографом великого философа. Одним словом, сковородиновская наука «хорошего воспитания» дала свои плоды. Но что такое «хорошее воспитание», как его понимал Сковорода?

По мнению философа, оно начинается с воспитания родительского, ведь именно родители должны выполнить две основные заповеди: «хорошо родить» и «хорошо научить». Если же кто-то из родителей не выполнил ни одной из этих заповедей, то он вообще не имеет права называться отцом или матерью – в таком случае он, скорее, виновник «вечной погибели» души ребенка. А если кто-то последовал только одной заповеди, тогда он – «полуотец» или «полумать». Итак, начальная заповедь – «хорошо родить». Она предусматривает, во-первых, то, что будущие родители любят друг друга, а еще – они благочестивы и физически здоровы. Во-вторых, они должны придерживаться нескольких нехитрых, но очень важных правил «хорошего рождения»:

Сей в перву и втору луну, сиречь в квадру.

Сей, изшед из пиров и бесед священных.

Зрев мертвеца или страшен позор, не сей.

Заченшей сверх не сей. Не в меру пьян не сей.

Зачавша да носит в мыслях и позорах святых,

И в беседах святых, чужда страстных бурей,

В тихом бесстрастии, во зрении святых.

И после рождения ребенка его первыми и лучшими воспитателями остаются отец с матерью. Если же, к примеру, мать не хочет сама кормить свое дитятко, а препоручает это кормилице, она тем самым убивает добрую половину своей материнской любви. А когда отец, ссылаясь на крайнюю занятость, не уделяет малышу должного внимания, а сразу же отдает под опеку наемных воспитателей, – это примерно то же самое, что посадить на царский трон раба.

Другая родительская заповедь – «хорошо научить» – предусматривает две вещи: заботу о здоровье ребенка и воспитание благодарности.

Несмотря на то, что вся философия Сковороды – это некий единый стремительный порыв за границы видимого мира, а истинную сущность человека он искал только в царстве духа, для него никогда не было характерным пренебрежительное отношение к телу. Сковорода, точно так же, как и когда-то Франциск Ассизский, считал, что человеческое тело относительно души играет роль евангельского осла, на котором Христос въезжает в Иерусалим. «Сокращай излишнюю пищу, – советовал он Ковалинскому, – дабы не проявлял своей необузданности осленок, то есть плоть; с другой стороны, не убивай его голодом, дабы он мог нести седока», то есть бессмертную душу. Недаром философ уделял такое пристальное внимание вопросам питания, физического здоровья, гигиены. Например, ссылаясь на авторитет знаменитого римского врача Галена, лекаря императоров Марка Аврелия, Вера и Коммода, Сковорода советует юноше употреблять в пищу по большей части холодные продукты, поскольку, на его взгляд, горячая еда приводит к появлению в молодом организме, и без того горячем по своей природе, лишней влаги, которая является причиной многих болезней. Заботясь о здоровье, следует придерживаться умеренности во всем, даже в занятиях наукой, так, чтобы лишние нагрузки не повредили телу, и в первую очередь, таким «тонким» его частям, как глаза и легкие. А еще, говорит Сковорода, ни в коем случае не следует прислушиваться к советам случайных людей относительно того, как нужно лечить те или иные болезни, или прибегать к таким методам лечения, как, например, кровопускание. Одним словом, «здоровье следует беречь, как зеницу ока». Но, конечно же, еще больше следует заботиться о здоровье моральном. В конце концов, «благодарность», которую родители должны воспитать у ребенка, – это не что иное, как душевное спокойствие, следующее из умения согласовывать собственную волю (propria voluntas) с Божьим промыслом. Хорошо воспитанное сердце, говорил философ, «не станет безобразно и бесновато гоняться за мирскими суетами… Ибо ничем бездна сия – сердце наше – не удовлетворяется, только само собою, и тогда-то в нем сияет вечная радости весна».

Когда же ребенок немного подрастет, на помощь родителям приходят профессиональные педагоги. Для них первейшим и важнейшим заданием является распознание «сродности» ребенка к тому или иному делу. Конечно, сделать это очень непросто, но вполне возможно, учитывая то, что «всякая тайна имеет свою обличительную тень». «Смотри, – говорит философ, – когда мальчик, сделав для игрушки воловье ярмо, налагает его щенкам или котикам, – не сия ли есть тень хлебопашеской в нем души? И не позыв ли к земледеланию?.. Если припоясывает саблю, – не аппетит ли к воинствованию?..

Когда трехлетний отрок самовольною наслышкою перенимает божественные песни, любит заглядывать в священные книги, перекидывать листы, смотреть то на таинственных образов картинки, то на буквы, – не сие ли обличает тайную искру природы, родившей и зовущей его в упражнение богословское?»

Говоря о «тайной искре природы», скрытой в душе каждого ребенка, Сковорода имеет в виду глубинную «софийность» бытия, в частности некую предустановленную гармонию между человеком и обществом. Все сотворенное Богом – это не что иное, как прекрасная «божественная комедия», а человек – актер «на театре жизни». Это старое представление о «театре мира» (theatrum mundi) и человеке-актере имеет у Сковороды глубокую религиозную подоплеку. В конце концов, философ говорил здесь о «разнообразной Премудрости Божией», то есть о тех многочисленных ветвях Божьего промысла, которые, вместе взятые, составляют «плодоносный Церкви, яснее сказать, общества сад». Отождествляя Церковь, как мистическое Христово тело, с обществом, Сковорода утверждал, что должный порядок царит здесь только в том случае, «когда каждый член не только добр, но и сродную себе разлившейся по всему составу должности часть отправляет. И сие-то есть быть счастливым, познать себя, или свою природу, взяться за свою долю и пребывать с частию, себе сродною, от всеобщей должности».

Таким образом, воспитание должно быть естественным, то есть основываться на врожденных способностях. «Всякое дело, – говорил Сковорода, – преуспевает, если она [натура] путеводствует. Не мешай только ей, а если можешь, отвращай препятствия и будто дорогу ей очищай; воистину сама она чисто и удачно совершит. Клубок сам собою покатится из горы: отними только ему препятствующий претыкания камень. Не учи его катиться, а только помогай. Яблоню не учи родить яблоки: уже сама натура ее научила. Огради только ее от свиней, отрежь сорняки, очисти гусень, отврати устремляющуюся на корень ее мочу и прочее. Учитель и врач – не врач и учитель, а только служитель природы, единственной и истинной и врачебницы, и учительницы. Если кто чего хочет научиться, к сему подобает ему родиться. Ничто от людей, от Бога же все возможно».

Сковорода хорошо видел, что душа его воспитанника от природы стремится к «чистым музам», и старался сделать так, чтобы она не сворачивала с истинного пути. Он советует ему читать хорошие книги, наслаждаться изысканной музыкой, которая является «великим врачевством в скорби, утешением же в печали и забавой в счастии», искать настоящих друзей, а на житейский театр смотреть свысока, чтобы научиться быть мудрым, наблюдая за человеческой глупостью. «Ибо если бы мы, – говорил Сковорода Ковалинскому, – как говорит Теренций, учились на опыте других, извлекая из него нам полезное, и если бы мы всматривались в жизнь других, как в зеркало, то гораздо менее к нам было бы применимо изречение: «опыт – наставник глупцов». Такое поведение, помимо того что оно очень полезно, доставляет нам также чрезвычайно приятное зрелище и составляет значительную долю умозрения тех мудрых людей, которые, как говорится, плавая в гавани, используя чужие несчастия, подобны гомеровским богам, которые с небес радуются не тому, что с другими что-либо произошло, а тому, что видят себя непричастными к этим бедствиям, находящимися в безопасности. Ибо к чему нам эти великолепные зрелища язычников? Разве мир и народ не лучшее зрелище, к тому же бесплатное наподобие известного Пифагоровского торжища». Сковорода здесь имеет в виду пересказанную Цицероном в его «Тускуланских беседах» историю о том, как на вопрос флиунтского правителя Леонта, кто такие философы и чем они отличаются от других людей, Пифагор ответил: наша жизнь напоминает праздничное торжище: одни люди хотят получить на нем венок славы, другие приходят ради того, чтобы разбогатеть, а третьи, самые мудрые, не ищут себе ни аплодисментов толпы, ни барышей, а приходят только, чтобы посмотреть, что и как здесь происходит, то есть, отложив все дела, внимательно присматриваются к природе вещей, – вот именно их и называют философами.

«Ты увидишь, – говорит Сковорода, – как один стенает под тяжестью долгов, другой мучается честолюбием, третий – скупостью, четвертый – нездоровым желанием изучить вздорные вещи. И кто их всех перечислит? Объясни понятие души, и ты убедишься».

Одним словом, смотри на этот мир, как на «черную книгу», и пробуй учиться на горьком опыте других. Пусть в отношении тебя сбудется старинная пословица: «Для того песика бьют, чтоб львенок боялся».

Наверное, самое серьезное внимание Сковорода уделял обузданию страстей. Подчиненная страстям душа, – говорил он, – больна. И счастлив тот, кто свободен от страстей, «ибо такой человек обладает спокойствием, или покоем души, который Господь дарует своим дражайшим ученикам: «Я даю вам мир мой». В первую очередь этот мир упорно борется с аффектами и, как диких коней, сдерживает их уздою разума. Ты радуешься, что ты богат? Ты болен. Радуешься, что ты благороден? Ты нездоров. Боишься смерти? Дурной славы из-за хороших поступков? Ты недостаточно здоров душой. Надеешься лучше жить завтра? Ты недомогаешь. Ибо где надежда, там же и страх, болезнь и проч.». А чтобы пояснить эту свою мысль как можно выразительнее, Сковорода цитирует известное «Утешение философией» «последнего римлянина» Боэция:

Радость и страхи

Дальше гони ты,

Прочь и надежду!

Чтобы печали

Не было в сердце.

Сумрачен ум тот,

Связан уздою,

Где они правят.

«Итак, скажешь ты, я требую вместе со стоиками, чтобы мудрец был совершенно бесстрастен, – продолжает Сковорода. – Напротив, он в этом случае был бы столбом, а не человеком. Остается, следовательно, что блаженство там, где обуздание страстей, а не их отсутствие».

В любом случае, философ настойчиво учил своего воспитанника бороться со страстями. Так, заметив, что юного Ковалинского мучает страх смерти, Сковорода начал давать ему книги, способные развеять скорбные образы, часто заводил разговор о вечности, то есть о том, что конец и начало находятся, в общем-то, в одной и той же точке и эта точка – не что иное, как сам Господь Бог, а основой всего сотворенного Господом является нечто несуществующее, из которого воля Творца, желая воплотить собственное совершенство, вылепила, словно некий гончар, все видимые и невидимые формы. Чтобы окончательно развеять страх юноши, Сковорода поздними летними вечерами звал его на прогулку и ненароком вел за город, туда, где находилось кладбище. Там он оставлял воспитанника в одиночестве, а сам шел в соседнюю рощу, где играл на флейте. Это он делал якобы для того, чтобы Ковалинский мог ощутить все очарование музыки, поскольку издалека она звучит гораздо приятнее, нежели вблизи. И спустя какое-то время философ сумел-таки освободить душу юноши от снедающего ее страха.

Конечно, бороться с пагубными страстями, которые подстерегают человека едва ли не на каждом шагу, – дело нелегкое, особенно если этот человек еще молод. Недаром философ так беспокоился о своем воспитаннике. «О, если бы у меня был духовный меч. Я бы отрубил у тебя скупость и уничтожил бы роскошь и дух нетрезвости, поразил бы честолюбие, сокрушил бы тщеславие, пронзил бы страх смерти и бедности». Именно здесь и появляется мотив «духовной войны», когда полем боя становится сердце человека, войны, по сравнению с которой все остальные войны ничего не стоят. И что же это за война? На этот вопрос Сковорода отвечал так, как на него испокон веков отвечали люди, мечтавшие стать «земными ангелами»: это война с «богопротивной троицей» – миром, плотью и дьяволом.

Трех врагов видит перед собой воин Христа,

С какими ему постоянно приходится вести войну.

Первый враг его – это нарумяненная обезьяна; ты, мир,

Который наш вождь называет разукрашенным гробом.

Второй враг – соблазнительное тело женщины,

Которое никогда не перестает влечь мужчину ко злу.

Третий и последний враг, еще более опасный, – злой демон,

Отец глупости, от которой происходит всякое зло.

Ну, молодой воин Христов! Куй себе меч!

Помни, что наша жизнь – непрерывная борьба.

А еще Сковорода говорил, что добрый человек должен постоянно сам себя воспитывать. Особенно это касается тех, на чью долю выпала учительская «сродность». Если ты пришел в этот мир, чтобы воспитывать других, тогда «люби нищету, целуй целомудренность, дружись с терпеливостью, водворися со смирением, ревнуй по Господу Вседержителю». И не бойся ничего и никого, кроме самого Бога. «Голод, холод, ненависть, гонение, клевета, ругань и всякий труд не только сносен, но и сладостен, если ты к сему рожден», ибо естественное желание похоже на пламя – чем больше преграды, тем стремительнее его порыв вверх. Ты должен читать древних философов, святых отцов, Библию. Одним словом, «долго учись сам, если хочешь учить других». И помни самое главное – «во всех науках и художествах плодом плодов есть правильная практика». Это означает, что тот, кто рожден проповедовать «слово Божьей правды», должен подтверждать его своей собственной безупречной жизнью. Воистину, «нельзя построить словом, если тое ж самое разорять делом». Вспомним еще раз графа Толстого и его вывод из учения Сковороды: «святость жизни только в делах».

Нельзя сказать, что между Сковородой и его воспитанником сразу же воцарилось полное согласие. Душа юноши не раз терзалась сомнениями, поскольку его до этого учили совсем не так. Раньше его наставники (да и разве только они? Весь мир!) убеждали его, что «счастье человеческое состоит в том, чтоб иметь всего много: много чего есть, много чего пить, много во что одеваться и в утехах праздно веселиться», – и один только Сковорода говорил: «чтоб быть истинно счасливым, то все оное не нужно», дорога к настоящему счастью пролегает через «ограничение желаний, отвержение излишеств, обуздание прихотствующей воли, трудолюбие, исправление должности, в которую Промысл Божий поставил кого».

До этого наставники учили, что гражданская добродетель ничего не стоит перед Богом, а значит, все великие своими делами и сердцем мужи – Сократ, Платон, Марк Аврелий и другие, – жившие до Христа, не могут быть блаженными, ибо одни только христиане могут познать истину. И лишь Сковорода говорил, что истина не имеет ни начала, ни конца, и если Бог есть истина, то все люди имеют доступ к ней. Бог, говорил он, «дал нам самую высочайшую свою премудрость, которая природный его есть портрет и печать… Она весьма похожа на искуснейшую архитектурную симметрию или модель, которая по всему материалу, нечувствительно простираясь, делает весь состав крепким и спокойным». И эта Божья Премудрость – общая «для всех времен и народов».

Другие наставники учили, что сильным мира сего живется куда лучше, чем простым смертным, а Сковорода говорил, что природа, то есть Бог, – не мачеха, а добрая мать, которая не обидит ни одного из своих детей, да еще и пел вслед за Горацием:

На что ж мне замышляти,

Что в селе родила мати?

Нехай у тех мозок рвется,

Кто высоко вгору дмется,

А я буду себе тихо

Коротати милый век,

Так минет мене все лихо,

Щастлив буду человек.

Так или иначе, но когда недруги Сковороды начали травлю философа, говорили Ковалинскому, что Сковорода – чуть ли не богохульник, что они запрещают ему слушать его речи и просто видеться с ним, юноша, не сомневаясь ни секунды, стал на сторону своего учителя. А история была такова.

В конце июня 1763 года в Троицком Ахтырском монастыре умер Иоасаф Миткевич, и уже в октябре того же года белгородским и обоянским архиереем стал Порфирий Крайский. Этому владыке, который также получил образование в Киево-Могилянской академии, а перед тем как оказаться в Белгороде, был ректором Славяно-греко-латинской академии в Москве, потом епископом в Суздале и Коломне, Сковорода сразу же пришелся не по душе. Слишком уж разными они были: пышный архиерей, накопивший за свою жизнь кучу золота и великое множество всякого скарба, и философ Сковорода, чей жизненный жребий всегда был «с голяками». Со своей стороны, Сковорода тоже не слишком жаловал владыку. Когда в конце ноября 1763 года Крайский прибыл в Харьков с инспекцией и руководство коллегиума устроило ему пышное чествование, Сковорода не пришел. Он остался в одиночестве, вкушая нехитрый завтрак и развлечения ради слагая латинские стихи об истинной мудрости:

Как говорят, рай настолько прекрасен,

Что в нем приятно живется в одиночестве.

Некто на вопрос, что такое истинная мудрость,

Сказал: быть себе союзником и себе равным.

Так для мудреца раем будет любой берег,

Любой город, любая земля и любой дом.

Отправляя эти стихи Ковалинскому, философ не без иронии заметил: «Это, мой дорогой, я написал за завтраком, страдая не от чего другого, как от скуки одиночества, чего я никогда бы не допустил, если бы пришел на известный пир мудрецов. Чистосердечно тебе признаюсь, что человеку благородному ничто так не тягостно, как пышный пир, особенно когда первые места на нем занимают глупомудрые».

Кроме епископа Крайского, неприязненно к Сковороде отнесся и только что прибывший из Киева учитель риторики Михаил Шванский, который вскоре занял место Лаврентия Кордета на должности префекта коллегиума (самого отца Лаврентия назначат настоятелем Святогорского монастыря). Да и новый ректор Иов Базилевич не очень симпатизировал философу.

Интриги, слухи, доносы… Ситуация понемногу становилась просто невыносимой. По крайней мере в письмах Сковороды все чаще слышны тревожные нотки. Уже в ноябре 1763 года он пишет Ковалинскому: «Если не обманывает меня моя душа, чувствую, что снова поднимается против меня зависть, как вследствие моей к тебе исключительной дружбы, так и ввиду некоторых слов, какие обычно говорю на уроках греческого языка. Это значит: мир таков, что, если сам что-нибудь сделать не может, другим завидует». А вот начало следующего письма: «И мне уже скорпион готовит жало и замышляет нападение». Неужели «мне с этими чудищами, пока я живу, придется бороться?»

Дело дошло до того, что друзья, дабы не раздражать толпу еще больше, вообще перестали встречаться. Даже писать друг другу письма стало не совсем безопасно. «Я решил уступить толпе, – сокрушенно говорил Сковорода Ковалинскому, – чтобы как-нибудь по неосторожности не повредить тому, к кому можно отнести слова: «верный друг познается в беде». Ты также прекрати слать мне твои очаровательные письма, пока не успокоится это смятение и не спадет пламя ненависти». И заканчивает Сковорода это письмо словами древнегреческого поэта Феокрита: «Надо быть мужественным, милый Батт: возможно, завтра будет лучше».

В чем же обвиняли Сковороду его недруги? Об этом узнаем из его письма Василию Максимовичу, написанного в 1764 году. «Если бы они, – говорит Сковорода, – обычные мне беззакония приписывали, сносно бы было. Но сии немилосердники столь неограниченным дышут на меня языковредием, что кроме чрезвычайной моих нравов порчи, от них проповедуемой, делают меня душегубителем, или еретиком, и по сей причине запрещают подкомандным своим слушать мои разговоры. Сего я не терпя, сделал краткое очищение, которое Вам, другу моему, и посылаю. Оно хотя лаятельных их челюстей заградить не может, однако, думаю, понесколько сделает косноязычными, дабы незлобивые и правые сердца меньше от сего соблазнов претерпевали».

Во-первых, говорит Сковорода, ходят слухи, что я якобы говорил юношам, что одни человеческие состояния неблагополучны, тогда как другие – блаженны. Это было действительно серьезное обвинение, ибо такое понимание природы вещей укореняет зло в самом бытии, делает мир разделенным пополам на черное и белое, а его Творца – ответственным за зло. Но я не мог такого сказать, – возражает Сковорода, – поскольку в этом вопросе я разделяю мнение святого Максима Исповедника, который утверждал, что зло само по себе не существует. Оно не существует потому, что не является ни местом, ни временем, ни качеством, ни количеством… Одним словом, к злу нельзя применить ни одну из десяти категорий Аристотеля, охватывающих всю сферу бытия. Вспомним, что писал святой Максим: «Где разум теряет в силе, там, как правило, присутствует власть чувств, с которой особым образом соединена сила греха, и она, в свою очередь, с помощью наслаждения ведет душу к желаниям сродненной с ней плоти, вследствие чего душа, взяв на себе вроде и естественное дело – страстную и сластолюбивую заботу о плоти, отвлекает себя от истинной естественной жизни и склоняет к злу, которое самостоятельно существовать не может».

Но как же нет зла, когда в этом мире одно только зло и видим? – спросишь ты. Но его таки нет, ибо зло – это не что иное, как те самые созданные Богом правильные вещи, но приведенные кем-то в беспорядок. И насколько я могу судить, этот беспорядок по большей части зависит от времени, места, меры и персоны. Разве я не понимаю, что человеческая жизнь похожа на комедию? Можно сказать, что ты по своей природе не способен хорошо сыграть такую-то роль. Но разве можно сказать, что какая-нибудь роль является вредной для комедии, если умный автор считал ее необходимой? Так и премудрый Творец определил в комедии нашей жизни всевозможные роли: и большие, и малые. Если я вижу, например, что кто-то по характеру своему брезгливый, жалостливый, нерешительный, тогда я могу сказать, что ему не стоит быть врачом или поваром. Но разве говорил я когда-нибудь, что медицина и кулинария вредны? Я просто учил всегда оглядываться на свою природу, короче говоря, познать самого себя, познать то, для чего ты рожден, ибо Бог никого не обделил. А откуда же тогда в мире такой беспорядок и сумятица? Не оттуда ли, что многие, как говорит пословица, не будучи грибами, залезли в лукошко?

Во-вторых, ходят сплетни, что я якобы осуждаю употребление мяса и вина. А это уже действительно манихейская ересь. Да, я советовал некоторым, чтобы они были осторожны по отношению к мясу и вину. Но это то же самое, когда отец не позволяет своему маленькому сыночку брать в руки нож или баловаться порохом, поскольку тот еще не дорос до этого. Любая еда и питье – хороши, но только, опять же, необходимо учитывать время, место, меру и персону. Разве это не смешно, если бы кто-то дал маленькому ребенку крепкой водки, а кавалеру, который вернулся с зимней охоты, – молока?

Кое-кто даже утверждает, что я считаю опасными золото, серебро, дорогую одежду, что я вообще не люблю людей, поскольку бегу от них куда глаза глядят. Но и это ложь…

Сковорода не ошибся, когда сказал, что его враги вряд ли станут прислушиваться к каким-либо пояснениям – после завершения 1763–1764 учебного года он был вынужден во второй раз покинуть Харьковский коллегиум. На дворе стояло горячее лето. В то время Сковорода, наверное, много рассказывал Михаилу Ковалинскому о своей жизни в Киеве, об истории этого города, которая уходила в такую седую старину, что в свое время ходила легенда о том, что Киев – это и есть воспетая Гомером Троя, о пышной красоте киевских храмов, о Могилянской академии, о Печерской лавре и ее святых – недаром Киев снискал славу «второго Иерусалима». Неудивительно, что юноше захотелось увидеть все это своими глазами. Он пригласил с собой и своего любимого учителя. Сковорода с радостью согласился, и в августе месяце друзья отправились в Киев. Очевидно, что в этой поездке было много чего интересного, но более всего Ковалинскому врезалась в память одна история, случившаяся во время посещения Лавры. Среди лаврских монахов было немало и однокашников Сковороды по Могилянской академии, и просто знакомых, был и родственник Иустин (в миру – Иван) Звиряка, который поначалу работал в типографии, а потом был за старшего в Китаевской пустыни. Так вот, когда наши путники прибыли в Лавру, тамошние монахи насели на Сковороду, уговаривая его остаться в обители.

– Полно бродить по свету, – говорили они. – Пора пристать к гавани, нам известны твои таланты, святая Лавра примет тебя, аки мати свое чадо, ты будешь столб Церкви и украшение обители.

– Ах, преподобные! – усмехаясь ответил на это философ. – Я столботворения умножать собою не хочу, довольно и вас, столбов неотесанных, во храме Божием.

После такого «приветствия» настала тишина. А Сковорода тем временем уже серьезно продолжал:

– Риза, риза! Коль не многих ты опреподобила! Коль многих очаровала. Мир ловит людей разными сетями, накрывая оные богатствами, честьми, славою, друзьями, знакомствами, покровительством, выгодами, утехами и святынею, но всех нещастнее сеть последняя. Блажен, кто святость сердца, то есть щастие свое, не сокрыл в ризу, но в волю Господню!

Лаврские монахи менялись в лице, слушая слова философа, но звон колоколов позвал их и они молча отправились на молитву. Кажется, это был последний раз, когда Сковороде предлагали монашеский постриг…

Через пару месяцев Сковорода вернулся в Харьков. По большей части именно здесь он будет жить в ближайшие годы. Мы немного знаем о том, что именно делал философ с осени 1764-го до июня 1768 года. Конечно, он, как и раньше, заботится о своих воспитанниках, читает книги, наслаждается музыкой, пишет стихи. Собственно говоря, это были последние годы, когда он выступал в роли поэта. В дальнейшем Сковорода будет обращаться к поэзии разве что от случая к случаю, создав немногим более десятка стихотворений.

Сковорода-поэт известен всем прежде всего как автор цикла под названием «Сад божественных песней, прозябших из зерн Священного Писания». Эти «божественные песни» он писал более трех десятилетий. Самое раннее стихотворение из вошедших в «Сад…» датировано 1753-м годом, а последнее – «Чолнок мой бури вихр шатает…» – было создано в 1785 году. В своем «саду» Сковорода растит из библейских «зернышек» прежде всего соответствующую церковному календарю набожную лирику, в частности стихи на Рождество и на Пасху. Его рождественские образки до краев наполнены радостью. «Станьте с хором все собором / Веселитеся, яко с нами Бог», – призывает поэт Божьих ангелов в песне «Ангелы, снижайтеся, ко земле сближайтеся…», а в песне «Тайна странна и преславна…» зачарованно созерцает мистерию вифлеемского вертепа. К пасхальным праздникам были сочинены песни «Кто ли мене разлучит от любви твоей…» и «Объяли вкруг мя раны смертоносны…». Песня «Воньми, небо и земля, ныне ужаснися…» написана на Крещение, «Голова всяка свой имеет смысл…» – в честь Святого Духа. Наряду с этими духовными песнями видим буколическое стихотворение «Ой ты, птичко жолтобоко…», вольный перевод шестнадцатой оды второй книги од Горация «О, покою наш небесный! Где ты скрылся с наших глаз?».

Стихотворения «Сада…» проникнуты глубоким религиозным чувством и в определенном смысле являются, так сказать, «заметками на полях» Библии. А еще сковородиновские песни издавна было заведено трактовать как своего рода «поэтическую биографию» автора, в частности как отзвук его напряженной духовной схватки с «богопротивной троицей»: миром, плотью и дьяволом. Недаром время от времени «богатый сад» Григория Сковороды становится «садом Гефсиманским», когда на сердце поэта ложилась грусть, печаль или страх, словно на душу самого Христа перед смертью.

Самой известной песней «Сада…» является десятая – «Всякому городу нрав и права…». Она «произрастает» из слов Иисуса, сына Сираха: «Блажен муж, иже в премудрости умрет и иже в разуме своем поучается святыне»:

Всякому городу нрав и права;

Всяка имеет свой ум голова;

Всякому сердцу своя есть любовь,

Всякому горлу свой есть вкус каков.

А мне одна только в свете дума,

А мне одно только не йдет с ума…

Несмотря на то, что в десятой песне явно слышатся сатирические нотки, особенно заметные в ее многочисленных народных переделках, – это, прежде всего, набожная поэзия. Разве не так, если по своему идейному и образному строю «Всякому городу нрав и права…» удивительно похожа на старинные песни лириков о Страшном суде, о святом Николае, о крестных муках Спасителя, и особенно – на псалом «Нет в мире Правды, Правды не найти»? А с другой стороны, это стихотворение является «подражанием» Горацию, в частности его оде «К Меценату» («О царский правнук Меценат…»). В изображенных на манер великого римского лирика «пороках черни» Сковорода склонен видеть беспорядочную смесь страстей, мировое торжище, которого мудрый человек должен всячески сторониться. Таким образом, пользуясь старой риторической схемой «один любит одно, другой – другое, третий – третье, я же люблю вот это», поэт создал едва ли не лучшую в украинской духовной лирике эпохи барокко набожную песню о мировом «разнопутье». В конце концов, это песня о смерти, если вспомнить хотя бы то, что ее эпиграфом поначалу были слова «Solum curo feliciter mori» («Забочусь лишь о том, чтобы счастливо умереть»), а заканчивается она так:

Смерте страшна, замашная косо!

Ты не щадишь и царских волосов.

Ты не глядишь, где мужик, а где царь,

Все жереш так, как солому пожар.

Кто ж на ея плюет острую сталь?

Тот, чия совесть, как чистый хрусталь.

К числу самых известных песен «Сада» относятся и «Ах поля, поля зелены…» («Песня 13-я») и «Ой ты, птичко жолтобоко…» («Песня 18-я»). В первой из них Сковорода с помощью традиционных образов буколической поэзии (цветущие поля, чистые ручьи, пение птиц, пастух, овцы, звуки свирели) рисует картину привольной спокойной жизни на лоне роскошной природы. Обращаясь к поэзии Вергилия (эпиграфом к раннему варианту этой песни взяты слова из «Георгик» Вергилия), философ говорит о сельской идиллии и спокойствии мудрого человека. Тем временем в 18-й песне он разрабатывает мотив Горация «живи незаметно». А вот выразительные средства этого произведения взяты из украинской народной лирики. Как справедливо говорил Александр Потебня, Сковорода объединяет здесь старинные украинские песни «Ой ремезе, ремезоньку» и «Ой не стой, верба, над водой»:

Стоит явор над горою,

Все кивает головою.

Буйны ветры повевают,

Руки явору ламают.

А вербочки шумят низко,

Волокут мене до сна.

Тут течет поточок близко;

Видно воду аж до дна.

Часть стихотворений «Сада…» была положена на музыку, очевидно, самим же Сковородой. В любом случае, «Песня 10-я», «Песня 13-я» и «Песня 18-я» еще при жизни поэта вошли в репертуар украинских кобзарей и лирников под названием «сковородиновские псалмы» или «сковородиновские веснянки». Александру Хашдеу, публикуя эти стихи в 1831 году на страницах популярного московского издания «Телескоп», отмечал: «Предлагаемые три песни Сковороды, написанные им для простого народа на слободском наречии, достигли своего назначения. Малороссийские слепцы поют их под именем „сковородинских веснянок“; по крайней мере так назвал их мне один слепец в Харькове, научившийся оным… от самого Сковороды в пустыне Моначиновской».

Хорошо известна также 30-я песня «Сада…» («Осень нам проходит, а весна прошла…»), посвященная теме скоротечности жизни. Поэт раскрывает ее в экзистенциальной плоскости, говоря о том, что делает человеческую жизнь наслаждением, а именно о надежде на Бога и о бесстрастии, понимаемом как отсутствие страха смерти. В конце этого стихотворения всплывает и весьма приметный образ Христа-Эпикура, с помощью которого Сковорода пытается совместить евангельскую историю и свой любимый «эпикурейский» мотив наслаждения.

Последним по времени произведением, вошедшим в «Сад…», является 29-я песня («Чолнок мой бури вихр шатает…»). Она имеет покаянный характер и основывается на аллегорическом толковании евангельской истории о том, как Христос утихомирил Тивериадское озеро. Ее лирический герой, уподобляя себя горемычному мореплавателю, возлагает все свои надежды на Христа. Именно он здесь назван «Петрою», то есть пристанищем, «каменной горой», которая, как писал поэт в комментарии к последней строчке 14-й песни «Сада…», является образцом блаженства, места, где человек может спрятаться от мирской суеты.

Перу Сковороды принадлежит и немало написанных на латыни стихотворений. Среди них – уже упоминавшиеся стихи ко дню рождения Василия Томары и 25 стихотворений в письмах к Михаилу Ковалинскому. Свои латинские стихотворения Сковорода писал элегическим дистихом, ямбическим триметром, асклепиадовой строфой, ямбом и амфибрахием. А по тематике их можно разделить на лирические, приветственные и набожные.

Вероятно, одним из лучших его латинских стихотворений является вот это, написанное на тему, которую можно обозначить словами: «Лелейте свой сад!»:

Молодость года настала! Природы лицо оновилось,

Радостно взялся весною снова за труд хлебороб.

Весь он в заботах хозяйских, готовясь к зиме предстоящей,

Нивы свои засевает, смотрит деревья в саду.

Скажешь ты: счастлив оратай. Но еще более счастлив,

Кто ежечасно лелеет ниву бессмертной души.

В целом, Сковорода-поэт обращался преимущественно к тем мотивам, которые были самыми популярными в метафизической лирике украинского барокко: море света, жизнь – дорога, мир как театр, человеческое «разнопутье». Довольно часто всплывает у него и мотив призрачности мира и суеты преходящей человеческой жизни, то есть мотив смерти, который можно считать «царской дорогой» украинской барочной поэзии. Кроме того, в поэзии Сковороды звучат мотивы умиротворения, счастья, деревенского рая, Христовой бедности. Однажды, а именно в стихотворении «De libertate», появляется и мотив «золотой вольности». В этом кратком стихотворении, которое, очевидно, является отрывком какого-то большого произведения, Сковорода, прославляя борьбу Украины за свободу, рисует образ Богдана Хмельницкого как «отца свободы», избранника Божьего, который твердой рукой выводит свой народ из неволи.

В жанровом отношении поэзия Сковороды тоже довольно разнообразна. Здесь есть рождественские и пасхальные песни-канты, эпиграммы, элегии, панегирики, приветственные песни, в частности генетлиаконы (стихи ко дню рождения), духовные и светские оды, эмблематические стихотворения, стихотворные фабулы и т. д. Заметное место в поэзии Сковороды занимает, например, эпиграмма – один из популярнейших жанров украинской барочной литературы, с присущими для него внутренними рифмами, аллитерациями, ассонансами, повторами тематических слов. Большая часть оригинальных и переводных эпиграмм Сковороды написана на латыни. Пожалуй, одной из самых любимых эпиграмм поэта была «Inveni portum…» («Найдена гавань…»), на которую он наткнулся в популярном романе французского писателя Алена Рене Лесажа «Жиль Блаз» и создал целый ряд вариаций на эту тему. Вот одна из них:

Гавань нашел я – Христа. Тело и мир, прощайте,

И не терзайте меня, ибо нашел я покой[5].

Наверное, именно в поисках этого желанного покоя Сковорода и проводил свое время, находясь в Харькове или где-то неподалеку, например, в Куряжском монастыре, расположенном в очень живописной местности в восьми верстах от Харькова по дороге на Полтаву и Киев, или в «Купянских степях». Хотя, очевидно, бывало по-разному. По крайней мере летом 1767 года философ, нанизывая оксюмороны, писал Михаилу Ковалинскому о том, что он сейчас живет в Куряже, «в уединении – не один, в бездействии – за работой, в отсутствии – присутствует, в крушении – невредим, в печали – доволен», и все же крайне растерянный. Об этом свидетельствует и сама стилистика письма – какая-то расшатанная, эмфатическая, напряженная… «Столь нечаянный вихрь, – пишет Сковорода, – выхватил меня с Купянских степей, что, кроме ютки да бурки кирейной, ничего не взял. Об этой буре после поговорим». Что же это была за «буря»? Никто не знает. Но где-то, скорее всего летом 1833 года, знаменитый ученый-славист Измаил Срезневский записал со слов одного слобожанского старожила историю о том, как Сковорода бежал из церкви прямо из-под венца. Правда, это приключилось, если верить рассказу, не в «Купянских степях», а где-то под Валками, и не в 1767-м, а в 1765 году. Так или иначе, Срезневский положил эту историю в основу своей повести «Майор, майор!». Якобы жил на одном из валковских хуторов одинокий отставной обнищалый майор. И была у него миловидная дочка Елена, которую он нежно называл Лёней. И тут в их жизнь вошел Сковорода. Дело в том, что здоровье у майора было неважное, поэтому философ, поселившийся по соседству на пасеке, стал его лечить. Он часто наведывался на хутор и завоевал симпатию его хозяина. И не только его. Юная панночка также не осталась равнодушной к этому уже пожилому мужчине. Говорят, что Сковорода обычно не слишком уверенно чувствовал себя в компании женщин, и особенно – молодых и красивых (едва ли не единственной светской женщиной, с которой у него были приятельские отношения, была жена хозяина Пан-Ивановки Андрея Ковалевского – отчима будущего основателя Харьковского университета Василия Каразина). Но однажды в разговоре с майором философ завел речь о том, что надлежащее воспитание нужно всем, в том числе и женщинам, и майор, воспользовавшись случаем, попросил его немного позаниматься с дочерью. Сковорода не без колебаний согласился. Он читал девушке книги и собственные рукописи, учил духовным песням. А вечерами они гуляли «по берегу Мжи, любовались природой, закатом солнца, луной на мраморном небе, которое на нашей Украине высокое, светлое и прозрачное, словно душа невинной девушки, любовались мириадами звезд»… Сперва Лёня полюбила философа как своего лучшего друга и советчика, а потом не заметила, как в сердце вспыхнула настоящая любовь. Сковорода также был очарован этой девушкой. И хотя философу было ой как непросто отважиться на такой решительный шаг, он все же поклялся «быть хорошим мужем Лёне, угождать ей, любить ее, сделать ее счастливой». И они пошли под венец. Но когда священник взял за руки жениха и невесту и спросил: «По доброй ли воле связываете руки свои?» – Сковорода неожиданно вздрогнул, выдернул свою ладонь, подбежал к алтарю и, упав на колени, воскликнул: «Господи! Я грешен перед ликом Твоим! Помилуй меня!». Одним словом, он сбежал прямо из-под венца. Сковорода, если же, конечно, именно он герой легенды, предстает в роли Алексея, человека Божьего – одного из популярнейших героев христианской агиографии, – который в первую брачную ночь бежит куда глаза глядят. Побег из-под венца – символ отречения от мира, самый яркий, какой только можно себе представить…

Но в самом письме Сковорода только намекает на какую-то «бурю», после чего идут размышления о том, что такое «бес скуки». «А работа моя, – пишет он, – вся состоит… да ведь вы же знаете… в борьбе со скукою. Если б кто посторонний сие начитал, без сомнения, сказал бы: черт тебе виноват, если добровольно избегаешь всех дел. Смешны мне, душа моя, эти умишки. Они рассуждают, что без скуки подобен да и есть он внутренний вихрь, который тем бурнее порывает, чем легче перо или очеретину схватит… Да и, кроме того, они только в тех местах разумееют скуку, пока нас принуждает сменить землю на ту, которую греет другое солнце и, желая уврачевать, советуют, как говорит твой Гораций: много достичь за короткую жизнь. Но то же самое и значит терзаться этим демоном. И что же есть скука разве недовольствие? Столь же она везде по всем разлилась! Не удовлетворяет тебя твое учение? И в тебе сидит тот же демон. Мне не нравится, что я недостаточно музыкален? Что меня мало хвалят? Что терплю удары и поношения? Что я уже стар? Недоволен, что мне что-либо не по душе? Раздражаюсь из-за бесчестного поведения врагов и порицателей? Не они, но тот же бес мне причиняет это беспокойство: что такое смерть, бедность, болезни? Что такое, когда являешься для всех посмешищем? Когда надежда на будущее ослабевает? Разве душа не страдает от этого самым жалким образом, как бы поднятая дуновением ветра и гонимая вихрем?

«Вот, душа моя, как я разумею скуку… – подводит итог Сковорода. – И что блаженнее, как в таковой достигнуть душевного мира, что уподобиться шару, каков все одинаков, куда его ни покати!»

Вскоре после этого Сковорода снова возвращается в Харьков. Говорят, что примерно в это же время между ним и харьковским генерал-губернатором Евдокимом Щербининым состоялся один любопытный разговор. Гвардейский секунд-майор Евдоким Щербинин был не слишком образованным человеком, но обладал природным разумом, энергией, любил музыку и интересных людей. Без сомнения, ему много рассказывали о Сковороде. В общем, однажды он позвал к себе философа для беседы.

– Честный человек! – сказал генерал-губернатор. – Для чего не возмешь ты себе никакого известного состояния?

– Милостивый государь, – ответил на это Сковорода, – мир подобен театру: чтоб представить на театре игру с успехом и похвалою, то берут роли по способностям. Действующее лицо на театре не по знатности роли, но за удачность игры вообще похваляется. Я долго рассуждал о сем и по многом испытании себя увидел, что не могу представить на театре мира никакого лица удачно, кроме самого низкого, простого, беспечного, уединенного: я сию роль выбрал, взял и доволен…

– Но, друг мой, – взял его под локоть генерал-губернатор, отводя немного в сторону от общества, – может быть, ты имеешь способности к другим состояниям в общежитии полезным, да привычка, мнение, предуверение…

Философ не дал договорить своему собеседнику:

– Если бы я почувствовал сегодня, – сказал он, – что могу без робости рубить турков, то с сего же дня привязал бы я гусарскую саблю и, надев кивер, пошел бы служить в войско. Труд при врожденной склонности есть удовольствие… Склонность, охота, удовольствие, природа, сила Божия, Бог есть то же… Человек есть орудие, свободно и вольно подчиняющее себя действию или любви Божией, то есть живота, или гнева Божия, то есть суда…

Сковорода еще долго говорил о «сродности», о Божьем промысле, о вездесущии Абсолютного. Трудно сказать, о чем думал тогда секунд-майор гвардии Евдоким Щербинин, но когда в 1768 году при Харьковском коллегиуме были открыты так называемые «дополнительные классы», где готовили инженеров, топографов, архитекторов, он своим личным указом назначил Сковороду на должность преподавателя катехизиса. Таким образом философ снова оказался в стенах коллегиума.

Курс, подготовленный Сковородой, назывался «Начальная дверь ко христианскому добронравию для молодого шляхетства Харьковской губернии». Он начинается знаменитой сентенцией Эпикура, к которой наш философ не раз обращался: «Благодарение блаженному Богу о том, что нужное сделал нетрудным, а трудное ненужным». «Ныне же желаешь ли быть счастливым? – спрашивает Сковорода. – Не ищи счастья за морем, не проси его у человека, не странствуй по планетам, не волочись по дворцам, не ползай по шару земному, не броди по Иерусалимам… Золотом можешь купить деревню, вещь трудную, как обходимую. Счастие, как необходимая необходимость, туне везде и всегда даруется. Воздух и солнце всегда с тобой, везде и туне; все же то, что бежит от тебя прочь, знай, что оно чуждое, и не почитай за твое». А далее следуют десять небольших глав, в которых кратко пояснено понятие Бога, Божьего промысла, веры, надежды и любви, греха, а также представлены десять Божьих заповедей.

Впрочем, со Сковородой и на этот раз произошло то же самое, что и когда-то в Переяславле. Его трактат существенно отличался от привычных в старой украинской традиции катехизисов, в сравнении, например, с «Дидаскалией» Сильвестра Коссова, или со знаменитым катехизисом Петра Могилы «Собрание краткой науки об артикулах веры», или с греко-римским катехизисом Иннокентия Винницкого. И когда тогдашний белгородский и обоянский епископ Самуил Миславский нашел в нем «некоторые неясности для него и сомнения в речах» и спросил Сковороду, почему он не учит по-старому, тот ответил: «Дворянство различествует и одеянием от черни народной, для чего же не иметь оному и понятий различных о том, что нужно знать ему в жизни? Так ли… государя разумеет и почитает пастух и земледелец, как министр его, военачальник, градоначальник? Подобно и дворянству такие ли прилично иметь мысли о Верховном Существе, какие в монастырских уставах и школьных уроках?» Епископ, который, очевидно, хорошо знал Сковороду еще со времени своего обучения в Киево-Могилянской академии, ничего на это не ответил, но и уступать не собирался. Тем более что спор касался вопросов веры, а это была прерогатива людей духовного сословия, к числу которых Сковорода не принадлежал. Немало значило и то, что Самуил Миславский был человеком очень умным, влиятельным и деятельным.

Что же именно не понравилось Миславскому в трактате Сковороды? Возможно, не очень приятная для церковного иерарха мысль, что «теперь мало кто разумеет Бога»… Возможно, рискованное сравнение церковного обряда с лузгой, ведь в православной традиции обряд всегда играл очень важную роль… Возможно, слишком радикальное сравнение церковного Предания с «смоковным листом, часто покрывающим ехидну»… Так или иначе, в конце весны или в начале лета 1769 года белгородский и обоянский архиерей уволил Сковороду с работы, а катехизис распорядился читать по учебнику иеромонаха (в будущем митрополита) Платона Левшина. С тех пор и до самой смерти Сковорода уже больше никогда не будет браться за какую-либо службу. Начинались вечные странствия…

Как пишет Михаил Ковалинский, вскоре после этой истории Сковорода «удалился в глубокое уединение». Он поселился недалеко от Харькова, в Гужвинском лесу под Дергачами. Этот лес принадлежал отставному подпрапорному Василию Земборскому – отцу студента Харьковского коллегиума Ивана Земборского, который посещал, в частности, и дополнительные классы (математика, французский язык), а у Сковороды слушал курс катехизиса. Тут, в хатке, стоявшей на берегу Лопани возле пасеки, Сковорода и нашел себе приют, наслаждаясь роскошной природой, музыкой (философ «приятно и со вкусом» играл на скрипке, флейтузе, бандуре), размышлениями, чтением-толкованием Священного Писания. Недаром он сам себя называл Варсавой, то есть «сыном мира». А еще он пробовал излагать свои мысли на бумаге. Тем более что на дворе играло всеми красками лето…

Следует сказать, что желание писать приходило к Сковороде по большей части тогда, когда на дворе было тепло. По крайней мере зимняя пора для этого не годилась. Он говорил, что зима «враждебна музам», ибо какое там зимой писание, когда только и думаешь о том, как согреть руки! Вероятно, Сковороде казалось, что, скованная холодом, замирает вместе с природой и фантазия человека. А вот лето – благословенная пора… Философ писал без какой-либо спешки, аккуратно выводя каждую букву. Каллиграфия у него была прекрасной – образцовая украинская скоропись XVIII столетия. Сама эта манера письма отражает спокойствие – спокойствие летнего дня, когда слышно, как по листьям деревьев пробегает легкое дыхание ветра, принося с собой настоянный запах степных трав, как в поисках лакомства жужжит в клевере шмель, как рыба лениво всплескивается на реке, когда видно, как беззаботно снуют туда-сюда солнечные зайчики, а в глубокой-преглубокой небесной сини плывут и не плывут белесые облака… когда ты всем своим существом ощущаешь полноту бытия, мир как-он-есть, мир здесь-и-теперь… А еще – душевный покой, ибо ты пишешь, и в мыслях не имея заработать на этом какую-то копейку, потешить себя славой, напечатать потом книгу… Ты пишешь просто так – для самого себя и ближайших друзей. Недаром же наш философ никогда не заботился о судьбе своих творений. Уже в сентябре 1790 года он уведомлял Михаила Ковалинского: «У друга нашего, бабайского иерея Як[ова] Правицкого, все мои творения хранятся. При мне бы они давно пропали. Я удивился, увидев у него моего «Наркисса» и «Симфон[ию]: "Аще не увеси…"» Я ее, ожелчившися, спалил в Острогожске, а о «Наркиссе» навеки было забыл. Просите у него. А я не только апографы, но и автографы раздал, раздарил, расточил». Одним словом, «искусство-как-забава». Да разве только искусство? «Многие говорят, – писал как-то философ, – что ли делает в жизни Сковорода? Чем забавляется? Я же о Господе радуюсь. Веселюсь о Боге, Спасе моем… Забава… есть вершина и верх, и цвет, и зерно человеческой жизни. Она есть центр каждой жизни. Все дела каждой жизни сюда текут, будто стебли, преобразуясь в зерно». Ради этой «забавы», понимаемой как неподвластное прагматике понимание природы вещей, философ и писал свои произведения, уединившись в Гужвинском лесу.

Спустя некоторое время, летом 1774 года, когда Сковорода жил уже в Бабаях, он в своем посвящении цикла «Харьковские басни» Афанасию Панкову припомнит следующее: «отстав от учительской должности и уединяясь в лежащих около Харькова лесах, полях, садах, селах, деревнях и пчельниках, обучал я себя добродетели и поучался в Библии, притом, благопристойными игрушками забавляясь, написал полтора десятка басен…». Вот так наш странствующий философ стал «отцом» украинской басни.

Конечно же, басня была хорошо известна в Украине задолго до того, как Сковорода уединился на лоне чудесной слобожанской природы. Например, еще в первой половине XVII столетия Мелетий Смотрицкий упоминал сюжет о Волке и Ягненке в своем трактате «Верификация невинности», Иван Дубович в трактате «Иерархия» ссылался на Эзопа, а позднее теорию басни подробно рассматривали в школьных курсах поэтики. Вот что, скажем, писал Феофан Прокопович о композиции басни: «Басня обычно делится на две части: промифий, то есть начальный рассказ, или фабула, и эпимифий – толкование, в котором прямо указано о том, чему учит басня». Особенно любили басни старые украинские проповедники: в одних только сборниках Антония Радивиловского «Огородок Марии Богородицы» и «Венец Христов» можно найти около двух десятков сюжетов басен. Но до этого басня существовала всего лишь как вкрапление в другие произведения, тогда как Сковорода сделал ее, так сказать, «независимой». Басня для Сковороды – это умная забава, что-то вроде картинки, которая «снаружи смешная, но внутри прекрасная». Без сомнений, наш философ еще со времен юности помнил слова знаменитого римского баснописца Федра:

Воздействует примером речь Эзопова:

Ведь басни только для того и надобны,

Чтоб исправлять людские заблуждения

И поощрять прилежное усердие.

И как бы повесть ни велась шутливая,

Лаская слух и к цели ведя поставленной,

В ней важен смысл, а не имя сочинителя.

А сам Сковорода, говоря о природе басни, ссылался на «древних любомудрцев», прежде всего на своего любимого Сократа. «Ни одни краски, – писал он в посвящении к «Харьковским басням», – не изъясняют розу, лилию, нарцисс столь живо, сколь благолепно у них образуется невидимая Божия истина, тень небесных и земных образов. Отсюда родились hieroglyphica, emblemata, symbola[6], таинства, притчи, басни, подобия, пословицы… И не дивно, что Сократ, когда ему внутренний ангел-предводитель во всех его делах велел писать стихи, тогда избрал Эзоповы басни».

Сковорода имеет в виду историю, рассказанную в диалоге Платона «Федон»: к Сократу в тюрьму приходят его приятели, начинается разговор, в ходе которого кто-то упомянул имя Эзопа, и тогда Кебет спрашивает Сократа: правда ли, что он недавно в стихотворной форме переработал басни Эзопа? Сократ отвечает на это, что боги не раз призывали его заняться творчеством, и потому он и взялся слагать стихи, а поскольку, мол, «творческого воображения у меня мало, я взялся за то, что было для меня самым доступным – за басни Эзопа. Зная их на память, я переложил на стихи те, которые припомнились мне первыми». Наверное, то же самое, только в прозе, делал и Сковорода, сидя в своей хатке на берегу Лопани. Не случайно в основе сюжета его басни «Жаворонки» лежит сюжет эзоповской басни «Орел и Черепаха», басни «Навоз и Алмаз» – сюжет басни «Петух и жемчужина», а в басне «Оленица и Кабан» упоминается история Эзопа о самонадеянной Галке, нарядившейся в перья других птиц.

Басни Сковороды – философские. Об этом свидетельствует хотя бы то, что их эпифимий, или, как говорил сам Сковорода, «сила», нередко по объему превосходит собственно фабулу. Особенно это заметно в более поздних произведениях, например, «Пчела и Шершень» или «Соловей, Жаворонок и Дрозд», скорее напоминающих небольшие философские трактаты, нежели собственно басни. Возникает впечатление, Сковороде становится тесно в прокрустовом ложе басни, его мысли уходят куда-то дальше, ломая рамки жанра. В конце концов, и основная тема поисков Сковороды-баснописца тоже философская – «сродность». Большая половина всех «Харьковских басен» посвящена именно ему: «Жаворонки», «Колеса часовые», «Орел и Сорока», «Голова и Тулуб», «Оселка и Нож», «Орел и Черепаха», «Собака и Кобыла», «Пчела и Шершень»…

«Скажи мне, Пчела, – спрашивает Шершень, – отчего ты столь глупа? Знаешь, что трудов твоих плоды не столько для тебя самой, сколько для людей полезны, но тебе часто и вредят, принося вместо награждения смерть, однако не перестаете дурачиться в собирании меда. Много у вас голов, но безмозглые. Видно, что вы без толку влюбилися в мед». «Ты высокий дурак, господин Советник, – отвечала Пчела, – если не можешь понять того, что нам несравненно большая забава собирать мед, нежели кушать. К сему мы рождены и не перестанем, пока умрем».

Пчела олицетворяет здесь мудрого человека, познавшего свою «сродность», то есть запечатленную в каждом сердце частичку Божьего промысла, «врожденное Божие благоволение и тайный Его закон, всю тварь управляющий». То есть мудрым человеком является тот, кто осознал родство между своей душой и тем делом, к которому она стремится (тогда это будет «сродный труд»), или между собой и другим человеком (тогда на свет появляется искренняя дружба). Сковорода любил повторять присказку: «Бог ведет похожее к похожему». Да и прославленный девиз философа «Познай себя!» был, собственно говоря, не чем иным, как призывом согласовывать свои желания с Божьей волей.

Почти все басни Сковороды построены в форме ярких сценок-диалогов. Вот как разворачивается, к примеру, фабула басни «Оленица и Кабан». Где-то в Карпатских горах Оленица встречает Кабана и вежливо здоровается с ним, говоря: «Желаю здравствовать, господин Кабан…». Но Кабан сильно раздражен и оскорблен: «Что ж ты, негодная подлость, столь неучтива! – вскричал, надувшись, Кабан. – Почему ты меня называешь Кабаном? Разве не знаешь, что я пожалован Бараном? В сем имею патент, и что род мой происходит от самых благородных Бобров, а вместо епанчи для характера ношу в публике содраную с овцы кожу.

– Прошу простить, ваше благородие, – сказала Оленица, – я не знала! Мы, простые, судим не по убору и словам, но по делам. Вы, так же как прежде, роете землю и ломаете плетень. Дай Бог вам быть и Конем!» – желает напоследок Оленица, иронично намекая на украинскую пословицу: «Не piвняйсь, свиня, до коня, бо шерсть не така».

Басни Сковороды импонируют своей простотой и одновременно глубокомысленностью, остроумием, ярким колоритом. Весной 1894 года Иван Франко, который был очень взыскательным читателем, писал Агатангелу Крымскому: «Знаете ли вы, что «Харьковские басни» Сковороды в десять раз глубже и лучше рассказаны, чем басни Саади?». А позже Франко скажет, что они «написаны красивой, порой даже грациозной прозой…»

В Гужвинском лесу Сковорода написал и первое свое большое произведение – философский диалог под названием «Наркисс. Разглагол о том: узнай себя». Этот диалог, который Сковорода окрестил своим «первородным сыном», некоторое время спустя историки философии назовут первым памятником оригинальной философской мысли у восточных славян. Вероятно, то, что первое философское произведение Сковороды посвящено именно теме самопознания, – очень символично, поскольку самопознание издавна принято трактовать как одну из наиболее характерных черт украинского пути постижения реальности. По крайней мере, уже в 1869 году гегельянец Климентий Ганкевич в своих «Очерках славянской философии» скажет о том, что для украинца «наивысшей проблемой человеческого мышления… до сих пор все еще остается унаследованный от греков девиз «познай себя». Так или иначе, но Сковорода попытался превратить древнегреческий миф о Нарциссе в философский миф о самопознании.

История Нарцисса известна всем. У речного бога Кефиса и наяды Лариопы был прекрасный сын – Нарцисс. Он был так красив, что когда стал юношей, все девушки и нимфы просто млели от него. Но особенно полюбила Нарцисса нимфа по имени Эхо. Нарцисс тем временем не обращал ни на нее, ни на кого другого ни малейшего внимания. От неразделенной любви Эхо совсем извелась – вскоре от нее остался один только голос. И тогда боги решили покарать Нарцисса за его высокомерие. Богиня мести Немезида сделала так, что он до смерти полюбил самого себя. И когда однажды разгоряченный после охоты Нарцисс наклонился над ручьем, чтобы напиться, он увидел в воде свое отражение и без памяти влюбился в него. Так он и умер от любви к самому себе, а на его могиле вырос прекрасный белый цветок – нарцисс.

Образ Нарцисса, изображенный Овидием в «Метаморфозах», во времена Сковороды был очень популярен. Достаточно вспомнить хотя бы знаменитую оперу Кристофа Виллибальда Глюка «Эхо и Нарцисс», написанную всего через несколько лет после появления диалога Сковороды, или широко распространенные в те времена энциклопедии эмблем. Например, в изданной в 1705 году в Амстердаме книге «Избранные эмблемы и символы», которую Сковорода не раз с удовольствием перелистывал и даже перерисовывал некоторые изображения, есть рисунок «Нарцисс над водой», имеющий следующую подпись: «Познай самого себя. Помни, кто ты есть. "Nosce te ipsum"».

Точно так же трактует этот образ и Сковорода: «Наркиссов образ, – пишет он в начале диалога, – благовестит сие: «Узнай себя!». Будто бы сказал: хочешь ли быть доволен собою и влюбиться в самого себя? Узнай же себя!» Да и в самом деле, продолжает философ, проводя параллель со словами Овидия из его «Науки любви»: «Ignoti nulla cupido» («К неизвестному не тянет»), – «Как бы можно влюбиться в неведомое? Не горит сено, не касаясь огня. Не любит сердце, не видя красоты. Видно, что любовь есть Софиина дочь. Где мудрость узрела, там любовь возгорела». Здесь уже миф о Нарциссе незаметно переходит в русло старой-престарой темы христианского богословия. Вспомним, как еще Ориген учил, что любовь пылает тем сильнее, чем глубже познание. А вот мысль Исаака Сирина: «любовь – это порождение познания». Да и украинские богословы не раз говорили об этом. Например, Мелетий Смотрицкий в своей «Апологии» писал: не может быть так, чтобы кто-то полюбил какую-нибудь вещь до того, как хотя бы немного ее познал.

Диалог Сковороды имеет довольно непростое, но в то же время удивительно гармоничное построение, которое своей грациозностью напоминает столь милые сердцу странствующего философа барочные украинские храмы. Он состоит из двух коротких вступительных разделов («Пролог» и «Чудо, явленное во водах Наркиссу»), семи «разговоров» о самопознании, а именно о «внутреннем человеке», о невидимой природе творения Божьего, о человеке как о мериле всех вещей, о добре и зле, воскресение и его мистическом залоге – Божьей «искре». А завершает его «Симфония, сиречь согласие священных слов», которая, в свою очередь, состоит из вступления, хора и четырех «малых» симфоний. При этом художественное время диалога – это не только время обычное (его действие разворачивается в течение семи дней, от понедельника до воскресения). Сквозь него явно просматривается время символическое («Страстная седьмица» и неделя перед Рождеством), архетипическое (семь дней притчи, которую рассказывает Памва в начале «Симфонии»), и даже литургическое, ведь конечная «Симфония» звучит как настоящая внехрамовая литургия.

Непосредственным продолжением «Нарцисса» стала «Симфония, нареченная Книга Асхань, о познании самого себя», которую Сковорода написал здесь же, в Гужвинском лесу. Только на этот раз философ взял за основу историю, рассказанную в пятнадцатой главе Книги Иисуса Навина. «Дух велел мне, – говорит он в начале, – пусть эта книга наречется "Асхань"». «Асхань – дочь Халева, вошедшего в землю обетованную. Значит, красота». Значение этого имени толкователи Библии связывают со словом «браслет, цепочка на ногах». О красивых браслетах на ногах дочерей Сиона говорил пророк Исайя: «и звенят цепочками на ногах своих», «отнимет Господь красивые цепочки на их ногах…». Возможно, именно под влиянием этих стихов Сковорода и связал имя Асхань со словом «красота». И досталась эта Асхань-«красота» брату Халева Гофониилу в награду за то, что он завоевал город Девир. Асхань – это «Премудрость Божия, сокровенная в глубинах Библии», а всем, кто познал ее, будет она невестой… Снова перед нами, как и в «Нарциссе», – божественная любовь, познание, София-Премудрость, красота… Наконец, и круг персонажей здесь тот же: Друг, Лука, Памва, Клеопа, Филон, Конон и другие. Вот, например, alter ego самого Сковороды – Друг. Глубокий ум, прекрасное образование, тонкое-тонкое ощущение присутствия Божьего в мире… А еще Клеопа говорит о нем Филону, что у него доброе сердце и он никогда не чурается «простаков», то есть обычных хлеборобов, таких, как они сами или Конон. И это чистая правда. Даже более того: как свидетельствовал Михаил Ковалинский, наш философ «неохотно входил в беседу с незнакомыми» только тогда, когда это не были простые люди. Правда, Филон поначалу в это не очень верил. «Я знаю многих ученых, – говорит он. – Они горды. Не хотят и говорить с поселянином». Но совсем скоро он изменит свое мнение и станет со вниманием прислушиваться к словам Друга. Поначалу он только молча слушает, а потом и сам вступает в разговор. «Ах, Конон! – восклицает он. – Нам бы молчать надобно и слушать. Но за тобою и я не умолчал. Нас, простаков, называют скотинами. Но дал бы Бог, чтоб мы немного пороков имели! По крайней мере, будем беззлобны».

О каких же философских вопросах говорили персонажи и этих, и других произведений Сковороды? Прежде всего о «двух натурах» всего сущего: видимой и невидимой. На манер Платона и неоплатоников философ определял «невидимую натуру» как то, что является «в дереве истинным деревом, в траве травою, в музыке музыкою, в доме домом…». Одним словом, это Бог. В свою очередь, «видимая натура», то есть материя, – не что иное, как тень натуры невидимой. «Вся исполняющее начало, – говорит Сковорода в трактате «Силен Алкивиада», – и мир сей, находясь тенью его, границ не имеет. Он всегда и везде при своем начале, как тень при яблоне. В том только разнь, что древо жизни стоит и пребывает, а тень умаляется; то преходит, то родится, то ищезает и есть ничто». И каким-то непостижимым для понимания образом видимое и невидимое существует в любой вещи. Это точно так же непостижимо, как единство человеческой и Божьей природы в Христе. Недаром же Сковорода не раз пытался описать способ единения в вещах видимого и невидимого с помощью парадоксальных терминов христологического догмата: в каждой вещи, говорит он, видимое и невидимое живет «нераздельно и неслитно».

В русле платонизма Сковорода трактует и вопрос о красоте. По его мнению, прекрасное – это идеи вещей, тогда как уродливое – следствие утраты идеями тождественности себе, то есть следствие их отображения в переменчивой материи. Например, картина, написанная художником, состоит из невидимого рисунка и видимой краски. «Краска, – говорит Сковорода, – не иное что, как порох и пустошь: рисунок или пропорция и размещение красок – то сила». Философ может определять источник красоты также с помощью понятий «мера» или «ритм». У музыкантов, отмечал он, «мера в движении пения именуется темпо… темпо в движении планет, часовых машин и музыкального пения есть то же, что в красках рисунок». Таким образом, красота походит от божественной природы, а создаваемое человеком искусство способно лишь придавать блеск творенью Божьему. «Идея вещи, – писал мыслитель в басне «Собака и Кобыла», – есть то главное, что называется по-гречески «τό πρέπον», сиречь… красота, и не зависит от науки, но наука от него». Вслед за Платоном Сковорода говорил также о мистическом единстве правды, добра и красоты.

Но о чем бы ни говорил Сковорода: о том, что такое бытие, что такое красота, что такое познание природы вещей, – его мысли все время вращались вокруг человека, точнее, вокруг собственного «Я», поскольку невозможно ничего познать, не познав сначала самого себя. Девиз «Познай себя!» – основа основ мировоззрения Сковороды. Недаром его уже давно и вполне заслуженно окрестили «философом самопознания». Овеянная «мистическим ореолом», эта идея, как говорила когда-то Александра Ефименко, обретает в произведениях нашего писателя силу волшебного ключа ко всем тайнам всего сущего. Следует подчеркнуть, что, выставляя идею «Познай себя» краеугольным камнем своих взглядов, Сковорода вновь подтверждает, что он – дитя доброй старой Украины, где самопознание всегда было «царской дорогой» человека к Богу: достаточно вспомнить хотя бы «Диоптру» Виталия Дубенского, «Огородок Марии Богородицы» Антония Радивиловского, «Вечерю духовную» Симеона Полоцкого, «Руно орошенное» Димитрия Туптала или «Алфавит» Иоанна Максимовича.

Вместе с тем, кто силится познать безмерность «Коперниковых миров», ни разу не заглянув в собственную душу, похож на старого мудреца Фалеса, который, засмотревшись на звезды, не заметил под ногами ямы и свалился в нее, а какая-то женщина, ставшая свидетелем этого забавного происшествия, иронично спросила:

Как ты, не видя перед носом рова,

Можешь знать звезды, главо безтолкова?

Одним словом, Сковороду мало интересует философия природы, теория бытия или познания – он стремится постичь естество человека, то, что называет «внутренним человеком», спрятанным во внешнем так же, как идея в материи. «Стань же, будь так добр, на ровном месте, – говорит один из персонажей «Разглагола о древнем мире», – и вели поставить вокруг себя сотню зеркал венцом. В то время увидишь, что один твой телесный болван владеет сотнею видов, от единого его зависящих. А как только отнять зеркала, вдруг все копии скрываются во своей исконности, или оригинале, будто ветви в зерне своем. Однако же телесный наш болван и сам есть единая только тень истинного человека. Сия тварь, будто обезьяна, образует лицевидным деянием невидимую и присносущую силу и божество того человека, которого все наши болваны суть, как бы зерцаловидные тени, то являющиеся, то исчезающие при том, как истина Господня стоит неподвижна вовеки, утвердившая адамантово свое лицо, вмещающее бесчисленный песок наших теней…»

Этот «внутренний человек» совсем не похож на внешнего, а его воплощение – не что иное, как «второе рождение», «преображение» или «воскресение». «Внутреннему человеку» Сковорода придает божественные черты. В итоге, это есть Христос, в котором все люди целостны и тождественны, точно так же как целостно и тождественно Тело Христово в целой гостии и в каждой отдельной ее частице. Это похоже на то, как лицо человека видно целиком в зеркале, а когда зеркало разлетается на осколки, то в каждом отдельном его осколке все равно будет отражаться целиком человеческое лицо.

Говоря о «внутреннем человеке», Сковорода раз за разом употребляет понятие «сердце», с помощью которого пытается описать «невидимую природу» психической и духовной жизни. Слово «сердце» всплывает в его произведениях более тысячи раз – вдвое чаще, чем, например, упоминания Христа. Сердце, как отмечал Дмитрий Чижевский, является для Сковороды «корнем всей жизни человека, высшей силой, стоящей за границами и души, и духа, – путь к "истинному человеку"» ведет через "преображение души в дух, а духа – в сердце"». Его можно трактовать и как мысль, и как что-то похожее на область подсознания Фрейда, и как светлейшую высь, и как темнейшую пропасть. В свое время русский философ Серебряного века Владимир Эрн справедливо утверждал, что наука о человеке у Сковороды – это «настоящий синтез между конкретным индивидуализмом Библии, в которой личность человеческая занимает первостепенное место, и несколько отвлеченным универсализмом Платона. Метафизические свойства платоновской идеи – вечность, божественность, неизменность, красоту и благость – Сковорода переносит на неповторимую личность человека, взятую в ее умопостигаемой глубине…».

Наряду с идеей двух натур, Сковорода очень часто упоминает «три мира»: большой, малый и символический. Например, в начале диалога «Потоп змиин» философ пишет: «Суть же три мира. Первый есть всеобщий и мир обительный, где все рожденное обитает. Сей составлен из бесчисленных мир-миров и есть великий мир. Другие два суть частные и малые миры. Первый – микрокосм, сиречь мирик, мирок, или человек. Второй мир символический, сиречь Библия. В обительном коем-либо мире солнце есть око его, и око сие есть солнце. А как солнце есть глава мира, тогда не дивно, что человек назван микрокосм, сиречь маленький мир. А Библия есть символический мир, затем что в ней собраны небесных, земных и преисподних тварей фигуры, дабы они были монументами, ведущими мысль нашу в понятие вечной натуры, утаенной в тленной так, как рисунок в красках своих».

Суть этой мысли, идущей еще от Филона и Климента Александрийского, заключается вот в чем: Бог объявил себя в (1) природе, (2) человеке и (3) Священном Писании, – то есть природа, человеческое сердце и Библия являются тремя «книгами-мирами», читая которые человек способен познать сущность вещей.

Куда ни брось взгляд, вселенная гармонична и прекрасна – длань Бога Творца заметна в каждой песчинке, былинке, букашке… Тот, кто не видит этой Божьей длани, а говорит, что все на свете возникло будто бы само собой, вследствие случайного сочетания атомов, – просто безумец. Ведь это то же самое, что и, подкинув вверх груду отдельных букв, надеяться, что они упадут на землю текстом «Илиады» Гомера. Точно так же и сердце человека. Зачем искать Бога неизвестно где, когда он в каждом из нас? Сковорода любил повторять слова Евангелия от святого Иоанна: «…но стоит среди вас Некто, Которого вы не знаете». И наконец – «символический мир Библии» – книги, которая является «альфой» и «омегой», началом и концом всего учения Сковороды.

Библия – это книга книг. Вспомним, например, как прославленный киевский ритор XVII столетия Антоний Радивиловский говорил, что Библия – это та единственная книга, которую Господь взял со своей небесной библиотеки и собственноручно отдал людям, чтобы они знали, что им делать в этом мире. Но Сковорода мыслит куда сложнее. Для него Библия – не больше и не меньше, как сам христианский Бог. Вспомним начало Евангелия от святого Иоанна: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. Все через Него на́чало быть и без Него ничто не на́чало быть, что на́чало быть. В Нем была жизнь, и жизнь была свет человеков. И свет во тьме светит, и тьма не объяла его». Значит, Бог являет свое естество сначала в слове и через слово же ведет все сотворенное Им назад к самому себе. А если это так, размышляет Сковорода, то между морфологией бытия и морфологией Божьего слова существуют какие-то фундаментальные параллели, и когда ты постигнешь смысл Священного Писания, ты одновременно постигнешь природу всех вещей. Итак, способ мышления нашего философа, как писала известная немецкая славистка Элизабет фон Эрдманн, основывается на «устойчивом трансфере между текстом и жизнью. Текст [Библии] и правила его понимания превращаются в модель жизни и мира, а жизнь и мир постоянно перетекают в этот текст». Именно поэтому все творчество Сковороды – это один большой комментарий к Священному Писанию, попытка разгадать тайный смысл библейских образов-символов. Отсюда же и бесчисленное число цитат, парафраз, аллюзий и реминисценций из Священного Писания, которыми пестрят страницы произведений Сковороды. Нередко Сковорода превращает Библию в едва ли не единственную материю мышления, то есть начинает «думать Библией». Читатель, не привыкший к такой манере философствования, будет просто в отчаянии. Недаром неокантианец Густав Шпет писал когда-то, что Сковорода имеет привычку до изнеможения засыпать глаза своего читателя «библейским песком».

И действительно, только в двух диалогах, написанных Сковородой в Гужвинском лесу, – «Наркисс» и «Асхань», имеется почти полторы тысячи «библейских песчинок», то есть в среднем по четырнадцать на одну страницу современной печати. А в целом в произведениях Сковороды их около семи тысяч. Практически все они взяты из так называемой Елизаветинской, или Синодальной, Библии, печатавшейся в 1751-м и 1758 годах. Лишь несколько раз философ пробовал переводить Библию сам, как, например, в диалоге «Беседа, нареченная двое», где он приводит собственную версию одного стиха из Первого послания святого апостола Павла к солунянам: «Все испытывайте, хорошего держитесь». Очевидно, синодальный перевод этого стиха («Вся же искушающе, добрая держите») чем-то не устроил Сковороду. Из этого следует, что «символический мир» Сковороды – это прежде всего церковнославянская Библия. Именно ее философ сделал «ключом понимания» реальности. Конечно же, он прекрасно знал и латинскую Библию – Вульгату. Например, в диалоге «Потоп змиин» Душа, имея в виду фразу из Книги Исход «столпом облачным», спрашивает: «Для чего же в римской Библии читают 'in columna nubis', сиречь «в столпе облачном», а не читают 'in turri nubis'?» А Дух отвечает на это: «Преткнулся толковник». Но в любом случае, к Вульгате Сковорода обращался редко. То же самое касается и греческой Библии – Септуагинты, а в еще большей степени – упоминавшейся иногда «еврейской Библии». Когда-то давно, а именно в 1817 году, Густав Гесс де Кальве в своих воспоминаниях о Сковороде писал, что философ всегда носил в своей дорожной сумке «еврейскую Библию». Затем эту легенду повторяли и другие, а еще чаще говорили, что Сковорода носил с собой Библию славянскую. На самом же деле ничего такого не было. Имеющиеся в произведениях Сковороды пояснения еврейских слов и фраз могли быть взяты или из специального приложения к той же Елизаветинской Библии, или из словарей (философ пользовался ими даже во время своих путешествий степями Слобожанщины). Не носил он, конечно же, и Елизаветинской Библии, которую цитировал тысячи раз, – слишком уж тяжелым был этот фолиант, чтобы быть спутником в далеких странствиях. Эту книгу он мог читать, когда останавливался в монастырях, у знакомых священников и еще где-либо. Но вполне очевидно, что, выстраивая свои любимые «симфонические» вереницы библейских фраз, которые, как когда-то писал Измаил Срезневский, такие непонятные, но при этом такие прекрасные, когда их постигнешь, Сковорода полагался на собственную память. Не случайно почти половина приведенных им цитат из Библии в той или иной степени не точны, а то и просто пересказаны. Размышляя о природе вещей, философ обращался почти ко всем книгам библейского канона, но чаще всего – к псалмам Давида. Псалмы, которые он хорошо знал еще с детства, он цитирует примерно тысячу триста раз. Поэтому, когда Арсений Тарковский назвал Сковороду «государем Псалтыри», он не погрешил против истины. Да и вообще, тексты Ветхого Завета упоминаются в произведениях философа гораздо чаще, чем новозаветные. Такую особенность «сковородиновской Библии», наверное, можно объяснить прежде всего символической манерой мышления и письма нашего философа – Ветхий Завет, ясное дело, куда более предрасположен к символическому истолкованию, нежели евангельская история…

Из Гужвинского леса Сковорода наведывался в Харьков, бывал в Бабаях в гостях у своего ученика Якова Правицкого, а также у местного помещика Петра Щербинина. Но, видимо, чаще всего он посещал Розальйон-Сошальских, славившихся своим гостеприимством. Говорят, что возле села Бугаевка, где располагалось одно из их имений, на дороге стоял столб с надписью: «Люди добрые, все, кто едете, заходите к нам в гости». Самый младший из братьев Сошальских – Алексей Юрьевич – прекрасно образованный человек и к тому же предпочитавший одиночество, как и наш философ, будучи однажды в Бабаях, пригласил его к себе на Купянщину, в село Гусинка. И вот, с начала 1770 года Сковорода живет уже в Гусинке, которая с тех пор станет одним из его любимейших пристанищ. Здесь, в Гусинке, у Сошальских был большой дом, стоявший на берегу реки посреди красивейшей липовой рощи, хотя, когда на дворе стояла весна или лето, Сковорода предпочитал помещичьей усадьбе пасеку, находившуюся неподалеку в Черном лесу. Отсюда, в мае того же года, вместе с Алексеем Розальйон-Сошальским, Сковорода ездил в Киев. Здесь он три месяца провел в Китаевской пустыни, где его радушно принял Иустин Звиряка. Философ жил здесь как у Христа за пазухой: уютная келья, дружеские споры с отцом Иустином о том, как следует понимать Бибилю, прекрасная природа… Наверное, это было похоже на картину, изображенную Павлом Тычиной в его симфонии «Сковорода»:

…Три мiсяцi пробiгло,

мов кораблi вeceлi в мopi —

всiма цвiтами процвiтанi,

добрим скарбом переповненi.

Три мiсяцi – пустинь Китаïвська i в нiй Сковорода

немов пливли —

помiж садами рожаïстими,

серед криничного узлiсся,

на полi повному, де хвиля хвилю ллє i зупинятися не хоче…

Уранцi,

ще тiльки небо почне наливаться

i вiтер зелений одчалить в далечiнь, —

уже Сковорода

встає з досвiтньоï молитви

i в сад iде.

Там птицi ранок опадуть,

клюють-клюють, не доклюються

i солодко спiвають, сон розказують.

А сонце скрiзь у вci кiнцi,

мов над главою Моïсея,

послало сяючiï роги, —

i дзвонить, i гуде,

i свiтом землю наповняє

щедро, щедротно.

Сковорода

на землю упаде,

цiлує квiти, трави гладить,

росою очi, мов незрячi, протирає —

о Господи, як Ти всього мене наповнив

щедро, щедротно!

Пошли ж душi моïй спокíй,

i мир, i злагоду, й любов,

я бiльш нiчого не бажаю,

о Всеблаженний!

I Всеблаженний знову десь почує,

i Сковopодi

такий мир у серце ввiйде,

що вiн вiд радостi i бiгaє, i плаче,

i кожне дерево вiтає,

метелику й комашцi дякує —

за все, за все!

Однако нежданно-негаданно в душе его поселилась тревога и беспокойство, словно чей-то тихий-тихий голос говорил ему: «Покинь поскорее эту гостеприимную обитель». А когда однажды, гуляя по Подолу, Сковорода вдруг словно ощутил в воздухе трупный смрад, он тотчас засобирался в дорогу. Как ни уговаривали его остаться и отец Иустин, и его киевские приятели, он уже на следующий день отправился на Слобожанщину. Через две недели философ остановился передохнуть в Троицком монастыре, что в четырех верстах от Ахтырки. И здесь до него дошло известие, что в Киеве начался страшный мор, ставший полной неожиданностью, и что теперь город закрыт. Это известие поразило Сковороду, как удар молнии. Теперь он уже твердо знал, что Господь его не забывает. Позже сам философ рассказывал об этом так: «Имея разженные мысли и чувствия души моей благоговением и благодарностию к Богу, встав рано, пошел я в сад прогуляться. Первое ощущение, которое осязал я сердцем моим, была некая развязанность, свобода, бодрость, надежда с исполнением. Введя в сие расположение духа всю волю и все желания мои, почувствовал я внутрь себя чрезвычайное движение, которое преисполняло меня силы непонятной. Мгновенно излияние некое сладчайшее наполнило душу мою, от которого вся внутренняя моя возгорелась огнем, и казалось, что в жилах моих пламенное течение кругообращалось. Я начал не ходить, но бегать, аки бы носим некиим восхищением, не чувствуя в себе ни рук, ни ног, но будто бы весь я состоял из огненного состава, носимого в пространстве кругобытия. Весь мир изчез предо мною; одно чувствие любви, благонадежности, спокойствия, вечности оживляло существование мое. Слезы полились из очей моих ручеями и разлили некую умиленную гармонию во весь состав мой. Я проник в себя, ощутил аки сыновнее любви уверение и с того часа посвятил себя на сыновнее повиновение Духу Божию». Философ понял, что до сего времени его сердце почитало Бога по-рабски, а теперь полюбило Его, как самого лучшего друга.

Пожив какое-то время в Троицком монастыре, Сковорода снова вернулся в милую его сердцу Гусинку, а в 1771–1772 годах принял дружеское приглашение бывшего острогожского и харьковского полковника Степана Тевяшова и поселился в Острогожске и в слободе Таволжской. Здесь, на берегах Тихой Сосны, «чистые музы» были к нему особенно благосклонны – за относительно небольшое время он сумел написать сразу шесть философских диалогов: «Беседа первая», «Беседа вторая», «Разглагол о древнем мире», «Разговор пяти путников об истинном счастии в жизни», «Кольцо», «Алфавит, или Букварь мира» – ровно четверть из написанного им за всю жизнь. Персонажами этих диалогов философ сделал и самого себя, и своих тамошних приятелей, в частности коллежского регистратора Афанасия Панкова и художника Якова Долганского. Собственно говоря, диалоги Сковороды – это не что иное, как одетые в яркое барочное убранство реальные беседы философа со своими друзьями. В этих диалогах есть все: и напряженное течение мысли, ибо в них разворачивается настоящая драма идей, и яркие характеры персонажей, и игривые сценки-интермедии, и бытовой и психологический колорит. Эти диалоги можно легко ставить на сцене, так же как когда-то ставили в Риме «сократовские» диалоги великого Платона.

Наверное, самым ярким из острогожских диалогов Сковороды является «Алфавит, или Букварь мира». Недаром же на своем самом известном портрете философ держит в руках книгу под названием «Алфавит мира». Именно в этом произведении он подробнейшим образом проанализировал свой парадокс «неравного равенства», изобразив человека в образе «сосуда», наполненного божественным бытием. «Бог, – говорит Сковорода, – богатому подобен фонтану, наполняющему различные сосуды по их вместимости. Над фонтаном надпись сия: «Неравное всем равенство». Льются из разных трубок разные струи в разные сосуды, вкруг фонтана стоящие. Меньший сосуд менее имеет, но в том равен есть большему, что равно есть полный». Таким образом, в противовес популярному просветительскому лозунгу: «Все люди равны», Сковорода утверждает: «Все люди разные». Это и есть та бездонная метафизическая пропасть, пролегающая между безбожным просветительским ratio и сковородиновским логосом. «И что глупее, как равное равенство, которое глупцы в мир ввести зря покушаются?» – риторически вопрошает Сковорода, имея в виду идеи просветителей. Наш философ, без сомнения, хорошо их знал: достаточно сказать, что в Харьковском коллегиуме стилистикой французского языка овладевали по произведениям Вольтера и Руссо. Впрочем, это кардинальное различие хорошо заметно не только в том, что касается идей, – оно не менее четко прослеживается и на уровне стиля. Сковорода словно чурается господствовавшего в европейской литературе XVIII столетия стиля, взлелеянного на принципах ясности, простоты и прозрачности. Он, как писал Николай Сумцов, был «гораздо крепче в выражениях, более красочен в примерах, с необычайной глубиной чувства, особенно уверенный и твердый в убеждениях, из-за чего его сочинения похожи на яркие искры, высекаемые твердой сталью». Не случайно людям, воспитанным на трудах французских просветителей, стиль Сковороды казался чуждым. Например, Иван Вернет говорил: его духовная музыка мне нравится, а вот то, что он писал стихами или прозой, я не воспринимаю: «не перенося загадочного стиля и запутанных мыслей господ мистиков, я не люблю блуждать мрачными лабиринтами метафизики, поскольку издавна привык к ясному и прекрасному стилю Сен-Пьера и к простым понятным размышлениям Локка и Кондильяка».

Тем временем стиль Сковороды-писателя – это сложная гармония, то самое непостижимое «единство вещей противоречивых» ("rerum concordia discors"), о котором писал когда-то его любимый Гораций. Он по-барочному щедро направо и налево рассыпает бесчисленные метафоры и символы, цитаты из Библии, греческих и римских классиков… Он легко, словно дитя, играет философскими и богословскими универсалиями, претворяя их в многозначительные метафоры… Он наполняет свои произведения яркими вкраплениями-примерами. Упомянем хотя бы чудесную басенку о котах из диалога «Алфавит мира»:

Кот из пчельника по давнему знакомству пришел в деревню к своему товарищу и принят великолепно. Удивлялся во время ужина изобилию.

– Бог мне дал должность, – сказал хозяин, – она приносит на дом мой в сутки по двадцать туш самых добрых мышей. Смею сказать, что я в деревне великим Катоном.

– Для того-то я пришел повидаться с вами, – говорил гость, – и осведомиться о счастии вашем, притом и ловлею позабавиться. Слышно, что у вас хорошие появились крысы.

После ужина легли спать. Хозяин во сне стал кричать и разбудил гостя.

– Конечно, вам страшное нечто во сне явилось?

– Ох, братец! Казалось, будто я утоп в самой бездне.

– А я ловлею веселился. Казалось, будто поймал самую чистую сибирскую крысу.

Гость опять уснул, выспался и проснулся. Услышал вздыхающего хозяина.

– Господин Катон! Ужель вы выспались?

– Нет! Я после сонного страшилища не спал.

– Ба! А для чего?

– Такая моя натура, что, раз проснувшись, уснуть больше не могу.

– Что за причина?

– Тут есть тайна… Ах, друг мой! Не знаешь, что я обязался быть рыболовом для всех котов в сем селении. Ужасно меня беспокоит, когда вспомню лодку, сеть, воду…

– Зачем же ты взялся за рыболовство?

– Как же, братец? Без пропитания в свете не проживешь. Сверх того и сам я к рыбе большой охотник.

Гость, пошатав головою, сказал:

– О государь! Не знаю, в каком смысле понимаешь имя сие Бог. Но если бы ты придержался твоей природы, которую безвинно обвиняешь, был бы гораздо одною в сутки тушею довольнее. Прощай с твоим счастием! Моя нищета лучше.

И возвратился в свой лесок.

Отсюда и родилась притча сия: Catus amat pisces, simul odit flumen aquarum – кот охотник к рыбе, да воды боится».

А кроме того, в произведениях Сковороды слово очень часто не живет само по себе. Оно неразрывно связано с музыкой или живописью. Например, в том же «Алфавите мира» философ собственноручно перерисовал целый ряд гравюр с уже упоминавшейся книги «Избранные эмблемы и символы»: 203-ю («Бобр, самого себя грызущий»), 332-ю («Раненый олень ест известное растение для своего уврачевания»), 351-ю («Жемчужина в раковине»), 422-ю («Слон, смотрящий на солнце»), 493-ю («Актеон, от своих псов растерзанный»), 748-ю («Фаэтон») и другие…

Тем временем странствия продолжались. С берегов Тихой Сосны Сковорода отправился в Бабаи, оттуда дальше и дальше… Харьков, Валки, Великий Бурлук, Гусинка, Изюм, Купянск, Липцы, Моначиновка, Ахтырка, Таганрог… Путешествие в Таганрог – философ ходил туда в гости к Григорию Ковалинскому – продолжалось около года… По большей части Сковорода останавливался в имениях слободско-украинской шляхты: Донец-Захаржевских, Земборских, Каразиных, Квиток, Ковалевских, Мечниковых, Розальйон-Сошальских, Тевяшовых, – или в кельях Куряжского, Святогорского, Сеннянского, Сумского и других монастырей.

За время своих путешествий Сковорода написал еще много разных по жанру произведений: «Силен Алкивиада», «Жена Лотова», «Беседа, нареченная двое…», «Брань архистратига Михаила со Сатаною», «Пря беса со Варсавою», «Потоп змиин», «Благодарный Еродий», «Убогий Жаворонок». Например, два последние произведения – это притчи, в которых Сковорода словно бы попытался соединить басню и философский диалог. Так, в притче «Благодарный Еродий» разговор о воспитании ведут двое персонажей: обезьяна по имени Пишек и молодой аист Еродий (оба этих персонажа взяты из эмблематики, где они символизировали плохое и хорошее воспитание). Обезьяна, которая вместе со своими детьми жила в горах Африки на густом и высоком дереве, заприметила однажды Еродия, пролетавшего мимо по своим делам, пригласила его поговорить и стала при этом хвалить новомодное воспитание: танцы, музыку, манеры, знание иностранных языков, научить которым за немалые деньги могут «ученые попугаи»… А вот Еродий отстаивает воспитание природное. «Если кто чего хочет научиться, к сему подобает родиться… – говорит он. – Если же кто дерзает без Бога научить или научиться, да памятует пословицу: "Волка в плуг, а он в луг".

Тем временем «Брань архистратига Михаила со Сатаною» и «Пря беса со Варсавою» – это диалоги-солилоквии, то есть беседы с самим собой. Первый из них существенно отличается от остальных диалогов философа тем, что является настоящим видением (об этом в конце произведения говорит сам автор), а еще – своим очень ярким мистериальным декором, на фоне которого разворачивается спор персонажей о том, является ли добро легким. Сковорода часто обращается здесь к литературной – прежде всего драматургической – традиции, цитируя трагедию Еврипида «Беллерофонт», трагикомедию Варлаама Лащевского «Гонимая Церковь», «Эпиникион» Феофана Прокоповича, старинную книжную украинскую песню «Зима прейде, солнце ясно…». Александру Хашдеу считал, что «Брань архистратига Михаила со Сатаною» сравнима с драмами Эсхила, Софокла, Еврипида, Кальдерона, Гете, Байрона. Эта пышная барочная мистерия-видение предстает в общем-то не чем иным, как отображением внутренней борьбы, происходившей в душе философа. То же самое можно сказать и о диалоге «Пря беса со Варсавою». В нем в первый и последний раз одним-единственным героем произведения Сковорода выводит самого себя. Свою собственную духовную борьбу он пытается изобразить с помощью образного ряда евангельской истории об искушении Христа дьяволом в пустыни. Персонажи диалога – Варсава и Даймон – это внутренние голоса самого Сковороды. Они воплощают полярные взгляды на природу добра: тот, которого Сковорода придерживался в «Харьковских баснях», когда его сердце почитало Бога еще «по-рабски» («Чем лучшее добро, тем большим трудом окопалось, как рвом»), и тот, который философ отстаивал уже в старости (добро – легкое).

Кроме того, Сковорода довольно много занимался переводами. Следует сказать, что он четко различает translatio, то есть дословный перевод, и interpretatio, то есть пересказ, при этом предпочтение отдает последнему. «Переводчик, – писал Сковорода, комментируя собственный перевод элегии фламандского новолатинского поэта XVII столетия Сидеруна ван Госе, – ставит слово вместо слова, как зуб вместо зуба, а истолкователь, как нежная кормилица, кладет в рот своему кормильцу разжеванный хлеб и сок мудрости». В любом случае, философ отнюдь не всегда стремился адекватно отобразить все особенности оригинального текста. Руководствуясь этими принципами, он перевел оды Горация «К Лицинию Мурене» и «К Помпею Гросфу», отрывок из первой книги Овидия «Фасты» («Похвала астрономии»), трактат Цицерона «О старости», пять трактатов Плутарха (сохранился только один – «О спокойствии души») и т. д.

В конце концов, большинство людей знало не столько произведения Сковороды, сколько его жизнь. «И добрая, и худая слава распространилась о нем… – писал Михаил Ковалинский. – Многие хулили его, некоторые хвалили, все хотели видеть его, может быть, за одну странность и необыкновенный образ жизни его…»

Вот один лишь пример. Харьков. Опрятный дом возле Лопанского моста. Принадлежит он Петру Пискуновскому – известному аптекарю, изготовляющему лекарства едва ли не для всей Слобожанщины. В просторной гостиной собралось благородное общество. К Сковороде подходит воспитанный на французский манер господин – убежденный атеист, которого все считают остряком «высшего разряда». «Как жаль, – иронично говорит он философу, – что ты, человек столь хорошо образованный, живешь без смысла, без цели и без какой-либо пользы для отчизны» – «Ваша правда, – отвечает на это Сковорода, – я до сих пор не принес никакой пользы, но смею сказать, и вреда тоже. А вот вы, господин, одним своим безбожием уже натворили немало бед. Человек без веры – это как ядовитое насекомое в природе. Сурок, живя в одиночестве под землей, иногда смотрит со своего холма на прекрасную природу и свистит от радости, и при этом никому не мешает. Наша совесть даже тогда бывает спокойной, когда мы никому не вредим, если уж судьба отвела нам такое место, где мы не в силах принести большой пользы». «Остроумный» господин молча проглотил эту горькую «пилюлю», хотя она, говорят, и не пошла ему на пользу.

Жизнь Сковороды обрастала легендами. И в них он предстает то как обычный чудак, то как гордый философ, но в любом случае – как человек не от мира сего, человек, проникнутый временами сладкой, а временами невыносимой легкостью бытия.

Говорят, например, что однажды возвращался по торной дороге в карете из Воронежа в свое имение Степан Тевяшов. Вдруг он увидел Сковороду, идущего к нему же в гости. Тевяшов очень обрадовался, остановил экипаж и пригласил философа в карету, чтобы продолжить путь вместе. «Так будет, по крайней мере, быстрее», – усмехаясь сказал он. Но Сковорода не захотел. «Нет, мой дорогой, – точно так же с усмешкой ответил философ, – мне не стоит привыкать к каретам. Это не мое. А вы себе езжайте, может, я еще и догоню вас… где-нибудь вон там, на холме». Помещик так и сделал. А в это время набежали грозовые тучи, разразился сильный летний ливень и экипаж застрял точно на том холме, на который показывал Сковорода. Каково же было удивление Тевяшова, когда совсем скоро Сковорода действительно догнал его, причем одежда на нем была совершенно сухой. «Как это тебе, друг мой, удалось спрятаться от дождя?» – спросил господин полковник. «Да все просто. Снял с себя одежду, положил в котомку, а когда ливень закончился, надел снова».

Может, это забавное приключение и вправду имело место, может быть, и нет – хотя бы потому, что Сковорода не любил ходить по большим дорогам, а предпочитал тропинки. Но легенда осталась…

Рассказывали даже о том, как императрица Екатерина II, узнав о глубоком уме Сковороды и его праведной жизни, просила князя Григория Потемкина, того самого, чьей канцелярией управлял Михаил Ковалинский, разыскать философа и пригласить его переселиться в столицу, на берега Невы. Гонец князя разыскал Сковороду, когда тот сидел на обочине дороги с флейтой в руках, а возле него паслась овца хозяина, у которого он в то время жил. И якобы, выслушав гонца, философ ответил:

А мне сопилка и овца

Дороже царского венца!

Эту историю в свое время поведал прекрасный знаток Слободского края и талантливый писатель Григорий Данилевский, ссылаясь при этом на Федора Глинку. А простые люди рассказывали, что где-то под Лысой Горой в Харькове или возле Пан-Ивановки императрица собственной персоной встречалась и беседовала со Сковородой.

Императрица и правда посетила Харьков в 1787 году, где ее ждали и грандиозный пушечный салют, и специально возведенная триумфальная арка, и чудесная музыка, и целый ворох стихов, которыми с «благоговением и искреннейшим усердием» встречал ее ученый люд Харьковского коллегиума… Только вряд ли там был Сковорода. Что могло связывать этого странника и всесильную императрицу? Разве то, что у них был общий учитель Симон Тодорский, который учил Сковороду иностранным языкам, а принцессу Софию Фредерику Августу – будущую императрицу Екатерину – православному «Символу веры»? Что певчий придворной капеллы Сковорода видел Екатерину, скажем, летом 1744 года, во время на удивление пышной церемонии ее обручения с Петром Федоровичем? Что его воспитанник Михаил Ковалинский писал в честь императрицы оды? Вряд ли…

В беспрестанных странствиях проходили годы. А с течением времени путешествовать становилось все труднее и труднее. За плечами философа уже стояла старость, а с нею болезни и немощь. Конечно, друзья не раз хотели дать Сковороде какое-нибудь тихое пристанище. Сколько раз приглашал к себе своего любимого учителя один только Михаил Ковалинский! Так, осенью 1785 года он писал Сковороде: «Я имею загородный дом от Петербурга на восьмой версте, по Петергофской дороге, над морем, с рощею, с садом, с оранжереями, – где и живу всю весну, лето и часть осени, ездя в неделю раза два в город к должности, по утрам; а к деревенскому своему обеду всегда возвращаюсь домой… Вы скажете, что это похоже нечто на Тускуланум любимого Вашего Туллия, где старичок оной, любомудрствуя, провождал время в отдохновении от мятежей и блистательностей Рима. Да и мой дом, – продолжает Ковалинский, – с радостью открыл бы двери мудрому старику, который так похож на Цицерона, – тебе, друг мой. Если бы ты приехал к нам, то увидел бы и меня, и сына моего, который уже любит Вас и которого ты полюбишь верно. Жена моя, как Ревекка, разделит все мое удовольствие собеседований с тобою. Дом мой обрадуется зрением того человека, о котором часто слышали». Нет. Сковорода не захотел ехать в «северную Пальмиру». Единственное, на что он соглашался, – жить рядом с Ковалинским, если бы тот приобрел имение где-нибудь на Слобожанщине. Может быть, старый философ даже мечтал об этом. Да и Ковалинский пробовал поступить именно так. Осенью 1784 года он писал Сковороде: «Мне крайне хочется купить в украинских сторонах место… Ежели бы сие удалось, то, удалясь от всего, уединился бы и просил бы Вас разделить остаток жизни вместе». А уже весной 1794 года, всего за несколько месяцев до смерти философа, хозяин Пан-Ивановки Андрей Ковалевский писал любимцу Сковороды: «Вы нам часто во сне видитесь, и мы всякой почти день с Григорием Саввичем об Вас беседуем и желаем, чтоб Вы в наших местах купили деревню и для его старости уготовали приют». Но не суждено было… Ковалинский, отведав всего в этом мире: славы, власти, богатства, покровительства влиятельнейших людей, – остался в то время один-одинешенек, «без семейства, без друзей, без знакомых, в болезни, в печалях, в беспокойствах, без всякаго участия, совета, помощи, соболезнования». Он покинул роскошную столицу империи и жил в одиночестве в своем имении Хотетово, что в 25 верстах к югу от Орла. Но Бог, – писал он позже, – все же смилостивился надо мной и послал мне моего старого мудрого учителя. Сковорода, которому в то время уже перевалило за семьдесят, несмотря на старческие болезни, на далекую дорогу, на непогоду и еще на «всегдашнее отвращение к краю сему», отправился к своему самому дорогому другу, чтобы дать отраду его сердцу. Перед этим они не виделись почти два десятка лет. Это было последнее путешествие великого философа…

Долгие разговоры о смысле жизни, о том, что она похожа на сон, а то и видения опоенного опием человека, что самое страшное наказание за зло – делать зло… чтение сочинений, привезенных Сковородой… встречи с теми, кто посетил имение Ковалинского, чтобы познакомиться с философом… Так незаметно прошло около трех недель. Но непогода, непрерывные тоскливые дожди давали о себе знать – старик Сковорода кашлял все чаще, силы его таяли на глазах… И наконец, философ попросил своего друга «отпустить его в любимую им Украину, где он жил до того и желал умереть». Ковалинский уговаривал старика остаться у него хотя бы на зиму, если уж не хочет навсегда, но тот стоял на своем. Так или иначе, в конце августа старый философ отправился назад на Украину. В последний раз обняв Ковалинского, он сказал: «Может быть, больше я уже не увижу тебя! Прости! Помни всегда во всех приключениях твоих в жизни то, что мы часто говорили: свет и тьма… добро и зло, вечность и время».

Прибыв в Курск, Сковорода из-за сильных дождей был вынужден на какое-то время остановиться в тамошнем Знаменском монастыре, где его радушно принял архимандрит Амвросий Гиновский. Но как только распогодилось и на небе засияло солнышко, философ тотчас же отправился дальше – туда, откуда он и ездил к Ковалинскому, – в слободу Пан-Ивановку. Закончить свой жизненный путь он хотел именно там. В Пан-Ивановке Сковорода прожил еще около месяца. «Дух бодр, но тело немощно», – усмехаясь говорил он Андрею Ковалевскому, когда тот спрашивал его о здоровье. Ковалевский, понимая, что силы философа на исходе, предложил ему исполнить обряд приготовления к смерти. И хотя Сковорода не видел особого смысла во внешних проявлениях благочестия, он, чтобы никого не искушать, сделал все как положено. Смерть настигла его на рассвете 9 ноября (29 октября по старому стилю) 1794 года.

Народная легенда гласит, что накануне к Андрею Ковалевскому прибыло немало гостей, которые за обедом с удовольствием слушали Сковороду – старый философ был на удивление разговорчив, весел и дружелюбен. А после обеда он пошел в сад и долго не возвращался. Когда же ближе к вечеру хозяин дома решил позвать философа, то вдруг увидел, что тот под развесистой липой копает себе могилу. На вопрос, что это он задумал, Сковорода ответил: «Время, друг мой, заканчивать странствия. Пусть здесь и будет мое последнее пристанище». После этого он пошел в свою комнату, переоделся в свежее, умылся, помолился Богу и лег спать, чтобы больше уже никогда не проснуться…

На своей могиле Сковорода завещал написать загадочные и волнующие слова: «Мир ловил меня, но не поймал».

Примечания

1

Перевод Леонида Ушкалова.

2

Проходите, проезжайте! (Нем.).

3

Перевод Леонида Ушкалова.

4

Перевод Леонида Ушкалова.

5

Перевод Леонида Ушкалова.

6

Сковорода проявляет большой интерес к таинственным образам и знакам – иероглифам, эмблемам, символам, таинствам, видя в них один из путей проникновения в невидимую сущность явлений.

Content

Леонид Ушкалов
Григорий Сковорода

Примечания