Альбина Нури

Пропавшие в раю

© Нури А., 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

Пролог

Никогда в жизни мне не было так страшно. А прожил я долго и повидал немало. Оказывался в шаге от смерти, терял близких. Но такого тяжелого, парализующего волю тягучего ужаса испытывать не доводилось. До тошноты страшно за свою, в сущности, прожитую жизнь, но еще больше боюсь за жену. Случись что со мной, точно не спасется. Она у крайней черты, за которую переступишь – не вернешься. Возможно, я еще смогу ее вытащить, но без меня у нее никакой надежды. Только бы не оказалось слишком поздно…

Свет в комнатах не зажигали. Пусть думают, что мы уже легли. Весь день я старался вести себя как обычно. Улыбался, говорил что-то, занимался делами, а сам каждую секунду думал: только бы не заметили, не заподозрили. Вроде повезло, никто ничего не увидел.

Если только они не умеют читать мысли…

Вещи собирать не стали: засекут, что чемоданы к машине носим, и, считай, пропали. Решили взять только документы и деньги. Это я по привычке во множественном числе про нас с женой – «решили», «не стали»… Столько лет вместе. Но только теперь я за нас двоих – один. И решения на мне, и ответственность – моя. Потому что жена… Нет, не надо об этом. Лишь бы до машины довести ее без приключений, а там уж как-нибудь. Выберемся, справимся.

Однако уже пора. Почти одиннадцать вечера. Надо идти, хотя и страшно рисковать. Но оставаться еще страшнее. Здесь они рано или поздно доберутся до нас. И тогда ничего не поможет: ни молитвы, ни неверие.

Я встал со стула, подхватил заранее приготовленную сумку и пошел к двери. На ощупь в темноте, точно вор. В такой темноте не видно даже очертаний мебели. Хоть и знал, что где стоит, но пару раз все равно споткнулся, чуть не полетел на пол. Знакомая комната полна тайн и ловушек. Все в ней передвигается, перебегает с места на место, живет по своим неведомым законам.

За окном тоже чернота. Я давно заметил, какие непроглядные здесь ночи. Уличные фонари и льющийся из окон свет никогда не могли рассеять этот мрак. Но сегодня, успокаиваю себя, это нам на руку. Сегодня темнота – наш союзник. Она поможет стать незаметными и улизнуть.

Если только они не умеют видеть в темноте.

Только бы добраться до машины! Залезть внутрь, заблокировать двери, ударить по газам и рвануть отсюда, выжимая все резервы двигателя. Джип у меня мощный, не подведет, за это можно не беспокоиться. Остановить его даже им не удастся – раскатает по асфальту в лепешку.

Если только они не обладают какой-то особенной силой…

Наконец мне удалось дойти до комнаты жены. От напряжения весь взмок, пока шел. Открыл дверь, сделал несколько шагов и оказался возле ее кровати. Склонился ниже, пытаясь расслышать дыхание. Внутри все дрожало. На короткий жуткий миг показалось, что я ничего не слышу: все кончено, опоздал! Но почти сразу же осознал, что ошибся. Жена дышала, легко и почти беззвучно. Она жива, но то ли спит, то ли пребывает в своем странном, ставшем уже обычным состоянии. Лучше не думать, что сейчас творится в ее голове. Главное – забрать мою ненаглядную отсюда. А после все наладится. Мы сумеем забыть, вычеркнуть из жизни это страшное время.

Если только они не пойдут за нами по пятам…

Часть I

«Если ты долго смотришь в бездну…»

Глава 1

На второй день пути попали под дождь. Такого ливня Алексей никогда в жизни не видел: вода обрушивалась с разверзшихся небес мощным потоком. Тяжелые капли грохотали по крыше машины так оглушительно, что он стал всерьез опасаться, как бы не осталось вмятин. На «Опель» словно накинули плотный серый чехол: за непроницаемой стеной дождя ничего невозможно было разглядеть, оставалось лишь догадываться, что навстречу, осторожно нащупывая путь, тоже движутся автомобили.

Алексей сбросил скорость, и теперь машина ползла медленнее черепахи. Оставалось надеяться, что и у остальных водителей достанет здравого смысла не лихачить в такую погоду. «Лишь бы в нас не вписался какой-нибудь идиот», – сердито подумал Алексей, протянул руку и выключил магнитолу. Все равно почти ничего не слышно.

В этот момент в лобовое стекло что-то с силой ударило. Алексей хрипло охнул от неожиданности и на мгновение зажмурился.

– Что такое? – испуганно вскрикнула Маруся, вжавшись в сиденье.

– Понятия не имею, – раздраженно буркнул Алексей, хотя сразу сообразил, в чем дело. И тут же вопреки всякой логике продолжил: – Камень в лобовуху шарахнул.

– Разбилось? – переполошилась Маруся, пытаясь разглядеть трещины на стекле.

– Нет, зато «дворник» повредило.

Маруся и сама уже видела: стеклоочиститель с левой стороны безжизненно поник. Теперь различать дорогу стало совершенно невозможно, и Алексей был вынужден прижаться к обочине, остановиться и включить «аварийку».

– Добро пожаловать на юг, – немедленно отреагировала с заднего сиденья Алиса. – Надеюсь, нас не смоет, папочка?

Алексей вцепился обеими руками в руль и крепко стиснул зубы, чтобы не высказать противной девчонке все, что о ней думает. Всю дорогу Алиса только и делала, что изводила его, язвила, дерзила, и Алексей был на пределе.

Он отвратительно спал этой ночью: в номере придорожного мотеля было слишком душно и полно комаров. Вдобавок час назад их оштрафовали за обгон на перекрестке. Алексей не заметил перекрестка, зато его самого заметила камера видеонаблюдения, и первый же гибэдэдэшник призывно махнул палкой. У Алексея было два варианта: либо лишиться прав, либо заплатить немалый штраф. Рассчитавшись, он вернулся в машину еще злее прежнего. А вскоре полил дождь, и теперь еще этот проклятый камень угодил прямо в «дворник»…

Алексею страстно захотелось схватить Алису за шкирку и вышвырнуть из машины: пусть помокнет, проветрится, авось научится уважать старших.

Верно оценив его состояние, Маруся в сотый раз взялась сгладить зарождающийся конфликт.

– Алиса, сейчас же прекрати! – попробовала она одернуть дочь. Непривычный суровый тон давался ей плохо. Голос дрогнул, слова прозвучали скорее просительно и жалобно, чем строго. – Ты же видишь, папа и без того нервничает! Лешенька, мы, наверное, просто посидим и переждем, да? Дождь кончится, и ты посмотришь, как все починить?

– Если бы папа, – вполголоса, но вполне отчетливо процедила девочка, и Алексей, разумеется, услышал. Он рывком распахнул дверь и вышел из машины. Ощущение было такое, словно на него сразу же вылили ведро холодной воды. Стуча зубами, Алексей склонился над «дворником», пытаясь оценить масштабы повреждения.

К счастью, все оказалось не так плохо. Он быстро убрал злополучный камень и снова вернулся в салон: потребовалcя гаечный ключ. Маруся что-то отрывисто выговаривала Алисе, но тут же умолкла при его появлении. Алексей нашарил под сиденьем отвертку и снова захлопнул дверцу.

Сражаясь с увечным стеклоочистителем, он изо всех сил старался привести мысли в порядок. Надо взять себя в руки. В конце концов, он взрослый человек, а Алиска – всего лишь четырнадцатилетний подросток. В этом возрасте все максималисты. Что толку ругаться и доказывать свою правоту? Нужно быть терпимее, снисходительнее, мудрее…

Однако мудрость давалась с трудом. Может, будь Алиса его собственной дочерью, все было бы куда проще, и ее выкрутасы не выводили из себя так сильно. Любимым детям прощают многое, если не все.

Но чужую вздорную девчонку любить не получалось. Да и обычная вежливость давалась все хуже и хуже. Уже не впервые в голову закрадывалась мысль: а не зря ли он все это затеял? Зачем было брать на себя такую ответственность, тащить их неведомо куда? С другой стороны, для себя Алексей иного выхода не видел, Маруська была его женой, и он любил ее. А брать с собой Маруську, бросив Алису, было немыслимо, так что…

Надеясь, что теперь «дворник» заработает, Алексей, закончив ремонт, мокрый как мышь, плюхнулся на сиденье.

– Замерз? С тебя вода льет, – виновато произнесла Маруся, как будто это она запустила камнем в стекло. Иногда заискивающие интонации ее тихого голоса выводили Алексея из себя. Он чувствовал себя маньяком, который тиранит ни в чем не повинную жертву.

– Ничего, согреюсь, – буркнул он. Стянул через голову насквозь мокрую футболку и повесил на спинку сиденья. Проверил – дворники послушно размазывали дождевые капли по стеклу.

– Поедем или подождем, пока ливень кончится? – несмело спросила Маруся.

– Поедем потихоньку. – По правде говоря, Алексею осточертело это путешествие, хотелось быстрее добраться до места. Он рассчитывал оказаться в Каменном Клыке уже к вечеру, но теперь, из-за вынужденных остановок, данная перспектива выглядела все более туманной. Как бы еще одну ночевку делать не пришлось.

Маруся еле слышно вздохнула, но возражать не решилась. Алексей отлично знал, что жена предпочла бы переждать непогоду. Несколько лет назад они попали в аварию – автомобиль занесло на скользкой дороге. Алексей пытался вырулить, но избежать столкновения не удалось, и машина врезалась в столб. «Четырнадцатая» пострадала довольно сильно. Это вообще была невезучая машина, с которой вечно что-то случалось: то «раздели» на стоянке, то магнитолу сперли, разбив боковое стекло. После той аварии Алексей больше на ней не ездил, отремонтировал и продал. Добавил денег, купил «Ниссан», который теперь сменил на «Опель».

Они с Маруськой, к счастью, тогда отделались ушибами и ссадинами. Но страх, который испытала жена в те короткие мгновения, остался с ней навсегда, Алексей часто замечал его темную тень на дне ее оленьих глаз. Видел, как Маруся судорожно сжимает руки в замок, стоит ему чуть превысить скорость, знал, как боится ездить в дождливую или снежную погоду, и всегда старался оградить ее от таких поездок. Но сейчас Марусин испуг почему-то вызвал у него мстительную, злую радость. Он сделал вид, что не замечает ее состояния, и завел двигатель.

Проехали совсем немного, когда дождь внезапно прекратился, как будто кто-то наверху завернул кран.

– Надо же, как странно: взял и перестал! – На Марусином лице было написано такое облегчение, что Алексею стало стыдно. В самом деле, чего он на нее-то взъелся? Разве она виновата? Алексей повернул голову, улыбнулся жене и легонько сжал ее тонкие пальчики. Маруся тут же радостно и благодарно улыбнулась в ответ.

Ближе к ночи, оставив далеко позади Ростов-на-Дону, Алексей смирился с тем, что сегодня в Каменный Клык им точно не успеть. Собственно, никакой спешки и не было – днем раньше, днем позже, ничего страшного. Просто не терпелось поскорее увидеть место, где им всем предстояло начать новую жизнь.

Под конец дорога становилась все более утомительной. Когда проезжали Татарстан, Ульяновскую, Саратовскую, Волгоградскую области, приятно покалывало радостное нетерпеливое ожидание, но сейчас на смену ему пришла усталость. Утомляло не само путешествие: дорога вполне могла бы оказаться приятной, если бы не маленький монстр, расположившийся на заднем сиденье. Алексея измотало бесконечное напряженное ожидание очередной Алискиной выходки. Поначалу у него получалось игнорировать девчонку, но спустя сутки это стало почти невозможно. Хотя он старался, стискивал челюсти и пытался сосредоточиться на пейзаже.

За окнами темно-серого, словно приготовившегося к прыжку, мощного «Опеля» пролетали леса и перелески, постепенно сменившиеся огромными открытыми пространствами, мелькали города, городишки и поселки. Некоторые селения, преимущественно на Кубани, радовали глаз красивыми ухоженными домами и аккуратными улицами, однако слишком многие выглядели неприютными и полузаброшенными. Одна деревенька запомнилась особенно. Машина ехала медленно, неуклюже подпрыгивая на кочках и колдобинах, каждую секунду рискуя провалиться в очередную дорожную яму. Совершенно безлюдная деревня: до самого выезда из села они так никого и не повстречали.

Унылые, кривые дома, мутные, полуслепые окна, украшенные рваными занавесками. Возле одного двора стояла тощая мосластая корова, кое-где возились в пыли встрепанные грязные куры. Покосившаяся церквушка с облезшей позолотой куполов. Чахлые, болезненные деревья. Единственным более или менее приличным, добротным зданием было казенного вида двухэтажное строение из красного кирпича. Алексей решил, что здесь располагается местная администрация, и приготовился иронично усмехнуться, однако ошибся. В краснокирпичном доме находилось бюро ритуальных услуг «Последний приют».

– Царство смерти, – в унисон его собственным мыслям пробормотала Маруся.

Они двигались с приличной скоростью, больше никаких препятствий на пути не встретилось, и проехать оставалось всего-то триста километров, однако за окнами уже совсем стемнело. Мчаться ночью по незнакомым дорогам, руководствуясь лишь подсказками навигатора, который уже не раз заставлял их повернуть не туда, куда следовало, Алексей побоялся. Будь он один, может, и рискнул бы, но Маруся сильно нервничала. Ничего не поделаешь, придется останавливаться на ночлег.

Сворачивая к первой попавшейся придорожной гостинице, он с тоской думал, что нормально отдохнуть снова не удастся: Алексей умел спать только дома, как бы ни была хороша и удобна чужая постель.

Автомобилей на парковке оказалось немного. Алексей вышел из машины, открыл багажник, чтобы взять одну из сумок. Кондиционированный воздух не шел ни в какое сравнение с мягкой прохладой южной ночи, и Алексей с наслаждением дышал полной грудью. Откуда-то сбоку доносилась негромкая музыка. Он посмотрел в ту сторону и увидел небольшое кафе, отчего-то наивно названное «Парижем».

Алексей помассировал поясницу и с хрустом потянулся: от долгого сидения за рулем тело слегка ныло. Ему ужасно хотелось сбросить одежду, принять душ и вытянуться на кровати. Маруся разбудила задремавшую Алису, и они втроем пошли к двухэтажному зданию с ярко освещенным фасадом.

В холле было пустынно. Симпатичная, щедро накрашенная администраторша с затейливой прической одарила их счастливой и, похоже, вполне искренней улыбкой. Наверное, уже не ожидала, что сегодня могут заглянуть клиенты.

– Здравствуйте, проходите, пожалуйста! У нас есть свободные комнаты! Очень удобные! Гостиница новая, вам все понравится, – с характерным говорком тараторила она.

Пока Алексей оформлял двухкомнатный трехместный номер, Алиса бродила по вестибюлю и разглядывала скучноватые пейзажи, развешанные по стенам. В углу каждой картины стояла подпись художника – «Сайко».

– Вам нравятся картинки? – жизнерадостно осведомилась администраторша и, не дожидаясь ответа, гордо выпалила: – Это Виктор Макарыч, директор наш, на досуге рисует!

– Передайте вашему Макарычу, пускай лучше своим трактиром занимается. Нечего позориться и краски переводить, – невозмутимо произнесла Алиса, круто развернувшись и в упор уставившись на администраторшу. Та растерянно хлопала округлившимися глазами и не знала что ответить. Добившись нужного эффекта, девочка удовлетворенно хмыкнула.

– Алиса! – возмутилась Маруся и густо покраснела. Алексей решил поберечь нервы и не стал вмешиваться.

– А что такое? Это же правда! Хочешь сказать, тебе эта убогая мазня по вкусу? – нахально ухмыльнулась Алиса.

Ко всеобщему облегчению, в этот момент входная дверь снова открылась, и на пороге показалась еще одна семейная пара. На руках у женщины спал рыжеволосый мальчик лет трех. Администраторша поспешно всучила Алексею ключи и переключила свое внимание на новых клиентов.

Номер действительно оказался вполне приличный, с большими удобными кроватями, кондиционером и телевизором. На стене красовалось очередное творение директора Сайко. Алексей достал из сумки свежее белье и футболку и направился в душ. Шум льющейся воды заглушал все остальные звуки, но он точно знал, что Маруська и Алиса переругиваются за стеной. Точнее, Маруся несмело пытается что-то внушить дочери, а та колко огрызается в ответ. За последние несколько месяцев, что девочка живет с ними, это стало обычным явлением.

Спать улеглись далеко за полночь. Пока по очереди мылись, пока ужинали и готовились ко сну, прошло почти два часа. Алексей был не голоден и мог бы запросто ограничиться бутербродом с чаем, но знал, что Маруська расстроится. Каждый раз, когда Алиса откалывала очередной номер, жене было неловко, она чувствовала себя виноватой во всех смертных грехах. И если бы он отказался от еды, Маруся решила бы, что муж злится из-за Алискиной выходки. Так что Алексей послушно съел походный ужин и даже выпил чаю с вафлями.

Собираясь в дорогу, Маруська подготовилась основательно: наварила яиц и картошки, запихнула в сумку-холодильник сыр, сосиски и колбасу, нажарила и уложила в термос домашних котлет, взяла кофе и чай в пакетиках, вафли, печенье, яблоки, мандарины, овощи. Алексей пробовал возражать, говорил, что поесть вполне можно и в придорожных кафе. Но Маруська, обычно податливая и охотно предоставляющая мужу принимать все решения, в этот раз была непреклонна. Она считала, что в подобных заведениях общепита царит полная антисанитария, да вдобавок тебе бессовестно скормят кошку под видом гуляша или бифштекса. Алексей быстро сдался, и теперь они в неимоверных количествах поглощали припасы, которые Маруська подкладывала, приговаривая: «Смотрите, сколько тут всего. Ешьте, не выбрасывать же!»

Ночью, слушая сонное дыхание жены, Алексей думал, что уже завтра увидит дом, о котором так долго мечтал, и место, на которое возлагал большие надежды. Он повернулся на бок и обнял Марусю левой рукой. Она завозилась и что-то пробормотала во сне. Маруська обладала счастливой способностью быстро засыпать в любых условиях. Алексей завистливо вздохнул и прикрыл глаза.

Все складывалось неплохо, но в душе отчего-то шевелился крошечный червячок тревоги. Алексей попытался понять, что именно его беспокоит, но не сумел. Все шло так, как он и планировал. Но все же что-то не давало покоя. Наверное, дело в резкой смене обстановки и обычном волнении при переезде. К тому же Алиса изрядно портит настроение.

Постепенно мысли становились все более спутанными, парадоксальными и туманными, текли вяло и неохотно. Сам того не заметив, Алексей заснул, уткнувшись в теплое Маруськино плечо. Той ночью он увидел странный сон. Незнакомые хохочущие люди, комнаты с огромными зеркалами, обнаженные женщины с хищными лицами, покосившиеся кресты и надгробия, а сам он петлял по запутанным дорогам, искал что-то и боялся это найти.

Маруся проснулась от стона Алексея и удивленно посмотрела на мужа. Тот всегда спал тихо, сон его был легок и невесом. Она мягко коснулась Лешиного лба: он был влажным и прохладным. Маруся погладила мужа по коротко стриженным жестким волосам и поцеловала в уголок рта. Алексей нахмурился, но задышал ровнее. Маруся еще некоторое время вглядывалась в бесконечно любимое лицо, потом опустила голову на подушку и устроилась поудобнее. Вскоре она уже крепко спала.

Утром Алексей не помнил своего диковинного сна. От ночных видений остался лишь невнятный привкус тревоги, но вскоре пропал и он.

Глава 2

Дом, в котором им теперь предстояло жить, понравился всем троим. Даже Алиса, с некоторых пор во всем занимавшая непримиримую позицию, предпочитая находиться в состоянии войны с окружающим миром, признала, что дом «клевый».

В поселке под названием Каменный Клык было несколько улиц: Приморская, Центральная, Солнечная и Ягодная выходили к морю, Поперечно-Приморская и Поперечно-Центральная пересекали их под прямым углом. В центре располагалась небольшая площадь с магазинами, кафе, банком, рынком, почтой и зданием поселковой администрации. Каменный Клык утопал в зелени и цветах, несмотря на то, что дело шло к концу сентября. На аккуратно заасфальтированных улицах было чисто и опрятно, а люди, которые попадались им навстречу, приветливо улыбались, пусть и смотрели на приезжих слегка удивленно. Риелтор Вадим Дубцов, который занимался покупкой и оформлением их нового дома, пояснил:

– Сейчас поток отдыхающих схлынул, редко кто приезжает.

Вадим встретил их в центре поселка, как и договаривались. Это был плотный кряжистый мужчина лет сорока с загорелым лицом, пышными усами и живыми темными глазами. Руки его были покрыты густой черной порослью. Маруся поймала себя на мысли, что вид этих волосатых конечностей напоминает ей мохнатые паучьи лапы. Ее нежное лицо исказила гримаса отвращения, и она поспешно отвела глаза.

– А почему поселок называется Каменный Клык? – поинтересовалась Алиса.

– Вон там, – Вадим неопределенно махнул рукой куда-то влево, – есть мыс. Он сильно выдается в море. Это и есть тот самый Клык. Будешь туда ходить, смотри, осторожнее. Не подходи близко к краю. Обрыв очень крутой, и земля вся в трещинах.

– Она вообще не будет одна туда ходить, правда, Алиса?

Девочка не удостоила мать ответом и жадно спросила Вадима:

– А что, уже кто-то свалился?

– Нет, – ответил слегка шокированный Алискиной реакцией риелтор, – по крайней мере, в последние лет двадцать точно никто не падал.

– Может, поедем уже смотреть дом? – резко меняя тему, спросил Алексей.

– Да-да, конечно, – спохватился Дубцов и заспешил к серебристой «Вольво».

Через несколько минут они уже стояли перед домом. Белое двухэтажное здание было огорожено высоким забором с металлической черной ажурной калиткой. Вадим достал ключ и открыл калитку, пропуская Алексея, Марусю и Алису вперед. Они оказались в небольшом дворике, вымощенном разноцветной плиткой. По периметру располагались клумбы с цветами, стояли скамейки, справа виднелась увитая зеленью беседка, вглубь вела выложенная светлыми камнями дорожка.

– За домом довольно большая территория, десять соток, там можно разбить сад, – громко говорил Дубцов, обрадованный тем, что дом явно нравится новым хозяевам, – на заднем дворе есть место для бассейна или площадки для отдыха. Некоторые устраивают летнее кафе – очень выгодно, между прочим. Кстати, пространство перед домом тоже ваше, можно устроить парковку.

Они обошли дом и увидели, что к нему примыкает большая пристройка.

– Дом строили как мини-гостиницу, предполагалось, что в сезон хозяева перебираются жить сюда. Здесь три комнаты и кухня, – объяснил назначение пристройки Вадим.

Пространство, которому предстояло стать садом, пока выглядело неухоженным пустырем, поросшим травой. Работы предвиделось непочатый край, но по затуманившимся Марусиным глазам Алексей понял, что она уже строит планы, что и куда будет высаживать. Жена обожала возиться с землей, сказывались деревенские корни.

Дом, как и пристройка, был полностью меблированным и оборудованным – это входило в стоимость. Из родной Казани Алексей и Маруся привезли только одежду и личные вещи. На первом этаже располагался просторный вестибюль с телевизором, большими зеркалами, картинами в богатых рамах, напольными вазами, кожаными угловыми диванами, журнальными столиками и фонтаном, который в данный момент не работал. Если честно, фонтан был пошловат: гологрудая русалка томно изогнулась на камне и держала в руках большой кувшин с широким горлом. Однако многие люди с менее притязательным вкусом нашли бы фонтан очаровательным, так что менять его Алексей не собирался.

В глубине холла виднелись широкая лестница на второй этаж, закрытая дверь и арка. За аркой начинался коридор, по обе стороны которого располагались двери.

– На первом этаже шесть номеров люкс, на втором – восемь номеров экономкласса, – рассказывал Дубцов и, предваряя расспросы, пояснил: – Они отличаются наличием-отсутствием кондиционеров и телевизоров. Холодильники и туалетные комнаты с унитазом, душевой кабиной и раковиной есть во всех номерах.

Новые хозяева бегло осмотрели комнаты. Везде стояла одинаковая мебель: кровати, столы, стулья, шкафы и тумбы. На окнах – жалюзи, на стенах – репродукции картин Айвазовского, в номерах люкс на полу лежали ковры.

– Как видите, никакие ремонт или переделка не требуются. Что называется, заезжай и живи, – с довольным видом подытожил риелтор, когда они вернулись в холл первого этажа.

– А что за той дверью? – спросила Алиса. Она вертела головой по сторонам и сейчас была похожа на ребенка, который рассматривает новогодние подарки под елкой.

«Да ведь она и в самом деле ребенок. Слишком часто ощущающий себя лишним, недолюбленным. Оттого и дуется на весь мир», – подумал Алексей, ощущая нечто среднее между жалостью, грустью и виной.

– Ах, да! Забыл показать вам самое главное! – хохотнул Вадим. – Там служебные помещения: кабинет и кладовая, пойдемте.

Дубцов открыл дверь, и они оказались на тесном пятачке, куда выходили две узкие простенькие двери светлого дерева. В кабинетик с трудом вмещались письменный стол, стул, два кресла и шкаф для документов, кладовая была до отказа забита бельем, покрывалами, полотенцами и прочими необходимыми вещами, которые аккуратно лежали на металлических стеллажах. Еще здесь были гладильная доска и три стиральных машины.

– Вадим, а зимой прежние хозяева жили здесь, в доме? – поинтересовалась Маруся.

– Видите ли, дом строили и оборудовали прошлым летом и осенью, однако уже в начале февраля этого года выставили на продажу, – после едва заметной паузы ответил Вадим.

– То есть никто здесь не жил? И отдыхающим его еще не сдавали? – удивилась Маруся.

Алексей ни о чем Дубцова не спрашивал. Он знал, что бывшие хозяева, построив дом, почти сразу продали его агентству по недвижимости. Причинами не интересовался: мало ли, может, передумали заниматься гостиничным бизнесом. А может, климат не подошел. Однако Марусю, похоже, это озаботило.

– Какое-то время хозяева здесь жили, но где именно – в доме или в пристройке, я не знаю. А гостей – тут так принято называть отдыхающих – действительно пока не было.

Дубцов выглядел немного встревоженным. Его беспокоили настойчивые расспросы Маруси. Вдруг женщине придет в голову отказаться от сделки? Ведь документы еще не подписаны! Хотя это маловероятно, успокоил себя риелтор, ведь Васильев уже внес залог за дом. И, судя по всему, именно муж был полноправным главой этой маленькой семьи. Алексей тут же подтвердил его мысли:

– Просто отлично, что дом совершенно новый и здесь практически никто не жил. Мы именно на это и рассчитывали, – твердо произнес он.

– Но почему прежние хозяева его так быстро продали? – неуверенно произнесла Маруся. – Как будто избавились…

Алиса не слышала этого диалога, а то непременно вставила бы свои пять копеек. Но в данный момент девочка была где-то во дворе.

– Мало ли какие у людей обстоятельства? Это прекрасный дом, и незачем во всем искать подвох, – с нажимом сказал Алексей. В его голосе слышались недовольство и досада, Маруся сочла за благо согласиться и прекратить расспрашивать Вадима. Тем более что дом и в самом деле был выше всяких похвал и очень ей понравился. Действительно, бывшие хозяева могли уехать по тысяче разных причин, и незачем их выяснять.

Осматривая пристройку, Маруся и вовсе позабыла о своих мимолетных сомнениях. Ведь доведись ей обустраивать жилье, она и сама обставила бы комнаты точно так же. По душе пришлось все: и просторная светлая гостиная с современной мебелью, и оборудованная по последнему слову техники кухня с барной стойкой и большим круглым столом посередине, и уютная спальня с пушистым ковром и красивыми шторами, и будущая комната Алисы. Хотя над последней, конечно, стоило поработать. Здесь был сделан красивый ремонт, на окнах висели подобранные в тон цвету стен и потолка шторы, однако из мебели имелся только симпатичный платяной шкаф.

– Прежние хозяева, – объяснил Вадим, – планировали устроить здесь вторую спальню. Летом к ним собиралась приезжать внучка.

– Так они были пожилые? – Маруся отчего-то решила, что не известные ей Давыдовы были такой же молодой парой, как и они с Лешей.

– Да, им где-то около шестидесяти. Андрей Давыдов имел бизнес, не помню уже, в какой именно области. Решил отойти от дел, говорил, что устал от суеты. Они с супругой собирались пожить на море, заодно и заняться гостиничным бизнесом. Андрей к тому же хотел сделаться писателем. Рассказывал как-то, что всегда мечтал написать роман.

– Надо же, очень интересно, – равнодушно заметил Алексей.

– Тем более странно, что они передумали и… – начала было Маруся, но тут же умолкла под предостерегающим взглядом мужа.

Закончив осмотр, Вадим и Алексей стали договариваться о сроках подписания договора. В итоге решили встретиться и оформить все через два дня, в пятницу. Маруся с Алисой ушли куда-то за дом, и до мужчин долетали их взволнованные и радостные голоса.

– Кажется, угодили своим девочкам? – улыбнулся Дубцов.

– Похоже на то, – согласился Алексей. В глубине души он, конечно, волновался, опасаясь, что на Марусю дом не произведет того впечатления, которое произвел на него самого, и она не захочет жить здесь. Да и сам он видел дом вживую, а не на фотографиях, которые прислал ему Вадим, лишь однажды. И то в течение получаса, не больше. При детальном рассмотрении запросто могла всплыть масса нежелательных подробностей.

Переезд на море был спонтанным решением. Возможно, опрометчивым. И уж точно рисковым. На протяжении последних десяти лет у Алексея был небольшой бизнес по ремонту и отделке квартир. По образованию он был физиком и математиком, окончил соответствующий факультет педагогического университета и даже два года отработал в школе. Работа ему нравилась, преподавание приносило радость и удовлетворение, ученики любили молодого прогрессивного учителя, на уроках которого никогда не было скучно. Словом, карьера педагога давала ему все, что нужно, кроме нормальных денег.

Алексей, конечно, в любом случае не голодал бы. Отец и мать, уважаемые профессора медицины (папа – эндокринолог, мама – гинеколог), хоть и были пенсионного возраста, имели обширную практику, народ на прием толпами валил. Семья всегда жила обеспеченно. Родители хотели приобщить к медицине и его, но Алексей категорически отказался, ибо никакой тяги к врачеванию не чувствовал. С детства обожал математику. Мать с отцом быстро смирились, они вообще редко возражали или запрещали что-либо любимому сыну.

Словом, материальных проблем Алексей никогда не знал. Однако сидеть на шее у мамы с папой – это было как-то… не комильфо. Уволившись из школы, Алексей довольно долго ощущал, что совершил ошибку и, высокопарно выражаясь, предал самого себя, но со временем это чувство стиралось, становилось все слабее, пока вовсе не исчезло.

Он стал заниматься евроремонтом. Работал споро и с выдумкой, так что быстро оброс клиентами и постоянными заказчиками, а вскоре открыл собственное дело. Сам квартиры ремонтировать перестал, этим занимались бригады рабочих. Однако бизнес, долгое время приносивший неплохой доход, в последние год-два стал угасать, и Алексей снова задумался о смене деятельности. Все решилось буквально в одночасье.

В феврале Маруська уволилась с работы (она работала бухгалтером в детском садике) и уехала в деревню к своей матери – та находилась при смерти. Жена пробыла в Смоляновке до начала июня. Вернулась, схоронив мать и привезя с собой Алиску. Но это была отдельная история.

Нынешнее лето стало, пожалуй, самым тяжелым в истории их отношений. Уже через месяц после приезда Маруси и Алисы обстановка в семье накалилась до такой степени, что Алексей стал всерьез подумывать о разрыве отношений, тем более что официально они с Маруськой и не расписывались. Просьба лучшего друга Олега слетать с ним на неделю в Темрюк, на Азовское море, пришлась как нельзя кстати. Олегу требовалась компания, точнее, моральная поддержка в улаживании кое-каких семейно-наследственных дел, а Алексей воспринял эти дни как возможность передохнуть и обдумать дальнейшую жизни. Как хорошо сказано у Есенина – «Лицом к лицу лица не увидать, большое видится на расстоянье».

Расстояние помогло понять две вещи. Во-первых, что Маруся ему действительно нужна. Это та самая женщина, которую он хотел бы видеть рядом до конца дней и от которой хотел бы детей. А во-вторых, он решил, чем будет заниматься, оставив свои ремонтно-строительные дела. Объезжая на арендованной машине побережье Азовского моря, покуда Олег бодался с родственниками, Алексей наткнулся на чудесное местечко под названием Каменный Клык.

Ему остро захотелось навсегда остаться здесь, на берегу теплого моря. Поселиться в одном из красивых уютных домиков, забыть о суровых зимах и мрачных, наводящих депрессию осенних вечерах. Зарабатывать на жизнь, сдавая в сезон жилье отдыхающим, как это делает большинство жителей небольших поселков прибрежной полосы. Отдых на Азовском море пока не столь популярен, как на Черном. Это на черноморских пляжах порой пятку поставить некуда, а тут спокойствие, тишина. И цены божеские. Поэтому желающих отдохнуть здесь становится с каждым годом все больше. И на этом, при правильном подходе, можно заработать неплохие деньги.

Алексей обошел весь поселок, и на одном из домов увидел табличку «Продается». По счастливому стечению обстоятельств риелтор, занимающийся продажей, оказался в тот день здесь и показал дом Алексею. Цена оказалась приемлемой, даже слегка заниженной. Алексей продал свою квартиру в Казани, родительский дом в пригороде – и ему хватило. Даже сбережения не пришлось трогать. На них он рассчитывал прожить до начала сезона отпусков и подготовить все к приему отдыхающих (гостей).

Договорившись обо всем с риелтором, Алексей внес залог, пришлось взять в долг у Олега, а по приезде в Казань развил бурную деятельность. Продал недвижимость, закрыл ИП. И предложил Маруське уехать с ним к морю. Взяв с собой Алису, разумеется. Он искренне считал, что смена обстановки пойдет им всем на пользу. Маруська разрыдалась от счастья и согласилась. Она, если честно, со страхом ожидала его возвращения, почти уверенная, что он объявит о разрыве отношений. Узнав, что расставания не предвидится, Маруся так обрадовалась, что поехала бы с ним куда угодно. Хоть на Колыму.

Да и терять ей, по правде говоря, было нечего. Уехав много лет назад из деревни, жила на съемных квартирах, на собственное жилье заработать так и не удалось. На материнское наследство, не слишком-то и богатое – дом тридцатилетней выдержки, да огород пятнадцать соток, – кроме нее претендовали еще двое братьев и сестра. Продавать дом в деревне, расположенной в ста сорока километрах от Казани, было делом заведомо провальным. На семейном совете решили уступить дом сестре: она единственная из всех осталась в Смоляновке, вышла замуж и жила у мужа.

Так что из родной деревни Маруська вернулась с дочерью-подростком и грустной перспективой мыкаться по съемным квартирам в статусе матери-одиночки. Но, конечно, не только поэтому она с радостью согласилась переехать на Азовское море. Больше всего и всех на свете (страшно признавать такое, но даже больше дочери!) она любила Алексея.

И вот в день переезда в Каменный Клык, прощаясь с Вадимом Дубцовым, Алексей думал, что наконец-то в жизни их семьи начинается светлая полоса. Они заслужили все это – и дом, и юг, и море, и покой. Алексей посмотрел вслед отъезжающей машине, развернулся и пошел искать Марусю и Алису.

Был вторник, двадцать восьмое сентября.

Глава 3

Первые пять дней в Каменном Клыке были, наверное, самыми счастливыми в Марусиной жизни. Она сразу влюбилась в красивый огромный дом, который купил им Леша, в нарядный пряничный поселок, мягкий ласковый климат и, конечно, в море.

Маруся с упоением занималась обустройством нового жилища и всякий раз, когда выдавалась свободная минутка, шла на берег.

«Это же просто сказка, – думала она. – Открыл калитку, несколько минут прогулочным шагом по тихой улочке – и вот оно, море!»

Поселок Каменный Клык расположился на высоком крутом берегу. Чтобы добраться до пляжа, нужно было осторожно спуститься по крутой лесенке с деревянными перилами и узкими ступеньками. Иногда Маруся сходила вниз, на пустынный осенний пляж, иногда просто любовалась водным простором сверху, сидя на лавочке. Купаться не решалась – все-таки середина осени, не жарко, а у нее хронически больные почки. Да и плавать так и не научилась. Так что к морю ходила не плавать, попирая ногами его величавые воды, а любоваться. Благоговеть.

Ей казалось, что море – живое. Оно дышало, переливалось на солнце, играло, шептало, меняло настроение. Каждый раз Маруся здоровалась с ним и прощалась, а если была уверена, что никто не слышит, то могла и побеседовать вслух.

Сегодня, в понедельник, Маруся принесла к морю свое хорошее настроение. Вчера они втроем отметили новоселье. В субботу из Темрюка привезли мебель в Алискину комнату. Стол, небольшую стенку, этажерки, тумбочки, кровать – они все вместе ездили выбирать в четверг. А еще купили огромный плазменный телевизор (оставшийся от хозяев утащила к себе Алиса), ночник (Леша обожал читать на сон грядущий), постельное белье, комнатные растения, цветочные горшки, массу всяких парфюмерно-косметических штучек и разных мелочей. Маруся составила подробный список и вечером с удовлетворением отметила, что они приобрели все, что нужно. И даже больше.

Их маленький праздник удался. Марусе казалось, что они стали как-то ближе друг к другу и общались почти как нормальная семья. Вот если бы все вечера на новом месте были бы такими же! Хотя бы вполовину…

Маруся, которую мать научила отменно готовить, расстаралась на славу. Да на такой кухне кто угодно почувствовал бы себя кулинаром от Бога! Помимо шикарного гарнитура, большого обеденного стола, навороченной плиты, громадного холодильника и всевозможной кухонной техники: мультиварка, хлебопечка, йогуртница, кофемашина и прочая, и прочая, здесь была вся необходимая (и даже сверх необходимого!) посуда и утварь. Интересно, как у прежних хозяев хватило духу оставить этакую красоту? Ладно, мебель – ее, наверное, сложно вывозить. Но всю кухонную атрибутику… Маруся точно знала, что сама ни за что не рассталась бы с таким богатством.

Она запекла в духовке фаршированную утку, потушила картофель с овощами, испекла пирог с яблоками и пирожки с рисом и мясом, а еще наготовила кучу разных салатов. Даже Алиса, которая редко бывала чем-либо довольна, не высказала ни одной претензии. Девочка не грубила, не дерзила, а мило улыбалась и даже смеялась Лешиным шуткам.

«Леша – он вообще замечательный», – счастливо думала Маруся, сидя на своей любимой лавочке. Как же ей с ним повезло! Зря мать мрачно предрекала:

– Смотри, Маринка (на самом деле ее звали Мариной, это Леша придумал звать Марусей, говорил, такое имя подходит ей больше), смотри, нахлебаешься с ним горя!

Правда, слово «горе» мать заменяла другим, более выразительным словечком, которое не произносят в приличном обществе. Она всегда была такая – невоздержанная на язык, чересчур прямолинейная и резкая. Совершенно ясно, в кого Алиска такая язва.

Мать, не считая нужным скрывать свое мнение, была убеждена, что Алексей не пара ее простушке Маринке. Городской, образованный, обеспеченный. Единственный сын пожилых родителей (царствие им небесное, тихо ушли друг за другом два года назад). Живет в огромной трехкомнатной квартире, ездит на богатой машине, отдыхает за границей. К тому же Алексей – чрезвычайно привлекательный мужчина.

Он был красив не рафинированной, слащавой, женоподобной красивостью, а настоящей мужской красотой со всеми положенными составляющими: волевым подбородком, мощными бицепсами, широким разворотом плеч, узкими поджарыми бедрами. Волосы у него чуть вились, Алексею это почему-то не нравилось, и он коротко стригся, демонстрируя безупречно вылепленный, правильной формы череп. У него были четко очерченные чувственные губы и большие глаза удивительно яркого голубого цвета, что особенно необычно при темных волосах.

Маруся каждый раз замечала, как смотрят на Лешу другие женщины. Не просто смотрят, а прямо-таки пялятся. Страшно гордилась им, но каждый раз вспоминала слова матери о том, что она, деревенская девчонка, не чета такому мужчине. Хотя, конечно, деревенские барышни тоже разные бывают. Иные умудряются так обтесаться и адаптироваться в городских джунглях, что держись, столица!

Но это было не про Марусю. Тихая, робкая, уступчивая, она так и не научилась держаться уверенно и раскованно. Одевалась со вкусом, но без лоска. Улыбалась застенчиво, говорила тихо. Не умела показывать характер, брать напором, острословить. Не слепила из себя роковую красотку. Не сделала карьеру – да и не стремилась к этому. Правда, в институте отучилась. Но как пришла после окончания учебы работать в детсад, так и проработала почти десять лет. Ни амбиций особых, ни честолюбия.

Внешне Маруся тоже проигрывала мужу. Нет, страшненькой не была, но, как говорится, он как мужчина гораздо более эффектен, чем она как женщина. Стройная, но несколько угловатая фигура. Милое, однако ничем не примечательное личико. Правда, темно-каштановые волосы длинные и густые, а кожа сливочная, безупречная, и цвет лица такой, что ни пудрой, ни румянами, ни тональным кремом она в жизни не пользовалась. Не было необходимости. К тому же выглядела Маруся намного моложе своих тридцати с небольшим. Их с Алиской часто даже принимали за сестер.

Иногда Маруся спрашивала себя: что Леша в ней нашел? Боялась, что он просто ошибся, скоро поймет свою ошибку и примется ее исправлять. А уж если вспомнить о том, какое прошлое у нее за плечами…

В шестнадцать лет Маруся влюбилась в студента, который приехал к ним в деревню «на картошку». В тот короткий месяц они успели все: и на тайные свидания побегать, и на звезды ясной ночью полюбоваться, и под гитару попеть, и планов на будущее понастроить. Летом Маруся оканчивала школу и собиралась приехать в Казань поступать в институт. А там, обещал Макс, и до свадьбы рукой подать.

Максим уезжал в октябре, оставив любимой свой номер телефона и горячие заверения в вечной преданности. Спустя два месяца выяснилось, что не только их. Когда Маруся поведала о своем положении молодому отцу, Макс отключил телефон и больше на контакт не вышел. Затерялся в большом городе. Узнать фамилию будущего мужа Маруся, завертевшаяся в любовном водовороте, как-то и не подумала. Наверняка найти Максима все равно было можно: ведь она знала, в каком вузе учится незадачливый Казанова. Вот только какой в этом смысл?

Нельзя сказать, что Маруся так уж убивалась из-за предательства возлюбленного. Если совсем откровенно, как только страсти поутихли и он уехал, любовный угар прошел и туман рассеялся. Но ребенок остался. И самым страшным представлялось сказать об этом маме.

Для Маруси было полной неожиданностью, что мать, при ее взрывном крутом нраве, не стала устраивать скандал. Дочь жалела, а не проклинала. Что ж, говорила, раз так – вырастим. Про аборт даже не упоминала.

Может, все дело было в том, что и сама она поднимала детей без помощи мужа. Когда жив был, пил беспробудно и вряд ли помнил, сколько у него отпрысков и кто они – мальчики или девочки. А потом утонул: в сильном подпитии провалился в прорубь. Марусе тогда было четыре года. Отца она не помнила совершенно.

В памяти осталась только одна сцена. Мама привела маленькую Марусю из детского сада. Открыла двери в большую комнату – «залу», девочка рванулась вперед и споткнулась о чьи-то ноги в серых брюках и черных носках. На пятке – круглая дырка. Маруся едва не свалилась рядом, испугалась, расплакалась. Ноги, разумеется, принадлежали отцу, все остальное находилось тут же. Громко храпящее тело источало отвратительный запах. Пьяный отец не дошел до дивана, свалился посреди комнаты и заснул.

Когда он умер, Ольга Петровна даже вид не делала, что горюет по покойному. Не считала нужным врать ни себе, ни другим. Хотя проводила мужа в последний путь «по-людски», со всеми положенными атрибутами.

Братья и сестра были намного старше Маруси. Когда родилась младшая сестренка, Марии было семь лет, а двойняшкам Михаилу и Матвею – по девять. К тому моменту, когда приключилась Марусина беременность, все они уже были взрослыми, имели семьи, жили отдельно от матери и сильно в ней не нуждались. Может, маме стало одиноко, захотелось снова ощутить свою нужность, незаменимость для маленького человечка?

Как бы то ни было, Ольга Петровна приняла беременность младшей дочки, пусть и неожиданную, и слишком раннюю. Последний учебный год Маруся доучивалась через пень-колоду. Аттестат ей выдали из жалости, нарисовав в нем вполне приличные оценки по старой памяти, а еще – благодаря маминому авторитету: та заведовала школьной столовой.

Надо сказать, никаких особых упреков Маруся не выслушивала, гонениям не подвергалась. Хотя и показное сочувствие, и перешептывания за спиной, и ехидство, и злорадные улыбочки – всего этого пришлось хлебнуть сполна. Но в основном люди отнеслись к ней сочувственно. Марусю в деревне любили за тихий добрый нрав. Ну и, опять же, никто не стал бы связываться с Ольгой Петровной. Женщина она была решительная, суровая и языкастая.

Рожала семнадцатилетняя Маруся тяжело. Может, врачи в районной больнице что-то напортачили, а может, действительно, таз был узкий, как, пряча глаза, объяснял потом маме врач. Но как бы то ни было, через положенное время Ольга Петровна забрала дочь и внучку домой. Имя ребенку придумала Маруся, и бабушке оно не понравилось. Она никогда не звала внучку «лисьим» именем. Сразу и навсегда переделала в Альку.

Последующий год запомнился Марусе постоянным желанием спать: дочка оказалась на редкость крикливым и беспокойным ребенком. К тому же у Маруси не было молока, а от смесей у малышки постоянно возникали проблемы с кишечником. Только когда Алисе исполнилось года полтора, мать и бабушка вздохнули с облегчением: ребенок стал спать ночами. И решили, что Маруське надо устраивать жизнь, думать о будущем. Точнее, Ольга Петровна решила – как отрезала. В деревне для молодой девушки не предвиделось ни работы, ни перспектив в личном плане.

Маруся уехала в Казань учиться. А до этого полгода со скрипом вспоминала школьную программу, штудировала учебники и бегала с вопросами к учительнице математики Ильмире Зуфаровне. Итогом титанических усилий стало поступление на экономическое отделение сельскохозяйственного института.

Маруся уехала в город, стала жить в общежитии. Училась и подрабатывала, где только могла, потому что мать, к тому времени пенсионерка, деньгами помочь не могла, спасибо еще, за Алиской присматривала. А прожить на одну стипендию – нереально. На личную жизнь ни сил, ни времени уже не хватало, так что вопрос с поиском отца ребенку оставался открытым.

Дочь Маруся видела наездами. Поначалу скучала по ней страшно, рвалась обратно, ревела по ночам, но со временем привыкла к такому положению вещей. Окончив вуз, устроилась на работу и собралась забрать Алиску в город, однако мать встала на дыбы. В своей категоричной манере объявила дочери, что нечего ребенку дышать в городе пылью и гарью. В деревне и воздух свежий, и продукты натуральные. Молоко, яйца, мясо, овощи – все свое.

Ольга Петровна и представить себе не могла, как она может остаться без своей Альки. Души во внучке не чаяла. Она вырастила четверых детей, были у нее еще одна внучка и двое внуков, но никому из них она не была так фанатично предана, никого не обожала так исступленно, ни к кому не испытывала такой рвущей душу нежности, как к этой девочке. Ольга Петровна была Алиске матерью в большей степени, чем Маруся. Она лечила ее от ветрянки и гриппа, учила давать сдачи соседским мальчишкам, делала с ней уроки, утешала, когда она ссорилась с лучшей подругой Катей. Разбиралась в ее проблемах, советовала, успокаивала, поддерживала.

В каждый свой приезд Маруся замечала, что хотя дочь и любит маму, но главный человек в ее жизни – бабушка Оля. На вопрос, не хочет ли Алиса жить с мамочкой в большом городе, девочка уклончиво отвечала, что она бы рада, но у нее тут друзья, школа… И обе, конечно, знали, что дело не в этом.

Алиска была живой копией своей бабки. Ее клоном, более молодой версией. Они походили друг на друга не только внешне: крепко сбитая, плотная, с рыжеватыми волосами и крупными чертами лица девочка даже отдаленно не напоминала хрупкую мать или тонкокостного, узколицего, долговязого отца. И не только характером: здесь коса регулярно находила на камень, и бабушка с внучкой страстно скандалили, а потом упоенно мирились. Они были похожи по духу, понимали друг дружку даже не с полуслова – с полувзгляда. В каждом жесте, улыбке, взгляде, в принятых решениях и отношениях внучки с людьми Ольга Петровна узнавала себя.

Словом, разлучать этих двоих оказалось нельзя. Да и удобнее одной в городе – проблем меньше, вынуждена была признать Маруся. И смирилась с таким положением вещей. С годами оно стало казаться единственно верным, возможным и правильным. И незыблемым. Пока этим летом Ольга Петровна не умерла.

Марусино горе не шло ни в какое сравнение с тем отчаянием, в которое пришла Алиса. Вот тут Маруся и осознала, что теперь до конца дней будет расплачиваться за то, что когда-то поддалась (с облегчением, что уж себе врать!) на уговоры матери и предоставила Ольге Петровне самой растить Алиску. Правда заключалась в том, что они с дочерью были чужими людьми. Маруся ничего не знала о том, что творилось в жизни ее ребенка. К тому же Алька обладала тяжелым, колючим характером и находилась в весьма сложном возрасте. Маруся не понимала Алису и даже побаивалась.

А девочка словно мстила ей за бабушкину смерть и свое внезапное голое одиночество. Как будто позабыла, что сама ни за что не соглашалась уехать от бабушки, и раз за разом обвиняла мать в том, что та ее бросила. Перечила во всем, просто из принципа. В лицо заявляла, что Маруся плохая мать. Кукушка. Люто ненавидела Алексея, который раньше ей очень нравился. Но теперь тот факт, что у матери есть близкий человек, а у нее – нет, казался невыносимым. К тому же, наверное, подспудно девочка чувствовала, что Маруся куда сильнее привязана к мужу, чем к дочери.

Да уж, намешано тут было столько, что не разгребешь. Но Маруся верила, что все наладится. Смена обстановки пойдет им на пользу, сблизит. Она видела, что Алисе в Каменном Клыке нравится, и надеялась, что девочка освоится, привыкнет жить с матерью и отчимом, найдет новых друзей. Правда, с учебой было не все ясно: ближайшая школа, как выяснилось, находилась в поселке Радужный, что в десяти километрах от Каменного Клыка. Как раз завтра они собирались поехать туда и выяснить, примут ли Алису.

Ничего, они прорвутся! Маруся не хотела думать о плохом. Она сидела, смотрела в морскую даль и твердо знала, что все будет хорошо. Иначе просто не может быть.

Пока сидела да думала, мешая мечты с воспоминаниями, погода окончательно испортилась. Утро было хмурое, но Маруся надеялась, что к полудню разгуляется. Не разгулялось. Небо заволокло комкастыми тяжелыми тучами, ветер из ласкового стал пронизывающим, трепал волосы, холодил открытые плечи и руки. Маруся пожалела, что не догадалась взять с собой теплый свитер: в легких брючках и кофточке без рукавов было неуютно.

Море заволновалось: седые волны, догоняя друг друга, набегали на берег и откатывались назад с сердитым шорохом. Азовское море вообще не отличается такой яркой, пронзительной синевой, как, например, Черное. Оно выглядит более суровым, даже аскетичным. Обычно бархатисто-серое, с едва заметным бирюзовым оттенком, оно прямо на глазах вдруг потемнело и нахмурилось.

Маруся вздохнула и поднялась. Надо идти домой, не хватало еще замерзнуть и простудиться. Может быть, Леша уже вернулся. Он уехал в Темрюк, а после собирался зайти в местную администрацию. Да и Алиску не мешало бы проведать. Прошептав по обыкновению морю свое «до свидания», Маруся быстро зашагала к дому.

Глава 4

Прежде Алексею никогда не доводилось видеть настолько красивых женщин, как Ирина Афанасьевна Шустовская. Разве что на экране телевизора. Но внешность телезвезд и кинодив – чаще всего результат профессионализма пластических хирургов, косметологов, диетологов, модельеров, гримеров, парикмахеров, операторов и прочих умельцев, занимающихся современным мифотворчеством. Здесь же он своими глазами лицезрел женщину, которая была красива живой, естественной, природной красотой. И это производило сильное впечатление.

Наведавшись в понедельник утром в поселковую администрацию, Алексей ожидал увидеть в кресле главы типичного немолодого чиновника или чиновницу в строгом костюмчике и очках. Столкнувшись с Ириной (так она просила называть себя), он застыл на пороге, разинув рот. Любая фотомодель на ее фоне выглядела бы невзрачной дурнушкой, чего уж говорить об обычных девушках.

Ирина была блондинкой, причем, похоже, натуральной. Интересный разрез больших зеленых глаз, идеальная форма бровей, идеальный рисунок губ, классический нос, аккуратный подбородок, высокий лоб – лицо ее было настолько безупречным, что это казалось почти нереальным. Алексей однажды где-то прочел, что идеальная красота скучна и невыразительна, во внешности настоящей красавицы обязательно должна присутствовать некая неправильность, призванная придать изюминку, добавить индивидуальности. Глядя на Ирину, он понял: это полный бред. Изюминкой этой женщины являлась ее удивительная, уникальная, лишенная малейшего изъяна ослепительная красота.

Вместо костюма на Шустовской был открытый топ, обнажавший покрытые ровным золотистым загаром плечи, и юбка, не скрывающая длинных стройных ног. Никаких очков не было и в помине, зато уши украшали крупные броские серьги, которые на любой другой женщине смотрелись бы вульгарно, а Ирине необычайно шли, подчеркивая совершенную линию скул.

В довершение всего глава администрации была очень молода. Ирине, как позже выяснилось, было всего двадцать девять лет. К реакции на свою внешность она, видимо, давно привыкла, так что спокойно дождалась, пока Алексей придет в себя, подберет с пола челюсть и вспомнит, зачем пришел.

– Доброе утро, – несколько смущенно поздоровался он. В памяти всплыл образ Маруси, и Алексею стало совестно, словно он только что вылез из постели с любовницей.

К слову сказать, при всем том, что женщинам он нравился и прекрасно об этом знал, жене Алексей не изменял. Почти. Пара-тройка эпизодов «трахотерапии» (словечко из лексикона Олега) не в счет. Романов не заводил не из страха потерять Марусю: он был уверен, что она простила бы, если б и узнала. А просто потому, что не видел в этом особого смысла. Может, был чересчур рационален и даже ленив. Зачем обременять себя негативом, враньем, скандалами, слезами, упреками? К чему лишние муки совести? Ради чего? В сущности, большинство женщин предсказуемы и однообразны. По крайней мере, таковы были многочисленные подруги, прошедшие через его холостяцкую жизнь.

– Здравствуйте, Алексей. Я так и думала, что вы сегодня к нам заглянете, – обворожительно улыбнулась Ирина.

– Как вы догадались, кто я? – удивленно спросил он.

– Ну, это несложно. Поселок у нас маленький, немногим более ста пятидесяти жителей. Разумеется, я всех прекрасно знаю. У нас вообще все друг друга знают, мы живем очень сплоченно. И когда на пороге появляется незнакомец, без труда можно понять, что это и есть наш новый сосед. Что касается имени, тут тоже просто. Вадим Дубцов, риелтор, был здесь на прошлой неделе и рассказал, что дом на Приморской купила семья. Вадим занимается недвижимостью в Каменном Клыке, все покупки-продажи идут через него. Как видите, ничего необычного. Давайте знакомиться?

Она обогнула стол и подошла к нему, протянув руку. От этого прикосновения по телу прошла тягучая сладкая волна, во рту мгновенно стало сухо. В Ирининых глазах промелькнула едва заметная понимающая усмешка. Аромат ее духов был чуть сладковатым, одурманивающим, как и она сама. Пожалуй, это скорее вечерний парфюм, однако ей этот аромат, несомненно, очень шел.

– Присаживайтесь, – предложила Ирина, опускаясь на диван. Алексей повиновался, однако предпочел выбрать стоявшее рядом кресло. Ирина снова усмехнулась – уже более откровенно. – Вашу жену зовут Мариной?

– Да, но я называю ее Марусей.

– Как мило. Сколько лет вашей дочери? – продолжала расспрашивать Ирина.

– Вообще-то Алиса – дочь Маруси, – зачем-то поведал Алексей.

В глазах Ирины что-то промелькнуло – Алексей не успел уловить, что именно. Она одобрительно улыбнулась и заметила:

– А вы молодец. Не всякий мужчина сумеет принять и растить чужого ребенка как своего.

– Если любишь женщину, любишь и ее ребенка, – отрывисто бросил Алексей, раздраженный и собственным неуместным откровением, и еще больше незаслуженной похвалой, в которой ему почудилась скрытая издевка. Ирина чутко уловила его настроение и предпочла сменить тему. Деловито перечислила документы, которые следовало предоставить в поселковую администрацию, назвала сумму обязательных взносов, прояснила все вопросы, касающиеся коммунальных платежей.

Прощание получилось неловким. Внешняя притягательность Ирины была настолько выразительна, что появлялось навязчивое желание любые ее жест и слово трактовать как приглашение к дальнейшему, более плотному знакомству. В планы Алексея совершенно не входили роман и тем более новые отношения, хотя ему показалось (понравилось так думать?), что Ирина не будет против.

Алексей ушел слишком поспешно. Можно сказать, «ретировался». Однако, когда он спускался по ступенькам, Ирина окликнула его.

– Алексей! Чуть не забыла! – Она стояла на верхней ступеньке, он – на нижней. – У нас в Каменном Клыке есть давняя традиция: тридцать первого октября мы устраиваем Осенний бал. Вы, разумеется, приглашены. Ждем вас с женой и дочкой.

– Тридцать первого октября? Это же Хеллоуин, – удивился Алексей.

– Мы не признаем этот праздник, – отрезала Ирина, – глупое нововведение, чуждое российской культуре. Как и Валентинов день. Так что не забудьте!

– Но…

– Никаких «но»! Отказы не принимаются! – Ирина смягчила некоторую резкость своих слов очаровательной улыбкой, изящно развернулась и скрылась в своем кабинете.

Не вполне придя в себя после утренней встречи, Алексей приехал домой и сразу занялся делами. Требовалось немного поколдовать с проводкой: в кабинете постоянно мигала лампочка, и это моргание действовало на нервы. Монотонная работа успокаивала, и постепенно к нему вернулась способность мыслить рационально и хладнокровно. Что это он в самом деле раскис, как подросток? Слюни распустил. Ну, красивая. Ну, сексуальная (умопомрачительно сексуальная). Да мало ли таких? Что ему за дело до нее? К тому же у такой женщины наверняка кто-то есть. Не может не быть. От этой мысли стало одновременно и лучше, и хуже. С одной стороны, накатило облегчение, с другой – подступило что-то, похожее на ревность.

С досады он неосторожно ткнул куда-то рукой, и его легонько дернуло током.

– Черт! – громко выругался Алексей.

– Привет! – радостно сказала неслышно подошедшая сзади Маруська. – Ты, оказывается, уже дома? А я к морю ходила.

– Оказывается, дома, – буркнул Алексей и посмотрел на жену. Ему всегда нравилось смотреть на нее. Тонкая, гибкая, нежная и хрупкая. Очень хорошенькая. В Марусе всегда были манящая беззащитность, трогательная ранимость и детскость. Алексей сразу обратил на это внимание, когда они только познакомились. С первых минут эта женщина вызвала в нем желание утешить, защитить, прикрыть, заступиться.

Его фирма делала ремонт в садике, где работала Маруся. Он пришел в бухгалтерию утрясти кое-какие вопросы. Так и встретились. Поначалу она не доверяла ему, показывала шипы. Позже он понял причину ее недоверчивости. Но Алексей никогда не искал легких путей, препятствия только разжигали решимость их преодолеть, и уже спустя пару месяцев Маруся переехала к нему.

Он ни разу не пожалел об этом – это была целиком и полностью «его» женщина. Женственная, добрая, мягкая, уступчивая, терпеливая, кроткая. Слишком бойкие, излишне самостоятельные дамочки его не привлекали. Может, даже немного пугали. И уж, конечно, он не потерпел бы, чтобы женщина рядом с ним превосходила его умом.

Хотя, признаться, Алексей всегда относился к Марусе отчасти снисходительно. Как к существу милому и любимому, но, несомненно, стоящему чуть ниже на ступени. Куда вели ступени, что это вообще за лестница такая, он и сам не знал, и если бы кто-то сказал ему, что Алексей считает себя лучше Маруси, он бы гневно опроверг такое утверждение. И все же… Это было что угодно: страсть, любовь, привязанность, влечение, доверие, но не отношение равного к равному.

Впрочем, это все были дебри, в которые Алексей, как любой нормальный мужик, предпочитал не лезть. Просто принимал как данность. Появление Алисы посеяло смятение в душе, но, в общем-то, добавило уверенности, что он хочет быть только с Марусей. Втайне, не говоря ей, он решил сделать официальное предложение этой зимой. Точнее, под Новый год. И представлял, как обрадуется Маруська.

Сейчас она стояла перед ним, и, наверное, впервые в жизни он подумал, что было бы, окажись на ее месте другая женщина. Например, красотка Ирина Шустовская. Алексей немного растерялся и оттого разозлился.

– Что ты вечно к морю бегаешь? – грубо спросил он. – Надеешься алые паруса на горизонте разглядеть? Ассоль! Лучше бы обед приготовила. Есть хочу, умираю.

Маруся растерянности мужа не заметила, а вот на грубость слегка обиделась. Тем более что это было несправедливо.

– Я уже давно все приготовила, – прохладно ответила она, – а к морю хожу, потому что нравится. Ты же сам хотел, чтобы мне тут понравилось.

В голосе жены прозвучал некоторый вызов, что было для нее необычно. Это охладило Алексея, и он слегка извиняющимся тоном поинтересовался:

– Что сварила? – Алексей знал, что Маруся обожает готовить и рассказывать, что именно приготовила. Это сработало, жена мигом перестала дуться. Ее легкость и отходчивость всегда ему нравились.

– Салат сделала, с курицей, помидорами, сладким перцем и брынзой. Хлеб испекла, мы с Алиской пол-утра с хлебопечкой разбирались. У меня же раньше не было. А еще красный суп сварила. Со свеклой.

У Маруськи была смешная привычка называть супы по цветам. Имелось три вида супов: белые – например, куриный, с фрикадельками, рисовый. Желтые – это рассольник, харчо, щи или солянка. И красные – томатный или борщ. Помимо цвета, Маруся обычно еще уточняла: «желтый с капустой» на человеческом языке обозначало щи, а «красный с помидорами» – томатный суп-пюре. Сегодня она имела в виду, что приготовила борщ.

Странно, но вдруг Маруськина привычка, которая обычно казалась Алексею смешной странностью, вызвала непонятное глухое раздражение.

«Идиотизм какой-то. Деревенщина. Неужели нельзя говорить, как все нормальные люди!» – пронеслось в голове. Он еле удержался, чтобы не произнести это вслух, и сквозь зубы обронил:

– Ладно, ты иди пока. Закончу – тоже приду.

– Хорошо, – покладисто согласилась Маруся, – а ты еще долго будешь?

– Нет, – коротко ответил Алексей, всем своим видом давая понять, что мешать ему не следует. Маруся, как обычно, угадала его настроение и тихо удалилась. Но и ее понятливая тактичность сегодня пришлась не ко двору.

Борщ был исключительный, как и все остальное. Маруська отличная хозяйка, ничего не скажешь. Наслаждаясь вкусом еды, Алексей испытывал легкие угрызения совести за свои недавние мысли. Маруся держалась настороженно: чувствовала, что муж не в духе, но не могла уловить причину.

– Алиска где? Почему не обедает? – спросил он, чтобы не молчать.

– Поела уже. За ней девочка зашла, соседка. Надей зовут. На днях познакомились. И они ушли куда-то, – пояснила жена. Когда она говорила о дочери, голос ее всегда звучал слегка испуганно. Маруся боялась и проявлений Алискиного непростого нрава, и реакции Алексея. Метаться между двух огней нелегко, оставалось только надеяться, что со временем острота ситуации сгладится.

– Хорошо, что подружка появилась, – одобрительно отозвался Алексей, и Маруся заметно расслабилась, затараторила что-то про необходимость общения, подростковую дружбу, воспитание девочек. Хотя что она-то может знать об этом воспитании?

К вечеру напряжение немного спало. Алексей с головой ушел в планирование летнего кафе: они решили все-таки именно его устроить на заднем дворе, а не бассейн. Маруся великолепно готовит, это надо использовать в свою пользу. Еще один источник дохода не помешает. Нужно поставить несколько столиков (непременно деревянных, это же не вульгарная «стограмошная»), сделать крытую веранду с мангалом и летней кухней. Шашлыки он и сам сумеет пожарить. Или можно будет кого-то нанять.

Маруся возилась в гостиной с пледом, она накупила разноцветной пряжи и теперь увлеченно вязала. Зимой будет очень уютно закутаться в яркий пестрый плед и дремать. Согревать тело, отогреваясь душой. Маруся считала, что вещи, сделанные собственными руками, помнят и хранят тепло и заботу этих самых рук.

Алиска сидела в своей комнате. Что делала, неизвестно. Слышно было разноголосое бормотание, временами звучала музыка. То ли телевизор, то ли компьютер. Маруся несколько раз порывалась заглянуть в комнату дочери, но дверь была заперта изнутри, а подходящего предлога, чтобы постучаться, не находилось. Просто так, безо всякого повода, постучать, зайти и спросить у дочки, как дела, узнать, чем она занимается, мать не решалась. Боялась нарваться на очередную грубость и резкий тон. Поэтому тихонько вздыхала и снова бралась за свое рукоделие.

Утреннее радостное Марусино настроение не пропало бесследно, но как-то сжалось, потускнело. Это ничего – нормальный человек не может круглосуточно пребывать в состоянии счастливого возбуждения. Спокойствие куда более естественно. Однако прислушавшись к себе, Маруся поняла, что она вовсе не спокойна. Скорее выжидает, прислушивается к чему-то.

К чему тут можно прислушиваться? Обычная, чуточку скучноватая, пресная жизнь маленького поселка. В местах, привыкших принимать, пропускать через себя потоки гостей-чужаков, жизнь в межсезонье замирает. Становится вялой, тягучей, апатичной. Неживой. Немного зловещей, пожалуй. Оттого и возникает странное настроение, когда глубоко внутри, за несколькими слоями показного спокойствия и умиротворения, прячется опасливое ожидание.

Фу, что за глупости лезут в голову?! Ничего зловещего, никаких опасений! Она резко дернула нить, и та порвалась. Маруся недовольно фыркнула, злясь на себя. Алексей поднял голову от бумаг и вдруг сказал:

– Маруська, я тебя люблю, – и, глядя на ее изумленное лицо (муж нечасто позволял себе подобные изъявления чувств), добавил: – хочешь, давай ребенка родим? Бросай свои дурацкие таблетки.

Повисла пауза. Тишина сгустилась и набрякла. Губы у Маруси задрожали, в лице появилось что-то отчаянное, невыразимое. Она посмотрела на Алексея взглядом, который, как позже выяснилось, он запомнил навсегда, и ничего не ответила. Но он и так все понял. Подошел к жене, обнял и прижал к себе. Маруся прильнула к нему, по щекам текли немые слезы.

Она-то знала, что он все понял неправильно.

Глава 5

Во вторник, как и собирались, отправились в Радужный, договориться насчет Алискиного обучения. Все прошло на удивление гладко. Директриса оказалась приятной улыбчивой женщиной за пятьдесят. Школа – двухэтажное аккуратное здание из светлого кирпича – была похожа на ту деревенскую, куда ходила Маруся, а вслед за ней – Алиса. «Родным повеяло», – с легкой усмешкой сказал Алексей.

Директриса внимательно изучила Алискины документы, благосклонно покивала, глядя на ровные ряды пятерок-четверок, и сказала, что с радостью примет девочку в школу. И ничего страшного, что в середине четверти – наверстает. Договорились, что Алиса приступит к обучению со следующей недели, раньше не получится, нужно утрясти кое-какие формальности.

Выяснилась приятная деталь: оказывается, родители детей, которые жили в Каменном Клыке, пользовались мини-автобусом, который привозил и отвозил детей на учебу. Нужно было только позвонить некоей Варваре Валерьевне (директриса дала ее телефон), которая занималась этим вопросом. Следовало обо всем с ней договориться и внести ежемесячную плату.

Домой ехали в приподнятом настроении. Маруська связалась с Варварой Валерьевной, и та попросила их подъехать к ней домой, познакомиться и обговорить детали. Жила она на улице Ягодной, и Маруська пообещала, что они подъедут в течение часа. Однако немного опоздали. Разгоряченный хорошими новостями, Алексей заболтался с Марусей и свернул не в ту сторону. В Каменный Клык вели две дороги, соответственно, имелись два въезда-выезда. Местные называли их Восточным и Западным и чаще пользовались первым. Сегодня, перепутав повороты, Алексей направил «Опель» другой дорогой, которая вела к Западному выезду и, как выяснилось, проходила вдоль кладбища.

Риелтор, помнится, говорил, что в нескольких километрах от поселка имеется погост, и теперь новоселы увидели его собственными глазами. Обнесенное голубой металлической оградой кладбище располагалось на ровном обширном участке, по большей части – открытом, лишь кое-где засаженном деревьями. Правда, в задней части погоста деревья росли куда гуще. Можно сказать, там был настоящий лесок. Скорее всего, решил Алексей, в той части кладбища пока не хоронят.

– Какое большое! – присвистнула Алиска.

– Ничего удивительного, это ведь старинный поселок, – пожала плечами Маруся, – наверняка несколько поколений здесь лежат.

– Интересно, нас тоже тут похоронят? – неожиданно выдала девочка. Она с интересом уставилась в окно, провожая глазами кресты и надгробия.

Маруся и Алексей переглянулись.

– Если останемся здесь жить, то наверное. Думаю, всех местных здесь хоронят. – Алексей старался говорить спокойно. Конечно, тема смерти столь же естественна, как и тема рождения, но вопрос Алисы почему-то вызвал у него неприятное чувство. К чему вообще заводить такие разговоры?

– Ребята, по-моему, нам всем еще рано думать о смерти, давайте лучше подумаем, когда поедем затовариваться всякими ручками-тетрадками. Алиска, тебе столько всего нужно! – Маруся попыталась перевести беседу в более жизнерадостное русло, но у нее ничего не вышло. Дочь упорно не желала слезать с выбранной тематики.

– Умирать всегда рано, – отмахнулась она от слов матери, – потому что не хочется. Бабушке даже шестьдесят пять не исполнилось, а она взяла и умерла. Вон сколько крестов! Получается, они все здесь крещеные?

– Получается, так, – осторожно ответила Маруся. Она уже не знала, чего в следующую минуту ждать от дочери.

– Где же тогда церковь? – вполне логично поинтересовалась та.

А ведь и правда. Возле сельских кладбищ почти всегда есть церкви или мечети, как у них, в Татарстане. Или же храмы имеются в деревне, поселке. В последние десятилетия, когда религия снова вошла в моду, в большинстве поселений отстроили-отреставрировали культовые сооружения, и народ охотно ходил туда приобщаться к вере. Или заключать сделки со Всевышним. «Боже, помоги мне получить права (развить бизнес, взять кредит, выйти замуж…), а я обещаю постараться в будущем году грешить поменьше. Или хотя бы регулярно каяться».

Но в Каменном Клыке и его окрестностях церквей не наблюдалось. Алексей уже успел объехать поселок и прилегающие территории вдоль и поперек и точно это знал. Впрочем, им какая разница, есть или нет? Не сильно-то они и набожные.

– Видимо, нет церкви. Тебе она зачем? Молиться все равно бы не пошла, – заметил Алексей.

– Может, пошла бы, – огрызнулась Алиса и поджала губы.

«Ну, вылитая бабушка», – подумала Маруся, разглядывая дочь в зеркале заднего вида.

Остаток пути молчали. Алиска – недовольно, Маруся – с головой уйдя в воспоминания. Алексей думал о том, что больше этой дорогой ни за что не поедет. Вид кладбищ всегда навевал на него тоску.

Варвара Валерьевна жила в огромном доме, выкрашенном в дикий розовый цвет. Архитектура была под стать цвету: банальная и пошловатая. Все эти башенки, мансарды, узорчатые карнизы – апофеоз безвкусицы, но следовало признать, что постройка добротная, что называется, на века, и смотрится трехэтажный особняк внушительно.

Хозяйка выбежала к гостям с такой радостной улыбкой, как будто после долгой разлуки прибыли ее родственники или близкие друзья. Она расцеловалась с Марусей в обе щеки («Какая вы хорошенькая, мы обязательно будем подругами!»), энергично пожала руку Алексею («Пожалуйста, называйте меня просто Варей»), ласково потрепала по плечу Алиску («Будете с моим Виталиком вместе в школу ездить») и предложила перейти на «ты».

Это была довольно высокая, чуть полноватая женщина лет тридцати – тридцати пяти, большеглазая, черноволосая, с румяным круглым лицом и симпатичными ямочками на тугих щечках. Ладная, округлая, сдобная, статью она напоминала какую-нибудь казачку из фильма «Тихий Дон».

Варвара повела гостей в дом, без умолку треща на ходу. Алексея она быстро утомила, он не любил болтливых женщин, а вот Маруська, похоже, была в восторге от новой знакомой. Та, как выяснилось, тоже обожала готовить, а на досуге рукодельничала.

Убранство дома, как ни странно, было выдержано в едином стиле, лаконичном и даже изысканном. Такое впечатление, что строил дом один человек, а внутренней отделкой занимался другой. Как выяснилось, так на самом деле и было. Варя при первой же встрече, за чаем с домашней выпечкой, вывалила все подробности.

– Дом мой первый муж строил, царствие ему небесное. Потом я вышла замуж за Валика. Он как-то приехал сюда отдыхать, остановился у меня, ну и… Сами понимаете. Любовь и все такое, – как девчонка, хихикнула Варя. – У него жена осталась в Москве, он развелся и вернулся сюда, ко мне. Виталик родился, он у нас в десятом классе учится, сейчас как раз в школе. Валик все тут перекроил по-своему, он у меня дизайном увлекается. Многим в Каменном Клыке интерьеры делал, – гордо сказала она.

– А гостей где размещаете? – поинтересовалась Маруся и от души похвалила шоколадное печенье, которое таяло во рту.

– Это мой фирменный рецепт, я тебя потом научу, – довольно улыбнулась Варя. – А гостиницу мы уже не держим. Раньше, когда с первым мужем жила, держали. А теперь нет. Вадик дизайном подрабатывает, пиццерию открыли. «Супер-пицца» называется. Видели, наверное, в центре.

Все трое горячо подтвердили, что видели и что пицца – действительно супер. Варя охотно рассказывала о подробностях здешней жизни. По ее словам выходило, что детей в поселке не так много. В садик малышей никто не водит, родители сами справляются. Да и не имеется в Каменном Клыке садика, а возить куда-то, в тот же Радужный, смысла нет. Другое дело школа.

– Ириночка Афанасьевна, наша глава, дай ей бог здоровья, золотая просто! Вы с ней уже знакомы? – частила Варя. – Выделила деньги, купила автобус, и уже сколько лет – благодать! Не надо голову ломать! Прямо из центра, от администрации, утром автобус отходит, и родители спокойны. Детей отвезут-привезут. И цена божеская.

Варя назвала сумму. Правда, скромная цена за такой несомненный комфорт. Маруся заметила, что при упоминании «золотой» главы администрации Алексей странно дернул подбородком. Надо будет приглядеться, что это за чудо такое, ювелирное.

Варвара между тем продолжала сыпать историями из жизни поселка. Рассказывала, кто где живет, кто чем занимается. Поведала о ценах, порядках, о традиции праздновать Осенний бал в Хеллоуин. Алексей быстро потерял нить разговора и слушал, навесив на лицо вежливую улыбку, старательно подавляя зевоту. Алиска налегала на печенье и кексы. И только Марусю, похоже, все это живо интересовало. Про Осенний бал она слышала впервые.

– Вас разве еще не пригласили? – удивилась Варя и бросила беглый взгляд на Алексея.

– Нет, – протянула Маруся.

– Вообще-то пригласили, – неохотно ответил Алексей, – просто забыл тебе сказать.

Маруся укоризненно посмотрела на мужа.

– Мужчины! – понимающе вздохнула Варя. – Вам обязательно понравится наш праздник. Бывает очень весело.

– Не сомневаюсь, – улыбнулась Маруся, – мне вообще все здесь нравится.

Они поболтали еще минут десять и уже собрались уходить, когда в комнату вошел высокий худощавый мужчина. У него были светлые глаза, впалые щеки и короткие темные волосы с благородной проседью. Мужчина заметно сутулился, как и многие люди немалого роста.

– Не знал, что у нас гости, – произнес он глуховатым голосом.

Варя резво вскочила со стула и чуть не вприпрыжку подбежала к мужу. Чмокнула в губы, ничуть не стесняясь посторонних, и сказала:

– А вот и Валик! Валик, это новенькие, с Приморской! Я вас сейчас познакомлю.

Она принялась по очереди называть их имена. Валик вежливо, но сдержанно приветствовал гостей, наклоняясь вперед и бережно пожимая каждому руку. Здороваясь с хозяином дома, Алексей испытал странное чувство. Ему вдруг показалось, что он знает этого человека. Его лицо, сутулость, манера здороваться, голос… Где-то он уже все это видел. Но вот где? Вспомнить никак не удавалось. К слову сказать, Валик тоже пару раз странно на него посмотрел. Изучающе, серьезно и вместе с тем воровато. Спешил быстрее отвести взгляд.

– Извините, мы с вами раньше не встречались? Такое знакомое лицо, – не выдержал Алексей.

– Не думаю, – покачал головой Валик, – вы из какого города?

– Из Казани. А вы, я знаю, москвич.

– Москвич, – подтвердил Валик, – и в Казани, кстати, я пару раз бывал, но давно. И вас точно не видел, – он улыбнулся удивительно открытой и приятной улыбкой.

– Наверное, просто похож на кого-то, – предположила Варя и принялась рассказывать очередную байку. На этот раз – про похожих друг на друга людей. Потом поговорили о типажах лиц, плавно перешли на детей. Вырваться от словоохотливой гостеприимной Вари было не так-то просто. Спасло то, что Валик деликатно намекнул, что не прочь пообедать. Гости тут же вскочили и засобирались домой: тут не до них. Покормить вернувшегося с работы мужа – святой долг каждой уважающей себя жены. Прощались бурно, обещая общаться, дружить и чаще забегать друг к другу в гости.

Уже поздно вечером, укладываясь спать, Алексей вспомнил, где видел Валика. Точнее, вспомнил, на кого тот похож. Варя была права: Валик просто очень напоминал Алексею отцовского приятеля, бывшего однокурсника, который уехал из Казани то ли в Питер, то ли в Москву. Имени его Алексей не помнил, видел всего однажды, когда тот приехал на отцовский юбилей. Десятилетнему Леше мужчина запомнился благодаря подарку, который привез мальчишке: это была не какая-то глупая игрушка, а великолепный, настоящий взрослый бинокль в шикарном кожаном футляре. Разумеется, щедрый даритель из далекого детства и сегодняшний Валик были разными людьми. Отцовскому приятелю сегодня должно быть не меньше восьмидесяти лет.

Алексей успокоился. Он терпеть не мог, когда забывал что-либо, будь то название фильма или имя известного артиста. Мучился до тех пор, пока не удавалось-таки вспомнить. Сердился на себя, но не мог перестать копаться в архивах памяти. Слава богу, в этот раз дело ограничилось одним днем. А однажды Алексей почти целую неделю пытался вспомнить имя популярного голливудского актера. Помнил эпизоды, сцены из фильмов, где тот снимался, лицо его издевательски стояло перед внутренним взором, но ни названий или сюжетов фильмов, ни имени вспомнить не удавалось. В итоге однажды утром, сразу после пробуждения, в голове всплыло – Джон Траволта! Мука закончилась.

В четверг они ездили в Радужный, за покупками для Алисы. Приобрели сумку, пенал, кучу авторучек и карандашей, тонкие и толстые тетради, дневник, обложки, ластики и прочую дребедень. А еще – спортивную форму, школьную юбку и жилет (как велела директриса), три красивые блузки светлых оттенков и две пары туфель. Венчал все это красивый дорогущий блокнот-ежедневник в кожаном переплете. Зачем он понадобился Алиске, неизвестно. Скорее всего, просто понравился. Но Маруська открыла кошелек и купила ежедневник без разговоров. Она стремилась во всем угодить дочери. Выторговывала спокойное существование: лишь бы та не провоцировала конфликтов. Маленькая негодяйка давно это поняла и беззастенчиво пользовалась.

Дома Алиска сразу унеслась в свою комнату разбирать покупки. Маруся подошла к Алексею, прижалась лбом к его груди. Постояла так минутку, потом подняла голову и негромко спросила, косясь на дверь в детскую:

– Хорошо, что она пойдет в школу, да?

– Да, – согласился Алексей.

– Друзья появятся, заботы… Отвлечется, времени свободного не останется на всякую дурь. Может, в кружок какой-то захочет ходить. Или секцию. Знаешь, она ведь хорошо рисует.

– Правда? – безразлично спросил он. – Что ж, если захочет куда-то пойти заниматься, здорово будет.

– Удачно все купили, как думаешь? – Маруська часто спрашивала об очевидных вещах, и Алексея это удивляло или раздражало, в зависимости от расположения духа.

– Конечно, удачно, малыш, – покладисто ответил он. Сегодня у него было хорошее настроение.

Алиска тем временем перемерила по очереди свои туфельки, все три блузки с новой формой, повертелась перед зеркалом и осталась довольна собой. С новыми одноклассниками надо знакомиться во всеоружии. Пусть видят, что она не какая-то колхозница. А очень даже красивая современная девушка.

Покончив с примеркой, Алиса аккуратно уложила в новую сумку дневник, тетрадки, пенал с карандашами и авторучками. Учебники обещали выдать в школьной библиотеке. Потом, конечно, в сумке образуется каша из обрывков бумаг, тетрадных листков, смятых рваных обложек, исписанных ручек и обломков карандашей без грифеля, но первые пару дней Алиса будет ревностно следить за порядком. Новенький, приятно пахнущий блокнот девочка тоже засунула в сумку, полюбовавшись им и в который раз бегло пролистнув глянцевые плотные странички. Его можно было и не брать в школу, но Алиса решила взять. Вдруг пригодится.

Аккуратно застегнув молнию, она поставила сумку возле стола и еще раз с удовольствием окинула ее взглядом. Сумка была очень красивая и модная. Потом девочка улеглась на кровать и принялась фантазировать, как пройдет ее первый день в новой школе. Алисе очень хотелось, чтобы выходные быстрее закончились и наступил понедельник.

Глава 6

Суббота началась как обычно: пробуждение, умывание, завтрак. Алексей встал с кровати, когда было почти одиннадцать, Алиска проснулась и того позже. Маруся, ранняя пташка, испекла блинчики, достала сгущенку и джем, заварила кофе. Солнце за окном светило так отчаянно, что казалось, на дворе разгар лета и можно пойти на пляж, нырять и плавать до посинения, а потом валяться на горячем песке, впитывая в себя благодатную лучистую энергию.

Алексей сидел за столом, прихлебывал густой ароматный напиток, ел горячие золотистые блинчики и читал книгу. Никак не мог избавиться от этой привычки: знал, что читать за едой вредно, но ничего не мог с собой поделать. Без чтива еда казалась безвкусной, а сама трапеза – скучной, не приносящей удовольствия. Маруся поначалу выказывала слабое недовольство, жаловалась, что он отгораживается от нее книгами, но постепенно поняла, что не в силах это переломить.

Сегодня он читал новый роман Питера Джеймса, который купил несколько дней назад в соседнем прибрежном поселке под названием Ракушка. Алексей съездил туда по совету дизайнера Валика, чтобы присмотреть строительные материалы для летнего кафе. Валик сказал, там дешевле, чем где-либо. Так и оказалось. Алексей посмотрел, выбрал что надо, приценился, договорился о доставке и, довольный собой, прошелся по соседним магазинчикам.

В поселке Ракушка оказался весьма приличный книжный магазин «Книгочей» с богатым выбором литературы на любой вкус. Хозяин, Сергей Сергеевич Наумов, сам страстный книгоман, найдя родственную душу в лице нового покупателя, долго рассказывал о новинках, катастрофически, поголовно нечитающем населении, сложностях ведения бизнеса в таких непростых условиях, а напоследок подарил дисконтную карту. Алексей, нагруженный книгами, клятвенно заверил, что «Книгочей» приобрел в его лице постоянного клиента. Расстались с Сергеем Сергеевичем почти друзьями. Тот обещал звонить и сообщать о пополнении ассортимента.

И вот теперь Алексей (иногда даже в ущерб домашним делам) жадно поглощал приобретенные книги. Читал он быстро, полностью погружаясь в атмосферу повествования и подчас слабо реагируя на происходящее в реальности. В то субботнее утро Алексей тоже выпал из жизни, получая огромное удовольствие от блинчиков, кофе и захватывающего сюжета признанного мастера остросюжетной прозы. Когда он «вынырнул», спор был в самом разгаре. Как позже рассказала ему заплаканная Маруся, все началось вполне невинно. Но все знают, как это бывает: слово за слово, и понеслось…

Мать спросила, чем дочка собирается сегодня заняться. Та ответила, что пойдет с соседкой Надей Сысоевой в центр. Опять с Надей. При ближайшем рассмотрении эта девушка не слишком понравилась Марусе. Она была на два-три года старше Алисы, заочно училась в каком-то техникуме и постоянно околачивалась дома. Облик Сысоевой вызывал у Маруси скрытое бешенство: нахально-туповатая мордашка с густо подведенными глазами, осветленные кудри, визгливый смех, татуировка на плече в виде бутона розы и сердечка, привычка носить вызывающе короткие юбки с полными карманами семечек – наверняка курит и после «зажевывает», и выводящая из себя привычка тянуть слова. «Здра-а-асть» вместо нормального «здравствуйте». Несколько раз Маруся слышала, как девчонка виртуозно материлась. Маруся считала Надю бездельницей, лентяйкой, ограниченной девицей – словом, совершенно не подходящей компанией для Алисы.

Ничего такого вслух Маруся, разумеется, не произнесла. Она мягко напомнила, что до школы осталось только два дня. Не стоит ли полистать учебники, порешать какие-то примеры или задачки – мало ли, вдруг в новой школе требования к ученикам выше, чем в той, смоляновской. Упаси бог, скатишься на тройки. Миролюбиво сказала, доброжелательно, безо всякой издевки, рыдала потом Маруся. Да и не умела она подковыривать. Но Алиска вспыхнула и ощетинилась. В словах матери ей почудилось что угодно, но только не искренние участие и забота.

– Не надо мне указывать, как учиться, – заявила Алиска, – тебя никогда не волновало, какие у меня отметки, нечего прикидываться!

– Что значит «не волновало»! – возмутилась Маруся, отставив чашку с кофе в сторону. – Очень даже волновало!

– Решила наверстать упущенное? – не слушая мать, продолжила Алиса. – Будешь разыгрывать из себя строгую мамашу, уроки начнешь проверять? Скажи уж сразу, тебе просто Надька не нравится! Я сразу заметила, как ты на нее пялишься!

– Ничего я не пялюсь! При чем тут вообще эта Надя? Мы о тебе говорим!

– А при том! – Алиса говорила все громче, и Алексей наконец оторвался от чтения, недовольно хмурясь и пытаясь разобраться, из-за чего весь сыр-бор. – При том! Надька раскованная, делает что нравится! А тебе надо, чтобы все по струнке ходили! Котлеты твои жрали и нахваливали! Пледики вязали! Плиту вылизывали! А я не хочу! И не буду!

– Я никого не заставляю есть и… вязать, – обескураженно отбивалась Маруся. Мысль, что ее, всю жизнь стремящуюся подстроиться, угодить, помочь, собственная дочь считает кем-то вроде домашнего тирана, никак не укладывалась в голове.

– Тоже мне, святоша! – в полный голос быстро говорила Алиска. Щеки ее раскраснелись, глаза сердито сверкали. – Я себе друзей сама буду выбирать. Ты мне не указ! А этот, – она мотнула головой в сторону Алексея, – тем более.

– Полегче на поворотах, Алиса! – вмешался Алексей.

Но девочка не собиралась сдерживаться. По-видимому, несколько дней затишья не прошли даром: энергия требовала выхода.

– Ага, не нравится? Вот и мне тоже не нравится, что вы мне постоянно указываете. А Надька…

– Твоя Надя – вульгарная шалава, – не сдержалась Маруся, – хочешь стать на нее похожей?

– Кто бы говорил! Мне, между прочим, и без Надьки есть в кого быть шалавой! На себя посмотри! Ребенка нагуляла, родила за партой, а туда же, мораль читает!

Стало тихо. Алиса, похоже, сама от себя не ожидала таких слов. Выкрикнула – и испугалась. Застыла на стуле. Маруся вздрогнула, словно ее ударили, побледнела, закусила губу. Глаза ее наполнились слезами, она хотела что-то сказать и не смогла. Встала и выбежала из комнаты.

Алиса и Алексей остались одни. Наверное, ему не хватило опыта, такта или педагогической сноровки. Скорее всего, это был тот самый момент, когда можно было развернуть в свою пользу сложившуюся у них в семье непростую ситуацию. Нужно было заставить Алису в полной мере ощутить чудовищную недопустимость таких слов, заставить пожалеть о них, напомнить, что матери пришлось несладко в жизни; она ошибалась, но очень любит дочь и хочет стать ей другом… Тем более Алиса и сама уже пожалела о своей вспышке.

Но Алексей повел себя так, как ведет себя мужчина, женщину которого обидели.

– Ты что себе позволяешь, дрянь? – процедил он. – Кто ты такая, чтоб судить мать? Она из кожи вон лезет, лишь бы тебе угодить. Имей в виду, я такого в своем доме терпеть не намерен!

Он говорил жестко и зло, не делая скидки на возраст, не задумываясь, как смягчить удар, скорее наоборот. Алиса отреагировала ожидаемо. Раскаяние и растерянность были отброшены и забыты, снова поднял голову гнев, девочка вскочила на ноги и завопила:

– Да знаю я, что вам обоим на фиг не нужна! Лицемеры проклятые! Только и думаете, как бы от меня избавиться! Я вам чужая! «В своем доме!» – яростно передразнила она. – Конечно, в твоем! Извини, что дышу здесь твоим воздухом! Что живу здесь! Мать как собачонка за тобой бегает, на все готова, лишь бы ее покормили и погладили, а я не буду! Я… Да пошли вы оба!

Маруся из соседней комнаты слышала яростные крики дочери. Она сидела на кровати в спальне и плакала, никак не могла остановиться. Алиса выкрикивала страшные, беспощадные, несправедливые слова, и каждое из них кнутом било Марусю по оголенным нервам. А потом с грохотом хлопнула дверь, и послышались торопливые удаляющиеся шаги. Алиска куда-то умчалась. Наверное, к своей Надьке, будь она неладна.

Через минуту в спальню зашел муж.

– Что ты ей сказал? – Маруся смотрела на него, и лицо у нее было сморщенное, жалкое, в ярких красных пятнах.

– А что я мог сказать? – сердито и вместе с тем растерянно ответил Алексей. Он не ожидал такой вспышки Алисиной ненависти. Его словно обожгло горячей волной. – Приструнить хотел. Сказал, нельзя так с матерью говорить. А она…

– Я слышала, – грустно перебила Маруся, – она ушла?

Алексей кивнул и сел рядом с женой.

– Вернется, никуда не денется. Куда тут бежать-то?

– Знаю, что вернется, но… Может, пойти поискать? – нерешительно предложила Маруся.

– Да-да, иди, беги! Она и без того тебе на шею села и ножки свесила, а тут совсем обнаглеет, – отозвался Алексей.

Он и вправду так считал. Детям, а тем более подросткам, нельзя давать воли. Они, как зверьки, живут инстинктами, проверяют старших на прочность. Дал слабину – пиши пропало. В глубине души Алексей считал, что и с женщинами так же: стоит им понять, что они имеют над тобой власть – и все. Можешь быть уверен, воспользуются этой властью на полную катушку.

Маруся, как обычно, послушалась мужа. Немного успокоившись, она и сама согласилась, что Алисе не помешает подумать над своим поведением. Остынет, взвесит все, попросит прощения. А вот если она, мать, взрослый человек, побежит за ней к Надьке (а девочка, ясное дело, там, где же еще?), с уговорами и просьбами помириться, та выкинет еще и не такой фортель. И не раз.

Маруся умылась, накапала себе успокоительных капель с резким пряным запахом, убрала со стола. Леша сказал, что сегодня – никакой работы. Надо расслабиться. Ближе к вечеру они поедут, купят чего-нибудь вкусного. Например, Варварину пиццу, от которой Алиска была в восторге, мороженого (Маруськина слабость) и креветок (Алексей обожал морепродукты и готов был есть их каждый день). А еще непременно необычайно вкусного и ароматного местного вина. Устроят себе романтический ужин.

Наверное, к этому времени уже вернется надувшаяся Алиска, и, может быть, у нее хватит ума попросить прощения. Может, и хорошо, что девочка выплеснула эту муть со дна души. Иногда нужно высказать все, что тебя мучает. Покричать, поплакать. Маруся откровенно поговорит с ней, найдет слова, чтобы объяснить, как она любит дочь.

Она ни разу не говорила с Алисой о том, как та появилась на свет. О предательстве Максима, о том, как тяжело быть беременной в семнадцать лет, как обидно ловить сочувствующие и злорадные взгляды. Как горек статус матери-одиночки, как непросто выживать одной в большом городе, как мучительно стыдно, что твоего ребенка растит мать. И про Лешу расскажет, какой он добрый и великодушный. Маруся расскажет, и Алиса поймет. Наверное, им следовало поговорить гораздо раньше. Но ничего, лучше поздно, чем никогда. Они помирятся, конфликт забудется, и, возможно, им всем станет легче. Маруся вытирала посуду и мысленно репетировала свою речь.

Однако давящее тяжелое предчувствие не отпускало. В голове неожиданно всплыл неприятный эпизод, который приключился с ними по пути на юг и который она попыталась выкинуть из памяти. И до сегодняшнего дня это отлично удавалось.

Это произошло то ли в Саратовской, то ли в Волгоградской области, теперь уж и не вспомнить. Справа от них возник оставшийся безымянным небольшой городишко, один из тех сонных провинциальных городков, где дома не выше пяти этажей. Обычно они старались просто объезжать их по окраине, следуя указаниям навигатора, чтобы не терять времени. Но Алексею потребовалось то ли масло автомобильное, то ли еще что-то, и в этот раз они свернули с основной трассы и заехали в городок. Петляя по тихим улочкам в поисках магазина автозапчастей, наткнулись на симпатичную, по всей видимости, недавно отреставрированную церковь.

Марусе вдруг захотелось зайти внутрь. Постоять, помолчать перед иконами, подать записки, поставить свечки, вдохнуть благостный, душноватый аромат ладана и горящего воска. Попросить у Бога, чтобы все сложилось хорошо там, куда они направляются. Даже если не особенно веришь, все равно хочется переложить часть ответственности на чьи-то плечи. Обратиться с просьбой в тайной надежде, что кто-то услышит тебя и решит ее выполнить. А почему бы и нет? Ведь не так уж много ты и нагрешила, не такой уж плохой человек, чтобы некое высшее существо заткнуло уши и проигнорировало твои робкие надежды…

Алексей остановил машину, и они все втроем зашли в церковь. Даже Алиска не стала ерничать и отказываться. Послушно надела на голову платок, выудив его из пестрой кучи, что лежала на церковной скамье. Каблуки Марусиных туфель звонко цокали по полу, и она старалась ступать на носочки, чтобы не нарушать тишину, не мешать. Храм был просторный и светлый. Старинные, потемневшие от времени иконы висели вперемешку с недавно написанными образами. Теплились лампады. Мерцали, медленно оплывая, свечки на золоченных подносах. Тихо перешептывались старушки-служительницы. Склонив голову, стояла и плакала перед иконой Божией Матери молодая женщина. За руку она крепко держала маленькую девочку. Малышка шмыгала носом, нетерпеливо переминалась с ноги на ногу и с любопытством вертела головой. Алексей дал жене несколько мелких купюр, Маруся и Алиса купили в церковной лавке свечки и двинулись вглубь храма.

Когда они спустя минут пятнадцать вышли на улицу, щурясь от яркого света, Алексей уже стоял возле входа и ждал их. Они пошли к машине, не разговаривая, думая каждый о своем, и на их пути возникла женщина. Одета в лохмотья, на лице – жалобное и скорбное выражение. Рот перекошен в плаксивой гримасе. В руках – картонка с надписью: «Помогите погорельцам, люди добрые! Одна с детьми осталась на улице». Преградив им дорогу к машине, женщина заныла:

– Помогите, за ради Бога! Бедствуем, кушать нечего, сама не ем, дети голодные сидят уж какой день!

Алексей полез за бумажником. У Маруси денег с собой не было, а то бы она, конечно, тоже помогла несчастной. Хотя, по правде говоря, изможденной женщина не выглядела. Румяные круглые щеки, полные руки, яркие, отнюдь не бледно-синюшные губы. Да и лохмотья ее выглядели несколько ненатурально. Смахивали на театральный костюм.

– У меня только тысяча, – неловко произнес Алексей и добавил извиняющимся тоном, – только что в церкви всю мелочь отдали.

Нищенка не растерялась. Выудив из глубин своего заношенного платья вполне приличный, добротный пухлый кошелек, она бодро проговорила, нимало не смущаясь:

– А давайте я вам сдачу дам! Сколько вы хотели мне дать? Полтинник?

Маруся изумленно раскрыла рот. Алиска в голос расхохоталась. Алексей потемнел лицом от гнева и прошипел, отчетливо выговаривая слова:

– А ну, пшшла отсюда, прошмондовка!

Они чуть не бегом направились к машине. Почему-то стало стыдно и неудобно. А псевдонищенка кричала им вслед отборным матом, перемежая ругательства с проклятиями:

– Чтоб вам пусто было! Чтоб вы передохли все!

Маруся старалась не слушать, не обращать внимания. Но настроение было испорчено. Одухотворенность, тихое спокойствие исчезли без следа, перечеркнутые этим «чтобы вы передохли все». От спонтанного похода в церковь осталось тяжкое, досадное ощущение.

…В пять часов, когда они садились в машину, чтобы ехать за покупками, Алиса еще не вернулась. И в половине седьмого, когда приехали обратно, нагруженные пакетами, тоже. Звонить на сотовый было бесполезно: вылетев из дома, Алиса оставила мобильник в своей комнате. Алексей сдвинул брови и буркнул:

– Ладно, время еще детское. Набегается и придет. Надо, в конце концов, ее когда-то воспитывать!

Маруся жалобно покосилась на дом Надьки и ничего не ответила. Они вместе накрыли стол в гостиной, Алексей открыл вино. Несмотря на обилие вкусностей, ужин не удался. Маруся то и дело выжидательно смотрела на дверь, Алексей испытывал странные чувства. В груди теснились вина за свою резкость, жалость к Марусе, боль за Алису. И при этом – смутное удовлетворение, девчонка получила по заслугам! За последнее было стыдно, это были жестокие мысли, которые будто бы принадлежали не совсем ему.

Вино выпили быстро, не смакуя. Поели, почти не воспринимая вкуса еды, поговорили, думая каждый о своем. Ближе к восьми Алексей прервал воспитательную пытку.

– Идем, – решительно сказал он и поднялся из-за стола.

Маруся, ни слова не говоря и не спрашивая куда, потянулась вслед за ним к дверям. Уже через минуту они стояли возле дома Сысоевых, приземистого одноэтажного строения, сильно растянутого по периметру участка. Забор был обычный, сетчатый, и Маруся увидела, что в здание, помимо центрального, ведут еще несколько входов – по всей видимости, там располагались номера для постояльцев.

Алексей нажал на кнопку звонка у калитки, потом еще раз. Никто не вышел: очевидно, звонок не работал. Он уже собрался попробовать позвать хозяев, но тут дверь отворилась, и на пороге дома показалась Надя Сысоева. На ней были узкие светлые брючки, водолазка ядреного малинового цвета и короткая курточка. Увидев, кто пришел, она не спеша спустилась с крыльца и, старательно покачивая бедрами, направилась к калитке. Взгляды, которые она при этом бросала на Алексея из-под косой челки, были откровенно призывными. Маруся почувствовала, как к ее беспокойству за дочь примешивается раздражение.

– Здраа-а-асть, – по обыкновению прогундосила Надька, перекатывая во рту жвачку.

– Добрый вечер, – отрывисто и сухо произнесла Маруся. Алексей ограничился коротким кивком. – Надя, Алиса у тебя? Позови ее, пожалуйста.

– А ее нету, – невозмутимо ответила девушка, методично работая челюстями.

– Как нет? – хором переспросили Маруся и Алексей. Оба ни на секунду не сомневались, что Алиска зализывает раны в компании новой подружки. Больше ни с кем из местной молодежи она знакома не была.

– Так, – лаконично отозвалась Надя, – нету, и все. Мы хотели в центр сходить с утра, а она не пришла. Я одна ходила. Только вернулась.

– Ясно, – помрачнел Алексей. Перепуганная Маруська вцепилась в его руку. Надя, не смущаясь присутствием жены, открыто строила глазки симпатичному соседу.

– Может, зайдете? – обратилась она исключительно к нему. Маруська в этот раз уже не обратила внимания на ее неуклюжие заигрывания.

– Надя, ты не знаешь, куда Алиса могла пойти? – быстро спросила она.

Девушка повела плечами.

– Не-а, не знаю. Так не зайдете?

– Не зайдем, – Алексей круто развернулся и, не обращая более внимания на барышню у калитки, потащил Маруську домой. Надя обиженно смотрела на их удаляющиеся спины, потом выдула огромный розовый пузырь и показала им вслед язык.

– Что теперь делать? – со слезами в голосе бормотала Маруся.

– Что, что… Искать, – сосредоточенно ответил Алексей. – Объедем весь поселок. В пиццерию зайдем, поспрашиваем везде. Здесь идти-то особо некуда. Сидит небось в какой-нибудь кафешке. Сопли на кулак наматывает. Поселок маленький, кто-нибудь ее видел. Найдем! – Голос его звучал уверенно, и Маруся немного успокоилась. Алексей всегда знал, что делать, и она привыкла полностью полагаться на него. У них была неощутимая разница в возрасте, всего два года, но Марусе часто казалось, что муж гораздо старше, мудрее и опытнее.

Однако на сей раз он ошибался. Никто не видел Алису. Зайди она в кафе или магазин хоть на минутку, не осталась бы незамеченной. Потратив больше трех часов на поиски и расспросы, они вынуждены были признать: Алиса не появлялась в центре. Не заходила на почту, не покупала пиццу в заведении Варвары. Варя и Валик, искренне расстроенные и испуганные, обзвонили всех знакомых и соседей, спрашивая, не видел ли кто новенькую жительницу Каменного Клыка. Ответ все дали отрицательный.

Уже совсем стемнело. Маруся и Алексей беспорядочно кружили по улицам поселка, вглядываясь в окружающий мрак. Блестели фонари, уютно золотились окна домов – сиротливые пятна в сплошной черноте ночи.

– Здесь очень темно, – севшим, огрубевшим от слез голосом выговорила Маруся.

– Что ты хочешь, село. Звезды вон, смотри, какие яркие, – откликнулся Алексей.

Крупные искрящиеся ночные светила и правда казались куда ближе, чем они привыкли видеть у себя в городе. Словно широко распахнутые небесные глаза, они приглядывались к тому, что происходит здесь, на Земле. Южные звезды, совсем другие, чужие созвездия… «И зачем только мы сюда приехали!» – впервые с тоской подумала Маруся. Она изо всех сил старалась найти дочь, все на свете отдала бы, только бы своенравная, взбалмошная Алиска сейчас оказалась рядом. Окружающие уговаривали обезумевшую мать: никуда не денется, здесь и преступности-то нет, волноваться не о чем. Дурит сумасбродка, характер показывает, родителей дрессирует. Сидит себе преспокойненько где-нибудь на отдаленном бережку, злорадствует, пусть, мол, поволнуются…

Маруся соглашалась подождать. Позволяла уговорить себя. Честно пыталась успокоиться. Но где-то глубоко внутри уже поселилась устойчивая, тяжелая, тоскливая уверенность: у нее нет больше дочери. Она слишком мало ее знала и, главное, недостаточно любила, чтобы эта любовь могла образовать вокруг Алисы плотное защитное кольцо и уберечь от любой беды.

Глава 7

Алиска вылетела из дому как бешеная. Едва сдерживая рыдания, неслась по улице, не глядя под ноги, не разбирая дороги. У нее и мысли не возникло пойти к Наде. Если честно, она пела соседке дифирамбы исключительно в пику матери. Новая знакомая успела ее разочаровать, и сближаться с ней у Алисы не было никакого желания.

И дело не в манере краситься и одеваться, и не в том, что Надя дымила без передышки. Алиска и сама могла покурить за компанию. Да и вино три раза попробовала, за что была нещадно порота бабушкой Олей. «Баболей», как ее в одно слово звала внучка.

Просто оказалось, что Алисе невыносимо скучно с Надей. Та была девушкой без извилин и юмора, с низменными инстинктами, лежащими ниже пояса, и убогим кругозором. Ее интересы ограничивались парнями, сексом, дискотеками, шмотками и прочей лабудой. Она даже в компьютерные игры не умела играть по причине тупости. Могла разве что в социальных сетях перебрасываться полуграмотными сообщениями с такими же придурками, как и она сама. Просто других знакомств Алиса пока не завела, вот и приходилось довольствоваться малым. Она надеялась, что в школе познакомится с нормальными ребятами, и тогда ее общение с Надей ограничится рамками «привет – пока».

В общем, мимо Надиного дома она промчалась, не оглянувшись. Неслась прочь из поселка, в сторону моря. Она точно так же была влюблена в море, как и Маруся. Если бы мать и дочь хоть раз поговорили по душам, Маруся точно знала бы, где ее искать. Но вот не поговорили. И пока Маруся пребывала в твердой уверенности, что Алиска ревет на Надином татуированном плечике, та бежала туда, где ей всегда становилось легко и спокойно. На побережье. А если точнее, на мыс Каменный Клык.

Разумеется, она наведалась туда почти сразу после приезда, заинтригованная рассказами риелтора. Это место очаровало девочку с первого взгляда. Во-первых, здесь никогда никого не было. Видимо, люди боялись обвала пород и старались обходить обрыв стороной. Во-вторых, сверху открывался вид, от которого у Алиски выступали слезы на глазах и перехватывало горло. Такое труднообъяснимое, пронзительное ощущение. От восторга хотелось одновременно орать во весь голос, смеяться и плакать. Бескрайняя – ну, не получалось подобрать лучшего слова, как она ни пыталась! – водная гладь. Серовато-зеленые величавые воды. Казалось, будто пьешь этот простор, эту ширь, но в то же время она всасывает тебя в себя. Поглощает, захватывает. И ты растворяешься, таешь в ее глубине.

Иногда вдали проплывали корабли, крошечные и бесшумные. Словно игрушечные. А ты на самом краю обрыва, и шальной ветерок треплет волосы. Страшно, но это какой-то особый, веселый, сладкий страх, пополам с хмельной радостью. Иногда девочке хотелось разбежаться и прыгнуть в бездну. В Алискиной душе жила иррациональная уверенность, что при этом она не свалится камнем в водную пучину, а взмоет вверх, будет парить, как птица…

Чтобы попасть на мыс, нужно было взять сильно влево от поселка, перейти через большой луг, преодолеть неглубокий овраг и реденький перелесок. Это была короткая дорога, а имелась еще и длинная, как в сказке про Красную Шапочку. Обычная проселочная колея, пыльная и серая, начиналась от окраины Каменного Клыка, вилась параллельно береговой линии и внезапно обрывалась почти у самого мыса. Здесь же лежал необычной формы серый камень.

Он был похож на гриб с огромной, метра полтора шляпкой и короткой ножкой. Наверное, камень лежал здесь давно и намертво врос в землю. Может, из-за него мыс и назвали Каменным Клыком, предположила Алиса, впервые увидев странный «гриб». Может, раньше он был еще больше. Девочка попробовала сесть на него, но почему-то это было неприятно. Нагретый на солнце камень тем не менее холодил, вымораживал все внутри. Воздух над камнем казался подвижным, наэлектризованным. Алиса, едва присев, вскочила и больше сидеть на нем не пробовала. Да и вообще обходила камень стороной.

Сам мыс, сильно выдающийся в море, был совершенно лысым, лишенным растительности. Сухая, словно вытоптанная, растрескавшаяся земля без единой травинки или кустика. И чем ближе к краю обрыва, тем глубже змеящиеся трещины. Мыс постепенно, слой за слоем, обваливался, сползал к морю. А оно настойчиво билось, ласково звало к себе, год за годом подтачивало его твердь внизу, у подножия утеса. Рано или поздно и то место, на котором стояла сейчас Алиса, тоже обрушится вниз, но ее это ничуть не пугало. Она вообще не думала об этом.

Особенно сейчас. В голове роились сердитые, мстительные и отчаянные мысли. Алиса всхлипывала, размазывая слезы по щекам, и жалела себя. Эх, была бы жива баболя! Она бы успокоила, поняла… Да и вообще показала бы всем, как обижать любимую внучку! Алиска мысленно вела с баболей нескончаемый диалог. Выговаривала ей за ранний уход, за то, что бросила ее одну. Жаловалась на мать и Алексея. Рассказывала, как ей нравится море. Делилась сомнениями и опасениями. Баболя слышала и вроде бы даже отвечала.

Постепенно Алиска немного успокоилась. Сквозь обиду и горечь стал пробиваться стыд. Не стоило ей говорить такое маме. Они с баболей часто разговаривали про нее. Баболя с ласковой усмешкой называла маму «росомахой», что означало – непрактичная, доверчивая мечтательница, тихоня безответная. Как ребенок. Такую всякий обидеть может. И обижали, бывало. Мать не знала, что бабушка давно поведала внучке о ее появлении на свет. О том, как внезапно впервые влюбилась погруженная в учебу и домашние заботы Маруся. И о том, как возлюбленный предал ее, а она ни на секунду не задумалась о том, чтобы избавиться от непрошенного младенца. Выходит, мама ее, Алиску, не предала…

Баболя в красках расписывала, как тяжело вынашивать ребенка, будучи незамужней и такой юной. Быть предметом обсуждений учителей, одноклассников и односельчан. Лишиться выпускного и перспектив. Подружки уехали в город поступать, а Маруся отправилась в роддом. Они бегали на свидания и вечеринки, а Маруся ночами качала орущую Алиску. И много еще рассказывала баболя, втайне надеясь, что внучка ни в коем случае не повторит ошибок матери.

Алиса очень любила маму. Но не так, как баболю, которую считала чем-то вроде части себя самой, и потому не могла без нее обходиться ни дня. Баболя была защитой, опорой и при этом – вторым «я». Пожалуй, любовь Алисы к Марусе была похожа на любовь к сестре. Причем не к старшей, а к младшей. Той, которую надо оберегать, лелеять и защищать. Когда в жизни Маруси наконец-то появился мужчина, бабушка и внучка восприняли его совершенно одинаково: настороженно, опасливо, ревниво и в то же время с надеждой. Потом, когда познакомились поближе, опасения постепенно растаяли. Алексей был отличным парнем и вроде бы не собирался бросать и обижать Марусю. Правда, баболю беспокоило, что Алексей чересчур, по ее мнению, успешен, умен и красив. Алиска не соглашалась и даже дулась: как и любой ребенок, она была убеждена, что ее мама – самая лучшая.

Баболя со смехом рассказывала случай, который произошел с Алиской, когда той было лет пять. Маруся на пару дней забрала малышку в город, и они отправились в зоопарк. В какой-то момент девочка отстала от матери, и они ненадолго потеряли друг друга из виду. Алиска принялась реветь, звать маму, вокруг немедленно начала собираться толпа, и кто-то спросил, мол, какая из себя твоя мама – чтобы легче ее отыскать. И Алиска тут же выпалила: «Моя мама – это та, которая самая красивая!»

Алиска совершенно не возражала против того, что мать устроила-таки личную жизнь: у нее самой была баболя, пусть и у матери тоже кто-то будет.

Все изменилось, когда баболи не стало. Алисе было так страшно остаться без человека, на котором замыкалось ее существование, который стал осью всей ее жизни, что она обвиняла в этой потере весь мир. У Маруси был Алексей, а у Алисы – никого. Искать опору в лице матери казалось странным и непривычным, в свете постоянной привычки относиться к Марусе, как к маленькой и неразумной. Чаще всего Алиска, умная и проницательная девочка, сама понимала, что ее нападки и издевательства над матерью и Алексеем бессмысленны, но ничего не могла с собой поделать. Ей больше не хотелось оберегать мать от несовершенного мира. Хотелось уколоть побольнее, уязвить, задеть.

Правда, теперь, по прошествии какого-то времени, видя непрекращающиеся попытки мамы примириться с ней, помочь, подружиться, наладить контакт, Алиска немного успокоилась, стала оттаивать. Вид расстроенного очередной выходкой Марусиного лица перестал приносить удовольствие. Девочка постепенно возвращалась к себе прежней, еще немного, и все бы наладилось. Но сегодня она швырнула матери в лицо непростительные, несправедливые слова, которые отбросили их отношения назад, к исходным позициям.

Алиса стояла на краю обрыва и не знала, что делать. Ей больше не хотелось скандалить и ругаться. Но и возвращаться домой с поджатым хвостом тоже не вариант. Было бы здорово, если бы мама и Алексей увидели ее стоящей здесь и решили, что она собирается спрыгнуть. Мама бы заплакала и закричала, а Алексей начал уговаривать отойти от края. В итоге, после долгих препирательств, она бы, разумеется, подошла к ним, мама обняла бы ее и принялась целовать, а Алексей был бы весь бледный, с поджатыми губами и дрожащими руками. А как иначе! Из-за его резкости чуть не погиб человек! Потом они поехали бы домой, помирились, поговорили. Они с мамой поплакали, а Алексей выпил бы коньяка, чтобы прийти в себя. Алиса даже великодушно решила попросить у них обоих прощения…

Все это было прекрасно, но, к сожалению, несбыточно. Ни одна живая душа не подозревала о ее привычке приходить на мыс Каменный Клык. Матери с отчимом и в голову не придет искать ее здесь! Да и вообще – никому. Впервые безлюдность этого места показалась Алисе досадной, навевала безнадегу и меланхолию. Внезапно ей захотелось уйти отсюда. Морской пейзаж показался тревожным и тоскливым, заставлял чувствовать себя потерянной и одинокой. Алиса повернулась, чтобы уйти.

Вернее, хотела уйти, но не успела.

Внизу, у своих ног, девочка заметила странное движение и наклонилась рассмотреть, что это такое. Первой мыслью было: под землей копошится крот. Красновато-коричневая почва вспучилась, набухла, заходила ходуном, словно что-то ворочалось, силилось пробиться на поверхность. Алиса отчетливо понимала, что надо отбежать от края, да и рвануть отсюда куда подальше. А лучше было бы никогда, никогда, никогда сюда не приходить! Но ничего не могла поделать: стояла как пригвожденная. Словно в дешевом фильме ужасов, когда героиня-идиотка спускается в подвал, кишащий зловещими тварями, или на трясущихся ногах упорно лезет в дом с привидениями. Алиса смотрела на непонятное движение земли, на стремительно разбегающиеся во все стороны лучики-трещины и не могла пошевелиться. Нечто должно было увидеть свет, и ей суждено было наблюдать его появление.

На мгновение Алисе показалось, что это корявые корни какого-то дерева, неизвестно откуда взявшиеся на абсолютно лысой поверхности земли. Но уже через секунду она осознала, что видит перед собой руки. Человеческие руки. Перепачканные в земле, костистые, с узловатыми толстыми пальцами и грязью под длинными острыми ногтями, они слепо шарили вокруг. Пальцы были похожи на толстых уродливых червей, и Алиска все смотрела и смотрела на них. В голове испуганно вопил чей-то голос: беги отсюда, чего застыла, спасайся, не стой столбом! Налетел порыв ветра, бросив ей в лицо сухую пыль и крупицы разрытой земли. Алиса задохнулась, закашлялась, замахала руками и очнулась. Невозможность, чудовищность происходящего открылась ей вдруг с какой-то особенной ясностью. Девочка громко закричала и сделала шаг назад, приготовившись бежать.

Убежать не получилось. Одна из рук вдруг скользнула отвратительной змеей, метнулась к Алисе и цепко ухватила девочку за хрупкую лодыжку. Пальцы (сквозь тонкую ткань джинсов Алиса почувствовала, какие они холодные) жадно сомкнулись на ее ноге. Девочка тоненько завизжала и в отчаянии затрясла свободной ногой, силясь освободиться из тисков, но ничего не получалось. Пальцы вцепились намертво.

– Помогите! Кто-нибудь! – верещала Алиса, но спасать ее, конечно, было некому.

Внезапно рука резко дернула девочку на себя. От неожиданности Алиса потеряла равновесие и больно шлепнулась на попу. Падая, прикусила язык и взвыла от новой боли. Оглушенная, растерянная, она словно превратилась в кричащий, визжащий, ничего не соображающий комок боли и страха. Вторая рука обхватила ее левую ногу, и с тупой, механической настырностью девочку потащило к краю пропасти. Алиса вывернулась и теперь лежала на животе. Она кричала, изо всех сил пытаясь зацепиться хоть за что-нибудь, царапала ногтями сухую неподатливую землю, но все равно неумолимо скользила в сторону обрыва.

Она разодрала щеку, переломала все ногти, но, не обращая внимания на боль, яростно боролась за свою жизнь. Больше Алиса не тратила сил на крики о помощи: поняла, что рассчитывать придется только на себя. В какой-то момент ей показалось, что хватка ослабла, и она вот-вот сумеет высвободить ноги из захвата. Алиса по-звериному зарычала и рванулась с силой, которой никогда в себе не подозревала. Напрасно. Мощный рывок выбросил ее на самый край, и Алиса повисла над бездной, в последний момент уцепившись израненными руками за кромку, беспомощно болтая ногами в воздухе.

Неизвестно из каких глубин преисподней возникшие руки бесследно сгинули неведомо куда. Никто больше не пытался убить Алису, но она поняла, что ей уже не выжить. Осознание скорой смерти было абсолютно ясным. Алиса поняла, что ее не станет, и как скоро это случится – всего лишь вопрос времени. Она медленно повернула голову и посмотрела через плечо. Там, далеко впереди, все так же простиралась морская гладь. Прекрасная и равнодушная к тому, что Алискина жизнь в буквальном смысле висит на волоске. Девочка скосила глаза вниз и увидела большие, выступающие из воды камни; пенящуюся мутную воду; разбивающиеся о подножье скалы волны. Сейчас волны казались ей отвратительными, ждущими, жадными. Как она не замечала? Это же не гребни, это разверстые в сладострастном голодном оскале пасти…

Зрелище бездны, которая терпеливо поджидала свою жертву, подстегнуло Алису предпринять новую попытку спастись. Она вскинула голову и попыталась покрепче ухватиться за край обрыва. Руки онемели от усилий, ныли и дрожали. Удерживать тело на весу было труднее с каждой минутой. Алиса со свистом дышала, лихорадочно выбрасывала вперед ноги, стараясь упереться ими в склон горы, нащупать опору, чтобы ослабить напряжение. Собраться с силами и вскарабкаться наверх. Наконец ей это удалось, она коснулась правой ногой земли и перенесла тяжесть тела на ногу. Перевела дух. Попробовала подтянуться повыше.

Жажда жизни вспыхнула в ней с новой силой. Еще немного, уговаривала себя Алиса, еще совсем чуть-чуть! Возникшую прямо над ней на обрыве фигуру она заметила не сразу. Точнее, увидеть-то увидела, но поначалу сознание, до краев заполненное вопросом спасения жизни, проигнорировало неожиданного посетителя. И только спустя несколько секунд в измученный мозг пробился сигнал.

– Ты?! – натужно прохрипела Алиса, едва не разжав руки от потрясения.

Потому что человека, который появился перед ней, быть здесь никак не могло. И тем не менее он – точнее, она, стояла в двух шагах.

– Я, – сказала баболя, опускаясь на колени. Теперь ее лицо оказалось почти вровень с Алисиным. Видна была каждая черточка родного, любимого лица, каждая складочка, каждая морщинка. На баболе было темно-бордовое трикотажное платье, которое она надевала в особо торжественных случаях, волосы уложены в гладкий пучок, на носу – очки «для улицы».

Сознание Алисы словно раздвоилось, расплавилось. Мгновение назад она прекрасно понимала, что баболи тут быть не может, она давно умерла, похоронена за две тысячи километров от Каменного Клыка. Но иррациональная надежда и неизбывная вера в чудо заставили девочку собрать остатки сил и отрывисто проговорить:

– Помоги! Вытащи меня!

Баболя ничего не ответила. Она улыбнулась. Точнее, растянула в стороны пластилиновые, накрашенные коралловой помадой губы. К радости эта безжизненная гримаса не имела ровно никакого отношения. Показались ровные белые зубы. Три года назад баболя вставила протезы, долго к ним привыкала, заново училась говорить и есть. Существо, которое прикинулось баболей, продолжало все шире и шире распахивать белозубый рот, разводя его в стороны, вверх и вниз, как пиранья. Из разинутой глотки вырвался утробный, низкий хохот, ничуть не похожий на заливистый, заразительный баболин смех. Тело, затянутое в бордовую ткань, заходило ходуном. Нестерпимо запахло гнилью.

Алиса надрывно закричала. И кричала безостановочно. Тварь в облике ее любимой баболи, продолжая заходиться истерическим подвывающим хохотом, достала из кармана белый кружевной платок и принялась размахивать им перед Алискиным лицом. «Прощается! Оно прощается!» – ярко полыхнуло в голове. И, в подтверждение этой мысли, существо шустро поднялось на ноги и широкими квадратными каблуками баболиных новых туфель, купленных прошлой весной в Казани, стало топтать Алисины пальцы, вынуждая девочку отцепиться от края обрыва. Адская боль, в тысячи раз превосходящая все то, что Алиске доводилось испытывать до сих пор, накрыла ее ослепительной жаркой волной.

Алиса разжала руки и полетела вниз. И больше уже ничего не было: ни боли, ни страха, ни надежды. Мертвое изломанное Алискино тело осталось лежать на камнях у кромки воды.

Глава 8

Было уже три часа ночи, а Алиска так и не вернулась. Безуспешные поиски решили прервать до утра. Алексей и Маруся, избегая смотреть друг другу в глаза, сидели в гостиной. Маруся сжимала в руках чашку с нетронутым остывшим чаем, Алексей курил одну сигарету за другой, хотя обычно никогда не дымил дома. Слова не шли с языка, да и что тут скажешь? Ближе к шести утра Маруся то ли задремала, то ли погрузилась в полуобморочное состояние. Вывела ее из этого транса пронзительная трель телефонного звонка.

Муж вскинулся, лихорадочным движением схватил со стола мобильник, ответил. Маруся слышала, как женский голос торопливо говорит что-то, видела, как бледнеет и вытягивается лицо Леши. Никаких иных подтверждений не требовалось: она беззвучно сползла с кресла, на сей раз провалившись в настоящий глубокий обморок.

Звонила Варвара. Она рассказала, что Алису нашли на берегу моря, у подножия мыса Каменный Клык. Видимо, бедняжка оказалась наверху, когда случился очередной обвал пород. Один из местных жителей, совершая утреннюю пробежку по пляжу, забрался дальше обычного и наткнулся на тело девочки, наполовину засыпанное землей. Хорошо еще, говорила Варя, что вода в тот день «ушла», отхлынула от берега, а то Алиску так никогда бы и не нашли. Волны утащили бы ее в глубину, и море схоронило тело…

Следующие дни и недели Маруся не жила, а будто смотрела кино со своим участием. Перед глазами мелькали кадры: похороны, малиновый гроб, усыпанный цветами, Алискино лицо, маленькое и желтое. Какие-то люди, смутно знакомые, говорят что-то тонкими голосами, но смысла разобрать невозможно. Маруся запоздало кивает, кривит губы, отвечает невпопад. Очень красивая молодая женщина, кажется, местная начальница, которая распоряжается всем и всеми. Тихое аккуратное кладбище, много крестов и надгробий. Машины, темная одежда, поминки, столы с едой. Кутья, пироги, Алексей, опрокинувший в себя стакан водки. Занавешенные зеркала, тихие голоса, чьи-то слезы… А дальше – тишина. Темнота.

Это было даже не кино, а диафильм. Маленькая Маруся очень любила смотреть диафильмы зимними вечерами. Просмотр они устраивали вдвоем с мамой: старшие дети уже вышли из того возраста, когда такое времяпрепровождение кажется интересным. Темнело рано, Ольга Петровна вешала на стену белую простынку, доставала картонную коробку с диафильмами, снимала с полки старенький проектор. Они вместе выбирали, что смотреть, доставали нужную пленку, и действо начиналось. Мама читала текст тихо и невыразительно, колесико прокрутки скрипело, пленки местами были рваные и истертые, но почему-то все это производило на Марусю куда более сильное впечатление, чем телевизионные фильмы.

«Серая Шейка», «Приключения Гулливера», «Барон Мюнхгаузен»… Самым любимым, засмотренным до дыр диафильмом, был «Там Лин». Завораживающая, необычная история про девушку (кажется, ее звали Дженет), которая, вопреки предупреждениям и строгим наказам, отправилась гулять в запретный лес, сорвала там розу и встретила юношу из свиты Королевы Эльфов. Они полюбили друг друга, но, узнав об этом, злая Королева заставила Дженет пройти через страшные испытания. Странно: не юноша должен был бороться за свое счастье, а девушка, бросившая вызов могущественной Королеве.

Когда Маруся была подростком, она написала стихотворение про Там Лина, Дженет и Королеву Эльфов. Ни до этого, ни после стихов она не писала. Строки родились в мозгу легко и без усилий. Как будто кто-то продиктовал. Словно по ошибке, случайно, стихи попали в голову не к тому человеку. Маруся встала ночью с кровати, записала их на тетрадный листок в линеечку и никому никогда не читала. Вскоре она забыла о своем странном поэтическом опыте, листочек со стихами потерялся, да и сам диафильм выветрился из памяти.

Но после страшной гибели Алисы все это всплыло и намертво застряло в голове. Забытые обрывки стихотворных строк и фраз из диафильма крутились, не давая покоя. Сюжет и нарисованно-прекрасные лица вставали перед глазами. В одну из ночей Маруся внезапно проснулась: ей приснился кошмар. Деталей сна она не помнила, лежала потная, дрожащая, ступни и кисти рук будто окунули в ледяную прорубь. Но благодаря этому ночному ужасу Маруся отчетливо поняла, почему в ее сознание так настойчиво стучатся воспоминания из далекого детства. Дело было в том, что красивая женщина, которая помогала с похоронами и имя которой она каждый раз забывала, была до странности похожа на прекрасную Королеву Эльфов, какой изобразил ее художник-мультипликатор.

…Пока Маруся смотрела свои «диафильмы», Алексей переживал самые странные в своей жизни дни. Жители Каменного Клыка и в самом деле оказались дружными и сплоченными. Под руководством Ирины были организованы похороны и поминки. Все сочувствовали Алексею и Марусе, стремились помочь и словом, и делом. И если жена ничего вокруг не замечала, то сам он принимал эти заботы с удивлением и благодарностью.

Когда улеглась суета и отступили хлопоты, Алексей обнаружил, что очутился в полном одиночестве. Маруся, погруженная в свои мысли и переживания, не воспринимала мужа, словно не помнила, кто он и зачем находится подле нее. Она механически занималась привычными делами, готовила еду, убиралась в доме, но делала все в полном молчании, никак не реагируя на слова и действия Алексея. По всей видимости, она пребывала в глубоком шоке, а он понятия не имел, как вести себя с ней.

Находиться рядом с каменно молчащей Марусей было невыносимо. За годы совместной жизни Алексей привык к тому, что ее жизнь сконцентрирована на нем, и теперь помимо воли злился, что выпал из поля Марусиного зрения. Он отлично понимал, что не вправе сейчас требовать от нее внимания к своей персоне; более того, правильнее было бы окружить лаской и заботой ее саму. Но, как ни винил себя за черствость, преодолеть досаду не получалось. Куда проще оказалось держаться подальше от жены. Алексей называл это «оставить в покое» и «не лезть в душу».

Он целыми днями торчал на заднем дворе, занимаясь строительством летнего кафе, хотя и не был уверен, что оно когда-нибудь откроется. Можно было нанять для постройки рабочих, но Алексей подсознательно чувствовал, что это будет слишком жестоко по отношению к Марусе. Это словно грубо показать ей: жизнь, несмотря на досадное недоразумение с Алиской, продолжается в прежнем режиме. Планы остаются прежними. Бизнес есть бизнес.

И Алексей ковырялся в земле, пытаясь вручную вырыть котлован под фундамент. Физический труд, помимо всего прочего, позволял хотя бы какое-то время не думать о некоторых ужасных вещах. Например, о том, что несправедливая, ранняя смерть Алисы принесла ему не только (и даже не столько!) боль, сколько облегчение. Слишком непросто складывались их отношения, слишком много негатива выливала на него в последнее время эта ершистая, неуступчивая, колючая девочка, чтобы он мог испытывать искреннюю скорбь и горе потери. Вместе с тем Алексей понимал, что такие мысли недопустимы, и опять-таки мучился постоянным чувством вины.

Мало того, имелся и еще один повод казнить себя. Он знал, что предает Марусю. Не только тем, что мало горюет о ее дочери, но еще и навязчивыми, неотступными мыслями о другой женщине. Более неподходящего времени для романа на стороне трудно себе представить, и Алексей из последних сил удерживался в рамках приличий. Но Ирина прочно поселилась в его снах и мыслях. Заслонила собой все остальное. Он бредил ею, постоянно опасаясь, что жена заметит его лихорадочно-возбужденное состояние. Впрочем, опасения были напрасны, Маруся не видела рядом никого и ничего.

Алексей не знал, влюбленность это или просто физическое влечение. Сил анализировать свои чувства и желания не оставалось, все уходили на подавление этих чувств и желаний. Но получалось все хуже. Его неодолимо влекло к Ирине, и если поначалу он худо-бедно маскировал свои визиты необходимостью, то вскоре оставил эти жалкие попытки. Они с Ириной часами говорили обо всем на свете, не делая попыток к физическому сближению, однако прекрасно понимая, что день за днем приводит Алексея в здание поселковой администрации. Его разрывало от переизбытка чувств и ощущений, а выхода из ситуации не было. Радость и упоение, которые переполняли Алексея, были круто замешаны на крови Алисы и слезах Маруси.

Гаже всего было то, что Алексей сам воспринимал эту ситуацию как неправильную. Он был твердо уверен, что нравственным мерилом в жизни является только одно: внутреннее приятие либо неприятие ситуации. Если ты сам, по своему убеждению, разрешаешь себе тот или иной поступок, если лично ты не видишь ничего предосудительного в своем поведении, то будешь продолжать так поступать. Роль общественного мнения сильно преувеличена. Толки, пересуды, мнения, осуждение окружающих неважны и второстепенны. Люди сколько угодно могут твердить: нельзя так унижаться! Или: нельзя столько пить! Но пока человек сам не видит в происходящем ничего страшного, он будет продолжать жить по заведенному сценарию.

Маруся не знала про Ирину. Никто не осуждал Алексея и ничего ему не запрещал. Но сам-то он знал, что поступает вразрез со своими принципами. Да бог с ними, с принципами! Ему не нравилось то, что творилось в его душе. Весь этот глупый щенячий восторг при виде хозяйки, непривычная крепкая зависимость от другого человека. Его тянуло к Ирине помимо воли. Но тянуло с такой мощью, что он не мог сопротивляться. Изо всех сил балансируя на грани, не сдаваясь на милость победителя, Алексей воображал себя хозяином ситуации. И, конечно, отдавал себе отчет, что это самообман.

Очередное утро началось для него с ощущения холода. Алексей открыл глаза и увидел, что окно спальни широко открыто и с улицы тянет сыростью: всю ночь лил дождь. Он повернул голову и увидел, что Маруси рядом нет. Из кухни доносился звон посуды, стук ножа по разделочной доске, шум льющейся воды: жена уже встала и занимается завтраком. Он мог бы обойтись без творожников, булочек и омлетов, но понимал, что для Маруси эти ритуальные действа – якорь, который позволяет ей удерживаться на плаву. Зачем она все-таки распахнула окно? Алексей решил не спрашивать. Встал с кровати, закрыл створки и натянул брюки с футболкой.

Телефонный звонок раздался, когда он выходил из ванны. Ирина. Еще не взглянув на экран, он уже точно знал, что это она. Научился отличать ее звонки от всех прочих. Ему казалось, они звучат мягче, призывнее и вместе с тем настойчивее. Это и вправду оказалась Ирина.

– Привет, – инстинктивно понижая голос и воровато глянув на дверь спальни, произнес он. И тут же разозлился на себя: что он, школьник, который боится строгой матери? Ничего плохого не делает. Ну, позвонила ему глава администрации, что с того?! Оправдываться ни перед кем не требовалось, но Алексей все равно оправдывался. И ненавидел за это себя, ненавидел свою слабость, глупую тягостную ситуацию и больше всего ненавидел ни в чем не повинную, ничего не подозревающую Маруську.

– Доброе утро, – пропела Ирина, – не разбудила?

– Нет, – коротко рубанул он, не отвечая на приветствие. И в ту же секунду испугался, что Ирина (хозяйка) рассердится, обидится. Повесит трубку. Прекратит разговор.

Но ничего этого она, конечно, не сделала. Не обращая внимания на его резкость, Ирина невозмутимо продолжила:

– Я ненадолго. Звоню напомнить: сегодня Осенний бал. На этот раз мы собираемся в кафе «Суперпицца». Начало в семь вечера.

– Сегодня что, уже тридцать первое? – растерялся Алексей.

– Уже, представь себе.

– Но мы не можем, – пробормотал он. Совершенно очевидно, что Маруся никуда не пойдет. С момента гибели Алисы и сорока дней не минуло.

– Очень даже можешь, – твердо произнесла она, легко отмахнувшись от этого «мы».

– Маруся… – начал было возражать Алексей.

– Марусе и в самом деле лучше отдохнуть дома, – перебила Ирина, – а вот ты должен пойти. Развеяться немного. Тебе это пойдет на пользу. А вреда никому не принесет.

Алексей молчал.

– К тому же она вряд ли заметит, что тебя нет.

Он вздохнул.

– Это ненадолго, ты сможешь уйти, как только захочешь! Но игнорировать наши традиции неправильно: вам здесь жить. И потом, все откликнулись в тяжелый для вас момент, помогли кто чем мог, разве нет? Неужели хорошо будет наплевать на приглашение? – она говорила тихо и мягко, голос звучал успокаивающе, но все равно чувствовалось, что отступать Ирина не намерена.

И Алексей быстро сдался. С радостной готовностью принял ее аргументы. Наверное, ему слишком сильно хотелось пойти, чтобы он продолжал отнекиваться и сопротивляться. Требовалось отвлечься, вырваться из похоронной мрачной тишины этого унылого безмолвного дома. Он не мог больше натыкаться на потерянный, пустой Марусин взгляд. Ему невыносимо было видеть худое бескровное лицо, на котором застыло отсутствующее плаксивое выражение. Алексей устал от пригибающего к земле чувства вины, горестных мыслей, бесконечных сожалений, самоедства и изматывающей борьбы с самим собой.

Он вышел в гостиную, автоматически поздоровался, сел за стол. Маруся прошептала ответное приветствие, привычным движением наполнила чашку мужа горячим ароматным напитком, плеснула туда сливок, придвинула блюда и тарелки с едой. Тихо примостилась напротив, обхватив тонкими пальцами чашку. Ее кофе давно остыл, и пить его она не собиралась. Оба привычно погрузились каждый в свою тишину. Неожиданно для себя Алексей вдруг проговорил:

– Зачем ты открыла окно? Достаточно было и форточки. Сейчас ведь уже не лето. Холодно.

Маруся некоторое время смотрела на него тупым недвижным взглядом, словно не понимала смысла сказанного. Потом разомкнула губы, с заметным усилием ответила:

– Я не открывала. Думала, это ты. Проснулась, а оно нараспашку. И не стала закрывать. – Маруся вздохнула и повторила: – Думала, это ты.

– Ладно, забудь, – Алексею уже не хотелось продолжать этот псевдоразговор. Не беседа, а какое-то бессмысленное подобие. Ни смысла, ни интереса, ни необходимости. Не общение, а птичий клекот. Или лягушачье кваканье: так же пусто, не важно, не нужно. Он точно знал, что не открывал окна, а Маруся, видимо, просто забыла. Она сейчас многое забывала, путала, не замечала. К чему об этом говорить?

Глава 9

Маруся раскрыла глаза в густой темноте и сразу поняла, что Алексея рядом нет. Она одна в их огромной кровати. Повела глазами влево: на электронном циферблате зеленым огнем горели цифры, показывая половину второго ночи. В комнате снова было холодно: наверное, окно опять открыто. Леша ушел – но куда? Почему без нее? Она привыкла, что в последнее время днем муж всегда старался уйти из дома: шел на задний двор, занимался строительством, уезжал по делам. Маруся понимала его желание отвлечься, смутно сознавала, что он бежит от нее, от того, какой она стала, но не обижалась. И не могла сделать над собой усилие, чтобы попытаться вернуть их близость.

Однако ночами Алексей неизменно был здесь, в этой комнате. Она чувствовала его прикосновения, слышала сонное дыхание. Но сейчас его нет. Маруся резко села в кровати, отбросила в сторону согретое теплом ее тела одеяло и спустила ноги на пол. Протянула руку, нашарила на стене клавишу выключателя и зажгла свет. Легкая тюлевая занавеска пузырилась и вздувалась: так и есть, окно распахнуто. Маруся подошла, захлопнула створки, задернула плотные темные шторы и растерянно огляделась, словно видела эту комнату впервые.

Из головы не шел неприятный сон, который она только что видела. Ей снилось, что у нее во рту крошатся зубы. Она вытаскивала их один за другим, по кусочкам. Выламывала из сведенных судорогой челюстей. Все руки были в крови, соленая жидкость наполняла рот, стекала по пальцам, ручьем сочилась по подбородку. Потом картинка внезапно изменилась. Рядом с Марусей оказалась мама. Но их словно разделяло толстое глухое стекло. Мать что-то говорила, даже кричала, нервно размахивала руками, тыкала куда-то пальцем. Маруся силилась расслышать мамины слова, но никак не могла понять, чего от нее хотят. Мама раздражалась, сердилась, хмурилась, она была расстроена тем, что до Маруси не доходит смысл ее слов и жестов. Неожиданно за маминой спиной возникла Алиска. Дочь, наоборот, ничего не говорила Марусе. Молчала и смотрела. Укоризненно, грустно и почему-то с жалостью.

Обычно сны стирались из Марусиной памяти сразу же, стоило ей открыть глаза. Однако недавние видения, четкие и ярко прорисованные, и не думали таять и пропадать. Они были настолько реальны, что Маруся машинально пощупала языком зубы: проверила, все ли на месте. На самом деле она никогда не придавала сновидениям большого значения. Не пыталась толковать их в духе Фрейда, не прогнозировала по ним будущего, не читала сонников. Был, правда, в ее жизни один случай, который можно считать исключением из этого правила.

Марусина бабушка, мамина мама, увидела во сне, что ей предстоит умереть. Евдокии Васильевне к тому моменту исполнилось восемьдесят девять, но она была на удивление крепкой и бодрой. Без устали возилась по хозяйству, окучивала картошку в огороде, ухаживала за своими любимыми пионами и флоксами.

Уникальная, кстати, была женщина. Неординарная. Решительная, хлесткая, справедливая. Дочь, Ольга Петровна, сама нравная и с характером, но, по ее собственным словам, против матери не тянула. Евдокия Васильевна говорила тихо, но так, что все ее слышали и слушали. Одним-единственным словом могла припечатать – самые голосистые умолкали. Никогда в жизни ничем не болела, кроме тифа – после революции. Не выпила ни одной таблетки, ни разу не была в поликлинике.

Мужчины по ней в молодости с ума сходили: она и в восемьдесят с лишним оставалась красавицей. Но как овдовела в тридцать лет, так больше замуж и не выходила, потому что «муж у честной женщины может быть только один», и точка. Королевская осанка, отличная память, светлый ум, великолепное для почтенных лет зрение: очки надевала, только чтобы почитать. Читала, кстати, весьма избирательно: Библию, Евангелие, Жития святых и Есенина. Больше из «мирских» не признавала никого. А Есенина считала «ясным», божьим человеком и повесила его портрет возле кровати.

За три дня до смерти бабушка вышла к завтраку позже обычного. Она всегда вставала самая первая, в пять утра, но в тот раз восьмилетняя Маруся уже сидела за столом и завтракала перед школой. Рядом сидели Маша, Миша и Мотя, мама жарила что-то на большой чугунной сковородке. Маруся не помнила подробностей, в память запало лишь то, как бабушка появилась в дверях и буднично произнесла: «Оля, сегодня надо будет смертное мое из шкафа достать. Посмотреть, все ли на месте, чтоб попусту не суетиться. Уйду я к пятнице-то». Мама как стояла, так и рухнула на стул возле плиты, и лицо у нее стало белое, как мука для пасхальных пирогов.

Позже бабушка рассказала, что видела сон. Будто бы за ней пришла ее собственная мать, закутала в шаль, как маленькую, взяла за руку и повела за собой. Сказала, что теперь они вместе станут жить в другом доме. Там ее и Коля давно ждет, муж. Как Евдокия Васильевна предсказала, так и вышло: умерла она тихо, легко, и в пятницу ее тело лежало в гробу в большой комнате. А сама она, наверное, уже была в новом доме, радовалась встрече с мамой, Николаем и всеми, кто ушел прежде…

Так что просто отмахнуться от сегодняшнего сна все-таки не получалось, тем более что он гвоздем засел в сознании. Мама что-то хотела сказать ей. Предупредить о чем-то. Куда она все время указывала? Может, пыталась показать, куда подевался Леша?

Маруся помнила, что после ужина убрала со стола, вымыла посуду и пошла сюда, в спальню, прилегла на кровать. Хотела просто подремать полчасика, даже брюки с футболкой не сняла. Так и забралась под одеяло, не раздеваясь. Да, видно, заснула. Получается, мужа нет дома уже несколько часов. Маруся похолодела: страх, что с ним тоже может что-то случиться, на мгновение парализовал ее.

Ее любовь к Алексею с первого дня была настолько всеобъемлющей, так прочно вошла в плоть и кровь, что остаться без него будет равносильно тому, что перестать дышать. Маруся всегда знала: если Леша умрет или оставит ее, ей этого не вынести. Гибель единственной дочери подкосила Марусю. Смерть мужа стала бы концом всего. Сразу промелькнула мысль: если с ним что-то случится, она не станет жить. Есть много способов прекратить ненужное существование. Маруся просто воспользуется одним из них. И от этого стало чуть легче.

Она перевела дыхание и вышла из комнаты. Надо обойти дом: возможно, Леша просто заснул в гостиной, перед телевизором. Маруся поочередно заглянула во все комнаты, однако мужа нигде не было. Включила уличное освещение, вышла во двор, подошла к воротам и увидела, что машины тоже нет. Значит, все-таки куда-то уехал. Эта мысль привела Марусю в чувство. Она внезапно поняла, что хотела сказать ей мать: вернуть Алису никому не под силу, но если она будет продолжать вести себя по-прежнему, замкнувшись, погрузившись в свои переживания, то потеряет еще и Лешу.

Маруся хотела пойти в дом, найти телефон и позвонить мужу. Но вместо этого почему-то направилась в гостевую часть здания. Она заходила туда примерно раз в неделю: проветрить комнаты, проверить, все ли в порядке, полить цветы. Маруся не помнила, когда была там в последний раз: она многое в эти дни делала на автомате. Уже поворачивая ручку двери, подумала, что здесь должно быть заперто, придется сходить за ключом. Но неожиданно дверь распахнулась от легкого прикосновения. «Неужели в прошлый раз я забыла запереть дом?» – подумала Маруся и шагнула за порог.

В большом холле было почти светло: помещение заливал желтый свет фонарей, проникающий сквозь огромные панорамные окна. Мебель, фонтан, телевизор, картины, зеркала, напольные вазы – все это казалось уснувшим, замершим. Напоминало интерьеры в сказочном замке Спящей красавицы.

– Леша! – позвала Маруся, отлично сознавая, что мужа здесь нет и быть не может. Голос ее прозвучал жалко и тоненько, провалился в пустоту. И, разумеется, никто ей не ответил. В этом крыле здания никого не могло быть, но Маруся зачем-то двинулась вперед, повинуясь неясному чувству, что должна это сделать. Она словно знала, что найдет здесь нечто важное. Ей не нужно было идти в номера для постояльцев. Ничто не ждало ее и в рабочих помещениях. Оно требовало ее внимания именно здесь, в пустынном вестибюле.

Маруся шла осторожно и медленно, ни на чем не задерживая взгляда. Что-то властно звало ее, и она неуклонно двигалась вперед, пока не оказалась перед огромным, в полный рост, зеркалом в глубине холла. В этом помещении было четыре зеркала, три из них – не очень большие, овальной формы, забранные в одинаковые рамы современного дизайна. И одно особенное.

Зеркало, перед которым стояла сейчас Маруся, было спрятано в неглубокую нишу и разительно отличалось от всех прочих и размерами, и массивной деревянной рамой. Освещенное призрачным уличным светом, оно казалось светящимся изнутри, хотя это, конечно, было лишь иллюзией. Маруся осторожно коснулась рукой рамы. Дерево было теплым. Вырезанные на нем неведомые узоры казались глубокими ранами на гладком теле. Оторвав взгляд от рамы, Маруся принялась изучать свое отражение. Темная безликая фигура в зеркале казалась странно чужой и потому пугающей.

Повинуясь какому-то неведомому чувству, Маруся наклонилась к зеркалу, коснулась его лбом. Внезапно прохладная поверхность утратила твердость, легко прогнулась внутрь. Маруся вскрикнула от неожиданности, отпрянула, попятилась. С зеркалом творилось что-то непонятное. Оно двигалось, изгибалось и переливалось внутри рамы, словно хотело выплеснуться наружу, как темная глянцевая жидкость. Марусино отражение исчезло, растворилось в маслянистой жиже, как в кислоте. Сама она стояла, прижимая стиснутые в кулаки руки к груди, и смотрела: зрелище пугало, не укладывалось в голове, но в то же время чаровало, завораживало.

В самом центре колеблющейся поверхности появилось нечто наподобие трещины. Края ее дрожали и вибрировали, расходились в стороны жирными, мясистыми складками. В самой глубине ромбообразного кратера что-то пульсировало, и колебания заставляли края трепетать. Маруся внезапно осознала, что именно она видит перед собой, и содрогнулась от отвращения и ужаса. То, что появилось в зеркале, было огромным, грубым, гротескным, но абсолютно точным изображением наружных женских половых органов.

Маруся, как ни старалась, не могла отвести взгляда от зеркала. Между тем пульсация усилилась, толчки откуда-то из глубины зеркала стали более мощными. И Маруся, мелко дрожа от страха и омерзения, поняла, что происходит. Это было невообразимо и совершенно невероятно, но, судя по всему, она наблюдала процесс рождения. Безмолвный, беззвучный и оттого еще более пугающий. Нечто изо всех сил старалось прорваться сюда, к ней. Дотянуться до Маруси из запредельного мира.

– Нет, нет, – бессвязно забормотала она, мотая головой, – нет, не надо…

Фонари во дворе неожиданно полыхнули ярче обычного и погасли. Маруся осталась в полной темноте и тишине. Она вдруг абсолютно отчетливо представила себе, как что-то гадкое, скользкое, корчась, высовывается из зеркальных глубин и касается ее лица в кромешной тьме. Ей даже показалось, что она ощутила на щеке горячее смрадное дыхание новорожденного монстра, и завопила так, как не кричала никогда в жизни. Маруся не помнила, как выбежала из холла, оскальзываясь на гладком полу, как распахнула дверь и оказалась снаружи. Не слышала своих шагов, не понимала, что отчаянно зовет на помощь попеременно то маму, то Алексея. Не знала, как оказалась на улице, окунувшись в благодатную прохладную свежесть ночи.

Дико оглядевшись по сторонам, она увидела, что фонари по-прежнему заливают двор ровным желтым светом. Все тихо и спокойно, никто ее не преследует, угрожая отнять жизнь или рассудок. Мир вокруг опасно накренился, Маруся ощутила легкую дурноту, покачнулась и потеряла сознание.

Неизвестно, сколько она пролежала на каменных плитках, возможно, пару минут, а может, несколько часов. Первым ощущением был холод. Потом пришло понимание, что ей жестко и неудобно лежать. Ныла поясница, болела левая рука, ушибленная при падении. Что с ней случилось? Почему она лежит ночью посреди двора, вместо того чтобы мирно спать рядом с Лешей? Блаженное неведение было недолгим: Маруся быстро все вспомнила. Вместе с воспоминаниями вернулся страх.

Она торопливо поднялась с земли, стараясь не обращать внимания на боль в руке и спине. Оглянулась: машины нет. Леша так и не вернулся. Дверь в гостевой дом плотно закрыта. Все вокруг – здание, деревья, кусты, клумбы, фонари, скамейки, беседка, – выглядело мирным и безобидным. Может быть, ей просто все почудилось? Возможно, она вообще не заходила внутрь, а сразу упала в обморок, дойдя до калитки?

Маруся уже ни в чем не была уверена. Нетвердой пьяной походкой она двинулась к входу в гостевой дом. Стараясь ни о чем не думать, протянула руку и решительно взялась за дверную ручку. Повернула и осторожно потянула ее на себя. Дверь не поддалась. Осмелев, Маруся принялась изо всех сил дергать дверь, пока не уверилась, что та заперта на ключ.

Маруся перевела дыхание и расслабилась.

– Просто привиделось, – вслух произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал уверенно и спокойно. – Конечно, дверь закрыта.

Получается, она не входила внутрь. Не бродила тенью по холлу, не видела зеркала. Ей просто стало дурно во дворе. Учитывая ее состояние в последнее время, это неудивительно. Почти убедив себя, что ничего страшного не случилось, Маруся побрела домой. Зашла внутрь, включила свет. Выпила успокоительное, поставила на плиту чайник. Достала чашку с блюдцем, мед, молоко, заварку, вазочку с домашним печеньем.

Она твердо решила выкинуть из головы все эти фантастические мерзости, дождаться мужа и спросить, где его носило. Звонить на сотовый не хотелось, это было бы слишком унизительно. Что-то подсказывало Марусе: с Алексеем все в порядке. Не случилось никакой беды. Банальный пошлый загул. А значит, решено – никаких звонков. Пусть придет и увидит, что она не спит. И объяснит, почему является домой в такое время. Кстати, который час? Маруся бросила быстрый взгляд на микроволновку. Маленькие оранжевые циферки показывали половину второго ночи.

– Не может быть, – растерянно хмыкнула Маруся.

Скорее всего, был какой-то сбой электроэнергии, и часы идут неправильно. Ведь в полвторого она только встала с кровати! Маруся метнулась в спальню, нашарила на тумбочке мобильник…

– Не может быть, – снова прошептала она, – что происходит?

Творилось что-то невероятное, немыслимое. Отбросив гордость, перепуганная Маруся принялась звонить мужу. Но его сотовый был отключен. И в этот момент она услышала, что к дому подъехала машина. Никогда раньше ей так сильно не хотелось увидеть Лешу. От облегчения и радости, смешанных с гневом и обидой (как он мог оставить ее здесь одну?), у Маруси закружилась голова. Она рухнула на стул, закрыла лицо руками и расплакалась.

Глава 10

Тридцать первого октября Алексей весь день думал, как он объявит Марусе, что собирается пойти на Осенний бал. Так и эдак обкатывал, пробовал на вкус гладкие закругленные фразы, мысленно прокручивал объяснения (оправдания), подбирал достойные аргументы. Мешали стыд и гаденькое чувство, что он подыскивает возможность обмануть единственного человека на свете, который его любит. И которого, надо признать, все еще любит он сам. Неприятно было сознавать себя подлецом. Неприятно и непривычно. Алексей прекрасно понимал, чем закончится его сегодняшняя поездка. И, понимая, стремился туда всеми силами, не мог отказаться.

Слава богу (или кому там еще?), ему не пришлось ничего говорить жене. После ужина она отправилась в спальню, прилегла на кровать и заснула. Маруся принимала сильные успокоительные препараты, потому что без них не могла заснуть. Под действием лекарств обычно спала долго и крепко, и Алексей надеялся, что она проспит до утра, не заметив его отсутствия. Думать о том, что будет дальше, не хотелось. Ненавидя себя, он принял душ, надел джинсы песочного цвета, рубашку и светлый джемпер. Стараясь не шуметь, прокрался к выходу, тихо прикрыл за собой дверь и вышел на улицу.

Ему вдруг пришло в голову: а что сказал бы сейчас отец? Человек в высшей степени порядочный, беспорочный, принципиальный, честный вопреки личному удобству и выгоде, обладающий обостренным чувством справедливости. Как бы он отнесся к тому, что его сын воровато крадется по комнатам, сбегая от жены к будущей любовнице? Какими глазами посмотрел бы? Алексей вспомнил, как однажды они с отцом сидели перед телевизором и какой-то пожилой киноактер, умильно закатывая глаза, рассуждал о своей внезапно вспыхнувшей небесной любви к партнерше по фильму, о своем новом браке. За плечами у изрядно потасканной «звезды» было несколько разводов, имелись брошенные и забытые во имя очередного великого чувства дети. Отец тогда брезгливо скривил губы и обронил:

– И как не стыдно святое понятие «любовь» марать об обычную похоть! Браком обычную случку называть? – Произнесенное грубое слово свидетельствовало о крайней степени неприязни. Бранился отец редко.

Алексей постарался выкинуть из головы мысли об отце и забрался в салон «Опеля». Он мог бы запросто добраться до пиццерии пешком, но, как и многие автомобилисты, недолюбливал пешие прогулки. Кроме того, в машине он чувствовал себя защищенным. Отъезжая от дома, Алексей вдруг подумал, что отчаянно хочет, чтобы Маруся появилась на крыльце и позвала его обратно. Его мучило непривычное ощущение собственной беспомощности. Но жена, конечно, безмятежно спала. И остановить Алексея было некому.

«Опель» медленно ехал по дремлющим пустынным улицам. Алексею почему-то казалось, что из-за заборов и оград за ним пристально наблюдают сотни хитрых внимательных глаз. От этого чувства по спине бежали мурашки, пересыхало во рту. Хотя, конечно, следить за его передвижениями было некому: кое-кто из жителей занимался привычными домашними делами, укладывали детей спать, однако большинство взрослого населения уже веселилось на балу. Часы на приборной панели показывали двадцать минут восьмого. Алексей слегка опаздывал.

Пиццерия была ярко освещена, изнутри доносилась громкая танцевальная музыка. Вокруг припаркованы автомобили, на крыльце оживленно беседуют несколько человек. Напряжение неожиданно отпустило Алексея. В самом деле, к чему эти нервы? Он всего лишь посетит обязательное мероприятие! И сможет покинуть его в любой момент. Неужели Алисе было бы легче, сиди он сейчас дома перед телевизором? Это чем-то помогло бы ее несчастной душе? Или сделало бы самого Алексея порядочней и чище? Маруся так и вовсе спит – разве ей помешает, если он немного отвлечется?

Открывая двери «Суперпиццы», Алексей почти позабыл о недавних сомнениях и колебаниях. В кафе было шумно, жарко, многолюдно. Игриво подмигивала светомузыка. Пахло выпечкой, фруктами, пряной смесью женских духов. Всюду стояли вазы с яркими цветами, на стенах громоздились гирлянды разноцветных шаров. Столы плотно заставлены тарелками и блюдами с едой, бутылками, кувшинами с соком и морсом. Почти все женщины нарядились в некое подобие карнавальных костюмов. Головы украшены венками из цветов, осенних листьев и трав. Поверх платьев – широкие, легкие накидки-разлетайки всех цветов и фасонов.

Алексей замер на пороге, оглушенный и слегка растерянный пестротой и многоголосьем. Откуда-то сбоку вынырнула Варвара, радостно защебетала, потянула к толпе гостей, повела к столам. Вечер покатился дальше – обычная вечеринка, веселая, слегка бестолковая, с розыгрышами и понятными завсегдатаям шутками. Алексей поискал глазами Ирину и нигде ее не увидел. Варвара, словно угадав его интерес, пояснила, что Ирина обычно появляется позже, ближе к полуночи.

Алексей чувствовал себя на балу удивительно свободно и раскрепощенно, хотя в принципе не слишком любил всевозможные гульбища. Он вместе со всеми поднимал бокалы с душистым южным вином, произносил остроумные тосты, охотно знакомился с новыми людьми и приветствовал тех, кого уже успел узнать, шутил сам и хохотал над чужими шутками, соглашался поучаствовать в конкурсах, которые выдумывала все та же неугомонная Варя. Он много ел и пил, ему было хорошо, и люди вокруг казались необыкновенными, добрыми, милыми, искренне к нему расположенными.

Отправляясь на крыльцо покурить, Алексей мельком глянул на часы, которые висели в вестибюле. Глянул и поразился: оказывается, он здесь уже больше трех часов! Время летело легко и незаметно, он совершенно не устал от людей и кутерьмы бала. Домой не хотелось, и угрызений совести от того, что он здесь веселится, а Маруся дома, одна, не возникало. Выкурив сигарету в компании Валика и еще одного мужчины, Станислава, он вернулся в зал.

Обстановка там изменилась. Музыка зазвучала тише и была медленной, томной. Свет стал приглушенным. Разговоры и взрывы громкого хохота утихли, начались танцы. Танцующие пары двигались плавно, неспешно, тесно прильнув друг к другу. Алексей, который не собирался никого приглашать, счел за благо отойти в угол и присесть на маленький диванчик, наблюдая за остальными. Спустя некоторое время он с изумлением заметил, что движения у людей несколько странные. Можно сказать, не вполне приличные.

Он удивленно сморгнул, но снова, помимо воли, принялся смотреть на танцующих. Приходилось признать, что столь откровенного зрелища ему не приходилось видеть в самых отвязных ночных клубах. Мужчины и женщины крепко вжимались в тела друг друга. Мужские руки беззастенчиво гладили и сжимали бедра и ягодицы партнерш, а женщины извивались, таяли, скользили в мужских объятиях. Вытаращив глаза, Алексей смотрел, как примерная дама, сорокалетняя Светлана Сысоева, мать Алискиной приятельницы Нади, терлась о своего мужа роскошной грудью, запрокинув голову и слегка приоткрыв ярко накрашенные губы.

Женщины сбросили свои пестрые карнавальные накидки, которые, как выяснилось, скрывали бесстыдно-открытые наряды. Алексея поразило обилие оголенной плоти: руки, ноги, шеи, спины, плечи, груди были выставлены на всеобщее обозрение, едва прикрытые тканью. Но откровенные вырезы, разрезы, мини-юбки на женщинах всех возрастов и комплекций отнюдь не казались смешными, в них была скорее пугающая, яростная, животная сексуальность. И тот факт, что рядом, бок о бок, плавятся от желания другие люди, похоже, только разжигал похоть.

В большом зале стало душно, жарко, в воздухе повисло явственное напряжение. Время от времени раздавались приглушенные страстные стоны. Алексей ощутил почти неуловимый, резкий, какой-то звериный запах. Это и неудивительно: сразу десятки желез источали запах желания, возбуждения, пота. Происходящее казалось наваждением. Никому не было дела до Алексея. Он же мучительно стыдился смотреть на танцующих и в то же время против воли ощущал приятную истому и напряжение внизу живота, словно смотрел эротический (порнографический) фильм.

Внезапно его затошнило, и он встал, чтобы немедленно уйти отсюда. И в этот миг музыка замолчала, люди поспешно расступились, и в центре зала, словно бы ниоткуда возникла Ирина. Алексея в который раз потрясла ее красота. На Ирине было длинное, узкое золотистое платье, мягко обнимающее стройное совершенное тело. Гораздо более закрытое и скромное платье, чем наряды остальных присутствующих в зале дам, но при этом Ирина вызывала куда большее вожделение. Длинные светлые волосы струились по плечам, широко раскрытые глаза сияли, чуть припухшие губы улыбались.

– Приветствую вас, мои дорогие друзья! – произнесла она звучным, низким грудным голосом.

Зал отозвался глухим почтительным ропотом, многие склонили головы. Алексею пришло в голову, что это верноподданные приветствуют свою королеву, но уж никак не сельчане – главу администрации. Во всем происходящем было что-то мистическое. «Может, я сплю?» – глупо подумал Алексей и украдкой ущипнул себя за руку. Ирина между тем продолжала свою речь. Она говорила вроде бы обычные вещи о том, что еще один сезон остался позади, подводила какие-то итоги, упоминала о перспективах. Но каждое слово в ее устах звучало по-особенному, наполнялось иным, глубинным, совсем не понятным Алексею смыслом.

Потом Ирина внезапно указала на него и проговорила:

– Я счастлива видеть сегодня среди нас нового жителя Каменного Клыка, Алексея Васильева. С радостью приветствую этого замечательного человека и говорю ему – добро пожаловать! – Переждав взрыв аплодисментов, она продолжила: – Алексей достойно перенес утрату приемной дочери, и я верю, что в дальнейшем его ждет здесь только лучшее!

Небрежное, холодное упоминание страшной гибели Алисы покоробило Алексея. А последние слова женщины прозвучали двусмысленно, тем более что на этом Ирина закончила свою речь и двинулась к нему через весь зал, улыбаясь и приглашающе раскинув тонкие руки. Снова зазвучала музыка, пары снова, после короткой передышки, слились в ненасытных объятиях. Алексей застыл, не в силах двинуться с места, и без слов смотрел на подошедшую Ирину. Повеяло знакомым ароматом: ее всегда сопровождал запах духов. На вкус Алексея, она душилась чуть обильнее, чем следовало.

– Я тебя напугала? – тихо спросила Ира.

Он покачал головой. В голове слегка шумело. Растерянность и смущение боролись в нем с восторгом и нетерпением. Больше всего на свете ему хотелось, чтобы она придвинулась еще ближе, сейчас же обняла его, прижалась своим гибким прекрасным телом. И пусть все происходящее выглядит как нереальная, бесстыдная, нездоровая фантазия озабоченного подростка, но Ирина была рядом, и она была желанна до боли.

– Ты не хочешь потанцевать со мной? – проговорила она, заглядывая в глаза.

– Хочу, – севшим голосом отозвался Алексей. Он больше не помнил о Марусе, Алисе, семье, обязательствах, верности. Все отступило на задний план.

Ирина легко скользнула к нему, и это прикосновение вызвало новый приступ головокружения. Алексей с силой прижал ее к себе, задохнувшись от страсти. Какое-то время они продолжали двигаться в унисон, а потом она прошептала ему на ухо:

– Может быть, уйдем отсюда?

– Куда?

Ирина улыбнулась и ничего не ответила, только потянула его за собой, увлекая куда-то в глубину помещения. Алексею было безразлично, что это произошло на виду у всех, тем более что краем сознания он понимал: остальным абсолютно не до них.

Алексей и Ирина оказались в тесной полутемной комнатке. Все звуки стихли, откуда-то сбоку лился слабый красноватый свет. Оставшись наконец-то с ней наедине, Алексей принялся, отбросив всякое смущение, целовать Ирине шею и грудь, жадно изучая каждый изгиб ее тела. Она с готовностью приникла к нему, отвечая на его ласки, стараясь освободиться от одежды. Ирина закрыла глаза, задышала прерывисто и глубоко, он впился в ее губы и… все закончилось.

Потрясенный, испуганный, Алексей быстро отодвинулся от нее. Такое с ним случилось впервые. Секунду назад он хотел эту женщину, как, пожалуй, никого и никогда раньше, а теперь стоит и думает о том, как бы оказаться от нее подальше. Он и сам не понял, что произошло, что оттолкнуло его, но желание исчезло бесследно. Растаяло.

Что-то случилось – и Ирина вдруг перестала казаться манящей, восхитительной. Нет, она была по-прежнему хороша. Она продолжала смотреть на него затуманенным взором и тянуть к нему руки, но Алексей уже ничего не мог с собой поделать.

– Извини, – мучительно выговорил он, остро чувствуя стыд, растерянность, собственную несостоятельность. «А если это импотенция?!» – поднял голову извечный мужской страх.

– Извини, – повторил он, – но я… не могу. Я… пойду, наверное.

Она уставилась на него, и ему почудилось, что горящий взгляд проникает глубоко в его сознание. Ковыряется там. Ищет ответ. Через некоторое время Ирина отвернулась и как ни в чем не бывало спокойно проговорила:

– Что ж, нет так нет. Это от нас никуда не уйдет. Ты немного устал, тебе нужно отдохнуть, – голос ее журчал, обволакивал, успокаивал.

– Ты… не обиделась? – дрогнувшим голосом спросил он.

– Обиделась? На что? – ее удивление казалось искренним. – Ничего страшного не случилось. Мы просто поторопились, верно?

– Верно, – с готовностью согласился он, – понимаешь, моя жена…

Алексей не знал, что еще сказать, и замялся, при этом ясно сознавая, что угрызения совести тут совершенно ни при чем. К стыду своему, минуту назад он и не помнил о существовании Маруси. Но нужно же было как-то оправдаться! Однако Ирине не требовались его оправдания. Она спокойно улыбнулась, как будто понимала его лучше, чем он сам.

– Думаю, тебе лучше пойти домой.

– Да. Конечно. Это был прекрасный вечер, – отрывисто пробормотал он и поспешно вышел из комнаты. Ирина шла следом. Они снова оказались в большом зале.

Алексей ошарашенно оглянулся по сторонам и беспомощно замер, не в состоянии двинуться с места. Музыка продолжала играть, но никто уже не танцевал. Благообразные, чинные, вполне обычные жители Каменного Клыка, сбросив с себя одежду, совокуплялись друг с другом – стоя, сидя на диванах и стульях, лежа на голом полу. Прямо перед Алексеем в кресле сидел Валик. Лицо его, влажное от пота, было искажено гримасой удовольствия, он прикусил губу и издавал утробные низкие звуки. Между его бедер ритмично двигалась голова Варвары.

Это зрелище было последним, что увидел Алексей. В следующее мгновение он потерял сознание, даже не догадываясь, что в эту самую минуту его жена Маруся тоже упала в обморок во дворе их нового дома.

Глава 11

В последующие дни Алексей почти не вылезал со своей стройки на заднем дворе. Копошился там, механически, бессмысленно продолжал копать котлован, не отдавая отчета, что делает и зачем. В администрацию он больше не ездил. Да и вообще за пределы дома старался не выбираться. В голове была дикая каша, и разобраться в происходящем никак не получалось. Впервые в жизни он не понимал, что с ним происходит. Возможно, он болен? Спросить было не у кого, посоветоваться не с кем.

С Марусей они практически не общались. Она занималась какими-то делами по дому. Смотрела, как ему казалось, выжидательно и тревожно. Да и как можно поговорить с ней? Начни он разговор, и неизбежно возникнут вопросы. Придется признаться, что он отправился на Осенний бал. Преспокойно ушел веселиться в крайне тяжелое для их семьи время. К тому же один, без жены. Оставив ее одну в доме. Даже не предупредив, что уходит. Сейчас ему самому такой поступок казался неприемлемым, что уж говорить о Марусе…

Когда Алексей, растерянный и жалкий, вернулся домой, Маруся встретила его истерикой. Жена не спала, как он надеялся, а почему-то сидела в кухне. Во дворе и их пристройке горел свет, на плите заливался бешеным свистом чайник, но Маруся словно ничего не видела и не понимала. Увидев Алексея, вскочила, бросилась к нему, заплакала, стала бессвязно кричать что-то, срываясь на визг. Он не разобрал, о чем она говорила, вообще мало что понял из ее слов. Принялся успокаивать, оправдываться, убеждал, что просто ездил проветриться.

Никогда раньше она не устраивала ему скандалов, допросов, сцен ревности – такое поведение было настолько необычным для Маруси, что Алексей не знал, как себя вести. И не понимал, чем все это вызвано, ведь она ничего не могла узнать про него и Ирину. Возможно, что-то случилось с Марусей в его отсутствие, но она так толком и не объяснила что. Вообще не могла говорить, только смотрела глазами раненого зверька, рыдала, дрожала. Алексей усадил жену на стул, бестолково засуетился, попытался сунуть ей в рот какие-то лекарства, умыть, успокоить. Разбил чашку, пролил валерьянку. Маруся билась, не давала себя обнять, давилась слезами…

Лишь к утру все более или менее утряслось. Они пошли в спальню, уснули, не раздеваясь. Проснулись почти чужими людьми. С тех пор не разговаривали. С одной стороны, это и к лучшему. Алексею нужно было как-то разобраться в себе, в своих чувствах, в своей жизни, наконец. Все разом стало так запутанно и странно, что это полностью выбило его из колеи.

В ту злосчастную ночь он пришел в себя, обнаружив, что лежит на кушетке. Вокруг, тревожно перешептываясь, толпились участники Осеннего бала. Ирина бережно поддерживала его голову, Варвара пыталась разжать сомкнутые губы и влить в рот какое-то лекарство. Все полностью одеты, даже с венками на головах. Испуганные, изумленные, в глазах – участие и беспокойство. Такое не сыграешь.

– Алексей! Как ты нас напугал! – выдохнула Варя. – Давай-ка вот, выпей. Это сердечное.

– Что со мной? – пытаясь приподняться на локте, спросил он.

Ему охотно рассказали, что они вышли с Ириной на крыльцо после ее выступления, проветриться, и он неожиданно свалился в обморок.

– Это точно из-за вина! – категорично заявила соседка, Света Сысоева, мать Нади. – Мы сливово-персиковое вино с травами делаем, оно только так дурманит! Мы-то уж привычные, а вам в голову ударило, – пояснила она Алексею и добродушно засмеялась. Некоторые согласно закивали.

– Вино? – переспросил Алексей.

– Думаю, да! – ответила за всех Ирина. Он высвободился из ее рук и сел, оглядываясь по сторонам.

– Мне-то, дуре, предупредить тебя надо было, – сокрушенно качала головой Варя. – Пьется легко, хорошо, но по мозгам шарахает здорово!

Алексей никак не мог прийти в себя. Выпил стакан воды, послушно проглотил лекарства и, бормоча извинения за испорченный праздник, направился к своей машине. Вместе с ним пиццерию покидали многие – кто-то рассаживался по автомобилям, большинство пошли пешком. Глядя на то, как люди спокойно переговариваются, берут друг друга под руку, сердечно прощаются, прикладываясь к щечке, улыбаются, благодарят Варю, невозможно было поверить в то, что он видел. Откровенные танцы, обжимания, а уж тем более свальный грех… Могло ли такое быть?! Алексей уже не был в этом уверен. Вряд ли. Он и в самом деле немало выпил. А пьяный мозг способен выкидывать еще и не такие фортели.

Ирина… Они едва не стали близки, страстно целовались – видимо, это произошло там, на крыльце. Уж в чем он точно был уверен, так это в их поцелуях! А потом ему стало плохо. Должно быть, это объяснение тому, что у него ничего не получилось. Однако он не испытывал сейчас ни досады на себя, ни желания вернуть, повторить сладкие мгновения. Не искал встреч с этой женщиной. Совсем наоборот. Теперь он испытывал к Ирине не слишком понятные даже ему самому чувства. Он по-прежнему восхищался ее красотой, Шустовская казалась ему притягательной и прекрасной. Но почему-то сейчас все это размывалось ощущением немотивированного, неоправданного, неясного, смутного омерзения.

Мысль о прикосновении к Ирине вызывала дурноту. Сознание раздваивалось. Теоретически он все еще желал эту женщину, но практически ему хотелось бежать от нее куда подальше.

В детстве любимым блюдом Алексей были пельмени. Он мог есть их круглосуточно, питаться одними пельменями, поглощая в огромных количествах. Пока однажды мама по рассеянности не принялась нарезать мясо, позабыв помыть нож после того, как разделывала им рыбу. Алексей на дух не переносил запах сырой рыбы и, увидев мамин промах, стал кричать, чтобы она немедленно вымыла нож. Она переполошилась, сунула нож под струю воды, потом долго промывала мясо…

Но больше Алексей пельменей не ел никогда. Он отлично знал, что мясо никак не может пахнуть рыбой. И во все другие разы, принимаясь готовить, мама ни за что не допустила бы повторения той ситуации. Но поделать с собой ничего не мог. Подавить гадливость, побороть предубеждение не получалось. Он пробовал есть, чтобы не расстраивать маму. Подносил ложку ко рту – и в нос бил воображаемый, несуществующий, фантомный рыбный запах.

Теперь ситуация повторялась. Только в этот раз Алексей не мог понять природы своего отвращения. Но, собственно, это все к лучшему. Роман с Ириной был бы непростительной ошибкой. Наверное, и разбираться-то в своих воспоминаниях о том вечере не стоило. Нужно просто подавить их. Оставить как есть. И наладить отношения с Марусей. Он ведь все еще собирался сделать ей предложение под Новый год.

…Маруся жила в эти дни как в бреду. Она не плакала, не ревновала, не задумывалась, где был Леша той страшной ночью. Не до того было. Даже боль от потери Алисы немного отступила. Все померкло перед постоянным, всепоглощающим страхом, который прочно, по-хозяйски обосновался в ее душе. Это был страх, что она неудержимо сходит с ума. Скользит в безумие. Потому что ничем иным, кроме помешательства, объяснить происходящее не получалось.

С той самой ночи с ней рядом постоянно находилось нечто, родившееся из глубины темного зеркала. Она все время слышала за спиной дыхание. Краем глаза замечала движение. Открывая глаза при пробуждении, успевала увидеть темную фигуру возле кровати. Впервые это случилось следующим утром, первого ноября. Уснули они далеко за полночь: Марусе было плохо, как никогда раньше. Она пыталась объясниться с Лешей, рассказать, что с ней произошло, но ничего не получалось. Она лишь рыдала, икала, вопила и корчилась. Леша с трудом успокоил ее, и перед тем как заснуть, она решила, что поговорит с мужем завтра.

Пробудившись, Маруся поняла, что уже поздно, давно пора вставать. Леша спал рядом: она, не открывая глаз, чувствовала его тепло, слышала, как он дышит. Ей казалось, он смотрит на нее, и в его взгляде – любовь и забота. Не помнилось ни о чем – просто хотелось, чтобы это уютное, счастливое мгновение длилось вечно…

Спустя какое-то время Маруся улыбнулась и распахнула глаза, приготовившись встретить ответный Лешин взгляд. То, что она увидела, было началом долгого, невероятного кошмара, который, неведомо почему, вторгся в ее жизнь. И потеря дочери могла свести с ума, но, словно этого было мало, что-то (кто-то) продолжало испытывать Марусю на прочность.

Алексея не было в комнате. Тепло, которое она ощущала, исходило не от него. Дыхание, которое она только что слышала, было не его дыханием. Рядом с ней, положив голову на подушку, лежало темное, сморщенное существо с коричневым лысым черепом. Постаревший младенец с несоразмерно большой головой и кривыми ножками, замотанный в какие-то тряпки. Карлик, сверкая лукавыми черными глазками, хихикал, обнажая беззубый рот, извивался, тянул к ней иссохшие ручонки. Ластился к Марусе наподобие кошки, урчал и изгибался.

Маруся замерла от ужаса, внутри все похолодело. Она подавилась вдохом, даже закричать не сумела, только накрепко зажмурилась, а когда открыла глаза, жуткое существо исчезло. Маруся принялась дико озираться по сторонам – никого. Ничего. Тишина, покой, солнечный свет. Уже привычно открытое кем-то окно. Окно! Может быть, карлик умудрился выскочить туда? Маруся бросилась к окошку, раздвинула занавески. Оно выходило во двор – и рядом никого не было. Из глубины двора, где Алексей собирался устроить летнее кафе, раздалось чье-то покашливание.

– Леш? – пискнула Маруся, ощущая в желудке холодный противный ком.

– С добрым утром, – сдержанно отозвался муж, – проснулась?

– Да, доброе утро. Сейчас завтрак приготовлю, – Маруся старалась говорить спокойно и ровно, продолжая при этом бешено озираться по сторонам. Ничего подозрительного.

– Спасибо, я не очень-то хочу есть, – сказал Леша, появляясь в поле зрения, – поработаю немножко. Что-то голова побаливает.

– Выпил таблетку?

– Сейчас выпью. Думал, может, само пройдет.

– Нельзя терпеть головную боль, – на автомате откликнулась Маруся, – погоди, я сейчас вынесу тебе темпалгин. И водички, запить.

Некоторое время они смотрели друг на друга. Потом Алексей слабо улыбнулся, отвел глаза и кивнул. Выглядит он и в самом деле неважно, отметила Маруся, скрываясь в глубине комнаты. Стараясь не смотреть по сторонам, не заправив кровать, она быстро пересекла спальню и вышла на кухню. Оставалась надежда, что жуткое существо ей просто померещилось, привиделось со сна.

Надежда испарилась, когда она услышала за спиной мерзкое хихиканье. Маруся вздрогнула и резко обернулась, но никого не увидела. С тех пор она никогда не оставалась одна. Уродец больше не показывался на глаза, но Маруся постоянно ощущала его присутствие. Он дышал ей в затылок, когда она сидела, двигался по пятам, куда бы она ни направилась. Маруся слышала его мелкие шаркающие шажочки, и руки ее дрожали от ледяного ужаса. Карлик вздыхал, прихахатывал, что-то негромко бормотал. Смотрел ей в лицо, когда она закрывала глаза и пыталась заснуть. Тенью вырастал за ее спиной, прикасался к ней, и прикосновения эти были отвратительны. Марусю передергивало от омерзения, и она сжимала зубы, чтобы не заорать.

Иногда, чаще всего, когда Маруся собиралась есть, комната вдруг наполнялась волнами удушающей вони. Невыносимо пахло гнилью, помоями, экскрементами. Иногда это был запах гниющей плоти. Маруся хорошо его помнила. Этим летом, когда умерла мама, было очень жарко. Температура доходила до тридцати шести градусов, и даже ночью становилось ненамного прохладнее.

Морга при деревенской больнице не было, и покойников хоронили по старинке, из дома. Раздутое, вспученное тело Ольги Петровны лежало в плотно закрытой комнате. Казалось, вот-вот туго натянутая кожа лопнет, и потечет густая зловонная жижа. Тело мамы постоянно обкладывали льдом из погреба, но это не помогало. Поначалу чувствовался лишь тонкий сладковатый запах, но очень быстро он становился сильнее, пока не сделался невыносимым. Голова кружилась, по лицу стекал пот, Маруся боялась сделать глубокий вздох, чтобы не потерять сознание, и дышала мелко и часто, как их собака Найда. В комнату невозможно было зайти, не прижав к носу платок, смоченный духами. После похорон Мария, старшая сестра, которой достался дом, вынесла вместе с мужем и братьями из комнаты все, что здесь было: занавески, ковер, диван, всю остальную мебель. Даже обои со стен пришлось сдирать. Запах въелся во все, отмыть, уничтожить, вывести его было невозможно. Оставалось только сжечь, что и было сделано.

Теперь этот запах смерти и гниения вернулся и преследовал Марусю. Она постоянно открывала окна, распахивала двери, вместе с тем отлично понимая, что это бесполезно. Запах, как и все остальное, жил только в ее сознании. Существо, как и сопровождающие его явления, не оставляло ее в покое ни на секунду: даже когда Леша был рядом, напоминало о себе. Но муж ничего не видел, не слышал, не чувствовал. Он не мог помочь ей, да Маруся и не просила помощи, потому что прекрасно осознавала: Леша не поймет, не поверит, сочтет ее сумасшедшей. Младенцеподобный карлик был личным Марусиным кошмаром. Избавиться от него могла только она сама. Вопрос – как?

И очень скоро ей дали понять, как именно. Это случилось в среду, через десять дней после Осеннего бала, о котором, впрочем, Маруся совершенно позабыла, не подозревая, что муж там все-таки побывал. Алексей сражался со своими чудовищами, целыми днями торчал на заднем дворе, заглядывая домой только наскоро перекусить и поспать, и не замечал, что происходит с женой.

Маруся прибралась на кухне после обеда и привычно проглотила две капсулы лимонного цвета. Сильное успокоительное, которое она теперь пила в запредельно больших дозах, впрочем, оно все равно почти не действовало. Маруся сильно похудела: после смерти Алисы почти не ела, а теперь и вовсе смотреть не могла на еду. Как только она собиралась съесть что-то, появлялась невыносимая вонь, и у нее не получалось впихнуть в себя ни кусочка. Готовила исключительно для Леши. Он, погруженный в свои мысли, ел с неизменным аппетитом, не замечая, что жена каждый раз сидит за столом с нетронутой тарелкой. Ел, вставал, благодарил Марусю, выходил из кухни. А она опрокидывала свою порцию в помойное ведро и мыла посуду.

Так было и в этот раз. Маруся вышла из кухни и направилась в Алискину комнату. Дочь почти не успела обжить ее, пропитать собой, и все же это было место, где она бывала чаще всего. Марусе казалось, что отсюда ближе всего до той точки, где ее девочка находится сейчас. В этой комнате резче ощущались и боль от потери, и незримое присутствие Алисы. Марусю частенько тянуло сюда. Она заходила, садилась на дочкину кровать, поглаживала покрывало, касалась книг, одежды, украшений. Карлик, конечно, был где-то поблизости.

Маруся села на кровать и принялась перебирать вещи в Алискиной сумке, с которой девочка так и не сходила в новую школу. Рука нащупала толстую книжку в кожаном переплете, и Маруся вытащила на свет ежедневник. Машинально раскрыла, принялась листать. Хотя точно знала, что блокнот не может поведать ей ни об одном дне жизни дочери. Алиса не сделала ни одной записи. Нетронутые странички перелистывались с сухим печальным шорохом. Ежедневник был пуст, сух и скрипуч, как песок у реки.

Неожиданно блокнот едва заметно дернулся в Марусиных руках. И, прежде чем она успела что-либо сообразить, глянцевые страницы принялись перелистываться сами по себе, все быстрее и быстрее, пока наконец ежедневник не раскрылся точно посередине. На развороте, прямо на глазах у изумленной, перепуганной Маруси, стали проступать слова. Почерк был Алискин.

«Привет, мамуля! – писала ее покойная дочь. – Наверное, винишь себя в моей смерти? И правильно делаешь. Ты, только ты одна во всем виновата! Всегда меня бросала. Отшвыривала, как котенка. Сначала в деревне – оставила и отправилась в город развлекаться. Потом здесь. Притащила меня сюда, чтобы убить. Я тебе была не нужна, только мешала, я знаю. Ты меня никогда не любила так, как любишь своего драгоценного Лешеньку. А он же просто пользуется тобой, как домработницей. Попользуется и выбросит, как рваную тряпку. У него уже есть кем тебя заменить! И все же ты выбрала его, а до меня тебе не было дела. Знаешь, как я умирала? Я тебе расскажу. Приходи – и узнаешь. Я давно жду тебя. Хотя бы раз в жизни поступи, как хорошая мать, не оставляй меня здесь одну! Все просто, тебе надо только пойти за мной. Я тебя жду. Я тебя жду. Я тебя жду!»

Эти три слова упорно раз за разом появлялись и появлялись на странице. Невидимая рука не уставала прилежно выписывать их. «Я тебя жду». Маруся застонала и со слабым криком отбросила ежедневник на пол. По лицу ее текли слезы, нос заложило, в голове шумело. Она обхватила себя руками, закусила губу и завыла, как дворняга на луну. Потом медленно подняла голову, словно кто-то схватил ее за подбородок и заставил взглянуть наверх. Люстры на потолке не было. Вместо нее с крюка толстой змеей свисала веревка. На конце ее была завязана петля. А прямо под петлей стоял заботливо подставленный стул. «Я тебя жду».

Маруся завопила в голос и бросилась вон из комнаты.

Глава 12

В среду после обеда Алексей решил заняться электропроводкой во дворе. Прошлым вечером он обратил внимание, что некоторые фонари не горят, а остальные постоянно моргают и то и дело попеременно гаснут. Нужно было сходить в кладовую за инструментами. Алексей взял с полки ключи от гостевого дома и оглянулся, посмотрел на жену. Маруся осталась сидеть за столом. Она словно прислушивалась к чему-то, о чем-то напряженно размышляла, и лицо ее было сосредоточенным и хмурым. Алексей заметил, что Маруся, и без того всегда худенькая и хрупкая, стала почти прозрачной. Под глазами пролегли тени, губы истончились. Она почти ничего не ела и, видимо, мало спала: каждый раз, когда он просыпался, Марусины глаза оказывались открытыми.

Алексей хотел остановиться, присесть рядом, спросить, как она себя чувствует, поговорить. Внезапно захотелось рассказать Марусе обо всем, что так мучило его в последнее время, но он вовремя сдержался. Одна фраза потянет за собой другую. На свет неминуемо вылезет нелицеприятная правда: он собирался изменить Марусе с другой женщиной. И чего теперь от нее ждет? Участия? Помощи? Поддержки? Того, что она примется ковыряться вместе с ним в этом дерьме? Было бы слишком жестоко, убив Марусино безграничное доверие, еще и злоупотреблять ее любовью, вешать на нее все это. Ей и так несладко.

Алексей поблагодарил жену за обед и вышел из дома. Большой металлический ящик серо-стального цвета стоял в кладовой, на одном из стеллажей, на третьей полке сверху. Он поставил ящик на стол, раскрыл его и принялся рыться внутри, отыскивая нужные инструменты. Вдруг его пронзила резкая боль. Алексей чертыхнулся и быстро выдернул руку из недр ящика. Так он и думал – порезался обо что-то. Из пальца сочилась кровь.

– Вот зараза! – Злясь на собственную неосторожность, он заглянул в ящик, посмотреть, обо что поранился. Оказалось, его «укусил» канцелярский нож, который лежал лезвием кверху.

Палец требовалось срочно заклеить пластырем: кровь не желала останавливаться, продолжала вытекать из ранки. Алексей принялся искать аптечку. Она вроде должна быть где-то здесь, на полках. Обшаривая взглядом стеллажи, Алексей внезапно вспомнил, что аптечка в письменном столе, в кабинете. Он по детской привычке сунул палец в рот, слизывая солоноватую жидкость, и быстро прошел в соседнюю комнату. Выдвигая один за другим полупустые ящики, в одном из них обнаружил аккуратную коробочку с красным крестом на крышке. Пластырь нашелся сразу, и Алексей быстро залепил ранку.

Он уже собрался закрыть аптечку и поставить ее на место, но обратил внимание на лежащий в углу коробки скомканный лист бумаги. Машинально, не думая, Алексей взял бумажный шарик в руки и развернул. Тетрадный листок с небрежно оборванными, лохматыми, как говорила мама, краями, был густо исписан с двух сторон шариковой ручкой. Убористый, угловатый, но вполне разборчивый почерк был Алексею незнаком.

«Никогда в жизни мне не было так страшно. А прожил я долго и повидал немало. Оказывался в шаге от смерти, терял близких. Но такого тяжелого, парализующего волю, тягучего ужаса испытывать не доводилось. До тошноты страшно за свою, в сущности, прожитую жизнь, но еще больше боюсь за жену. Случись что со мной, точно не спасется. Она у крайней черты, за которую переступишь – не вернешься. Возможно, я еще смогу ее вытащить, но без меня у нее никакой надежды. Только бы не оказалось слишком поздно…

Свет в комнатах не зажигали. Пусть думают, что мы уже легли. Весь день я старался вести себя как обычно. Улыбался, говорил что-то, занимался делами, а сам каждую секунду думал: только бы не заметили, не заподозрили. Вроде повезло, никто ничего не увидел.

Если только они не умеют читать мысли…

Вещи собирать не стали: засекут, что чемоданы к машине носим, и, считай, пропали. Решили взять только документы и деньги. Это я по привычке во множественном числе про нас с женой – «решили», «не стали»… Столько лет вместе. Но только теперь я за нас двоих – один. И решения на мне, и ответственность – моя. Потому что жена… Нет, не надо об этом. Лишь бы до машины довести ее без приключений, а там уж как-нибудь. Выберемся, справимся.

Однако уже пора. Почти одиннадцать вечера. Надо идти, хотя и страшно рисковать. Но оставаться еще страшнее. Здесь они рано или поздно доберутся до нас. И тогда ничего не поможет: ни молитвы, ни неверие.

Я встал со стула, подхватил заранее приготовленную сумку и пошел к двери. На ощупь в темноте, точно вор. В такой темноте не видно даже очертаний мебели. Хоть и знал, что где стоит, но пару раз все равно споткнулся, чуть не полетел на пол. Знакомая комната полна тайн и ловушек. Все в ней передвигается, перебегает с места на место, живет по своим неведомым законам.

За окном тоже чернота. Я давно заметил, какие непроглядные здесь ночи. Уличные фонари и льющийся из окон свет никогда не могли рассеять этот мрак. Но сегодня, успокаиваю себя, это нам на руку. Сегодня темнота — наш союзник. Она поможет стать незаметными и улизнуть.

Если только они не умеют видеть в темноте.

Только бы добраться до машины! Залезть внутрь, заблокировать двери, ударить по газам и рвануть отсюда, выжимая все резервы двигателя. Джип у меня мощный, не подведет, за это можно не беспокоиться. Остановить его даже им не удастся — раскатает по асфальту в лепешку.

Если только они не обладают какой-то особенной силой…

Наконец мне удалось дойти до комнаты жены. От напряжения весь взмок, пока шел. Открыл дверь, сделал несколько шагов и оказался возле ее кровати. Склонился ниже, пытаясь расслышать дыхание. Внутри все дрожало. На короткий жуткий миг показалось, что я ничего не слышу: все кончено, опоздал! Но почти сразу же осознал, что ошибся. Жена дышала, легко и почти беззвучно. Она жива, но то ли спит, то ли пребывает в своем странном, ставшем уже обычным состоянии. Лучше не думать, что сейчас творится в ее голове. Главное – забрать мою ненаглядную отсюда. А после все наладится. Мы сумеем забыть, вычеркнуть из жизни это страшное время.

Если только они не пойдут за нами по пятам…

Я заставил себя немного успокоиться, перевести дыхание. Излишняя нервозность в такой момент может только навредить. Протянул руку, чувствуя, как трясется, ходит ходуном кисть, и тихонько потрогал жену за плечо. Важно не напугать ее, осторожно разбудить, помочь одеться и вывести из дому. Я бережно гладил ее, шептал: «Тише, тише, это я, не бойся. Просыпайся, нам нужно идти. Все будет хорошо».

И в этот момент раздался сухой щелчок выключателя, похожий на выстрел. Так часто пишут в книгах, затертая фраза, но мне в ту минуту и в самом деле показалось, что кто-то стрелял в меня из темноты. Я почти ожидал вспышки боли, крови… Вместо этого в комнате стало совсем светло, и я растерялся от неожиданности, завертел головой, беспомощно сощурился – после густого мрака глазам было больно от яркого света.

Когда ко мне вернулась способность видеть, я в ужасе отпрянул от кровати. Моей жены не было, вместо нее там лежала одна из них!

– Далеко собрались, господин хороший? – издевательски прокаркала она, приподнимаясь на подушке, и расхохоталась. Желтые кривые зубы, тонкие сухие губы грубо размалеваны вульгарной помадой. Или это вовсе не помада, а чья-то кровь? Чья?

– Где… моя жена? – через силу прохрипел я, чувствуя, что почти ничего не соображаю от страха, безумной тревоги и слепящей, жаркой боли в груди. «Только бы не инфаркт! Только не сейчас!»

– Сдохла! Сдохла твоя жирная старуха! – ликующе завопила мне в лицо гарпия, обдавая смрадным запахом своего дыхания. Облизнула губы и снова принялась выкрикивать: – Ты тоже скоро загнешься! Погоди! Недолго осталось!

Я отшатнулся, попятился, наступил на что-то мягкое. Замахал руками, пытаясь удержать равновесие, но не смог и неуклюже повалился на пол. Лежал, беспомощный, жалкий, корчился от боли, а отвратительная ведьма на кровати заходилась глумливым хохотом, продолжала осыпать меня проклятиями.

Изо всех сил пытаясь справиться с паникой, я старался выровнять дыхание. Зажмурился, сделал глубокий вдох, еще один… Раскаленный шар боли чуть потускнел, и я приоткрыл глаза, стараясь не обращать внимания на несущиеся с кровати выкрики. «Ты должен справиться!» – твердил я себе. Может, жена еще жива и ей нужна помощь.

Я огляделся в поисках какого-нибудь подобия оружия. Других тварей поблизости не было, и я надеялся одолеть ту, что была сейчас в моем доме. Даже ослабевший от боли и насмерть перепуганный, я все же довольно силен физически, чтобы справиться с ней.

«Гантели!» – сверкнуло в голове. Когда-то, в другой, нормальной жизни, я собирался делать по утрам гимнастику. Быстро забросил это занятие, но гантели должны по-прежнему лежать под кроватью! Нужно дотянуться до них – появится хоть какой-то шанс на спасение. Я собрался сделать это и тут… Господи, я увидел, на что наступил, когда падал! Обо что споткнулся!

Из-под кровати высовывалась странно белая рука с родинкой на запястье. На пальце тускло блестели два кольца: обручальное и венчальное, с бриллиантом. Она никогда не снимала их…

Не хочу, не могу писать о том, что творилось со мной. Реальность словно треснула, разбилась, рассыпалась на осколки: вот я кричу, не узнавая своего голоса… Вот вытаскиваю ее неподатливое, налившееся каменной тяжестью тело… Прижимаю к себе в пустой надежде… Пытаюсь поцелуями отогреть ледяной лоб…

В какой-то момент я поднял голову и наткнулся взглядом на поганую тварь, сгубившую мою жену. Она больше не смеялась и ничего не говорила. Спрыгнув с кровати, приближалась ко мне, и…»

На этом запись обрывалась. Прочитанное оставляло горький, тяжелый осадок. Алексей почувствовал, что вспотел. Он недоуменно повертел листок в руках. Что это такое – отрывок из дневника? Письмо? Но кто его писал? Кому? Зачем? Алексей уставился в окно. Оно выходило на глухую стену, возле которой были высажены невысокие деревца. Кажется, персики.

«Сунуть листок в ящик мог только один человек», – подумал Алексей. Тот, кому раньше принадлежал дом, вместе со всей мебелью, утварью и, разумеется, этим самым ящиком. Получается, это написал Андрей Давыдов. И, если верить написанному, они с женой не уехали из Каменного Клыка. Риелтор солгал. По крайней мере, жена Андрея, кажется, ее звали Зоей, точно умерла здесь, в поселке. Возможно, в этом доме. Да не просто умерла. С ней и ее мужем случилось нечто очень нехорошее. Кто-то преследовал их, мучил.

Алексею стало нехорошо. Он кожей чувствовал: что-то не так. Ведь с самого начала поспешность, с которой прежние хозяева бросили только что выстроенный и полностью отделанный дом, выглядела странной. Продали вместе с мебелью, техникой, бельем, коврами, шторами, посудой. Да еще и так дешево! И почему Алексей раньше не задумался, из-за чего?! А вдруг не Давыдовы продали агентству дом за бесценок, и поэтому конечная цена была столь скромной? Что произошло? Может быть, Андрей избавился от дома, потому что здесь умерла его жена? Причем умерла не просто так… Да и сам Давыдов чего-то смертельно боялся.

Узнай Алексей историю прежних хозяев, разве купил бы он этот дом?! Потащил сюда жену и Алиску? Несчастная Алиска… Она тоже умерла. Не слишком ли много смертей? Голова шла кругом. Вопросов становилось все больше, они громоздились друг на друга, и было непонятно, где искать ответы. Впрочем, один человек должен что-то знать. Вадим Дубцов. Риелтор. Алексей вытащил из кармана сотовый и нашел в телефонной книжке номер Дубцова. В ухо понеслись долгие гудки. «Ну же, отвечай!»

– Слушаю! – отозвалась трубка, когда Алексей уже решил, что дозвониться не получилось. Голос риелтора звучал немного напряженно – или это только показалось?

– День добрый. Васильев беспокоит, – суховато произнес Алексей.

– Да, да, узнал вас, господин Васильев. Я знаю, с вашей дочерью произошло несчастье, примите, пожалуйста, мои соболезнования. Этот мыс…

– Спасибо за участие, – слушать излияния риелтора было некогда, – у меня к вам есть вопрос.

– Конечно, что-то случилось? Какие-то проблемы с домом?

– Вадим, скажите, вы уверены, что Давыдовы, предыдущие хозяева, уехали из Каменного Клыка?

– Да, конечно, – ответил Дубцов после крохотной, почти не заметной заминки, – а почему вы спрашиваете?

Алексей решил сказать правду.

– Видите ли, я случайно нашел один документ… То есть не документ, а некую запись. Что-то вроде письма или обрывка дневника. В общем, это не столь важно. Важно то, что автор текста – скорее всего, Андрей Давыдов. Он пишет, что его жена умерла.

Алексей чувствовал, что риелтор настороженно, внимательно слушает его. Однако ответ прозвучал вполне легко и непринужденно.

– Выкиньте эту чушь из головы! – хохотнул Вадим. – Я уж думал, что-то действительно серьезное. Я же вам говорил, Давыдов воображал себя писателем. Собирался писать роман. Думаю, точнее, я в этом уверен, вам на глаза просто попался отрывок из его творения. Только и всего.

Алексей опешил, обескураженный собственной глупостью. Он совершенно позабыл о писательских поползновениях бывшего владельца дома. Надо же было свалять такого дурака! Он еще немного поговорил с риелтором, причем тон Вадима сделался снисходительно-добродушным, а Алексей теперь говорил слегка смущенно. Уже попрощавшись с Дубцовым, он вдруг спросил:

– А какая машина была у Давыдовых?

– Какой-то джип. Огромный такой, марку не помню. А что?

– Нет-нет, ничего. Просто интересно. Извините, что побеспокоил.

Конечно, Давыдов мог упомянуть в своем романе собственную машину. Ничто не мешало ему сделать это. Мог он и описать местечко Каменный Клык, с его и вправду удивительно непроглядными ночами. А вот остальное запросто может оказаться вымыслом. И все же, все же…

Слишком напрягся Дубцов в начале разговора, пока не разобрался, в чем дело. И слишком явно обрадовался, когда выяснилось, что ни до чего особенного въедливый клиент не докопался. «Я уж думал, что-то действительно серьезное» – о чем это он? Чего испугался? Сделка совершена. Документы готовы. Даже если клиент обнаружил бы неполадку, скажем, в водопроводе или трещину в кладке, это уже вряд ли что-то изменило бы. Нет, дело в чем-то ином.

Алексей стоял и думал, с кем еще можно поговорить, у кого выудить информацию. Разумеется, он мог побеседовать с соседями. Или с тем же Валиком, мужем Вари. Они всегда неплохо ладили, можно сказать, приятельствовали. Однако, учитывая не вполне рядовые обстоятельства и подробности, при которых произошла их последняя встреча, общаться с этими людьми Алексей был не готов. По крайней мере, до тех пор, пока не поймет – а были ли те самые подробности? Или они родились в его затуманенном молодым вином сознании?

Внезапно телефон в руке ожил. На экране высветилось имя абонента – Наумов. Звонил хозяин «Книгочея».

– Добрый день, Сергей Сергеевич!

– Приветствую, Алексей! Не отвлекаю? – прогудел Наумов. У него был трубный низкий голос, и оттого казалось, что все сказанное им – загадочно и значительно.

– Нет, все в порядке. Рад вас слышать, – честно ответил Алексей. Наумов нравился ему, поскольку был приятным умным человеком и отличным собеседником. А кроме того, Алексею вдруг пришло в голову, что именно Сергею Сергеевичу можно задать все вопросы о бывшем владельце дома. Вполне вероятно, Наумов был знаком с Давыдовым: начинающий писатель мог оказаться клиентом «Книгочея».

А Наумов тем временем объяснял, зачем звонит: он получил интересные книжные новинки и приглашал постоянных покупателей заглянуть в магазин. «Это судьба», – решил Алексей.

– Сергей Сергеевич, вы до какого часу работаете?

– Вы хотите прямо сегодня приехать? – Наумов слегка опешил от такого жгучего интереса к литературе.

– Прямо сейчас, – уточнил Алексей.

– Мы закрываемся в семь вечера, а сейчас нет и четырех… Так что вы отлично успеваете.

– Тогда до встречи. Уже выезжаю.

До поселка Ракушка добираться примерно час. При хорошей скорости – немного меньше. Алексей не стал мешкать и направился к машине, по дороге заскочив домой за ключами и бумажником. В комнатах было тихо. Кухня, как обычно, сияла чистотой, в воздухе витал едва заметный аромат чистящего средства – Маруся предпочитала запах сирени. Видимо, она только что закончила уборку и пошла прилечь.

Алексей заглянул в гостиную и спальню, но Маруси там не оказалось. Видимо, опять сидит в комнате Алисы. Что ж, если там ей становится чуть легче, пускай. Он, осторожно ступая, подошел к плотно закрытой двери и прислушался. Вроде бы раздался какой-то тихий звук. Кажется, шорох страниц. Должно быть, Маруся листает дочерины книги, тетрадки. Может, Алиса вела дневник, и жена нашла его? Вполне возможно. Девочки-подростки любят доверять свои переживания бумаге. Наверное, там полно жалоб на злодейку-мамашу и лютого волка-отчима… Маруся читает, и это рвет ей сердце. Хотя кто знает? Возможно, Алиска, наоборот, написала что-то утешительное, ласковое.

Алексей заколебался: стоит ли зайти и предупредить жену, что он ненадолго уезжает из поселка? И решил, что это ни к чему. В последнее время им стало непросто общаться, Алексею было тяжело смотреть в глаза Марусе, и он инстинктивно, под разными предлогами, сводил их контакты к минимуму. Ничего, успокаивал он себя, нужно просто во всем разобраться, а заодно дать ей время успокоиться, прийти в себя. А потом все непременно наладится.

Он тихонько притворил за собой входную дверь и заспешил к воротам.

Буквально несколько минут спустя Маруся, ничего не соображая от ужаса, тоже выскочила из дома во двор и заметалась в поисках мужа. Она бегала, кричала, звала его, но Алексей уже не мог ее услышать: его автомобиль приближался к окраине Каменного Клыка.

Глава 13

Маруся задыхалась, качалась, как пьяная. В боку кололо, перед глазами плыли разноцветные круги. Ноги подкашивались, она спотыкалась на ровном месте и даже один раз упала, разбив коленку о бордюр. Резкая боль в ушибленной ноге немного отрезвила ее, вернула способность соображать. Одно хорошо: гадкий карлик пропал.

Бегать вокруг дома было бесполезно. Леши нет нигде – ни в пристройке, ни на заднем дворе. Маруся нашла в себе силы подняться на крыльцо гостевого дома, с той памятной ночи она и близко к нему не могла подойти. Обнаружилось, что он заперт. Маруся бросилась к воротам и увидела, что их машины нет. Видимо, Леша куда-то уехал. В последние дни он почти всегда был дома, и надо же, именно сейчас…

Маруся в растерянности стояла возле калитки, судорожно вцепившись в металлические прутья. Что делать? Куда бежать? На ней было желтое домашнее платье в синюю клетку, на правой ноге – тапочек, левая – босая. Должно быть, тапка слетела, пока она металась по двору. Хорошо еще, ногу не поранила. Возвращаться домой нельзя. Ни за что на свете Маруся не сумеет переступить порога. По крайней мере, одна. Подумать только, совсем недавно это место, этот огромный дом казались ей подарком судьбы! Теперь бы она, кажется, все на свете отдала, лишь бы им никогда не уезжать из Казани. Не видеть, ничего не знать о поселке под названием Каменный Клык.

– Маруся? – прозвучал знакомый голос. Она громко вскрикнула от неожиданности и отшатнулась от калитки.

– Я тебя напугала? – Варвара стояла в двух шагах от Маруси, отделенная от нее ажурной решеткой. Даже ошалев от потрясений, Маруся не могла не заметить, насколько хорошо выглядит хозяйка «Суперпиццы». Дело было не в прическе или одежде, женщина словно светилась здоровьем. Густые волосы блестели, налитое тело казалось переполненным силой и энергией, на щеках цвел румянец. Варвара улыбалась, демонстрируя ровный ряд крепких белых зубов. Маруся рядом с ней казалась особенно изможденной и бледной.

– Немного, – прошелестела она, – извини, я…

– Да не извиняйся ты, – жизнерадостно ответила Варя. Она словно не замечала странного вида и поведения приятельницы. – А я сегодня пирожки стряпала. С малиной, с луком и яйцом. Вкуснятина получилась – пальчики оближешь! Дай, думаю, зайду к Марусе, угощу их с Лешей. Заодно узнаю, как дела.

– Все хорошо, – почему-то соврала Маруся. Хотя, наверное, если кому-то и можно рассказать о случившемся, то только Варе. Больше ни с кем в поселке она так и не сошлась.

– Да уж вижу, что хорошо, – усмехнулась Варвара. В руке она сжимала пакет. Видимо, с пирожками. Красная Шапочка пришла навестить больную бабушку. – Может, все же впустишь меня?

– Конечно, заходи, – спохватилась Маруся, открывая калитку. Это хорошо, что Варя заглянула, подумалось ей. Совсем не обязательно что-то рассказывать, зато не придется торчать здесь одной. Можно даже попросить приятельницу подождать, пока придет Леша. Посидеть во дворе на скамейке. Отговориться тем, что сердце схватило, или еще что-то придумать.

Варвара тем временем быстро шла по двору, продолжая что-то оживленно говорить на ходу. Она, как обычно, была многословна. К тому же у нее, судя по всему, сегодня отличное настроение. Варя уверенно направлялась прямиком ко входу в пристройку. Видимо, рассчитывала, что сейчас они поставят чайник, заварят чайку, отведают ее хваленых пирожков. В любое другое время Маруся и сама повела бы гостью в дом – куда же еще? Но сейчас… Она хотела было остановить Варю и окликнула ее. Варвара остановилась, выжидательно глядя на Марусю. Та смешалась. Что сказать? Заявить, что боится заходить в собственный дом? Варя решит, что Маруся сумасшедшая. Только еще слухов по поселку не хватало.

– Я просто хотела… хотела сказать, – Маруся мучительно соображала, пытаясь придумать что-нибудь подходящее. На ум ничего не приходило, и она неуклюже закончила: – Хотела сказать спасибо, что ты меня навестила.

Варвара понимающе кивнула, улыбнулась и зашла в дом. Маруся поплелась следом. Пока она, всеми силами пытаясь преодолеть дрожь и унять сердцебиение, неуверенно поднималась на крыльцо, Варвара уже прошла на кухню и возится там, мурлыча под нос незатейливый мотивчик. Как и предполагала Маруся, она шлепнула на плиту чайник, нашарила в шкафчике заварку, полезла в холодильник за молоком. Достала большую глубокую тарелку и выложила на нее выпечку.

После смерти Алисы Варя не раз бывала здесь, помогала по хозяйству и знала, что где лежит. И все же сегодня ее хлопоты казались неуместными, навязчивыми. Слишком по-хозяйски она распоряжалась на Марусиной кухне. Словно перестав принимать ее саму в расчет. Будто Маруся уже умерла, ее нет, и спрашивать ее согласия незачем.

Маруся усилием воли отогнала неприятные мысли. Что за чушь лезет в голову? Раз хочет – пусть помогает. Спасибо ей. Какое, в конце концов, это имеет значение? Она сбросила с ноги одинокую тапку (вторая пока так и не нашлась), пересекла небольшой коридорчик, покосившись на дверь в Алискину комнату, зашла в кухню и уселась на стул. Дверь в комнату дочери была плотно прикрыта. Маруся плохо помнила, как выбегала наружу. Точнее, совсем не помнила. И все же вряд ли ее хватило бы на то, чтобы аккуратно притворить за собой дверь. Может, она захлопнулась сама?

Внезапно Маруся решила проверить кое-что. Боясь передумать, она быстро проговорила:

– Варя, можно тебя попросить?

– Проси, – разрешила Варвара, наполняя кипятком пузатый заварочный чайничек.

– Мне стало плохо, видно, что-то с сердцем. Вышла во двор, воздухом подышать, а тапочка с ноги слетела. Наверное, в Алисиной комнате, я там была. Ты не посмотришь? Просто уже так удобно уселась, вставать не хочется.

– Сиди, не вставай. Сейчас гляну, – Варя с грохотом водрузила чайничек на стол. Маруся слышала, как Варя открыла дверь, зашла в комнату. С замиранием сердца ждала, когда приятельница увидит свисающую с потолка петлю, истошно завопит и выскочит обратно. И в то же время была уверена, что этого не случится. Ничего и не случилось. Варвара спокойно вернулась на кухню.

– Там ничего нет, – улыбнулась она, сверкнув глазами. Марусе показалось, что в ее взгляде промелькнула лукавая усмешка. Почудилось, что фраза прозвучала двусмысленно.

– Спасибо, – ответила Маруся.

Пышные поджаристые пирожки, похожие на золотые слитки, уже лежали на тарелке. В чашках дымился свежезаваренный чай. Варвара пододвинула стул и села рядом с Марусей.

– Молока налить? – спросила она.

– Нет, не надо. Я так попью.

– А я не могу небеленый пить, – Варвара щедро плеснула себе молока. В чашке завертелся маленький водоворот. Соседка взяла чайную ложку и принялась энергично перемешивать жидкость, позвякивая ложкой о края. Чай расплескался, несколько капель пролилось на стол. Варвара с шумом и хлюпаньем отхлебнула из чашки и зачем-то подмигнула Марусе.

– А песочку-то я и забыла добавить! – возвестила она, придвинула к себе сахарницу и принялась накладывать сахар. Маруся насчитала шесть ложек. Варвара подумала и плюхнула еще одну. Снова отхлебнула. Должно быть, жуткая гадость, приторная до зубной боли. Однако Варвара с наслаждением причмокнула:

– Сахару должно быть много! Чтоб ложка стояла.

Бред какой-то. Варя никогда не вела себя так… с таким… Маруся никак не могла подобрать нужное слово. Происходящее казалось нелепым фарсом. Может, над ней просто подшучивают? У Маруси внезапно заломило виски. Она прижала к ним пальцы и сморщилась от боли. Мигрень. Этого еще не хватало.

– Угощайся, вкусные пирожки! – тем временем пропела Варвара и, подавая пример, схватила один и впилась зубами в упругое тесто. Пирожок оказался с малиной. По ее подбородку потек густой красный сок. Соседка картинно закатила глаза – мол, божественный вкус, облизнулась и зачавкала с открытым ртом. Видны были куски пережевываемой пищи. Марусю замутило, и она поспешно отвела глаза. «Никогда не обращала внимания, как Варя некрасиво ест. Да она так и не ела!»

– Попробуй тоже, бери, не обижай меня, – с набитым ртом проговорила Варвара.

Маруся заставила себя посмотреть на нее и выдавить улыбку. Варя шумно глотнула, пальцем вытерла очередную алую струйку с подбородка и медленно, тщательно, со всех сторон облизнула палец, сильно высовывая розовый острый язык.

– Вкуснотища! Обожаю вылизывать. И сосать тоже, – промурлыкала Варвара, – а ты?

– Что? – Маруся разинула рот от изумления. Видимо, она не так поняла. Но Варя тут же рассеяла ее сомнения.

– Ладно, не прикидывайся. То самое! – она приблизила свое лицо к Марусиному и произнесла, смакуя каждое слово:

– Я сказала, что люблю сосать у мужиков. Кстати, твой красавчик на балу сам все видел! И, по-моему, ему понравилось.

– Что? – опять сказала Маруся. Она не знала как реагировать, как вести себя, что отвечать. Происходящее напоминало театр абсурда. Все было бессмысленно, неправильно: странное поведение Варвары, ее вульгарные манеры, грязные, неприличные слова. Кто-то из них двоих был не в себе. Может, все это лишь чудится Марусе, точно так же, как мерещился всюду мерзкий карлик? Ей никак не удавалось сконцентрировать внимание, сосредоточиться, к тому же голова болела все сильнее и сильнее.

– «Что-что», – глумливо передразнила Варвара, – расчтокалась! Не пугайся, с Лешкой твоим у меня ничего не было, и быть не могло. Он не мой.

– Не твой, – слабым эхом отозвалась Маруся.

– Да уж и не твой! – грубо бросила Варвара. – Ты только под ногами путаешься почем зря. Шла бы вон, и дело с концом.

Она выразительно мотнула головой в сторону комнаты Алисы и снова издевательски подмигнула. Маруся почувствовала, что волосы зашевелились у нее на затылке. Горло сжал спазм, и она еле слышно прошептала:

– Откуда ты… знаешь?

– Еще бы мне не знать, – со смешком проговорила Варя и шустро схватила очередной пирожок. Все повторилось: хлюпанье, чавканье, жевание, алый ручеек на подбородке, засунутые в рот пальцы. Вдобавок, в два счета расправившись с едой, Варвара громко отрыгнула.

Маруся сидела, мучительно борясь с дурнотой и нарастающей головной болью. Нужно было указать Варваре на дверь или хотя бы встать и выйти самой, но она не могла пошевелить ни рукой, ни ногой, ни тем более повернуть голову или хотя бы прикрыть глаза, чтобы не смотреть на отвратительную трапезу. Варвара же, покончив с пирожком, похвасталась:

– Я вообще многое про тебя знаю, милочка. Например, как ты голову муженьку своему дуришь. Таблеточки-то заветные давно не пьешь, почитай, три с половиной года. А мужу врешь, будто пьешь! Уж так хочется родить да привязать его покрепче. Всех врачей уже обежала, только без толку. Пустая, бесплодная, бесполезная деревяшка. Постарались докторишки-то колхозные, а? Выскребли досуха! – Варвара гнусно захихикала.

У Маруси уже не оставалось сил, чтобы удивляться, возражать, отвечать. Никто не мог знать того, о чем говорила сейчас эта ведьма. Маруся не рассказывала об этом ни единой живой душе, даже родной матери. И все же это была правда, и Варваре эта правда каким-то непостижимым образом была известна. Родить Леше сына было Марусиной заветной мечтой, которая никак не желала сбываться.

– Только зря стараешься. Даром ты Леше не нужна, а уж с прицепом – подавно. У него давно другая, – злорадно выплюнула Варвара.

– Неправда, – беззвучно, одними губами прошептала Маруся. Эти слова, наверняка сказанные только для того, чтобы окончательно добить ее, тем не менее причиняли такие страдания, что и головная боль по сравнению с этим казалась незначительной.

– Совершеннейшая правда, – широко осклабившись, закивала Варвара, – думаешь, где он той ночью был, когда ты в обмороке валялась? От кого под утро вернулся?

Она снова захохотала и потянулась за очередным пирожком. Откусила, принялась жевать. Резко запахло тухлятиной.

– Наконец-то с луком и яйцом попался! – удовлетворенно заключила Варвара.

Маруся была уверена, что ее сейчас вырвет. Головная боль выросла до гигантских размеров. В виски будто вкручивали шурупы. Она ничего вокруг не видела, не понимала, весь мир был – одна сплошная огненная боль.

– А ну, бери, ешь, – приказала Варвара.

Неизвестно почему, против воли, Маруся подчинилась. Как загипнотизированная, превозмогая боль, пронзающую ее от каждого движения, протянула руку к тарелке и послушно взяла лежащий с краю золотистый продолговатый пирожок. Откусила. Тупо посмотрела на красную начинку. Вместо аромата малины в нос ударил характерный густой металлический запах. Как она сразу не догадалась?

– Это же… кровь, – то ли сказала, то ли подумала Маруся.

– А как же! – ухмыльнулась Варвара и, кривляясь, проговорила: – Вкушай плоть и кровь Христову, дочь моя. Не гнушайся!

Маруся содрогнулась от рвотного спазма, попыталась выплюнуть жуткую тошнотворную кашицу, но Варвара бешено заорала, срываясь на визг:

– А ну, глотай! Глотай, кому сказала! – Горло сжалось, Маруся задыхалась, на глазах выступили слезы. Череп изнутри взорвался новой ослепляющей болью, которая казалась во сто крат хуже, и уже в совершенном беспамятстве, не понимая, на каком свете находится, она сделала мучительный глоток.

– Вот и славно, – совершенно другим, деловитым и спокойным, обычным своим голосом произнесла Варвара. Спектакль закончился. Она как-то сразу подтянулась, перестала паясничать, стала собранной и серьезной. Внимательно, изучающе, как врач на приеме, посмотрела Марусе в глаза. Видимо, увиденное ее удовлетворило, и она повторила:

– Вот и славно. Умница. А теперь – доброй ночи, дорогая.

Резко вскинула руку и почти неуловимым, молниеносным движением ткнула указательным пальцем куда-то в середину Марусиного лба. Точечное прикосновение отозвалось легким гулом, головная боль достигла пика и бесследно пропала. В ту же секунду мир вокруг покачнулся, вспыхнул малиновым светом, потом потемнел и пропал. Маруся кулем свалилась со стула.

Часть II

«…бездна тоже смотрит в тебя»[1]

Глава 1

Алексей приехал в Ракушку без четверти пять. Этот поселок был гораздо больше Каменного Клыка и куда оживленнее. Улицы шире, длиннее и извилистее. На перекрестках подмигивают светофоры.

Люди спешили по своим делам, толпились на маленьких базарчиках, стояли и болтали на тротуарах, перебегали дорогу перед редкими автомобилями. Здесь было не так чисто и опрятно, как в Каменном Клыке. Запросто можно встретить мужичка в неслабом подпитии или тетку в засаленном халате и меховой душегрейке, которая прямо в чем была выскочила из дому за хлебом. Алексей подумал, что Каменный Клык по сравнению с Ракушкой кажется апатичным, безлюдным и сонным. Словно это и не поселение вовсе, а тщательно прорисованная картинка. Все необходимые детали на картинке присутствуют: и домики есть, и улочки, и деревья, и фонари, и машины. Но все вместе производит впечатление чего-то замершего, надуманного, нарочитого, искусственного…

Он постарался выкинуть эту чушь из головы. За Каменным Клыком просто лучше следят, вот и все. Если уж на то пошло, европейские городки и деревеньки с непривычки часто кажутся россиянам игрушечными, ненастоящими. Возле небольшой симпатичной церквушки Алексей повернул направо. Мысль о том, чтобы остановиться, выйти и поставить свечки, пришла и тут же исчезла. Успеть нормально, без спешки поговорить с Наумовым куда важнее. В храм он зайдет как-нибудь в другой раз.

Когда Алексей добрался до «Книгочея», оказалось, что Наумов занят на складе. Молоденькая продавщица пообещала его позвать, кокетливо стрельнув подведенными бирюзовым карандашом глазками. Алексей, чтобы не стоять столбом возле кассы, принялся разглядывать книжные полки. Магазин был, по меркам поселка, довольно крупный. В первом, большом, зале была представлена художественная литература, во втором, поменьше, – детская, техническая и учебная. Здесь же продавали канцтовары, открытки и прочие мелочи. Покупателей, кроме Алексея, оказалось всего двое. Мальчишка-школьник задумчиво изучал решебники, и дама средних лет припала к полке с дамскими романами.

– Добрый вечер, Алексей! – громко поздоровался Наумов, неожиданно появившись откуда-то из глубины магазина.

– Здравствуйте, Сергей Сергеевич, – Алексей улыбнулся и пожал протянутую руку. На вид Наумову казалось меньше шестидесяти, однако Алексей знал, что на самом деле тот гораздо старше. Высокий, плотный и крепкий мужчина с пышной шевелюрой, в которой почти не видно седины. Наумов носил усы и бороду, сильно закрывавшую щеки, имел густые брови, отчего лицо его казалось заросшим, спрятавшимся в тени растительности. У Сергея Сергеевича были необычайно яркие голубые глаза, нос с острой горбинкой и крупные, плотно прижатые к голове уши.

Они пару минут поговорили о пустяках, после чего Алексей, изо всех сил стараясь изобразить заинтересованность, выслушал, какие книги получил недавно «Книгочей». Ему не терпелось задать свои вопросы, но перебивать Наумова было неловко. Слава богу, Сергей Сергеевич оказался весьма проницателен. Оборвав свой монолог на полуслове, он вдруг сказал:

– Алексей, а вы ведь совсем не о книгах приехали говорить. Я прав?

– Правы. А что, это так заметно?

– У вас озабоченный и расстроенный вид. Что-то случилось?

– Пока сам не пойму, – честно признался Алексей. – Мне нужно с вами поговорить. Спросить кое о чем. Если вы не возражаете, конечно.

На лице Наумова появилось странное выражение.

– Знаете, а я догадывался, что рано или поздно вам захочется поговорить со мной. Я имею в виду, не о литературе.

Он взглянул на часы и крикнул:

– Лариса, мы сегодня закроемся пораньше.

– Хорошо, Сергей Сергеич, – радостно отозвалась продавщица.

Минут через двадцать Наумов и Алексей уже сидели за столиком небольшого уютного кафе. Заведение располагалось поблизости, всего через несколько зданий, на той же стороне улицы, что и магазин. Машину Алексей оставил возле «Книгочея». Наумов закрыл торговлю, навесил на дверь табличку «Извините, у нас закрыто!» и отправил домой продавщицу Ларису.

– Сергей Сергеевич, как-то неудобно получилось. Вы из-за меня…

– Бросьте вы, не переживайте, – небрежно махнул рукой Наумов, – покупателей сегодня все равно мало. Неудачный день. Вряд ли кто-то пришел бы к закрытию и сделал дневную выручку. Я вообще-то мог бы оставить продавщицу, а сам уйти, но Лариска уж больно бестолковая. Вечно все забывает и путает.

– Что же вы ее держите?

– Она дочь подруги моей жены, – вздохнул Наумов, – приходится терпеть. Но ничего, девочка вроде старательная, научится рано или поздно. Ладно, я вас заболтал. Рассказывайте, что там у вас.

В зальчике царил приятный полумрак, играла тихая музыка. Пахло ванилью и выпечкой. Посетителей почти не было. Пожилая улыбчивая официантка поставила перед ними заказ. Наумов попросил кофе без сахара с двумя кремовыми пирожными, Алексей – мороженое и какао: ему нестерпимо захотелось сладкого. Мороженое – три прохладных пестрых шарика, обильно политых шоколадом – принесли в красивой хрустальной вазочке на тонкой ножке. Алексей сломал крошечной ложечкой разноцветную пирамидку, глотнул какао и прямо спросил:

– Сергей Сергеевич, вы знаете человека по имени Андрей Давыдов?

Ложка с пирожным на мгновение замерла в воздухе, после чего Наумов медленно поднес ее ко рту.

– Да, я с ним знаком. И жену его, Зою, пару раз видел. Очень изысканная дама. Похожа на преподавательницу университета, хотя на самом деле домохозяйка. Никогда нигде не работала, хозяйством занималась. Андрей постоянно покупал у меня книги, в основном зарубежную классику. Мы довольно близко сошлись с ним, можно сказать, подружились. Ничего удивительного: почти ровесники, много общего.

– А потом? – с замиранием сердца спросил Алексей.

– Потом он просто перестал приезжать и не звонил больше. Я пытался с ним связаться, но телефон всякий раз оказывался отключен. Очень жаль, что наше общение прервалось, – вздохнул Наумов, – Андрей мне сразу понравился. Хороший человек. Порядочный, спокойный, умный. Всегда умел слушать и слышать других, а это нынче редкость. Все предпочитают говорить. Причем желательно о себе.

Некоторое время оба молча ели. Какао было ароматным и насыщенным, да и мороженое порадовало. Не водянистое, маргарином не отдает. Маруся обожала мороженое, и они часто его покупали. Алексей однажды не доел свою порцию, забыл в пиале, и оно простояло на столе всю ночь. Поутру они с Марусей потрясенно смотрели, во что превратилось лакомство: в желтоватой жидкости плавало нечто, похожее на кусок мыла с пеной. Однако сейчас у него в вазочке таял самый настоящий пломбир. Вкусный, как в детстве.

– А почему вы спросили об Андрее? – Наумов смотрел внимательно, с непонятным выражением лица.

– Понимаете, дело в том, что я живу в его доме. То есть Андрей Давыдов построил этот дом, а потом почему-то продал агентству недвижимости и уехал из Каменного Клыка. В этом, конечно, нет ничего необычного. Мало ли что…

Алексей запнулся, замолчал. Наумов продолжал все так же неотрывно смотреть на него.

– И что же вас беспокоит? Вас ведь что-то беспокоит, так? Говорите, не бойтесь.

– Я не боюсь, просто… Просто не знаю, как сформулировать. Вы можете посчитать меня параноиком, но кое-что кажется странным.

Алексей снова замолчал и отодвинул от себя вазочку с мороженым. Аппетит пропал. Кафе постепенно наполнялось людьми. Через два столика от них уселась парочка: парень и девушка лет семнадцати. Девушка сидела лицом к Алексею, во все глаза глядела на своего спутника, и на ее лице застыло такое обожание, что смотреть на нее было неловко. Словно подсматриваешь что-то слишком интимное, не предназначенное для посторонних глаз. Алексей отвернулся к окну. Зачем он сюда пришел? Отвлек занятого человека от дел, вынудил закрыть магазин. Ради чего? Теперь сидит и толком не может объяснить, в чем дело.

– Не беспокойтесь, я считаю вас умным и вполне уравновешенным человеком, – с легкой улыбкой заметил Наумов и поднес ко рту чашку.

– Видите ли, сегодня днем я случайно обнаружил у себя в кабинете вот это.

Алексей полез в карман, достал листок и протянул Наумову.

– Я могу прочесть?

– Конечно, читайте.

Сергей Сергеевич достал из внутреннего кармана очки и водрузил на нос. Глаза его заскользили по строчкам. Читал он быстро и вскоре вернул листок Алексею.

– Что ж, весьма любопытно, – медленно проговорил Наумов. Алексей заметил, что мужчина побледнел.

– Я сразу связался с риелтором, неким Дубцовым. Сказал, что нашел записи про смерть жены прежнего хозяина. Спросил, уверен ли он, что Давыдовы уехали из поселка. Не случилось ли с ними чего-то… Тот сначала задергался, а когда узнал, что все дело в этом, – Алексей кивнул на листок с текстом, – тут же расслабился, выдохнул и стал меня уверять, что это отрывок из романа. Не стоит обращать внимания.

– Да, я знаю, что Андрей собирался попробовать себя на литературном поприще. Он был историк по образованию, до перестройки преподавал в каком-то институте. В девяностые занялся бизнесом, причем очень успешно. Основал сеть магазинов сантехники. А на старости лет решил воплотить давнюю мечту: поселиться у моря и писать исторические романы, – грустно сказал Наумов.

– Вы тоже думаете, что это отрывок из его романа? – в лоб спросил Алексей.

Наумов ничего не ответил, пожевал губами. Прикрыл глаза. Лицо его странно напряглось, как будто он силился заговорить, но не мог произнести ни слова. Потом, словно окончательно решив для себя что-то, заговорил:

– Могу точно сказать, что почерк его: «б» и «д» с приметными такими хвостиками, буквы очень узкие, слова лепятся друг к дружке. Что касается содержания… Андрей в самом деле начал писать. И даже показал мне написанное, просил оценить. Если честно, материал был так себе. Слишком тяжеловесно, нарочито. Дилетантски. Громоздкие фразы, вымученные диалоги, пространные нудные описания. Поймите правильно, сам-то я ни строчки не напишу, но читаю талантливо. Чукча не писатель, чукча читатель. – Наумов усмехнулся, снял очки и убрал обратно в карман. – Я как можно тактичнее объяснил, что именно мне не понравилось. Андрей все понял правильно и не обиделся: у него и с самооценкой, и с чувством юмора все в порядке. Сказал, будет работать над собой, мол, писать ему, как сейчас говорят, в кайф. Так вот, к чему я веду. Во-первых, в отрывке, который он дал мне почитать, действие происходило в Средневековой Европе, в Испании. У вас в руках совершенно другой текст, написанный, кстати, куда лучше. Но я ручаюсь, что больше никакого художественного произведения он писать не пробовал. Заметьте – художественного!

Наумов поднял кверху указательный палец, подчеркивая свои слова.

– Примерно в декабре, перед Новым годом, Андрей внезапно обратился ко мне с просьбой помочь найти архивные материалы. Сказал, что заинтересовался историей этого места. В смысле, Каменного Клыка.

– Интересно, зачем это ему понадобилось?

– Ну, это как раз можно объяснить. История – его профессия. В Каменном Клыке Андрей собирался прожить остаток дней, так что… Ничего необычного. Странно другое. Когда я спросил, откуда вдруг такой интерес, он как-то смешался, занервничал. Понес чушь. Сначала сказал, что хочет написать рассказ о жизни приморского поселка. Потом – будто ему надо кое-что выяснить для себя лично. Они, мол, с женой стали мучиться бессонницей и заподозрили, нет ли в этих местах опасных испарений. Словом, ерунда какая-то. Я решил не придавать значения, захочет – расскажет. Дал ему адрес библиотеки, телефон одной знакомой – сотрудницы архива. Андрей после этого пропал недели на две-три. А уже после новогодних праздников, примерно в середине января, вдруг приехал сюда, и мы вот так же сидели с ним в кафе, разговаривали.

– В начале января? – задумчиво переспросил Алексей. – Видимо, как раз перед тем как продал дом. В начале февраля он уже был выставлен на продажу. Давыдов упоминал о своем намерении уехать?

– Нет. Но он говорил много странного. Да и вел себя… Начать с того, что был пьян, – Наумов неожиданно произнес эту фразу с осуждением, звучно и при этом как-то через силу.

– Многие выпивают. Или он убежденный трезвенник?

– Почти. Андрей совершенно не пил: говорил, печень больная, алкоголь категорически противопоказан. Я его первый раз выпившим видел. Он, конечно, не сильно пьяный был, но весьма в подпитии. И здесь еще добавил. Я волновался, как он обратно поедет. Но Давыдов только отмахнулся.

– А разбиться не мог?

– Не мог, – решительно отверг это предположение Наумов, – он на столике перчатки забыл, мне позже из кафе позвонили. А я ему перезвонил. Андрей был уже дома. Сказал, потом как-нибудь заберу. Не забрал. Больше мы не виделись и не общались. – И снова странная интонация. Сказано раздраженно, с нажимом, и опять-таки преувеличенно громко. Словно Наумов не с Алексеем говорил, который сидел через стол, а с кем-то, кто находится в конце зала.

Было похоже, что Сергей Сергеевич потерял интерес к беседе и поддерживает обременительный для него разговор лишь из вежливости. Ему не терпелось закончить его и уйти. Однако Алексей расспросил еще не обо всем, о чем собирался.

– А о чем вы все-таки говорили? – настойчиво проговорил он, решив не обращать внимания на явное нежелание Наумова продолжать общение.

– Не знаю, насколько можно этому верить… Нетрезвый человек может многого наговорить.

– И все же? – не отступал Алексей.

Настенные часы показывали половину седьмого. Как там Маруся? Домой он попадет не раньше восьми вечера, это в лучшем случае. Наверное, и вправду уже пора уехать. Вряд ли он сумеет узнать еще что-то новое. Общение с Наумовым, обычно живое и непринужденное, внезапно сделалось неприятным и тягостным.

Подошла официантка. Ни слова не говоря, положила тонкую черную кожаную папочку со счетом и ускользнула прочь.

– Если коротко, Андрей говорил, что Каменный Клык – плохое для него место. Местные жители ему почему-то не нравились. Рассказывал, что часто кошмары снятся, что жена заболела. Говоря по правде, я не особенно вслушивался. Ну, болтает и болтает человек. Меня больше волновало, что он выпил. Думал, вдруг приступ или еще что…

Наумов говорил по-прежнему громко и при этом как-то вяло, неохотно.

– Сергей Сергеевич, что с вами? Вам, может быть, идти нужно? – вполголоса спросил Алексей.

– Да, нужно, – возвестил Сергей Сергеевич, ухватившись за эту идею, и бодро продолжил, – вы знаете, мне уже и вправду пора. Счастлив был с вами повидаться. Всего хорошего. Заходите в «Книгочей» – всегда рад.

Он диковато улыбнулся, засуетился, глянул на сумму счета, швырнул на столик две купюры, вскочил и почти бегом кинулся к выходу. Алексей опешил, не понимая, с чего вдруг такая спешка. Может, он сказал что-то обидное, лишнее? Прокручивая в голове их разговор, тоже вытащил бумажник, отсчитал, положил на столик деньги с учетом чаевых, вышел на улицу. Оглянулся по сторонам – Наумова нигде не было видно. Уже успел уйти. Алексей раздраженно передернул плечами. Идиотизм какой-то. Сидели, разговаривали нормально, и на тебе: задергался, унесся, как на пожар. Хотя, конечно, кое-что удалось выяснить.

Автомобиль Алексея все еще стоял возле «Книгочея», терпеливо дожидаясь хозяина, и он медленно направился к машине. Оставалось пройти всего несколько метров, когда Алексей услышал, как его негромко окликнули по имени. Обернулся и справа от себя увидел Наумова. Тот стоял в тени между домами, прижимал палец к губам, призывая молчать, и жестами подзывал Алексея к себе. Переминался с ноги на ногу, вертел головой, явно опасаясь, что его заметят.

«Что за цирк? У него что, не все дома?» – подумал Алексей, заколебался, но все же последовал за Сергеем Сергеевичем. Тот быстро скользнул в какую-то арку, бесшумно открыл дверь и зашел в темное помещение. Алексей последовал за ним.

Глава 2

– Пожалуйста, не пугайтесь, я не сумасшедший! Это запасной выход из моего магазина. Сейчас зайдем на склад, – вполголоса проговорил Наумов. Позвенел ключами, не зажигая электричества, вслепую нашарил замочную скважину, вставил ключ и дважды звонко повернул в замке. Они оказались в другой комнате. Наумов плотно прикрыл и запер за собой обе двери и только после этого наконец-то зажег свет. Под потолком с легким гудением включились лампы дневного освещения.

– Послушайте, может, вы объясните, в конце концов…

– На складе нет окон, никто не узнает, что мы здесь, – прервал его Наумов. – Да вы не стойте, присаживайтесь.

Алексей в замешательстве огляделся по сторонам. Вокруг громоздились высокие, до самого потолка, деревянные стеллажи, заставленные плотными рядами книг, вперемешку с ящиками и картонными коробками. У стены примостился обшарпанный письменный стол и два стула. Сергей Сергеевич резво уселся на один из стульев и указал рукой на другой.

– Что происходит? – сердито спросил Алексей. – Зачем вы сбежали из кафе? Что за конспирация?

– Мы с вами недоговорили, а мне нужно сказать вам кое-что важное, – чуть виновато произнес Наумов, – извините, что напугал. Но оставаться в кафе было нельзя: нас подслушивали.

– Подслушивали? – Алексей недоверчиво воззрился на Наумова. – Кому это придет в голову?

– А вы не заметили? Хотя там темновато, не заметишь… В кафе был Дубцов! Пришел не так давно, я его сразу увидел.

– Дубцова я действительно не заметил, – терпеливо сказал Алексей, – но с чего вы взяли, что он нас подслушивал?

– На самом деле я не уверен, – признался Наумов, – просто как-то… Он живет в Радужном, контора его – там же. Что ему здесь делать?

– Мало ли, какие у человека могут быть дела! Он же, наверное, на всем побережье недвижимостью занимается?

– На самом деле в основном в Радужном да в Каменном Клыке. Здесь бывает крайне редко. Я потому и подумал… Очень уж подозрительное совпадение! В Ракушке, между прочим, свое агентство есть. Оно моему зятю принадлежит, поэтому я Дубцова и знаю. Саша говорил. Дубцов не слишком приятный тип, но речь сейчас не о нем.

– А о ком же?

– Об Андрее. Я сказал правду, он был пьян в тот день, и я, к своему стыду, мало обращал внимания на его слова. Андрея как-то очень уж сильно развезло, он все время бормотал что-то странное, нес околесицу про заговор, про тайное общество. Говорил, что Каменный Клык – нечестивое место.

– Нечестивое?

– Именно. Несколько раз повторил, что в поселке нет церкви, люди не ходят в храм, не молятся.

– Алиска тоже обратила на это внимание, – тихо заметил Алексей.

– Дочка вашей жены? – сочувственно произнес Наумов.

– Угу, – Алексей потер рукой лицо. В комнате было душно, его потянуло в сон. – Хорошо, пусть даже этот Дубцов решил нас подслушать. Но зачем ему это?

– Это надо не столько Дубцову, сколько тем, кому он, возможно, служит, – вздохнул Наумов, – понимаете, Каменный Клык – действительно необычное место.

Сонный морок растаял без следа. От слов Наумова повеяло холодком.

– Давыдов все же что-то раскопал? – быстро спросил Алексей, цепко глянув на Сергея Сергеевича.

– Нет, ему-то как раз мало что удалось найти. В Сети про Каменный Клык почти нет информации – и Андрей мне об этом говорил, и сам я поинтересовался. В архиве – никаких интересных документов. В газетах это место периодически упоминается, но вскользь, между делом, ничего стоящего. А вот местные жители говорят всякое. Я живу на побережье уже двадцать лет и многое слышал, только не обращал особого внимания. Считал, бабушкины сказки. А потом пропал Андрей. И он был напуган, страшно напуган, когда мы виделись в последний раз. Поэтому и выпил, я думаю. Не мог себя контролировать. Выглядел ужасно: глаза красные, лицо опухшее, помятое. Говорил, не может спать. И у него очень сильно тряслись руки… У моей тетки болезнь Паркинсона, и то, по-моему, не такой заметный тремор. В общем, волей-неволей задумаешься…

– Кстати, что с его женой? – перебил Алексей. – Он вам не говорил?

– Ничего толкового. Твердил, ее нужно спасти. А от кого, от чего – бог знает.

– Все это, конечно, наводит на неприятные мысли, – Алексей машинально взял со стола карандаш и принялся вертеть в руках.

– Вот и я о том! – воскликнул Наумов. – Понимаете, Андрей не мог уехать и ничего мне не сказать! Это исключено. Настоящими друзьями мы стать не успели, но все к тому шло. Признаюсь честно, я и сам испугался. У меня семья, дети, а тут явно нечисто. Мне не хотелось копаться во всем этом. Наверное, это трусость, даже скорее всего… Вы, может, осуждаете меня, но…

– Да не осуждаю я вас, – с некоторой досадой перебил Алексей, – и, пожалуйста, давайте не будем отвлекаться от темы. У меня дома жена одна осталась, она… не совсем здорова, я немного волнуюсь.

– Да, да, вы правы, извините, – заторопился Наумов, – в общем, через некоторое время после нашей встречи в кафе Саша, мой зять, случайно встретил Вадима Дубцова в регистрационной палате. И узнал, что тот занимается домом Андрея. Будто бы Давыдов продал его по генеральной доверенности, и они с женой уехали. Якобы им в Клыке не понравилось: то ли климат не подошел, то ли с местными не поладили, то ли заскучали вдали от большого города. Мне стало как-то нехорошо. Саша говорил, Дубцов постоянно крутит подобные делишки: люди время от времени селятся в Каменном Клыке, строят дома, а потом почему-то продают их агентству Дубцова и уезжают.

– Выходит, это не первый случай?

– Далеко не первый! По документам все чисто. Проданные дома приобретают у агентства новые владельцы.

– А что случается с ними? – вырвалось у Алексея. – С новыми владельцами?

– Понятия не имею. Наверное, кто-то уезжает, кто-то остается. Я раньше этим никогда не интересовался. Просто случай с Андреем показался весьма подозрительным.

– А домой к нему, в Каменный Клык, не ездили? Вы вообще когда-нибудь были у Давыдовых?

Наумов посмотрел на Алексея печальным и в то же время неуверенным, тревожным взглядом.

– Никто из местных никогда туда не ездит, – осторожно проговорил он.

– В смысле? То есть как это – не ездит? – не понял Алексей.

– Я ведь уже сказал вам, это место считают… необычным. Жителей окрестных поселков туда калачом не заманишь. Отдыхающие – другое дело. Они не в курсе.

– Не в курсе чего? Послушайте, вы мне можете прямо сказать – что не так с Каменным Клыком? – голос Алексея звучал нетерпеливо и требовательно. За его резкостью скрывался страх.

Маруся. Она там сейчас одна.

– Я не могу точно вам сказать что, – промямлил Наумов, трогая себя за бороду. – Однако… Ну, вот например. Никто из жителей соседних поселков не вступает в браки с обитателями Каменного Клыка. Согласитесь, это странно! Мы вот, допустим, живем здесь, в Ракушке, а моя дочь вышла замуж за Сашу, он родом из Прибрежного. И многие так! Но никто еще ни разу не женился на девушке из Каменного Клыка. И ни одна девушка оттуда не вышла замуж и не уехала в другой поселок! – Сергей Сергеевич говорил теперь горячо и торопливо, будто боялся, что Алексей не поверит, сочтет его ненормальным, встанет, покрутит пальцем у виска и уйдет.

– По-моему, это еще ни о чем не говорит. Мало ли причин!

– Хорошо! Пускай это совпадение, случайность. А как вам следующее: в Каменном Клыке нет больниц, поликлиник, медпунктов! Вообще никаких учреждений здравоохранения!

– А ведь и в самом деле, – протянул Алексей, – я как-то значения не придавал, но… Там в центре есть медпункт с аптекой. Но они сейчас закрыты. Мне сказали, работают только в сезон. Я еще, помню, хотел поинтересоваться, где купить лекарства, если что-то заболит, где искать врача, но как-то позабыл, сбился с темы, а после замотался. Так и не спросил.

– Вот видите, – торжествующе заметил Наумов, – это очень необычно! При этом, заметьте, никто из жителей Каменного Клыка никогда не обращается за медицинской помощью в поликлиники соседних поселков. Они что, никогда не болеют? И детей не рожают? Им не нужны лекарства? Никому и никогда?

– Откуда вам об этом известно? Ну, в смысле, что не обращаются?

– А вот это как раз то, о чем все местные знают, перешептываются и не любят говорить вслух! Погодите, есть еще пара интересных моментов. Жители Клыка практически не выбираются за пределы своего поселка. Не припомню, когда и кого из них я видел, кроме Андрея да вас. И не только я. Вернее, пока человек не осел прочно в Каменном Клыке, он еще продолжает иногда наведываться в соседние поселки, но уж как обоснуется – все! Не посещает магазинов, кафе, кинотеатров. Вы можете возразить, что незачем, все есть и в самом Каменном Клыке. Кроме того, сейчас имеется Интернет, можно заказывать вещи по каталогам. Конечно, на территорию поселка привозят продукты, одежду, ну и все прочее. Но все же, согласитесь, такая изолированность выглядит необычно!

– Это как-нибудь объясняется? Я имею в виду, народной молвой?

– Поговаривают, что как только жителям поселка исполняется восемнадцать, им нельзя покидать пределов Каменного Клыка. Они даже детей своих в школу сами не возят! Для этого есть школьный автобус, – Наумов перевел дыхание, немного помолчал и спросил:

– Может, чаю выпьете? Могу вскипятить. Тут и сахар есть, и печенье найдется.

– Спасибо, не буду. Если сами хотите, пейте, – отказался Алексей.

– Нет, мне тоже что-то не хочется.

– Вы сами-то что обо всем этом думаете?

– На ум приходит только одно, – пожал плечами Сергей Сергеевич, – в Каменном Клыке поселились сектанты. Последователи какого-то культа или религии. Может, даже сатанисты! Вам так не кажется?

– После вашего рассказа – кажется, – задумчиво согласился Алексей, – не по поводу сатанистов, конечно. В этом есть что-то очень уж… киношное. Но они действительно живут своей общиной, замкнуто, закрыто. Ни с кем не общаются. Женятся друг на друге…

Он запнулся и продолжил про себя: «Устраивают оргии. Возможно, даже употребляют наркотики или что-то вроде них. Что там говорила эта Сысоева? Вино на травах?»

– Может, это что-то вроде зомбирования. Появляется человек со стороны, проходит какое-то посвящение, чтобы войти в секту, стать одним из них, – предположил Наумов. Запустил пятерню в волосы, взлохматил шевелюру. Он выглядел до крайности утомленным, даже измученным, голубые глаза казались выцветшими, потускневшими.

– Вы говорили, есть пара моментов, – напомнил Алексей.

– Да, да, кое-что имеется, хотя в основном я вам все рассказал, – оживленное возбуждение покинуло Сергея Сергеевича, голос его зазвучал тихо и устало, через силу. – Поселению приписывают довольно мрачное прошлое. Не знаю, насколько это верно, скорее всего, просто легенды, но что-то может оказаться правдой. Говорят, на самом мысе Каменный Клык раньше стояла усадьба. Даже замок. Хотя я не уверен, вряд ли в этих местах строили замки… Там жила семья: родители, дети. Окрестные земли, в том числе и территория современного поселка, принадлежали владельцам усадьбы. И вот однажды ночью всех жителей замка убили. Зарезали. Кто? За что? Узнать так и не удалось. Разумеется, поползли слухи, появились домыслы. А усадьба сгорела дотла, сейчас от нее не осталось и следа. Вот, собственно, и все.

– И без того немало, – криво усмехнулся Алексей, – если честно, мне уже совершенно не хочется жить в Каменном Клыке. И как-то сразу все не задалось… Угораздило же меня выбрать дом именно там!

– А вы не думаете, что это было предрешено? – почти шепотом спросил Наумов.

– Предрешено? Кем? Что вы имеете в виду?

Сергей Сергеевич смешно встряхнулся, как собака, которая вылезла из воды, чуть застенчиво и виновато улыбнулся:

– Ничего. Забудьте. Я совсем вас запутал, напугал. Простите меня.

– Вы и сами напугались, – справедливо заметил Алексей.

– Верно. Не очень-то хочется связываться с сектантами-фанатиками. Мало ли, что придет в их очумевшие головы! – развел он руками.

– Спасибо вам, Сергей Сергеевич, – Алексей не удержался от усмешки, – уходить будем, конечно же, по одному? Дворами, через подворотни?

Наумов слегка покраснел и натянуто рассмеялся:

– Вы уж поймите меня правильно, но да! Как-то так!

На том и порешили. Наумов выпустил Алексея, и тот, выйдя через двор с другой стороны, покружив минут пять по незнакомым улицам, подошел к своей машине. Вскоре он уже сидел за рулем и ехал в Каменный Клык. Наумов, который жил в двух шагах от своего магазина, направился по тихим проулкам домой.

За ними никто не следил, и больше они никогда в жизни не виделись. Сергей Сергеевич некоторое время мучился, переживал, не слишком ли разоткровенничался. Втайне ожидал каких-то неприятностей или таинственных происшествий, но так ничего и не дождался.

Узнав о развязке событий, которые коснулись его лишь краешком, он перекрестился и подумал: «Боже мой, ну надо же! Хорошо еще, что не залез в это дело с головой». И ни с кем никогда больше случившееся в Каменном Клыке не обсуждал.

Глава 3

Когда Алексей добрался до дому, уже совсем стемнело. Он приехал бы раньше, но на повороте к Каменному Клыку обнаружил, что спустило колесо. Пока искал в багажнике запаску, пока менял, кряхтя и чертыхаясь…

Поселок мирно спал. Кое-где в домах горел свет. Некоторые окна излучали голубоватое сияние: там смотрели телевизор. Уличные фонари разливали вокруг себя дрожащие желтоватые лужицы света, но окружающий мрак был слишком густым и плотным. Темнота жадно выпивала, вбирала в себя свет и ни капли его не желала отдавать обратно.

Алексей вспомнил, что Андрей Давыдов тоже обратил внимание на необычную темень здешних ночей, и поежился. Теперь он был уверен, что странный текст – это отрывок из письма или дневника. Человек выливал чувства и воспоминания на бумагу, чтобы не сойти с ума, не задохнуться насмерть от переполняющих душу эмоций и страхов.

Алексей подъехал к дому и заглушил мотор. Некоторое время сидел и тупо смотрел перед собой невидящими глазами. Весь вечер он беспокоился за Марусю, а теперь, вернувшись, не решался зайти и проверить, как она. Неожиданно затренькал мобильник, стоящий на подставке, закрепленной на приборной панели. Эту подставку в виде маленького красного автомобильчика в прошлом году подарила ему Маруся. Звонили с незнакомого номера. Алексей протянул руку к телефону, но никак не мог заставить себя взять его и ответить на звонок. Вибрирующий, заливающийся нетерпеливой трелью аппарат вдруг показался ему живым существом. Злобным, опасным, ехидно усмехающимся. Алексей зажмурился, потряс головой, отгоняя наваждение. Схватил телефон и, не давая себе времени на размышления, ответил:

– Да, слушаю.

– Добрый вечер, – мягко проворковал знакомый женский голос. Алексей поморщился. Еще совсем недавно вибрации этого чувственного голоса заставляли его тело сладко трепетать. Теперь же он испытывал нечто среднее между отвращением и страхом. Уж во всяком случае, говорить сейчас с этой женщиной ему точно не хотелось. Тем не менее он произнес:

– Скорее ночь. Привет.

– Ты куда-то ездил? – вкрадчиво спросила Ирина.

– Откуда ты знаешь?

– Ты же сидишь в машине, я по звуку слышу. Наверное, приехал откуда-то, – слегка смешавшись, пояснила она.

«Врешь, ничего ты не слышишь. Мотор не работает. Видимо, кто-то видел, как я въехал в поселок, и поспешил доложить». Сама Ирина заметить его не могла: ее дом находится совсем в другой стороне Каменного Клыка. Разумеется, ничего этого он не стал говорить вслух.

– Да, я уезжал. По делам, – коротко отозвался Алексей.

– Извини, я не хотела выпытывать, – Ирина казалась сконфуженной, – просто соскучилась и решила позвонить. Мы давно не виделись.

– Так уж вышло, – ответил он, – я занимался стройкой. К тому же Маруся плохо себя чувствует.

– Бедняжка. Мне ее очень жаль, – проговорила Ирина. В ее голосе мелькнула и растаяла едва уловимая ирония. – Может, тебе нужна помощь? Я имела в виду, в строительстве?

– Спасибо, я справлюсь, – сухо сказал Алексей. Что ей на самом деле от него нужно? Секса? Поклонения? Любви? А что, если тут и в самом деле поселились сектанты? Они с Марусей должны влиться в их тесные ряды, вместе с ними молиться нелепым игрушечным богам, сидеть взаперти в поселке и время от времени принимать участие в вакханалиях?

– Извини, Ирочка, я немного устал. Только что приехал, да еще колесо по дороге проколол. И мне нужно посмотреть, как там жена.

«Зачем я оправдываюсь?» – отстраненно подумал он.

Она спокойно выслушала его объяснения, ласково пропела:

– Конечно, дорогой. Не буду отвлекать. Мы еще успеем наговориться, – и сразу отключилась, не дождавшись ответа.

Последняя фраза прозвучала откровенно игриво. Алексея покоробило. Эта женщина не ведала стыда, не обременяла себя приличиями. Делала, что хотела, и была уверена, что ей это позволено. Он медленно, тяжело выбрался из машины и побрел к дому.

Уличное освещение не было включено. Видимо, Маруся рано легла спать и не зажгла фонари. В груди загустел, свернулся в клубочек противный холодок: а что, если… Никаких если! Маруся просто спит, мысленно одернул себя Алексей и решительно шагнул внутрь сонного, затаившегося дома. Снял ботинки, прошел на кухню, по пути зажигая везде свет: так он чувствовал себя увереннее. Кухня, разумеется, оказалась пустой. Пахло свежей выпечкой. На столе, заботливо прикрытая льняным полотенцем, стояла большая тарелка. Судя по аромату, вечером Маруся пекла пирожки.

Алексей вымыл руки, подошел к столу и откинул салфетку. Ему вдруг захотелось есть. Пирожки были аппетитные – ровные, круглобокие, золотистые. Алексей надкусил один из них и зажмурился от удовольствия: внутри оказалась еще теплая малиновая начинка. Было сказочно вкусно. «И где это Маруська раздобыла малиновое варенье?» – подумал Алексей, не заметив, как дожевал пирожок.

Он поставил на плиту чайник, достал из холодильника молоко. На полке стоял глиняный горшочек: видимо, Маруся оставила ему мясо на ужин. Но мяса не хотелось. Только пирожков. «Что это я, – вдруг пораженно подумал Алексей, донельзя удивившись своей странной забывчивости, – жрать собрался, а к Маруське не зашел?!» Он почти бегом направился в спальню. Осторожно открыл дверь и зашел внутрь.

На этот раз окно оказалось закрытым, и в комнате было душновато. Глаза быстро привыкли к темноте, к тому же в комнату падал свет из коридора, и Алексей разглядел лежащую на кровати фигуру. Маруська повернулась на бочок спиной к нему и уютно сопела. Волосы темной тенью разметались по подушке, одеяло тихонько вздымалось в такт дыханию. Лежала она странно, почти поперек кровати, так что ему, чтобы лечь, придется передвинуть ее. «Можно поспать сегодня в гостиной», – решил Алексей: тревожить Марусю не хотелось.

Он подошел ближе, легонько погладил жену по волосам. Она не пошевелилась, никак не отреагировала. Видимо, наглоталась своих таблеток. «Пора с этим завязывать, – нахмурился Алексей, – как бы привыкание не возникло». Хотя, с другой стороны, пусть выспится. В последнее время ей нечасто удавалось полноценно отдохнуть. Как говорила бабушка, сном все болезни лечатся. Наверное, даже душевные травмы.

Алексей вернулся в кухню, налил себе чаю. Заваривать его не потребовалось: в чайничке оказалась свежая заварка. Он набросился на румяную выпечку. Помимо сладких, на тарелке лежали еще пирожки с начинкой из лука и яиц. Такие он особенно любил, их очень вкусно пекла мама. Никто не умел печь так, как она. У Маруси получалось очень хорошо, но все же до маминых пирогов она недотягивала. Хотя жене он, само собой, этого никогда не говорил. Тем более что, может быть, она пекла ничуть не хуже: все дело лишь в детской привычке.

Пирожки, которые уплетал сейчас Алексей, были очень похожи на мамины: воздушное, нежное тесто, много начинки, хрустящая корочка… Сам того не заметив, он слопал всю тарелку. «Разъелся и Маруське ничего не оставил», – покаянно подумал Алексей. Вымыл посуду, принял душ, кое-как постелил себе на диване и лег.

Сон не шел. Вместо этого Алексей вдруг ощутил, что сильно возбужден. День был долгий и нервный. Неожиданная находка, встреча с Наумовым, их странный разговор… В голове роились всевозможные тревожные, отчасти даже пугающие мысли, и обычно в подобном состоянии секса ему не хотелось. Но сейчас творилось что-то невероятное. Желание нарастало, и Алексей чувствовал себя озабоченным подростком, который насмотрелся фильмов для взрослых. Разрядки хотелось настолько мучительно, что сил терпеть почти не оставалось. Внизу живота ныло, но это было не приятное томление, предвкушение, а навязчивое ощущение, сродни зубной боли.

Он изо всех сил пытался отвлечься, но ничего не выходило. Хуже того, в ответ на попытки сознания переключиться на другие мысли перед глазами стал настойчиво маячить образ Ирины. Она сладко, многообещающе улыбалась, картинно облизывала полные губы, гладила свое роскошное тело, принимала соблазнительные позы, медленно снимала с себя одежду. Казалось, она смеется над ним, дразнит, издевается. Желание достигло апогея, и Алексею показалось, что у него вот-вот будет оргазм. Он уже хотел этого: пусть бы кончилась эта пытка. Но ничего не происходило, он пылал, как больной гриппом, и едва не рычал от напряжения и боли.

Алексей вскочил с постели и бегом бросился в ванную. Забрался в душевую кабину и, зажмурив глаза, включил холодную воду. Ледяные струи обожгли тело огнем. Алексей ежился, дрожал, стучал зубами, но упорно продолжал стоять под душем. Вода колола и хлестала разгоряченную кожу, рвала его на части, заставляя забыть обо всем на свете. Старый способ сработал – наваждение пропало. Он еще минут пять не вылезал из кабины, закончив терапию контрастным душем. Выйдя из ванны, решил принять снотворное. Чтоб уж наверняка покрепче заснуть.

Он знал, где Маруся держит таблетки, и направился прямиком на кухню. Открыл навесной шкафчик, достал упаковку с пилюлями. Проглотил одну капсулу. Подумал и добавил еще одну. Пусть быстрее подействует. Запил лекарство водой и снова вернулся в гостиную, улегся на диван. Вторая попытка удалась: уснул он почти мгновенно. Как в яму провалился. Снотворное еще, наверное, и до желудка не успело добраться.

За всю жизнь Алексей ни разу не видел во сне кошмаров. Даже в детстве. Сегодняшняя ночь стала исключением. Ему снилось, что он лежит в спальне, рядом с Марусей. Она крепко спит, а ему уснуть не удается. В соседней комнате, в гостиной, стоит гроб с телом. Умер кто-то из близких: то ли мама, то ли отец, то ли Алиска. Или, может быть, все трое сразу. Сны часто абсурдны, неподвластны обычной, дневной, логике.

Алексей и Маруся долго сидели у гроба и наконец ушли прилечь. Теперь жена спит, и он тоже старается заснуть, но неожиданно слышит тихий шорох в соседней комнате. Он напряженно смотрит на открытую дверь, стараясь убедить себя, что ему просто показалось. В спальне темно, а в гостиной ярко горит свет. Звук повторяется, и Алексей отчетливо понимает, что его издает тот, кто покоится в гробу. Больше некому. Он замирает в кровати. От ужаса его тело словно покрывается ледяной коркой, к голове, наоборот, приливает жар. Глазам становится горячо и тесно в глазницах, они выпучиваются и наполняются слезами.

Между тем звуки в соседней комнате становятся громче и отчетливее, можно безошибочно понять, что там происходит. Алексей не видит этого, но четко представляет себе, как мертвец в гробу медленно, тяжело поднимается и садится. Закоченевшее непослушное тело с трудом слушается хозяина. Мертвые пальцы упорно скребут обивку гроба, жадно цепляются за края. Жесты отрывисты и неуклюжи – это лишь жалкая пародия на движения. Наконец, усевшись, покойный (или покойная?) пытается вылезти из гроба, и стол под ним слегка скрипит.

Алексей тонко, жалобно подвывает: он и не подозревал, что его горло способно воспроизводить такие жалкие беспомощные звуки. Пошевелиться невозможно: руки и ноги словно примерзли к кровати. Щекам горячо: господи, неужели он плачет?! Алексей закрывает глаза, а в следующую минуту, открыв их, видит, что на стене напротив двери появилась тень. Существо выбралось из гроба, слезло со стола и теперь приближается к двери. Тень колеблется, растет, густеет. Мертвец, подволакивая ноги, шатаясь из стороны в сторону, неуклонно движется вперед. Шаркающие, нетвердые шаги раздаются все ближе.

Внезапно Алексей понимает, что уже может двигаться. Путаясь в одеяле, вскакивает с кровати, склоняется над Марусей, трясет ее за плечо, стараясь разбудить. Из сведенной судорогой глотки по-прежнему доносится лишь слабый писк: он хочет закричать, позвать жену, но ничего не выходит. В панике оглядываясь на дверь, он замечает, что ночной гость неумолимо приближается. Еще минута, и мертвец заглянет в спальню! Надо спешить, надо спасаться! Алексей настойчиво, даже грубо трясет, тормошит Марусю, пытаясь вырвать ее из сна. В отчаянии принимается хлестать жену по щекам, надеясь, что от боли она придет в себя. Голова Маруси безвольно поворачивается. И в это мгновение он замечает, что кожа ее холодна, дыхания не слышно, а тело словно деревянное.

Алексей проснулся от собственного хриплого вопля и в первое мгновение никак не мог сообразить, где он и что с ним. Сел на диване, дрожа и дико озираясь по сторонам. Дыхание сбилось, его била дрожь, в горле саднило: видимо, он не только кричал, но и плакал во сне. Впервые в жизни рыдал от невыносимого, сумасшедшего ужаса. Постепенно успокаиваясь, он слез с дивана, натянул джинсы с футболкой и побрел на кухню. Выпил залпом два стакана воды, ополоснул лицо, посмотрел на часы. Полшестого утра. «Вот и отлично», – подумал Алексей, прекрасно понимая, что уже не сможет заснуть. Взял сигареты и вышел во двор.

Было ясно, свежо и холодно, по спине сразу побежали мурашки. Зато утренняя прохлада помогла окончательно прийти в себя. Алексей сел на влажную от росы скамейку и с наслаждением затянулся. Прошедшая ночь была из ряда вон. Не следовало есть столько мучного на ночь, не снилась бы всякая ерунда. Он вспомнил о приступе бешеного возбуждения. Такое впечатление, что Маруська взяла и подсыпала что-то в свои пирожки. Идея была абсурдной, Алексей помотал головой, отгоняя идиотские мысли. Докурив, вернулся обратно в дом. На цыпочках пробрался в спальню, посмотреть, как там Маруся.

Жена спала в той же позе, плотно закутавшись в одеяло, спиной к двери. По-прежнему поперек кровати. Странно. Алексей нахмурился и подошел ближе. Воспоминания о недавнем сновидении заставили его занервничать. Он наклонился и пригляделся к спящей. Маруся легко и почти беззвучно дышала, в этом сомнений не было. Не желая сам себе признаваться в своих страхах, Алексей все же вздохнул с облегчением. Медленно, стараясь не разбудить спящую, обошел кровать, чтобы заглянуть ей в лицо. Лицо было спокойно и безмятежно. Вроде бы все нормально. И тем не менее Алексей почувствовал, что в нем разрастается тревога. Проспать как минимум восемь часов и не перевернуться с боку на бок, не пошевелиться? И зачем ложиться поперек кровати?

Алексей настороженно окинул спальню взглядом. Ночью было темно, и он не мог этого заметить, но сейчас… Раздеваясь на ночь, Маруся обычно оставляла домашнюю одежду на стуле возле кровати. Как в пионерском лагере. Сейчас стул был пуст. Алексей осмотрел комнату внимательнее. Тапочки, как и положено, стояли возле кровати, а одежды нигде не было. Может, Маруся повесила ее в гардероб? Алексей прошел к шкафу и открыл дверцы. Платья, в котором вчера ходила Маруся, там не оказалось. Он не мог его не заметить – платье было ярко-желтого цвета, в веселую клеточку. Маруська сшила это платье сама и очень любила надевать дома.

Алексей озадаченно уставился на спящую жену. Хотя, собственно, никаких особых загадок. Других вариантов просто не имелось. Платье могло быть только на Марусе. Она улеглась спать в одежде. Но почему? Была пьяна? Алкоголем не пахло, и вообще это не похоже на Марусю. Выпила много снотворного, не успела раздеться, упала в постель и заснула? Чушь какая-то… Он быстро пересек спальню и приоткрыл край одеяла. Жена не шелохнулась. Мелькнул кусок желто-синей клетчатой материи. Алексей опустился на кровать и бессильно уронил руки на колени. Что происходит? Сил терзаться оставалось все меньше, нервы после бессонной ночи были на пределе.

– Маруся! – шепотом позвал он. – Малыш!

Потом еще и еще – уже громче. Потрепал за плечо. Она не реагировала. Алексей, стараясь подавить подступающую панику и отбросить навязчивые параллели с ночным кошмаром, принялся трясти жену, рывком перевернул на спину. Ее тело было безвольным и податливым. Неожиданно Маруся шумно, со свистом вздохнула и широко распахнула глаза.

Глава 4

Стыдясь сам себе в этом признаться, Алексей покинул дом с облегчением. Находиться там было тяжело, почти невыносимо. Будь он ребенком, так и понесся бы к калитке. Усевшись за руль, Алексей завел двигатель и некоторое время просто сидел, раздумывая о том, что произошло с ним и Марусей за последние сутки.

Вроде бы поводы для переживания смехотворны. Что мы имеем? Отрывок непонятно для чего написанного текста. Местные легенды, страшилки, домыслы, бредовые россказни и практически ничем не подкрепленные предположения. Нелепые порождения собственного пьяного рассудка, вряд ли существовавшие в реальности. Ночные кошмары. Неожиданно возникшая антипатия к женщине, которая могла бы стать его любовницей. Ну, это, кстати, и вовсе яйца выеденного не стоит: скорее всего, дело в пресловутых муках совести и чувстве вины перед Марусей, которую он же сам сюда и затащил.

Маруся… Вот с ней точно не все ладно. И с этим срочно нужно что-то делать. Она слишком замкнута и погружена в себя. Ничего вокруг не замечает. Слишком много таблеток. Слишком мало ест, высохла, как щепка. Слишком часто плачет и слишком мало (не считая сегодняшней ночи) спит. Слишком много «слишком»… Сегодня утром Маруська его, признаться, напугала. Эти огромные, распахнутые, невидящие глаза…

Она так ничего и не сказала, не ответила, когда он заговорил с ней. Некоторое время бессмысленно созерцала пространство позади его плеча, ни разу не встретившись с ним взглядом, а потом снова повернулась на бок и моментально заснула. Алексей сомневался, что Маруся вообще его видела, слышала, поняла, что он рядом. Наверное, это все из-за таблеток: снотворное все еще продолжало действовать. Вероятнее всего, жена переборщила с дозой. Что ж, пусть выспится. Придет в себя, и они поговорят. Алексей решил, что расскажет ей обо всем, хватит уже этих тайн Мадридского двора. А потом они вместе решат, как быть дальше. Остаться или уехать.

Оставив Марусю дома, Алексей собрался в магазин. Надо было проветриться, кроме того, он решил купить молока, сыра, свежего хлеба. Приготовить к завтраку горячие бутерброды с кофе. Это, конечно, слабая компенсация за эгоистично съеденные вчера пирожки, но на большее его кулинарных способностей все равно не хватит. Маруське точно будет приятно. Только притормозив у дверей магазина, он сообразил, что тот вряд ли открыт. Так и есть. Магазин работал с восьми утра, а на часах – семь двадцать восемь. Еще целых полчаса.

Алексей сидел в машине и раздумывал, ехать обратно или все же подождать, когда ему в голову вдруг пришла одна идея.

Если представить, что найденный текст содержит хотя бы часть правды, что это не отрывок из нового романа начинающего автора, то есть вероятность обнаружить на местном кладбище могилу Зои Давыдовой. Время есть, так почему бы не проверить свои предположения?

Несколько минут спустя он выезжал из поселка, направляясь в сторону кладбища. После похорон Алисы они с Марусей были здесь еще дважды. Оба раза с женой случалась истерика, она никак не могла успокоиться, и Алексей с огромным трудом, но все же сумел ее убедить пока не ездить на могилу дочери. Маруся долго не соглашалась, рвалась на кладбище, а потом на нее напала апатия, и больше она об этом не заговаривала…

При свете дня утверждения Наумова, что в поселке творится нечто таинственное, начинали казаться все более нелепыми. Возможно, однажды здесь действительно произошло что-то плохое – пожар, убийства, и Каменный Клык приобрел дурную славу. Время шло, кто-то что-то увидел, услышал, вообразил, соединил воедино не связанные между собой события – и по побережью пошли гулять разные истории, одна другой страшнее.

Если подумать, подтверждения можно найти чему угодно – и точно так же можно рационально объяснить любой самый необычный факт. Что там плел Наумов?

Жители окрестных сел боятся ездить в Каменный Клык? Ну, мало ли на свете проклятых домов, замков с привидениями и прочей чепухи. Нормальные люди в такое не верят.

Местные не покидают пределов Каменного Клыка, не женятся на чужаках, не обращаются за медицинской помощью? Может, это традиция. Странная, да. Но вполне безобидная! Кому от этого хуже? А вдруг секта?.. Даже если и так! Никто туда силком не затянет – пусть попробуют!

Скорее всего, размышлял Алексей, в том тексте – нечто среднее между правдой и выдумкой…

Предположим, Зоя Давыдова заболела – рак или еще что-то. Несчастный муж страдал, отказывался в это верить, начал пить, в голову полезло черт-те что. Все-таки вдали от родных мест, ни друзей, ни родных… Может, и умом тронулся слегка, стали мерещиться разные гадости – кто знает?

В том, что Давыдов не сказал Наумову о болезни жены, нет ничего необычного: выходит, такой характер у человека. И вообще, книготорговец сам сказал, что друзьями они стать не успели. Так что Давыдов и про болезнь мог промолчать, и про отъезд.

Идем дальше. А что дальше? Наверное, Зоя все-таки умерла. Дубцов, сволочь, скрыл этот факт, чтобы не отпугнуть потенциального покупателя. Никто из местных тоже не захотел распространяться на неприятную тему, понапрасну тревожить новых хозяев.

А оглушенный горем Давыдов продал дом и уехал. Не пропал, как говорил Сергей Сергеевич, а просто уехал.

Но Наумов сказал, таких случаев много, и Дубцов постоянно прокручивает сомнительные сделки… Это еще проверить надо, одернул себя Алексей. Пока мы располагаем только домыслами Наумова. С другой стороны, зачем ему врать? А вот зачем: его зять риелтор! Вполне возможно, это чистой воды зависть к более удачливому конкуренту.

Что касается ужасов в тексте, то здесь вообще ничего странного. Давыдов излил душу, выплеснул на бумагу свою боль, воплотил болезнь жены в образе жуткой ведьмы, выдумал, что их преследовали… Он же писатель все-таки, пусть и начинающий. Возможно, так ему было легче пережить потерю.

Итак, если Зоя умерла в Каменном Клыке, то можно попробовать найти ее могилу на местном кладбище – это Алексей и собирался сделать. Вряд ли Давыдов повез тело с собой: он, быть может, и сам не знал, куда едет, где станет жить. Если могила обнаружится, все встанет на свои места. История мрачная, но вполне объяснимая, никакой мистической составляющей в ней нет.

Он не знал, как поведет себя, если обнаружит захоронение. Там видно будет. Вероятно, опротестует сделку, и они с Марусей уедут отсюда. Западным выездом из поселка Алексей пользовался всего пару раз, но хорошо помнил, куда ехать. Проезжая вдоль забора, Алексей обратил внимание на странную деталь. Дальняя сторона погоста представляла собой довольно густо заросшую какими-то лиственными деревьями территорию. Ни крестов, ни памятников, ни могил там, по всей видимости, не было. Правда, он сразу же нашел объяснение этому: скорее всего, кладбище еще не разрослось в ту сторону. Та территория – что-то вроде резервного фонда. Помнится, та же мысль пришла ему в голову, когда они однажды проезжали мимо с Марусей и Алиской. Как давно все было… Будто не в этой жизни.

Припарковавшись у ворот, которые, по всей видимости, никогда не запирались, Алексей медленно двинулся по главной аллее. Других машин на площадке перед кладбищем не было, так что он здесь один. Ничего удивительного, учитывая, какая сейчас рань. Хотя, если вспомнить, и в предыдущие визиты он ни разу никого здесь не видел – ни посетителя, ни работника.

Тем не менее за порядком тщательно следили. Кладбище было ухоженное, аккуратное и чистенькое, могилы располагались в строгом геометрическом порядке. Когда шла речь о похоронах девочки, им с Марусей пояснили, что чем старше захоронения, тем дальше от выхода они расположены. Кроме того, есть семейные участки, заранее выкупленные будущими хозяевами. Они, как правило, находятся с правой стороны. Алиса лежала недалеко от ворот, с левой стороны от центральной аллеи, почти рядом с забором.

Он навестил могилу падчерицы, жалея, что пришел с пустыми руками. В прошлые свои посещения Алексей с Марусей приносили сюда огромные букеты живых цветов, и теперь они, пожухшие и увядшие, лежали неопрятными грудами. Алексей собрал мертвые цветы и выбросил в большой мусорный контейнер возле входа. Потом вернулся и некоторое время стоял у невысокой оградки, смотрел на маленький холмик и скромный серый камень. После усадки могилы он собирался установить памятник побольше. Хотя Алиске, конечно, уже все равно…

Горло болезненно сжалось. Они плохо ладили, поссорились незадолго до ее нелепой гибели, и в эту минуту Алексей остро сожалел, что так и не смог найти подхода к девочке. Не успел. Она ушла слишком рано, и чувство вины всегда будет с ним. Дети не должны умирать раньше родителей. Дети вообще не должны умирать. Это участь тех, кто достаточно пожил и устал. Почему смерть так неразборчива? Или логика в выборе все же присутствует, только обычному человеку ее не понять?..

Постояв у могилы еще немного, Алексей занялся поисками. Если умершие в последние годы люди, которые не забронировали место последнего приюта загодя, покоятся у входа на погост, значит, могила Зои Давыдовой (если она вообще существует!) должна быть где-то здесь. Он тщательно осмотрел все захоронения, прочел надписи на памятниках, но так ничего и не нашел. Надо сказать, люди умирали в Каменном Клыке вообще довольно редко. Судя по датам смерти, последние похороны, если не считать Алисиных, были здесь около пяти лет назад. Мелькали фамилии и имена, даты и эпитафии. На всякий случай Алексей прошел еще и на левую сторону, но и там искомого не оказалось.

Идти в самую глубину кладбища смысла не было: судя по датам, там и в самом деле находились более ранние захоронения, поместить в ту секцию умерших в прошлом году никак не могли. И тем не менее Алексей забирался все дальше и дальше от входа. Кружил и кружил по кладбищу, переходил от одной могилы к другой, и его не покидало навязчивое ощущение, что он упускает что-то из виду. Что-то важное.

Интересно, который час? Вытащив из кармана мобильник, Алексей увидел, что уже начало десятого. Маруська наверняка проснулась. Вот тебе и приготовил любимой завтрак! Нужно возвращаться. То, что могилы прежней хозяйки его дома здесь нет, с огромной долей вероятности означает, что они и правда уехали из Каменного Клыка. Можно успокоиться, расслабиться и выбросить дурацкую бумажонку в мусорную корзину. Но почему-то на душе стало еще тревожнее.

Однако больше на кладбище делать нечего.

Алексей вышел на центральную аллею и хотел было повернуть назад, к воротам, как вдруг осознал, что именно не давало ему покоя. Прямо перед ним, на несколько метров дальше, поперек аллеи тянулась живая изгородь. За ней был тот самый участок погоста без захоронений. Тот самый, как он подумал, резерв. И сейчас, не рассуждая, поддавшись внутренним ощущениям, Алексей решительно направился туда.

Изгородь была невысокой, ниже уровня груди. Оказалось, что это обычный деревянный забор, увитый каким-то растением, наподобие дикого винограда или плюща. Алексей без труда перелез через него и оказался на довольно большом заброшенном, как ему поначалу показалось, участке. Здесь было темнее и прохладнее, чем на открытой территории погоста. Солнечный свет запутывался в кронах деревьев, прорезал полумрак косыми желтыми полосами. В сравнении с этими золотистыми пятнами окружающий мрак казался еще гуще.

А может, так только казалось? Возможно, он, взвинченный, измученный тяжелой ночью, просто преувеличивал? Но логика была бессильна. Уговаривать себя было бесполезно. Это место нагоняло на него жуть, хотел он себе в этом признаваться или нет. Алексей стоял, прижавшись к изгороди, чувствуя себя не взрослым мужчиной, а маленьким ребенком в темной комнате. Боялся оторваться от забора и сделать шаг вперед. Изо всех сил сдерживался, чтобы не заорать и не броситься обратно. Ненавидел себя за то, что сунулся сюда, и еще больше – за то, что ведет себя, как дитя неразумное.

Он напряженно вслушивался в тишину, которая внезапно сгустилась вокруг, стала давящей и опасной. Единственным звуком, который слышал Алексей, было его собственное прерывистое дыхание. Он боялся повернуть голову: не отпускало ощущение, что неминуемо натолкнется на чей-то взгляд. Казалось, он снова спит: никак не удавалось сбросить ощущение ирреальности происходящего. Через силу, преодолевая боязнь и тревогу, Алексей нетвердыми шагами двинулся вперед. Идти было тяжело, к ногам словно привязали по пудовой гире. От напряжения он покрылся противным липким потом. Облизнул пересохшие губы. Во рту был неприятный кисловатый привкус: кажется, такое бывает от переизбытка адреналина.

Первую могилу Алексей увидел почти сразу, под большим деревом с кривым раздвоенным стволом. Не имелось ни надгробия, ни тем более таблички с именем, но тем не менее он сразу понял, что это такое, и пошатнулся, прижав ладонь ко рту. Перед ним был небольшой холмик, который уже начал порастать травой. На буро-зеленом фоне яркой капелькой выделялась какая-то красная ягода. Некстати вспомнилась Цветаева. «Кладбищенской земляники вкуснее и слаще нет». Хотя какая земляника? Сейчас вроде не сезон…

Затравленно оглянувшись, Алексей понял, что таких холмиков вокруг немало. Двигаясь на автомате, он бродил по жуткому месту, то и дело натыкаясь на безымянные захоронения. Под его ногами были зарыты тела десятков людей. Кто они? Как сюда попали? Почему умерли? Возможно, тут хоронят самоубийц, мелькнула спасительная мысль. Но была тут же отброшена. Могил слишком много. Разве что сюда свозят жертв суицида со всего побережья. И потом, даже в таком абсурдном случае имелись бы таблички с именами…

Нет, дело точно не в этом. Всех погребенных здесь, несомненно, убили, и их смерти должны были оставаться тайной. Алексей ни на секунду не сомневался, что в страшном лесу похоронены и несчастный Андрей Давыдов, и его жена Зоя. Никуда они не переезжали. А дом, который строили, и где, возможно, их убили, принадлежит теперь Алексею! Но ни он сам, ни кто-то другой не должен был узнать об этом, не должен был обнаружить, где закопаны тела.

Впрочем, не сильно-то их и прятали: все на виду. Любой может перебраться через забор официального кладбища и наткнуться на эти могилы. Видимо, убийцы абсолютно уверены, что никто и никогда не станет интересоваться судьбой их жертв. Не будет искать их. Никто не придет сюда и не начнет бить тревогу. Только вот откуда такая уверенность? И самое главное, что теперь делать? Куда обратиться за помощью?

Ясно, что не в администрацию Каменного Клыка! Глупо верить, что такое могло твориться под носом у Ирины, а она и знать не знала. Алексей был почти уверен: Шустовская и Дубцов, который занимается перепродажей домов убитых, – в одной связке. От мысли, что он едва не связался с женщиной, которая способна на кровавые преступления, Алексея передернуло. Скорее всего, здесь замешан и еще кто-то. Маловероятно, чтобы Ирина лично копала могилы и избавлялась от тел.

Немного оправившись от потрясения, Алексей стал внимательнее присматриваться к братской могиле. Хотя, конечно, никакая это не братская могила: здесь ведь не одна большая яма, куда сброшены все тела. Получается, что эти люди погибли в разное время. А убийцы, когда приходит нужда избавиться от очередного трупа, просто роют могилу на свободном участке. Масштаб злодеяний не укладывался в голове. Сколько времени длится этот кошмар?

Алексей постарался рассуждать здраво. Они с Марусей, помимо воли, оказались втянутыми в криминальную историю – этого уже не изменишь. Возможно, и Алиска погибла не случайно: что-то увидела или узнала? Он попытался отмести ужасную мысль. Думать об этом было просто невозможно. Алексей и без того чувствовал себя виноватым, что притащил свою семью в такое место. А если вдобавок выяснится, что он косвенно повинен в смерти девочки…

Стоп! Хватит! Одернул он себя. Необходимо срочно пойти в полицию одного из прибрежных поселков. Хотя лучше, конечно, поехать прямиком в Темрюк: больше вероятности наткнуться на человека, который не замешан в преступлении. Которому можно доверять. Он расскажет все, что знает, и пусть разбираются те, кому по должности положено.

Через четверть часа Алексей, выбравшись с кладбища, мчался обратно в Каменный Клык. Торопясь покинуть страшное место, он неосторожно сломал не слишком прочный забор, выломав пару секций.

Нужно как можно быстрее забрать Марусю. О завтраке в постель, понятное дело, было забыто. Он ничего не станет объяснять ей дома – расскажет по дороге. Алексей был уверен: действовать нужно как можно быстрее. Автомобиль летел со скоростью под сто сорок километров, и вскоре впереди показались аккуратные кукольные домики, огороженные симпатичными заборчиками. Алексей понял, что всей душой ненавидит это место.

Невыносимо захотелось курить. Нашарив в бардачке сигареты, он едва не завопил от злости и с силой ударил ладонью по рулю: пачка оказалась пуста! В очередной раз проклиная дурную привычку, которую все не хватало силы воли бросить, Алексей остановил автомобиль возле небольшого магазинчика на въезде в поселок.

Глава 5

В этом магазине Алексею раньше бывать не приходилось, потому что он редко заезжал в Каменный Клык с Западной стороны и не успел изучить данную часть поселка. Покупки они с Марусей привыкли делать в центре. Там располагалось несколько лавочек, предлагавших самые разные товары, а также довольно большое двухэтажное здание торгового центра.

Он быстро выскочил из машины, поднялся на маленькое крылечко и открыл дверь, услышав, как над его головой тонко звякнул колокольчик. Алексей вошел в тесный торговый зал. На прилавках, которые обступили его с трех сторон – справа, слева и спереди, был выложен нехитрый ассортимент товаров, от хлеба и молока до стирального порошка. К счастью, сигареты здесь тоже продавались. Оставалось найти продавца.

Осмотревшись и обождав пару минут, Алексей нетерпеливо покашлял. В ответ из глубины магазина раздалось:

– Иду, иду! Секундочку, пожалуйста!

И действительно, буквально в следующее мгновение боковая дверь возле кассы открылась, и в торговый зал вплыла продавщица. Бабушка Алексея, Мария Сергеевна, наверняка сказала бы о ней: «Такая цветущая женщина – красивая, толстая!» Слова «цветущая», «красивая» и «толстая» у нее были синонимами. Наверное, сказывалось полуголодное детство.

По правде говоря, в данном случае оба бабушкиных определения соответствовали истине. Излишне полная и массивная женщина была, однако, очень привлекательна: лицо отличалось правильностью черт и совершенством пропорций, но особенно хороши были глаза. Большие, темные, обрамленные бархатистыми длинными ресницами без малейших признаков туши.

– Доброе утро! Извините, что пришлось ждать, – приветливо улыбаясь, низким сочным голосом произнесла продавщица. Поверх бордового платья на ней был надет белый фартук из какой-то прозрачной ткани, украшенный кружевами. На кармашке было вышито имя «Маргарита». Свои пышные темные волосы женщина уложила в высокую прическу, а сверху, наподобие короны, пристроила маленькую форменную шапочку.

– Здравствуйте, Маргарита, – сдержанно ответил Алексей и хотел было попросить пачку «Мальборо», но продавщица его опередила.

– Можете называть меня Ритой, – разрешила она, – меня все так зовут. Я этот магазин уж много лет держу. И торгую сама. Мне только в радость, а лишние расходы ни к чему, я так считаю, – женщина сделала красноречивую паузу, но так и не дождавшись одобрения в свой адрес, продолжила, сменив тему:

– А как ваше имя? Кажется, я вас раньше здесь не видела. Такого интересного молодого человека точно бы запомнила, – с долей кокетства проговорила Маргарита.

Алексей был не настроен вести праздные беседы. Но, с другой стороны, быть грубым тоже не хотелось. В конце концов, эта женщина не сделала ему ничего плохого. Она всего лишь хочет быть приятной.

– Меня зовут Алексей Васильев. Я купил дом на Приморской и не так давно переехал. Так что в вашем магазине действительно впервые, – отстраненно и холодно улыбаясь, произнес он, надеясь, что на этом расспросы закончатся.

– Ой, так вы тот самый Алексей! Слышала, слышала, как же! Бедная ваша дочка! Примите мои соболезнования, – радушная улыбка сменилась скорбной миной.

Алексей решил, что светского общения с него достаточно, и суховато сказал:

– Благодарю вас. Будьте добры, пачку «Мальборо». Хотя нет. Лучше две.

– Конечно! А то я совсем вас заболтала, – Маргарита поспешно потянулась к коробке с сигаретами.

В этот момент колокольчик снова брякнул и на пороге возник еще один покупатель.

– Приветствую, Ритуля! Надо же, какая встреча! Доброе утро, Леша! – Валик, похоже, в самом деле был рад встрече. В левой руке он держал пустую пластиковую бутыль.

Алексей подумал, что они не виделись примерно недели полторы, хотя до этого встречались почти ежедневно. После смерти Алисы Валик и его жена Варя очень помогли им с Марусей. Алексей сблизился с этой парой, нередко заглядывал то к ним домой, то в пиццерию. Они с Валиком отлично ладили, им всегда было о чем поговорить. Пожалуй, это могло бы стать началом настоящей дружбы, если бы Алексей не собирался в ближайшее время уехать из Каменного Клыка. Вдобавок сейчас, при одном лишь взгляде на жизнерадостного Валика, перед мысленным взором представала сцена, которую Алексей видел в своем странном, полубредовом сне.

– Привет! – через силу улыбнулся он и пожал протянутую руку.

– Ты как здесь оказался? – полюбопытствовал Валик.

– На кладбище заезжал. К Алиске, – коротко ответил Алексей. Он не видел смысла скрывать и выдумывать.

– Ясно, – посерьезнев, закивал головой Валик. – Что же поделать… – помолчав, сколько положено, он пояснил, – а я у Ритули через день молоко покупаю. Постоянный клиент! Она корову держит.

– Хотите, и вам буду оставлять? – охотно предложила Маргарита. На прилавке перед ней уже лежали две красно-белые сигаретные пачки. – Отличное молоко! Густое-густое, как сметана. У меня многие берут. И все довольны!

– Спасибо большое. Если мы с женой надумаем, я вам обязательно сообщу, – как можно мягче отговорился Алексей, не желая вступать в диалог, и протянул продавщице кредитную карту.

– Ой, я ведь карты не принимаю. Аппарата такого нету, – огорчилась Маргарита. В огромных глазах застыло картинное сожаление.

– Нет так нет. Подождите минутку, пожалуйста, я схожу в машину за наличными, – попросил он.

– Конечно! Не спешите, я пока Валику молочко отпущу.

Однако портмоне в автомобиле не оказалось. Кредитка вместе с правами всегда была при нем, он автоматически брал их с собой при любой поездке. Давно привык расплачиваться карточкой. А вот портмоне запросто мог оставить дома. «И мелочи, как назло, ни копейки», – с досадой думал Алексей, торопливо обшаривая бардачок, полочки на дверцах и под приборной панелью. Перспектива закурить становилась отдаленной, а желание сделать это – все более навязчивым. «Ладно, придется купить сигареты в центре. Потерплю, не умру».

Он вернулся в магазин. Маргарита и Валик вполголоса беседовали о чем-то, их лица были сосредоточенными, хмурыми. На прилавке между ними высилась пластиковая полуторалитровая бутыль с молоком.

– Простите, что побеспокоил вас, Рита, но я, видимо, забыл дома кошелек. Поэтому не смогу купить у вас сигареты, – вздохнул Алексей.

– Да что вы! – закудахтала Маргарита и собралась еще что-то добавить, но Валик перебил:

– Не выдумывай, Леш! Травись на здоровье, – он протянул Алексею курево, – Ритуля, запиши на меня.

– Спасибо, Валик, – подходя ближе, от души поблагодарил Алексей, – сегодня же отдам.

Валик небрежно махнул рукой. Маргарита достала из-под прилавка толстую зеленую тетрадь в клеточку.

– Моя бухгалтерия, – похвасталась она, – до копеечки учет веду. У меня все точно, как в банке. Дебет-кредит, приход-расход! И если в долг кому даю, тоже сюда пишу. Вот, все по алфавиту!

Алексей с вежливой улыбкой слушал ее рассуждения. Они с Валиком терпеливо ждали, пока женщина отыщет нужную страницу и запишет сумму долга.

– Вот она, буквочка «Г»! – торжествующе возвестила наконец Маргарита, ткнув в нужную страницу толстым пальцем с аккуратным маникюром. Вишневый лак был подобран в тон помаде. – Так и запишем! Грабовой – сто сорок рублей. Ну и фамилия у тебя, конечно! Каждый раз дивлюсь. За молочко тоже записать? Или как?

Она оживленно говорила еще что-то, Валик отвечал. Алексей слушал, не понимая смысла. Голова перестала соображать, в мозгу стучало: «Этого не может быть! Что за чертовщина?» Он машинально попрощался с Маргаритой, выдавив из себя что-то похожее на улыбку. Вышел вместе с Валиком на улицу, сделал несколько шагов к своей машине. Кажется, Валик попросил подбросить его до дома, и он автоматически согласился. Оказавшись в машине, Алексей пристально уставился на устроившегося на пассажирском сиденье Валика. Тот, кажется, не замечал этого взора, продолжал болтать и улыбаться, сжимая в руках бутылку молока.

– Валик – это ведь Валентин, так? – охрипшим голосом заторможенно выговорил Алексей. – Не Валерий! И с чего я взял, что Валерий?..

Валик оборвал себя на полуслове. Улыбка словно втянулась куда-то вглубь его лица: плавно сошла с губ, утекла из взгляда. Морщинки разгладились, лицо стало гладким и неживым. Глаза словно остекленели. Не лицо, а резиновая маска.

– Тебя зовут Валентин Валентинович Грабовой, – раздельно произнес Алексей, не спрашивая, а утверждая.

Он узнал этого человека, ошибки быть не могло. Алексей и в самом деле встречал его раньше – именно его, а не кого-то, похожего внешне, как решил поначалу. Валик был тем самым однокурсником отца, который приехал к нему на юбилей из столицы. Рядом сейчас сидел человек, который когда-то подарил маленькому Алеше шикарный «всамделишный» бинокль. И именно он, Валик, однажды, как неожиданно вспомнил Алексей несколько минут назад, бесследно исчез, отправившись отдыхать на Черное море. Не вспомнить уже, куда точно. Теперь-то, конечно, совершенно ясно, где именно он отдыхал…

Воспоминания стали наслаиваться одно на другое, не давая передохнуть, собраться с мыслями. Сделать вид, что ничего не происходит, чтобы потом, дома, одному, спокойно все обдумать и решить, что делать с этой информацией, не получалось. Слишком много потрясений для одного утра. Алексей вспомнил, как отец, Максим Петрович, посмеиваясь, говорил о странной фамилии своего приятеля. В ушах зазвучал родной голос:

– У Вальки очень необычная фамилия. Когда приходилось представляться, Валька всякий раз нервничал и обязательно добавлял: «Грабовой», через «а»! Запомните, пожалуйста! Не от слова «гроб»!

Отец, как и все остальные, считал, что несчастный Валька Грабовой утонул в Черном море. А он, оказывается, выплыл здесь, на побережье Азовского. Что это означало для него, Алексея? Каким образом вписывалось в общую головоломную картину?

Валик молчал. Смотрел прямо перед собой.

– Значит, ты не умер.

– Как видишь, – не стал ничего отрицать Грабовой. – А я все гадал, узнаешь или нет? Детская память непредсказуема. Я-то с самой первой встречи понял, кто ты такой. И внешне узнать вполне можно, да и имя-фамилия…

– Что же ты свою фамилию не сменил, если хотел скрыться? – глухо сказал Алексей.

– А зачем менять? С какой стати? Привык уже. К тому же смысла никакого. Вероятность, что кто-то узнает, одна на миллион. Но, признаю, удивительное совпадение получилось. Кто бы мог подумать!

– Тебя искали, могли найти.

– Не могли, – Валик уже оправился от удивления, держался спокойно и уверенно, – у меня была путевка в Гагры. Там и велись поиски. Никто не мог предположить, что меня занесет совсем в другую сторону. Ладно, это дело прошлое. И не слишком, если честно, интересное.

– А семья? Работа? Ты же врач, при чем здесь интерьеры? – Алексей задавал второстепенные вопросы, сам себя защищая, уводя от главного, единственного, имеющего значение вопроса.

– Семья? Ты хотел сказать, жена? Ну, милый мой… Мало ли разводов? Люди часто меняют брачных партнеров. Что касается работы, тут ты не прав. Мы с Варей немного слукавили. Я работаю и по профессии тоже. Летом.

– Местные, что же, не болеют? – «Готов ли я услышать ответ?»

Грабовой, словно прочтя его мысли, ухмыльнулся и коротко произнес:

– Климат, наверное, благоприятный.

– Наверное, – Алексей внутренне сжался и, почти помимо воли, выговорил: – Поэтому ты так отлично сохранился? Тебе ведь сейчас около восьмидесяти? Вы с моим отцом ровесники. Даже как-то неудобно «тыкать» и Валиком звать.

– Не надо смущаться, – лицо Валика прорезала снисходительная улыбка, – зови как привык. Мы же друзья, – в этой фразе прозвучала скрытая насмешка. – А прошлое пусть остается в прошлом. Кто старое помянет, тому глаз вон.

– А кто забудет, тому два! – ледяным тоном отрезал Алексей. – Благодаря чему ты так сохранился? Жена молодая на плаву держит?

Валик неожиданно расхохотался, обнажив крупные желтоватые зубы. Отсмеявшись, наклонился ближе к Алексею и вместо ответа доверительно произнес:

– Ни на минуту не жалею о том, что случилось. Ни на секунду. Каменный Клык – это такое место… – он помолчал, подбирая слова, – здесь живешь полной жизнью. Празднично.

– Я заметил, – не успев задуматься о своих словах, брякнул Алексей.

Валик снова захохотал. На этот раз как-то меленько, рассыпчато.

– Да, мы тут отлично отдыхаем. А ты небось все думал-гадал, привиделось тебе или нет? Тогда, на Осеннем балу? – с лукавой улыбочкой осведомился он.

– Похоже, зря сомневался? – злясь на свою несдержанность, пробурчал Алексей.

– Вино-то здесь опасное. Пьешь, пьешь, кажется, не пьянеешь. А потом раз – и ничего не помнишь. Что говорил, что делал… Такое, бывает, привидится, что только держись, – так и не сказав ни да, ни нет, проговорил Грабовой.

Алексей решил дойти до конца.

– Валик, мы… все же не чужие люди. Давай начистоту. Скажи мне, что здесь происходит? Я не понимаю, и…

– Скоро поймешь, – перебил Валик, – уже недолго осталось. А теперь и вовсе…

– Что пойму? – беспомощно спросил Алексей. Но тот, казалось, его не слышал.

– Узнал ты меня, не узнал, сейчас уже не имеет большого значения, – как будто бы про себя, скороговоркой добавил Грабовой. Потом развернулся к Алексею всем корпусом, придвинулся, словно хотел обнять. Теперь они смотрели в глаза друг другу. В это мгновение бывший приятель отца выглядел действительно очень старым. Легко можно было поверить, что этому человеку за восемьдесят. Или даже больше.

– Ты, Леша, главное, не сопротивляйся. Послушай мудрого совета. Делай, что тебе велят. Плюсов больше, поверь мне, гораздо больше. Тебе понравится, вот увидишь. Это по-настоящему замечательно, – от его тихого, монотонного голоса у Алексея волосы на загривке встали дыбом. Хотелось заорать и выскочить из машины, пешком добежать до Казани. – Не сопротивляйся, – снова повторил Валик и замолчал. Алексей тоже не говорил ни слова.

Через некоторое время лицо Валика прояснилось. Он громко проговорил своим обычным голосом:

– Все, до скорого, Леша, – и взялся за ручку, чтобы вылезти из автомобиля.

– Я обещал тебя подвезти, – нетвердо сказал Алексей, больше всего на свете желая, чтобы Грабовой убрался куда подальше и никогда больше не попадался ему на глаза.

– Не беспокойся, – понимающе хмыкнул Валик, – как-нибудь сам доберусь. Тут недалеко.

Спустя минуту он уже бодро вышагивал по тихой улочке, сжимая бутыль с молоком.

Глава 6

Алексей быстрым шагом пересек двор. Деревца, клумбы, скамейки, дорожка, даже стены дома, казалось, затаились, застыли, замерли. Они были свидетелями событий, которые могли пролить свет на происходящее. Видели что-то скрытое от его понимания. Однако Алексей ничего больше не желал знать. Он приказал себе перестать копаться во всем этом. Не думать, не анализировать, не выяснять, не задавать вопросов! Быстро собрать вещи, схватить Марусю в охапку, посадить в машину и увезти отсюда как можно быстрее. Объяснения, полиция, предположения – все потом. Сейчас главное – выбраться отсюда.

Внезапно до Алексея дошло, что он думает о том же самом, о чем думал когда-то Андрей Давыдов. Только его предшественнику так и не удалось убежать из Каменного Клыка. И он, и Зоя остались здесь. По влажной от пота спине узкой змейкой прополз холодок. «А нам удастся!» – решительно сказал себе Алексей и распахнул дверь.

Не снимая обуви – «Извини, Маруська!» – он влетел на кухню. Приготовился было идти в спальню, посмотреть, что с женой. Если спит, разбудить. Но будить Марусю не требовалось. Она была в кухне, стояла возле раскрытого холодильника и сосредоточенно заглядывала внутрь.

– Привет, малыш! – с облегчением проговорил Алексей. – Хорошо, что ты уже встала. Наверное, отлично выспалась? Ты вчера, видимо, так хотела спать, что даже платье не сняла, и улеглась поперек кровати! Я не стал тебя будить, лег в гостиной.

Продолжая говорить, он развернулся и прошел к встроенному шкафу, который находился в глубине коридора, собираясь достать чемоданы и сумки.

– Послушай, нам нужно… – Он оборвал свой монолог на полуслове. Что-то было не так.

Они с Марусей вместе уже много лет, и ни разу за все эти годы не случилось так, чтобы она слышала, как он обращается к ней, и не ответила! Она обязательно подходила поздороваться, когда он возвращался домой, желала доброго утра и спокойной ночи. И неважно, были они в ссоре или нет. Маруся, хвала небесам, не относилась к числу женщин, которые выводят мужчин из себя, пытаясь воздействовать на них ледяным безмолвием. Не умела сутками дуться, отмалчиваться и смотреть сквозь Алексея, цедя слова с каменным лицом.

Сейчас же Маруся никак не реагировала на его слова. Молчала, ни о чем не спрашивала. Вообще не замечала его присутствия! Так и не открыв дверцы шкафа, Алексей вернулся на кухню.

– Маруся! – позвал он. – Марусь, ты что, не слышишь? Ты обиделась, что ли? Не хочешь говорить со мной? – недоуменно произнес Алексей, появляясь на пороге кухни. Увиденное потрясло его настолько, что на какое-то время он утратил способность говорить и только обескураженно наблюдал за происходящим.

Жена все так же стояла у настежь распахнутого холодильника, но больше не изучала его содержимое. Медленно засовывала руку внутрь, брала что-то и принималась жадно поглощать. Она пихала в рот все подряд, без разбору: сырые овощи, колбасу, сыр, вчерашние котлеты. Открыла симпатичную масленку-домик, которую купила на маленьком базарчике в Ракушке, вытащила желтый кусок масла и вгрызлась в него, урча и причавкивая. Ела она неопрятно, куски прожеванной пищи валились на пол, прилипали возле рта. Масло размазывалось по лицу жирными пятнами.

Когда она достала из морозильной камеры и попыталась прокусить замерзший кусок сырого мяса, Алексей, с трудом подавляя тошноту, жалобно пробормотал срывающимся голосом:

– К-к-как? Ты… Маруся, господи, что ты делаешь?

Она не услышала, не прервала своей жуткой трапезы. Мясо оказалось слишком жестким, Маруся досадливо отшвырнула его в сторону и ухватила пакет ряженки. Зубами отгрызла угол и принялась пить. Бежевая густая жидкость проливалась ей на руки, текла по подбородку, но Маруся ничего не замечала.

Алексей отвернулся и прижал ладони к вискам. Так и стоял, пока не услышал, что дверца холодильника захлопнулась с мягким глухим хлопком. Завтрак окончен. Он боялся обернуться и посмотреть, что теперь творится за его спиной. Потом все же решился и с содроганием взглянул на жену. Зрелище было одновременно жалкое и отталкивающее. Маруся, в измятом, заляпанном, перепачканном платье, с чумазым лицом босиком стояла возле стола и смотрела куда-то вбок. Начесанные, спутанные со сна волосы возле лба измазаны чем-то красным. Видимо, кетчупом. В позе сквозила неуверенность: казалось, ей очень тяжело стоять, или вместо ног – протезы. Алексея она упорно не замечала.

– Маруся, – тихо позвал он, больше не надеясь, что она отзовется. Она и не отозвалась, тупо, безо всякого выражения на грязном лице, уставившись в сторону окна. Алексею казалось, что это – как выражалась Алиска, «край», дальше некуда. Однако уже в следующую минуту отчетливо понял: все только начинается. Его жена, нежная и деликатная Маруся, которая смущалась и краснела по любому поводу, расставила ноги чуть шире и принялась мочиться на пол своей тщательно прибранной кухни. Моча стекала по голым ногам, растекалась широкой лужицей. Воздух стал наполняться резким неприятным запахом.

Алексей едва успел выскочить из дома, и его вырвало прямо возле крыльца.

Спустя час он все еще сидел на скамейке во дворике и курил сигарету за сигаретой, прикуривая одну от другой. В голове шумело. Руки были ледяные и влажные. Он никак не мог сообразить, что ему делать. Нет, конечно, все было очевидно: Марусю нужно срочно показать врачам. Ее состояние может быть вызвано каким-то серьезным заболеванием. В голове всплыло слово «эпилепсия». Может быть, это последствия шока от потери дочери? Алексей костерил себя последними словами: с головой уйдя в свои переживания, он совсем не уделял времени жене. Не разглядел, что с ней происходит что-то страшное, что она больна. Дай бог, чтобы это было временное помутнение. А если это с ней надолго? А если навсегда?

Алексей прикурил очередную сигарету и судорожно, глубоко затянулся. Он презирал себя за малодушие и растерянность. Но не мог пересилить себя, побороть эмоции и вернуться в дом. Все дело было в том, что Маруся выглядела абсолютно, совершенно ненормальной. Безумной. А у Алексея с детства был страх перед сумасшедшими.

Бабушка по отцовской линии, та самая Мария Сергеевна, которая восхищалась цветущими толстушками, под конец жизни повредилась рассудком. Что послужило толчком, точно неизвестно. Возможно, все дело было в сахарном диабете. Но только бабушка, прожившая семьдесят один год и умершая, когда Алексею было девять, последние пару лет почти никого не узнавала, путала имена, фамилии, даты и не ориентировалась в событиях.

Максим Петрович был ее единственным сыном. Сделать из него врача было мечтой всей ее жизни. Сама бабушка работала учительницей начальных классов. Дедушка, муж Марии Сергеевны, умер рано, его не помнил и не знал не только Алексей, но и сам Максим Петрович. Бабушка фактически воспитывала сына одна. Когда Мария Сергеевна вдруг заболела и стало ясно, что жить одна и обслуживать себя она не в состоянии, родители поменяли две квартиры – свою и бабушкину – на одну четырехкомнатную, чтобы ухаживать за ней. Марию Сергеевну поселили в светлой комнате без балкона, в дверь врезали замок. Дело было в том, что поначалу, когда у нее еще были силы, она постоянно убегала из дому. Бабушку находили, приводили обратно, уговаривали не хулиганить, а когда поняли, что все бесполезно, стали просто запирать.

Алексею, по причине малых лет, ухаживать за ней не поручали. Родители-медики заботились обо всем сами, да к тому же нашли хорошую сиделку, так что днем, когда все были на учебе и работе, за больной присматривала тетя Зина. Это была добродушная, молчаливая женщина, которая отлично знала свое дело. Кормила, поила, подавала судно, когда бабушка совсем слегла, подмывала, обрабатывала кожу, чтобы не было пролежней. Заодно присматривала и за маленьким Лешей.

Заболев, Мария Сергеевна изменилась настолько, что стала неузнаваемой. Леше никак не удавалось уместить в голове, что поселившаяся в дальней комнате злая старуха и его баба Маша – один и тот же человек. Баба Маша знала огромное количество сказок, песен, стихов и всевозможных историй, которые без устали рассказывала любимому внуку. Она пекла рогалики с вареньем, которые называла «рогульками». Делала тонкую, с волос, домашнюю лапшу, которую запускала в наваристый куриный бульон, и кормила Лешу любимым блюдом. Бабушкину «лапшичку», если бы ему разрешили, он мог бы есть три раза в день семь дней в неделю. Баба Маша ездила с внуком на дачу и там, на озере, научила пятилетнего Лешу плавать. Успела поводить его в первый класс и терпеливо делала с ним уроки, объясняя материал куда лучше, чем учительница Лидия Михайловна.

А потом бабушка заболела. Начиналось все медленно, практически незаметно. Она сползала в безумие шаг за шагом, и родители, занятые своими заботами и делами, не сразу разглядели в поведении Марии Сергеевны опасные признаки. Она стала беспокойной и тревожной. Могла, например, всю ночь не спать, прокручивая мысль о том, что Леша летом может утонуть в озере. Надевала на ноги непарную обувь. Могла выйти из дому в одном носке или двух, натянутых друг на друга платьях. Забывала, что уже звонила. По нескольку раз пересказывала одни и те же новости, задавала одни и те же вопросы. Садилась в автобус, который привозил ее в другой конец города, и не понимала, зачем сюда приехала…

К тому времени, когда родители забрали Марию Сергеевну к себе, процесс зашел уже далеко. Она стала агрессивной, громко кричала и сердито ругалась. Бабушка, которая сурово отчитывала внука за слово «дурак», вдруг стала произносить такое, что мама затыкала Леше уши и уводила прочь. Мария Сергеевна не узнавала никого из родных, зато постоянно требовала, чтобы к ней привели прокурора: желала написать заявление, что ее морят голодом. При этом ела много и жадно: забывая, что только что пообедала или поужинала, настойчиво требовала новую порцию. В результате бабушка вскоре стала весить под сто килограммов при росте метр шестьдесят с небольшим.

Но для Леши хуже всего были даже не ее постоянный аппетит, грубость, сквернословие и специфический запах, который неистребим в домах, где есть тяжелые больные. Хуже всего был его жгучий, необоримый страх перед бабушкой. Прежде у Марии Сергеевны был добрый, любящий, открытый, простодушный взгляд. Теперь она смотрела исподлобья, и в глазах светилась странная туповатая хитрость, словно она задумала что-то или знала нечто особенное, неизвестное всем остальным. Больная сделалась абсолютно непредсказуемой, ее поведение и слова никогда нельзя было спрогнозировать. Могла начать хохотать над чем-то, а в следующую минуту швырнуть в собеседника чашку. Говорила дикие, невероятные вещи, причем голос ее менялся, становясь басовитым, низким. Однажды Леша слышал, как мать шепотом говорила отцу:

– Максюша, у меня такое чувство, что, потеряв разум, она стала… не вполне человеком. Это уже какой-то другой биологический вид.

Леша тоже так думал. Ему часто казалось, что в бабушкино тело пробралось мрачное, злобное существо, и никогда, ни за что не оставался с ней наедине. Тот единственный раз, когда ему пришлось некоторое время пробыть с Марией Сергеевной в квартире одному, навсегда врезался в память. Это произошло примерно за четыре месяца до ее смерти. Она еще могла с чьей-то помощью подниматься и с трудом ковылять по комнате, из которой теперь никогда не выходила. Тетя Зина волочила ее от кровати к окну, от окна к двери, чтобы немного размять дряблые мышцы. Леша слышал, как они «гуляли»: сначала кряхтение и постанывание, потом шаркающие, волочащиеся короткие шаги. Сопение, глухое бормотание. Голос тети Зины, приговаривающий: «Вот умница, еще шажочек! И еще! Нельзя лениться, Марь Сергевна, надо больше двигаться!»

В тот день бессменная тетя Зина, которая раньше никогда не болела, слегла с высокой температурой. Уже на другой день от недуга не осталось и следа, и Леша (хотя никогда никому об этом не говорил!) потихоньку думал, что бабушка каким-то образом нарочно подстроила, чтобы они остались вдвоем. Мама с папой должны были вернуться примерно в семь вечера. Леше предстояло провести с бабушкой целых пять часов. Мама пару раз звонила узнать, как дела, и встревоженным голосом давала инструкции: сиди в своей комнате, занимайся, на бабушку внимания не обращай, она, скорее всего, спит, мы с отцом скоро придем.

Леша вел себя как пай-мальчик. Открыл дверь своим ключом, без проблем справившись с замком, который иногда слегка заедал. Вымыл руки, переоделся в домашнее, съел оставленный мамой обед и сел за уроки. Пока в квартире было светло, он даже забывал, что через коридор от него – комната, в которой заперта бабушка. Ближе к шести вечера стемнело, и он зажег свет. Уроки были давно сделаны, по телевизору ничего интересного не показывали, и он улегся на диван с книжкой.

Спустя некоторое время послышались знакомое натужное кряхтение и скрип пружин. Леша отложил книгу и прислушался. Похоже, бабушка ворочалась в постели. Ничего страшного. Он попробовал снова сосредоточиться на сюжете, но получалось плохо. Звуки из бабушкиной комнаты не прекращались. Они становились громче, настойчивее, и скоро уже не осталось сомнений, что бабушка пытается встать с кровати. «Она не сумеет!» – успокаивал себя Леша. Стараясь двигаться бесшумно, он поднялся с дивана и теперь стоял возле двери, прислушиваясь к тому, что происходит в соседней комнате.

Вопреки его надеждам, бабушка сумела. Через некоторое время кряхтение и скрип сменились шарканьем. Леша похолодел: шаги приближались. Он прекрасно знал, что бабушка не сможет выбраться наружу («Добраться до меня!»). Ее дверь запиралась на ключ, а ключи были у родителей и тети Зины.

Мария Сергеевна принялась стучаться. «Делай вид, что ничего не слышишь!» – приказал себе мальчик. Но бабушка, которая в последнее время ослабела настолько, что не могла без посторонней помощи спустить ноги с кровати, дергала дверь своей комнаты со страшной (нечеловеческой) силой. Леша испугался, как бы она не вырвала ее из косяка. «Если выберется, она убьет меня! Съест! Она же всегда хочет есть!» – едва не рыдая от ужаса, думал он. Когда позже, икая и захлебываясь плачем, Леша рассказывал об этом ошеломленным папе и маме, они не могли ему поверить. Вернувшись с работы, отец открыл бабушкину дверь и обнаружил мать лежащей возле кровати. Родители отказывались понимать, как Мария Сергеевна могла подойти к двери, колотить в нее и требовать открыть.

Решили, что их чересчур впечатлительный ребенок просто переволновался и поэтому преувеличивает. Но Леша не преувеличивал. Это была правда. Устав от бесплодных попыток вырваться, бабушка принялась звать его по имени. Почти год она не вспоминала о Лешином существовании, позабыв, что у нее есть внук. И вдруг он услышал, как баба Маша, совсем как раньше, произносит его имя.

– Лешенька-а-а-а! – звала она. – Лешенька-а-а! Ты там?

«Откуда она знает, что я тут?» – мальчик сжал кулаки и прижался спиной к двери. Ведь дома могли быть и папа с мамой! Или вообще никого!

– Ты же дома, Леша! Я знаю, что ты там! Алексей! А ну, отопри дверь, противный мальчишка! Выпусти бабушку! – голос окреп, стал звучным, по-учительски категоричным, как в былые времена. И строгим. Баба Маша редко обращалась к внуку таким тоном. Только если уж он очень ее огорчал своими проказами.

Леша трясся за дверью своей комнаты. Даже если бы он и хотел ответить, все равно не сумел бы: настолько плотно сжал челюсти, что их словно свело судорогой, и он не мог открыть рот. А бабушка не уставала звать его, ругала, требовала выпустить, угрожала наказать. Спустя какое-то время замолчала. Алексей до сих пор не понимал, как он тогда решился выйти из комнаты и зачем сделал это, но он подошел к бабушкиной двери. Мария Сергеевна стояла совсем рядом: их разделяло всего несколько сантиметров, и мальчик слышал ее свистящее дыхание. Бабушка что-то тихо бормотала, не понять, что именно. И вдруг принялась кричать.

Этот отчаянный вопль был наполнен такой безысходной тоской, таким смертным ужасом, что слышать его было невыносимо. Ни раньше, ни позже Мария Сергеевна так не кричала. С того дня она вообще слегла и не вставала даже «погулять». Леша стоял не в силах пошевелиться, убежать, заткнуть уши. Крики прекратились так же внезапно, как начались. И в наступившей тишине отчетливо прозвучали бабушкины слова:

– Леша, внучек, ты их видишь? – замирающим, прерывающимся от страха голосом спросила она. – Они же везде! Неужели ты их не видишь?

– Кого? – прошептал мальчик. Мария Сергеевна услышала.

– Их! Вон же они стоят! За мной пришли! Господи, пусть они уйдут! Не хочу с ними! – и она завопила с новой силой, призывая на помощь то Господа, то маму.

На короткий миг Леше показалось, что в комнате кто-то тихо, ехидно засмеялся. Бабушкины крики заглушали этот едва слышный, мелкий стариковский смех, и все же он звучал совершенно отчетливо. Леша выбежал из квартиры, и там, на лестничной клетке его вскоре обнаружили перепуганные родители. У него была температура под сорок, и мама думала, что мальчик заразился гриппом. На следующий день она осталась с сыном дома, и Леша спросил ее, кого видела бабушка. Мама озадаченно посмотрела на него, подумала и сказала:

– Мало ли, что ей привиделось, котенок. Ты же знаешь, у бабушки плохо с головой.

– То есть ты думаешь, она никого не видела? – уточнил он.

– Конечно нет. Кроме нее, в комнате никого не было, – твердо произнесла мама. – А теперь тебе надо поспать.

– Хорошо, – послушно ответил Леша и повернулся на бочок. Он точно знал, что мама ошибается. В комнате рядом с бабушкой кто-то был. Просто не каждый сможет увидеть этого кого-то.

…Будучи взрослым человеком, который давно не верит в сказки, Алексей и сам считал, что бабушка тогда просто испугалась видений, рожденных ее больным мозгом. К тому же она чудом поднялась с постели, находилась на пределе возможностей. Но почему-то сейчас, сжимая в пальцах очередную сигарету, он уже не был в этом так убежден. Верил, что ужас и боль, которые может сгенерировать воспаленное сознание, вполне способны ожить, материализоваться.

И никак не мог заставить себя встать со скамейки и вернуться домой, к Марусе.

Глава 7

Алексей собрался с духом и вошел в дом примерно через два часа после своего поспешного (позорного) бегства. Открыл входную дверь, настороженно прислушался. Не услышав ничего подозрительного, проскользнул в кухню. В нос ударило омерзительное зловоние: Алексея едва снова не вывернуло наизнанку. Он выскочил обратно в коридор, отдышался, достал из кармана платок и плотно прижал к носу. После этого, сделав над собой усилие, снова вернулся в кухню. Источник тошнотворного зловония обнаружился быстро: на полу, возле холодильника, по соседству с горой объедков и лужицей мочи, виднелась куча фекалий.

«Ох ты, боже мой! Да что же это такое?!» – мысленно простонал Алексей. Нечистоплотность, невосприимчивость к внешнему миру, возросший аппетит… Неужели Маруся превратится в такого же безумного монстра, как баба Маша? Только он больше не маленький мальчик. И теперь рядом нет ни мамы с папой, ни тети Зины. Некому помочь.

Спустя некоторое время Алексей снова выбрался во двор покурить, хотя и чувствовал, что скоро, как говаривал лучший друг Олег, никотин польется из ушей. Подавляя рвотные спазмы, он неумело убрался на кухне, уничтожил следы отвратительной трапезы и того, что за ней последовало. Вымыл полы, вылив в воду полбутылки какого-то новомодного средства для мытья, побрызгал освежителем воздуха и вдобавок распахнул настежь окно. Теперь в кухне было чисто, свежо, приятно пахло. Но, несмотря на все эти меры, Алексей был уверен, что никогда больше не сможет проглотить здесь ни кусочка.

Маруся все это время крепко спала в их спальне. Она лежала на кровати в замурзанном, изгаженном платье, уткнув голову в подушку, и разбудить ее не было никакой возможности. Да и желания, если честно. «Есть захочет – проснется», – горько подумал Алексей.

Дел было много, он решил действовать, как и запланировал. Пока Маруся спит, нужно упаковать чемоданы. Собрать вещи и уехать из поселка. Сходить в полицию, показать жену врачам. А прежде всего – привести ее в божеский вид. Интересно, в Каменном Клыке можно купить подгузники для взрослых? Но приняв решение, Алексей никак не мог тронуться с места. Накатила слабость. Хотелось лечь, уснуть и забыть обо всем. Неужели каких-то три месяца назад он жил нормальной, совершенно обыкновенной жизнью обычного человека? Алексей сидел на скамейке, безвольно уронив руки на колени. Занятый своими мыслями, не сразу сообразил, что женский голос настойчиво зовет его по имени.

– Маруся? – вздрогнул он, на долю секунды поверив, что она пришла в себя.

Но это, разумеется, была не Маруся. С противоположной стороны калитки ему приветливо махала Ирина Шустовская. Он даже не услышал, как подъехала ее «Тойота».

– Привет, красавчик! – улыбнулась она, убедившись, что он ее заметил. – Разрешишь войти?

– Привет, – отозвался Алексей. Только ее сейчас не хватало. «А ведь она скорее всего убийца!» Погрузившись в запоздалые переживания о состоянии жены, он как-то подзабыл о преступлениях, которые совершались в Каменном Клыке с благословения руководительницы поселения.

– Ты извини, но мне сейчас не до гостей, – нахмурился он, – жена плохо себя чувствует.

– Это теперь ее нормальное состояние! – весело воскликнула Ирина и улыбнулась еще жизнерадостнее.

– Что? Что ты сказала? – обескураженно спросил Алексей. – Но откуда ты знаешь…

– Так мне можно войти? По-моему, нам надо поговорить, – ответила она.

Алексей медленно, как старик, поднялся со скамьи, подошел к калитке и открыл ее, пропустив Ирину во двор. Шустовскую, как обычно, окутывало плотное облако дразнящего, подчеркнуто сексуального аромата. Ирина по-хозяйски прошла вперед, предоставив Алексею следовать за ней. Сегодня на ней были белые джинсы и блузка с длинным рукавом из какой-то легкой переливающейся ткани светло-сиреневого цвета. Поверх накинут жилет из белой кожи, отороченный мехом. Прическа, макияж, наряд – все безупречно. Неожиданно в памяти всплыл образ Маруси с растрепанными всклокоченными волосами и стеклянным взглядом, в изгаженной одежде.

Дойдя до порога пристройки, Ирина обернулась и словно спохватилась:

– Я правильно иду? Мы будем разговаривать в вашей квартире? Или лучше расположиться там, – она неопределенно повела рукой, – в гостевом доме?

Маруся могла проснуться в любой момент, и ему не хотелось, чтобы Ирина видела ее в таком состоянии. Но, с другой стороны, если Алексея не окажется поблизости, а Марусе опять захочется поесть или справить нужду, она снова испачкает кухню, и придется заново все чистить и прибирать.

– Лучше сюда, – решил Алексей. Ничего страшного, если и увидит.

– Как скажешь, милый, – промурлыкала Ирина и зашла в дом.

Она сразу же безошибочно двинулась в гостиную, как будто отлично знала расположение комнат. Впрочем, вполне возможно, что знала. Удобно устроившись в любимом Марусином кресле, Ирина непринужденно закинула ногу на ногу и выжидательно уставилась на застывшего в дверях Алексея. Тот, слегка поколебавшись, сел в соседнее кресло. Теперь их разделял журнальный столик. Ирина смотрела на него с непонятным выражением на прекрасном лице. Изучала? Пыталась догадаться, о чем он думает?

– Может, ты хочешь чаю? Или кофе? Или еще чего-то? – светским тоном осведомился Алексей, стремясь заполнить неловкую паузу.

– Чего-то еще, конечно! – усмехнулась Ирина, перегнулась через столик и легонько погладила его по щеке. – Но позже.

Она убрала руку и вдруг стала собранной, серьезной.

– Алешенька, ты уже понял, наверное, что Каменный Клык – непростое место. Необычное. Очень необычное, – подчеркнула Шустовская. – Кто угодно здесь жить не может.

– Что же происходит с остальными? – необдуманно выпалил он и тут же пожалел о своих словах.

Ирина пристально посмотрела на него, и ему снова, как тогда, на балу, показалось, что ее взгляд проник глубоко в запретную территорию его души, и теперь она бесцеремонно ковыряется там, выуживая информацию. Алексей моргнул и посмотрел в пол.

– Зачем спрашивать, если и сам все понял? – мягко произнесла она, и от ее тихого голоса его обдало холодом. Ирина даже не считает нужным что-либо скрывать! Но почему? Уверена, что он никому не расскажет? Знает, что у него и возможности такой не будет?

– Ты говорил с Дубцовым, спрашивал про некую бумажонку, но он не смог тебя убедить. Я так и предполагала. Ты умен и настойчив. Тебе захотелось самому во всем разобраться. Света Сысоева с Надей видели, как ты сел в машину и отправился в Ракушку, к Наумову.

– Откуда ты… – начал было Алексей, хотя уже понял откуда.

– Разумеется, Вадим видел вас вместе, – подтвердила Ирина его догадку. – Я была уверена, что ты отправишься поговорить с этим книгопродавцем – куда же тебе еще ехать? Вот и велела Дубцову проверить. Собственно, это не имело большого смысла, просто я люблю быть в курсе… Ну, поговорил ты с ним. Но много ли можно узнать от человека, который сам не в курсе? Так, предположения, догадки, слухи. Достаточно, чтобы испугаться, но недостаточно, чтобы понять и предпринять что-то.

У Алексея на языке вертелось множество вопросов, но он боялся их задавать. Если Ирина поймет, что он знает слишком много, у них с Марусей не останется шансов выбраться. Пусть Шустовская скажет, что считает нужным, а он лучше послушает. Но в следующую же секунду Алексей понял, что все смешные попытки конспирации потерпели крах. Ирине было известно обо всех его передвижениях.

– Ты был на кладбище, – продолжила она, – и, разумеется, побывал в особой зоне.

– Так вы называете это место? Особой зоной? – хрипло спросил Алексей, по-прежнему избегая смотреть ей в глаза. – Да, она совершенно особая!

– Успокойся, пожалуйста, – невозмутимо произнесла Ирина, – совсем скоро ты поймешь, что у нас просто нет иного выхода. Итак, ты поехал на кладбище. Если тебе интересно, откуда мне известно о твоем утреннем визите, я скажу. Здесь нет ничего сверхъестественного.

Она сделала паузу, но Алексей никак не отреагировал на ее слова. Ирина слегка приподняла бровь и продолжила:

– На Западном выезде из поселка живет Егор Свиридов, смотритель кладбища. Он видел, как ты выехал из Каменного Клыка, дождался, когда вернешься в поселок, и после поехал на работу. Разумеется, тут же заметил прореху в заборе. Все просто.

– Просто, – механически повторил он.

– Не нужно так напрягаться, дорогой! – проворковала Ирина. – Нам требуется многое обсудить, а если ты будешь так остро на все реагировать…

– Что с Марусей? – отрывисто перебил Алексей. – Что ты с ней сделала?

– Я? Ничего. Я ничего с ней не делала, уверяю тебя. Мы даже не поговорили наедине ни разу.

– Хорошо, – ровным голосом произнес он, – пусть не ты. Кто-то другой. Не уходи от ответа, Ира. Я же понимаю, это ваших рук дело. Что с ней?

– Ты задаешь неправильные вопросы, – неодобрительно покачала головой Шустовская и убрала за ухо выбившийся из прически белокурый локон. – Заходишь не с того конца. Тебя интересуют мелкие частности! Кажется, это называется «за деревьями не видеть леса».

– Частности?! Не видеть леса?! – Алексей больше не мог сдерживаться. Страшное напряжение, которое копилось в нем, прорвалось, словно гнойный нарыв. Отчаяние, страх, тревога, злость, отвращение стали выливаться наружу. Его подбросило с кресла, он заметался по комнате, сжимая руки в кулаки и натыкаясь на мебель. Ирина наблюдала за ним с ласковой снисходительностью, как мамаша за шкодливым озорным ребенком. Она не переменила позы, на красивом безмятежном лице не дрогнул ни один мускул.

– Алиска умерла – это частности? Маруська ведет себя как безмозглое животное, – это, по-твоему, частности?! – орал он. – Подумать только! И все это ради денег…

– Ради денег? – изумленно переспросила Ирина и мелодично рассмеялась. – Ты ошибаешься, милый. Деньги тут ни при чем.

– Что же тогда «при чем»? Да что ты за человек такой? Что вы за люди? – еще громче и отчаяннее прокричал он.

– А мы не люди, – невозмутимо вымолвила Ирина.

– Что? – почти беззвучно прошептал Алексей. Он больше не кричал, уставившись выпученными глазами на сидящую перед ним красавицу.

– Ты не ослышался. Мы были людьми, но очень давно.

Алексей не знал, что ответить. И знать ничего не хотел тоже. Закрыть глаза, заткнуть уши, не думать. Однако выбора у него не было. Ирина намеревалась что-то произнести, но внезапно замерла, устремив взор на нечто за спиной у Алексея. Возле губ появилась брезгливая складка. Еще не обернувшись, он понял, куда она смотрит. В воздухе поплыл запах человеческих экскрементов и еще чего-то гадкого.

– А вот и гостеприимная хозяйка, – издевательски произнесла Ирина. – Милый, похоже, ты своими криками потревожил отдых своей супруги.

Алексей неохотно оглянулся. В проеме застыла безобразная фигура, источавшая омерзительное зловоние. Существо, которое совсем недавно было Марусей, ссутулившись, тупо крутило головой, безуспешно пытаясь сфокусировать на чем-то взгляд мутных глаз. Не обращая внимания на Шустовскую, всеми силами стараясь побороть тошноту и отвращение, Алексей подошел к жене и взял за руку.

– Пойдем, Маруся, – тихо произнес он, – тебе нужно умыться, сходить в туалет. Я тебя отведу.

Она неожиданно послушалась. «По крайней мере, на этот раз не придется мыть за ней пол», – думал Алексей через полчаса, застегивая пуговицы на Марусиной блузке. Ему удалось вымыть ее, переодеть в чистую одежду и даже причесать. Маруся вела себя тихо и покорно. Двигалась, как заводная кукла, и не произносила ни звука. Взгляд был пустым, глаза потускнели и погасли.

Ирина все это время сидела в гостиной. Ничего, пусть подождет. Занятый заботами о жене, Алексей умудрился почти забыть о ее присутствии. Ему нужно было привести Марусю в порядок. Может, все они в этом проклятом поселении и не люди, но он-то пока, слава богу, еще человек. И вести себя будет соответственно. Он собирался дать Ирине понять, что никогда не бросит Марусю, какой бы она ни стала. Может, тогда они отступятся от них и дадут уехать из Каменного Клыка?

Покончив с туалетом, Алексей отвел жену на кухню: скорее всего, она снова голодна. Он усадил Марусю за стол, повязал на шею полотенце, наподобие салфетки. Сделал ей бутерброды, поставил на стол тарелку с фруктами. Смотреть, как жадно и неопрятно она ест, было неприятно, но он не уходил. Отчасти чтобы не дать ей снова перепачкаться, отчасти потому, что не хотел возвращаться в гостиную, к Ирине. Маруся не замечала, что он рядом. Отрешенно, как автомат, выполняла простейшие указания, поворачивалась в разные стороны, двигала руками, отправляла в рот куски пищи.

– Маруся, где ты? – с болью прошептал он.

– Ее нет, Алексей, – жестко произнесла Ирина, заходя на кухню. Чарующие интонации исчезли из ее голоса, в лице проступило что-то новое, безжалостное. Кожа натянулась, черты лица стали угловатыми, губы поджались и побелели.

– Она не вернется, – продолжила Шустовская после короткой паузы, – и чем скорее ты поймешь это и примешь, тем проще будет тебе и легче ей. Нужно двигаться дальше.

Глава 8

Поздно вечером Алексей снова сидел на лавочке во дворе: за короткое время это вошло в привычку. Уличное освещение не включал: не хотел, чтобы его самого было видно с темной улицы. Мало ли, кому придет в голову понаблюдать за ним. Хотя, разумеется, понимал тщетность своих попыток скрыться: прятаться от них бесполезно.

Он зажег свет в прихожей и приоткрыл входную дверь, чтобы можно было услышать, если Маруся вдруг встанет. Умытая на ночь, накормленная ужином, она находилась в спальне. Алексей надеялся, жена проспит до утра, не станет беспокоить. Ему требовалось обдумать все спокойно, хладнокровно, без эмоций.

Он надел теплый свитер с высоким горлом, вельветовые джинсы и ветровку. Рассчитывал провести во дворе ночь: идти в дом не хотелось – обстановка слишком действовала на нервы. Пару часов назад Алексей съездил в магазин, купил блок сигарет, три банки пива, набрал каких-то сухариков, чипсов, плитку горького шоколада. Нужно было чем-то наполнить пустой желудок, а готовить нормальную еду не хотелось. То, что было в холодильнике, он скармливал Марусе. Запасы таяли: аппетит у нее теперь нешуточный. «Зверский», – прозвучал в голове насмешливый голос Ирины. Она сказала Алексею, что Маруся теперь безмозглое животное: только инстинкты и физиологические потребности. Разум отключен. Навсегда.

Алексей содрогнулся и залил подступающий ужас большим глотком пива. Сунул в рот горсть орешков. В прежней, нормальной, жизни он не слишком любил пиво. Предпочитал крепкий алкоголь – виски, коньяк. Да и вообще пил мало, не находил в этом особого удовольствия. Сегодня же нужно было немного расслабиться, привести нервы в порядок. Однако он испугался, что если купит бутылку коньяка, то попросту не сможет остановиться и напьется в одиночку до бесчувствия. Искушение забыться было слишком велико. К тому же оно смешивалось с нарастающей паникой и страхом.

«До тошноты страшно за свою, в сущности, прожитую жизнь, но еще больше боюсь за жену. Случись что со мной, точно не спасется», – всплыли в голове строки.

Андрей и Зоя не спаслись. Теперь Алексей почти на сто процентов был уверен, что им с Марусей это тоже не удастся.

Ирина Шустовская дала ему время до утра, чтобы все решить. Это, разумеется, было притворством, и она сама это прекрасно понимала. Все давно уже решено за него. Что могут изменить несколько коротких часов, оставшихся до рассвета? Это время ему подарили лишь для одной цели: чтобы Алексей смирился с мыслью, что прежняя жизнь кончена. Принял это. А решено все было в тот самый момент, когда он летом свернул на дорогу, ведущую в Каменный Клык, и остановился возле этого проклятого дома. Теперь отсюда не выбраться. И дело не только в том, что дороги из Каменного Клыка заблокированы, что его тут же остановят и заставят вернуться. Дело в Марусе. Выезд с территории поселения убьет ее через несколько часов.

– Отпусти нас, – тоскливо и без всякой надежды попросил он Ирину во время разговора, – отпусти, пожалуйста. Я не хочу… Клянусь всем, чем хочешь, что забуду это место, никому ничего не скажу и…

– Ты можешь уехать в любой момент. – Она не дала ему договорить, откинулась на спинку стула и поджала губы. Они сидели на кухне, друг напротив друга, по разные стороны стола, как будто играли партию в шахматы. Только какая же это игра, если заранее ясно, кто победит? Это бойня. – Я ведь тебе уже объяснила, что члены нашей общины не могут покидать пределов Каменного Клыка – для нас это погибель. Ты пока не посвящен, поэтому можешь уезжать и приезжать, когда тебе заблагорассудится.

– А Маруся… Она же…

– Маруся – другое дело. Теперь она сможет прожить вдали от поселка очень недолго. Но Избранной никогда не станет. Ее роль в другом.

Алексей стиснул челюсти, не замечая, что судорожно вцепился руками в край столешницы.

– Любой, кто становится с нами в ряд, совершает обряд. Не волнуйся, от тебя мало что потребуется. Я сама все сделаю. – По губам ее порхнула мимолетная улыбка. Ирина сощурила глаза и провела рукой по волосам. Алексей заледенел, ожидая, что она скажет дальше. – От тебя, в сущности, требуется одно: попросить принять тебя.

– Принеся в жертву свою жену?

Ирина поморщилась, словно он сказал что-то глупое и не совсем приличное.

– «Жертва», «преступление», «наказание»… Еще стихами заговори. Не надо патетики. Ты судишь обо всем с тривиальной точки зрения. Возможно, она подходит обычным людям, но мы – другие. Ты тоже станешь другим, и уже через минуту после обряда начнешь воспринимать все совершенно иначе. И потом, за все нужно платить. За приобщение – в том числе.

– А как она должна все воспринимать? Маруся? – с болью проговорил Алексей. – Для нее у тебя тоже найдется красивая теория?

– Даже искать не буду никакую теорию, – Ирина пренебрежительно отмахнулась от его слов, – да ей и не надо ничего объяснять.

И вот тут она произнесла те самые слова о том, что Маруся теперь – что-то вроде зверушки. Ей ничего не страшно, не больно, не важно.

Алексей сделал еще один глоток. Первая банка закончилась, и он ловко забросил ее в урну возле крыльца. Пошуршал оберткой, отломил кусок шоколада, засунул в рот. Шоколад оказался с изюмом, а изюма Алексей не любил с детства. Взял, что под руку подвернулось. Впрочем, сейчас ему было не до вкусовых пристрастий. Неспешно пережевывая шоколад, он думал о том, что в рассказ Ирины невозможно поверить. Бред, сюрреализм. Но и не верить он не мог. В голове была полная каша.

Какими наивными казались теперь теории о том, что в Каменном Клыке орудует банда черных риелторов! Теперь поселок представлялся ему чем-то вроде муравейника или улья. В нем шебаршились и копошились невиданные, древние твари, похожие на людей только внешне. Они жили своими законами, своей моралью, своими принципами. И беспрекословно слушались свою королеву-матку. Еще тогда, на празднике, он заметил это благоговение, этот священный трепет. Такое отношение казалось странным, но сейчас Алексей знал, чем оно вызвано.

Поднялся ветер, стало холодно. Алексей поежился: возможно, придется принести из дому одеяло. Алкоголь согревал, но ненадолго. Он распечатал вторую банку. Надо пить помедленнее – ночь только начинается. Ирина обещала заехать ровно в девять. Обряд состоится в полдень, а подготовка занимает довольно много времени, пояснила она. Уходя, прижалась к его губам. Видела, что ему невыносимы ее прикосновения, но тем не менее сделала это. Он не сумел (да и не старался) скрыть ужас и отвращение, а она в ответ лишь удовлетворенно улыбнулась и облизнулась, как сытая довольная кошка, налакавшаяся молока.

Ирина уехала, а он бросился в дом, зашел в ванную и долго умывался, полоскал рот, чистил зубы. Его колотила дрожь, как это бывает, когда поднимается высокая температура. «Ты сам усложнил все, – с ласковым сожалением говорила Ирина, – если бы тогда, во время Осеннего бала, позволил всему случиться, сейчас не мучился бы так, мой бедный мальчик. Все было бы по-другому. Но мне нравится твоя способность сопротивляться. Твоя чувствительность. С тобой не могло быть просто, я это сразу поняла. Поэтому тебя и выбрала».

Сейчас он точно знал, почему шарахнулся от нее в ту ночь. Почему внезапно пропало безумное желание. Почему горячечный любовный жар сменился безотчетным, смутным страхом и неприятием. Всему виной была та самая «чувствительность», благодаря которой он понял, что перед ним – чуждое, чужое существо. Источающее едва уловимый, но отчетливый запах, который невозможно перебить самыми дорогими духами.

Это был запах тлена, гнили, старости. Не старины – как пахнет в архивах и музеях, а именно старости. Так смердят покинутые людьми дома – нетопленные, пустые, с плесенью по углам. Это вонь от замоченного и прокисшего в тазу белья. Запах прелых листьев, запах подвала. Сладковатый, липнущий к рукам и телу запах мертвой плоти. Едва уловимый, воспринимаемый скорее на уровне инстинкта, этот запах исходил тогда от красавицы Ирины, и Алексей отшатнулся, растерялся от непонимания. Зато теперь он все понимал.

Ирине Шустовской было сто семьдесят три года. И сто сорок четыре из них она прожила не-человеком. Она рассказала Алексею, что родилась в 1839 году. Здесь же, в Каменном Клыке – так в то время называлось поместье ее родителей. Дом стоял на берегу моря, на том самом мысе, который сейчас постепенно сползал в воду. На котором погибла Алиска. Неподалеку, как раз на месте современного поселка, располагалась небольшая деревенька Клычки. И в этой деревеньке однажды появилась женщина по имени Ева.

– Когда она забрела в наши края, мне было семь лет. Никто не знал, откуда взялась эта женщина и зачем пришла. С ней была дочь, грудной младенец, – рассказывала Ирина, глаза ее подернулись прозрачной дымкой, лицо стало задумчивым и отрешенным. Она давно никому не говорила об этом и, видимо, получала удовольствие от своих воспоминаний.

– Ева осела здесь, поселилась на окраине Клычков, в заброшенном полуразрушенном доме. Никто не хотел отстраивать его и жить в нем: случился страшный пожар, в огне погибла вся семья, и дом пользовался дурной славой. А Еве все было нипочем, ничто ее не пугало. Она быстро, каким-то чудом сумела восстановить дом и стала там жить вместе с дочкой. Люди сразу поняли, что Ева – необычная женщина. Никто не сумел бы настолько быстро справиться с такой сложной задачей. Деревенские перешептывались, что ей помогают черти. А кто-то божился, будто бы их видел. – Шустовская залилась русалочьим смехом. Отсмеявшись, продолжила. – Ева умела заговаривать хвори, толковать сны, по глазам определяла, какая болезнь поселилась в теле. Могла прочесть жизнь человека по диковинным линиям на ладони. Предсказать смерть. Еву уважали и опасались. К ней бегали тайком и заходили открыто. Она никому не отказывала и плату за свою помощь брала молоком, хлебом, мясом, овощами да фруктами. Сама она не держала скотину, не занималась садом-огородом. Она была умной, ученой женщиной… И она точно знала, чего ищет в Каменном Клыке.

– Тебя? – вырвалось у Алексея.

– Да, – просто ответила Ирина, – но не только. Ева искала Камень и Ключ. В древних книгах она прочла о том, что Камень находится где-то в этих местах. Но сам по себе Камень ничего не значил, он мертвый и стылый. Разбудить его мог только Ключ. Ева думала, что Ключ – это ее дочь, Варвара.

– Варвара, – прошептал Алексей.

– Но она ошиблась. Ключом, конечно же, была я.

Последние слова Ирины прозвучали с ледяным, но безудержно рвущимся из души восторгом. Она помолчала, а потом вдруг громко, нараспев произнесла низким, непохожим на ее собственный, грубоватым голосом:

– «И придет к Камню Первый Избранный.

И будет Он ликом светел, как ангел небесный,

Собою же черен, как смутная мгла ночная.

И все прочие пойдут за Ним и поклонятся Ему,

И дарует Он им благость Приобщения…»

Она вскинула голову, пристально посмотрела Алексею в глаза и договорила своим обычным голосом:

– То есть, правильнее сказать, Ей поклонятся. Мне. Понял, милый? – Шустовская немного помолчала. – Мои родители были обычными людьми. Жили себе и жили. Ругались, мирились, ели, пили, тратили деньги, покупали обновы, растили детей. Я была другой. И всегда это понимала. А после встречи с Евой узнала наверняка! Я видела их мелкие душонки и страстишки насквозь. И презирала. Не подчинялась. Знаешь, я ведь даже не разговаривала до встречи с Евой.

– Совсем ничего не говорила? – поразился Алексей.

– Совсем. Научилась, как все дети, но потом сразу замолчала. О чем я могла с ними говорить? – губы Ирины зазмеились в презрительной усмешке.

– Как же ты училась?

– Учителя приходили к нам домой, учили моих сестер и меня. Я слушала, впитывала, но не отвечала, выполняла все задания письменно. Но, не произнося ни слова, училась все равно лучше. Много читала, прочла все книги, что стояли на полках отцовской библиотеки. Ни мать, ни отец их и не открывали! Так что я уже в десять лет была умнее и образованнее и родителей, и тем более сестер. И, уж конечно, намного, намного красивее этих нелепых глупых куриц.

– Как ты познакомилась с Евой?

– Скорее она познакомилась со мной, – ответила Ирина. – Это вышло случайно. Ева наведалась к нам в поместье, чтобы взглянуть на Камень, и увидела меня.

– Как она собиралась узнать этот Камень? – спросил Алексей. Он сидел перед ней почти неподвижно, вытянувшись, сцепив кисти рук, напряженный, как струна.

– О, его невозможно не узнать! – благоговейно выдохнула Ирина. – Я обратила внимание на Камень, как только научилась осознавать саму себя. Ходить еще толком не умела. Не удивляйся, я помню себя с младенчества. Няня привела меня на прогулку в дальний, заброшенный уголок сада, почти возле ограды. Там росли вишни, рядом была полузаброшенная беседка. Ажурная крыша, перильца, две скамьи и стол. Туда редко кто забредал. Теперь я знаю почему – сила Камня отталкивала праздных гуляк. В тот, самый первый, раз я не запомнила почти ничего, кроме густого, тягучего аромата спелой вишни. Ягоды нагревались на жаре, сок в них бродил, как вино, и этот запах кружил голову. Позже я приходила к Камню постоянно. Иногда сидела и читала на скамье в беседке, но гораздо чаще – лежала на Камне.

– Лежала? Он настолько большой?

– Его поверхность – сто пятьдесят два сантиметра. И всегда, в любую погоду, он теплый на ощупь. Я много раз чувствовала, как он еще сильнее нагревается под моим телом. Вбирает мое тепло и отдает мне свою силу. Лежать на нем приятно, совсем не жестко. Если хочешь знать, я даже свой первый оргазм испытала, именно лежа на Камне, – с лукавым сладострастием проговорила Ирина.

«Неужели она и вправду считает, что мне это интересно?» – подумал Алексей. Ирина, игнорируя его молчаливый протест, продолжила:

– Мне всего-то лет девять-десять исполнилось. Я лежала на Камне, смотрела вверх, в небо. Надо мной гнулись под тяжестью бордовых ягод ветки вишневых деревьев, а между ними виднелся кусочек неба. Было так тепло и спокойно, я почти заснула, отбросив в сторону книжку. А потом вдруг Камень стал вибрировать. Такая тонкая, приятная дрожь, но сильная, как электрический ток, она передалась и мне. Я замерла, не двигаясь, а в глубине моего тела зарождался маленький вихрь. Он набирал силу, растекался волнами, захватывал меня, подчинял. И это было так приятно, так томительно-прекрасно, что я застонала и поняла, что плачу. Ощущение нарастало и крепло, я почувствовала, как Камень подо мною стал горячим, этот жар как будто перетекал в меня. Аромат вишен усилился. Теперь всегда, когда я занимаюсь сексом, мне смутно чудится этот сладкий запах… Потом удовольствие стало таким сильным, что мне показалось, я умираю. Что-то взорвалось внутри меня, и… все закончилось. Я была растеряна, опустошена, мне хотелось повторения.

Она говорила и говорила, продолжая со вкусом делиться своими эротическими ощущениями, а Алексей сидел и с беспросветной тоской думал о том, что Ирина никогда его не отпустит. В том, как она обращалась с ним, как говорила и смотрела, чувствовалась жажда обладания. Что-то похожее на голод. Ирина хотела его, не только в физическом, но и во всех иных смыслах. Ей необходимо было подчинить его себе, и она ни за что не допустит другого варианта развития событий. Что это означает для Маруси, его бедной, больной, любимой Маруси, лучше и не думать.

– Ева застала меня лежащей на камне. Нет, ничего такого, я всего лишь читала, – скабрезно осклабилась Ирина, и красивое лицо ее вдруг стало безобразным. На секунду Алексею показалось, что зубы у нее стали кривыми и желтыми, глаза глубоко запали, лицо изрезали морщины. Он испуганно моргнул – и видение исчезло.

– Не знаю, как она оказалась на территории поместья, я очень этому удивилась, – говорила между тем Ирина. – Тогда я еще не знала, что для Евы никогда не существовало закрытых дверей и запретных территорий. Она шла туда, куда хотела, и брала то, что ей в ту минуту требовалось. Ева тихо сказала: «Здравствуй, девочка. Выходит, я нашла Ключ».

Глава 9

Алексей допил еще одну банку пива и глянул на часы. Половина четвертого. «Надо было взять больше выпивки, – досадливо подумал он. – Похоже, на всю ночь не хватит». Пиво почти закончилось, в желудке перекатывались орешки, чипсы и прочая дребедень. В голове приятно шумело, накатила ленивая истома. Глаза стали слипаться. Может, подремать чуток?

Свет из прихожей косой желтой полоской лежал на земле у его ног. Ветерок тихо шевелил волосы, словно легонько гладил по голове. Все вокруг дышало покоем, и хотя Алексей точно знал, что покой этот таит скрытую угрозу, думать ни о чем не хотелось. Хотелось раствориться, впитать, вобрать в себя этот покой и забыться. Он откинулся на спинку лавки и медленно поплыл в спасительную дремоту.

«Маруся», – стукнуло его изнутри. Алексей разозлился на себя и мигом проснулся. Блаженства ему захотелось, покоя! Он вскочил со скамьи, размял слегка затекшие от долгого сидения ноги, потер шею. Стараясь ступать как можно тише, прошел в дом. На всякий случай заглянул к Марусе – та спала. Теперь она спала всегда в одной позе, почти не ворочаясь во сне. Как камень.

Камень… Было в этом что-то, не дававшее покоя. Зацепка. Может быть, это могло помочь им? Алексею никак не удавалось сообразить, что именно его беспокоит, требует внимания. Он прошел в ванную, умылся, попил холодной воды прямо из-под крана. Спать больше не хотелось, и даже хмель почти выветрился. Он выпил две таблетки аспирина, еще раз ополоснул лицо и снова вышел во двор. Закурил.

Итак, что там с этим Камнем? Сейчас он лежит где-то неподалеку от обрыва, где погибла Алиса. Поместья давно нет, и следа не осталось. Ирина сказала, что обряд совершается всегда на поверхности Камня. И завтра днем, в полдень, там должно состояться его собственное посвящение…

«Что же это? Что я должен понять? На что обратить внимание?» – взмолился Алексей, обращаясь неизвестно к кому. В сердцах сгреб фантики, обертки, упаковки – пустые и полные – и зашвырнул в урну. Туда же полетела и неоткрытая банка пива. Хватит пить. Расслабился – и будет. Нужна ясная голова. Он засунул руки в карманы и медленно побрел по двору, в сторону так и не достроенного летнего кафе и пустынных гектаров отведенной под сад земли. «Вспоминай, ну же, вспоминай! – отчаянно понукал он себя. – Сама того не желая, эта стерва намекнула на что-то важное! Ты должен понять, на что именно, если хочешь отсюда выбраться!»

Он решил вспоминать все по порядку. Итак, Ева прочла в древних книгах, что на месте древнего языческого капища находится некий важный артефакт. Камень. Ева вычислила место. Это оказалась территория ничем не примечательного приморского поместья Каменный Клык. Ева знала, что язычники когда-то совершали возле Камня свои непонятные живописные обряды, ощущая исходящую от него мощь. Но они не знали его подлинной силы, не разгадали предназначения.

Ева узнала: оно состоит в том, чтобы позволить человеку стать Избранным. Так назывались люди, преображенные Камнем. Алексей в который раз содрогнулся от перспектив, которые открывала эта «Избранность». Ирина с горящими упоением глазами поведала, что Избранные вечно живут земной жизнью. Именно земной, телесной, потому что в результате первой части обряда, проведенного на Камне, душа человека оказывалась запертой в теле. Теряла связь с Всевышним. Он, видимо, забывал о своем бедном создании, сыне или дочери, и не призывал измученную, уставшую душу обратно к себе. Никогда.

Наверное, утратив возможность полета, изуродованная, отреченная от Бога, запертая в теле душа постепенно умирала, думал Алексей.

А может быть, ей предстояло сгинуть, когда вершилась вторая часть действа… Избранность, говорила Ирина, это не эликсир молодости, не сказочные молодильные яблоки – это именно вечное, бесконечное и необратимое Пребывание. А чтобы тело при этом не портилось и не старилось, требовался «Сакрум». Иными словами, жертва. Как раз эта роль и отводилась Марусе. Будущий Избранный, добровольно желающий перейти в когорту Избранных, должен дать согласие умертвить близкого человека – отдать его в качестве Сакрума.

– Кого отдал Валик? – спросил Алексей.

Умный, уравновешенный, спокойный, образованный Валик, близкий приятель отца, – кого он позволил убить, чтобы стать тем, кем стал?

– Вся его семья осталась в Москве, он приехал на море один. Значит, Сакрумом может стать и кто-то чужой?

– Нет, – покачала головой Ирина, – не может. Но у Валика не возникло никаких проблем. Грабовой приезжал в Гагры не первый год. Там жила его любовница, кажется, Лена, которая родила ему дочь. Эта связь давно тяготила Валика, но он был вынужден ездить, давать деньги. Боялся, что эта женщина каким-то образом доберется до его жены, все ей расскажет. У ребенка была тяжелая форма детского церебрального паралича. Четыре года, а девочка не ходила и даже не сидела. Какое будущее ее ожидало? Если рассудить, так это даже милосердно…

– Что ты сказала? – выкрикнул Алексей, задохнувшись от ужаса и гнева. – Он дал убить родную дочь?! Даже не любовницу?

– Сакрумом может стать только кровный родственник, – невозмутимо промолвила Шустовская, проигнорировав его вспышку. – Впрочем, любовницу тоже пришлось убрать, чтобы не поднимала шума. Есть люди, готовые нам помогать. Их услуги очень хорошо оплачиваются. Каждый раз все происходит тонко и виртуозно, комар носа не подточит. А ведь ситуации бывают очень разные, сложные… В общем, Валик побывал у Лены, как обычно, откупился, уехал. Пропал. Его искали и, разумеется, не нашли. Он жил здесь, с Варей. Спустя несколько месяцев случился страшный пожар. Двухэтажный многоквартирный домишко, где жили Лена с дочерью, сгорел дотла. Взрыв газа – жуткая штука. Пострадавших собирали по кускам, и многие части идентифицировать не удалось. Сочли, что Елена с девочкой погибли в огне. Вот и все.

Алексей сидел, совершенно уничтоженный, раздавленный. Ирина говорила о массовом убийстве так буднично, словно имела права на многочисленные зверства. Какое-то время он молчал, обессиленный и жалкий от сознания собственной беспомощности, и вдруг его осенила догадка. Он вскинул голову и лихорадочно проговорил:

– Кровный родственник! Ты сказала: кровный родственник, так?

– Так, – подтвердила Шустовская.

– Значит, ничего не получится! Маруся же не родственница мне! По крови не родня! – Надежда вскипела в нем, захлестнула сознание.

Ирина ничего не отвечала и улыбалась ему сердечной, почти материнской улыбкой.

– Что? Что ты так смотришь?

– Поначалу мы предполагали отвести роль Сакрума Алисе, – наконец заговорила она, – ты ведь сказал Дубцову, что собираешься перевезти сюда семью: жену и дочь. Но уже после вашего приезда выяснилось, что Алиса не подойдет.

– И вы убили ее… просто так? – Алексею на мгновение показалось, что у него остановится сердце. И он страстно желал этого, пусть бы только кончилась эта мука.

– Поверь, от этой девчонки были бы одни неприятности, – легко произнесла Ирина. – И потом, я же видела: она тебе в тягость. В глубине души ты рад, что ее не стало, признайся.

Алексей застонал, закрыл глаза рукой. А Шустовская продолжала неумолимо вколачивать гвозди в крышку его гроба:

– Мы с тобой подолгу беседовали, помнишь? И я выяснила, что у тебя нет родственников. Бабушки-дедушки умерли, братьев и сестер, даже двоюродных, нет. Соответственно, нет и племянников. Скорее всего, дальние родственники все же имелись, и они отлично подошли бы, но проблема состояла в том, что ты не знаешь, где их найти! Выяснить, конечно, можно было, но на поиски потребовалась бы уйма времени. Это нерационально. Оставался единственный возможный вариант, – Ирина умолкла и многозначительно глянула на Алексея.

– Не может быть… Но Маруся, она ведь не… – бормотал он, – ты хочешь сказать, что она…

– Да, милый. Именно это я и хочу сказать. И снова спасибо Вареньке: без ее вмешательства твоя жена ни за что бы не понесла. Практически безнадежный для современной медицины случай, результат неудачных первых родов. Она уже давно не пила противозачаточных пилюль, все пыталась забеременеть, но у нее не получалось. Ты не знал?

Алексей не в силах был даже головой покачать. Конечно же, он не знал.

– Я так и думала! Маленькая лгунья.

– Откуда ты знаешь, что Маруся беременна? – прошептал он.

– Варвара видит такие вещи насквозь. Никогда не ошибается. Да не переживай ты! – Она смотрела сочувственно и жалостливо. – Вон, бледный весь, губы трясутся… Считай, и не получилось у вас ничего. Там сроку-то – около четырех недель. Ничего не сформировано. Так, червячок.

«Червячок. Это же она о моем сыне! Или дочке». Он должен дать им убить Марусю, а вместе с ней – собственного ребенка. Происходящее было настолько чудовищно, что Алексей не мог думать об этом, боясь сойти с ума. Сейчас, заставляя себя припоминать подробности, он давил и чувства, и боль, приказывая измученному мозгу думать, соображать, искать выход.

После свершения обряда Избранный, внешне оставаясь обычным человеком, сильно меняется. Выпотрошенное тело Сакрума отправляется в землю, а перед Избранным открывается бесконечная дорога. Трансформируется его сознание, мировосприятие: произошедшее только что убийство близкого человека перестает восприниматься как грех, преступление, страшное зло. Ибо люди – не ровня Избранным. Их позволяется использовать, их глупо жалеть.

Ирина с восторгом описывала, что Избранный становится сверхчеловеком: не стареет, никогда ничем не болеет, отлично видит в темноте. Его невозможно убить. В нем кипит сексуальная энергия, сопротивляться которой почти невозможно. Раскрываются новые способности, доселе дремавшие и невыявленные.

Конечно, есть, как выразилась Ирина, и «тонкости». Избранные могут существовать только близ Камня. От подробностей Шустовская всякий раз ловко уходила, упоминала об этом лишь вскользь. Однако Алексей без труда сложил два и два. Он отлично помнил слова Наумова о том, что жители Каменного Клыка по неясным (теперь, правда, более чем очевидным!) причинам не покидают пределов поселка. Они обречены на существование в периметре Каменного Клыка, как в клетке зоопарка.

Люди, желающие поселиться в живописном поселке, сами того не подозревая, становятся объектом тщательного анализа. Если у человека отсутствует перспектива стать Избранным, его либо не допускают сюда вообще, отказывая в покупке, либо, как это случилось, например, с несчастными Давыдовыми, используют и уничтожают. Как используют? Например, для строительства Избранным домов (по проектам местного архитектора Ильи Северского). Строили, обставляли их (с помощью дизайнерских идей Валика) и исчезали, продав новообретенное жилище местной администрации (все детали улаживал Дубцов и еще какие-то граждане с подвижной совестью).

Хотя порой не обходилось без осложнений. Взять хотя бы Давыдовых. Они доставили столько хлопот, сетовала Ирина:

– Поначалу все шло хорошо: детей и еще каких-то родственников, которые стали бы беспокоиться о пропавших родных, у них не было. Зато было полно денег, так что дом для будущих Избранных они построили быстро. Эта Зоя всюду трезвонила, что они решили начать новую жизнь, сбежали от прошлого и бла-бла-бла! А потом… С женушки-то все и началось. Варя сказала, у нее были экстрасенсорные способности – так себе, слабенькие. Но их хватило, чтобы Зоя через некоторое время поняла, что мы отличаемся от людей. Не знаю, кем она стала считать нас, что вообразила, но это здорово напугало ее. Бедолага с перепугу повредилась своим жалким умишком, стала кем-то вроде твоей Маруси. А ее мерзкий мужичонка принялся вынюхивать, задавать вопросы… Похоже, наведался на кладбище – мы упустили этот момент. В общем, он собрался сбежать, и нам пришлось действовать поспешно.

Все пошло наперекосяк. Ее-то устранили без проблем, а Давыдов увидел тело и озверел. Схватил какую-то железку, проломил голову бедной Лиличке… Сбежать ему не удалось, и он заперся в кладовке. Разумеется, это его не спасло. Однако ему удалось чуточку навредить нам: за время, что просидел в той комнатенке, он, оказывается, успел намарать писульку, что так тебя встревожила…

И все же это был единичный случай. Обычно приговоренные так никогда и не узнавали, в каком зловещем месте поселились, не предполагали, что их ждет, и переходили в мир иной тихо и безболезненно.

– Но разве не было никого, кто заметил бы, что вы не меняетесь с годами? – спросил Алексей. – Пусть вы никогда не покидаете поселка, но ведь есть же люди, которым приходится приезжать сюда по разным вопросам – неужели они не обращают на это внимания?

– Ты прав, есть вещи, которые невозможно игнорировать, – согласилась Ирина. – Слухи среди местного населения ходят постоянно – ты ведь и сам убедился, Наумов просветил тебя на этот счет. Я тебе больше скажу: есть люди, которые не просто подозревают – отлично знают, что мы… не такие, как все. Нам не удалось бы этого избежать – таковы уж правила игры в современном мире. Однако эти люди молчат и будут молчать дальше, поверь. Одним хорошо платят, чтобы нас не беспокоили. Другие боятся и знают, что лучше держать язык за зубами. Можешь не переживать: нам ничего не грозит – ни преследования, ни обвинения, ни вмешательство извне. Сила Камня хранит своих последователей.

Второй «тонкостью» Ирина назвала неспособность Избранных к деторождению.

– Откуда тогда в Каменном Клыке дети? – недоуменно спросил Алексей.

– По-разному бывает, – пожала плечами Ирина. – Чаще всего это дети, рожденные Избранными до обращения. Но бывает и так, что ребенка… скажем так, усыновляют или удочеряют. Некоторым очень хочется иметь детей. Варваре, например, захотелось.

– Погоди, их что, воруют?

– Упаси бог. Никакого киднепинга, этого еще не хватало. Рано или поздно следы могли бы привести сюда. Нет, просто покупают. Я тебе уже говорила. Есть люди, готовые нам помогать в разного рода деликатных ситуациях.

– Уж куда деликатнее, – пробормотал Алексей.

– Когда дети вырастут, достигнут восемнадцатилетия, они могут быть обращены. Но никто не проходит обряда в юном возрасте. Это нерационально, учитывая, что после обращения мы не можем покидать пределов поселка. Дети стараются на благо общины, получают образование… Ладно, это уже детали. В общем, детей мы не рожаем, так что община пополняется за счет новообращенных. Схема прекрасно отработана, – деловито проговорила Ирина.

Слегка вытянула вперед руки и полюбовалась безупречным маникюром. Почти все пальцы были украшены красивыми золотыми кольцами: Ирина явно любила дорогие побрякушки. А Алексей прокручивал в голове ее последние слова. Сейчас в Каменном Клыке живет около ста пятидесяти человек, обращенных в разное время. Он содрогнулся при мысли о количестве Сакрумов.

– Неужели никто не отказывался? – потрясенно проговорил Алексей.

Ирина неприятно рассмеялась.

– Я же говорила тебе о необыкновенной притягательности Избранных. Стоит один раз заняться с кем-то из нас сексом, как отношения с людьми покажутся пресными и скучными, – горделиво произнесла она.

Он промолчал, не желая ее сердить, но все же она догадалась, о чем он думает. До секса ведь может и не дойти. Практически влюбив его в себя поначалу, позже Шустовская стала Алексею отвратительна. Ирина слегка нахмурилась и неохотно пояснила:

– Для сложных случаев у нас есть Варвара.

– И что? – не понял Алексей.

Ирина объяснила. Вспоминать об этом было так же невыносимо, как и о беременности Маруси. Задвинуть бы это воспоминание подальше, запрятать поглубже… Но сейчас он не мог позволить себе такую роскошь, как забвение.

Итак, Варвара. Дочь Евы. Как любят сейчас писать в объявлениях доморощенные маги и волшебники, потомственная ведьма. Дар, передававшийся в роду по женской линии, проявился у нее в раннем детстве. Девочка умела останавливать кровь, вытекающую из раны, выявляла и лечила разнообразные хвори, понимала язык животных, видела события прошлого, обладала сверхъестественной проницательностью. Ева быстро поняла, что колдовские силы, или как сейчас сказали бы, экстрасенсорные способности, дочери куда сильнее ее собственных.

– У нас с Варей шесть лет разницы, она моложе меня. Но ее посвятили, когда ей исполнилось тридцать три – к этому возрасту полностью раскрывается, расцветает колдовской дар, так говорила Ева. Варя и осталась навсегда тридцатитрехлетней. Меня же посвятили в двадцать девять. Поэтому сейчас кажется, будто она чуть старше. До посвящения мы тоже учились, путешествовали. Я, например, несколько лет жила в Петербурге, а потом в Париже. Занималась живописью, между прочим. Говорили, у меня есть данные. Позже покажу свои картины. Чудное было время, – ностальгически произнесла Шустовская, – мир так изменился с тех пор… А Варенька – о, она умница! Всячески развивала свои способности. Представь, училась медицине и психиатрии! И все эти годы продолжает свое образование. Уверена, сейчас могла бы заткнуть за пояс любого профессора. И материал для исследований и опытов у нее богатейший. Взять хотя бы твою дражайшую супругу, – Ирина небрежно качнула головой в сторону комнаты, где спала Маруся. – Поверь мне, чтобы грамотно ввести человека в состояние полнейшей прострации, подавить волю, отключить разум, заставить функционировать за счет инстинктов, требуется немалое мастерство. Ведьма и опытнейший психиатр в одном лице – это взрывоопасное сочетание. Она несколько недель нажимала на болезненные точки, расшатывала психику, размягчала мозг – и вуаля! Один легкий завершающий штрих – и кто теперь твоя Маруся? Не то растение, не то животное. В таком состоянии она прекрасно исполнит роль Сакрума для тебя, дорогой. Не волнуйся, она не почувствует ни страха, ни боли.

…Ночь была на исходе, постепенно начинало светать. Алексей стоял возле забора, огораживающего территорию, которая должна была стать садом. Как Маруся радовалась, как мечтала посадить здесь сливы, персики, яблони, виноград. Развести огород, кормить их с Алиской овощами с грядки…

«Несколько недель», – небрежно бросила Ирина. Маруся так долго жила в аду! Когда это началось? Один бог знает, что творила с ней Варвара, какие ужасы внушала, как издевалась… А он, занятый своим либидо, погруженный в свою «влюбленность», ничего не желал замечать. Алексей вцепился в изгородь, до боли сжал руки. Искупить свою огромную вину можно только одним способом. Найти выход.

Он невидящими глазами с тоской вглядывался в даль. Где-то там шла нормальная, размеренная, привычная, такая желанная и недоступная теперь жизнь. Это была одна из окраин Каменного Клыка, и впереди простирались километры целины – луга, перелески, овражки. Неосвоенная земля, никаких автодорог. Ну и что, бросил все и пешком пошел бы, будь такая возможность. Куда-то да добрался бы. Но Маруся…

Эти земли, вероятно, тоже будут застроены: поселок растет, ширится, расползается уродливым чернильным пятном. Хотя, возможно, в этой стороне как раз застройки и не будет. Существуют же, наверное, четко очерченные территории поселений? «Интересно, а где проходят границы Каменного Клыка?» – подумал Алексей. Граница! Сердце вдруг подскочило и забилось, как подстреленная птица. Он подобрался близко, очень близко… Вот оно! То, что не давало покоя! Алексей стремглав бросился домой.

Глава 10

В восемь тридцать утра Алексей, бледный от бессонной ночи, бережно усадил Марусю на заднее сиденье автомобиля. Контрастный душ и крепчайший кофе помогли взбодриться, и он чувствовал себя собранным и почти спокойным. Маруся проснулась час назад. Он накормил ее, сводил в туалет и в душ, даже духами любимыми побрызгал и волосы причесал, как сумел: собрал в хвост на затылке. Одел в брючный костюм, который сам привез в подарок жене из Москвы. Она так радовалась тогда и удивлялась, как точно Алексей угадал с размером… Теперь ничему уже не удивлялась, сидела погасшая, потухшая, бессловесная. Великолепные густые волосы потускнели. Милое, живое личико застыло и постарело.

А внутри нее жило и развивалось крохотное беззащитное существо. «Мой ребенок обязательно появится на свет!» – мысленно поклялся себе Алексей. Стиснул зубы и вполголоса сказал:

– Ты, пожалуйста, потерпи, Маруська. И ничего не бойся. Я с тобой.

Она, разумеется, не отреагировала. Он пристегнул ее ремнем безопасности, поцеловал в холодные бледные губы. Чуть помедлив, захлопнул дверцу. Снотворное вот-вот подействует. Маруся, скорее всего, так и так вскоре заснула бы, но Алексей решил действовать наверняка.

Остаток отведенного ему времени он провел за ноутбуком. Требовалось с максимальной точностью выяснить, где проходят сейчас и проходили раньше границы Каменного Клыка. Пришлось повозиться, но информацию в итоге раздобыть удалось. Спасибо Олегу. Друг был компьютерным гением, для которого не существует закрытых сайтов, защищенных паролями баз данных и засекреченных архивов. Алексей не стал ничего ему объяснять. Зачем? Ему и самому-то все казалось шизофреническим бредом. Да и некогда было беседовать. К тому же это только его битва.

Отчаянный и почти безнадежный план, созревший в воспаленном мозгу, вероятнее всего, казался невыполнимым. Но выхода не было, нужно хотя бы попытаться – ничего другого не остается.

Алексей сел за руль и поехал к Ирине. Через несколько минут автомобиль плавно притормозил возле ее дома. Это было, пожалуй, самое изящное строение в Каменном Клыке. Разумеется, никаких гостей в сезон Ирина Шустовская не пускала. Алексей не раз восхищался продуманностью силуэта здания и совершенством линий и пропорций. Белый оштукатуренный дом, украшенный чугунным литьем, был выстроен, по словам самой Ирины, в колониальном стиле. Алексей в архитектуре не слишком разбирался. Никаких излишеств вроде витражей, игрушечных башенок, аляповатой мозаики. Возле дома разбит сад, растут персики и вишни (конечно же, вишни!). Беседки, фонтанчики, искусственные горки, дорожки, скульптуры… Скорее всего, Ирина предполагает, что после обряда Алексей переберется жить в этот Эдем.

Возле дома стояла «Тойота». Либо Шустовская не ставила машину на ночь в гараж, либо уже приготовилась ехать за ним. Буквально через минуту Ирина вышла за ворота со спортивной сумкой за плечом. На ней были темно-зеленые брюки, тонкая шерстяная черная водолазка, защитного цвета ветровка и кроссовки. Волосы гладко зачесаны назад, уложены в строгую высокую прическу. На лице ни грамма косметики. Никаких украшений, кроме золотого кулона-часов. От тщательно продуманной немаркой практичности Ирининого облика Алексея пробрала дрожь. Что у нее в сумке? Ритуальный нож? Какие-то иные принадлежности для убийства? Увидев Алексея, Шустовская нахмурилась.

– Доброе утро. Почему ты здесь? Мы же договаривались, что я сама заеду, – недовольно проговорила она.

– Привет, – ответил он, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал естественно. Выбрался из машины и подошел к Ирине. – Извини, просто… Тяжело наедине с… ней. Всю ночь во дворе просидел, не спал. Обратной дороги все равно нет, и я подумал, какая разница, кто за кем заедет?

Ирина слушала, пристально вглядываясь ему в лицо. «Если только они не умеют читать мысли», – отчетливо прозвучали в голове Алексея слова из письма Давыдова. Но вроде бы этой способностью наделена разве что Варвара. И то неизвестно, наделена ли.

– Да, выглядишь ты не очень хорошо, милый, – проговорила Ирина. Она улыбнулась и придвинулась к нему почти вплотную. Алексей заставил себя не отпрянуть и тоже выжал улыбку. Ирина обвила правой рукой его шею, левой принялась перебирать волосы, нежно касаясь лба и щек. Он терпел, надеясь, что ему удается скрыть отвращение. Его зажатость можно было объяснить волнением, чувством вины, страхом, неловкостью от присутствия жены… Видимо, Ирина ему поверила, потому что спустя пару мгновений легко поцеловала в губы, разжала объятия и сказала:

– Действительно, никакой разницы, кому за кем заезжать. Ты так напряжен… Потерпи, дорогой, скоро все закончится. – Алексей вспомнил, как сам недавно тоже уговаривал Марусю потерпеть. – Мы будем очень счастливы, обещаю.

Алексей снова растянул рот в вымученной улыбке.

– Погоди, сейчас пересажу Маруську в «Тойоту», – произнес он и повернулся к своему «Опелю». Открыл дверцу, склонился над женой. Ирина маячила за его спиной. Маруся уже крепко спала. Сделав вид, что собирается отстегнуть ремень, он обернулся через плечо и спросил Ирину:

– Она заснула, но я возьму ее на руки и перенесу. Открой свою машину.

Ирина кивнула и направилась к автомобилю. Мысленно перекрестившись, Алексей громко вскрикнул и выругался, стараясь, чтобы в голосе прозвучали гадливость и раздражение:

– Черт, да что ж такое!

– В чем дело? – спросила Ирина, остановившись и делая шаг назад.

Алексей, изображая смущение, смешанное с отвращением, проговорил:

– Она… ну, короче… В общем, сходила под себя, – и поспешно добавил, – по-малому.

Алексей затаил дыхание, надеясь, что Ирина побрезгует проверить и поверит на слово.

– Фу, гадость какая, – скривилась та.

– Не знаю, как так вышло, – принялся оправдываться Алексей, – вроде сводил с утра в туалет. Может, вернуться, переодеть по-быстрому? Подгузники можно купить…

«Только не соглашайся! Прошу тебя, откажись!»

Ирина глянула на свои элегантные золотые часики-кулон и покачала головой:

– Нет, это же минимум минут двадцать, а то и все тридцать. Незачем терять время. Ничего, не барыня. Потерпит.

– Она-то потерпит, – с сомнением протянул Алексей, – может, у тебя клеенка какая-то есть? Чтобы она сиденье в твоей машине не замарала. Пятно же будет. А если она еще и…

– Об этом я как-то не подумала, – перебила Ирина и поморщилась. Ей было жаль портить сиденья. Она колебалась, обдумывая что-то. Алексей ждал, скрывая волнение и бешеное напряжение.

– Можно поехать на двух машинах, – неуверенно предложила она.

– Если честно, мне хотелось бы ехать с тобой. Лучше все вместе, втроем. Пойми, пожалуйста. А то как-то… как будто агнца на заклание везу. Ощущаю себя страшно сказать кем.

– Так уж и агнца! – усмехнулась Ирина. – Совестливый мой.

– Да и поговорить с тобой хотелось. Спросить кое о чем по дороге. Может, что-то плотное можно постелить в «Тойоту»? Одеяло или что-то еще…

– Едем на твоей, – решила Ирина. – В конце концов, это не имеет значения.

– Как скажешь, – равнодушная мина далась ему с большим трудом, – свою будешь в гараж загонять?

– Ничего страшного, и тут несколько часов постоит.

Алексей сел за руль. Ирина, видимо, хотела было возразить, но промолчала и уселась рядом с ним, держа сумку на коленях. Он завел двигатель. Ирина осторожно принюхалась. Алексей, заметив это, быстро сказал, изображая заискивание:

– Запах вроде не чувствуется, да? У меня ароматизатор… Можно кондиционер включить.

– Включи, – рассеянно согласилась Ирина. – Тут недолго – минут двадцать.

Она не выказывала подозрений, но Алексей не мог избавиться от ощущения, что Шустовская смутно догадывается о его лжи. Ирина была напряжена, думала о чем-то. Вот-вот могла заставить его остановить машину и потребовать пересесть на пассажирское сиденье, уступив ей руль. Требовалось срочно что-то предпринять. Он лихорадочно соображал, что именно. И неожиданно для себя вдруг брякнул:

– Думаю, «Опель» потом поменять придется. Жалко, хорошая машинка. Новая почти. Но ездить на ней… – Алексей с сомнением покачал головой. – Можно будет устроить?

Это был верный ход. Он кожей ощутил, что напряжение спало. Ирина заметно расслабилась, небрежным жестом закинула сумку на заднее сиденье и хохотнула:

– Можно, можно, не беспокойся. Купишь, какую захочешь. А что, боишься призрака на заднем сиденье?

Он заставил себя усмехнуться, округлил глаза и в тон ей ответил:

– У больших мальчиков, знаешь ли, тоже бывают маленькие страхи! И потом…

Он выразительно сморщил нос. Она потрепала его по щеке и откинулась на сиденье. Алексей беззвучно перевел дыхание. Первая часть плана была выполнена. Все прошло легче, чем он рассчитывал. «Наверное, Бог на нашей стороне. Держись, Маруська!»

– Как ехать-то?

– Пока прямо, к морю. Потом свернешь налево, проедешь вдоль береговой линии до окраины Каменного Клыка, увидишь проселок. Это дорога к Камню.

– Ясно. Посмотри там, в бардачке, солнцезащитные очки. Подай, пожалуйста. – Он сам удивился, как непринужденно звучит его голос. Она слегка нагнулась, нашарила очки, подала ему. Со стороны посмотреть, молодая супружеская пара собралась на пикник. Ирина, видимо, тоже подумала о чем-то в этом роде, потому что сказала:

– А мы с тобой отлично смотримся вместе, не находишь?

– Нахожу. У меня никогда не было такой роскошной женщины, как ты. – Он свернул налево, и теперь по правую сторону у них было море. Мощное, сильное, вечное, бесстрастное. Солнце заливало утренним светом водную гладь, по волнам прыгали сверкающие солнечные блики, и Алексей невольно залюбовался этим зрелищем.

– Ты о чем-то хотел поговорить со мной?

– Примерно об этом и хотел, – Алексей посмотрел на Ирину и перевел взгляд на дорогу. – Такая красотка – и вдруг одна! Рядом с тобой не могло не быть мужчин. Никогда не поверю, что ты сто с лишним лет ждала меня одного, – он добавил в голос ревнивые нотки.

Ирина довольно рассмеялась. У нее вообще, похоже, было отличное настроение.

– Признаться, до обращения я вела довольно бурную жизнь. И потом тоже не спешила остановиться на одном партнере. Это казалось скучным. Тем, кто мне особенно нравился, я позволяла остаться здесь и жить со мной, не посвящая в свою тайну. Конечно, мои любовники старели. А потом и вовсе… умирали, – Шустовская красноречиво заломила бровь.

«Уж, конечно, не от долгой и продолжительной болезни, у тебя на руках», – подумал Алексей, но ничего, естественно, вслух не произнес. Не спросил, не было ли ей жаль своих мужчин. Знал: жалость по отношению к людям Ирине неведома. Другое дело, например, испорченный автомобиль.

– Так что можешь считать, ты у меня первый! – с неуместным кокетством сказала она и добавила торжественным тоном: – Первый, с кем я решила разделить вечность.

Он с трудом удержался от вздоха и спросил:

– Вдруг я тебе не подойду? Не боишься?

– Я-то нет. И ты не волнуйся. Чувствую, что подойдешь, – уже без тени улыбки сказала Шустовская. – Я сразу поняла: ты – тот, кто мне нужен. Меня к тебе потянуло. Красивый, самоуверенный, самодостаточный, умный. Очень сексуальный, очень. Чувствительный, начитанный, тонкий, но при этом начисто лишенный сантиментов. Ты ведь эгоист, Алешенька. Собственные интересы и потребности – вот единственное, что имеет для тебя значение. Как видишь, понадобилось не так уж много времени, чтобы ты попытался отбросить прежние представления и понял свою несомненную выгоду. Пусть ты еще не совсем разобрался во всем и тебе совестно, но первый шаг сделан. Конечно, пока в тебе живы предрассудки, не получается смотреть на этих, – она покосилась в сторону спящей Маруси, – как на расходный материал. Но это придет совсем скоро.

«Хорошего же ты обо мне мнения», – горько усмехнулся про себя Алексей. Ему было больно и неприятно выслушивать это. Тем более что в устах Шустовской такая характеристика звучала как комплимент. Она разглядела, что он бесчеловечный, жестокий эгоцентрик, который печется исключительно о своем удобстве, и это добавило ему привлекательности в ее глазах.

– Послушай, Ира. Прости мое любопытство, но мне интересно, – сказал Алексей, желая быстрее сменить болезненную тему, – кто стал Сакрумом для тебя и Варвары?

Она ответила не сразу, просто сидела и смотрела в окно. Поселок остался позади, и теперь справа от них была морская гладь, слева – плоская унылая равнина, тут и там изрезанная оврагами. «Если не принимать в расчет море, пейзажи Средней полосы куда живописнее», – подумалось Алексею. Автомобиль ехал по узкой пыльной дороге медленно, переваливаясь на кочках, аккуратно вписываясь в многочисленные повороты изгибистой колеи.

Молчание затянулось, и Алексей занервничал, испугался, что ляпнул что-то лишнее.

– Если не хочешь, не отвечай, – поспешно проговорил он.

Ирина отвернулась от окна и посмотрела прямо на него. Его глаза были скрыты за стеклами очков, да и смотрел он перед собой, но буквально кожей чувствовал ее пристальный взгляд. Оторвавшись от дороги, Алексей встревоженно глянул на Шустовскую. Лицо у нее было странно плоским, безжизненным.

– В чем дело? Что-то не так?

– Все так, – задумчиво сказала она, – за дорогой следи.

Он послушно отвел глаза, отвернулся, испытав при этом облегчение.

– Я хотела рассказать тебе об этом позже, это может тебя немного… шокировать, – она холодно улыбнулась. – Но раз уж ты спросил… Первый Избранный отдает в качестве Сакрума не одного человека, а несколько, числом не менее семи. У меня к моменту посвящения были живы родители, сестры, две племянницы и тетка, сестра матери, которая жила в нашем поместье. Я, как этот слащавый Иисус, который взошел на крест за грехи всего человечества, приняла на свои плечи самое трудное.

Алексей крепче сжал руль и с усилием сглотнул моментально образовавшийся в горле тугой ком. Ничего не сказал. Он не желал знать подробностей. К счастью, Ирина от них воздержалась.

– Пожар, о котором до сих пор болтают в округе, действительно имел место, – продолжила она. – Правда, никто не знает, что он был тщательно спланирован и устроен мною, Евой и Варварой. Нам нужно было скрыть следы обряда. Все прошло удачно: я вернулась домой из Парижа, обряд был проведен, поместье сгорело. Меня, еле живую, вытащили из горящего дома. Все боялись, что я умерла. Но, разумеется, мне ничего не грозило. Я уже не могла умереть, если бы и захотела.

– Ева и Варвара… сумели зачаровать столько людей? – спросил он. Нервно сорвал с глаз очки и бросил на приборную панель. Солнце уже не било в глаза.

– Нет, Ева никогда не была настолько сильна. А у Вари тогда недоставало опыта. Их попросту пришлось опоить.

Ирина говорила обо всем совершенно спокойно, словно речь шла не о ее семье, а о… Алексей не знал, с чем сравнить. О чьей жуткой гибели можно говорить так безучастно? Самым страшным было то, что, убивая своих родных, она еще не была существом, которое именовало себя «Избранной».

– А Варвара? Кто стал ее Сакрумом? У нее ведь никого не было, кроме матери. Или она… родила для этого ребенка? – Мысль о женщине, способной родить, для того чтобы вскоре хладнокровно убить свое дитя, не помещалась в сознании.

– Нет-нет, Варвара, как и я, никогда не рожала, – успокоила его Ирина. – Сакрумом стала Ева.

В ее голосе звучало какое-то особое чувство, но Алексей не мог понять какое. Раньше она говорила об этой женщине с восторгом, несомненным уважением, чем-то похожим на признательность. Сейчас ничего этого не было. Недоумение? Досада? Разочарование? Во всяком случае, что-то сродни этому.

– Но ведь Ева открыла тайну Камня и Ключа, – растерялся Алексей, – она была у истоков… Получается, открытие убило ее саму?

– Такое нередко случается, – отстраненно бросила Шустовская. – Бывает же, ученый додумается до чего-то, а потом вдруг ему взбредет в голову, что его «эврика» может принести человечеству вред. Так и Ева. Она поняла, что дарует Камень, но так и не поняла его величия. Стала считать проклятием, – Ирина дернула плечом и рваным, марионеточным жестом пригладила и без того гладкие волосы. – Во мне видела монстра, чудовище. Я некоторое время жила в поселке, в доме Евы и Вари. Больше негде было. Нам еще только предстояло обустроить это славное местечко… Вскоре я построила собственный дом, тот самый, в котором живу и теперь.

– Прекрасный дом, – вполне искренне заметил Алексей.

– Благодарю, – чопорно ответила Ирина. – Разумеется, его уже несколько раз приходилось реконструировать, осовременивать… Так вот, мы с Варварой мечтали, строили планы. Она, правда, после моего посвящения уехала в Европу. Я говорила тебе, ей было чем заняться. Средства для этого имелись. Денег, которые я унаследовала и которые приобрела…

Шустовская сделала многозначительную паузу, которая должна была дать Алексею понять, что тут не обошлось без мужской щедрости, потом договорила:

– Словом, денег хватало с избытком. Но пока мы думали и мечтали, Ева за нашей спиной, втайне, искала способ избавиться от Камня, уничтожить меня! – Ирина заговорила зло, нервно. – Ударилась в веру. Обложилась какими-то книжонками, понавесила всюду распятий да икон. Молилась беспрестанно, плакала ночами, представь себе! Прощения просила. Раньше сама хотела стать Избранной, а теперь только и мечтала, как бы помереть и не дать своей смертью Варваре, как она выражалась, осквернить душу. О самоубийстве думала, но, видно, боялась греха. А сама по себе не помирала и не помирала! – Ирина вдруг хлопнула себя ладонями по коленям и сухо засмеялась. – Вот и дождалась-таки приезда Вареньки!

Ирина внезапно оборвала свою речь и, вытянув руку вперед, указала на дорогу:

– Еще немного – и тормози. Приехали.

Алексей автоматически нажал на тормоз, повел глазами вправо и увидел серый каменный пласт на короткой ножке-подставке. Через пару метров дорога обрывалась – как будто ее отрезали ножом. Дальше пути не было.

Пришла пора действовать. Он перевел дыхание, закусил губу и до отказа выжал педаль газа.

Глава 11

Прошлой ночью Олег, не задавая лишних вопросов, скрупулезно прочертил по картам и схемам границы поселения Каменный Клык, которые, кстати, оставались неизменными на протяжении последних двух сотен лет, и отправил файлы Алексею.

Алексей внимательно изучил их, постаравшись запомнить все ориентиры в той стороне, где расположен мыс Каменный Клык, и рассчитать расстояние от него до ближайшей границы поселка. Сложность состояла в том, что Алексей понятия не имел о состоянии местных дорог – да и вообще не знал, проложены ли они там, возле мыса. К Камню-то дорога ведет, в этом сомнений не было, а вот дальше… Скорее всего, ехать придется напролом, прямо по лугу. Разумеется, на пути могли встретиться ямы, овражки, еще какие-то препятствия. Имелся также самый неприятный вариант: границы Каменного Клыка могли быть перегорожены. В идеале требовалось проверить все это, съездив к обрыву ночью. Но Алексей побоялся.

Если бы каким-то образом Шустовская узнала, что он успел здесь побывать, она наверняка бы заподозрила неладное. А Ирина обо всем узнает: не стали же для нее секретом его прежние вылазки – к Наумову, на кладбище.

Алексей ругал себя за то, что ни разу не побывал здесь раньше. Как можно быть таким идиотом?! Даже после смерти Алисы и сам не поехал посмотреть, что это за мыс, и Марусе запретил. Решил, что ни к чему бередить ее рану. А вот съездил бы – и теперь не пришлось бы терзаться сомнениями, сумеет ли проехать вперед, как запланировал, или это пустые надежды. Ведь если возможности для маневра не будет, выход останется только один. Направить автомобиль в сторону обрыва, разогнаться как следует и… Не такая уж он скотина, как представляет Шустовская, чтобы спасать свою шкуру за счет Маруси и собственного ребенка. Хотя, конечно, никакое это было бы не спасение. Скорее уж, наоборот.

Если «Опель» обрушится в море, Ирине уцелеть не удастся, и это главное. Им с Марусей, скорее всего, тоже. Но Маруся, по крайней мере, умрет во сне. Ничего не поймет и не почувствует. И уйдет она человеком, а не Сакрумом.

Гибель в морской пучине была крайним, самым тяжелым вариантом развития событий. И хотя внутренне Алексей был готов и к нему, но все же надеялся побороться. План был прост и безыскусен. Он собирался обменять Ирину на Марусю. Хотел подогнать машину к самой границе и угрожать, что пересечет ее. Надеялся, что Шустовская запаникует, «расколдует» Марусю и позволит им двоим уйти. А сама пусть возвращается обратно.

Он видел и слабые места, и очевидное безумие, и детскую наивность своего плана. Но ничего другого просто не приходило в голову. Алексей заблокировал двери автомобиля и бросил машину вперед, минуя Камень.

– Эй, я же сказала – остановись! Куда разогнался?! – громко произнесла Ирина. В ее голосе прозвучала легкая тревога, но она еще не поняла, что он сделал это нарочно. Впрочем, догадалась быстро: и по тому, что он не потрудился ответить ей, прибавив скорость, и по той отчаянной решимости, с которой припал к рулю.

– Что ты делаешь? – гневно и испуганно закричала она. – Тормози немедленно!

Он снова промолчал, и Ирина не стала больше тратить сил на вопли. Разумеется, она догадалась, что он собирается делать и чем ей это угрожает. Резким движением отстегнула ремень безопасности и принялась колотиться в дверцу. Алексей не стал мешать Ирине, зная, что она все равно не сможет выбраться. Даже если каким-то чудом разобьет окно. Пока будет бить, пока вылезать – они уже доберутся до границы.

Быстро оставив безуспешные попытки открыть дверцу, она, тяжело дыша, повернулась к нему. Он бросил на Ирину беглый взгляд, против воли отметив, что и такая – разъяренная, перепуганная, – она потрясающе красива. Это, однако, не помешало ему мысленно пожелать Шустовской провалиться в тартарары.

– Чего ты добиваешься? – прорычала она.

Ехать приходилось наугад, почти вслепую. Алексей пристально следил за дорогой, но, на мгновение глянув на Ирину, отвлекся, и «Опель» заехал колесом в яму, к счастью, неглубокую. Их тряхнуло, Алексей от неожиданности прикусил язык, но почти не почувствовал боли.

– Обмен, – прохрипел он, – ты делаешь так, что Маруся приходит в себя. Отпускаешь нас. А я отпущу тебя.

Шустовская зло расхохоталась.

– Глупец! Какой глупец! – она прижала пальцы к вискам, потом внезапно вскинула и заломила руки, как трагическая актриса. – Ты что, ничего не понял? Я не сумею сделать ее прежней! Это может только Варвара! А если ты сейчас выберешься за пределы Каменного Клыка, Маруся долго не продержится. Умрет. Лучше давай вернемся и…

– Никаких возвращений! – отрубил он. – Забудь об этом.

– Тогда я ничем тебе не помогу! – выкрикнула Ирина. – Когда до тебя дойдет: она навсегда останется глупым животным, пока жива Варвара! Ты все равно не спасешь ее! Этого не исправить, – Шустовская понизила голос и принялась убеждать его. – Послушай меня, Алеша. Я понимаю, ты в смятении, растерян. Это как перед свадьбой: прежняя жизнь кончается, а в новой неизвестно, что будет.

Ирина говорила торопливо, отчаянно. Алексей старался не слушать ее, сосредоточившись на дороге. Ему казалось, голова сейчас взорвется от напряжения, ладони стали влажными.

– А я тебе скажу, что тебя ждет! Это будет прекрасная, насыщенная жизнь. У тебя будет все, что пожелаешь. И никакой тупой борьбы за существование, страха перед болезнями, смертью, бедностью! Вдумайся: никаких проблем, никаких болезней! Что такое люди? В конечном итоге они обречены превратиться в гниющие куски мяса, разлагающиеся в тесной яме! А перед тем как сдохнуть, долгие годы стареют, дряхлеют, корчатся от боли. Тело становится некрасивым, слабым, дряблым, неуправляемым. Разве старики с их слюнявыми ртами, трясущимися руками, недержанием мочи, сединой – не отвратительны? А разум? То, что отличает людей от животных? Разум становится слабым, мозги – неповоротливыми. А некоторые попросту сходят с ума! Алешенька, посмотри на Марусю! Вспомни свою бабку! Я же знаю, как ты боишься этого!

Он ошарашенно покосился на Ирину и едва не выпустил руль от неожиданности. Он был уверен, что никогда никому не говорил о своем страхе. Или, выходит, из него это все же вытянули?..

– Да, да, мне многое известно! – отмахнулась Ирина и заговорила еще быстрее. – Это сейчас неважно. Важно то, что тебе больше ничего не будет грозить: ни безумие, ни боль, ни смерть. Ты всегда будешь молод, красив, богат, здоров. Сможешь читать, ездить на красивой машине, заниматься сексом, слушать музыку, плавать в море, есть вкусную еду и пить изысканные напитки. Займешься чем-то, на что не хватало сил и времени. Может, напишешь книгу. Или займешься живописью, как я! Захочешь строить, разводить сады, заниматься дизайном – пожалуйста! Все, что вздумается! Я тебе обещаю, ты будешь доволен и счастлив…

– Счастлив?! Боже мой! Разве мертвец может быть счастлив? – взвыл Алексей. – Вдумайся, что такое ваша жизнь? Из чего она состоит?! Ты сама не понимаешь, что давно мертва! Знаешь, как я догадался, что с тобой что-то не так? Ты сказала, я «чувствительный». Дело не в этом! Просто от тебя воняет! Чудовищный, трупный запах не перебить никакими духами!

– Ложь! – прошипела она.

– Это правда, и ты это знаешь! И Ева знала, потому и хотела уничтожить Камень! Ваши души умерли, разлагаются внутри ваших тел и смердят! Вы не Избранные! Вы проклятые! Нелюди! – исступленно кричал Алексей. Машину бросало из стороны в сторону, тело гудело от напряжения, ногу свело судорогой, пот заливал глаза, но он не обращал внимания.

– Заткнись! – завизжала Ирина и бросилась на него, как разъяренная кошка.

Вцепилась в волосы, расцарапала длинными острыми ногтями лицо, едва не повредив глаза. Он попытался заслониться от нее правой рукой, но у него ничего не вышло. Шустовская почти висела на нем, хрипела и извивалась, горячее дыхание обжигало щеку. Зловоние стало почти непереносимым. Мельком глянув в ее сторону, он увидел оскаленные зубы, словно она собиралась укусить его за горло. Инстинктивным движением Алексей коротко ударил ее локтем, попав куда-то в область солнечного сплетения. Шустовская охнула и на миг ослабила напор. Воспользовавшись этим, он выбросил вперед кулак и изо всех сил ударил ее в лицо. Голова ее дернулась в сторону, Ирина откинулась на сиденье.

Глаза ее были закрыты, она не шевелилась. Алексей прекрасно знал, что не сумеет причинить ей серьезного вреда и она вот-вот придет в себя. Однако удар на какое-то время оглушил Шустовскую, и это позволило ему выровнять машину, глянуть на навигатор. До границы Каменного Клыка оставалось совсем немного – пара десятков метров.

Ирина пришла в себя гораздо быстрее, чем он надеялся, и сразу же возобновила попытки остановить его. На этот раз она не стала тратить время на атаку, а попыталась вывернуть руль и остановить машину. Алексей яростно сопротивлялся. Занятые борьбой, они не заметили, что «Опель» несется к краю неглубокого оврага с довольно крутым склоном. Почувствовав, что автомобиль проваливается куда-то в пустоту, Алексей хрипло закричал. Ирина тоже завопила, и дальше уже ни он, ни она ничего не понимали и не осознавали. Машина, подпрыгивая и сотрясаясь, летела на дно оврага. В овраге росло несколько развесистых деревьев, и «Опель», уже никем не управляемый, боком вписался в одно из них на полном ходу и безжизненно замер.

Алексей очнулся почти сразу после остановки автомобиля. Голова раскалывалась, при каждом движении отзываясь новой волной боли. Откуда-то доносился тихий жалобный стон. Маруся? Он приоткрыл глаза, поморгал, разгоняя противную серую пелену. Накатила тошнота, и он судорожно сглотнул тягучую вязкую слюну. Повел глазами вправо и увидел Ирину.

Ее швырнуло грудью на приборную панель, и теперь она лежала неподвижно, как сломанная игрушка, под странным углом вывернув голову. Высокая прическа растрепалась, и волосы свесились на лицо, закрыв его, как шторой. Ирина была усыпана осколками: машина въехала в дерево боком, удар пришелся на ее сторону. Окно разбилось, и в проеме, как коричневые корявые руки, торчали ветки. Лобовое стекло тоже треснуло, но выдержало.

Алексей попытался пошевелиться. С облегчением обнаружил, что руки и ноги двигаются, разлепил непослушные губы и позвал жену. Сначала шепотом, потом громче. Маруся молчала. Руки слушались плохо, и отстегнуть ремень удалось не с первой попытки. Выпутавшись, он медленно обернулся. Голова была как будто стеклянная: казалось, может разбиться при любом резком движении. Маруся сидела, тоже накрепко пристегнутая ремнем, свесив голову на грудь. Он потянулся всем корпусом, протянул руку и осторожно коснулся ее.

– Марусь! – позвал еще раз.

В этот момент случилось сразу две вещи. Снова раздался стон – и Алексей понял, что Маруся жива. Не успел как следует оценить этот факт и обрадоваться, как его цепко схватили за протянутую к жене руку. Ирина!

Шустовская метнулась вперед так резво, что это казалось нереальным. Только что лежала безжизненной куклой и вдруг за долю секунды выпрямилась, развернулась к нему и вцепилась в предплечье. Алексей тихо охнул и уставился на нее. Красивое лицо Ирины было разбито, исцарапано и залито кровью. Она с ненавистью смотрела на него правым глазом. Из левого торчала острая обломанная ветка. Но, видимо, никакие важные органы задеты не были, потому что действовала она так же решительно, как и прежде.

– Что, хороша? – усмехнулась Ирина, и лицо ее перекосилось. Палка в глазу шевелилась в такт словам. Алексея снова замутило. – Ничего, мелочи. Заживет.

При этих словах у него в мозгу вспыхнуло: выходит, мы еще не пересекли границу? Но в какую сторону теперь двигаться? Где она, эта черта, за которой не действует сила Камня?

– Тебе… не больно? – сам не зная зачем, спросил Алексей. Было так странно сидеть и разговаривать с ней после всей этой борьбы, криков, аварии.

– Я же говорила тебе: нет боли. Нет смерти. – Ирина слегка ослабила хватку, осознав, что он не пытается вырваться и вообще ничего не предпринимает. – У тебя ничего не вышло! – голос ее был ликующим и вдруг стал звучать очень странно. Как будто в речевом аппарате что-то сломалось, и теперь Ирина разговаривала не своим, а каким-то деревянным голосом с эхом и призвуками, словно хором говорили сразу несколько человек. По спине Алексея побежали мурашки. – Тебе нас не одолеть!

– Нас? О чем это ты? – спросил он.

– А вот твоя женушка, похоже, откинула копыта! – Шустовская не ответила на вопрос. Она наклонилась вперед и грубо отбросила его руку, оттолкнув Алексея к окну. Потянулась к Марусе. Очевидно, Ирина хотела приподнять ей голову, проверить, мертва ли она. Но в тот момент, когда ладонь ее оказалась в районе заднего сиденья, что-то произошло. Раздался тихий звук, похожий на слабый треск статического электричества, и Шустовская взвыла, быстро отдернув руку.

Алексей уставился на ее кисть. Кончики пальцев были словно обуглившиеся, почерневшие, а сами пальцы стали коричневыми, скрюченными, покрылись уродливой сеткой трещин. Ирина перестала кричать и только глухо стонала, баюкая свою руку. Очевидно, ей все же было больно. Алексей не стал спрашивать, что случилось. Он и без того догадался. Ему больше не нужно искать границу: она проходила совсем рядом. В нескольких сантиметрах. Маруся оказалась за ее пределом, но пока еще была жива. Изранена – возможно. Все в том же состоянии – скорее всего. Но жива! Ирина сама говорила, что она может прожить за пределами Каменного Клыка какое-то время.

А вот сама Шустовская не продержится там и минуты. Однако сейчас она по эту сторону. В безопасности. И скоро раны ее, вероятно, затянутся сами собой. Алексей скрипнул зубами от бешенства: если бы машина отлетела всего на несколько метров…

Все это пронеслось в его сознании в считаные секунды. Видимо, в это короткое мгновение Ирина подумала о том же самом. Подняла голову и посмотрела прямо ему в лицо уцелевшим глазом. Щеку перечеркивала большая глубокая ссадина, бровь была рассечена, нос разбит. Окровавленные губы шевельнулись, словно она хотела что-то сказать или улыбнуться. Это была жуткая, жестокая женщина, которая сломала ему жизнь, но на долю секунды ему захотелось пожалеть ее и успокоить.

Они двинулись одновременно, но Алексей все же оказался чуть быстрее. Свирепо ощерившись, Ирина бросилась к нему, но опоздала на долю секунды. Он выбросил вперед руку и, не успев задуматься, что делает, вогнал торчащий в ее глазу обломок палки еще глубже. Она заверещала, отшатнулась и машинально вскинула руки к лицу. Алексей одним точным движением разблокировал автомобиль, стремительно распахнул дверцу, выскочил наружу и, обхватив сопротивляющуюся Ирину обеими руками за плечи, выволок ее из покореженного «Опеля».

Наверное, ему удалось проделать это достаточно легко еще и потому, что, схватив Шустовскую, он сильно сдавил ее израненную кисть. Это вышло случайно, но, видимо, причинило ей настолько острую боль, что на какое-то время Ирина совершенно потеряла способность соображать и действовать. Оказавшись снаружи, обезумевшая от боли, визжащая женщина, уже не делая попытки напасть на него, попробовала вырваться, выбраться из оврага. Однако Алексей, воодушевленный своей маленькой победой, не дал ей такой возможности.

Продолжая крепко удерживать Ирину, он изо всех сил принялся толкать ее по направлению к той стороне, где, по его мнению, проходила невидимая граница. На дне оврага было сыро, и он поскользнулся, едва не упал, но умудрился удержать равновесие. Ирина шлепнулась на землю, но Алексей тут же рывком поднял ее, шарахнув спиной о гладкий бок автомобиля. Шустовская захрипела и пнула его ногой по голени. Боль взорвалась белой яркой вспышкой, но он не разжал рук, только крепче вцепившись в Ирину. В слепой надежде спастись она отчаянно цеплялась за росшие тут и там кустики, но тонкие ветки, ломаясь, оставались у нее в руках, а сама неумолимо приближалась к запретной черте.

Алексей не мог понять, откуда у нее берется энергия, чтобы так яростно сопротивляться. Все же он был крупным и мускулистым, а Ирина всегда казалась ему хрупкой. Алексей и представить себе не мог, насколько она вынослива и сильна. Сам он был почти на пределе: к боли в голове и головокружению прибавилась боль в ушибленной ноге. Чувствуя, что может вот-вот грохнуться в предательский обморок или просто ослабить хватку, он взревел и сгреб Шустовскую в охапку, как пылко влюбленный. Оторвав Ирину от земли, подхватив ее, сделал несколько шагов вперед, пока не споткнулся и не упал. При падении руки разжались, и она выскользнула из его объятий, вскочила на ноги, но это уже не могло ее спасти.

Он понял это сразу же, услышав знакомый звук – как будто заискрила розетка. Сидя на земле, Алексей инстинктивно отодвинулся от лежащей подле него Ирины, отполз подальше и смотрел на то, что с ней происходило. Все было одновременно просто и жутко. И очень быстро. Ее прекрасное тело начало оплавляться, оплывать, как тающая свеча. Сам воздух за пределами Каменного Клыка был для нее губителен и, соприкасаясь с ним, Ирина словно окуналась в разъедающую кислоту и страшно кричала от невыносимой боли. Что-то как будто пожирало ее плоть: она становилась коричневой, отвратительной на вид и растворялась.

Крики Шустовской скоро прекратились: ее голова исчезла раньше всего остального тела. «Теперь ей нечем вопить!» – Мелькнувшая мысль вызвала у Алексея приступ истерического хохота, и он хрипло закаркал, а потом зашелся в приступе сухого кашля. Агония продолжалась, но остальное происходило при полном отсутствии звука, и тишина была сюрреалистической, дикой. Давила на уши, била по раскаленным нервам хуже предсмертных криков. Обезглавленное тело Ирины какое-то время продолжало нелепо дергаться в жутком подобии танца, размахивать руками, вертеться во все стороны, месить кроссовками рыхлую землю. Алексей наконец сообразил закрыть глаза, точно зная, что эта картина навеки отпечаталась в его мозгу.

Спустя несколько минут он решился разомкнуть веки, хотя больше всего на свете ему хотелось упасть и провалиться в сон. А еще лучше – потерять сознание. От Ирины Шустовской осталась лишь небольшая кучка вещей, сиротливо лежащих на грязной мокрой земле. Он кое-как поднялся на ноги и подошел ближе. Опасливо поворошил одежду носком ботинка. Ничего не произошло. И в эту секунду Алексей услышал слабый голос. Маруся звала его из машины. Он бросился обратно, позабыв о боли и слабости, и в два огромных прыжка очутился возле автомобиля. Рванул на себя дверцу и увидел Марусю, скорчившуюся на сиденье.

Жена смотрела на него ничего не понимающими, широко распахнутыми глазами. Взгляд был растерянным и жалобным, в нем плескался страх. Алексей стоял, покачиваясь, тяжело опираясь на многострадальный «Опель», и глядел на Марусю. Ему хотелось сказать ей что-то важное, но слова застревали в горле, мешали дышать.

– Лешенька… что случилось? Мы попали в аварию? – прошелестела она.

Он молчал. В голове мелькали обрывки фраз и мыслей, которые, как кусочки пазла или детали головоломки, складывались в ясную картину. «Маруся навсегда останется глупым животным, пока жива Варвара!» – произнесла Ирина. Наверное, любое заклятие, как и гипноз, и кодирование, действует только до тех пор, пока жив тот, кто его наложил. Маруся жива, она очнулась – и это означает, что Варвары больше нет. Как нет и Ирины. И всех остальных Избранных.

«Тебе нас не одолеть!» – вырвалось у Шустовской. Нас! Все остальные члены общины существуют, пока существует Ирина! Королева, матка в улье или муравейнике – вот кем она казалась ему. Но, оказывается, Шустовская была для жителей поселка гораздо большим, чем просто предводительница.

Алексей вспомнил, как мама рассказывала ему, что у нее на руках в детстве были бородавки. Семьдесят две штуки. Она сводила их всевозможными методами, но ничего не помогало. Их становилось только больше. А потом мама намазала каким-то сильным средством всего одну бородавку, просто на пробу. И неожиданно сошла не только намазанная бородавка, но и все остальные потемнели и отпали. Получается, она случайно уничтожила что-то вроде корня.

Сегодня он умертвил Ирину и мог головой ручаться, что в Каменном Клыке больше никого не осталось.

– Где мы? Ты ранен? – продолжала спрашивать Маруся, но он по-прежнему не мог ей ответить. Алексей почувствовал странный жар в глазах, их вдруг словно заволокло пленкой. Он моргнул и почувствовал, что по щеке заструилась влага, а хватка, сжимающая горло, ослабла.

– Леша… Что с тобой? Ты плачешь? – потрясенно проговорила Маруся.

– Не знаю, – почему-то шепотом ответил он, – может быть. Маруська, ты… ты что, ничего не помнишь?

Она смотрела на него с тревогой и ожиданием, потом нахмурилась, послушно стараясь припомнить, что с ней происходило.

– Помню… похороны, – медленно выговорила она и прикусила губу. На лицо легла тень, и Маруся судорожно сжала руки. – Потом… дни шли и шли, и я как будто спала. Готовила, прибиралась, делала что-то… совсем не важное. А ты… был где-то, и я тебя так редко видела.

От последних ее слов в груди у Алексея что-то болезненно дернулось и заныло.

– А после я ничего не помню, – недоуменно договорила Маруся. – А что… Что-то произошло? Как мы здесь оказались? Какой сегодня день?

Алексей забрался в салон, Маруся подвинулась, и он уселся рядом. Обнял жену, как будто хотел вобрать ее всю, без остатка, растворить в себе. Она приникла к нему худеньким, дрожащим телом, спрятала голову у него на груди и больше уже ничего не говорила. «Какая она маленькая. Как ребенок. Ребенок! – молнией пронзило его. – Она не знает о ребенке!» Алексей осторожно повернул к себе Марусино лицо и прижался губами к ее губам. Его накрыла огромная, горячая волна такого всеобъемлющего блаженства, что он даже испугался, потому что не знал, что теперь делать с этим невиданным диковинным ощущением.

– Маруська! – пробормотал он, обращаясь скорее к себе, чем к ней. – Это хорошо, что ты не помнишь. Я буду помнить за нас двоих. И больше никогда, никому не позволю забрать тебя у меня.

Эпилог

«Российский Новостной портал», 14 ноября.

«Вот уже второй день все сводки новостей начинаются с загадочного происшествия в поселке Каменный Клык на побережье Азовского моря. Корреспонденты отечественных и зарубежных телеканалов днюют и ночуют возле ограждения, выставленного на данный момент спецслужбами по всему периметру поселка. Однако пока пролить свет на загадочное происшествие в Городе Мертвых, как окрестили Каменный Клык, пока не удается.

Напомним, что 13 ноября из прибрежного поселка в одночасье пропали все жители старше восемнадцати лет. Число пропавших, по предварительным данным, может достигать ста сорока человек. В покинутых домах обнаружили пятерых малышей в возрасте до семи лет, троих детей младшего школьного возраста и двух подростков. Все они сейчас госпитализированы в состоянии глубокого шока, их имена в интересах следствия не разглашаются.

О случившемся заявили двое уцелевших жителей поселка, молодая пара Алексей Васильев и Марина Авдеева, которые около двух месяцев назад приобрели дом в Каменном Клыке. Они уже пережили страшное несчастье: трагически погибла дочь Марины Авдеевой, Алиса. Девочка похоронена на местном кладбище.

По словам господина Васильева, они с женой решили съездить на место гибели Алисы, он не справился с управлением, и автомобиль упал в овраг. Добравшись до дома, Васильев и Авдеева обнаружили загадочное исчезновение жителей поселка и вызвали полицию. В настоящее время супруги находятся в больнице под наблюдением специалистов.

У Алексея Васильева обнаружено сотрясение головного мозга, а также многочисленные ушибы и ссадины. Состояние его является стабильным. Состояние здоровья Марины Авдеевой также не внушает опасений, однако врачи настаивают на госпитализации и более детальном обследовании, поскольку женщина находится на втором месяце беременности. Васильев отказался покинуть супругу и круглосуточно находится рядом с ней. После выписки им предоставят временное жилье, поскольку вернуться в дом в поселке Каменный Клык будет невозможно до выяснения обстоятельств происшествия.

Как отмечает в официальном комментарии…»

Газета «Зазеркалье», 14 ноября.

«Разгадать тайну Города Мертвых, как окрестили в прессе Каменный Клык, специалистам пока не удается. Как, впрочем, и тайны других городов и поселков, которые постигла похожая участь. При взгляде на пустынные улицы Каменного Клыка, на покинутые дома, безлюдные магазины и кафе приходит на ум цитата из романа «короля ужасов» Стивена Кинга под названием «Салимов Удел»: «В центре города до сих пор стоят дома и несколько небольших зданий делового характера… Кое-где мебель увезли, но почти во всех домах обстановка сохранилась, словно всех горожан средь бела дня унес сильный ветер. В одном доме полностью накрыт к ужину стол… В другом оказались откинуты одеяла в спальне. В местном магазинчике на прилавке нашли рулон ткани, а в окошке кассового аппарата оказалась выбита стоимость…»

Да-да, именно так: людей, как говорится, словно ветром сдуло! Легко представить себе, как жизнь бурлит в этом картинно-красивом поселке, но сейчас она покинула это место. Время от времени по непонятным причинам такое случается в разных уголках земного шара: жители бесследно исчезают, и целые поселения превращаются в города-призраки. Ученые пока не нашли объяснения этому удивительному феномену.

Полицейский, который одним из первых попал в поселок и пожелавший по понятным причинам сохранить инкогнито, поведал нашему корреспонденту: «Никогда раньше не видел ничего подобного! На стульях, диванах и в креслах кучками лежала одежда: халаты, брюки, шорты, блузки… Создавалось впечатление, что там за минуту до своего исчезновения спокойно сидели люди. В одном доме в кровати мы обнаружили две укутанные одеялом пижамы, рукава одной из них покоились поверх одеяла. А в другом, прошу прощения за пикантные подробности, поверх мужских брюк мы нашли женское нижнее белье, как если бы владельцы одежды собирались заняться сексом. Все это крайне странно и необычно».

Полицейские и представители других спецслужб разводят руками: пока нет никаких зацепок, которые могли бы прояснить, что произошло. Впрочем, как выяснилось в приватных беседах с жителями соседних поселков, Каменный Клык и раньше был окутан тайной. Например…»

Авторский блог Елены Уваровой, 15 ноября.

«…И я решила взглянуть на упоминаемый в сводках новостей мыс Каменный Клык, на котором в октябре, незадолго до загадочных событий в поселке, погибла Алиса Авдеева. Здесь уже успели побывать корреспонденты и полиция, но ничего важного, как видно, не нашли, поэтому оцепление в настоящее время отсутствует и добраться сюда может любой желающий. Мое внимание привлек большой каменный пласт серого цвета на короткой ножке, который кажется вросшим в землю. Этот плоский камень почему-то вызывает в памяти дольмены – загадочные творения человеческих рук, назначение которых по сей день не известно науке. Хотя, скорее всего, камень сотворила природа, люди тут ни при чем. Интересно, что воздух возле камня кажется наэлектризованным и находиться возле него неприятно. На ощупь камень теплый, что, несомненно, очень необычно, учитывая довольно холодную погоду. Конечно, камень никоим образом не связан с событиями в поселке, но мне почему-то думается, что…»

Телеканал «Вся Россия», программа «Время новостей», 15 ноября.

«Внимание всего мира по-прежнему приковано к скромному поселку на Азовском побережье. Загадочное происшествие в Каменном Клыке продолжает обрастать новыми подробностями. В настоящее время органы правопорядка, которые ни на шаг не продвинулись к разгадке тайны, тщательно исследуют документы пострадавших, а также документацию, обнаруженную в администрации поселения. Официальные источники отказываются комментировать найденные бумаги, однако, по непроверенным данным, в них немало весьма загадочных несоответствий. Так, судя по ряду документов, возраст большинства жителей поселка превышал сто лет. Кроме того…»

«Телеканал номер один», новости, вечерний выпуск, 17 ноября.

«…Пока остается неясным. Однако после вчерашнего показа в эфире детей, выживших после происшествия в Городе Мертвых, в отделение полиции города Смоленска обратилась гражданка Скобелева (здесь и далее имена и фамилии изменены). По заявлению Скобелевой, она узнала в одном из детей своего сына, Скобелева Дмитрия. Шесть лет назад женщина была лишена родительских прав в отношении ребенка, которому на тот момент исполнилось три года. Дима был передан в детский дом, откуда бесследно исчез по прошествии нескольких месяцев при невыясненных обстоятельствах. О дальнейшей судьбе сына Скобелевой ничего не известно. Она пояснила нашему корреспонденту, что все это время, встав на путь исправления, пыталась разыскать ребенка, но поиски успехом не увенчались.

По факту исчезновения мальчика из детского дома возбуждено уголовное дело. Кроме того, будет проведена генетическая экспертиза, в ходе которой установят, является ли пропавший Дима Скобелев и ребенок, найденный в Каменном Клыке, одним и тем же лицом».

Программа «События и факты», экстренный выпуск, 18 ноября.

«…Была предпринята накануне. Местное кладбище поселка Каменный Клык привлекло к себе внимание следственных органов в ходе изучения поселковой документации. Кроме того, во время беседы с Алексеем Васильевым выяснился заинтересовавший следствие факт. Мужчина пояснил, что, когда посещал могилу приемной дочери, не раз обращал внимание, что часть кладбища по непонятным причинам отгорожена забором. Проверять, что там находится, как утверждает Алексей, он не решился.

Исследование закрытой части кладбища буквально повергло сотрудников полиции и спецслужб в шок. Сразу же выяснилось, что здесь производились незаконные захоронения. Уже в первый час было обнаружено двадцать восемь могил, и в настоящее время поисковые работы все еще активно ведутся. Новые подробности появляются ежечасно. Как было заявлено нашему корреспонденту, в некоторых могилах находится по несколько тел…

…Предстоит установить возраст захоронений и выяснить, кто покоится в безымянных могилах».

«Телеканал номер один», новости, ночной выпуск, 20 ноября.

«…Ужасающие подробности. К настоящему моменту обнаружено восемьдесят девять захоронений, в которых погребено около двухсот тел. Более тщательные исследования еще предстоят, однако уже сейчас очевидно, что тела находятся в разной степени разложения, значит, были захоронены в разное время.

Это опровергает предварительную версию о том, что на территории кладбища обнаружились пропавшие жители поселка Каменный Клык. Их судьба по-прежнему остается неизвестной и вызывает различные предположения и слухи.

Кто все эти люди, тела которых продолжают обнаруживать и сейчас, в минуты нашего эфира, следствию только предстоит выяснить. На детальное исследование тел и определение характера смертей могут уйти недели и месяцы. Пока же нам остается лишь теряться в догадках и строить самые зловещие предположения о том, что на самом деле творилось в Городе Мертвых…»

Декабрь 2012 – март 2013 г.

Примечания

1

И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя (Фридрих Ницше «По ту сторону добра и зла»).

Content

Альбина Нури
Пропавшие в раю

Пролог

Часть I «Если ты долго смотришь в бездну…»

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Часть II «…бездна тоже смотрит в тебя»

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Эпилог

Примечания