Убойная линия

Крутые меры

Илья Бушмин

Фотограф pixabay.com

Иллюстратор pixabay.com

Корректор Юлия Ким

© Илья Бушмин, 2017

© pixabay.com, фотографии, 2017

© pixabay.com, иллюстрации, 2017

ISBN 978-5-4485-0241-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Пролог

…И вот зашел я в двери пивной. Сама пивная представляла из себя унылое, но привычное зрелище. Типичная дыра с пластиковыми столиками, с маленьким телевизором на стене, обшарпанной барной стойкой и не менее обшарпанной продавщицей – назвать ее барменом язык не поворачивается, так что пусть уж будет продавщицей. Несколько столиков были заняты, за ними типичный местный контингент. Маргиналы, алкаши, наверняка пара наркоманов, и прочее отребье.

Короче, то еще местечко. И вот вся эта публика повернула головы и уставилась на меня. Половина из них уже сообразили, что что-то происходит. Вторая половина скоро тоже сообразит. Не повернулся и не поднял глаз на меня только один человек. Сурик. Но как раз он-то мне и был нужен.

Я шагнул к его столику, ловя на себе взгляды. Некоторые из местных уже сообразили, кто я – все-таки опыт улиц дает о себе знать, и бывалые срисовывают тебя не хуже этих ваших ясновидящих, с первого взгляда – поэтому торопливо отвели глаза и сделали вид, что заняты своими делами. Чтобы не привлекать моего внимания.

Сурику было под 50. Суровое морщинистое и обветренное лицо. Седоватые короткостриженые бобриком волосы. Его столик был метрах в 10 от входа, но честное слово – мне показалось, что я шел к нему целую вечность. Сурик таращился в никуда и даже бровью не повел, когда я наконец поравнялся с ним.

На столе – тарелка с недоеденным убогим и каким-то иссохшим, как лицо старухи, бутербродом. Чекушка водки. Грязная пустая рюмка. Пустая смятая сигаретная пачка. И пепельница, наполовину полная мятых вонючих бычков.

А ведь я мог бы сказать – пепельница наполовину пустая. Мог, но не стал. Я, черт возьми, стараюсь быть оптимистом по жизни. И вам в этом скоро предстоит убедиться.

Сурик продолжает игнорировать меня. Может, реально не замечает гостя, погруженный в свои невеселые думы. Может, прикидывается. А может, и это самый реальный вариант, он уже нажрался и не может адекватно реагировать на происходящее.

Я кашлянул и кивнул на свободный стул напротив Сурика.

– Присесть можно?

Наконец он удостоил меня своим вниманием. Поднял глаза. Взгляд хмурый, но без агрессии. Скорее, даже какой-то грустный взгляд. Хороший признак. Помедлив, Сурик равнодушно пожал плечами. Я медленно уселся напротив, скосив глаза в сторону – там как раз кто-то из притихших алкашей, догадавшись, что дело идет к чему-то нехорошему, не выдержал и предпочел свалить. Более опытные сидели, понимая, что снаружи ничем не лучше – там их ждут.

И вот сидели мы с Суриком друг напротив друга и молчали. Чтобы начать двигаться в нужном направлении, я прибегнул к старому доброму способу. Куреву. Достал пачку, выудил из нее одну сигарету. Медленно положил пачку на центр столика. Все это только одной рукой – левой. Правая – она все время была в кармане куртки.

– Знаешь…

Я чуть не вздрогнул, потому что нервы – они у меня были на пределе. Голос Сурика был полон смертельной печали. Подавленный, тихий и хриплый.

– Знаешь… Если где-то и бывает любовь такая, как в стихах… Ну настоящая… То это у тех, кто сидит у хозяина. Когда человечек на зоне, то нет у него ни выгоды какой-то, ни грязи, ни этой, как ее… похабщины. Когда ты мотаешь срок, а тебя ждет женщина, ты любишь ее по-настоящему. Чисто. Светло, твою мать.

И что мне прикажете на это отвечать? Правильно – ничего. Я кивнул для солидности и чуть пододвинул курево к Сурику. Тот потянулся к пачке, закурил. Начало положено, в общем.

– Я на зоне двадцатник же провел, – Сурик с усмешкой посмотрел на меня, – Да ты уже и сам в курсах, небось, а?

Снова сдержанный кивок.

– Слышал.

Сурик вздохнул.

– С Валькой… С Валькой я во время последней отсидки познакомился. И прикинь, как? По переписке.

Он потянулся к рюмке, но обнаружил, что она пуста. В чекушке плескалось что-то на дне. Сурик допивает водку из горла, даже не поморщившись. Выпил он, судя по всему, уже очень и очень прилично, но по нему не скажешь. Голос ровный, язык не заплетается, глаза не в кучу. Я понимал, почему – всему виной адреналин. Стресс «сожрал» все выпитые градусы.

– Писал ей письма всякие с зоны. Как чувствовал, так и писал. А у нее аж крышу сорвало. Говорит, никогда у нее не было такого светлого и чистого чувства. Вот прям так и сказала, ты прикинь.

Он не требовал ответа, но я кивнул:

– Ништяк.

– Она ко мне на свиданки приезжала. За минутками этих, как ее – ласки и любви.

И вот Сурик замолчал, уйдя с головой в воспоминания. Мне это было совсем не кстати. Пришлось подталкивать его:

– А потом?

– Что? – И все-таки, решил я по этому его вопросу, Сурик был крепко пьян. – А, ну да… А потом ничего. Потом я откинулся. На воле оказался, значит. Воля… – он мрачно оскалился. – Денег нет. Работы нет. Ни хрена нет. Зато привычки есть. Да и все, что вокруг творится… Я ведь после кучи лет у хозяина и не понимаю ничего в этой жизни уже. Ну, и недостатки все мои тут, конечно, и поперли.

– Валька? – догадался я.

– Угу. Короче, не пошло у нас что-то. Так вот целый год промаялись. А, ну его нахер.

Сурик отмахнулся и уставился в никуда, давая понять, что продолжать он не намерен. Ну, нет, Сурик, так не пойдет. Говори со мной. И я решился:

– Из-за чего ты ее?

Сурик зло цокнул языком и повертел головой.

– Бабки от меня прятать стала. Я спросил, че за дела. А она мне… Крысой меня назвала. Меня, прикинь? – снова покачал головой, поражаясь, как Валька могла так необдуманно поступить. – А за такое… Такое не прощают. Сам понимаешь.

Последние его слова прозвучали неуверенно. Сурик снова посмотрел мне в глаза и, словно оправдываясь, сообщил:

– Я ее любил. Веришь?

– Верю, Сурик. Верю, – я не врал, я действительно верил ему. После стольких-то лет на этой работе. Это была не первая социальная драма, которая разворачивалась у меня на глазах. И, что хуже всего, далеко не последняя. Я дал Сурику спокойно докурить, после чего кивнул на дверь: – Ну что? Пошли?

Сурик и сам все понимал. Затушив сигарету, он спросил только одно:

– Без наручников можно?

Ты по-человечески – и я по-человечески. Такое вот у меня правило.

– Пока да. А когда в воронок погрузят… Ну ты и сам понимаешь, дальше как положено.

Сурик посопел, соглашаясь. Левой рукой – правая все еще была в кармане, ни на секунду не расслабляясь – я забрал свои сигареты со стола. А потом встал и отступил на шаг в сторону, пропуская его вперед. Сурик поплелся к двери.

Когда от его толчка дверь распахнулась, даже я был ослеплен светом фар и вспышками красных и синих проблесковых маячков. Два экипажа ППС, машина оперов из местного отделения и наша служебная тачка. Мельник, местные опера, четверо патрульных с автоматами. Все они были вооружены, и все их стволы были направлены на нас с Суриком.

Я поднял руку, сигнализируя, что все нормально. Двое ППСников и местный опер проворной змейкой метнулись к Сурику. Тот сам протянул им руки, надеясь, что с ним не поступят жестко. Напрасно. Сурика повалили мордой в землю, заломили руки, щелкнули наручниками. Грубые быстрые руки пошарили по карманам, после чего вздернули Сурика вверх и поволокли к «воронку».

Только тут я выдохнул.

Один из местных оперов подбежал ко мне. Его физиономия была перекошена от злости.

– Капитан! Я конечно не знаю, как у вас в убойном принято, но твою мать! – опер замахал в сторону Сурика, – Он всего два часа назад порешил ее! Нанес ей двенадцать, мать его за ногу, ножевых ранений! Это опасный рецидивист, и…!

– Да все уже, – отмахнулся я скорее для самого себя, чем для опера с земли, – Все под контролем, расслабься. Мы его взяли.

Я скользнул взглядом по полицейским машинам, и вдруг в голове что-то щелкнуло. Знакомое лицо? Я снова, теперь медленнее, осмотрел экипажи ППС. Так и есть. Позади них собралась небольшая, человек 15, толпа зевак. А среди них – Паяльник собственной персоной. Мы встретились глазами, и в ту же секунду Паяльник отворачивается и поспешно исчезает в темноте.

– Ты как?

Мельник. Я кивнул ему – мол, все хорошо – и наконец вытащил правую руку из кармана. От напряжения пальцы почти окоченели, а ладонь взмокла. У меня в руке был табельный ствол. Понимая, что все позади и что, слава богу, все-таки обошлось без стрельбы, я поставил пистолет на предохранитель. Расстегнул куртку – под ней был кевларовый бронежилет, который я забрал у одного из патрульных перед тем, как входить в пивную, где, по оперативной информации, полученной по горячим следам, засел особо опасный убийца-рецидивист по кличке Сурик – и спрятал ствол в кобуру.

Часть 1

1

Блеклые казенные стены. Привинченный к полу тяжеленный стол. Два обшарпанных и повидавших все на своем веку, но все еще крепких металлических стула. Окно с решетками. За окном темнота.

– Двадцать лет… Двадцать лет на зонах, начальник. Ты знаешь, что это вообще такое?

Это был Сурик. Хоть ночь уже удалась и мокруху мы раскрыли по горячим следам, но ее надо еще и закрепить. То есть, в данном случае, получить от подозреваемого признательные показания. Чем я сейчас и занимался. Я сидел напротив Сурика с кружкой крепчайшего – две ложки с горкой – кофе, просматривал его чистосердечное и, пытаясь собрать глаза в кучу, боролся с усталостью и накатывающей сонливостью.

– Я когда начинал свои университеты, все по понятиям еще было, – продолжал философствовать Сурик, – На зонах все только на авторитетных ворах и держалось. Я на них равнялся. И имя себе заработал. Меня ж лет десять назад даже смотрящим по зоне делать хотели. Веришь?

– Да ладно, – отозвался я. – А чего ж не сделали тогда?

– А я отказался.

– В натуре? Почему?

– А зачем оно мне? Все, что на зоне можно иметь, я и так имел. Курево там, ханка, чифирок… А головняки чужие решать, нахер оно мне не упало, – я понимающе усмехнулся, и Сурик продолжил набивать себе цену: – А правильно себя поставил потому что. С самого начала правильно себя поставил перед братвой, вот авторитет и был. А сейчас… – Сурик презрительно зыркает на зарешеченное окно, – Никто никого не ценит. Лишь бы бабки были. Конец зоне настал.

Спать. Хочу спать. Я протер глаза и снова закурил. Чтобы хоть как-то развеяться, встал и принялся мерить комнату шагами.

– Слушай, начальник. Ты вроде мент правильный.

Вот уж спасибо, заслужил. Не зря, что ли, битых три часа тебя обхаживаю?

– Можно тебя попросить… – Сурик помялся. – Ну, в СИЗО мне передачку какую-нибудь…? Ну, ты понимаешь, а? У меня ж и нет никого. Кто меня подогреет-то там? Некому.

Вот, казалось бы, что я могу сказать? «Не надо было бабу свою убивать»? А вот черта с два. Это неправильный подход. А у меня был правильный.

– А от чистухи-то потом не откажешься?

Сурик бросил на меня оскорбленный взгляд, всем своим видом показывая, что он поражен, как я мог так про него подумать. Про него, про такого правильного зека старой формации. Вот, кстати, к чему были эти его излияния.

– Посмотрим, – сказал я, снова присаживаясь напротив Сурика. – Постараюсь тебя подогреть. Но…

Да, мне тоже было нужно одолжение. Но Сурик не зря отмотал на зонах 20 лет – эта игра была ему знакома не меньше, чем мне. Потому что он сразу же заявил:

– Да ты мне ничего не должен, начальник, я знаю. Давай баш на баш. Ты мне, я тебе.

– Хм.

– Вот ты, начальник… Ты же по мокрухам работаешь? Правильно? Типа убойный отдел и все такое?

– Угадал. И что?

Сурик стрельнул глазами на пачку сигарет. Я согласно кивнул. Сурик закурил, пустил дым в потолок.

– Васёк один есть. Генка Фролов его звать. Живет он где-то на Юных Ленинцев. Так вот, этого Генку… Его под какое-то мокрое дело подписывают. Ты на него надави, он тебе сразу все расскажет.

Я сделал пометку в блокноте. И не удержался, невольно хмыкнул.

– Сурик, только это… Ты мне тут уже час расписываешь, какой ты правильный вор. Ну а как же понятия и все такое, а?

Сурик фыркнул.

– Помимо понятий, начальник, есть еще и человеческий фактор. Вот Генку взять. Сдавать пацана плохо? Плохо, базара нет. Да вот только Генка Фролов – он хоть и хорохорится по жизни, а сам лоховатый васёк. Ну, подпишется он на ту мокруху, допустим. Ну, повяжут его. Дадут пятнашку строгача. И что? А ни хера ничего. Он столько лет на зоне не протянет, у него кишка тонка. Так что я ему одолжение сделаю. Потом еще и спасибо мне скажет.

С этого самого разговора с Суриком и началась вся эта история.

2

Почти десять вечера. Мельник восседает за своим столом – грузный, усталый, всем своим видом вопрошающий «Когда все это закончится?» – и говорит по телефону.

– Да. Хорошо. Да базара нет. Раскрыли совместными усилиями. По сводке так и прошло, кажется. Если что, я с утра на оперативке так и скажу шефу: «Мы без оперов с земли не сработали бы». Ага. Давай.

Это было непохоже на Мельника. Я дождался, когда он положит трубку. Мы с Мельником переглянулись, и тот басовито хмыкнул:

– Ага, щас прям. В сводке их отмечай. Может, вам вообще раскрытие подарить? Может, зарплату свою вам перечислять? Упыри, мля, – он потянулся, громко хрустнули кости. – А, Макс, кстати. Местные там соседу нашли. Подружку этой убитой, как ее там, Варьки.

– Вальки. Ее Валька звали.

– Да пофиг. Короче, вечером она только с нашей убиенной болтала. И та жаловалась, что Сурик у нее бабло взял на выпивку. Догадайся, сколько? Из-за какой суммы он ее порезал? Угадай, ну?

Мельник еще не был в курсе, что у меня на руках чистуха, подписанная Суриком собственноручно.

– Сто рублей, – отозвался я. – Как раз на чекушку водки в той дыре, где мы его взяли.

Мельник покачал головой.

– На бабе двенадцать ножевых. Из-за ста рублей. Из-за гребанных ста рублей.

– Из принципа он, Дим. Не из-за денег.

– Чего он тебе там наплел? – Мельник подозрительно уставился на меня, но, не получив ответа, тут же обо всем забыл. – Зато палку срубили. Мокруха, да еще по горячим следам. Шеф такое любит. Теперь недели две можно вообще не напрягаться.

Мельник во всем находил хорошую сторону. Я тоже пытался, честно. Но не всегда выходило. Раскрытие – это, конечно, хорошо, но… Знаете, когда тебе 20 лет, когда ты после армии решаешь пойти в правоохранительные органы, чтобы искать преступников, раскрывать убийства и все такое прочее – тогда ты даже не подозреваешь, что 90% того, с чем ты будешь иметь дело – это бытовуха. Пьяные поножовщины. Семейные скандалы, закончившиеся ударом ножом, черепно-мозговой травмой, броском из окна и так далее. Я не вру, около 90%. Есть у нас, конечно, и настоящие преступления, а не только «жена пилила мужа, схватила скалку и проломила ему голову» или «муж пил, жена была недовольна, мужу это надоело и он перерезал ей горло». И когда ты сталкиваешься с чем-то серьезным, вроде заказного убийства, то понимаешь – вот оно. Ты вспоминаешь, ради чего вообще когда-то пошел на эту работу. Тебе – интересно! Ты вспоминаешь, что мы же тут вроде как сыщики, а не только эдакие санитары-уборщики, обреченные на бесконечную, безостановочную, пугающую в своей масштабности картину резни нашими дорогими согражданами ближнего своего. Но ситуация здесь в том, что действительно интересные, крутые дела нам доставались нечасто. Мы с Мельником – только одна из групп в убойном отделе. Мы не ходим у Варецкого в любимчиках, поэтому все «вкусные» дела забирают себе более приближенные к «телу» команды, либо же другие отделы. Например, отдел по особо важным, который подчиняется непосредственно начальнику городского УВД.

В общем, не верьте сериалам. Убойный отдел – это вам не романтика, секреты, роковые женщины, сложные расследования и погони наперевес с пистолетом. Убойный отдел – это когда ты в 24.00 торчишь в управлении, выслушивая сначала протрезвевшего уголовника, пустившего кишки своей матрене.

Потом мы наконец отправились по домам. Я – как всегда – был на машине, поэтому – тоже как всегда – предложил Мельнику его подбросить.

– Меня к Светке.

– А не поздно?

– Обещал ей Пашку проведать.

– Ему восемнадцать? – вспомнил я. – Взрослый уже. А ты с ним, выходит, все нянчишься?

Мельник протяжно вздохнул.

– Макс, ну так сын все-таки. Я не стану заезжать к нему, он ко мне тоже не будет. Для него же «отец» пустое слово. И что тогда? Чем все кончится? Тем, что он меня на улице не узнает, если увидит? – Мельник отмахнулся. – Я должен делать какие-то усилия. В надежде что когда-нибудь он мне, ну, не знаю, старость скрасит. Телевизор купит. Продукты там, когда я совсем старый буду. Или стакан воды хотя бы поднесет перед смертью, понимаешь?

– Пить, говорят, тогда на самом деле не особо-то и хочется.

Мельник был разведен. Как и многие из наших. Ненормированный рабочий день, постоянные сверхурочные, вечные суточные дежурства, а еще стрессы, алкоголь и прочее, прочее, прочее. За годы работы в ментуре я навидался и наслушался много жизненных драм, когда семьи разрушаются из-за проклятой работы…

…Но у меня – тфу-тьфу, чтоб не сглазить – все было совершенно иначе.

Таня вышла, когда я сидел на тумбочке прихожей и тихонько стаскивал с себя ботинки.

– С ума сойти, – она улыбалась. – Я думала, только под утро нарисуешься.

– Клиент попался сговорчивый.

– Я тебя умоляю, только без подробностей! Мне того случая хватило, когда Дашка в школе про жмура рассказывала.

– Хватит уже! – прорезался из детской голос. Топот, и в прихожей возникает это 11-летнее чудо. Длинные всклокоченные волосы и странная угловатая фигура еще не подростка, но уже и не ребенка вовсе. – Один раз было, а вы все ржёте!

– Это еще что за «ржёте»?

– Пап, привет. А я сегодня то стихотворение рассказала лучше всех. Некоторые вообще не выучили. А меня похвалили.

– Класс, – заверил я. – Пятерку хоть поставили?

– Ну я вообще не спрашивала. Но похвалили.

Прям как у нас. Устная благодарность от руководства пусть будет вам наградой. Под эти оптимистичные мысли я отправился на кухню разогревать остывший, но все-таки ужин. Когда я ковырялся в тарелке, из детской донеслось нервное:

– Это что такое? Ах ты засранка!

Вот знаете, бывает, придешь домой намного раньше, чем планировал. И, казалось бы, можно провести чуть больше времени с семьей и все такое. Но тут же выясняется, что в то время, пока ты обычно отсутствуешь, семья приспособилась замечательно жить без тебя.

Напихав в рот еды с запасом, я переместился по квартире. Дашка всхлипывала, с глазами на мокром месте разбирая постель, а сердитая Таня лихорадочно – знаете, почти что со свистом – листала школьную тетрадь дочери.

– Время ночь уже! – голос Тани, которая заметила меня, и это стало командой к началу тирады, звенел, – Ей в школу в шесть сорок вставать, в шесть сорок! Весь вечер спрашивала: «Даш, ты уроки сделала?» – «Конечно, сделала!». И что ты думаешь? Ничего она не сделала! – страницы снова засвистели. – Где? Пусто! Ничего!

– Я не обманывала, я просто забыла!

Так. Раз уж вернулся пораньше, пора и в воспитании участие принять. Раз уж случай сам представился. И пусть потом никто не говорит, что дочь растет без отца.

– Дашка, что за дела, – я был строг, – Что значит «забыла»? У тебя что, так много обязанностей? Как можно взять и забыть? А дневник тебе для чего?

– Все, Максим, хватит уже.

Я вытаращился на Таню, не веря. Но это была она. Вот тебе и поддержал жену в воспитании.

– В смысле – хватит? Вы оретесь, я прибежал, встал на твою сторону… В прошлый раз я Дашу защищал, мы с тобой потом два дня не разговаривали. Ты разозлилась, что мы не единым фронтом выступали. Ну вот, сейчас было единым фронтом. Но тут же ты меня берешь и затыкаешь. Как это вообще понимать?

Фырканье. Закатанные глаза.

– Чем так, лучше уж никак. Ты на нее наорешь, а кто ее потом успокаивать будет? Ты? Или ты с ней уроки потом делать будешь? Иди уже, ешь себе.

И вот у кого терпения бы хватило? Злой, я хлопнул дверью и вернулся на кухню. Мне вдогонку звенел голос Тани:

– И не надо дверью хлопать!

Вот тебе и вернулся домой пораньше, чем обычно. Я уже видел, как в следующий раз, когда встанет выбор, вернуться пораньше к семье или пропустить с Мельником кружечку-другую, маятник качнется в иную сторону.

Примерно в это же самое время Паяльник, которого я заметил в толпе зевак перед пивной за несколько часов до этого, возвращался домой. Около его подъезда кто-то ошивался – Паяльник хорошо видел силуэт. Это был какой-то мужик, и вряд ли из местных, иначе бы предпочел ошиваться в подъезде – ночами все еще подмораживало. Паяльник был парнем нервным и на всякий случай достал из кармана нож. Это была просто мера предосторожности – район-то не из спокойных. Но, когда Паяльник попытался проскользнуть мимо тени к себе в подъезд, тень шагнула прямо к нему. Нервы Паяльника не выдержали.

– Ну давай! – он выхватил нож и замахал им перед собой. – Рискни!

– Паяльник, ты че, с дуба рухнул?

Сначала Паяльник узнал голос. А потом и лицо. Фролов Генка. Паяльник с облегчением выдохнул.

– Это я, алё! Че так пугаешь?

– Я тут одного черта с лестницы недавно спустил, – соврал Паяльник, напустив на себя пренебрежительный вид. Имидж, как говорится, главное. – Он к моей бабе клинья подбивал. Этот черт зарядил, что найдет меня. Вот, с пером теперь хожу… А ты че тут? Ко мне, что ли?

Фролов выдохнул со свистом.

– Попал я, кажись, братан.

– Чего? – Паяльник машинально поозирался по сторонам. – Порешил кого-то, что ли?

– Не, не. У меня другое. Я…

Паяльник не дал ему договорить, ткнул в грудь Фролову указательным пальцем и провозгласил:

– Геныч, мне неприятности не нужны, понял?

Но на Фролова это не подействовало.

– Хорош, Паяльник, а, – он на всякий случай понизил голос. – Я ж знаю, что ты с мусорами корешишься. Потому я к тебе и пришел. Сейчас только ты мне, походу, помочь можешь.

Паяльник вперил в него долгий взгляд. И, наконец, убедился, что тот не шутил. Тогда выудил из кармана ключи, открыл магнитный замок подъездной двери и кивком пригласил Фролова внутрь:

– Ну пошли, хер ли.

При чем тут я? Меня эта ночная встреча догнала утром. Я как раз поднялся, прошамкал на кухню и включил чайник, потому что без кружки кофе я буквально не мог существовать. Ну, то есть вообще. Поднялся я по будильнику. Таня спала, замотавшись в одеяло.

Сегодня была моя очередь провожать дочь в школу. Дело в том, что Таня – медсестра в больнице. Работает посменно. В те дни, когда у нее на носу ночная смена, мы с Дашкой даем ей выспаться. Не по своей, на самом деле, инициативе.

Зевая и думая лишь о кофе, я прошествовал в детскую. Толкнул Дашку в плечо.

– Давай. Подъем.

– Гхм…

– Даш. Вставай.

– Угу… Гхм…

Я подождал полминуты. Убедился, что «угу» было враньем. Толкнул дочь снова.

– Я так-то тоже спать хочу. Подъем. Все, вставай давай. Прямо сейчас, – и, когда Дашка с мученическим видом спустила ноги на пол, напомнил ей самое главное: – И в туалете и ванной не грохочи. Если мама проснется, все отгребем.

Благословенный чайник закипел. Я приготовил себе кофе покрепче. И только сел, чтобы насладиться первым глотком, как в двери комнаты нарисовалась Таня. С первого взгляда я сообразил лишь, что она сонная и злая. Только со второго или третьего заметил собственный сотовый в ее руке. Телефон горел синим и усердно вибрировал.

– Черт.

– В следующий раз я его просто в окно выкину и лягу спать дальше.

Спровадив злую Таню из комнаты, я наконец ответил на звонок. И узнал в трубке голос Паяльника.

– Максим Викторович, здрасте, это я. Нам бы это, пересечься.

И вот через сорок минут я листал газету, сидя на лавочке в сквере – в условленном месте. До развода у шефа было почти полчаса, а у меня в руке был полулитровый картонный стакан с горячим шоколадом из кофейни, который бодрил ненамного хуже кофе, так что меня все устраивало. Долистав газету до конца и не найдя ничего путного, я выбросил ее в урну и тут же услышал Паяльника:

– Плохая газета?

– Плохие новости. Почитаешь, хоть вешайся. – дежурно пожал Паяльнику руку. – Слушай, не звони мне так рано, понял? Если только к тебе не ломятся вооруженные головорезы. Хотя тогда лучше вообще не звони.

Паяльник закивал – понял, мол, исправлюсь.

– Максим Викторович, а вы вчера Сурика взяли, да? Видел вас. А я его знаю. Выпивали как-то вместе.

– Поздравляю. Давай ближе к делу.

Паяльник вздохнул.

– Кореш у меня один есть. И у него типа неприятности. Короче, попал кореш.

Знаете, вот включишь любой полицейский фильм по ТВ. В большинстве из них стукачей вообще нет, хотя в любой оперативной работе помощь стукачей решают исход примерно 85—90% расследований. А в тех фильмах, где стукачи есть, это все показано так красиво, что меня как опера – только завидки берут. Рраз – опер встречается со стукачом и велит ему узнать что-нибудь эдакое. Рраз – через полчаса стукач звонит и выдает ответ. Как волшебный шар мага. И, что характерно, стукач не просит об ответном одолжении. Не просит кого-то отмазать. Или подогреть. Или решить еще одно из его сотни дел, которыми каждый стукач парит своего куратора на каждой встрече. Проза жизни.

– Паяльник, я фигею с тебя, – разозлился я не на шутку, – Ты с утра меня выдернул, чтоб я опять твоего кореша выручал? Совсем, что ли, опух?

Паяльник испугался. Потому что затараторил. Когда он пугается, всегда тараторит.

– Максим Викторович, там дело серьезное, в натуре! Генке кое в чем поучаствовать предложили. А он отказался под такое подписываться. А там люди серьезные и работа серьезная, понимаете? Генка боится, что его теперь и порешить могут. Ну, как свидетеля.

На имени «Генка» я, конечно, споткнулся. Потому что таких совпадений не бывает. Вот тебе и подтверждение, что информация от Сурика – не лажа.

– Генка, говоришь? А фамилия? Случайно не Фролов?

– А вы…? – Паяльник был сражен наповал. – Откуда вы…?

– Работа такая, – отозвался я как можно солиднее. А сам вспоминал слова Сурика. Фролова подписали на мокрое, так он сказал. – И кого Фролову сказали валить?

Паяльник аж назад шарахнулся. Нервный он стал, Паяльник-то.

– Я про завалить ничего не говорил! – глаза стукача забегали, он лихорадочно соображал. Теперь – не о том, как помочь корешу, а как выбраться из истории, потому что пахнуть история начинала нехорошо. – Так, Максим Викторович, слушайте, я тут ваще ничего не знаю. Ваще не при делах. Генка сказал, там какие-то серьезные пацаны. А я с серьезными пацанами не хочу проблем иметь, врубаетесь?

Еще бы не врубаться. Думаешь, я хочу? Но вслух я сказал другое:

– Это ты мне позвонил, а не я тебе.

– Генка попросил его с кем-нибудь из мусоров свести. Простите, с кем-то из оперов. Ну, вы поняли. И все! Больше я и сам ничего не знаю.

– Ладно. Не бей копытом, понял я. На, передай своему Генке, – я выудил из кармана визитку со всеми своими телефонами на ней и вручил Паяльнику. – Тут все мои контакты. Скажи, если дело плохо, пусть звонит сегодня же.

Эх, знал бы я заранее, что будет уже поздно…

3

– И, значит, стою я на кассе, с деньгами. А пока очередь, я же уже сто раз в уме посчитал, сколько я им должен. А продавщица все пробивает товары, пробивает… Медленно так, знаешь, как при замедленной съемке.

Горшков оторвался от компьютера, на котором что-то печатала, посмотрел на Клюкина. Пожал плечами и продолжил тыкать кнопки. Где-то примерно в этот момент в кабинет зашел я. Клюкин, пожимая мне руку, продолжал:

– А там уже и сзади очередь. А на все пробивает, пробивает… Наконец типа пробила. Я даю ей бабло, на мне сдачу. Потом берет чек – и залипает. Смотрит на него тупым таким взглядом. И я понимаю – ни хрена это еще не все.

Горшков снова оторвался от компьютера.

– Не все посчитала?

– Посчитала все. Но неправильно. Потому что дальше следует шедевральный вопрос: «А я вам сколько сдачи дала?».

Горшков раздраженно вздохнул.

– Клюкин, ты мне эту хрень рассказываешь целых пять минут. И ради чего все? Эти пять минут мне никто никогда не вернет, понимаешь?

Мы их называли Чук и Гек. Честно говоря, не уверен, кто из них был Чуком, кто Геком.

Клюкин обиженно засопел. Горшков и сам понял, что погорячился, и пошел на попятную:

– И что дальше?

– Ничего.

В голосе Клюкина сквозил холод. Точно обиделся. Горшков со вздохом покачал головой и продолжил печатать. В кабинет вошел Мельник – собственно, все мы четверо и делили этот кабинет между собой. Пока все здоровались друг с другом, Клюкин несколько раз украдкой посмотрел на Горшкова. Понял, что тот не собирается расспрашивать дальше. И, как это у них всегда бывает, не выдержал сам.

– Дело не в продавщице. И не в товаре. Дело во всем. В самой, не знаю, ситуации. Я пока ехал на работу, думал об этом. Продавец, который ни хрена не умеет считать. Думаешь, это мелочь? А как насчет врача «скорой», который не умеет делать уколы? Моя мать пару раз на таких напарывалась. А учителя, которые пишут с ошибками?

Мельник явно вчера выпил – у него на физиономии было изображено страдание. Трогая голову, он махнул на Клюкина:

– О чем это он?

– Даже не спрашивай, – попросил я.

Горшков же воспринял странную речь Клюкина со всей серьезностью. Подумал и выдал:

– Все беда в непрофессионалах?

Клюкин торжествующе щелкнул пальцами.

– В точку. Дилетанты. Они повсюду. Вот когда мы были маленькими и думали про двадцать первый век, который когда-нибудь застанем, что мы о нем думали? Что это будет высоких технологий, или, там, век космических открытий? А вот утритесь все. Двадцать первый век – век дилетантов. Тех, кто хочет бабла, но не хочет ничего уметь, чтобы заработать их. Понимаешь?

Горшков начал тревожиться за Клюкина.

– Ты вчера выпил, да?

Неизвестно, как долго эта бессмыслица продолжалась бы, если бы в кабинет не заглянул Василич.

– Все в сборе? На развод.

Василич – наш старший опер. Проще говоря, руководитель подразделения. Промежуточное звено между нами, исполнителями, и начальником убойного отдела – подполковником Варецким.

Удивительное дело. Василич (Алексей Васильевич Харитонов, так его зовут, хотя вспомнить это непросто – для нас он просто Василич) и Варецкий одного возраста. Они одногодки. Обоим по полтиннику. Но толстый и запустивший себя Василич выглядит лет на десять старше Варецкого. Последний же – подтянутый, даже спортивный сукин сын. По характеру они отличались так же кардинально, как и внешне. Василич был добряком, ставившим себе задачу сглаживать острые углы. Варецкий был неприятным и жестким типом. Как и для многих в ментуре, для него главное в работе – это движение по карьерной лестнице вверх. Варецкий мыслил исключительно этими категориями. Он был на короткой ноге с начальником управления уголовного розыска и, поговаривают, наш подполковник был первым кандидатом на его кресло после отставки шефа УУР.

Сейчас Варецкий пробегал глазами бумаги за последние сутки.

– Пять раз судимый гражданин Суриков по кличке Сурик… С фантазией у них негусто, а?

– Век дилетантов, Александр Иванович.

Варецкий не был в курсе мутных рассуждений Клюкина, а потому смерил его унылым взглядом, и Клюкин заткнулся. Варецкий покивал рапорту и уставился на меня.

– Силин, созвонись со следаком. Надо закреплять чистуху. Желательно с выводкой на место. И главное, Силин… Что у нас главное?

В случае с Варецким я не был уверен, но рискнул:

– Поймать убийцу?

– Неправильно, Силин, – Варецкий смотрел на меня так, словно мысленно уже переваривал меня. Взгляд у него всегда был тот еще. – Главное в нашем деле – взять у следака подписанную карточку, что мокруха прошла как раскрытая.

– Так точно.

– Горшков, Кюкин, что у вас с морухой на Лесозащитной? Уже месяц глухарь висит.

– Работаем, Александр Иванович. Отрабатываем версии.

Сегодня Варецкий был не в духе, а Клюкин и Горшков могли получше подбирать отмазки. Варецкий сухо, с железными нотками в голосе, выдал «Какие, например, версии?», чем застал обоих врасплох.

– Ну… Эээ… – Клюкин беспомощно покосился на Горшкова. – Александр Иванович, бабка нелюдимая была, ни с кем не общалась. Родня только дальняя, судимых нет. В квартире пальцев не нашли. Местных уголовников мы тоже уже проверили, но по ним порожняк.

– В общем, как бы… глухарь, – закончил Горшков.

Варецкий в очередной раз одарил их тяжелым взглядом. Сегодня он решил выместить зло на них. Частенько негатив начальство вымещало на мне, но благодаря вчерашнему раскрытию по горячим следам сегодня можно было выдохнуть – когда есть свежие раскрытия, начальство благосклонно даже ко мне.

– В общем, так. К вечеру мне на стол расширенный план мероприятий. И чтоб все бумаги в деле были. Глухарь или нет, мне плевать, но чтоб к бумагам никто не мог придраться, все ясно?

Последняя фраза – в этом был весь Варецкий.

Что касается меня, то после утреннего развода я запросил досье на Генку Фролова. Который пока что, к слову, так мне и не позвонил. Времени прошло немного, да и сам он мог передумать. Но, учитывая, что за короткий промежуток времени – каких-то 12 часов – сразу из двух независимых источников пришла информация о причастности Фролова к какой-то движухе, стоило подготовиться. Как минимум, собрать информацию.

– Что у тебя?

Мельник поймал меня в курилке, где я дымил, сидел на стуле и листал материалы по Фролову.

– Да так. Карточка на типа одного. Думаю вот, может, попробовать вербануть его.

Мельник хмыкнул, взял досье, бегло пробежался глазами по первой странице с основными вехами в биографии Фролова.

– Да у него одна ходка только. Два года за разбой и все. Зачем он тебе такой?

– Два года за разбой, – согласился я. – Как думаешь, почему за разбой всего два года?

– Хм. Сотрудничал?

– Наверняка пел как соловей. Да и информация на него есть. Если ее правильно повернуть, чувак мне будет по гроб обязан.

4

Но все вышло совсем иначе.

Хронологию событий я установил чуть позже. Получается, что, пока я убивал время на утреннем разводе у Варецкого, Паяльник решил не тянуть кота за хвост и сразу отправиться к Фролову, чтобы передать послание. По пути дважды позвонил. Оба раза голос оператора бесстрастно поведал, что телефон абонента находится вне зоны действия сети. Время было утреннее, а Фролов ранней пташкой никогда не был, так что Паяльника это нисколько не смутило.

Фролов обитал на улице Юных Ленинцев. В ничем не примечательной «хрущевке», по соседству с такими же «хрущевками». Паяльник, как я узнал потом, набрал номер квартиры Фролова на домофоне. Шли громкие гудки – но никакого ответа не было. Паяльник уже думал, не уйти ли ему вообще, но положение спасла бабушка. Одна из соседок Фролова по подъезду открыла дверь, выбираясь из дома. Паяльник буркнул ей «Здрасте», чем заслужил долгий, настороженный и пристальный взгляд, и прошмыгнул в подъезд.

Лифта здесь, как и во всех остальных пятиэтажных «хрущевках», не имелось. Паяльник взмахнул по лестнице, несколько раз нажал на кнопку дверного звонка. Даже пару раз постучал в дверь и крикнул «Открывай, это я! Новости есть, э!» – ну или что-то подобное. Ответа не было.

В ситуации, когда вы пришли к хорошо знакомому вам человеку, с которым не обязательно соблюдать этикет, а тот не открывает вам – знаете, что вы почти наверняка сделаете? Подергаете ручку двери. Так поступает каждый второй. Паяльник относился к их числу. Дверь поддалась и чуть приоткрылась. Удивленный, Паяльник еще раз крикнул «Генка, э, это я!» и шагнул внутрь.

Вы уже догадались, что было потом?

Бледный как смерть Паяльник выскочил из подъезда секунд через двадцать. Он чуть не сбил с ног бабушку – ту самую, которая впустила его в подъезд. Шарахнулся от нее, как от чумы, понимая, что она теперь запомнит его. Споткнулся и пробурчал «Извините», запинаясь, чем окончательно и бесповоротно усугубил свое положение.

А потом задал стрекоча. Бабушка провожала его все тем же долгим, настороженным и пристальным взглядом. Старушка оказалась не только подозрительной, она была еще и глазастая. Потому что уже через минуту она была в своей квартире и торопливо звонила в полицию.

– 318—40, Тайга-1, прием

– Тайга-1, 318—40, слушаю.

– Проверьте адрес. Улица Юных Ленинцев, дом сорок пять, третий подъезд. Подозрительный человек с кровью на одежде.

Вызов адресовался экипажу ППС – патрульно-постовой службы – который не только обслуживал данную территорию, но и, если верить карте с GPS-маячками, располагался к адресу ближе всех.

– Опять какая-нибудь скотина упала по пьяни и нос расшибла, – заверил один из патрульных напарника, но диспетчеру по рации сказал совсем другое: – Тайга-1, принял, мы рядом.

Ничего не подозревающий Паяльник добежал до угла дома и быстро шмыгнул в укрытие. Ему не хватало воздуха, он тяжело дышал – и потому что запыхался, и потому что только что столкнулся с мертвецом. Паяльник увидел свои руки, и тут его чуть не парализовало от паники. Обе его ладони были в крови. Паяльник даже не помнил, как так могло получится.

– Твою же мать, – подвывал он. – Твою же мать…!

Он вырвал клок молодой травы с земли и, как мог, оттер ею следы крови с ладоней. Но пока оттирал, увидел характерные пятна и на коленях. Паникуя еще больше, Паяльник поозирался по сторонам. В поле зрения были лишь двое – но это была влюбленная парочка, парень и девушка. Они шли в обнимку и мало на что обращали внимания. Надеясь, что так оно и будет, Паяльник сунул руки в карманы, низко склонил голову чтобы не светить перед возможными свидетелями свое лицо, и быстро зашагал по дорожке к улице.

Как только он вышел на тротуар, то нос к носу столкнулся с экипажем ППС – тот несся мимо с включенными проблесковыми маячками, но без сирены. Паяльник непроизвольно шарахнулся назад, но вовремя сообразил, что патрульные на своей работе собаку съели. Если он резко сорвется с места или даже просто изменит траекторию движения – те его срисуют. Поэтому Паяльник просто сжался, надеясь, что удача окажется на его стороне, и зашагал в противоположную сторону.

Через метров 5—6 не выдержал, обернулся. И увидел, что патрульная машина в полусотне метров позади него разворачивается.

Они его срисовали. Эта мысль промелькнула в голове Паяльника. И тогда он плюнул на все – и побежал.

– Тайга-1, есть подозреваемый! Уходит к Бухарестской!

Паяльник прыгнул в первый же двор и со всех ног пустился бежать, куда глаза глядят. Где-то позади громко и тревожно завыла полицейская сирена. Паяльник свернул направо. Затем еще раз направо. Затем налево. Впереди показалась улица. Кажется, оторвался. Тяжело дыша – легкие категорически не справлялись с нагрузкой – Паяльник сбавил скорость. Зашагал к тротуару, пытаясь отдышаться и подозрительно косясь по сторонам. Обернувшись, Паяльник не поверил своим глазам. Крепко сбитый патрульный с резиновой дубинкой в руках беззвучно несся прямо на него.

– А ну стой! Стреляю!

Паяльник выскочил на тротуар и пустился прочь с новой силой. Патрульный догонял его с каждым прыжком – силы были неравны – и уже норовил огреть Паяльника дубинкой по спине, но тот, каким-то шестым чувством почуяв угрозу, резко отскочил в сторону и скрылся в выросшем перед ним проулке.

– Стоять, сука!

Паяльник пыхтел, как паровоз. Он бежал сквозь заросли каких-то хозяйственных построек. Оступившись о росшую прямо из земли арматуру, кувыркнулся вперед и едва не переломал себе шею. Чертыхаясь, вскочил и бросился дальше. Главным было запутать следы.

И в этот момент прямо перед ним, из-за ближайшего поворота, словно из ниоткуда возникла машина ППС. Паяльник налетел на нее с разбега и перекувыркнулся через капот. Он пытался встать, когда его приняли крепкие руки и швырнули грудью на землю.

– Все, сдаюсь! – захрипел Паяльник, а в глазах его непроглядной тьмой сгущался страх перед ставшим таким пугающим и неопределенным будущим. – Мужики, сдаюсь, не бейте..!

Несколько раз его, конечно, приложили. Для профилактики. Защелкнули на руках наручники. Быстро обыскали, в заднем кармане нашли складной нож. Один из патрульных объявил по рации – эти слова для Паяльника звучали, как удары молота судьбы по барабанным перепонкам:

– Тайга-1, 315—24, подозреваемый задержан. На одежде кровь. Прием.

– Вас понял, 315-й. Высылаю на адрес группу.

Когда Паяльника заталкивали в машину, он сообразил уже, что помочь ему мог сейчас только один человек. И тогда Паяльник с мольбой и придыханием забормотал своим пленителям:

– Мужики…! Мужики, умоляю, позвоните в городской убойный! Капитану Силину! Позвоните в убойный, мужики, слышите?!

5

Я увидел его сразу, как вошел в фойе отделения: планировка в ОВД «Полехино», как и во многих других околотках, предполагала размещение обезьянника прямо напротив дежурной части. За решеткой клетки из спаянных арматурных прутьев Паяльник смотрел на меня грустными и преданными глазами.

– Максим Викторович!

Я знаком велел ему молчать – еще ляпнет что-нибудь важное, а потом отмывайся – и шагнул к дежурке. Показал ксиву толстому старлею за перегородкой из плексигласа.

– Капитан Силин, убойный. А где ваши опера все? Или нач по розыску?

Дежурный выглядел профессионально. В смысле, его лицо выражало то, что выдавало в нем ветерана полицейской службы, а именно: «Как вы меня все достали».

– Одни на территории, другие на мокрухе работают.

Мокруха, значит.

– На мокрухе? Которая на Юных Ленинцев? – дежурный не ответил. – Понятно. Я могу вон с тем кадром поговорить где-нибудь?

Поскольку все опера отсутствовали, единственная допросная ОВД была свободна. Туда я и отвел Паяльника, который сразу же выложил мне все, что произошло. В красках и подробностях.

– Хата открыта. Я зашел с дуру… Поскользнулся на чем-то. Там типа полумрак, с ночи-то. Встаю, глядь – кровь, б… дь! Глянул в комнату – а там прям у порога Генка валяется. Тоже в крови весь. Мертвый, ясен хрен. Что мне оставалось-то, Максим Викторович? Там стоять и ждать, когда меня менты примут?

Я не удержался:

– И ты сделал все, что только можно, чтобы тебя приняли намного быстрее.

– Максим Викторович!

– Хотя бы убегал так, чтоб тебя полдвора не запомнило.

– Да я испугался, понимаете?! Я ж, б..дь, я же…

– Понял я все, хорош орать, – вздохнул я и предложил ему сигарету. Может, хоть так успокоиться немного. Сам закурил тоже и как следует задумался. Дела были – дрянь. Хуже некуда были дела. И первым делом нужно было это признать, чтобы иллюзий не оставалось. С иллюзиями, скажу я вам, далеко не уедешь. – Так, Паяльник. Мы с тобой давно знакомы. Ты у меня не самый плохой агент. Я по-любому постараюсь тебе помочь. Но давай со мной как с адвокатом, понял? Ну, или с доктором, там. То есть – только правду. Все только по чесноку. – И, выдержав паузу, спросил главное: – Ты его завалил?

Нет, не он. Это я понял сразу по его лицу. Паяльник аж задохнулся от такого предательства с моей стороны.

– Вы че, Максим Викторович, вы че…?! Зачем мне…? Да я ж… Бл…! Я ж к нему пошел только, чтоб ваш номер дать, вы че?!

Пришлось успокаивать его и объяснять, что я должен был спросить. Чтобы окончательно прояснить ситуацию.

– В общем, Петро, такие дела. Смотри. Во-первых, ты дважды судим у нас. Во-вторых, ты убегал от ментов. В-третьих, у тебя кровь на руках и одежде. В-четвертых, свидетель. Короче, по всем раскладам ты у нас идеальная кандидатура, чтобы на тебя мокруху свалить. Понимаешь?

Паяльник пригорюнился.

– Понимаю. Б… дь!

– Успокойся.

– Легко вам говорить, да?

– Попробуем тебя отмазать, – нехотя произнес я то, чего Паяльник ждал больше всего.

Знать бы еще только, как.

Перед третьим подъездом жилого пятиэтажного многоквартирного дома на улице Юных Ленинцев все еще были натыканы машины, недвусмысленно указывающие, что именно здесь произошло. Один экипаж ППС, фургон «дежурной части» из местного ОВД «Полехино», труповозка. И в качестве вишенки на торте – самая дорогая тачка – матовый и весь из себя солидный темный фургон с красной полосой на боку. На полосе было выведено «Следственный комитет».

У двери подъезда с патрульным, который то ли охранял вход (зачем?), то ли просто слонялся без дела (скорее всего), стоял мой знакомый опер из «Полехино». Артемов. Он тоже сразу заметил меня и шагнул навстречу.

– Здорова. А шеф уже сказал, что убойщики нам не нужны. Сами типа справимся.

Ну еще бы. Я усмехнулся:

– ППСники клиента взяли по горячим чуть ли не на месте преступления, вот он и копытом бьет. В сводку хочет проскочить, а славой с городом делиться не хочет.

– Ну так, каждый за себя.

– Да уж. – я кивнул на фургон СК. – Комитет здесь еще? Кто от них?

– Можаева, – ответил Артемов и расплылся в ухмылке, увидев, как изменилось мое лицо: – Ага. Повезло тебе.

Можаева. Бабе под 40. Внешне она сохранилась вполне себе ничего, а вот внутри все гораздо хуже. Короче, если между нами, мымра и сука. В городском отделе СК следаков не так много, как и в городском убойном – оперов, и все мы друг с другом, конечно, давно знакомы. И вот что я вам скажу – здесь я бы предпочел увидеть кого угодно, но не Можаеву. А это о чем-то, да говорит, верно?

Когда я поднялся в квартиру, там все еще кипела работа. Ну, как кипела – если продолжать выражаться кулинарными терминами, то, скорее, тушилась на медленном огне. Один криминалист, насвистывая что-то, работал по отпечаткам. Опер, фамилию которого я подзабыл, лениво шарил на полках. Можаева собственной персоной восседала на табуретке в центре комнаты и заполняла протокол.

– Всем привет.

– Силин, – мы с Можаевой относились друг к другу примерно одинаково, поэтому щенячьего восторга в ее голосе никто не заметил, – Какими судьбами?

– Как его замочили? Ножевое?

Можаева поколебалась, явно гадая, стоит ли посылать меня сразу или для начала можно поиграть в приличных людей.

– Огнестрел. Два в упор. Ствола нет.

На голоса из кухни вышел кто-то еще. Я повернул голову и узнал Иванюка. Еще один сукин сын из числа моих коллег. Майор полиции. Начальник уголовного розыска ОВД «Полехино». Это его слова цитировал Артемов. Обычно Иванюк вел себя со мной в рамках приличий – конечно, он и целый майор, и целый нач угро, но я все-таки из главка. Обычно – но не сегодня. Сегодня Иванюк явно заподозрил, что у него из-под носа пытаются увести добычу. И поэтому вместо приветствия он грубо пролаял:

– А тебя кто вызвал?

– Я сам пришел, – терпеливо и смиренно поведал я. Лучшая тактика в таком окружении. – Этот чувак, Фролов – он искал со мной контакта. Через моего агента, – помолчав, я вздохнул и перешел к главному: – Фамилия агента Шалаев. Кличка Паяльник. Вы его повязали. Народ, он не убивал никого.

– Это он тебе сказал? – осклабился Иванюк. – Знаешь, Силин, или как там тебя. Я в розыске почти двенадцать лет, и…

– Паяльник сюда сам пришел потому, что я его сюда послал. Он наткнулся на труп и сразу свалил. А что ему надо было делать еще, по-вашему? Рядом лечь?

Иванюк и Можаева переглянулись. Было очевидно, что новый поворот им категорически не нравится, потому что они про себя уже давно все решили. Пока Иванюк думал, что бы такое поунизительнее мне сказать, вмешался опер.

– Тимур Анатольевич, смотрите.

Опер, фамилию которого я не помню, нашел на полке какое-то фото и показал Иванюку. Иванюк нахмурился и принялся его вертеть.

– Тут сзади адрес. Родимцева, дом 30.

Можаева озадачилась.

– Квартиры нет, только дом? Это частный сектор?

– Нет, многоквартирный. Новый дом, лет пять назад его только заселили. Пробей адресочек сразу, что там.

Опер кивнул и испарился. Иванюк передал фото Можаевой. Я набрался наглости и заглянул через ее плечо. На фотографии был запечатлен тип средних лет. Явно преуспевающий мужчина, предприниматель или чиновник, на фоне дорогого авто. Он улыбался в объектив. В углу портрета – полупрозрачный логотип из социальной сети «Однокашники».

– Фотография из интернета, – заметила Можаева. – Со странички этого мужика. И снимок напечатан на хорошем принтере. Странно.

– Вот и я о том же.

– Силин, так говоришь, наш жмур выходы на тебя искал?

– Угу.

– А это кто, ты не в курсе?

Она снова показала мне снимок, будто я в первый раз не разглядел. Я пожал плечами:

– Судя по прикиду, коммерс какой-то. Или бандос. Или депутат. Или все вместе. Что чаще всего и бывает.

Можаева одарила меня хмурым взглядом и вернулась к писанине. Иванюк хранил молчание и лишь косился на меня. Ждал, когда же я выметусь отсюда. Не будем заставлять коллег ждать. Я кашлянул:

– Лариса Семеновна, можно вас на минутку?

Можаева, хоть и сука, а на этой работе уже собаку съела. И, когда мы вышли в подъезд и закурили, а я только открыл рот, она сразу поняла, что мне от нее нужно.

– Так что насчет времени смерти? Мы его знаем, хоть примерно?

– Только примерно. Часов четыре-пять назад.

– Это судмед сказал?

– Нет, Силин, по радио объявили. Сразу после хит-парада.

– Ну вот! – обрадовался я, не замечая ее ехидства. – А у вас есть свидетель, который видел что? Который видел, как Паяльник приперся и уже через минуту вылетел как ошпаренный. А в это время Фролов был уже часа два как мертв, правильно?

– Силин… – устало возразила Можаева. – Местные уже взяли человечка. Взяли чуть ли не с поличным, около места преступления, со следами крови и так далее. Местные не просто его взяли, они уже доложили наверх. А ты не хуже моего знаешь, что теперь будет. Теперь твоего Паяльника под это дело подводить будут. Всеми правдами и неправдами. Все, поздняк трепыхаться, шестеренки завертелись.

Я не выдержал:

– Да твою мать, Ларис, при чем здесь местные? Кто дело ведет, в конце концов, местные опера или следак комитета?

Правильный ответ, если что – вариант Б, следователь из следственного комитета. Но Можаева в эту игру играть не стала. Вместо этого она сверкнула глазами и сухо поставила меня на место.

– Я тебе не Лариса, Силин. Не фамильярничай, мы с тобой в сауне не парились.

– Да, извиняюсь, погорячился. Хорошо. Но все-таки, что касается мокрухи… Ствола у Паяльника нет. Где ствол? Скинул? Где скинул, если Паяльника уже через 150 метров ППСники хлопнули?

– Я уже приказала. Люди работают, ищут ствол.

Я не сдавался:

– И еще. Фролова завалили в упор, правильно? Значит, у Паяльника должны быть следы пороховых газов на руке, так? Сделайте ему смыв с ладоней, Лариса Семеновна. Зуб даю – он не стрелял.

Мой зуб ей, конечно, был не нужен. Но хорошая новость все же была. Кажется, моя убежденность что-то поколебала в голове следачки. Я это понял, хотя сама Можаева просто развернулась и молча ушла назад в квартиру – дописывать протокол осмотра места происшествия.

6

– Силин! Нарисовался? Ну, что опять натворил?

Василич подловил меня у лестницы, площадка которой одновременно служила нам и курилкой. Снова вспомнив о планах перебираться курить на крышу, вслух я ответил:

– Я? Ничего.

Василич покивал с видом, означающим что-то типа «угу, ври, знаю я тебя». Подошел ближе и, убедившись, что в коридоре пусто, заговорил:

– Ко мне Варецкий за полчаса два раза заходил. «Где Силин?». Злой как черт. Сказал, как появишься – сразу к нему. Поэтому я и спрашиваю тебя, придурок: что ты натворил?

От Василича услышать «придурок» было не обидно. Василич, как вы поняли, мент правильный. На нашей стороне. В отличие от Варецкого.

– Пока не знаю, – признался я.

И через пять минут мы с Василичем уже были у Варецкого. Василич пристроился на стуле в углу, в местечке как можно более неприметном, хотя с комплекцией Василича эта схема не работала. Я сидел строго напротив подполковника и видел его глаза – прищуренные, с неприязнью буравящие меня, как щупы геологоразведчиков крепкую породу. Спокойный, почти ласковый голос Варецкого резко контрастировал с его взглядом.

– Полиция, Силин, это хорошо отлаженный механизм. Ну вот возьмем угрозыск. Тут ведь у нас все четко, правильно? Текучкой, мелочевкой и прочей мелочью, с которой они в состоянии справится, занимаются опера-территориалы на земле. Для более крупной работы – для серийных, резонансных или просто сложных в раскрываемости преступлений – существуем мы. Линейщики из главка. Такие, Силин, как мы с тобой. И вот скажи-ка мне, Силин. Мы ведь тут по убойной линии работаем?

– Так точно, – подумав и не найдя подвоха, согласился я. – Но все-таки я не совсем…

– Заткнись, – зашипел Василич. – Не перебивай.

Варецкий сделал вид, что не слышал никого из нас.

– Территориалам сложно бороться с преступниками, когда, например, одни и те же преступники работают на территории сразу нескольких районов города. Ну, или, например, когда происходит серия, для раскрытии которой нужна специальная группа, потому что у территориалов на земле мало людей и с их бешеной текучкой им просто некогда этим заниматься. И тогда им на помощь приходит кто, Силин?

Это какое-то издевательство. Но я решил стоически его выносить.

– Мы.

– Мы – а дальше?

– Мы, товарищ подполковник.

– Точно, – сухо осклабился Варецкий. – Тогда на помощь приходим мы. Линейщики. Профильные отделы главка. Поэтому иногда говорят, что опера с земли – это руки уголовного розыска. А опера-линейщики из главка – это его мозг.

– Точно, Александр Иванович, говорят!

Это был Василич, не я. Я промолчал.

– Есть и другая поговорка. Про дурную голову, которая рукам, сука, все никак покоя не дает.

А вот теперь мы, кажется, перешли к делу. В подтверждение догадке изменился и тон Варецкого. Показное радушие как хреном, простите, сдуло.

– Это как раз о тебе, Силин, да? А вот еще одна поговорка. Про паршивую овцу, которая все стадо портит. Есть еще про танцора, которому все яйца мешают. Это все про тебя. Ты у нас ходячая поговорка. Народный, сука, фольклор. – Варецкий впился в меня злыми глазками. – Опера с земли сработали хорошо, взяли мокрушника по горячим. Потом нарисовался наш Силин, пошушукался со следаком, и вот тепеь ходит слух, что следак убийцу отпустить может. А это значит, кто дурак? Это значит, что опера с земли – дураки.

Я честно пытался перевести разговор в конструктивное русло.

– Не он это, Александр Иванович.

– Силин… Знаешь, почему я начальник отдела, а ты просто опер? Потому что я коллег уважаю. Помогать им стараюсь. Одно ведь дело делаем. Я думаю о них. Не только о себе. Я помню, что такое коллектив и так далее. Короче, я гораздо лучше тебя, Силин. Как мент. На самом деле как человек – тоже, – теперь он практически орал. – Если из-за тебя, утырок, эта мокруха в глухарях повиснет, я ее повешу лично на тебя. И буду, сука, дрючить тебя до тех пор, пока ты сам мне чистуху не подпишешь, лишь бы я от тебя отстал. Все усек, урод?

На этой позитивной ноте меня выперли, и я отправился зализывать раны в наш общий на четверых кабинет. Налил кофе, выкурил пару сигарет у окна. Немного полегчало. Мельник, убедившись, что я в относительной норме, занялся своими делами. А Горшков и Клюкин и не прекращали. Первый листал порно-журнал, периодически приговаривая «Какая цыпа» или «Вот я б ей…», а второй аппетитно уплетал бутерброд. И развивал свою утреннюю тему.

– Даже в словах ни у кого нет какой-то фишки своей. Все говорят то же самое, что и остальные. Один жаргон на всех. Одни повадки на всех. Одни слова-паразиты на всех.

Горшков оторвался от голых красоток.

– Ну ты опять что ли?

– Я много думал. Виновата эта, как ее. Глобализация. Эта вся фигня тянется давно, но чем больше я думал… Короче, я понял, когда все это началось. Когда люди стали делать одноразовую посуду.

Горшков обреченно отложил журнал.

– Посуда-то тебе чем не угодила, чувак?

– Люди стали делать одноразовую посуду. Потом – одноразовую одежду. Одноразовую мебель. Резиновых баб. Все одноразовое, понимаешь? И вот все это не могло не сказаться и на самом человеке. Вот здесь, – Клюкин с видом гения постучал себя по виску. – И теперь все наше общество – это общество одноразовых людей. Одноразовых человеков, которые с любой работой справляются одинаково фигово. Общество дилетантов. Это видно во всем. Вот Горшков, как зовут твою кошку?

– Э, Чарли-то не трогай.

– Вот именно! Ее зовут Чарли. Мужское имя. Но кого это волнует? Ведь главное, чтоб звучало. Я уж не говорю, что имя английское. О чем это все говорит?

– Что я креативный чувак.

– Общество дилетантов. Одноразовые пиплы, – вывел Клюкин, подняв для острастки палец. Горшкову было наплевать, но Клюкин не так это понял, потому что почитал нужным успокоить его: – Не ты такой, брат. Времена такие.

Это уже было слишком. И я отправился в паспортный стол. То самое подразделение МВД, которое какое-то количество назад переделали в самостоятельную структуру, а потом подумали-подумали и вернули все назад. Все, что мне было здесь нужно – списки жильцов дома номер 30 по улице Родимцева. Того самого, чей адрес был на фото в квартире у Фролова. Можно было, конечно, взять имена по телефону, но записывать личные данные наверняка не меньше сотни человек под диктовку – уж увольте. В доме оказалось, судя по данным паспортисток, не менее 45 квартир. И почти 120 жильцов. Из них 53 – мужчины. Из них 39 – в возрасте от 35 до 45 лет, то есть в возрасте, который с натяжкой с обеих сторон можно условно охарактеризовать как средний.

Фотографии всех этих 39 мужчин средних лет дородные дамы из паспортного стола обещали мне подготовить завтра.

Теперь мне предстояло в «Полехино». Прошло уже несколько часов, и местные опера должны были вернуться на службу к вечернему разводу. Они-то мне и были нужны.

В фойе, в клетке напротив дежурки, томился Паяльник. По паре свежих синяков на его лице я понял, что его уже кололи.

– Сказал что-нибудь?

– Нет, конечно, – забормотал Паяльник, вжимаясь лицом в прутья решетки. – Они хотели, чтоб я мокруху на себя взял. Что я, совсем е… нутый? Буду держаться, Максим Викторович. Так долго, как смогу.

– Ты сказал «они». Сколько их было? Двое? Трое?

– Двое. Главный ихний, вроде, а с ним еще один. Сказали, что со мной еще ночью будут работать.

Его голос дрогнул. Я Паяльника понимал. Оба мы знали систему не по прилизанным новостям из ящика, а изнутри. Только смотрели с разных сторон.

– Если ты подпишешь чистуху, как они хотят, я тебе уже ничем не смогу помочь, – «обрадовал» я стукача. – Так что стой на своем до последнего: ничего не делал, ничего не знаю. Лучше потерпеть час, чем потом гнить на зоне пятнашку.

После такого короткого курса мотивации и постановки целей для Паяльника я нашел Артемова. Мне повезло, он как раз собирался в прокуратуру, но был на месте. Я дождался, когда мы покинем стены ОВД «Плеханово», чтобы преподнести еще и Артемову свою позицию. Паяльник никого не убивал.

– Твой Иванюк его подставляет по-черному, только чтобы по сводке пройти лишний раз, ради сраной премии. Стас, если вы мокруху не раскроете, мы ее заберем, вы вообще ничего не теряете.

– Макс, ты ж знаешь, не я это решаю.

– Зато ты сегодня дежуришь от оперов ночью.

– Уже пробил все, да?

– Работа такая. Стас, дай Паяльнику хотя бы переночевать нормально. Чтобы ночью его по беспределу никто не прессанул. Если и захотят, упрись рогом и все. Мол, в мою смену не дам.

– Блин… – Артемов заколебался. Но к нему я подошел не просто так. Из всех оперов в «Плеханово» он был самым вменяемым. Мы с ним пару раз в засадах сидели, а как-то раз даже в передрягу попали, и в Артемове я был уверен. – Ладно. Черт с тобой.

Итак, я получил передышку. Теперь у меня есть почти сутки, чтобы, в идеале, вытащить Паяльника из-за решетки. Или, в качестве задачи минимум, хотя бы вывести его из-под удара.

7

Вечерело. Я рассчитывал выдвинуться на Юных Ленинцев и поработать с населением – в первую очередь, меня интересовала та свидетельница-старушка, которая видела Паяльника, а раз так, то она могла видеть и кого-нибудь еще. Например, убийцу. Но мне помешал звонок. Звонили из дежурной части главка. Заступающий в ночь заместитель дежурного по УВД бесстрастно напомнил мне, что развод заступающих на дежурство – через полчаса.

Какого черта? Именно этот вопрос я адресовал Василичу, кое-как дозвонившись ему на сотовый.

– А что, ты не в курсе? – судя по голосу, Василич улыбался. – Шеф новый график подписал. Ты сегодня в ночь.

– Да какого хрена, Василич? Я что, самый крайний в отделе? Я позавчера дежурил!

– Какого хрена, говоришь? – голос Василича лился, как елей. – А ты догадайся, Максим. Ты умный, я в тебя верю.

Конечно, я догадался. Гребаный Варецкий.

Я полетел в управление, чтобы успеть на пересменку. Потом был первый же вызов. Убойный там не понадобился, поэтому почти сразу я покатил назад. По пути тормознул около кафешки, купил гамбургер и кофе в стаканчике и, расположившись на капоте машины, нехотя поужинал. Пока ел, набирался смелости, потому что нужно было звонить Тане и радовать ее фактом своего очередного ночного отсутствия.

– Тань, ну, елки-палки, я что, виноват? Это приказ.

– Как же меня достали все эти твои приказы, Макс! – в сердцах выпалила она в ответ. – Сил моих нет уже! И что мне с Дашкой делать? Я сегодня до ночи на работе, ты же знаешь! Что, неужели совсем ни с кем нельзя было поменяться?

– Нельзя. А Дашка… Ну, она же взрослая уже. Что, одна спать не ляжет?

Голос Тани резал сталь:

– Ты вообще знаешь свою дочь? Она ребенок. Детям ночью страшно одним в квартире. Придется соседку опять просить, да? Ну, спасибо Силин. От всех нас спасибо.

– Думаешь, я сам в восторге?

– Так увольняйся. Тебе же давно уже надоело все, сам говорил. Так уходи! Вон, назад в ППС. Там восемь часов – и отдыхай. После вашего вонючего угрозыска кажется, что это просто сказка какая-то, а не работа.

Ага, сказка. Ты бы ее так не называла, если бы я рассказывал тебе о своей работе хотя бы половину правды. Но я ничего не сказал. Во-первых, потому что все это ни к месту. И так виноват перед семьей. Во-вторых, в машине захрипела чертова рация.

– Ладно, Тань. Меня тут по рации вызывают… Прости еще раз.

Закончив с одним разговором, я просочился за руль и начал второй. На связи по рации был все тот же помдеж.

– Слушаю, Силин.

– Что у тебя с трубой? Дозвониться не могу.

– Значит, не зря в сотовых делают черные списки абонентов. Работает.

– Чего орешь-то, – невозмутимо пробурчал помощник дежурного. – Сгоняй на адрес. Ногина, 67. Там самострел, кажется. Проверь.

Хочешь возненавидеть весь мир? Добро пожаловать в уголовный розыск. Может, имело смысл прислушаться к словам Тани, бросить все и уйти в патрульно-постовую, где я начинал когда-то?

С этими мыслями я прибыл на вызов. Нищая однушка. Молодой, тощий и бледный участковый с большим кадыком. Мужской труп в рваных носках лежал в луже собственной мочи рядом с охотничьим ружьем. Грудь его была раскурочена выстрелом в упор. Зрелище не для слабонервных. На столе следы застолья. Пара пустых бутылок от водки – пойло было самое дешевое – грязные тарелки, рюмки. Опрокинутые табуретки. Довершала картину новоиспеченная вдова, которая тихонько подвывала в гостиной, без остановки повторяя «Коляя…!! Коленька…!!». В общем, мрак.

Добро пожаловать в мой мир.

– Первый труп?

Участковый сдавленно кивнул, стараясь не смотреть на тело.

– Ничего, привыкнешь. У нас бытовухи и самострелы на каждом дежурстве. Насмотришься еще выше крыши.

Успокоив таким образом пацана, я оставил его в квартире за старшего, а сам отправился вызывать труповозку.

Бытовуха. Слезы, грязь, дерьмо и моча. Снова бытовуха. И снова бытовуха. Наша работа во всей красе. Лучшее место, чтобы медитировать над бренностью человеческого существования, и не придумаешь вовсе. Где еще вы сможете увидеть, как безжалостно режут друг друга и самих себя представители рода человеческого? Когда-то меня это шокировало. Сейчас я понемногу смирился с реальностью, как мы смиряемся с плохими дорогами – просто научился не думать об этом.

В управление я вернулся в начале двенадцатого. До конца смены оставалось почти девять часов. Можно было вздремнуть, но я предпочел сделать себе крепкий кофе и подумать над историей Паяльника, который в это самое время торчал в обезьяннике. Итак, Фролова подтянули на какое-то дело – судя по имеющейся информации, это вполне могло быть убийство. Организация убийства, либо угроза убийством. Либо нужно было на кого-то наехать так плотно, что в качестве одного из вариантов развития событий допускалась и смерть объекта. В общем, Фролова подтянули. Он испугался и попытался соскочить. В качестве помощника он выбрал Паяльника, который, особенно по пьяни, хвастался знакомством среди ментов в городском УВД.

Ладно, к делу. Я выудил мятые листки бумаги со списком 39 мужчин, жителей дома 30 по улице Родимцева. Засел за компьютер – и начал пробивать их по нашей базе. Планомерно, одного за другим. Сейчас, ночью, это было единственное, что я мог сделать.

Дальше шестого кандидата я не продвинулся – помешал звонок по внутреннему телефону. Звонили, конечно, из дежурки.

– Подъем, собирайся. У нас мокруха. Кажется, огнестрел. Эксперт сейчас подъедет, машина уже внизу. Руки в ноги и вперед.

Мы с остальными членами дежурной следственно-оперативной группы загрузились вялой ватагой в фургон «дежурной части» и выехали на адрес. Я устроился у окна и продолжил думать над историей, которую мне подкинул Паяльник.

Итак, Фролов хотел соскочить, но ему не дали. Фролова завалили менее чем через 12 часов после встречи с моим информатором. С поразительной, как видите, оперативностью сработали. Вопрос на миллион долларов: эти два события связаны между собой или нет?

Фролова могли пустить в расход только потому, что он отказался участвовать в деле. Нежелательный свидетель, знающий организаторов будущего преступления. Но также его могли устранить, узнав, что Фролов не держит язык за зубами. А именно так все и обстояло. В конце концов, сам я услышал о неприятностях Фролова сразу от двоих человек.

– Долго еще, шеф? – краем уха услышал я голос криминалиста.

– Не, мужики, – водителя было почти не слышно из-за рева двигателя. – Тут рядом, на Родимцева.

Знакомое слово, которое всего минуту назад я сам перемалывал в голове, выдернуло меня из размышлений. Предчувствуя нехорошее, я пересел на сиденье ближе к водителю и крикнул ему в ухо:

– Где ты сказал, на Родимцева? А номер дома?

– Тридцать. А что?

Вот те раз. Родимцева, 30. Адрес, который был записан чьей-то рукой на фотографии улыбающегося человека средних лет. Фотографии, распечатанной из социальной сети «Однокашники», которая каким-то образом оказалась на полке у Фролова.

Остаток паззла сложился в моей голове еще до того, как фургон заехал во двор, где произошло преступление.

Это была элитная новостойка. Двор залит светом, как днем. Две машины ППС с включенными мигалками озаряли фасад дома синими и красными всплесками. Кучка людей в форме и штатском столпились вокруг чего-то на земле. Среди этих топтунов я различил знакомую физиономию Артемова.

– О, главк приперся. Силин, опять ты?

– Где труп? – нетерпеливо буркнул я.

ППСники, мешающие обзору, расступились. Убитый – мужчина в дорогом костюме, который лежал на груди, откинув в сторону одну руку и подмяв под себя вторую. Так бывает при падении. На затылке я различил черное пятно, сверкающее на свету. Контрольный выстрел в затылок. И кровь еще сочилась. Рядом с телом валялся дорогой кожаный портфель, но не он сейчас занимал меня.

– Макс, ты че творишь! – опешил Артемов, увидев, что я начал переворачивать труп. – Его не смотрели еще!

Все, что я хотел увидеть – лицо убитого. И когда увидел, то сразу узнал. Тот самый преуспевающий мужичок с фотографии, найденной у Фролова.

– Твою мать! – прорычал я, с досадой глядя на Артемова, будто это он во всем виноват. – Если бы ваш гребаный Иванюк не за палками гнался, а работу свою делал, этот мужик был бы жив сейчас! Мы заказуху могли предотвратить! – поднявшись, я сплюнул и в сердцах развел руками: – Но, б… дь, опоздали. Опоздали…

Часть 2

1

– Мужики, надо переписать номера машин, которые тут стоят. И тех, которые стоят на улице, у въезда во двор.

– Зачем?

– Да я и сам могу. Но если я что-то пропущу, то так и придется объяснять. ППСники стояли и страдали херней вместо того, чтобы помочь.

Один из патрульных, тот, что поборзее, хотел сказать мне что-то, но второй остановил его, пихнув в бок. И вдвоем они затопали к ряду припаркованных параллельно дому автомобилей.

Настроение у меня было – паршивей некуда. Итак, ситуация ясна. Данный убиенный гражданин и был объектом разработки группы, которую подрядили для его устранения. В группу вошел Фролов. Такая работа ему не понравилась. Дальше возможны варианты. Скорее всего, каким-то образом о длинном языке Фролова стало известно остальным наемникам, сколько бы их не было, и они решили устранить угрозу. А затем подстраховались – неизвестно ведь, кому именно Фролов наболтал о заказе – и форсировали события. Чтобы заказуха не провалилась, и вместо денег киллеры не получили предъяву, они решили действовать сразу же. И устранили объект в тот же день.

Докурив, я вернулся за желтую линию оцепления, которая ограждала место преступления от простых смертных.

– Стас, здесь видеонаблюдение есть?

– А я почем знаю?

Артемов, гад. Знает, что на них это дело не спихнут в любом случае, вот и пальцы гнет. Что ж вы опера за народ такой гнилой, а. Сам Артемов ковырялся на асфальте, вооруженный фонариком. Вот он замер, возопил что-то нечленораздельное и замахал криминалисту. В свете фар ближайшей машины ППС я различил, как Артемов с помощью карандаша – чтобы не оставлять пальцев – поднял с земли гильзу.

– Девять миллиметров, как и первая.

Судмедэксперт тем временем закончил с осмотром трупа и дал мне отмашку: «Можете смотреть». Я быстро пошарил по карманам убитого. Визитница. Кошелек. В кошельке куча кредиток. Я вытащил парочку, чтобы проверить фамилию. На каждой банковской карте выпуклые квадратные буквы гласили «GOMONOV». Во внутреннем кармане нашелся и паспорт.

– Гомонов Артемий Михайлович.

Кто-то из ППСников был местным остряком, потому что подмигнул Артемову и ухмыльнулся:

– Если встать между вами, можно желание загадывать. Или жмур не считается?

Второй ППСник был любознательной натурой, потому что спросил:

– А Артем и Артемий это одно имя или разные?

С каким сбродом приходится работать, господи.

– Тележурнал «Хочу все знать», – буркнул я, листая паспорт. – Прописан здесь. Квартира 142. Судя по штампу, женат. Стас, надо наверх кого-нибудь послать.

Артемов был гением перепоручений. Вот и сейчас он завертел головой:

– Так, участкового никто не видел?

– А сам?

– Моя работа и так слишком тяжела.

Я задержал на нем взгляд, чтобы убедиться, что тот не шутит. Потом порылся в визитнице убитого Гомонова. Отдельной кучкой, заложенные под край кожаной обложки аксессуара для карточек, хранились визитки самого убитого. Имя, фамилия, отчество, должность – генеральный директор – и место работы.

– ООО «Вига Кондитер», – прочел я вслух. – Кому-нибудь это название о чем-нибудь говорит?

Молчание было мне ответом. Как всегда.

А тем временем два ППСника, которых я отправил переписывать номера машин, благополучно вышли со двора. Перед домом было припарковано несколько автомобилей, и патрульные, передвигаясь вразвалочку и лениво, как дома по направлению к любимому дивану после сытного обеда, потопали вдоль тротуара. Один светил фонарем, высвечивая регистрационные номера, второй записывал их.

– Про приказ новый слышал?

– О спортивной подготовке?

– Угу. Завтра вроде огласят.

– Спортивная подготовка, б… дь. У меня смена по восемь часов, плюс еще час-полтора надо бумажки подбивать. Плюс как бы поспать иногда хочется. Если и в спортзал ходить, с женой вообще можно разводиться сразу.

– Погоди. Ты ж и так разводиться вроде хотел.

– Ну так это если новую найду. А если времени не будет, как я это сделаю? Долбанная ментура.

– В натуре. Долбанная ментура.

Закончив, они спрятали блокнот и фонарик и той же ленивой походочкой, только еще медленнее, вернулись назад. ППСники еще не успели скрыться за воротами, отделявшими дворовую территорию элитной новостройки от остального мира, когда что-то зашевелилось в одном из автомобилей. Это был старенький, видавший всякое «жигуленок». В салоне находился человек: он прятался внизу, под рулевым колесом, молясь, чтобы патрульные его не заметили. Сейчас он пытался перевести дух и широкими глазами смотрел в спины удаляющихся полицейских, не веря, что пронесло. А когда поверил, с облегчением выдохнул себе под нос:

– Долбанные менты.

Даже не подозревая, насколько он солидарен с патрульными, Шкет – так его звали, запомните эту кличку – завел двигатель, и «жигуленок» тихонько тронулся с места.

2

– Жена убитого была в шоке, поэтому поговорить с ней не получилось. Она просто не в том состоянии была. Что по самому убитому, то Гомонов – руководитель и владелец фирмы «Вига Кондитер». Как я понял, предприятие занимается оптовыми поставками напитков и кондитерских изделий в магазины и торговые сети.

Девять утра, здание отдела СК по городу. Рабочее совещание по ночному убийству. Несколько оперов, криминалист и я. Докладывал, собственно, ваш покорный слуга.

– Ясно, ясно, – следователь Ковин кашлянул. – Так, а… а кто вызвал полицию?

В городском СК на расследование убийства коммерсанта Гомонова назначили следователя Ковина. Он был новеньким в следствии, и нам еще не довелось с ним работать. Поэтому я – проклятый оптимизм – с чего-то сразу решил, что следак окажется толковым. Но первого же взгляда на него было достаточно, чтобы понять – это не так. Ковину было не больше 25. Зато от гонора и самодовольства его буквально распирало. Настолько, что по этой части он, наверное, и Варецкого затмил бы. Хотя я приверженец теории, что самые паскудные черты характера человека проявляются и на его физиономии, надо верить, что внешность – не главное. Но и первых двух минут общения с Ковиным мне хватило, чтобы увидеть – парень недалек. Точнее, глуповат. В общем, туп как пробка. Вместе с гонором гремучее сочетание.

– Неизвестная женщина. Кто она, пока непонятно, покартирный обход ничего не дал.

– Она звонила на 02 или на 112? – зачем-то спросил Ковин. – Запись голоса есть? Хотя вряд ли это как-то поможет… Да. А, по поводу стрелявшего. – следователь зашуршал бумагами. – Как я понимаю, всего было выпущено две пули. Первая с расстояния семь метров. Последний выстрел контрольный. Значит, стрелявший имеет навыки какие-то стрелковые. Ну, там, в армии служил или… В общем, возможно, он неплохой стрелок.

Я не удержался и хмыкнул. Ковин замер.

– Что? Силин?

– Неплохой стрелок? – отозвался я. – Одно дело стрелять в тире по статичной мишени. Совсем другой расклад, когда стреляешь ночью, в стрессовой ситуации, на бегу – а он, скорее всего, стрелял на бегу – и даже в таких условиях с первого раза попасть в затылок с расстояния в семь метров… Он не неплохой стрелок. Он очень хороший стрелок. Просто отличный стрелок.

Я с ног валился, и, когда после вынужденной задержки на работе меня наконец отпустили отсыпаться, я глотнул кофе – чтобы не отключиться за рулем и не отдать концы раньше времени – и рванул домой. Обнаружил на кухне вчерашний ужин и записку от Тани. «Еда в холодильнике. Хоть ты и не заслужил». И смайлик в конце. Чтобы в случае чего можно было оправдаться, заявив, что это шутка. Но мы-то все взрослые люди и понимаем, что в словах «ты не заслужил» никакой шутки, к черту, не было.

Зачем мы все время все усложняем, ума не приложу.

Кажется, я открыл бутылку пива, чтобы как следует обдумать сложившуюся с Паяльником, Фроловым и Гомоновым – несвятая троица – ситуацию…

…Меня разбудил телефонный звонок. Звонил сотовый. Кажется, мой. Пошарил по карманам, пока не проснулся окончательно и не обнаружил, что телефон выпал и лежал рядом с моей задницей. Резко сел и ногой сшиб полупустую бутылку пива, которая стояла около дивана. Содержимое разлилось по полу, и комната немедленно наполнилась ароматом – хотя, скорее, вонью – выдохшегося теплого пива.

– Твою мать! Да, Силин, слушаю. – мне в ухо говорил какой-то женский голос, а я сонно таращился на лужу и гадал, что с ней делать. – Кто это? Какая Марина? Ах, да… Слушай, я сейчас не могу, я после суток… – Марина заговорила что-то жалостливым голосом, и я, взяв газету и швырнув ее на пивную лужу, чтобы впитывало, обреченно сдался: – Ладно. Через часок к управлению подходи.

Кто такая Марина? Начнем с того, что это подруга Паяльника. Барышня 25 лет от роду, от которой у него крышу сносит. Паяльник ревнует ее к каждому одушевленному и неодушевленному предмету. И, надо сказать, не зря. Марина была настоящей красавицей. Правда, уличный вариант красавицы. Эдакая красотка-гопница. Когда я доковылял до дверей УВД к назначенному сроку, Марина уже была там. А рядом вились двое постовых, которые делали вид, что у них простой перекур, а на самом деле – пожирали Марину глазами.

– Максим Викторович я боюсь за Петьку! А если его закроют?

– Ну, давай выкрадем его и отправим в страну, не выдающую преступников. Хочешь?

– Да! А так можно?

– Конечно, нет.

– Но тогда почему вы…

Забыл сказать. Марина была туповата. Не как Ковин. Еще хуже.

– Да, Паяльника могут закрыть. Но я сделаю что смогу, чтобы выкрутиться. Я его так просто в камере не оставлю.

– Спасибо. Я бы не хотела, чтобы он сел… – серьезно сообщила Маринка. – Паяльник меня так любит.

Как ребенок, честное слово. Я с интересом покосился на нее и спросил то, о чем собирался спросить давно, да общество Паяльника всякий раз мешало.

– Слушай, Марин. А как Паяльник себе такую красотку отхватил?

Марина тут принялась стрелять глазками. Рефлекс, ничего не поделаешь.

– Ой, да ладно вам!

– Нет, я серьезно. Паяльник не красавец, не миллионер. Не бандос со связями, даже не особо крутой. Что ты в нем нашла вообще?

– Честно? Я его люблю за мозги.

И вот что я понял из всего этого. Паяльника нужно вытаскивать. Иначе девица пропадет. Если уж она Паяльника считает умным, то одной ей с такой внешностью в этом жестоком мире придется хреново.

И я сел за руль и поехал в СК.

3

Следствие – это не совсем то, что вы представляете. Нет одного сыщика, который ходит-бродит и расспрашивает всех, пока не найдет преступника, которым окажется, конечно же, самый непримечательный персонаж. У нас эта машина куда сложнее. Сейчас по делу работали уже с десяток человек, включая меня. И, пока я спал, другие работали. Например, нашли водителя Гомонова. Именно он привез предпринимателя во двор его дома, где Гомонова и подстерегли пули киллера, высадил около подъезда и уехал. Водитель был крепышом средних лет и звали его Ермолаев. Когда я просочился в кабинет Ковина, он как раз допрашивал водителя.

– Как долго вы работали личным водителем Гомонова?

– Два года работаю. Работал…

– И вчера вы привезли его домой?

– Высадил во дворе, перед подъездом, и сразу уехал. Все, как всегда.

– Во дворе видели что-нибудь подозрительное?

– Ну… нет.

– Постарайтесь вспомнить.

– Да не было ничего. Все, как всегда.

И самое страшное, что Ковин уже и не знал, что спрашивать. И это – следователь по делу. Расследование было обречено с самого начала. Я поборолся с собой, пытаясь заставить себя заткнуться, но все же вмешался:

– Как я понял, вас же Павел зовут?

– Да.

– Павел, а в машине стоит видеорегистратор?

– Я сам как-нибудь! – сухо осадил меня Ковин, метнув в мою сторону пару молний. Кашлянул и обратился к свидетелю: – Так что насчет видеорегистратора?

Расследование нужно было спасать. И дело даже не в справедливости и всем том, ради чего нам зарплату платят. Для меня в тот момент вся история упиралась исключительно в моего осведомителя, которого нужно было вытаскивать. А с Ковиным кашу не сваришь. Какой выбор мне оставался? Пораскинув мозгами, я покурил, вздохнул – и отправился к Можаевой.

– Лариса Семеновна, так что с Паяльником?

– В смысле, с Шалаевым?

– Как я понял, смыв с рук показал, что следов пороха нет. Он не стрелял.

Можаева цокнула языком. Наверное, это означало, что мне тут не рады.

– Думаешь, это кого-то убедит? Может, он руки вымыл?

– Где? – не удержался и съязвил я. – В воронке, пока его в отдел везли?

Лицо Можаевой приняло суровое выражение. Чтобы предотвратить конфликт, я опустил глаза и сделал примиряющий жест. Виноват, мол, исправлюсь. И это слегка подействовало. Раздраженно, но все-таки спокойно Можаева сообщила:

– Я сегодня была в суде. Судья подписал его арест.

– Что?!

– Иванюк и местный угрозыск вцепился в твоего Паяльника мертвой хваткой. Они хотят его докрутить, расколоть на мокруху. И они настроены серьезно.

– Да что за фигня такая? Твою мать… А новая мокруха? А Гомонов? Его фотку вы сами нашли в квартире у убитого Фролова. Это же связано. Оба убийства связаны. Но Гомонова Паяльник не убивал – надеюсь, мы все это понимаем?

Можаева стиснула зубы и чеканно заговорила:

– Гомонова, конечно, не убивал. Он в это время сидел в изоляторе. Только это не мое дело. Следствие по делу Гомонова ведет Ковин. Он старший следователь, все вопросы к нему.

– Старший? Этот старший следователь юрфак хотя бы успел закончить?

Ответом мне, как в коане дзэн была тишина.

Пришлось идти на поклон к самому страшному для меня существу. К Варецкому.

Демонстративно сложив руки на груди, тот исподлобья смотрел на меня. Так, что было непонятно, что у него на уме. Я, в который уже раз за последние сутки, попытался донести свою точку зрения. Что убийства связаны. Что Фролов знал киллеров, которым заказали устранение Гомонова, и решил их сдать – за это и пострадал.

– Хм, – процедил, как сплюнул, Варецкий. – А этот Фролов что, знатный киллер?

– Нет, нет, конечно. Наоборот. Как я понимаю, у него репутация такого лоховатого парня, которого при желании можно поиметь. Но на это и был расчет. Киллеры часто используют людей на подхвате. Найти машину, привезти на адрес, проследить за объектом, подстраховать. Скинуть ствол и избавиться от машины, в конце концов. В общем, для любой подготовительной работы. На подхвате.

Варецкий поморщился:

– Вот меня только не учи.

– Да, простите. Так вот, Фролов испугался. Стал искать контакты, выходы на угрозыск. И тогда его порешили. Или узнали, или просто устранили свидетеля. И тут же выполнили заказ по Гомонову. В те же сутки. Александр Иванович, это одно дело, я уверен. Найдем киллера – раскроем обе мокрухи.

Варецкий долго на меня смотрел.

– Силин, вот скажи. У тебя в детстве игрушек не было? Или ты просто сам по себе такой трудный?

– Простите?

– Под Паяльника твоего уже материал подвели. Поздно трепыхаться.

– Но он невиновен. Я понимаю, для нас это не аргумент, но мы хотя бы иногда можем сделать вид, что нас не только раскрываемость интересует, но и справедливость всякая там – тоже? – по покрасневшей роже Варецкого я понял, что задел его, и поэтому торопливо сменил линию: – Паяльник ценный агент, Александр Иванович. Он мне во втором полугодии помог две мокрухи раскрыть и одно тяжкое телесное. Это благодаря ему у нас на полпроцента рост раскрываемости вышел.

Вот теперь была правильная стратегия. Варецкий задумался.

– Ценный агент, говоришь? Что-то я не помню, чтобы его кликуха мелькала у меня в агентурных донесениях.

– Ну, вы же понимаете. Кто из оперов когда светил своих лучших информаторов?

– Так что ты хочешь от меня, Силин?

– Разрешения. Разрешения работать по убийству Гомонова. Я в теме больше остальных. И я готов. Пожалуйста, Александр Иванович.

Варецкий постучал пальцами по столу, что символизировало мыслительный процесс, и наконец выдал резолюцию:

– Но только вместе с Мельником.

Напарника я обнаружил в туалете отдела. Он сидел в кабинке и, судя по язвительному и недовольному голосу, доносившемуся из-за двери, Мельник был совсем не в восторге от новых перспектив.

– Варецкому подавай раскрытия. А у меня и так четыре висяка с начала квартала. И когда я начинаю надеяться, что закончу квартал хотя бы не хуже, чем провальный прошлый, кто меня подставляет? Василич? Варецкий? Еще кто-то из начальства? Или наши придурки Чук и Гек? Неееет, братцы и сестры. Это делает Силин.

– Дим, все нормально будет. Я же тебе обрисовал все.

– Четыре висяка. Про приостановленные я и так молчу. Теперь пятый висяк. Зачем мне пятый? И ладно бы это была инициатива Варецкого. Если бы он на меня глухаря повесил, тут не отвертишься. Но ты… Силин, Силин…

– Дим, поговори с женой Гомонова. Она сегодня уже должна в себя прийти. А я пока проведаю Паяльника. Узнаю, как он там держится. Лады?

Звук смыва из кабинки. Скрип двери, и на свет божий, застегивая ширинку на ходу, протиснулся хмурый и набыченный Мельник.

– Твой характер погубит тебя, Силин. Помяни мое слово.

Учитывая, чем обернулась для меня вся эта история, сейчас я могу смело сказать: Мельник был прав. Тысячу раз прав.

4

– Мда.

– Ага.

Клюкин просматривал фотографии, которые сделал криминалист во время выезда на место преступления. Горшков стоял рядом и чесал репу.

– Мда.

– Угу.

В группу по расследованию убийства Гомонова я вошел не потому, что первым прибыл на место, а скорее вопреки. Пришлось шепнуть дежурному следаку из СК, чтобы тот шепнул другому следаку, которому поручат материал, чтобы тот имел меня в виду. Рутина. Кто выехал первым – никого не интересует. Так вышло и с подозрительной смертью, предположительно, самострелом, жителя квартиры на улице Ногина. Неважно, кто оказался на выезде первым. Варецкий и Василич перетасовали колоду так, что этот «счастливый» билет выпал Горшкову и Клюкину. И они бросились в бой, потому что они тоже хотели побыстрее раскрыть хоть что-нибудь – тогда начальство на время забудет про них, и наши Чук и Гек смогут дальше маяться дурью в свое удовольствие.

– Мда, – снова повторил Горшков. – Так. Ну а где жена подстреленного?

– А ты бы на ее месте хотел бы здесь оставаться?

– Ну, что у нас там написано… – Горшков достал из кармана копию протокола и моего первого рапорта. – Хм.

– Пальцы есть?

Горшков не без труда нашел нужную информацию.

– А, вот. На кухне пальцы жмура и еще две группы. Собственно, вдова.

– Как ее фамилия?

– Абатова.

– Хм.

– Ага. Третья группа – хэ зэ кто. Силин тут пишет… Силин пишет, у них в тот вечер в гостях был собутыльник мужа. Олег Макаров.

– А она сама?

– Уходила к матери. Вернулась ночью уже, а мужа – тю-тю. Ментов, кстати, соседи вызывали. Услышали выстрел. Так что есть точное время смерти.

– А на ружье пальцы были?

– Только убитого.

– Может, самострел?

Горшков почесал репу, осмотрелся и бодро заявил:

– Неа. Мочилово.

– Чего?

– Этот собутыльник, Макаров, Абатова и загасил. Надо его брать, колоть – и палка у нас в руках.

– Палка, – повторил Клюкин задумчиво. – Хорошо, что в руках, а не еще где-нибудь. Если ты понимаешь, о чем я.

– Клюкин, твою мать. Любой всегда понимает, о чем ты.

Сказано – сделано. Оба опера нашли через адресное координаты Макарова и выдвинулись к нему. Жил он в паре кварталов от Ногина, где проживал покойный Абатов. На всякий случай Горшков и Клюкин расстегнули кобуры и лишь после этого громко затарабанили в дверь. Женский голос вопросил оттуда:

– Кто?

Горшков и Клюкин переглянулись и принялись лихорадочно жестикулировать – каждый требовал, чтобы ответил не он, а другой. Когда женский голос нетерпеливо повторил вопрос, Клюкин чертыхнулся себе под нос и открыл рот, тщательно изображая пропитый голос алкоголика:

– Это Михалыч. Олег дома?

Горшков знаком показал свое восхищение находчивостью напарника. Клюкин знаком послал его в грубой и циничной форме. Женский голос за дверью замычал куда-то в пространство:

– Эй, к тебе пришли! Какой-то Михалыч. Алкашня недобитая. Вот всех бы вас вывести степь и…

Что с алкашней недобитой нужно было делать в степи, Клюкин и Горшков уже не расслышали, потому что начал скрипеть несмазанный дверной замок. Опера напряглись. Когда дверь приоткрылась, оба ввалились внутрь. Клюкин навалился на Макарову – лет 50 старый халат, бигуди, полный набор. Та ойкнула и собиралась заорать, но Клюкин успел заткнуть ей рот ладонью и зашипел:

– Где он?

Ответа не потребовалось: в прихожую кое-как выбрался одутловатый алкоголик неопределенного возраста в старой растянутой футболке, которая, судя по изображению молодого Сталлоне на ней, пережила многих.

– Какой еще Михалыч…?

Макаров замер, увидев оперов, пистолеты и распахнутую дверь. А потом с воплем и поразительной для него сноровкой и прытью бросился назад. Опера, натыкаясь друг на друга, рванули следом. Освобожденная Макарова набрала полную грудь воздуха и могуче проревела:

– ПОМОГИТЕ!

Макаров, пересекая комнату, споткнулся об угол кровати. Упал, вскочил и выпрыгнул на балкон. Клюкин споткнулся об угол кровати, упал и заорал от боли. Горшков оказался самым мудрым и просто перепрыгнул через угол кровати.

На балконе его ждало зрелище, нарушающее шаблоны. Макаров не пытался сбежать. Не пытался спрятаться. Не пытался сопротивляться. Он проворно выбрасывал вниз длинные и тонкие пластины сайдинга, который заполнял половину пространства балкона.

– Твою мать..,!

Горшков попытался схватить подозреваемого за руку, но Макаров, избавляясь от очередного куска пластика, задел опера по лицу и оставил на его щеке кровавый след. Горшков схватился за расцарапанную щеку и возопил что есть мочи.

Безобразие прекратил разъяренный от боли и вообще от всей этой ситуации Клюкин. Он вывалился на балкон и заорал так, что вздрогнул даже скулящий Горшков:

– Полиция! На пол, сука, или мозги вышибу, тварь! Лежа-а-ать!

Макарова задержали. Макаровой дали успокоительное. После чего ее благоверного доставили в отдел и сразу же запихнули в допросную номер один, которая размещалась на этаже убойщиков. И сходу взялись за раскрутку клиента.

– Мы все знаем, Макаров. Это ты убил Абатова! Из его же ружья.

– Всадил ему заряд прямо в голову.

– Зачем ты это сделал? Что он такого совершил, что ты с ним так поступил, а?

Макаров сидел, вжав голову в плечи, и бормотал:

– Я ничего не делал.

– Ну конечно, – всплеснул руками Клюкин. – Он сам, ага. Выпил и решил: а дай-ка я сам себе башку снесу?

– Не башку, а грудь, – ввернул Горшков. – Огнестрел в грудь.

Клюкин вздохнул и обреченно посмотрел на напарника.

– Снесу грудь? Это тебе что, яйцо, блин, чтоб его сносить? Грудь не сносят, ее простреливают. Сносят только башку.

– Я никого не убивал… – бормотал Макаров.

Горшков умел применять шоковую смену настроения, чем постоянно пользовался. Вот и сейчас он резко заорал:

– Ты меня за дебила держишь? Мы на идиотов похожи? Здесь только один идиот! Это ты! Тебе двадцаточка грозит, врубаешься? Двадцать, б… дь, лет!

Он замахнулся, чтобы закрепить эффект. Макаров в ужасе сжался. Но удара не последовало. Играющий роль доброго полицейского Клюкин остановил своего злобного напарника и почти дружелюбно склонился над задержанным:

– Олег, ты хочешь что-нибудь? Пить, может? Я могу принести. Воды?

Макаров недоверчиво кивнул. Клюкин шустро занес в комнату бутылку минералки. Но как только Макаров попытался сделать первый глоток, злой полицейский Горшков выбил бутылку из его рук и завопил:

– А ну, колись на сознанку, падла!

Так продолжалось больше часа. Пару раз опера выходили покурить, чтобы дать клиенту созреть После очередного перекура Клюкин с новыми силами принялся капать задержанному на нервы:

– Он там кровью истек. Ты ж ему ружьем полгруди разворотил. Понимаешь вообще, какие это мучения? За что, Олег? За что человеку такая смерть? Что же он тебе такого ужасного сделал?

– Да не убивал я его, – Макаров почти плакал, его трясло от нервного напряжения. – Не убивал. Никого не убивал.

Горшков вперил в него палец:

– Вот почему ты так перепугался, когда нас увидел? Потому что совесть чиста? Ты кому горбатого лепишь?

– Это… Это из-за пластика…

– Что? – перст указующий вяло опустился. – Какого, нафиг, пластика?

– У меня на балконе. Я думал, вы из-за него…

– Сайдинг? – Клюкин и Горшков переглянулись. – При чем здесь он?

Макаров всхлипнул и признался:

– Я его… украл. Из машины. Около рынка. Продать хотел. Мужикам на даче. А когда вы… Я испугался. Я никого не убивал.

5

– Максим Викторович, вы за Маринкой-то присматривайте, а… Она ж красивая, сука. За ней мужики так и вьются, за стервой…

Удивительный человек. Над ним меч завис, а он все о Маринке. Любви покорны не только все возраста, но и все слои населения. Даже полумаргинальные стукачи.

– Присмотрю, – заверил я, пододвигая ему пепельницу и сигареты. Мы сидели в темной допросной изолятора временного содержания, куда Паяльника перевели после ареста. – Сейчас есть дела поважнее, чувак. Расскажи мне про Генку Фролова.

– Че рассказывать-то?

– Паяльник, Фролов этот твой – ниточка к обеим мокрухам. И к собственной, и ко второй. Как-то ведь на него вышли те люди, которые его хотели на дело подписать. Вот я и пытаюсь понять, как. С кем он тусовался?

Паяльник задумался.

– Как все. То с одними, то с другими.

– Твою мать, а поподробнее можно?

Паяльник снова задумался.

– Я его частенько с Кастетом видел.

– Он носил кастет?

– Не, не. Кастет – погоняло. Это чел с нашего района. Гопник обычный, че. Зовут его Игнат вроде. А фамилия – хэ зэ.

Так и запишем, подумал я. И записал.

– Проверю. Что еще? Чем вообще Фролов занимался? Он работал где-нибудь? Или дела какие-нибудь мутил? Хоть что-то вспомни.

Паяльник вздохнул.

– Ну… Вроде, в одном пивном магазине подрабатывал одно время. На Просторной.

Для человека, к которому Фролов прибежал в трудную для себя минуту, Паяльник возмутительно мало знал. И это мне нисколько не помогало. Но хоть что-то – лучше, чем вообще ничего. Как минимум две наводки у меня уже были.

Пока я терзал расспросами своего невезучего информатора, Мельник – тот тоже чувствовал себя крайне невезучим и точил на меня зуб за то, что я повесил на себя и на него эту историю с убийством Гомонова – пытал счастья в другом месте. Он отправился поговорить с вдовой. В шикарной квартире убитого Мельник чувствовал себя неуютно, а потому постоянно ерзал и покашливал. Гомонова же то и дело отвлекалась на бесконечные телефонные звонки. Вот и сейчас она тихо говорила в трубку:

– Я пока не знаю, когда похороны. Мне тело не отдали. Вскрытие нужно делать, сами понимаете, и… Да. Как узнаю, я сообщу детали. И спасибо еще раз. – отложив телефон в сторону, Гомонова извиняюще улыбнулась: – Постоянные звонки. Приходится заниматься похоронами. А мне даже не могут выдать тело моего мужа.

– Кхм. Понимаю. Так что насчет бизнеса, Мария Сергеевна? Были у вашего мужа проблемы?

Вдове было чуть за 30. Породистая и чертовски красивая. Стройная, с высокой грудью. По этому поводу Мельник, как ценитель женской красоты, чувствовал себя еще более неуютно.

– Нет проблем только у того, кто ничего не делает, сами понимаете. Но ничего серьезного у Артема не случалось, я бы знала. Так, обычные рабочие вопросы.

– Кхм. А он, простите, кхм, вам все рассказывал?

– Мы пять лет в браке. А вы как думаете?

Пять лет. Когда она выскочила за Гомонова ей было 25. Мельник попытался представить ее еще более молодой и красивой. Смутился, поерзал, покашлял.

– Всякое, кхм, бывает. Знаете, кхм, нам нужно составить круг друзей и знакомых вашего, кхм, мужа. Чтобы было от чего отталкиваться в работе. Вы же сможете их назвать?

Гомонова повертела обручальное кольцо.

– У Артема было много знакомых. Он публичный человек, довольно крупный бизнесмен… Но друзей только двое. Кеша Федоров и Саша Бондаренко. Они еще в школе вместе учились. Всю жизнь помогали друг другу.

– Их адреса-телефоны у вас есть?

Что касается меня, то у вашего покорного слуги был еще один козырь в рукаве. А именно – Сурик. Он был первым, кто сообщил о Фролове. Сурика уже перевели в следственный изолятор, который был на другом конце города, поэтому туда я прибыл уже ближе к вечеру. И не с пустыми руками. Когда Сурика завели в камеру для допросов, я вручил ему пакет.

– Передачка. Как и обещал. Заварка и все такое.

Сурик сдержанно кивнул.

– Сурик, тут такое дело… Помнишь, ты мне про Генку Фролова рассказывал? Его убили.

Сурик нахмурился, и я уточнил:

– Не успел ничего сделать. Хотел, но не успел. Его пристрелили. Пришли к нему домой и пустили пулю в голову.

Сурик помолчал и снова кивнул. Какой он, оказывается, неразговорчивый, когда трезвый. А в ночь после задержания чуть ли не душу мне наизнанку выворачивал.

– Ты что-нибудь знаешь о Генке? Кто мог его на мокруху подписать, он говорил? – Сурик лишь молча покачал головой. – Так… Хреново. Ну, а с кем он общался? Чем вообще занимался? Чем жил?

Сурик закурил, после чего, наконец, соизволил заговорить:

– Он иногда бывал в пивнухе. В той самой, где ты меня принял. Иногда бухал с разной местной швалью.

– Например?

– Шнобель.

– Шнобель?

– Он на условке за наркоту сейчас, вроде. – Сурик пододвинул к себе пакет и поднял на меня безразличный взгляд: – Я ж тебе говорил уже, начальник. Генка обычный гопник. Лоховатый, хоть и хорохорился и пальцы гнул. А то, что порешили его… Ну, жалко. Но бог не фраер, начальник, понимаешь?

Вот так вот. Два дня в изоляторе – и все зоновские привычки вернулись. Теперь это был другой человек. Не тот, который плакался, вспоминая свою Вальку. Тот Сурик куда-то исчез, уступив место другому Сурику – матерому зеку.

Конец дня я встретил в небольшом баре, где мы с Мельником иногда пропускали по кружке-другой после тяжелого трудового дня. После первой же я захмелел и решил поделиться с приятелем тем, что у меня на душе.

– На Паяльника смотреть жалко. Что я ему теперь скажу? Ему арест подписали. Все уже решили. Идти против системы? Я сам система, б… дь. Перегавкаюсь со всеми, окончательно настрою против себя все начальство, а Паяльника не спасу. Твою мать. Хреново все это, Дим.

Мельник молчал. Я покосился на него, уверенный, что тот размышляет над несправедливостью мира и выдаст сейчас что-нибудь, чтобы показать, что мы в одной, так сказать, струе. И что вы думаете? Ничего подобного. Мельник таращился на грудастую девицу с глубоким вырезом, которая сидела за барной стойкой и строила Мельнику глазки в ответ.

– Ух, какая. Зацени.

– Дима, ты плохой человек.

– Что? Почему?

– Забудь.

Мельник допил пиво. Нахмурился, вспоминая, о чем я говорил. Когда вспомнил кивнул и выдал – прям высек в граните:

– Вертишься в криминале – будь готов сесть. Это жизнь. И хватит о работе, Макс. Задрал со своей работой. Дай человеку расслабиться.

И снова повернулся, чтобы томно взирать на девицу. Та стрельнула ему глазками. Мельник поднял пустую кружку и салютовал девице. Последняя улыбнулась и отвернулась.

– Кстати, – Мельник икнул. – У Гомонова вдова офигенная. Ты заметил? Ты ж видел ее? Интересно, ее кто-нибудь утешит? Наверняка, а? Эх, я бы ее утешил.

Не то чтобы это было выше моих сил, но иногда у меня руки опускались от всего этого.

– Знаешь, почему ментов называют мусорами? – спросил я, и сам же ответил: – Из-за таких, как ты.

Мельник оскорбился.

– Да я же не прямо сейчас! Потом. С перспективой. На будущее.

Девица на Мельника больше не смотрела. Мельник расстроился. Поманил пальцем официантку и приобнял меня за плечи, дыхнув в лицо перегаром.

– Силин, Силин… Вот скажи, Макс. Тебе никогда не кажется, что жизнь мимо проходит? Вот ты молодой. Пришел в ментуру, глаза горят. Впереди вся жизнь. Ты вдыхаешь воздух свободы полной грудью и все такое. А потом… – его пальцы сделали какой-то пируэт. – А потом годы идут все быстрее. А карьера ползет все медленнее. Часики тикают, и вот ты начинаешь все чаще думать об этом. Замечать, как скорость часиков падает. Скорость и завод. Ну, запал.

– Что на тебя нашло?

– Вокруг много успешных людей. Молодых еще, а уже успешных. У них есть все. Все, б… дь. А ты просто мент, который… – Мельник отмахнулся. – И вот ты сидишь, смотришь на них из своей норы, и вдруг до тебя доходит – знаешь, что? До тебя доходит: «Черт. А ведь ты таким уже не станешь. Никогда». Никогда, Макс.

– Вперед, – хмыкнул я. – Добивайся. При, как долбанный таран. Разрывай шаблоны. Меняй реальность. Тебе нечего терять, кроме своих оков.

Грустный пьяный Мельник махнул на меня рукой. Потеребил пустую кружку. Официантка все не шла. Мельник покосился на девицу как на последнюю надежду, но не повезло ему и здесь. Девица уже вовсю кокетничала с подсевшим к ней парнем. Мельник сокрушенно покачал головой и изрек:

– Видишь? Вот об этом я и говорю. Жизнь проходит мимо. И кто-то берет от нее все. Кто-то – но не ты.

Встав, он пошатывающейся походкой побрел предаваться горю в туалет.

6

Утром сразу после развода в управлении мы с Мельником отправились на очередную планерку. На этот раз – в городской отдел СК. Ковин собрал весь цвет городской полиции в лице меня, Мельника, Артемова из «Полехтино» и еще пары оперов с земли, чтобы обозначить основные направления работы по делу Гомонова.

– Наша главная задача сейчас – обозначить основные версии. Что насчет жены Гомонова? Я ее еще не допрашивал.

– Молодая. Симпотная. – ввернул Мельник. Услышав, как я хмыкаю, добавил: – Запросто могла себе найти кого-нибудь помоложе. А мужа побоку.

– Так, – бодро закивал Ковин, записывая версию.

– Тогда уж и встречная версия, – сказал я. – Богатый и успешный муж. Он мог держать на стороне целый гарем любовниц. Жена могла об этом узнать, и ей это сто пудов не понравилось.

– Очень хорошо, – без устали поощрял нас Ковин. – Так и запишем. Хорошо. Проблемы с бизнесом?

– Все может быть. Тут вникать надо. Документацию изучать…

От мысли, что нужно изучать документацию предприятия, Ковину взгрустнулось, и его шариковая ручка зависла в воздухе. Я ждал такого момента, поэтому вставил:

– Могу я заняться отработкой версии о причастности Фролова к этому убийству?

– Силин, мне нужны перспективные версии, – Ковин сделал акцент на слове «перспективные». – Еще какие варианты у кого? Может, причастность к ОПГ? Конкуренты? Не молчим, думаем, работаем. Ну?

До меня стало доходить, что это уголовное дело с таким следаком навеки повиснет в глухарях. Судя по красноречивому взгляду Мельника из серии «А я тебе говорил!», он был того же мнения.

На выходе из городского отдела СК мы встретили Блохина. Когда-то он был следователем, пока не перешел на менее пыльную работу в городскую прокуратуру. И это было плохо для меня, потому что таких вменяемых следаков, как Блохин, еще поискать нужно. Хороший был следователь.

– Дим, подожди минутку, я сейчас, – шепнул я Мельнику и шагнул к Блохину. – Привет, Володь.

– О, Макс! Сто лет тебя не видел.

– Да, давненько не виделись. Как дела в прокуратуре?

– Надзираем потихоньку. А ты как? Тебя из убойного еще не выперли?

Наша слава бежит впереди нас. Даже не знаю, хорошо это или плохо.

– Ну если тебя в прокуратуре держат, то уж меня тем более.

Блохин понимающе хмыкнул.

– А ты чего тут? Поймали, гады, дело шьют?

– Гнилыми нитками они свои дела шьют, – не удержался я, оборачиваясь на здание СК и вспоминая физиономию Ковина. Блохин снова хмыкнул. И снова понимающе. Говорю же, толковый парень.

– Что, Силину опять следствие не угодило?

– Да есть тут один… Ковин. Знаешь, кстати, такого?

– Ковин? – Блохин посерьезнел. – Макс, ты с ним это, поосторожнее. У него теща в областной прокуратуре зам, ты в курсе?

– Твою мать, – очень эмоционально отреагировал я. – Вот скажи мне, куда делись нормальные следаки? Их пестицидами травят или что?

– Ну это как везде… А чем тебе Можаева не угодила?

– Можаева? Мы с ней на ножах давно.

Блохин, кажется, удивился.

– Ну и зря. Нет, спору нет – с виду Лариса, конечно, может и скотина, зато дело свое знает. И под начальство не ложится. Ну, ложится, конечно, но в разумных пределах. То есть меньше, чем все остальные. Потому, кстати, до сих пор и ходит в рядовых следаках. Короче, она – это такая женская копия тебя.

Настал момент, когда некоторые вещи в жизни нужно переосмысливать. И я крепко задумался над словами своего прокурорского знакомца.

А потом была маленькая, но важная победа. И не где-то, а в стенах родного УВД, что со мной случается редко. Я подкараулил Василича, когда тот выходил из приемной начальника. Это был мой коварный план, который я вынашивал всю дорогу из СК в управление. В приемной шефа работала секретарша, и наш толстяк был к ней неравнодушен. После общения с этой мадам он обычно пребывал в хорошем расположении духа, чем я коварно и воспользовался.

– Василич, я знаю, официально дела Фролова нет, оно закрыто, – напирал я на нашего старшего опера. – Но дай ты мне проверить пару человек, а? У меня уже есть два имени. Кастет и Шнобель. Оба из уголовного мира, оба якшались с Фроловым. Они могут стать ниточками к убийству Гомонова. Надо их брать и крутить!

– А что я Варецкому скажу?

– Василич, ты наш старший опер! У тебя полномочия. Варецкий и не узнает ничего, если меня ждет порожняк. А если нет? А если получится найти информацию и раскрыть заказуху? Когда последний раз твоя группа заказуху раскрывала? Мы из бытовых мокрух не выбираемся, как из болота. А тут – крутое статусное дело. Это же премией пахнет! А то и тринадцатой. А? Василич? Что скажешь?

Все-таки иногда я чертовски хорош. Как сейчас, например. Василич поколебался – и сдался.

– Ладно, хер с тобой. Вон, наших Чука и Гека подключи. Но чтоб за один день обернулись и занялись каждый своими делами, понял?

Вот тогда-то дело, наконец, сдвинулось с мертвой точки и пошло вперед.

И началось самое интересное.

7

– Я вам отвечаю, он уснул! Спер тачку – и отрубился прям в том дворе!

– Ахаха!

– Вот черт!

– Даже до улицы не доехал! До улицы, б… дь!

Троица покатывалась со смеху, сидя на лавочке посреди детской площадки. Они пили пиво и убивали время.

Главная проблема наших детских площадок – даже не в том, что их по сути уже как бы скорее и нет, чем есть. Главная проблема – в гопоте, которая своим видом распугивает последних детишек, мечтающих покататься на горке или повозиться в песочнице.

Один из гопников покосился в сторону арки у входа во двор. Там двое незнакомых амбалов – один покрупнее, в бейсболке, второй помельче, в кожаной куртке и с щетиной – расспрашивали о чем-то местную бабульку. Бабулька принялась ругаться. Амбалы растерялись.

– А проснулся, глядь, мусора! И такой опа: «Куда я попал? Где я?». Вот дебил!

– Чмо тупорылое!

– Ахаха!

Гопник, посмеиваясь, снова покосился в сторону арки. И успел заметить, как бабулька угомонилась и махнула в их, гопников, сторону. И амбалы направились прямо туда. На детскую площадку. Гопник перестал смеяться. Но его соседи не унимались.

– Мне Кабан эту хрень рассказал! А он сам, приколите, у участкового был и слышал эту тему. Там мусора с него тоже все валяются!

– Ахаха!

Горшков и Клюкин, а это были они, подошли к лавочке, и тогда смеяться перестали все. Троица уставилась на незнакомцев. Клюкин взмахнул удостоверением.

– Полиция. Кто из вас Шнобель?

Молчание было им ответом. У Клюкина после вчерашней истории все еще болела нога, и настроение у опера было прескверное. Он шагнул к самому, на вид, наглому гопнику и властно приказал:

– Встал, руки поднял.

Гопник действительно был дерзкий, потому что вместо послушного выполнения приказа сплюнул и прогудел:

– Это с хера?

– Я те сказал, лапы в гору!

Клюкин влепил подзатыльник нахалу. Тогда тот решил не играть с судьбой и повиновался. Как только Клюкин принялся шарить по его карманам, сидящий посередине – а это и был Шнобель собственной персоной – резко сорвался с места и задал стрекача.

– Антоха!

Оба опера рванули следом. Гопники на лавочке развернулись, чтобы было лучше видно шоу, и принялись улюлюкать. За кого именно они болели, секретом ни для кого не являлось, но оперов только подзадоривало.

– Шнобель, беги! Давай, ну! Вали! Покажи козлам!

Горшков оказался резвее. Он почти догнал Шнобеля и уже растопырил пальцы, чтобы ухватить его за одежду, но Шнобель увернулся. Горшков с разбегу плюхнулся на землю. Гопники на импровизрованной трибуне разразились радостным свистом.

– Молодчик! Ааа, красава!

Шнобель резко поменял движение, но разъяренный Клюкин, которому боль в ноге придавала сил, разгадал маневр и изменил траекторию одновременно с ним. Через секунду Клюкин прыгнул на Шнобеля и повалил его на землю.

– Скотина, я тебе побегаю! Нна!

Он уже скручивал задержанному руки и выуживал из кармана наручники, когда подковылял Горшков. Его щека была разодрана. Та же самая, которой и вчера пришлось несладко. Карма, что поделаешь. Горшков, трогая щеку, посмотрел на лицо Шнобеля. И, в первую очередь, на его выдающийся нос с горбинкой.

– Твою мать, – зло заворчал Горшков на напарника, будто тот перед ним в чем-то провинился. – «Кто из вас Шнобель?». А по его шнобелю, что ли, непонятно?

Клюкин был занят, чтобы реагировать. Он прошелся по карманам Шнобеля. И с радостной улыбкой выудил, как фокусник из шляпы, трофей. Спичечный коробок. Внутри – сухая трава. Та самая трава.

– Егорыч, ты глянь на это! Чтоб я сдох!

– Чтоб ты сдох, – согласился нахохлившийся Шнобель. И тут же получил подзатыльник.

Допросная убойного отдела была занята коллегами. Пришлось спускаться к коллегам из разбойной линии на этаж ниже и занимать их комнату для допросов. Запихнув внутрь Шнобеля, Горшков и Клюкин провели короткий взаимоинструктаж.

– Короче, так, – Горшков был на адреналине, предвкушая победу. – Я сейчас захожу и начинаю его обрабатывать. Минут через пять ты подключаешься. Ты будешь злым, я добрым.

– Это почему? Я и так все время злой.

– Рожа у тебя такая, чувак.

– Да свою посмотри.

– Нет, – отрезал Клюкин. – Сегодня добрым буду я. И зайду первым. Не забывай, это я его догнал.

Горшков издал ехидный смешок.

– Догнал. Повалил на землю. Назвал скотиной. Нашел наркоту. И после этого ты добрый? Как ты можешь быть добрым при таких раскладах, Антох? Побойся бога.

Клюкин аргументов в свою пользу не нашел, а потому заявил:

– Давай просто сделаем это.

И шагнул в допросную.

Шнобель сидел и хмуро и недобро сопел, показывая, что сотрудничать с противником не собирается. Клюкин расположился напротив и принял смиренный и чертовски понимающий лик.

– Ну что, Шнобель? Доигрался? Анаши у тебя только коробок. Мелочь, базара нет. Но учитывая, что ты на условке за наркоту, проблемы тебе гарантированы, чувак. Не встал на путь исправления и все такое.

– Это не на продажу, – огрызнулся Шнобель. – Для себя. Для этого, как его, личного потребления.

– Да хрен с ней, с травой. Главная твоя проблема сейчас – не трава. Главная твоя проблема – тот амбал за дверью.

Шнобель нахмурился.

– Это который с тобой был?

Клюкин входил в роль: он грустно покачал головой, выражая сочувствие Шнобелю и поражаясь злодеяниям Горшкова.

– Однажды он забил человека до смерти. На моих глазах. Никогда этого не забуду… Его из ментуры выпереть хотели, закрыть даже. Но у него подвязки. Папа генерал. Прикинь? Короче, ему все можно. А я даже пожаловаться на него не могу. Потому что у чувака – папа генерал. – Клюкин с сочувствием вздохнул. – Я и сейчас-то еле уговорил его, чтоб он первым к тебе не полез. Потому что не хочу снова видеть, как он делает это с ни в чем не виновным человеком. Но… блин, пойми, чувак. Мои руки связаны.

Шнобель сглотнул.

– И… И что мне делать?

Кюкин пододвинулся, внутренне ликуя.

– Расскажи мне про Фролова. Все, что знаешь. И я тебе помогу. Уговорю его. Ну и само собой, закрою глаза на наркоту.

Шнобель колебался. И перед тем, как принять решение, мрачно и подавленно, но все же с надеждой промолвил:

– Хорошо. Но вы… вы можете пообещать мне кое-что? Пожалуйста.

– Конечно, брат. Не вопрос. Что?

Шнобель снова заколебался. Даже дольше, чем следовало. Подался вперед, заставляя тем самым и Клюкина податься ему навстречу. И тогда тихо, но со звенящим издевательством в голосе, осведомился:

– Ты не мог бы поцеловать меня в задницу? Чуток. Вот немного поцеловать и все. Один поцелуй. Без языка. Пожалуйста.

Клюкин замер с разинутым ртом, не веря в такое чудовищное вероломство. Сначала кровью налились его глаза. Затем все лицо. А потом он сорвался с места, опрокинув стул, и налетел на Шнобеля с ревом:

– Ах ты тварь! Убью!

Горшков пил кофе из пластикового стаканчика. Услышав грохот и вопли за дверью, он поперхнулся и пролил жижу себе на грудь. Но когда расслышал клюкинское «Сука, я порву тебя!», то забыл обо всем на свете и поспешил разнимать дерущихся.

– Придурок, ты же должен был быть добрым!

8

Пока коллеги окончательно втаптывали в грязь доброе имя полиции, я не сидел без дела. Точнее, сидел, но не без дела. Мы расположились в небольшом кафе в центре. С одной стороны – я с кружкой кофе. С другой – жесткого вида сухощавый тип с обветренным лицом. Это был Кастет. Поскольку у меня на него ничего не было, я не видел причины хватать человека и волочить в отдел. Как некоторые.

– Значит, убойный отдел? – Кастет, рассмотрев мое удостоверение, вернул документ. – Ну, а я-то вам зачем? На мне мокрух нет.

– Надеюсь. Откуда такая погремуха – Кастет?

Мой собеседник подумал и не нашел причины, по которой эту информацию нужно было бы скрывать.

– Одно время гоп-стопом мутил. По молодости. С кастетом работал. Всегда его с собой таскал. Время было неспокойное… Тогда кликуха и прицепилась.

– Понятно. Кастет, ты про Генку Фролова слышал?

Тот отреагировал спокойно. Щека не дернулась, кровь от лица не отлила, глаза не забегали.

– Слышал… Район у нас маленький. Сплетни быстро расползаются. Но вы не по адресу.

– Совсем?

– Мы с ним корешами не были никогда. Да, виделись, иногда пива выпивали вместе. Базарили о том, о сем. О левом. И все. Я не могу вам ничем помочь. В натуре.

– Хм. Но все-таки ты его видел, и часто. Чем он занимался в последнее время?

– Да ничем. Как обычно. Хотя… Хотя вроде мутил он что-то. И про какого-то Морса говорил.

– Морса? Это человек или напиток?

– Человек-напиток, – хмыкнул Кастет. – Компот, ёпте… Генка спрашивал, знаю я Морса или нет. И так спрашивал… Будто хотел узнать, справки навести, пробить. Будто пытался понять, стоит ли связываться с ним или нет.

Я покивал. Сделал пару пометок в блокноте. А потом перелистнул на чистую страницу и пододвинул блокнот и ручку Кастету.

– Будь добр, Кастет. Напиши вот тут своим обычным почерком: «Улица Родимцева, дом 30». – видя, как собеседник насторожился и напрягся, я пояснил: – Если ты говоришь, что ты не при делах, волноваться тебе не о чем. Но я должен убедиться.

И я убедился. Почерк на фотографии Гомонова, которую обнаружили в квартире Фролова, принадлежал не Кастету.

Следующим пунктом моего вояжа по городу в поисках информации был пивной магазинчик на улице Просторной. Торговая точка располагалась между автомойкой и гаражным кооперативном. Проще говоря, идеальное бизнес-решение. По вечерам от клиентов наверняка отбоя не было. Правда, сейчас, днем, здесь было пусто. Меня встретил владелец пивного магазина – спортивный тип лет 30 с небольшим, который представился как Виталий Курицын. Пока мы разговаривали, он занимался подключением пивной кеги к аппарату для наливки пива за прилавком.

– Я не судим, если вам интересно, – сразу заявил он. – Можете проверить.

– Надо верить людям, – дипломатично соврал я. Уже проверил. Судим он действительно не был. – Так Фролов у вас работал?

– Да, но… Я не знал, что у него уголовное прошлое, и все такое. Мне ведь главное – что? Чтобы человек работал, понимаете?

– Само собой. Когда вы видели Фролова в последний раз?

Предприниматель задумался.

– Где-то, наверное, с месяц назад. Да, около того. Он тогда сказал, что ему предложили какую-то новую работу. И все, больше он тут не показывался.

– Хм. А что за работа, Фролов не говорил?

– Если честно, мне все это не очень интересно, – признался Курицын и показал на кегу, которая никак не хотела подключаться к установке. – Своих дел хватает, сами видите.

– Ну да, ну да… Виталий, скажите, вы от Фролова когда-нибудь слышали кличку Морс?

– Морс? – Курицын, как и я ранее в разговоре с Кастетом, усмехнулся. – Как напиток?

– Забавная такая кличка. Так слышали?

– Как видите, я напитками торгую, так что знаете – я бы точно запомнил, – Курицын развел руками. – Простите, но боюсь, я просто не могу вам никак помочь. А вы мне можете. Подержите, пока я прикручиваю?

Я воздержался, сославшись на срочные дела.

Когда я уже распрощался с ним и шел к машине, у меня зазвонил сотовый. На дисплее я узнал знакомый номер. Один из телефонов городского СК.

– Силин, слушаю.

– Это Можаева, следственный комитет, – представился женский голос в трубке. – Можешь ко мне подъехать?

На мои вопросы «Что? Зачем?» она не ответила. Лишь повторила, что ждет меня у себя. Городской отдел СК был недалеко, и вскоре я уже переступил порог кабинета следователя Можаевой. Он молча вручила мне какие-то бумаги. Изучай, мол. Я принялся просматривать материалы. Это было заключение эксперта-криминалиста. Очень любопытное заключение.

– Результаты баллистической экспертизы мне принесли полчаса назад, – сухо, словно нехотя, сказала Можаева. – Баллисты утверждают, что Гомонова убили из того же ствола, из которого был убит Фролов.

Поверить не могу, – отозвался я, и это была чистая правда.

– А значит, картина меняется. Если бы Шалаев убил Фролова и избавился от ствола, после чего его подобрал кто-то еще, то теоретически убийство Гомонова было бы возможно. Но между двумя убийствами не могло бы быть никакой связи. А учитывая фото Гомонова в квартире Фролова, связь все-таки есть. Теперь, вместе со стволом, их уже две, – Можаева вздохнула и наконец сказала то, чего я и не надеялся услышать в этой жизни: – Ты был прав, Силин. Эти две мокрухи одно дело.

Я улыбнулся. Постарался, чтобы не до ушей.

– Нелегко пришлось, да?

– А ты язва, да? – на этом обмен любезностями был закончен, и уже серьезно Можаева продолжила: – Твой осведомитель Шалаев на момент убийства Гомонова был в изоляторе. С убийством Фролова тоже были неувязочки. Начиная от отсутствия мотива и заканчивая отсутствием следов пороха на смыве с ладони и несовпадения по времени… В общем, Силин. Я закрывала на все это глаза, но теперь уже ясно, что Шалаев никого не убивал.

– Так, может… Лариса Семеновна, парня выпускать надо.

Она кивнула.

– А дела об убийствах объединять.

Она поколебалась, но снова кивнула.

Победа. Система против Силина, один-ноль в пользу Силина.

В тот же вечер это свершилось. Я сам привез все необходимые документы в ИВС, и Паяльника выпустили. У дверей его ждала Марина, которая, едва не плача, бросилась ему на шею. Парнишка в форме, ошивающийся рядом, едва слюной не изошел, пожирая глазами фигуру подружки моего стукача. Тоже, наверное, думает сейчас, как и Мельник, что жизнь проходит мимо.

– Петя! Наконец-то! Я так ждала!

– Соскучилась?

– Поверить не могу, что тебя выпустили! А я… Я уж… Петенька!

Паяльник, нацеловавшись со своей зазнобой, наконец заметил меня. Я скромно стоял в стороне, около своей машины, и не мешал их полукриминальному счастью. Паяльник подошел и вцепился мне в руку.

– Спасибо, Максим Викторович.

– Проехали.

– Нет, не проехали. Я ваш должник.

– Хорошо. Тогда помни об этом. Садитесь, подвезу.

По пути домой к Паяльнику я решил расспросить его, логично рассудив, что уплатой долга это считаться не будет.

– Паяльник, раз уж ты теперь свободен, как ветер, есть работа. Узнай все, что можно, про Фролова. Чем он дышал в последнее время, с кем общался, что мутил, о чем думал, чего хотел… Все что можно.

– Без базара, Максим Викторович. Сегодня же начну пробивать.

– Завтра, – кокетливо поправила его Марина и томно полезла ему рукой под рубаху. Я заметил это в зеркало заднего вида и строго вмешался:

– Э, чуть помедленнее, кони. Я тут детей вожу, между прочим.

Пристыженные, Марина и Паяльник застыли.

Мы уже были у них во дворе, когда я вспомнил кое-что.

– Кстати, Паяльник. Ты слышал когда-нибудь о человеке с кликухой Морс?

– Морс?

– Да, Морс. Как напиток.

– Морс… – нахмурился Паяльник. – Что-то такое было… А ну да. Точно.

– Что?

– Мы как-то с Генкой базарили. Где-то с неделю назад или около того. За пару дней до того, как вся эту фигня началась. И ему звонил кто-то. Фрол пока с ним базарил, несколько раз называл его Морс.

Какой неожиданный поворот. И какая хорошая зацепка.

– С неделю назад? Фролову на сотовый звонили?

– А у него другого и не было.

– Точный день и время можешь вспомнить?

Я вытянул из своего информатора – который уже рвал поводок, так ему хотелось запереться дома с Маринкой и предаться плотским утехам – все, что можно. После чего набрал номер Артемова. Коллега вместо приветствия и слов «Как я ждал твоего звонка, дружище» выпалил в трубку:

– Макс ты чего, твою мать, добиваешься?

– Я что, номером ошибся? Стас, это ты?

– Не остри, б… дь, – зарычал Артемов, переходя на шепот. – Я в отделе. Если мой Иванюк узнает, что я с тобой лясы точу, он с меня шкуру спустит.

– Ревнует?

– Не остри, сказал. Иванюк злой как черт! Он отчитался где только можно о раскрытии убийства по горячим следам. Уже себе лычку для медали, наверное, сделал. А тут выскакиваешь ты, как черт, б… дь, из табакерки, и уводишь у него добычу. Теперь твоего Паяльника отпустили, а Иванюк остался в дураках.

– Ему иногда полезно.

– Да, – не выдержал и хмыкнул Артемов. – Тут не поспоришь. Ну, чего тебе?

– Стас, дела по убийствам Фролова и Гомонова объединяют. Я в составе группы. Так что теперь и убийство Фролова меня касается.

– Ну, а мне-то какая разница?

– Большая. Материалы у тебя. Мне нужны распечатки звонков с мобильника Фролова. И запись с камеры наблюдения над входом в его подъезд. Вы ведь ее изымали? Можешь прислать копию?

9

Это был странный вечер. Для многих, не только для меня.

Он был невеселым для Горшкова и Клюкина. Они задержались в управлении, потому что, когда их соседи по кабинету – мы с Мельником – исчезали, а работы не было, Горшков и Клюкин любили резаться в стрелялки по сети. С пивом и рыбой. Ни в чем себе не отказывая.

– У нас в отделе кадров новая девка.

– Да ты что? И че? Ты ее видел?

– Просто конфетка.

– Серьезно. Надо будет подвалить к ней, – с видом бывалого казановы заключил Горшков, лихорадочно стреляя в монстра на мониторе. – Наверняка ей в постели одиноко и немного грустно.

– Тебе ни хрена не светит.

– Это с фига?

– Да за ней уже сейчас очередь по любому выстроилась. Мы ж в ментуре, але.

– А я куплю эти, как их, духи с феромонами.

Клюкин засмеялся:

– Ну, если тебе надо завести свинью…

Горшков не выдержал. Расстреляв очередного монстра, нажал на паузу, повернулся на Клюкина и обреченно на него уставился.

– Антоха, ты вот в курсе вообще, что ты постоянно гонишь? Несешь какой-то тупой бред? Ты наркоман или что?

Теперь паузу нажал Клюкин. Повернулся лицом к напарнику.

– Это не бред. Все эти феромоны с людьми не работают вообще. Если бы ты читал в интернете хоть что-то, кроме сайта знакомств, ты бы знал.

– Ты сбрендил? Феромоны это научный факт! Дубина. Это революция в мире пикапа.

– «Революция в мире пикапа», – зло передразнил Клюкин. – Это революция в мире кидалова! В интернете почитай. Эти духи выпускают, наверное, тоннами в день.

– И что?

– Феромоны выделяются с потом. Знал об этом? И вот ты что, серьезно думаешь, фабрика нанимает на работу тысячу придурков, которые по десять часов в день только и делают, что потеют и собирают свой долбанный пот в пробирки? Проснись, Нео, открой свой разум! – Клюкин постучал Горшкову по лбу. – В эти духи добавляют феромоны кабанов, которыми те завлекают для спаривания своих жирных тупых свиноматок.

Горшков посерел.

– Ничего более омерзительного я в своей жизни не слышал. Меня сейчас стошнит.

На этой милой ноте в кабинет зашел недовольный Василич. Рыба тут же была накрыта газетой, а мониторы погашены. Горшков и Клюкин с невинным видом уставились на старшего опера. А старший опер на них.

– Вы, двое. Сыскари недоделанные.

– А вот сейчас обидно было, – озадачился Горшков. – Чего сразу недоделанные-то?

– Что у вас с Абатовым?

Клюкин не сразу вспомнил, о чем речь.

– А, с Абатовым? Так это, самострел там. Криминала нет. У его собутыльника ни мотива не было, ничего. И плюс оказалось, что он домой пришел раньше времени смерти Абатова. Алиби жена подтвердила.

Василич водрузил на стол перед ним бумагу. Документ, отпечатанный на фирменном бланке экспертно-криминалистического отдела.

– Это результаты экспертизы по Абатову. Знаешь, что там написано?

– Нет, – признался Клюкин и икнул. Пиво подействовало. Тогда Василич сердито забрал документ и прочел сам:

– Угол наклона ружья в момент выстрела исключает вероятность самоубийства. Понятно вам? Это мокруха. Так что очищайте рабочее место, и делайте что угодно, но мокруха должна быть раскрыта. За еще один висяк Варецкий повесит и меня, и вас.

Опера невесело переглянулись. Вечер был испорчен.

Странным этот вечер был и для Мельника. Свой досуг он решил провести в нашем любимом баре. Заказав первую кружку, Мельник расслабился, отпустил все мирские заботы и дела. А потом увидел у стойки девицу. Ту самую, которая разбила его сердце во время предыдущей посиделки. Девица узнала его и стрельнула глазками. Мельник воспрянул. Посчитав, что жизнь снова прекрасна, он подсел к девице и галантно улыбнулся:

– Вечер добрый. Часто здесь бываете?

Девицу, как оказалось, звали Анжела. Мельник угостил ее вином, а сам налегал на пиво, по старинке надеясь, что алкоголь и расслабление сделают все остальное.

– Анжела, – бормотал он, захмелев. – очень красивое имя. Вам когда-нибудь это говорили?

Анжела томно улыбнулась.

– А вы догадайтесь.

Мельник захмелел, но не настолько, чтобы проза жизни отступила окончательно.

– Черт, – загрустил он. – Я веду себя как придурок, да? Извините. Просто… Когда я говорю с такой красавицей, у меня мозг отказывать начинает. А может, просто кровь к другим органам приливает… Не знаю.

Анжела красиво засмеялась. И намек про другие органы нисколько ее не смутил.

– А вот такого я еще не слышала. И Дима… Вас ведь Дима зовут? Дима, давайте уже на «ты».

Дима был только рад. И, икнув поднял очередную кружку пива, чтобы немедленно выпить. В очередной раз за знакомство с прелестной Анжелой.

Дальнейшее постепенно погружалось в туман. Мельник помнил, как они с Анжелой покинули заведение и двинули по тротуару. Анжела цокала каблучками слева от Мельника и что-то говорила. Кажется, предлагала поехать к ней.

– Шикарно, – запинаясь, согласился Мельник.

– Только сначала идем. Я тебе кое-что покажу!

Мельник послушно затопал за Анжелой, не сводя глаз с ее задницы. Пока не стало так темно, что задницы было уже и не видно вовсе. Мельник поднял глаза и обнаружил себя в темной подворотне в каком-то глухом захолустье.

– Мы куда? Что там?

Мельник замычал, пытаясь сориентироваться. Анжела не отвечала. А потом перед мельником вырос здоровенный амбал. В темноте его глаза злобно сверкнули. Все, что успел сделать Мельник – непонимающе вылупиться на незнакомца. Затем последовал удар короткой дубинкой по голове, и Мельник рухнул в грязь, как подкошенный.

– Карманы! – издалека, словно из параллельного измерения, услышал Мельник похожий на гул голос. – Быстро!

По карманам Мельника побежали проворные пальцы. От боли Мельник начал трезветь, и реальность ударила его не хуже дубинки. Он, один, в подворотне, уважаемый член общества, оперативник городского отдела убийств, наедине с девкой-приманкой и гопником. Позор. Какой позор. Ярость придала сил, и Мельник изловчился повернуться на бок и схватить Анжелу за запястье.

– Ах ты сучка!

– Тоша! – возопила Анжела, если это было ее настоящее имя, и попыталась вырваться. Врезала Мельнику каблуком в колено. Мельник взвыл и пинком отправил Анжелу на спешащего ей на помощь амбала. Они упали вдвоем, а пока вскакивали, Мельник успел среагировать. Он даже не думал подниматься, потому что тогда проиграл бы во времени и получил бы новый удар по голове, после которого наверняка отключился бы. Достать пистолет из наплечной кобуры было куда быстрее.

– Стоять оба! – поставленным ментовским голосом рявкнул Мельник.

Анжела и амбал застыли в тех позах, в которых их застал окрик. Темнота темнотой, а ствол в руке Мельника они разглядели сразу. Теперь можно было вставать. Кряхтя, трогая голову, изрыгая себе под нос проклятия, но не сводя с парочки пистолета, Мельник кое-как поднялся на ноги.

– Б… дь, – сообщил он. Неясно, что именно имел в виду Мельник, но уточняющих вопросов никто не задал. Мельник с сожалением скользнул взглядом по аппетитным формам Анжелы. – Хорошо придумали. Молодцы. Слушай, чувак, а пока твоя шалава поит лоха и доводит его до кондиции за твой же счет, ты все это время здесь торчишь? Скучно, наверное?

– Э, мужик… – голос амбала был хриплым от страха. – Ты не обессудь… У меня бабки есть, если че…

Мельник вздохнул. Представил, что будет, если он вызовет наряд и отправит обоих в камеру. Завтра над ним будут ржать не только родная группа и Василич. Над ним будет ржать все управления. Весь чертов личный состав городского гарнизона полиции.

– Еще раз увижу, завалю обоих, – буркнул он. – Ясно? Пошли нахер отсюда.

Дважды повторять не пришлось. Амбал рванул вперед. Анжела на негнущихся ногах, еле справляясь с такими неудобными в этой ситуации каблуками, пыталась не отставать.

Когда их след простыл, Мельник опустил руку. И засмеялся. Прислонился к стене, чтобы не упасть. Грязный, пьяный, с раскалывающейся головой, он стоял и гоготал в голос. Почти до слез.

Такой вот вечер был у моего напарника. А что касается меня… Я встретил вечер дома. Засел в нашей с Таней спальне с ноутбуком на коленях и просматривал записи с камеры наблюдения, которые мне переслал по электронной почте Артемов. Эта камера была установлена над подъездом дома Геннадия Фролова на улице Юных Ленинцев.

Записи было – около десяти часов. Первые пару часов я просмотрел на быстрой перемотке. Потом стал смотреть чуть более внимательно.

За этим занятием меня застал звонок Артемова.

– What’s up, кореш, – сказал я в трубку.

– Чего?

– Как дела, говорю, что звонишь?

– Нет, ты что-то другое сказал.

– Стас, забей уже, – разозлился я. – Чего звонишь?

Артемов, кажется, оскорбился.

– Ты как бы просил… Не хочешь, хрен с тобой. Пока.

– Погоди-погоди! Что у тебя?

– То время, которое ты называл, – сдался Артемов. – Неделю назад, около восьми часов вечера.

– Ну?

– Я проверил распечатку звонков Фролова. Да, в это время был звонок. Причем только один, так что это точно то, что тебе нужно.

– Отлично! – обрадовался я. – Это и был наш мокрушник Морс! Он звонил Фролову, чтобы обсудить с ним работу по убийству Гомонова! Круто, Стас, молодец. С какого номера звонили?

Артемов деликатно кашлянул.

– В этом-то и проблема. Такого номера не существует.

– Чего? В смысле? Что ты имеешь в виду?

– То, что сказал. Такого номера не существует. Точнее, существует, но это не телефон. Звонок Фролову был сделан с компьютера. Звонили через интернет по программе-звонилке. Одна из тех, которые отследить невозможно.

Вот черт. Мой хитрый план немедленного разоблачения киллера накрылся медным тазом.

– Б… дь, – буркнул я. – Хитрый ублюдок. С самого начала не доверял Фролову. Подстраховываться любит. Такого с наскоку не возьмешь… Ладно, Стас, спасибо за информацию. Поцелуй Иванюка от меня.

– Пошел ты.

Хмыкнув, я отключился и вернулся к просмотру видео с камеры наблюдения. Где-то там был киллер, который пришел к Фролову, чтобы убить его. Где-то там. Я вглядывался в экран, пока не увидел Паяльника. На мониторе тот стоял и жал кнопки домофона. Пытался попасть в подъезд, еще не зная, что его ждет внутри. Набирал номер квартиры Фролова, который к этому моменту был уже пару часов как мертв.

– Раньше…

Пришлось перематывать к самому началу. И смотреть все заново без всяких перемоток, вглядываясь в каждое существо любого пола, которое входило в двери подъезда на улице.

В комнату вошла Таня. На ней была ночная рубаха. Только сейчас я сообразил, что за окном уже кромешная тьма. Очередной спущенный в унитаз вечер.

– Даша ложится, – поведала Таня. – Поцелуешь ее перед сном?

– Чуть позже.

– Может, на работе посмотришь?

– Угу.

Таня вздохнула и села рядом. Вечер я провел дома, поэтому сразу истерику она решила не закатывать. Предпочла начать спокойно.

– Максим, я серьезно. Мы с тобой и так почти не видимся. Приезжаешь домой уже ночью, иногда не приезжаешь вообще. А когда ты дома… то тебя здесь нет. Мы с тобой и так отдаляемся, понимаешь? К тому же… Даша. Она ведь дочь. Ты ведь ее любишь. Разве нет? Ей нужен отец. Ты ей нужен, Макс.

Она была чертовски права. Мне даже стыдно стало. Я увидел ситуацию со стороны. Действительно, как скотина. И я уже открыл рот, чтобы сказать, что виноват и обязательно исправлюсь, причем начну прямо сейчас.

Но не сказал.

Потому что на ноутбуке возник тот, кого я и искал. Не было никаких сомнений. Я понял это с первого, черт побери, взгляда. Тип среднего роста и среднего телосложения. Ничем не примечательный с виду. В просторной куртке, которая скрывала детали фигуры – так, что непонятно даже, мускулистый он или худощавый. В бейсболке, надвинутой на глаза. С опущенной чуть вниз головой, благодаря чему ни единого фрагмента его лица не попало в объектив камеры. Вот киллер подошел к двери. Поднял руку к кнопкам домофона. Козырек дернулся – человек что-то сказал. Представился Фролову, чтобы тот впустил его. После чего дверь открылась, и киллер, так и не засветив своего лица перед камерой, благополучно попал внутрь.

Я посмотрел на хронометраж записи. За три часа до появления Паяльника.

Все сходится.

– Вот он, скотина, – выдохнул я.

А потом, вспомнив про Таню, поднял глаза. Но не обнаружил жены в комнате. Она ушла, поставив, очевидно, на мне крест.

В свое оправдание я должен кое-что сказать.

Ситуация вот в чем. Паяльник был на свободе. Своего информатора я худо-бедно отстоял и из неволи вытащил. Так что для меня, по сути, вся эта история уже перестала представлять личный интерес. Но знаете, что? Когда-то я, уже много лет назад, я пришел в эту профессию, чтобы раскрывать преступления и ловить преступников, и чем сложнее преступления и коварнее преступники, тем круче. Романтика и все такое. За годы службы в убойном мимо меня прошли уже, наверное, сотни трупов и вдвое больше подозреваемых. Но качество, если так можно выразиться, хромало. Как романтика молодых супругов разбивается о быт, что заставляет их искать острых ощущений на стороне, так и моя романтика когда-то разбилась о девятый вал из бытовух и семейных драм.

И вот теперь, кажется, в моей жизни появилось что-то еще. Все-таки речь шла о заказном убийстве. Мало того, речь шла о двойном убийстве. И где-то внутри меня начал просыпаться уже успевший впасть в летаргический сон сыщик. Стал расправлять крылья и точить инстинкты. Вспоминать, что это такое – азарт охоты. Вспоминать, для чего он вообще пришел в эту жизнь. А учитывая обстоятельства того, как я оказался впутан в эту историю, что-то внутри твердило мне, что эта история сама выбрала меня.

И я сам не заметил, как впервые за очень и очень долгое время азарт охотника захватил меня. Захватил с головой.

И да. Наверное, именно в этот момент я решил идти до конца. Пока не поймаю ублюдка по ту сторону монитора, с которым нас таким странным образом свела судьба.

Я принял это решение, еще не зная, что ждет меня впереди. Еще не предполагая, что ни с чем подобным я никогда не сталкивался раньше и вряд ли столкнусь когда-нибудь в будущем.

Еще не подозревая, что и большинство моих коллег никогда не вляпывались ни во что, даже отдаленно напоминающее лихорадку, ждущую меня за поворотом.

Еще не догадываясь, что путь, который я начинал, будет скользким от крови и жутким от застилающих дорогу трупов…

Часть 3

1

– «Вига Кондитер» не хватает звезд с неба, но мы стабильное предприятие. Происки конкурентов, говорите? Не могу сказать, что все идеально, но… Вы же спрашивали о проблемах. Конкуренты у нас есть, как и у всех, но проблемами я бы это назвать не смог никак.

Фамилия человека была Чистюхин. Если верить визитной карточке, заместитель генерального директора ООО «Вига Кондитер». То есть, непосредственный помощник и правая рука покойного Гомонова. Мы сидели в его небольшом, но уютном кабинете в их офисе на окраине города, и пили кофе.

– Следственный комитет уже затребовал у вас материалы?

– Конечно, и мы в любом случае их предоставим, – заверил Чистюхин. Было видно, что он старается произвести максимально приятное впечатление, но ничего подозрительного в этом не было. Так ведут себя большинство людей, к которым приходят такие, как я, с такими вопросами, как у меня. Все-таки расследование убийства. – Если следствие считает, что наша документация как-то поможет – мы должны подчиниться. Но если честно, я уверен, что вы не там ищете.

Я пожал плечами. Зачем говорить сакраментальные фразы из серии «мы должны проверить все версии» и тому подобное?

– Ну, а попутные вещи?

– В смысле?

– Не знаю: конфликты с кем-то из коллег, из подчиненных? Недоразумения, увольнения, скандалы?

Чистюхин повел рукой:

– Спросите кого угодно. Ничего подобного. Одно время у нас было недопонимание с владельцами здания, из-за стоимости аренды. Но эти вопросы тоже удалось уладить. С тех пор никаких вопросов. Говорю же, если бы что-то было эдакое – ну, подозрительное, что ли – я бы первым делом вам сказал.

– Понятно. Знаете, Юрий… – я сделал последний глоток кофе и отставил чашку. – Спасибо, кстати, за кофе, то что нужно. Очень вкусный. Так вот, знаете, Юрий, я вот вас сейчас слушаю – и такое ощущение, что Гомонов жил прям в раю. Без хлопот и забот. А вообще без проблем в жизни не бывает, мы все это знаем. Правда?

Чистюхин поколебался.

– Не знаю, говорить или нет…

– О чем?

– Я много думал об убийстве Артема Михайловича… Как иначе, мы ведь через много прошли вместе. Большими друзьями не было, но, как-никак, я у него в замах уже четыре года.

– И что надумали?

– За несколько дней до того, как Артема Михайловича убили… Я заметил, что он ходил какой-то мрачный. Знаете, словно его что-то тяготит. Я даже спрашивал, в чем дело – может, неприятности, или приболел, или еще что… Но он отшучивался.

– Хм. Ну и что, по вашему, его могло тяготить?

Чистюхин снова заколебался. Неуверенно посмотрел на меня – словно взвешивал, стоит ли мне доверять. Странно. Я кивком подбодрил его – мол, давай, вперед, доверять стоит, посмотри в эти честные глаза. И Чистюхин, еще помявшись для приличия, решился. Открыл сейф. Из него конверт. И вручил мне.

– Может быть, это.

– И что это такое?

– Посмотрите сами. Мне как-то… Как-то даже неловко об этом говорить… Ну, вы ведь тоже из полиции…

Он сделал акцент на слове «тоже», что мне как-то совсем не понравилось. Но Чистюхин решил ничего больше не объяснять, а кивнул на конверт, как бы говоря, что лучше один раз увидеть, чем… Ну, вы понимаете. Я открыл письмо, надеясь, что внутри не споры сибирской язвы. У меня в руке оказался сложенный втрое лист бумаги. Открыв, увидел, что передо мной документ с гербом и подписью. Начал читать. И, наверное, глаза мои расширились, потому что Чистюхин кашлянул.

– Так вот.

– Это шутка такая? – с робкой надеждой спросил я.

– Боюсь, что нет. Мы называем это «письмо счастья». Его прислало нам местное отделение полиции. И по-хорошему это… – он невольно понизил голос. – По-хорошему, это вымогательство.

Приплыли.

Если бы для ментов была своя группа поддержки, как «анонимные алкоголики» у американцев, то я мог бы занимать там центральное место. И на очередной встрече группы встать и сказать: «Привет, меня зовут Максим Силин. Мне 36, и я постоянно влезаю туда, куда влезать не стоит».

Через полчаса мы с Мельником сидели в моей машине, направляясь на совещалово по делу Гомонова. Я хмуро крутил баранку, а Мельник озадаченно перечитывал послание из ОВД «Полехино», адресованное руководству ООО «Вега Кондитер».

– Дорогой друг, – читал Мельник. – Просим оказать спонсорскую помощь подразделению МВД России. ОВД «Полехино» будет радо стройматериалам и денежным пожертвованиям… С надеждой на долговременное сотрудничество и частно-государственное партнерство… – Мельник покачал головой. – Вот черт. Ты меня расслышал? Я сказал: «Вот черт». Прям, вот черт.

– Причем письмо счастья прислали не конкретно Гомонову, а просто на адрес фирмы, – хмуро откликнулся я. – Походу, письмо типовое. И походу, такие послания от ментов из «Полехино» получают большинство местных фирм.

– Вот черт.

– Ты уже говорил. Помнишь? Совсем недавно.

– И не боятся, – Мельник убрал письмо, словно оно жгло ему папилляры. – У нас же типа это, хроническая война с коррупцией. Одна наколка в УСБ или в следственный комитет, и им всем конец.

– Хроническая война, – хмыкнул я. – Ты имеешь в виду такую войну, которую нельзя выиграть? Как лечить хроническую болезнь и все такое?

– Сам не знаю. Ты скажи.

Я вздохнул.

– Кто там в «Полехино» всем заправляет-то? Их шефа я не знаю. А вот ихний нач розыска, Иванюк – тот еще козлина.

Мельник невесело покосился на меня.

– Козлина, может, и козлина, Макс. Но Иванюк зато в больших друзьях с нашим Варецким.

– Зашибись.

– И что ты будешь с этим делать? – Мельник шикарно поставил вопрос, сразу выведя себя за скобки. Понтий Пилат, умывающий руки, блин. – Скажешь Можаевой?

– Я похож на кретина? Если уж тут до Варецкого может дойти… Он меня и так не переваривает, если ты заметил. А за такое просто повесит меня. А потом застрелит, сожжет, а прах развеет над городской свалкой.

Мельни почесал репу.

– Вот черт.

– Знаю.

– Может, это… Может, тогда ему самому сказать? Варецкому? Доложить типа, чтобы сразу дать понять, что мы за его спиной ничего не мутим?

Интересно: как что-то делать, так я один, а как обезопасить себя перед начальством, так сразу проскальзывает слово «мы». Напарничек.

– Разбежался, – буркнул я. – Базара нет, я подчиненный Варецкого, а потому не могу сжечь его и развеять прах. Он может, а я нет. Но вот бежать к нему докладывать и стучать на коммерса, чтобы обелить его приятеля – однозначно нет. Перетопчется.

В общем, час от часу нелегче.

У Можаевой собрались все, кто теперь работал по убийству. Были здесь и Горшков и Клюкин: они тайком от Можаевой играли в крестики-нолики. Сидел в кабинете и незнакомый мне хмырь.

– Я совершенно не рада, что на меня повесили это дело, – сразу сообщила всем Можаева. – Но приказы руководства не обсуждаются.

– Аминь, – согласился я.

Можаева и ухом не повела.

– Учитывая обстоятельства дела, в состав группы я попросила включить сотрудников управления по экономическим преступлениям, – Можаева кивнула на хмыря. Вот, значит, кто он. – Они лучше разбираются в финансовой документации, а нам предстоит проверить состояние дел в фирме «Вига Кондитер».

Коллега из БЭП сразу ввернул:

– Но быстрых ответов не ждите. Разбираться и изучать все надо досконально, а на это нужно много времени.

– Главное разобраться. Что у нас с планом работы? Силин?

Я потрепал бумажку, которую набросал с утра.

– Мы поговорим с друзьями Гомонова. Это некие товарищи Бондаренко и Федоров. Если есть информация, что Гомонов был чем-то обеспокоен, то кому знать о причине, как не им?

– Сейчас меня больше интересует исполнитель, – сказала Можаева. – Если верить поступившей информации, мы знаем кличку возможного киллера. Морс. И еще у нас есть его фотография. Ну, если ее можно так назвать, потому что не видно ни черта.

– Мы уже проверяем кликуху, – Клюкин оторвался от крестиков-ноликов с недовольным видом. Проиграл, наверное. – Изучаем донесения от агентуры, все базы данных. РИЦ вот запросили. Пока тишина.

– В свою очередь, я дала поручения усилить работу с агентурой отделу оргпреступности и отделу по бандитизму. Может, у них будет хоть какая-то информация на этого Морса… – судя по лицу Можаевой, особых иллюзий по этому поводу она не испытывала. – Еще меня смущает вот что. Почему киллер два раза использовал один и тот же ствол? И почему после второго убийства он не скинул его, а забрал с собой?

Горшков оторвался от черчения новых клеток для игры.

– Может, будет еще и третий труп?

– Может, киллер скинул волыну, просто не там? – предположил Мельник. – Где-нибудь на набережной, например. Выкинул в реку и все.

– А может, у него нет возможности пополнять арсенал, – выдал я. – Дали один ствол для работы. Фролова надо было убирать быстро, если до киллера дошло, что тот может разболтать про готовящуюся мокруху. А потом надо было быстро убирать и Гомонова, пока менты на него не вышли и не обломали заказ.

Можаева покивала.

– Составьте все возможные версии. И проработайте каждую. Найдите мне стрелка.

Клюкин бодро кивнул:

– Давайте просто сделаем это.

2

– Бондаренко сказал, что перезвонит, – сообщил я, убирая трубку.

Мы тормознули около кафешки, чтобы перекусить. Два хот-дога и два пластиковых стаканчика с кофе. Мельник грустно витал в облаках. В каких именно, стало понятно, когда он вздохнул:

– Анжела… Интересно, это ее настоящее имя?

Я ухмыльнулся.

– А вот ты сам-то как думаешь, Димон?

Мимо прошла девушка в короткой юбке. Длинные ноги, стройная фигура. Мельник с тоской проводил ее взглядом.

– Мда… А красивая тварь, а? Кто ж знал, что гопница.

– Какого черта ты их не сдал? Вызвал бы наряд, закрыл обоих…

– Чтобы что?

– Вот не понял сейчас вопроса.

– Чтобы – что?

– Справедливость восторжествовала чтобы. Чтобы наказать уродов. Чтобы твое удостоверение не просто валялось в кармане, а, не знаю, использовалось по назначению. Ты ведь мент, помнишь? Служить и защищать и все такое.

– Чтобы что? – заворчал Мельник. – Чтобы потом все правление надо мной ржало, как кони, сто лет? Ты же знаешь, как у нас сплетни расползаются.

– Это да. Бабки на лавочке только позавидовать могут. Им до масштабов ментуры расти и расти.

Мельник покачал головой, продолжая предаваться вселенской грусти.

– В кои-то веки Мельник познакомился с бабой… Но и ей от Мельника нужно было только одно – ограбить его нахрен.

Я не выдержал и засмеялся. Мельник обиженно зыркнул на меня.

– Вот-вот. И так вели бы себя все. Думаешь, мне такая репутация нужна?

Веселый разговор. Но все «прекрасное» подходит к концу. Сейчас, например, от нытья Мельника меня избавил телефонный звонок. Звонил Бондаренко.

– Капитан Силин? – услышал я в трубке его голос. – Я освободился. Скажите, вы не могли бы подъехать в мой магазин?

Конечно, мог бы.

Магазин назывался просто и без изысков: «Бытовая химия». Как вы догадались, продавалась там именно бытовая химия. Бондаренко встретил нас в торговом зале и провел в подсобку, где был импровизированный кабинет. Крохотный стол с ноутбуком и множество коробок с логотипами известных марок.

– Вообще, у меня сеть магазинов бытовой химии по всему городу, – поведал Бондаренко, крепкий мужик лет 45 в свободной полуспортивной одежде. – Я работаю в формате «магазин у дома». Моя ниша – небольшая торговая точка. Чтобы люди по пути домой могли купить самую необходимую бытовую химию. Только так сейчас можно конкурировать с большими гипермаркетами.

Мельника раздражал этот экскурс, и он проворчал:

– Спасибо за информацию, конечно. У вас с Гомоновым был общий бизнес?

– Что вы. Конечно нет. У нас совершенно разные сферы. У меня магазины бытовой химии, у него оптовая торговля кондитерскими изделиями. Мы по бизнесу никогда не пересекаемся. Не пересекались… С Артемом мы просто друзья, – Бондаренко грустно улыбнулся и поправился: – Были друзья. Сложно привыкнуть…

– Друзья, – повторил я. – Вы, Гомонов и Федоров?

– Вы и про Федорова знаете? А, ну да, Маша сказала, наверное, да? Все так. Дружим втроем, черт знает сколько лет уже. Со школы еще.

– Когда с Гомоновым виделись в последний раз?

– Недели две назад. С удовольствием встречался бы почаще, но сами понимаете – бизнес, дела. Плюс у Артема семья, а это тоже отпечаток накладывает. Не всегда удается.

– Может, он вам звонил? Говорят, его в последнее время что-то тревожило.

– Тревожило? Хм. Ну, не знаю. Мне кажется, если бы у него были какие-то проблемы, Артем поделился бы со мной. Мы обычно делились друг с другом, помогать старались. Все-таки, не чужие люди.

– А про «письма счастья» он вам рассказывал? Из полиции?

Бондаренко помедлил, настороженно глядя на меня и пытаясь понять, что кроется за моими словами. Осторожно кивнул:

– Так вы в курсе.

– В курсе. Что он говорил по этому поводу?

– А это, простите…?

– Между нами, – отлично понимая его опасения, заверил я. – К ОВД «Полехино» мы не имеем никакого отношения. Можете не переживать.

– Хорошо, – Бондаренко слегка успокоился. – Да, рассказывал, конечно. Был недоволен, и это естественно. Возмущался. Но… Как бы, ссориться с полицией никто не хочет. Проблемы-то никому не нужны. Особенно, если у тебя свой бизнес. Надеюсь, вы понимаете.

Разговаривали мы еще около часа, задавая множество вопросов. Целый список, который появился в процессе обсуждения всех возможных версий убийства Гомонова. Но так ничего нащупать нам и не удалось. По крайней мере, пока. Однако мы не отчаивались. И после встречи с Бондаренко отправились к Федорову.

Он был дома. Федоров – ровесник Гомонова и Бондаренко, сухощавый поджарый мужчина – жил в двухэтажном коттедже. Не дворце, но в хорошем крепком доме. Внутрь нам попасть не удалось, потому что общались мы снаружи. Федоров мыл свою машину – блестящий и дорогущий, наверное, «ягуар» – с помощью портативной мини-мойки, а мы с Мельником держались в стороне, чтобы не словить шальную струю воды.

– Только что Маше звонил, – сообщил Федоров. – Мы вовсю заняты подготовкой к похоронам. Тело обещают выдать уже завтра.

– Помогаете с организацией?

– Мы дружили с Артемом всю жизнь. Вам не кажется, что это мой долг?

– Так что насчет проблем? – спросил Мельник. – Были они у Гомонова? Раз всю жизнь дружили, наверняка жаловался, а?

– Мы в последнее время нечасто виделись. К сожалению. Артем мне ничего такого не рассказывал. Но знаете, раньше, когда у него были какие-то проблемы, он часто советовался со мной. Я юрист по образованию.

– Но говорят, в последнее время он был чем-то подавлен, – настаивал Мельник. – Переживал о чем-то, не в духе был и все такое.

– И странно, – ввернул я, – что ни жена, ни Бондаренко, ни вы – никто не может даже предположить, в чем там может быть дело.

Федоров застыл на несколько секунд, уставившись в пятно на кузове «ягуара», в которое била струя воды. А потом поинтересовался:

– Про Настю вы не знаете, да?

Мы с Мельником переглянулись.

– Про какую Настю?

– Вы только поймите… Я не хочу, чтобы это стало достоянием общественности. Особенно сейчас. Хочется, чтобы в памяти у всех Артем остался хорошим человеком и… и верным, так сказать, мужем.

Мы с Мельником опять переглянулись.

– А он таким не был? – догадался я. – Любовница?

Вздохнув, Федоров нехотя кивнул.

– Они спали какое-то время. Пару лет точно. Ее Настя зовут, но я ее никогда не видел. На самом деле… – Федоров выключил мойку и повернулся к нам. – На самом деле, раз уж на то пошло, именно поэтому мы в последнее время мало общались с Артемом. Дом, работа, а тут еще и любовница… А время-то не резиновое, понимаете?

Как интересно.

– У них с Настей все было серьезно?

– Как сказать… Знаю, что Артема к ней влекло. Он говорил, что она молодая и такая – уухх. Ну, красивая, – предугадывая следующий вопрос, Федоров добавил: – Но развестись с Машей Артем не был готов.

А вот и конфликт.

– Где они познакомились? – вопросил Мельник. – Об этом Гомонов тоже не говорил? Или все-таки похвастался?

– Было дело. Познакомились в офисе. Настя работала у него.

3

Горшков умудрился капитально испортить настроение своему напарнику и приятелю сразу, как они вдвоем вернулись в управление из горотдела СК. Они с Клюкиным поднимались по лестнице, травя анекдоты, когда мимо них прошла хрупкая девица с большими глазами. На ней была полицейская форма с погонами лейтенанта. Клюкин открыл рот, чтобы поздороваться, но застыл, увидев, как девушка улыбается Горшкову.

– Привет.

– Приветик, Наташ.

Клюкин так и остался с открытым ртом, пока Наташа, одарив их ароматом духов, проплыла мимо сияющего и подмигивающего ей Горшкова. Опера направились дальше и свернули на этаж, где располагался убойный. Все это время Клюкин остервенело ждал, что Горшков хоть как-то прокомментирует произошедшее. Но Горшков был невозмутим. Наблюдательный глаз заметил бы, что невозмутимость эта липовая и Горшкова буквально распирало, но он держался. А вот Клюкин не выдержал.

– И какого черта это все означает?

– Что?

– Ты сам знаешь, что.

– Да ты о чем?

– «Привет, Наташ», – гнусаво передразнил Клюкин. – Какого черта это все означает, твою налево?

– А, ты про новую девушку из отдела кадров? – Горшков наконец просиял. – А я все ждал, когда ты спросишь.

– Ты… Ты… – у Клюкина взрывался мозг. – Ты когда с ней познакомиться успел?

Горшков принял смиренный вид.

– Как тебе сказать… Вчера. Я не стал тебе ничего говорить. Я же не из тех, кто сразу хвалится. Ну, знаешь своими победами. Я джентльмен.

– Как?

– Что?

– Как?! – почти заорал Клюкин. Историю с Наташей он принял очень близко к сердцу, потому что не далее как вчера только сообщил напарнику о появлении новой красотки в управлении. И произошедшее только что разрывало у Клюкина все шаблоны. – Как тебе удалось?

– Немного шарма. Пару слов. Красноречивый взгляд… Девушкам ведь много не надо. Главное понравиться.

– Твою мать!

– Пригласил ее на свидание. И, кстати, все прошло очень даже ничего. До постели не дошло, но еще не вечер. Сегодня мы снова встречаемся.

– Твою мать!

Горшков издевательски похлопал Клюкина по плечу.

– И спасибо за совет, кореш. Наташа действительно конфетка.

Добравшись до кабинета, они занялись бумажной работой. Бумажной работы у Горшкова и Клюкина всегда было много, потому что с письмом они не дружили. Даже с таким канцелярским письмом, как полицейская документация. Клюкин все никак не мог успокоиться и косился на напарника. Тот взгляды чувствовал – и внутренне торжествовал, хотя внешне старался не подавать вида.

А когда Клюкин, вроде бы, остыл и сосредоточился на деле – коварно нанес ему очередной удар.

– Забавно, – сказал Горшков, картинно усмехнувшись.

– Что?

– Я говорю, забавно.

– Ты о чем?

– Ну как. Вспомнил вот сейчас. Еще пару дней назад Клюкин орал, что мне ничего не светит с такой девочкой. А сейчас мы с ней встречаемся. Это прям… Как это называется? Ирония судьбы, да?

– Ты меня достал со своей Наташей, – прорычал Клюкин.

– А самое смешное знаешь что? Я обошелся без всяких феромонов. А вот тебе, брат, без специальной помощи никак, наверное. Слушай, – Горшков развернулся на кресле и критически осмотрел напарника. – Может, тебя приодеть как-то, а? Может, видок тогда будет менее, ну, чуханистый?

Клюкин зло скомкал первую попавшуюся под руки бумажку и швырнул в Горшкова. Тот увернулся. А когда подобрал снаряд, чтобы отплатить Клюкину тем же, в кабинет заглянул Василич. Горшков поспешно спрятал бумажный комок под столом.

– Что у вас с вашей мокрухой по Абатову?

Горшков тут же помрачнел, возвращенный в реальный мир.

– Алексей Василич, а что у нас может быть-то? Мы себе головы уже сломали, думать.

– Во-во, – пробурчал Клюкин. – Если это не самострел, а мокруха, то кто его мог завалить? Собутыльник Макаров? Доказухи нет вообще. Колоть мы его кололи, он не колется. И алиби железное. Жена говорит, он раньше пришел домой. До того, как соседи Абатова слышали выстрел и вызвали ментов.

– Да, Алексей Василич, что делать-то?

Василич обреченно попыхтел.

– Мне надоело вас отмазывать перед Варецким. Придумайте, что делать, вы ж опера, мать вашу! Но список оперативных мероприятий по Абатову чтоб был в ближайшее время, ясно? Сыщики хреновы.

Наградив их этим эпитетом, Василич покинул кабинет. Опера молча застыли на своих местах, гадая, что можно еще придумать по висящему на них глухарю. Горшков открыл пасьянс, покосился на Клюкина и продолжил свою волынку, прерванную появлением Василича:

– Ну, у меня хотя бы личная жизнь есть, а ты чего не работаешь?

4

– У нас нет никакой Анастасии в числе сотрудников.

– А если еще раз посмотреть?

– Я не говорил, что никогда не было. Раньше… Простите, а почему вы ею интересуетесь?

– Имя нравится, – поведал я. – Красивое. Дочку хотел так назвать, да жена взбунтовалась.

Чистюхин, в кабинете которого мы сидели, в этот раз не стал угощать меня кофе. А еще он постоянно перекладывал бумажки с места на место. Видимо, это должно было символизировать его занятость. Мутный какой-то тип.

– Раньше у нас работала девушка по имени Настя, – признался он.

– Ну вот видите.

– Она была секретарем Артема Михайловича.

Пытаешься раскопать заговор и выйти на след таинственной любовницы, но судьба вместо роковой незнакомки опять и опять подсовывает тебе личную секретаршу. Как все прозаично.

– А фамилия у нее есть?

– Филозова.

– Анастасия Филозова, – проговорил я. – Хорошо, идем дальше. У вас в отделе кадров личные дела бывших сотрудников хранятся?

– Конечно. Ну, как в отделе кадров… Фирма у нас небольшая, поэтому отдела кадров, как такового, у нас нет…

– Личное дело, – напомнил я.

Чистюхин сдался. Взял трубку телефона, нажал одну кнопку.

– Это Чистюхин. Найдите мне личное дело Филозовой. Да, секретаря бывшего. Как можно быстрее. Что значит в магазин собираетесь? Я говорю, личное дело найдите. Сейчас разгар рабочего дня, – повесив трубку, он покачал головой и пожаловался: – Ох уж эти женщины.

– И не говорите.

Я не пытался выразить этими словами солидарность. А действительно предпочел бы обойтись без его банальных якобы философских реплик. У меня для этого Мельник есть. Про Чука и Гека вообще молчу.

– Ой, а может, вы кофе хотите? Я сразу не подумал. Простите, жутко занят сейчас, голова уже не соображает. Столько дел навалилось…

– Спасибо, не хочу, – соврал я. Надо же марку держать. – Вы сейчас, получается, руководите фирмой?

– Ну, не то чтобы… Я временно исполняющий обязанности генерального директора, – Чистюхин вздохнул. – Пока хозяйка не решит, оставить меня или… Ну, вы понимаете.

– Хозяйка? – повторил я.

– Ну, да. Мария Сергеевна Гомонова. Вдова Артема Михайловича.

Я задумался. Тем временем молоденькая сотрудница с папкой в руках просочилась в кабинет и передала Чистюхину папку. Чистюхин проводил ее заинтересованным взглядом. Очевидно, должность и.о. директора несла с собой не только новые обязанности, но и новые возможности. Вот, уже и на очередную секретаршу очередной шеф глаз положил. Круговорот порока в природе.

– Вот, держите. Личное дело Филозовой, – Чистюхин передал мне тонкую папочку. – Но она не работает у нас уже пару лет, не знаю, как она вам помочь сможет.

Я увидел по его глазам, что Чистюхин врал. Сукин сын пытался усидеть на кресле, а для этого нужно было обхаживать новую хозяйку. Потерпит ли она того, кто знал про любовницу убитого мужа? Конечно, нет. Вот и причина странного поведения заместителя. Я хмыкнул в ответ:

– Поживем-увидим. Так вы кофе предлагали?

Чистюхин вздохнул и снова взялся за телефон. А я тем временем открыл папку. В личном деле было фото Насти. Молоденькая, хрупкая и очень миловидная блондинка с большими глазами.

У Гомонова определенно был вкус.

Я отправился по адресу, указанному в личном деле. Адрес числился и в строке «место проживания», и в строке «место прописки», поэтому была надежда, что и спустя два года Настя обитала именно там. Так я рассуждал, когда ехал на восточную окраину города. И меня, конечно, ждало разочарование.

Дверь мне открыла встревоженная женщина лет 50, которая встревожилась еще больше, узнав, кто я и, главное, откуда.

– Отдел убийств?

– Вы не переживайте. Мне просто надо задать вашей дочери Насте пару вопросов. Только и всего.

– У нее… у нее проблемы?

– Нет-нет, что вы. Настя работала в фирме, хозяина которой убили. И мы сейчас всех сотрудников опрашиваем, в том числе бывших. Так всегда делается. Дежурная, можно сказать, процедура, – запудрив мозги женщине, я повторил: – Так Настя дома?

– Настя не живет с нами. Она редко приезжает, даже очень. Мы ее почти не видим.

– Вот как. Но у вас наверняка есть ее телефон, правильно?

– Простите, я не… Настя сама звонит, и то редко. Мы почти не общается. У нее сейчас своя жизнь.

Мне ничего не оставалось, как вручить женщине визитку.

– Когда она приедет или позвонит в следующий раз, передайте, пожалуйста, ей мой номер. Меня зовут Максим Силин. Вот рабочий, а вот сотовый. Пусть она мне позвонит. И передайте, что ей нечего волноваться или бояться. Пара вопросов и все.

Когда я выходил из многоэтажки, где была прописана Настя, то мысленно прикинул, где должны быть их окна. И, садясь в машину, задрал голову вверх. Так и есть: лицо Филозовой с взволнованными бровками домиком маячило в окне. Но сразу же исчезло, когда Филозова заметила меня.

И опять все врут. Она прекрасно знала, как найти дочь. Но что я мог? Оставалось надеяться, что Настя все же заинтересуется и позвонит.

Остаток вечера мы с Мельником провели в нашем любимом баре. В том самом, где Мельника едва не развели, как последнего, простите, фраера. Когда я подъехал, Мельник уже сидел за столиком, допивал вторую кружку пива и косился по сторонам.

– Эта тварь не появляется, – доложил он. – Анжела, мать ее за ногу.

Я сделал официантке знак, который означал «мне то же, что и ему».

– Дим, я тут все думаю про нашего мокрушника Морса. Получается, он подтянул Фролова в команду для выполнения заказа по Гомонову. А потом Фролов испугался и соскочил с темы. Правильно?

– Ну и хорошо, что не появляется. Надеюсь, до нее дошло, что я не шутил. Если увижу ее тут еще хоть раз – реально на лоскуты порву.

– И что же делает Морс? Он мочит Фролова. В те же сутки работает и по Гомонову. Спешил, чтобы никто не мог потянуть за ниточку Фролова и выйти на Гомонова. Иначе бы заказ сорвался. Так?

– Надо было ее громиле тоже башку проломить. У меня до сих пор череп ноет, прикинь? Конкретно он меня приложил, гаденыш.

– И вот именно это не дает мне покоя. Получается, что через Фролова мы могли бы выйти на Морса. Но как? Черт, я уже несколько дней землю носом рою, но нигде никаких следов этого долбанного Морса.

Мельник только сейчас сообразил, что разговор у нас выходил весьма странный.

– Черт, Силин, ты меня вообще слушаешь, нет?

– Дим, соберись, – строго посоветовал я. – Я вот думаю: а почему Морс сразу не убрал Фролова? В тот же день, когда тот отказался? Ведь пара дней, наверное, прошло. Почему Морс выжидал эти пару дней?

– Понятия не имею.

– У меня тут по этому поводу мысль нехорошая бродит. А что, если Морс был занят? Что, если он искал себе еще кого-то в команду прикрытия? Вместо выбывшего Фролова? Человека на замену? И только потом убрал Фролова?

Мельник задумался.

– Логично, че. Если ему нужен был помощник, значит, он так работал. Или значит, что в этом деле без помощника было сложно обойтись. Ну да, если Фролов соскочил, Морсу был нужен кто-то вместо него.

Мысль мне понравилась. Настолько, что я вышел из бара на перекур и набрал телефон Паяльника.

– Максим Викторович, салам.

– Как воздух свободы? Пьянит? Или уже привык?

– Пьянит меня не воздух свободы, а походу скорее пивасик…

– Сунь голову под холодную воду. Дело есть.

– Для вас что угодно, Максим Викторович.

Настороженно я относился к такой лести. Чем больше человек говорит «для вас что угодно», тем больше вероятности, что он палец о палец не ударит. Надеюсь, конечно, к Паяльнику это не относится. Было бы совсем несправедливо.

– Даю установку. Фролова к тому заказу подтянул кто-то по кличке Морс. Я тебе про него говорил уже. Так вот, этот Морс в твоем районе мог подтянуть еще одного человека. Для того же самого дела. Не исключено, что кого-то из знакомцев Фролова.

– Чего?

– Я говорю, надо узнать про корешей и просто знакомых Фролова. У кого из них движухи в последнее время. Может, кто-то пропал. Или у кого-то резко деньги появились. В общем, нужен человек, у которого в последние дни поперли движняки. Поспрашивай. Фролова убили недавно, так что на эту тему можно со всеми смело базарить. Может, что-то и разнюхаешь. Лады?

Паяльник заверил, что все понял. Но по его голосу я понял, что тот уже нетрезв. Надеюсь, сукин сын не забудет поручение, когда проспится.

Оставив Мельника фрустрировать в баре – тем более, туда заскочили еще пара знакомых оперов из отдела и подсели за наш столик, что означало, что посиделка затянется – я решил пораньше вернуться домой. Ну, как пораньше. На часах был десятый час вечера, когда я перешагнул порог квартиры и скинул обувь.

– Пап, а мы сегодня сочинение писали.

– Круто, – я приобнял ее. Благо, благодаря жвачке запаха пива не должно было быть. – О чем сочинение?

– На тему лучшего друга.

– Какое-то странное и бесцеремонное вмешательство.

– Что?

– Я говорю, а вдруг у кого-то нет лучшего друга? Есть застенчивые люди. Стеснительные, там. Что они должны делать? Выдумывать?

Даша пожала плечами, продолжая непонимающе на меня смотреть. Да, не надо было пить вторую кружку. Я почувствовал неловкость перед дочерью. А все проклятая работа виновата.

– Даш, спать когда собираешься?

– Мне мама сейчас кушать готовит.

– Кушать, – повторил я, стягивая кобуру. – А что так поздно?

– Ну, я только захотела.

Потрепав дочь по голове, я отнес кобуру в спальню. Спрятал ствол в сейф и прошествовал на кухню. Может, и мне что-то из еды обломится. Таня варила пельмени. Ее, в отличие от Даши, жвачка не обманула – Таня с прищуром посмотрела на меня и покачала головой.

Да что ж за вечный комплекс вины-то все у меня вызывают. Начиная от семьи и заканчивая Варецким.

– У Дашки все как всегда? – я плюхнулся на табуретку. – Опять мы перед сном вспоминаем, что есть хотим?

– Она заигралась. Ну и уроков много было. Сам знаешь, как у нее это бывает.

– Еще я знаю, что мы с этим бороться договорились. На ночь глядя есть вредно и все такое.

– Но бороться должна одна я, – сухо констатировала Таня. – Ты-то у нас занят.

Господи.

– Тань, не начинай, а. Что на тебя нашло опять? Что ни день, то наезды.

– Действительно, почему, – она бросилась в атаку. – Я же не работаю, а потому не устаю ни разу. Ой, нет, погоди! Я же работаю! Вот черт. А вечером я не иду с Мельником пиво пить, а домой бегу. Где все на мне. Уборка, готовка, стирка – все вот это. И что ж на меня нашло, в самом деле!

– Во всех семьях так, – буркнул я и тут же пожалел.

– Во всех семьях муж приезжает не ночью, а вечером, и помогает сидеть с детьми!

– Черт, да делайте что хотите вообще, – раздраженно отозвался я. – Пусть она хоть в четыре ночи встает и ест. Только не надо меня во всем обвинять, хорошо?

На этой ноте я отправился курить на балкон.

Как говорится, вот и поговорили.

Если посмотреть на ситуацию трезво, я отлично понимал, что далек от образа идеального отца. Но, черт побери, при этом я знал, как живут другие мои коллеги по ментовскому цеху. И смело могу сказать, что я не самый паршивый вариант. К тому же, удивительным образом мое раннее возвращение домой – когда я решал не сворачивать ни с каким Мельником ни в какой бар, а провести время с семьей – оборачивались склоками, а иногда и даже скандалами, которые возникали буквально на пустом месте.

Что-то у нас было не так. Но брать за это единоличную вину и ответственность я не был готов.

Поговорить мы смогли только ночью, когда Дашка легла спать, и в квартире воцарилась темнота и тишина. Я забрался со своей стороны кровати и отвернулся, как оба мы поступаем после ссор, значительных и не очень. И уже начал засыпать, когда палец Тани несколько раз постучал меня по плечу.

– Максим.

– Что?

– Ты не хочешь поговорить?

– Хм.

– Давай уже поговорим, как взрослые люди.

Я вздохнул. Сон, кажется, откладывался.

– Вперед.

– Ты знаешь, что такое «засосала бытовуха»?

Смотря какая. Если под бутовухой подразумевать бытовые убийства, которыми я занимался последние годы, то такая бытовуха меня засосала бесповоротно.

– У меня на работе такая же беда.

– Вот не смешно сейчас. Максим, – Таня помолчала. Мои глаза сами по себе начали закатываться, но потом она заговорила и вновь выдернула меня из дремы: – Когда каждый день пашешь, а дома вместо отдыха только и знаешь, что варишь, стираешь, убираешься, выносишь мусор, снова варишь… Начинаешь чувствовать себя какой-то, не знаю, служанкой. Но не женой. Ты меня понимаешь?

– Ну…

Таня вздохнула.

– Ты должен мне быть поддержкой и опорой, да? Я не прошу даже тебя брать на себя часть домашних хлопот. Вот честно, могла бы, потому что это правильно, но я даже этого не делаю. Да кого я обманываю… Я сама все делаю, потому что привыкла. Но… Мне сложно говорить об этом, у нас как-то не принято… Максим, мне тебя не хватает. Хотя бы просто поговорить. Ни о чем. А то иногда кажется, что мы действительно как соседи. Я ведь не старая еще. Я не готова ставить на себе крест и просто заниматься хлопотами, а обо всем остальном забыть….

А потом я проснулся. От звука будильника. Тани рядом не было. Проходя мимо гостиной, я увидел ее на диване, накрытую пледом. Таня оскорбилась и ушла спать в другую комнату. Только тогда я сообразил, что ночью самым бессовестным образом уснул посреди разговора.

А знаете, что самое печальное? В тот момент еще можно было все исправить.

5

– Всех только снимай.

– Знаю.

– Крупным планом.

– Ага.

– Лучше перебдеть, чем недобдеть.

– Дим, не учи папу любить маму, понял?

Мельник оскорбился на мой пассаж, с гордым видом покачал головой, сокрушаясь над наглостью некоторых коллег, и отвернулся.

Мы располагались в фургоне, который замер неподалеку от квартала на городском кладбище, где в эту самую минуту проходили похороны Артема Гомонова. У меня в руках был фотоаппарат с мощным объектовом, который специально для такого случая Василич выпросил у технарей под расписку. Мельник обходился биноклем. Мы занимали места у окна, как сплетницы-пенсионерки, и вели оперативную съемку похорон.

Расчет был простой. На похоронах может появиться некто, имеющий самое прямое отношение к Гомонову и приключившейся с ним беде, но о котором никто из опрошенных нами людей по каким-то причинам – по незнанию или по злому умыслу, неважно – так и не сообщил.

В процессии, провожавшей Гомонова в последний путь, было человек 40—50. Пока они нестройной колонной брели за катафалком к месту захоронения, фургон полз следом на приличном расстоянии. Привлекать к себе внимание у нас не было никакого резона.

Я снимал, как люди в траурной черной одежде столпились у свежевырытой могилы. Портрет покойного, многочисленные венки, просто цветы. Гомонова привлекала к себе внимание: тонкая вуаль, как в нео-нуаре 50-х, не могла скрыть ее красоты.

Гроб с Гомоновым по живому коридору несли шестеро с повязками на руках, как полагалось по традиции. Среди них был водитель покойного, которого подрядили на это за его физическую силу, не иначе. Помимо него, я узнал Федорова, Бондаренко и Чистюхина. Двух других я никогда раньше не видел, а потому – на всякий случай – постарался заснять их лица как можно крупнее.

На похоронах не обошлось без священника. Его я снимать не стал. Когда все формальности были соблюдены, рабочие на тросах опустили гроб в яму. Настал через всех присутствующих отметиться у могилы в последний раз, бросив на крышку гроба по горсти земли.

– Дим, видишь вон того чувачка?

– Где?

– А вон. Черный пиджак и черная рубаха.

– Где?

– Да разуй же ты глаза, твою мать! Вон, напротив Чистюхина стоит!

Мельник наконец сообразил, о ком речь. Я сделал несколько крупных снимков заинтересовавшего меня человека. Это был мордастый мужчина лет 35, на котором, несмотря на скорбный вид, соответствующий ситуации, пробы негде было ставить. С виду – типичный уголовник, разве что татуировок на пальцах не хватало.

– А рожа-то, – прокомментировал Мельник. – Чувак наверняка знает нашего брата. Видно, опыт богатый.

– И не говори. Натуральный браток, в натуре.

А потом я заметил ее. Одинокий силуэт женщины стоял в полусотне метров от столпившихся вокруг могилы, на которую уже водружали солидного и внушительного вида надгробную плиту с портретом. Я навел на нее объектив. И сразу узнал лицо женщины.

– Дим, смени-ка меня.

– А ты куда намылился?

Я кивнул в сторону незнакомки.

– На ловца и зверь бежит.

Мельник посмотрел на нее в бинокль, но, кажется, не понял ничего, кроме того, что молодая женщина была красива. Потому что осуждающе посмотрел на меня.

– Имей уважение к покойному. Нельзя ж такой тварью быть.

– Мельник, ты меня иногда убиваешь, – возмутился я.

Когда я уже выпрыгнул из фургона, до Мельника, кажется, дошло, потому что он выдал протяжное:

– Аааа!

Дело в том, что женщиной, наблюдавшей за погребением Гомонова издалека, была Настя. Она же Анастасия Филозова. Любовница убитого.

Она заметила меня слишком поздно, иначе развернулась бы и торопливо ретировалась прочь – все это отразилось на ее лице.

– Спокойно! – я поднял руки, показывая, что мои намерения самые что ни на есть мирные. – Настя, не волнуйтесь, хорошо?

– Кто… Кто вы?

– Капитан Силин, – я показал удостоверение. – Максим Силин. Я оставил вашим родителям визитку. Они ведь вам передали?

– Извините, я не могу с вами говорить. До свидания.

Настя развернулась и зашагала прочь. Я догнал ее и схватил за локоть.

– Пару минут!

– Нет! – она встрепенулась так, что я испугался возможной истерики. Дамочка была на взводе, и это еще слабо сказано. – Оставьте меня в покое, слышите?

И она засеменила прочь. Я понятия не имел, что делать. Ну не хватать же ее за волосы и не крутить ей руки – тем более здесь, на кладбище. Святое место, все-таки. Я не самый большой знаток традиций, но подозреваю, что это будет перебор даже для меня.

Пока мы коротали утро на кладбище, Клюкин и Горшков должны были заниматься подготовкой плана оперативных мероприятий по раскрытию убийства Абатова. И Клюкин искренне пытался придумать хоть что-то, остервенело грызя карандаш, что помогало ему думать. Чего не скажешь о Горшкове.

– Тох, я вчера с Наташей поговорил.

– Нет! – Клюкин, как рапирой, обличающе ткнул карандашом ему в грудь. – Хватит мне про свою Наташу, понял? Ты мне вчера весь мозг вынес! Больше ни одного долбанного слова!

– Задело, а? – хохотнул Горшков, но, видя злое лицо напарника, сменил тон: – Да ты послушай сначала, елы-палы! У Натахи подруга есть.

– Плевать.

– Симпатичная.

– Рад за нее.

– И одинокая. Понял к чему я?

Клюкин вздохнул. Гордость заставляла его сказать одно, но в итоге рот Клюкина выдал совсем другое:

– Продолжай.

– Как насчет двойного свидания?

– Ну, не знаю, – протянул Клюкин неуверенно. – Я не люблю все эти вещи, ты же знаешь.

Горшков задумался. Подсел к напарнику и уставился ему прямо в глаза. Клюкин нахмурился.

– Что?

– Хорошо, – сказал Горшков. – Я тебе скажу, как у меня с Наташей все вышло. Мне помогла книжка.

– Что?

– Советы по пикапу.

– Иди ты, – прищурился Клюкин.

Горшков с видом гуру, профессионально занимающегося просветлением людей, выудил из ящика стола томик с глянцевой обложкой и вручил Клюкину.

– На. Подарок. Она изменит твою жизнь.

Клюкин недоверчиво посмотрел на книгу. На обложке были изображены похожие на пар завихрения, которые наверняка символизировали какую-то таинственную энергию. За эманациями этой энергии угадывался силуэт обнаженной женщины, застывшей в сексуальной позе.

– «Соблазни их всех», – прочел Клюкин название. – Что за отстой ты мне тут втюхиваешь опять, б… дь?

– Сам ты отстой! Говорю тебе, это вещь. Кто из нас с Натахой сейчас, ты или я? Вот, то-то и оно! Потому что у меня есть это, – Горшков постучал себя по виску, – и это! – Горшков постучал по книге. – Почитай, полезно будет.

– Ну… Не знаю…

– Клюкин, не ломайся. Когда у тебя последний раз баба была?

Клюкин попытался вспомнить, и в конечном итоге признал правоту коллеги.

– Ладно. Полистаю как-нибудь. Если совсем уж делать нечего будет.

Горшков подмигнул ему, заговорщически скалясь. Когда прозвенел телефон, он взял трубку, представился, после чего загадочным образом улыбка стерлась с лица опера. Он пробурчал что-то в трубку, положил ее и совсем иначе посмотрел на Клюкина.

– Нас Варецкий вызывает. На ковер. Нас обоих.

Взволновался Горшков не зря.

– Я уже говорил, что скоро конец квартала, – говорил Варецкий, глядя на подчиненных как удав на двух запуганных и зажатых в угол кроликов. – Говорил?

– Говорили, – поддакнул Василич, который, как обычно, восседал на стуле в углу. – И неоднократно.

– А у вас двоих череда нераскрытых мокрух. Вы в курсе?

– Они в курсе, – ввернул Василич. – Напоминаю каждый день!

– Конец квартала плюс куча глухарей у двух моих оперов, – Варецкий поднял ладони, как весы, на каждую чашу которых положил по аргументу, а затем свел ладони вместе. – Получается, что вы двое можете запороть мне квартал. А я этого не хочу. Потому что по итогам квартала будет заседалово, которое будет проводить генерал. И если картина не исправится, генерал будет меня дрючить. А мне не нужно, чтобы на итоговом генерал меня дрючил. Когда меня дрючат, у меня портится настроение, и я начинаю дрючить других. Всех без разбора. А все потому, что мне очень не нужно, чтобы генерал считал, что Варецкий плохо работает.

Василич энергично закивал.

– Никому из нас это не нужно. Никому.

Варецкий откинулся в кресле.

– Поэтому мне интересно… Знаете, я вообще с детства любознательный человек. Такой вот уж уродился. Так вот, мне интересно: а чем занимаются два моих сотрудника Клюкин и Горшков?

Горшков опустил глаза и неуверенно то ли признался, то ли предположил наугад:

– Работаем, Александр Иванович…

Варецкий нахмурился. Взял со стола бумажку.

– Я ознакомился с вашей писаниной по убийству Абатова. Что это, вашу мать, за мазня? Импрессионизм или еще что-то, чего я не понимаю? Что это?

– План оперативно-розыскных мероприятий, Александр Иванович…

– «Усилить работу с агентурой», – Варецкий начал зачитывать выдержки из документа. – «Проверить ранее судимых». «Провести опросы». Это ваш план? Это стандартный набор херни, которой меня не надо кормить. Я не люблю, когда меня кормят херней. Ясно? Где реальные рабочие версии?

– Александр Иванович, мы…

Клюкин начал, но не закончил, потому что не знал, что еще можно сказать. Варецкий смял лист бумаги и кинул перед ними. Оба опера вздрогнули. Добившись, чего хотел, Варецкий несколько смягчился.

– Тот собутыльник, Макаров. Получается, он последним видел Абатова? Так возьмите его в оборот. Мало ли, что у него алиби. Поколите как следует. Агентуру к нему подведите, может, возьмет да поплывет. Делайте хоть что-то. У вас с раскрываемостью дела хуже всех. Если вы не раскроете хотя бы эту хрень, я буду вынужден сделать выводы. И мои выводы вам, придурки, не понравятся. Все ясно?

Когда я вернулся в управление, эти двое сидели в кабинете и пытались составить новый план, который мог бы устроить начальство. Точнее, этим занимался Клюкин. Горшков раскладывал пасьянс на компьютере и говорил по телефону.

– Конечно, Наташ. Сходим по-любому. А по поводу пиццы… Не знаю, стоит ли в пиццерию вообще идти? Пиццу-то мы и на дом можем заказать, а? – Горшков залихватски подмигнул Клюкину. – Ну и обсудим. Я кстати могу сейчас к тебе забежать. Кофейком побалуемся и все такое, а? Договорились. Лечу.

– Ты охренел? – возмутился Клюкин. Но было поздно, Горшков испарился мигом. Как капля воды на поверхности Солнца. Клюкин с открытым ртом, что символизировало высшую степень возмущения, покачал головой и посмотрел на меня, ища поддержку. – Нет, он охренел совсем. Разве нет?

– Есть новости по Морсу? – спросил я, не желая вникать в их никому не интересные, по крайней мере, среди взрослых, дела. – Хоть что-нибудь база выдала?

– Неа. Полный порожняк.

Неожиданно.

– Что, вообще ничего? – озадачился я. – Значит, плохо искали. Ты прости, но блин, так не бывает.

Клюкин вздохнул.

– Макс, ты конечно извини, но у нас сейчас своих дел выше крыши. Тот самострел алкаша Абатова, который на твоем дежурстве был. На самом деле это не самострел, а очень даже мокруха, мать ее. Срочно надо что-то придумать для Варецкого, иначе он нам яйца оторвет. А что придумать – реально хэ зэ, – нажаловавшись вдоволь на непростую оперскую судьбу, Клюкин повернулся к компьютеру. Но застыл. А затем медленно развернулся назад. – Макс. Слушай, а может, ты нам поможешь, а?

Я одарил его долгим взглядом. Специально старался не моргать.

– Ты же сейчас прикалываешься, да? Шутка юмора?

– Нет, а че, серьезно! – Клюкин оживился на глазах. – Да просто глянь дело, а? Ты поопытнее, может, что-нибудь подскажешь, придумаешь. Нам сейчас любой совет позарез. Варецкий же повесит нас. Макс!

Ну что ты будешь делать. Убойный отдел главка. Полицейская элита. Господи.

– Ладно. Давай материалы. Гляну.

– Круто! – я опомниться не успел, как тонкая папка с оперативным делом была у меня на столе. – мы тогда Морса в РИЦе поищем!

– Так вы не искали? – Клюкин отвел глаза. – Блин… Антон, давайте серьезнее. Тут заказуха, дело важное. Если мы раскроем, то умоем Варецкого. Просеивать надо мелкой гребенкой. Искать не только кликуху Морс, но и фамилии, которые начинаются на «Морс». Морсин, Морсов, Морсаков… Не знаю, Морских или Морсков тоже могут подойти. Закидывайте сеть как можно шире.

– Без базара, Макс! Спасибо!

Довольный, Клюкин вернулся за стол. Наткнулся взглядом на книгу, врученную ему Горшковым, подумал несколько мгновений и взялся за нее. Зашуршали страницы. Я обреченно покачал головой и начал листать материалы по убийству Абатова. Но мысли мои возвращались снова и снова к Морсу.

Кто он, черт побери, такой?

6

В тот же день – в день похорон Гомонова – пополудни к зданию отдела внутренних дел «Полехино» подъехал дорогой, лощеный и новенький «ягуар». Федоров нерешительно постоял около машины, после чего собрал волю в кулак и шагнул к проходной ОВД. У дверей прохлаждался постовой с автоматом на плече, который встретил посетителя привычными равнодушно-грубым взглядом и вопросом «Вы к кому?».

– Моя фамилия Федоров. Федоров Иннокентий Иванович. Прочитал в интернете, что сегодня у начальника ОВД приемный день. Так вот, я на прием.

– По какому вопросу?

Взгляд Федорова стал колким. Он впился глазами в недружелюбного постового и проговорил, акцентируя каждое слово:

– По личному вопросу.

Начальника ОВД пришлось ждать в приемной, так как тот отсутствовал в кабинете. Но ждать недолго. Через четверть часа Федоров уселся напротив полицейского – подполковника Никитина, возглавляющего участок.

– Евгений Артурович, я понимаю, вы человек занятой. Но я по делу. Это связано с убийством моего друга, Артема Гомонова, владельца фирмы «Вига Кондитер».

– Слушаю вас.

Федоров выудил из внутреннего кармана конверт и вручил его подполковнику. Никитин извлек из конверта бумагу и быстро пробежал ее глазами. Его лицо по мере чтения хмурилось все сильнее.

– Что это?

– Вы сами видите. Мы называем это «письма счастья». Призыв от вашего ОВД к местным предпринимателям с просьбой оказать спонсорскую помощь. Деньгами или стройматериалами.

– Я ничего не подписывал.

– Не знаю, чья это идея, но так как вы руководите этим отделом, я пришел именно к вам. Такие письма получают очень многие коммерсанты в районе. В том числе я. В этих письмах нам обещают, что взамен бизнес может рассчитывать на содействие со стороны полиции. И вот я задумался… А это нормально ли вообще? По идее, любой бизнес и любой гражданин и так может рассчитывать на содействие полиции. Ведь для этого в нашей стране полиция и существует, правильно?

Никитин набычился. Пока он думал, что ответить нахалу, в дверь постучали, и в кабинет заглянул Иванюк.

– Товарищ подполковник, надо бы заявочку подписать.

– Не сейчас, Тимур, я занят, – отрезал Никитин, бросив красноречивый взгляд на посетителя.

Иванюк, заметив Федорова, нахмурился – то ли узнал его, то ли что-то заподозрил. Но из кабинета вышел. Никитин кашлянул.

– Так что именно вам от меня нужно? Объяснения? Или чего? Я ничего не знаю об этих письмах и вообще об этой ситуации.

Федоров поколебался, но отступать было некуда.

– Дело в том, что незадолго до смерти мой друг Артем Гомонов так же получил такое письмо. А поскольку там говорится о содействии, то он обратился к вам. Ну, не к вам лично – к сотрудникам ОВД «Полехино». Он рассчитывал на помощь полиции. Ведь в этом письме ему прямо обещали содействие.

– И… о какой помощи идет речь?

– Артему казалось, что за ним следят, – после паузы сообщил предприниматель. – Он хотел узнать, кто они и что им нужно. Хотел попросить вас защитить его.

Никитин, как мент со стажем, ничем не выдавал своих эмоций. Бетонная стена, как она есть.

– Я ничего не слышал об этом.

– Ну так и что мне делать?

– Ничего.

Федоров поверить не мог услышанному. Но поверить пришлось. Его просто отшивали. Невесело хмыкнув своим мыслям, Федоров потянулся к письму, чтобы забрать его. Однако Никитин оказался проворнее – перехватив конверт, спрятал его в верхнем ящике стола, после чего уже другим, более миролюбивым и более убедительным, тоном продолжил:

– ВАМ ничего не делать. Потому что вы уже сделали все, что могли – вы пришли ко мне. И теперь я сам займусь этим вопросом. Если во вверенном мне подразделении возникают такие вот… хм, вещи, мой долг в этом разобраться. И я разберусь. Позвоню вам сразу, как только что-нибудь узнаю. Договорились?

7

Ближе к вечеру я встретился с молоденьким участковым, которого видел ранее на квартиру убиенного Абатова. Участковый меня узнал. Еще бы – на том выезде был его первый труп.

– А чем я могу вам помочь? Я думал, там самоубийство было…

– Многие так думали. Слушай, у Абатова был собутыльник. Олег Макаров.

Участковый кивнул:

– Я помню. Мы с теми двумя операми вместе с вдовой разговаривали.

– Очень хорошо. Я проверил – этот Макаров тоже на твоем участке обитает. Ты вообще знаешь его?

– Конечно. Он у меня на учете. За прошлый месяц два раза с ним профилактические беседы проводил.

– Да ты что, серьезно? Слушай, выручи тогда. Надо узнать, с кем этот Макаров сейчас пьянствует. Абатова-то подстрелили, но вряд ли Макаров теперь с бухлом завязал. Пробьешь? Только по-тихому, чтобы до самого Макарова слухи не дошли. Понимаешь?

Участковый очень не хотел навешивать на себя дополнительную работу. Но, так как он был новичок, отшивать коллег как следует еще не умел. Эта самая главная для мента наука приходит с опытом.

– Я могу попробовать, конечно, но… зачем?

– Потому что это мокруха. Потому что принцип бритвы Оккама говорит нам, что самая очевидная версия скорее всего будет правильной. Самая очевидная версия в том, что это Макаров подстрелил своего собутыльника. И если мы докопаемся до правды, то раскроем мокруху. А если мы сделаем это с твоей помощью, то в списке раскрывших будешь фигурировать и ты. На одном из первых мест. Только прикинь: первый же труп в карьере – и сразу ты помогаешь раскрыть мокруху. Круто? Круто. А таким прямая дорога в отделы покруче. Не вечно же тебе в участковых ходить.

В общем, запудрил я мозги парню по полной программе. Зато парень согласился поучаствовать. Это было главное. Как говорится, все для работы.

Когда я покинул опорный пункт, мне на сотовый позвонил Паяльник и запросил встречу. Я даже был рад, потому что как раз гадал, что делать. А раз уже вечер, можно было брать курс домой. Но после вчерашнего я не очень хотел туда возвращаться. По крайней мере, так рано.

С Паяльником мы пересеклись в подворотне неподалеку от его дома – между трубами теплотрассы и заброшенным детским садом.

– Есть один парнишка, – проинформировал Паяльник, как обычно, угощаясь моими сигаретами. – Шкет кликуха.

– Вот повезло-то с кликухой.

– У Шкета есть подружка. И эта подружка плотно сидит на траве. Травокурка знатная. Ни дня без накурки.

– Даже не знаю, радоваться за нее или что. Ну и?

– Короче. Эта баба на точке, где травокуры собираются – знаете заброшенную стройку около торгового центра? – она там сцену устроила. Как я понял, она у них несколько коробков в долг брала: говорила, что скоро им заплатит, и даже больше, чем надо, с процентами, потому что у Шкета скоро будут бабки. А сам-то Шкет – обычная гопота, чмо тупое, понимаете?

Я понимал. Это было любопытно. Часто именно такие истории и приводят к раскрытию преступления. Если вы увидите статистику, которую знаю я, то убедитесь, что это происходит намного чаще, чем кажется обывателю. И когда в газете вы читаете «преступника удалось вычислить благодаря комплексу оперативно-розыскных мероприятий» и прочую дежурную чушь, знайте – злодея сдал стукач. А злодей засыпался на подобной, ничего, с виду, не значащей истории.

– Продолжай, – подбодрил я Паяльника.

– Теперь эта подружка рыдает вся и орет, что Шкет ее кинул. Что он типа обещал ей бабки дать, чуть ли не с ней попилить, а теперь он тупо исчез. Телка переживает, что он замутил с какими-то крутыми что-то, а потому решил послать ее нахрен.

– Этот Шкет с Фроловым тусовался?

– Насчет тусоваться не знаю, но знакомы были неплохо. С одного района. Шкет живет в двух домах от Фролова, там же, на Юных Ленинцев.

Даже так. А вот это был верный индикатор того, что информация может оказаться очень и очень важной. Поэтому я, стараясь не выдавать нетерпения, спросил:

– Как зовут этого Шкета?

После свидания с Паяльником я все же отправился домой. По пути позвонил в управление и, о чудо, застал Горшкова. Его голос звенел – они с Клюкиным явно куда-то намылились – уж я их знаю. Но Горшков записал на бумажку имя Шкета и пообещал пробить сейчас же. А больше мне ничего не было нужно.

Горшков и Клюкин собирались не куда-нибудь, а на двойное свидание в кафе в центре города. Они прибыли туда раньше и остались ждать Наташу и ее подругу в фойе. Горшков, перетаптываясь с ноги на ногу, нахмурился, заметив неестественную Клюкину позу.

– Да не тяни ты шею, как гусь, е-мое. У тебя этот, остеохондроз, что ли?

– Сам ты хандроз. У тебя же в книжке написано что? Нужны расправленные плечи и все такое. Ну, я же типа альфа-самец.

Подумав, Горшков согласился. Тем более, что такой совет в книжке – самоучителе по соблазнению – действительно имелся.

Наташа появилась минут через пять в компании с рыженькой девушкой, которая представилась Олей. Метя территорию, Горшков впился Наташе в губы, а потом отрекомендовал приятеля:

– Вот, знакомьтесь. Это мой боевой типа товарищ и напарник Антон Клюкин.

Клюкин осклабился. Улыбка должна была быть томной и многозначительной, а вышла гаденькой и подозрительной.

– Привет, Оля. Какое красивое имя.

– Да? А мне кажется, самое обычное.

– О, нет. В нем что-то есть. Поверь мне, я в таких делах кое-что понимаю.

Подмигнув Оле, он пожал ее руку, но выпускать не стал. Вместо этого он принялся наглаживать большим пальцем тыльную сторону ее ладони. Оля постаралась не придать виду, что запаниковала.

Гулять решили как следует, а потому заказали вино. Сразу две бутылки.

– Я в турфирме работаю менеджером, – рассказывала о себе Оля. – Денег не очень много, зато интересно. На таких людей иногда насмотришься…

Она уже не в первый раз осеклась, теряя нить повествования, когда наткнулась на взгляд Клюкина. Тот сально скалился исподлобья, буквально раздевая Олю глазами. Наташа и Оля переглянулись, гадая, что с ним. Наташа поднялась первой:

– Оль, отойдем? Мальчики, мы в дамскую комнату. Не скучайте.

– Кто как, а я уже скучаю, – сообщил Клюкин и послал Оле соблазнительное подмигивание. Оля вздрогнула и торопливо засеменила в сторону туалета, обгоняя подругу. Когда они испарились, Горшков принялся гоготать:

– Ну ты, твою мать, мачо! Тебя в натуре только на видео снимать и в интернет выкладывать, чувак!

– Да я все четко делаю, – отрезал Клюкин. – Ты глянь на нее, она уже, походу, готова.

– Понравилась девчонка, а?

– Не то слово. Наши дети будут красивые, как она, и умные, как я.

– В смысле, тупые блондинки?

– Пошел ты. Как я вообще держусь?

– Я бы тебе дал.

– Пошел ты.

Когда девушки вернулись, вели они себя совершенно иначе. Постоянно весело переглядывались между собой и хохотали над каждым словом Клюкина. Последний, видя это, воспарил, как Икар.

Если же продолжать аналогию с Икаром, то меня в тот вечер можно было также сравнить с этим древнегреческим парнем. С той лишь разницей, что я был больше похож на Икара, когда он уже поджарил крылья и падал в тартарары.

Стараясь загладить вину перед женой, я сидел с ней на кухне. Пока Таня закладывала грязные тарелки, оставшиеся после ужина, в посудомойку, я сидел с ней, на кухне, и коротал время, переключая каналы ТВ. Поскольку ТВ у нас то еще, отечественное, переключать каналы приходилось часто, не задерживаясь ни на одном.

Но стоило мне отлучиться в туалет, как Таня вернула меня назад криком:

– Макс, тебе звонят!

Вернуться сразу не удалось по физиологическим, простите, причинам. А когда я вернулся, Таню будто подменили. С каменным лицом она чуть ли не швырнула сотовый в меня, процедив:

– Это тебя.

Ничего не понимая, я сказал «Алло» и в ответ услышал в трубке женский голос.

– Здравствуйте. Это Настя Филозова. Я подумала… Простите за сцену на кладбище. Я согласна с вами встретиться.

Мы договорились на утро. Назначили время и место и распрощались. После чего я сразу же, как хороший муж, задал самый животрепещущий вопрос жене:

– Танюх, ты чего?

Таня буквально швыряла тарелки в посудомойку. Ни в чем не виноватая керамика звенела и стонала.

– Кто такая эта Настя? – голос Тани звенел еще громче.

– Это по работе. Свидетельница.

– И она звонит тебе по ночам, да? Я как дура отвечаю, раз уж тебя нет, и что я слышу? «Скажите, это Настя, он поймет!». Настя! Это с каких пор мы свидетельниц называем Настя? А чего не Настенька? Настюша? Настюшка-красотушка? А я как дура…!

– Таня, не начинай! Я сегодня дал визитку этой Насте и попросил позвонить. Я не виноват, что она…

– Ты потому не хочешь со мной говорить и вообще ничего менять в нашей жизни, да? Потому что тебе и так хорошо? Потому что у тебя есть твоя Настя?!

– Господи, убейте меня, кто-нибудь…

8

А на следующий день – все завертелось. Самым непредсказуемым образом.

Для меня все началось в девять утра на скамейке в сквере имени Гагарина, где мы договорились встретиться с Настей. Я был с кофе, потому что после ссоры с Таней, которая затянулась на несколько часов, поспать удалось мало, и меня зверски клонило в сон.

– Простите еще раз за вчерашнее, – сказала Настя. – Там, на кладбище. Я была… Я любила его, понимаете?

Передо мной она была виновата не только в сцене на кладбище, но в свои семейные баталии любовницу Гомонова я предпочитал не посвящать, а потому заверил:

– Ничего страшного.

После чего мы перешли к делу. Я задал Насте все вопросы, которые хотел. На словах о беспокойстве, которое одолевало Гомонова, Настя кивнула:

– Конечно, я знаю, что его тревожило. Артем мне доверял. Мы были по-настоящему близки, понимаете?

– И что же его тревожило?

– Последнее время он переживал из-за долга.

– Долга?

– Артему кто-то был должен крупную сумму денег. Я имею в виду, действительно крупную, понимаете?

Почему-то Настя все время пыталась убедиться, что я ее понимаю. Да понимаю, Настя, понимаю, не тупой.

– Насколько крупную? – уточнил я.

– Тысяч пятьсот-шестьсот, где-то так. Точно не помню, простите.

– Так… А кто должник? Артем называл имя?

– Я спрашивала. Причем несколько раз спрашивала. Артем каждый раз отмахивался: «Ты его все равно не знаешь». Наверное, так оно и было. Я же не общалась с его друзьями. Я – отдельно, а официальная жизнь – отдельно.

– Но он говорил – «его»? – уточнил я. – Не «ее»?

– Артем занял эти деньги где-то с полгода назад. Кому-то из своих близких знакомых, как я поняла. Кому-то из друзей. Потому что Артем переживал и несколько раз говорил, что не может поверить, как этот человек может его кинуть. «Неужели он может», «Мы же с ним сто лет…» – так он говорил. То есть, ну, какой-то на самом деле дорогой для него человек. А вот кто – простите…

В данном случае просить прощения ей было не за что. И пусть не факт, что информация была верной – Филозова, как заинтересованное лицо, тоже могла иметь причины, чтобы врать или недоговаривать, и ее слова нужно было тщательно проверять – но так или иначе, теперь я имел возможный мотив. И очень крепкий мотив. Деньги.

В то же самое утро Федоров, один из ближайших друзей Гомонова, достал из бумажника визитку подполковника Никитина, которую тот вручил ему накануне, и набрал номер приемной начальника ОВД «Полехино».

– Алло, здравствуйте. Евгений Артурович на месте?

– А кто его спрашивает?

– Передайте, что это Федоров. Я был у него вчера на приеме. Мы договорились, что сегодня он…

– Простите, Евгения Артуровича нет на месте.

– Да? А когда он будет? Когда мне перезвонить?

– Евгений Артурович в отпуске.

– Что?

– Евгений Артурович в отпуске со вчерашнего дня. По любым вопросам звоните через месяц.

– Как в отпуске? – обескураженно спросил Федоров, чувствуя себя идиотом. – Но он только вчера мне…

Договорить Федоров не успел – в трубке раздались короткие гудки. В приемной полицейского начальника положили трубку.

Федоров сначала пораженно смотрел на телефон, не веря в происходящее. Потом сообразил, что первое, вчерашнее, впечатление было верным. Никитин не собирался ничего предпринимать, и уж тем более не намеревался давать ход жалобе. А чтобы Федоров не смог сунуться никуда еще, забрал у него то самое «письмо счастья».

Коммерсант почувствовал себя обманутым. А еще – разъяренным. Такого быть не должно. В цивилизованном обществе начальник полиции не должен обманывать человека, пришедшего к нему за помощью. Этого просто не должно быть – от слова «никогда».

А потом до Федорова дошла главная мысль. Возможно, какое-то время назад в ОВД «Полехино» точно таким же образом поступили и с его другом Артемом Гомоновым. В результате чего теперь друг лежит в гробу.

И тогда Федоров, подстрекаемый мстительной яростью, сел в «ягуар» и рванул в другое ведомство. Возможно, единственное, где ему сейчас могли помочь. В следственный комитет.

– Садитесь, – Можаева жестом пригласила посетителя занять стул напротив. – Слушаю вас.

Федоров помолчал перед тем, как решиться.

– Скажите, следственный комитет ведь у нас расследует не только убийства? Но и, например, факты коррупции?

– Совершенно верно, – осторожно согласилась Можаева. – Почему вы спрашиваете?

– Я хочу сделать заявление. По факту коррупции руководства отдела полиции «Полехино». Из-за них умер Артем Гомонов.

Можаева остолбенела, когда Федоров с решительным видом положил перед ней отписанное мелким почерком готовое заявление.

Не подозревая о страстях, которые в это время разгорались в СК, я примчался на работу. После утреннего развода Мельник отправился за досье на Шкета, а я с нетерпением ждал его в кабинете, коротая время за прослушиванием странных разговоров Клюкина и Горшкова.

– Ну? – с придыханием дернулся Клюкин, когда Горшков положил трубку телефона. Горшков медленно покачал головой, что означало «нет» и для Клюкина было равнозначно приговору. Его лицо вытянулось. – Нет? Я ей не понравился? По… Почему? Как такое вообще может быть? Я все делал по твоей сраной книжке!

– Как тебе сказать, – подбирая слова, чтобы не ранить друга еще больше, пробурчал Горшков. – Ты все запорол. Наташа сказала, что Оля чувствовала себя, как туша в мясной лавке.

– Твою мать! Так там же написано было: «уверенность в себе» и все такое!

– Да раскусила она, что ты не такой. Что ты играл, прикидывался. Понимаешь? Это же бабы. Они чувствуют такие вещи, и их это напрягает.

Клюкин рвал и метал.

– А как же это? – он распахнул книгу «Соблазни их всех и принялся рьяно листать. – Вот! «Вы сидите в кафе, а она пошла в туалет и явно там прихорашивалась? Радуйся. Она хочет, чтобы ты это заметил. Это сигнал». Как быть с этим?!

– Е-мое, братан, они вдвоем ходили! Ну и плюс, они же девушки. Им положено хорошо выглядеть.

Клюкин задохнулся от нахлынувших на него чувств.

– Но… Там же написано… Она… Она волосы теребила! – Клюкин потряс книгой. – Там написано, если девка накручивает локоны на палец, это показатель того, что она на тебя клюнула!

Горшков уныло покачал головой.

– Не хочу тебя бесить, но… Ты на нее так пялился, что она, походу, все время думала, что с ней что-то не так. Вот и проверяла.

– Твою мать! Она ржала над моими шутками! Даже когда вообще не прикольно было! В этой долбанной херне написано, что это признак номер один, что она запала.

– Мне тяжело это говорить, брат, но я должен, – промолвил Горшков, с сочувствием глядя на напарника. – Она смеялась не над шутками, а над тобой. Потому что весь гребаный вечер ты вел себя, как полный придурок.

Клюкин смерил его взглядом, полный огня и клокочущей ярости. Зашвырнул книгу в урну и выпрыгнул из кабинета, громко – посыпалась штукатурка – хлопнув дверью. Горшков невозмутимо пожал плечами, достал томик из урны и поставил диагноз:

– Псих.

Зашел Мельник.

– Что это с Клюкиным? Он меня чуть с ног не сбил.

– Когда-нибудь их двоих отселят отсюда, и мы забудем все это, как страшный сон, – с надеждой пообещал я Мельнику. – Ну как, накопал что-нибудь на Шкета?

Мельник положил передо мной досье. К обложке канцелярской скрепкой была приколота фотография Шкета. Молодой, лет 30, нахохлившийся, с мелко посаженными глазами. Неприятный тип.

– Чекменев Петр Николаевич, кличка Шкет, – сообщил Мельник. – И он наш старый клиент. Прям постоянный. Условка за грабеж, год за хулиганство, несколько задержаний в притонах.

Мы решили не медлить. Промедление было смерти подобно, и это не фигура речи: в прошлый раз, с Фроловым, все оказалось именно так в буквальном смысле. Поэтому мы с Мельником рванули к Василичу, обрисовали ситуацию и выбили себе – на всякий случай – подкрепление. Двух ППСников из «Полехино», которые должны были оказывать нам силовую поддержку.

Решено было брать Шкета и колоть его на предмет Фролова, Гомонова и Морса. У меня не было никаких сомнений, что Шкет по уши в этой истории. И дело не только в деньгах, о которых мне поведал Паяльник, но и в прямом соседстве Шкета с Фроловым.

Наша маленькая группа захвата из четырех человек вывалилась из машин и взмахнула на четвертый этаж «хрущевки», находившейся в двух домах от места обитания ныне покойного Фролова. В квартире тихо играла музыка – значит, Шкет дома. Я, на всякий случай достав пистолет из кобуры на поясе, громко постучал в дверь.

– Шкет! Открывай, полиция!

Ответом была тишина. Я подергал ручку, и, о чудо, дверь оказалась не заперта. Кивком дав сигнал остальным, я распахнул дверь и впустил вперед себя сотрудников патрульно-постовой службы – с автоматами и в бронежилетах.

Это была однокомнатная квартира с чуланом. ППСники, а вслед за ними и мы с Мельником, быстро шмыгнули в пустую комнату, где тихо работал телевизор, проверили совмещенный санузел и кухню.

– Чисто, – будто я и сам не понял, объяснил мне один из парней в форме.

Я шагнул на кухню. Первым, что бросилось в глаза, была сковородка на кухонной плите. На ней красовалось яйцо с бледным желтком – сырое, словно Шкет намеревался подкрепиться, но резко передумал. Другой странностью было, что около сковороды горела включенная на слабый огонь конфорка.

– И что бы это значило? – спросил я вслух сам у себя.

– Смотрите!

Это был один из ППСников, который решил не толпиться в комнате и вернулся в прихожую. Там он заметил то, что в начале не увидел никто из нас. Кровь. Пятно крови прямо у входа в квартиру. Засохшая бурая клякса на старом линолеуме, которую нельзя было спутать ни с чем другим.

– Что за на…

От пятна шли две смазанные дорожки – следы волочения, словно кто-то тащил истекающего кровью человека вглубь квартиры. Мы, все четверо, повернули головы, прослеживая путь дорожек. И уперлись в заклеенную обоями дверь кладовки, которую никто из нас до этого не заметил.

Я стоял, как громом пораженный, и не мог поверить в происходящее.

– Б… дь, он там. Его завалили. Шкет там.

ППСники переглянулись и вопросительно посмотрели на меня. Они были ближе к кладовке, а потому я не стал проталкиваться через парней в форме, а просто кивком головы разрешил им сделать все самим.

Один из ППСников потянул на себя дверь кладовой. Тихонько скрипнув, та приоткрылась. И через секунду что-то тяжелое и, на звук, металлическое упало на пол, глухо ударившись о деревянный настил.

ППСники таращились вниз, теряя драгоценные секунды – нет, доли секунды – которые могли спасти им жизнь. Тонкая нить, которая была прикреплена к двери изнутри, свисала вниз с болтавшимся на ее конце кольцом от ручной гранаты. Сама граната – темно-коричневая РГД – медленно покатывалась на полу рядом с тем, что осталось от гопника по кличке Шкет.

Через мгновение озаренный шокирующей правдой, которая накрыла его, как волна, один из ППСников хрипло заорал, шарахаясь назад:

– ГРАНА – !!!

Договорить он не успел. Потому что за его спиной прогремел оглушительный взрыв, сотрясший все здание. И наступила звенящая темнота.

Продолжение следует

Content

Убойная линия
Крутые меры
Илья Бушмин

Пролог

Часть 1

1

2

3

4

5

6

7

Часть 2

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Часть 3

1

2

3

4

5

6

7

8