Александр Прозоров

Царская любовь

© Прозоров А., 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

* * *

Часть первая

Взгляд прихожанки

6 декабря 1546 года

Благовещенский собор Московского Кремля

В сей день, шестого декабря в семь тысяч пятьдесят четвертом году от сотворения мира, сразу по окончании заутрени юная боярская дочь Анастасия, младший отпрыск из рода боярских детей Захарьиных, позволила себе в Благовещенском соборе великую дерзость. Полагая остаться невидимой за краем колонны, она не стала кланяться Великому князю.

В крамольном поступке юной девушки не имелось никаких бунтарских замыслов или оскорбительных желаний. Шестнадцатилетняя девушка хотела всего лишь незаметно рассмотреть столь же молодого, неполных семнадцати лет, государя Ивана Васильевича.

Однако же вышло все с точностью до наоборот. В тот самый миг, когда свита государя проходила мимо Настиного укрытия, юный Великий князь внезапно повернул голову в ее сторону и посмотрел прямо в глаза. Твердо и открыто, словно желал разглядеть самую душу боярышни – и сердце екнуло, затрепетало в груди девушки, а по коже явно от испуга прокатилась щекочуще-горячая волна. Анастасия ощутила, как краснеют у нее уши и щеки, как невольно приоткрылся рот.

Иван Васильевич улыбнулся и вроде бы слегка покачал головой, словно с укоризной. Он шел дальше, окруженный боярами и рындами, – но ни на миг не сводил с Насти своего веселого и внимательного взгляда.

Девушка поняла, что попалась, растерянно улыбнулась в ответ – и поспешила склонить голову пред властителем всея Руси.

Умолкли шаги, зашуршали шубы расходящихся прихожан, матушка потянула Анастасию за локоть к выходу – а облик юноши, его взгляд, его улыбка никак не шли из головы боярской дочки, как не оставляло девушку и то странное чувство, из-за которого замирало с трепетом сердце, а по всему телу разбегалось нежное тепло.

– Матушка, он на меня посмотрел… – прошептала Настя.

– Кто?! – оглянулась на дочь Ульяна Федоровна.

– Государь…

– А-а-а… – Женщина мгновенно утратила интерес и закрутила головой в поисках возможных собеседников.

– Матушка, он на меня посмотрел так, словно… словно… – никак не могла подобрать нужного слова девушка.

– Словно рублем одарил, – охотно подсказала Ульяна Федоровна. – Ну и что?

– Матушка, он так посмотрел… Словно я единственная на всем свете белом! Матушка, у меня до сих пор сердце стучит! И на душе тревожно. Мне кажется, я в него… Я в него…

– Настенька, – на этот раз Ульяна Федоровна остановилась и повернулась к ней лицом. – Настенька, тебе уже шестнадцать, давно пора повзрослеть. Ты сама подумай, кто он, а кто ты? Ему по рождению написано с правителями иноземными родниться, али с князьями знатными на худой конец. Союзы в интересах державных выстраивать. Нам же с тобой за счастье из детей боярских в люди выбиться. И покуда ты, Анастасия, в мечтаниях сказочных порхаешь, как бы тебе вовсе в девах старых не остаться! Ты бы лучше не на Иоанна пялилась, а молодцев из свит княжеских посматривала да внимание привлекала. И взгляд чтобы скромный в пол сразу, как оглянутся. Ты у меня краса видная, коса длинная. Глядишь, в сердце кому и западешь…

– Матушка, ты не поняла! Он так на меня посмотрел… – Настя снова задохнулась от сладкого воспоминания.

– Посмотрел и посмотрел, – пожала плечами женщина. – Мужики, как на крыльцо поднимаются, на каждую ступеньку смотрят. Однако же замуж их не зовут. Выброси ты эту блажь из головы! Нам бы надо хоть с кем из бояр знатных разговориться, а не на мечтания пустые время тратить. Молодость мимолетна. Оглянуться не успеешь, а тебе уже осьмнадцать. И кому тогда ты, дева старая, окажешься нужна? Так что, Настенька, не дури! Ну подумаешь – посмотрел? На глаза попалась, только и всего! Вздохни еще разик, и забудь!

12 декабря 1546 года

Церковь Ризоположения Московского Кремля

В маленькой церквушке, притулившейся на самом краю площади, сразу за Грановитой палатой, пахло горячим воском, ладаном и сладким пчелиным медом. Здесь было тесно, сумрачно и тихо. Так тихо, что Великий князь Иван Васильевич различал потрескивание фитилей в горящих свечах, шуршание голубей в продыхах высоко под потолком и даже шелест мягкого индийского сукна, выбранного митрополитом Макарием для пошива своей мантии.

Государь всея Руси любил беседовать с патриархом. Круглый сирота, презираемый всем дворцовым окружением, он находил любовь и сострадание только здесь, у своего духовного наставника, возле мудрого, неизменно спокойного и слегка грустного святителя-иконописца. И хотя в свои неполные семнадцать лет Великий князь сумел вымахать ростом[1] крупнее всех московских бояр, в плечах развернулся на добрый аршин, а ударом кулака мог легко свалить лошадь – рядом с невысоким и хрупким седобородым старцем Иван Васильевич всегда чувствовал себя тем десятилетним мальчишкой, каковым впервые увидел нового святителя. Впервые исповедался, впервые услышал слова сочувствия и утешения, впервые за несколько лет, прошедших после смерти матери, его с нежностью погладили по голове. Рядом с митрополитом юноше было хорошо и покойно, даже благостно, и потому он не роптал, дожидаясь за спиной святителя окончания его молитвы. Разве только расстегнул скромную, без украшений, рысью шубу, крытую синим сукном, открыв свету поддетую снизу красную с золотом ферязь, и чуть сдвинул на лоб зеленую войлочную тафью.

Наконец святитель перекрестился, низко склонился перед распятием, снова перекрестился и, повернувшись к терпеливому прихожанину, раскрыл руки:

– Иди сюда, сын мой!

– Благослови меня, отче! – Юный государь заключил наставника в столь крепкие объятия, что митрополит невольно крякнул, и тут же отпустил: – Прости, отче!

– Ништо, дитя мое, – улыбнулся старец. – Ты возмужал, это не может не радовать. Надеюсь, разум твой столь же крепок, как и руки. Ты прочел «Повесть о бесе Зерефере», отписанную тебе патриархом Иеремией, да будет милостив Господь к его многогрешной душе?

– Все прочел, отче, – кивнул юноша, огладив гладкое, еще безбородое лицо. – И «Повесть о бесе» прочел, и «Наставления простой чати», и «Об Акире Премудром», и «Стефанита и Ихнилата». И даже «Пчелу» последнюю прочел. Чем еще мне в покоях заниматься, как не книги бабкины да греческие листать?

– Ты словно сожалеешь о возможности прикоснуться к мудрости величайших мыслителей ойкумены, сын мой, – укоризненно покачал головой митрополит Макарий. – Ты государь величайшей державы обитаемого мира. Дабы править достойно, тебе надлежит ведать все хитрости и воинского искусства, и дипломатии, и землемерия, и счета, и многих других наук земных и духовных.

– Я постигаю, отче, – смиренно кивнул Великий князь.

– Это славно, Иоанн… – Святитель уловил безразличие в голосе воспитанника, еще раз осенил себя крестным знамением, создав тем небольшую заминку в беседе, и спросил: – Однако же что привело тебя в храм Ризоположения в столь неурочное время, сын мой?

– Я бы хотел исповедаться, отче, – склонил голову государь всея Руси. – Ибо вожделение овладело моей душой и моим разумом. Мне не по силам справиться с сим испытанием самому.

– Вожделение? – Святитель изумленно вскинул брови. От своего воспитанника Макарий подобного признания уж точно никак не ожидал. – Что же, сказывай. Приму твое покаяние.

Юноша задумался. Перекрестился. Затем еще раз одернул шубу и только после этого заговорил:

– Она уже два месяца ходит к воскресной службе в Благовещенском соборе. Встает в задних рядах… – Великий князь снова надолго замолчал. Опять отер лицо ладонью: – Она изящна, как лесной ландыш, ликом же подобна ангелу. Глаза ее черны, ровно зимняя ночь, брови тонки и соболины, губы алы, ровно сладкая малина, а волосы темны, как крыло ворона. Я видел ее улыбку, отче!!! И мне безмерно хочется узреть сию улыбку снова. Хочется увидеть ее улыбку, услышать звучание ее голоса, хочется коснуться ее кожи! – Иван Васильевич сжал кулак, вскинул его к губам. – Она не идет из моей головы ни на единый миг, святитель Макарий! Я постоянно вижу ее облик, я постоянно мечтаю познать ее желания. Я читаю книги – и гадаю о том, понравились бы они сей деве али нет? Я слушаю хоралы – и хочу разделить с нею радость сего наслаждения. Я сажусь к обеду – и представляю ее рядом за своим столом. Думы мои токмо о ней одной даже в часы молитвы! Образ девы сей заполонил жизнь мою, отче. Каюсь, святитель, ибо грешен, – склонил голову Великий князь. – Я ее вожделею.

– Порадовал ты меня, чадо мое, зело порадовал, – слабо улыбнулся митрополит, положив руку на плечо воспитанника. – Самой строгою мерой ты не с других, с самое себя вопрошаешь. И в делах и помыслах чистым пребывать желаешь, согласно заветам Господа нашего Иисуса. Однако же порицания от меня ты не услышишь, Иоанн. Ибо грех вожделения есть грех плотский и срамной, утешение пустой похоти, суть блуд животный. В тебе же не плоть срамная страдает, а сердце и душа твои. Сие не есть греховные помыслы. Влечение к женщине дано нам свыше, от самого создателя, изрекшего: «плодитесь и размножайтесь». Желание сие, в сердце вошедшее, есть дар божий, а не грех, и епитимьи накладывать тут не за что. Живи спокойно, чадо. Твоя душа чиста пред Господом нашим. Ты достойный муж и честный христианин.

– Завтра воскресенье, отче, – поднял глаза на митрополита юноша. – Как мне поступить, скажи? Совета у тебя прошу, святитель!

– Я стану молиться за тебя, Иоанн, – перекрестил государя митрополит. – И ты молись. Господь ниспослал тебе свой дар. Он укажет и путь. Будь терпелив, дитя мое, и воздастся тебе за смирение.

– Благодарю, отче, – поцеловал благословившую его руку юноша, перекрестился и вышел из церквушки, оставив святителя наедине с высоким распятием и многоступенчатым иконостасом, уходящим верхними рядами в сизый дымный мрак.

* * *

Описанную воспитанником прихожанку митрополит узнал сразу. Пожалуй, даже еще до того, как вошедший в Благовещенский собор государь прямо в дверях воровато посмотрел влево, в сумрачную часть храма, где жались к стене самые худородные из пускаемых в Кремль бояр. Одна из стоящих там девушек торопливо опустила лицо. Действительно хрупкая – утонувшая в шубе, и ростом Иоанну самое большее по плечо, с ангельским ликом, словно выточенным индийскими мастерами из белоснежной слоновой кости. И настолько черными глазами, что издалека они казались просто темными точками.

– Отец Сильвестр, – негромко окликнул Макарий седобородого священника, старательно расправляющего складки патриаршей фелони. – Видишь двух женщин справа от двери, в шапках горностаевых? Передай, что после литургии с ними желаю побеседовать. И до причастия без сей беседы не допускаю.

– Согрешили в чем-то? – вскинулся служитель и моментально сник под взглядом митрополита. – Да, святейший, сей миг исполню.

Протопоп Сильвестр стал пробираться через храм, а патриарх русской православной Церкви подступил к алтарю и начал таинство благословения приготовленных к литургии даров. С балкона над входными вратами зазвучал хор, славя имя Господа Иисуса Христа, повернулись к иконостасу прочие священники, склонили голову и закрестились прихожане.

Митрополит, отступив от алтаря, выслушал литургию оглашенных, после снятия покрова Царских врат прочитал анафору. Затем начался обряд причастия.

Макарий благословил только государя и его ближнюю свиту – прочие бояре получили дары из рук многочисленных священников и протопопов. Посему быстро освободившийся святитель жестом подозвал женщин, что терпеливо дожидались его воли неподалеку от образа святого Николая. Укоризненно покачал головой:

– Второй месяц вижу вас, дщери мои, в сем храме, однако же ни разу не замечал, чтобы к исповеди вы подходили и причастию. Нешто тайны какие храните в душах своих, о каковых даже Господу поведать стыдитесь?

– Что ты, что ты, святитель! – испугалась старшая женщина. – Как можно во грехе таком жить, без Святых Даров? Церковь Святого Георгия недалече от дома нашего стоит. Там и причащаемся. Сюда же токмо к литургии твоей ходим, святитель. Благость твою патриаршию ощутить.

Младшая боярышня лишь скромно потупила взор.

– Как твое имя, дщерь моя? – спросил Макарий.

– Раба божья Ульяна, – торопливо перекрестилась боярыня. – Вдова боярина Романа Юрьевича, из рода Кошкиных. А сие – дочь моя, Анастасия, раба божья.

– Коли благость мою ощутить желаете, отчего за благословением ни разу не подошли?

– Так ведь к тебе токмо князья кланяются, святитель, да бояре думные. Куда нам, худородным, такой чести искать? – повинилась женщина.

Весь облик прихожанок подтверждал ее слова. Шапки и шубы из горностая – меха недорогого, простецкого, токмо у смердов простых за красивый почитающегося. Сукно подвытерто, пояса кожаные, сумки поясные без украшений. Явно небогатая семья и без родичей знатных, что поддержать могут, к месту приставить, али знакомых нужных найти.

Тайна вдовы Романа Кошкина разгадывалась без труда – по ленте в черной и толстой косе ее дочери. Повзрослела ее доченька, ноне на выданье, а жениха удачного взять негде. Ни связей, ни родства, ни богатства. Вот и водит боярыня Кошкина чадо свое в первый храм православной Руси в надежде на то, что красоту юную хоть кто из бояр родовитых и зажиточных заметит. Глядишь, и повезет из нищеты и забытья выбраться.

– Благословляет не священник, раба божия Ульяна, благословляет руками служителя свого Господь наш небесный, – наставительно произнес митрополит. – Пред богом все равны: и государь наш Иоанн Васильевич, и пахарь простой из позабытой веси.

– Но не ко всякому служителю Его и близко подойдешь, – тихо посетовала прихожанка.

– Ко мне можно, – спокойно ответил Макарий и повысил голос, подзывая помощника: – Отец Сильвестр, прими исповедь от рабы божьей Ульяны, я же дочери ее душу облегчу.

Митрополит поманил к себе юную боярышню, перекрестил ее, улыбнулся:

– Сказывай…

– Прости меня, отче, ибо я грешна… – мягким, как кошачья лапа, бархатистым голосом произнесла девица, не отрывая глаз от пола.

– В чем же грехи твои, милое дитя? – Митрополит взял прихожанку за ладони и отвел немного в сторону от родительницы, пальцем за подбородок поднял к себе юное лицо.

– Я… кушать люблю вкусно. Особливо орешки с медом, – покаялась Анастасия. – И вставать к заутрене ленюсь сильно.

– Кто же их не любит, орешки-то? – невольно улыбнулся митрополит. – Однако же чревоугодие – это когда кушаешь ради кушанья, а не ради утоления голода. Ты орешки на пустой живот ешь али сытая?

– Не задумывалась, отче… – поколебалась с ответом девица.

– Но хорошо, что раскаиваешься, – одобрил Макарий. – Помыслы, стало быть, у тебя верные.

– Благодарю, отче, – смутилась от похвалы Анастасия.

– В чем еще ты желаешь покаяться, дитя мое?

Юная прихожанка примолкла.

– Давай попытаемся вспомнить вместе, – предложил святитель. – Вы с матушкой вдвоем проживаете?

– С братьями, Никитой и Данилой, – ответила девица. – Но Никита в поместье ныне, а Данила на службе, порубежной. И сестра еще, Анна. Она при тетушке состоит, с нею на службу ходит.

– Выходит, покамест втроем, – сделал вывод Макарий. – Гости часто бывают?

– Нет, совсем не принимаем, – опять смутилась прихожанка. – У нас дворни токмо два холопа старых. Еще отцовские. Да и дом на Дмитровке. Куда там гостей созывать?

– Так я не о пирах сказываю, милая. Просто о людях, что в дом приходят.

– Иногда к матушке заходят… Бояре али купцы… – неуверенно ответила Анастасия.

– Душа матушки твоей ныне забота отца Сильвестра, – остановил ее митрополит. – Меня же твои помыслы, чадо, беспокоят. Юные девы, тебе подобные, обычно мечты вполне определенные лелеют. Иные невинные, а в иных и покаяться не мешает.

– Я, отче, – заметно порозовели щеки юной красавицы, – грешных помыслов не имею. Есть добрый молодец, от взгляда коего у меня сердце замирает и озноб по телу всему бежит. Статен он, красив, богатырь таковой, что глаз не отвесть… Да токмо понимаю я, что надежды сии пусты, и помыслов о нем я, святитель, никаких не лелею.

– Ты так сказываешь, дитя мое, словно на самого Великого князя глаз положила! – покачал головой митрополит.

Анастасия заметно вздрогнула, глаза ее испуганно округлились:

– Откуда вы?.. – Девушка смолкла, не договорив.

– Помыслы твои, как я понял, не греховны, – кивнул святитель, – однако признаться в них было надобно, ибо высшая цель исповеди есть очищение души. Исполнить же сие, утаив секреты в уголках мыслей, невозможно. Ныне с чистой совестью отпускаю грехи твои, раба божья Анастасия.

Патриарх перекрестил юную прихожанку, позволил поцеловать свою руку с тонкими белыми пальцами, после чего самолично приобщил к плоти и крови Христовой – что было, понятно, великой честью.

– И не обижайте старика, – улыбнулся на прощание Макарий, – не обходите вниманием. Исповедаться можно и у меня.

– Благодарствую, святитель! Обязательно, святитель! – боярыня Ульяна Кошкина, подошедшая за дочерью, припала к руке митрополита. – Долгих лет тебе, святитель!

Несколько раз низко поклонившись, она отступила, схватила Настю за руку, вывела из храма и там, на крыльце, снова не единожды осенила себя крестным знамением:

– Услышал Господь молитвы наши! Снизошел! Смилостивился, – радостно выдохнула вдова Кошкина. – У самого патриарха Макария исповедаться! С князьями Шуйскими, Салтыковыми, Глинскими бок о бок стоять! Вот уж удача так удача! Глядишь, и снизойдет кто-нибудь до нас, милость проявит. Да хоть бы и любопытство простое, с кем у причастия стоять доводится? Бог даст, знакомство нужное заведем, а то и в свиту какую знатную пробьемся! Ох, повезло, повезло! Свечку сегодня же толстую поставлю и молебен за здравие митрополита закажу!

Святитель Макарий в эти самые минуты тоже собирался покинуть Благовещенский собор, переодеваясь в боковом приделе.

– Кошкины, Кошкины… – негромко бормотал он себе под нос. – Не припомню рода такового.

– Из Кобылиных они, святитель, – подавая шубу, поведал протопоп Сильвестр. – Боярина Захарьина дети. Брат боярина Кошкина, боярин Юрьев[2] Михаил при дворе Великого князя Василия в окольничьи выбился, да преставился десять лет тому. Брату Роману терем в доме своем отписал. Надеялся, вестимо, что тот тоже возвысится да свой двор заведет. Однако же господь иначе рассудил и второго брата пять лет назад тоже прибрал. С той поры Кошкины и сиротствуют. Данила, сын Кошкин, на южном порубежье служит, с татарами сражается. Он ужо взрослый, осьмнадцать годов исполнилось. Посему поместье кошкинское в казну не отписали. С него и живут…

Священник во время исповеди явно не сплоховал. Узнал о прихожанке все, что только можно. Тайны исповеди, понятно, не нарушал – о прегрешениях ничего не сказывал. Однако же родство боярыни Ульяны Кошкиной личным секретом не являлось.

– Боярин Захарьин вроде как плодовитым был? – облачившись в соболью шубу, прищурился на протопопа митрополит.

– Одних сыновей шестеро! – тут же подтвердил Сильвестр. – Иные по сей день на службе. В Вытегре, помнится, воевода Захарьин сидит, другой в поход литовский недавно ходил.

– А ты умен, протопоп, – неожиданно признал митрополит. – Нужно тебя запомнить. Посох подай!

Святитель оперся на золоченый пасторский посох и не спеша, торжественно вышел из храма. Спустя полчаса он уже прижал озябшие ладони к изразцам горячей печи в патриарших покоях Чудова монастыря и надолго застыл в этом положении, полуприкрыв глаза.

Макарию было о чем помыслить, и думы сии являлись зело опасными. Пахнущими кровью и плахой, отлучением и ссылками. Грозящими лютой смертью любому, кто о них проведает.

Взойдя на кафедру почти шесть лет назад, новгородский архиепископ был полон презрения к сидящему на троне ублюдку. Ибо все знали, что Великий князь Иван прижит Еленой Глинской от воеводы Овчины и наследником Василию Ивановичу никак не является. И гнить бы выродку в тюрьме али быть зарезанным – да токмо наследник его законный, князь Шуйский по прозвищу Немой, преставился бездетным, едва достигнув общего признания. И потому по всем законам хоть права лествичного, хоть прямого – но старшим в роду оказался малолетний князь Владимир Андреевич Старицкий, державший свой двор в Великом Новгороде.

Знамо дело, никто из московского боярства изгонять правителя своего, пусть и беззаконного, ради возвышения князя чужого, да еще и с собственной новгородской свитой, не захотел. А то ведь недолго и на порубежную службу прямиком из Думы и чертогов государевых отправиться, места насиженные новгородцам уступив…

Конечно, нового Великого князя взамен низложенного можно бы и «выкрикнуть». Да только никто из знатных князей возвышения соперников ни за что не допустит: Глинские, Бельские, Тучковы, Воронцовы, Салтыковы ни за что не позволили бы выкрикнуть Шуйских, при всей их знатности – закричали бы, побили, запинали чужих сторонников, а Шуйские, понятно, не дали бы занять стол Московский кому-либо другому – и в том нашли бы поддержку всех своих нынешних соправителей.

Вот токмо из-за сих придворных свар и мелкой корысти и остался на троне презираемый всеми безродный семилетний Иван. Лишь для того, чтобы место сие драгоценное никому другому не досталось. Самый последний холоп во дворце Великокняжеском считал себя знатнее государя, и потому почести ему оказывались лишь показные и прилюдные – когда мальчика для приема послов иноземных наряжали, к службе церковной выводили али на иные торжества выставляли. Но стоило закрыться за спиной Великого князя резным дворцовым воротам, как почтение исчезало, слуги пропадали в темных коридорах, няньки обращались к личным хлопотам, и нередко случалось так, что правитель величайшей державы мира оставался голодным, сам стелил себе постель и искал по сундукам сменную одежду.

Митрополит Макарий много раз слышал на исповедях подобные жалобы от обиженного одинокого сироты. Слышал их от обычного мальчишки, изливающего душу своему пастырю.

Знать, что перед тобой прижитый на стороне выродок, – это одно.

Презирать беззащитного ребенка – это другое.

Презирать детей святитель не умел.

День за днем, месяц за месяцем, год за годом митрополит начал проникаться бедами несчастного мальчишки, попавшего в жернова жестокой и кровавой династической распри. Иван больше не вызывал у него отторжения, с каковым Макарий прибыл в Москву. Теперь священник относился к мальчику с жалостью и сочувствием, утешал, вел долгие беседы, вразумляя и наставляя, уча относиться к бедам со смирением, прощать врагам, воздавать добрым самаритянам. Патриарх приохотил юного государя к чтению, музыке, иным наукам и искусствам, давал читать труды мудрецов древних и новых, жития святых и великих правителей, храбрых воевод. Ради него, Иоанна, Макарий выискивал и собирал все мудрости ойкумены, для него составил двенадцатитомный сборник «Четьих миней» с наставительными рассказами на каждый день года, ради него подготовил «Владычный летописный свод», рассказывающий историю православной Руси, ради него построил типографию и принудил монастыри к принятию общего устава, наглядно показывая князю, как надобно применять самые передовые изобретения розмыслов на благо державное и как от подданных своих порядка и послушания добиваться…

Шесть лет чуть не каждодневных увещеваний! Иоанн уже очень давно не был для патриарха жалким литвинским ублюдком. Пожалуй, юноша стал для Макария даже не воспитанником – дитем настоящим, сыном истинным. Пусть не по крови – по духовной близости. Столь же образованный, остро мыслящий, набожный и столь же возвышенный в желаниях и стремлениях своих. Мудрый не по годам. Достойнейший из достойных. Мальчик, в которого святитель вложил всю свою душу и которого уже давно любил как родного сына.

– Един бог на небесах, един кесарь на земле, – задумчиво произнес ритуальную фразу пастырь и медленно провел ладонью по глянцевым сине-белым изразцам. – Жрут бояре Русь православную, ровно крысы, под себя куски от плоти ее живой отрывая, о державности Рима Третьего не помышляя. Все себе, себе, себе… Хозяин земле сей надобен. Един хозяин, что окорот даст крысам жадным, каковой образ святой Господа Иисуса на хоругвях поднимет, веру истинную защитит. Набожный, образованный, душою чистый.

Тонкие, сухонькие пальцы бывшего иконописца сжались в слабенький кулачок и ударили по печи.

Осуществлению мечты патриарха мешало только одно. Вся власть, вся сила в Москве принадлежала ныне тем самым родовитым князьям, каковых он желал скинуть, посадив образованного государя вместо разнузданной вольной семибоярщины. Потворствовать своему изгнанию нынешние кремлевские властители вряд ли согласятся.

– Вразуми меня, Господи, – повернулся к иконе в красном углу митрополит. – Дай силу и мудрость деяние благое во имя державности православной свершить. Дай силы мне, Господи, дай мудрости и помоги дланью своей всесильной…

Он несколько раз размашисто осенил себя крестным знамением и склонился в низком поклоне.

* * *

Церковь Ризоположения при всей своей скромности была домовым храмом московских патриархов, и потому посторонние люди в этот малый храм, притулившийся к стене Великокняжеского дворца, заглядывали редко. Лишь здесь патриарх всея Руси мог в полном спокойствии заниматься делом, что всегда успокаивало его и приводило в разумное, молитвенное состояние души: предаваться росписи, тщательно, мазок за мазком, нанося яркую киноварь на толстый деревянный барабан, что служил ножкой для подсвечника перед иконостасом.

Он не оглянулся, ощутив дуновение холода от приоткрывшейся входной двери. Митрополит и без того догадывался, кто первым примчится сюда, едва окончится заутреня.

– Рад видеть тебя, чадо, – улыбнулся Макарий и снова взмахнул кистью, заканчивая изогнутый лепесток неведомого, придуманного им самим растения. – Посмотри, Иоанн: место между бутонами я закрою темно-зеленой медянкой. Должно получиться красиво, как полагаешь?

– Доброго тебе здравия, отче! Я знаю, вчера ты с нею разговаривал! – выпалил юноша, не в силах сдержать своих чувств.

– Очень милое дитя, – кивнул святитель, добавил в янтарный мед немного пигмента, тщательно размешал получившуюся краску и перешел к новому ряду бутонов.

– Это все, что ты можешь сказать, отче?! – горячо выдохнул государь, сделав шаг ближе.

– Она действительно красива, – степенно ответил патриарх. – Набожна и чиста душой. Раба божия Анастасия… Чудесная девица! Коса толстая, щеки алые, что сия киноварь, юностью так и пышет, просто ладушка, птичка весенняя. Вот токмо… – Митрополит запнулся, прикусил губу, осторожно нанес еще мазок. – Вот токмо лишь пред ликом Господа мы все равны, Иоанн, – и цари, и смерды. В делах же мирских законы иные. И ладушка сия, считай, простолюдинка обычная. Нищая наследница рода Кошкиных, дщерь боярина Романа Юрьевича. Ты, мыслю, о таком и не слыхивал.

– К чему мне богатства, святитель?! Мне ее голос услышать хочется, дыхание ощутить, губ сахарных коснуться!

– Будь ты воин простой, Иоанн, за слова сии я бы тебя похвалил токмо. – Митрополит наконец-то отвернулся от барабана и посмотрел в голубые глаза воспитанника. – Но государь ты и во первую голову о делах державных мыслить обязан! Что дадут тебе глаза черные да губы сахарные? Сладость пустая, утешение души, не более. Вспомни, чадо, за спиной твоей ныне никакой силы не стоит, дабы на престоле утвердиться и власть хоть какую-то обрести. Коли в жены свои выберешь дочь из семьи знатной, род сей княжеский за тебя и словом, и златом, и силой ратной завсегда встанет! Задумайся на миг, сын мой, что случится, коли ты объявишь вдруг, что в жены княжну Трубецкую, Салтыкову или, тем паче, Шуйскую желаешь взять, на стол московский возвести? У князей сих вмиг сомнения во власти твоей испарятся! Каждое слово ловить станут, все приказы исполнять, костьми на защиту твою лягут! Твердую опору сразу обретешь, дабы державой православной повелевать.

Воевод бывалых, союзников верных, защитников искренних…

– И что проку мне, отче, от сей державности, коли каждое утро вместо глаз любимых лицо постылое лицезреть стану? – тихо остановил увещевания Великий князь. – Прости, святитель, но не желаю я такого величия.

– Ты говоришь мне о любви, отрок? – нахмурился Макарий. – Ты девицу лишь издалека несколько раз искоса лицезрел и уже в любви некоей уверен?

– Да, отче, – сглотнув, кивнул юноша. – Душу мне образ девицы сей перевернул. В уме и сердце моем живет, помыслить себя без нее не могу. Если это не любовь, что же тогда словом сим нарекают?

– Неужели, чадо, ты готов променять звание Великого князя, власть в державе православной на глаза черные, уста сахарные да на голос, коего даже и не слышал вовсе? – укоризненно покачал головой митрополит.

– Мне титулы сии в тягость, святитель, – даже поморщился государь. – Лучше я простым боярином служить буду, в избе крестьянской жить, лишь бы токмо Анастасия та моею стала!

– Звание государя всея Руси не пряник тульский, дабы так легко им разбрасываться, – отложил кисть и досочку с красками патриарх. – Титулы сии токмо с головой правители теряют. Коли ты, Иоанн, вместо княгини знатной простолюдинку в жены себе выберешь, бояр родовитых кланяться ей принудишь, позора столь великого они тебе точно по гроб жизни не простят. И пренебрежения подобного к дочерям их, и унижения местнического. Всех… Ты понимаешь сие, Иоанн? Ты всех знатных бояр супротив себя возмутишь! Не простят тебе этого князья наши. Не простят, нож в спину воткнут при первой возможности! Готов ли ты на сие?

– Готов, отче, – без колебания ответил молодой человек.

– Мне кажется, ты не понимаешь серьезности моих слов, чадо мое любимое, – вздохнул митрополит. – Ты выбираешь смерть. Выстоять одному супротив всех родов знатных не так-то просто. Сомнут тебя князья с боярами, как есть сомнут. Сгинешь безвестно в порубе холодном, ако братья отца твоего. Ни тел, ни следов, ни пятна кровавого не останется.

– Пусть так, отче! Лучше смерть рядом с любимой, нежели трон без нее!

– Уверен ли ты в сем выборе, сын мой возлюбленный? – твердо и холодно произнес святитель. – Третий и последний раз спрашиваю тебя, Иоанн: готов ли ты голову свою положить ради того, что девицу Анастасию урожденную Кошкину женой своей прилюдно назвать? Вот крест святой, перед ним поклянись! Но подумай сперва крепко, ибо данного сейчас слова назад вернуть уже не сможешь!

Юноша внимательно посмотрел на своего воспитателя, прошел мимо него к распятию, глубоко вздохнул, выдохнул:

– Жизнью клянусь! – Он широко перекрестился, наклонился вперед и поцеловал ноги господа. Помолчал, повернул голову к митрополиту: – И что теперь, святитель?

– Теперь ступай с миром, дитя мое, – заметно смягчил голос Макарий. – В Благовещенский собор больше не приходи, дозволяю. Придумай что-нибудь для опекунов своих докучливых. Нездоровым скажись, что ли…

– Н-но… – неуверенно развел руками государь.

Патриарх подошел к нему, положил ладонь на плечо, улыбнулся:

– Веришь ли ты мне, возлюбленный сын мой, Иоанн?

– Да, отче, – настороженно ответил юный Великий князь.

– Тогда будь тихим и незаметным. Забудь про Анастасию свою, про меня, про высокое свое звание. Обратись котенком малым и послушным, немощным и глупеньким. Сюда приходи через месяц. Тогда и узнаешь, дитя мое, счастье тебе выпадет али погибель.

– А-а-а… – открыл было рот юноша, но святитель предупреждающе вскинул палец:

– Против тебя весь мир, дитя мое. Тебе не нужно ничего знать и ничего сказывать. Слишком много вокруг недобрых глаз и лишних ушей. Просто доверься мне, мое возлюбленное чадо. Мне и зову своей души. Нет большего чуда в земном мире, нежели чистая и искренняя любовь. Если Всевышний ею тебя одарил, то, вестимо, сделал сие не просто так. Поверь в свою любовь! И да пребудет с тобой милость Господа нашего Иисуса.

Государь всея Руси склонил голову под благословение, поцеловал руку митрополита и покинул церковь.

Святитель вернулся к работе и потратил на роспись барабана еще несколько часов. Только перед обедом дверь приоткрылась снова, впустив волну морозного воздуха и плечистого боярина в горлатной шапке и ондатровой шубе, с длинной седой окладистой бородой, на левой стороне которой были сплетены три тонкие косицы, украшенные цветными атласными ленточками. Пояс казался простым, кожаным – однако чехол ложки украшали несколько изумрудов, а на поясной сумке поблескивал десяток золотых клепок. На вид гостю было уже за сорок, на лицо успели закрасться первые морщины, нос стал рыхлым, и его усыпали крупные ямочки, густые брови тронула седина. Впрочем, выглядел мужчина еще крепким, стоял твердо, по сторонам поглядывал уверенно.

В храме гость, понятно, тут же скинул шапку, перекрестился, низко кланяясь, на все четыре стороны, после чего прошел к занятому росписью святителю, осенил себя знамением еще раз:

– Благослови меня, отче, – попросил он митрополита, – и прости глупости свершенные, ибо я многогрешен. Токмо на слово патриарха надежда и осталась.

– Коли только на меня надежда, Григорий Юрьевич, – поднял на него глаза святитель, – что же сам не приходишь? Отчего звать к исповеди приходится?

– Ты хочешь исповедовать меня, святитель? – подергал себя за косички в бороде боярин. – Даже не знаю, как расплатиться за подобную честь!

– Честностью, воевода, – замешал еще немного красок митрополит. Он уже приступил к зеленению рисунка и теперь разводил в меду порошок ярь-медянки. – О храбрости твоей в походах литовских и казанских я наслышан. Ты ведь полками командовал?

– Охватными, святитель, – честно признал гость. – Для полков ратных и больших родом я не вышел. Как в народе сказывается, государь может токмо златом али землями наградить, но даже он не в силах одарить знатным рождением. Боярскому сыну в князья не выслужиться. Сие токмо по рождению происходит.

– Всякое случается, Григорий Юрьевич, – легко пожал плечами святитель.

Разухабистость сразу слетела с гостя. Он расстегнул шубу, пригладил бороду. Лицо стало сосредоточенным, даже как-то сузилось в скулах.

– Сказывают, Григорий Юрьевич, – накладывая краску, продолжил святитель, – с князьями Глинскими ты исхитрился вражду завести?

– Литва приблудная полками русскими командовать желает! – презрительно сплюнул бывалый воин. – Где такое видано, чтобы чужаки в воеводах ходили? Нешто своих князей нехватка?

– И с Шуйскими, – ласково добавил Макарий.

– После смерти Василия Немого достойных князей в их роду не осталось! – опять развел плечи боярин. – Ходил я с Немым и Овчиной на схизматиков, били таково, кости токмо трещали! Ныне же сюсканье одно супротив немчуры сей слышно.

– Дабы ссоры подобные затевать, Григорий Юрьевич, надобно думным боярином быть али хоть окольничим, – продолжал гнуть свое митрополит. – Родню хорошо иметь не в полках порубежных, а дьяками в приказах да конюшими али постельничими.

– Худородные мы больно, святитель, чтобы дьяками али даже подьячими сидеть, – напомнил боярин. – То места княжеские. Куда нам, ратникам простым, о сем мечтать? А коли и сядем, так слушать не станут. Бояре родовитые судами местническими замучают, приказов ни в жисть из рук наших не примут. Увы, святитель, но нет такого способа, чтобы сына боярского с князем ровней сделать.

– Ну отчего же? – прищурился митрополит, прокрашивая тонкую щелочку между лепестками. – Вот, скажем, дочь боярского сына Сабурова, Мария, за князя замуж вышла, и с радостью ее в семью приняли, а сам он, Сабуров, ажно до судьи в поместном приказе дослужился.

– Х-ха! – хлопнув в ладоши, рассмеялся боярин. – Так он ведь тесть государев! Соломея Сабурова, даром что худородная, но женой…

Воин осекся, замерев с разведенными для нового хлопка руками. В его взоре возникло понимание.

– Так что и бояре Захарьины, коли повезет, коли хорошо постараются, тоже в день удачный могут нежданно окольничими и дьяками, воеводами и судьями разом оказаться, – невозмутимо продолжил митрополит.

Это было правдой. Звание дядьки, брата, племянника жены государя всея Руси по местническим спорам вполне заменяло самые родовитые княжеские титулы.

– Шуйские, Трубецкие, Глинские… Не дадут, – прошептал боярин. – Не допустят. Не позволят.

– Вы ведь все Кобылины? – покрутил в руках кисть митрополит Макарий. – Богатый, как я слышал, род на сыновей. Кошкиных вроде как двое, Юрьевых трое, двое Яковлевых, шестеро Захарьиных, самих Кобылиных четверо. А еще сыновья сыновей, сватья да племянники, да друзья по братчинам. Сколько же вас, родичей таких, худородных? Ты ведь ныне среди Кобылиных старший, Григорий Юрьевич, коли не ошибаюсь?

– Сразу даже я не сочту, – покачал из стороны в сторону нижней челюстью старый воин. – Род наш не богатый, но обширный. Сие ты верно заметил, святитель. Ко мне, знамо, относятся с уважением. Прислушиваются…

Митрополит прикусил губу, выводя кистью тончайшие линии. Вроде как увлекся работою своею, но на самом деле – колеблясь в последнем шаге на краю пропасти.

Еще слово – и он станет главою заговора. Пусть не против государя, а в его защиту – но ведь княжеской клике таковая крамола токмо страшнее, опаснее покажется! Проведают хоть краем уха – порвут в мелкие кровавые клочья без единого колебания!

Пока еще у святителя есть возможность остановиться, не договаривать – дожить свой век в тишине и покое, закрыв глаза на разор и беззаконие, семибоярщиной творимые. Предоставить Русь православную самой себе, судьбе предначертанной.

Вот токмо как он потом на небесах Господу всевидящему и всезнающему свое невмешательство оправдывать станет? Он, хранитель истинной веры в величайшей православной державе, ее совесть и опора!

Иконописец еле заметно скосил глаза на гостя, все еще торопливо размышляя, оценивая. Не подведет ли Григорий Юрьевич в последний миг, не испугается? Не обманет ли, не предаст? Не выдаст ли князьям и Думе?

Вроде как не должен… Боярина, десятки раз летевшего с рогатиной наперевес на стену немецких копий или в конную сшибку с басурманами, глупо подозревать в трусости. С князьями Захарьин не в ладах, с Глинскими несколько лет назад чуть поножовщину не устроил. Возможности отомстить не упустит. К тому же – возвышение всего рода Захарьиных до государева престола! Таких предложений не отвергают даже под угрозой неминуемой плахи. Соблазн столь великого взлета родной семьи слишком велик, чтобы отказаться или предать. Григорий Юрьевич не может не согласиться. А если он согласится, то юный государь получит то, в чем сейчас нуждается превыше всего в своей жизни: пару сотен боярских сабель, преданных лично ему, Ивану Васильевичу, а не кому-то из князей или поместных сотников, и несколько десятков столь же преданных опытных бояр, способных заменить княжеских ставленников в приказах, на важнейших воеводствах и в службах.

Нужно рисковать. Без риска не бывает успеха.

– Скажем так, – отложив кисть, задумчиво произнес Макарий. – Князья Шуйские, холопов своих кликнув, могут разом сотни полторы людей выставить. Трубецкие, Салтыковы – того вполовину. У Глинских, бог миловал, сторонников от силы десятков пять. Сочтем за три сотни на круг с прочими сторонниками. Род Захарьиных хотя бы две сотни бояр собрать в Москву способен?

– Коли с холопами, то и шесть скликать можно, – мрачно ответил боярин. – Да токмо мы ведь не станем в Москве с князьями рубиться?

– То, Григорий Юрьевич, ни нам с тобою, ни всей Руси святой ни к чему, – согласился патриарх. – Православным ратникам кровь христианскую проливать грешно. Но ведь не в том беда наша, что верных государю воинов мало, а в том, что приказы владетеля всероссийского они чрез руки княжеские получают. Великий князь Иоанн Васильевич в Кремле в палатах сидит, окрест него князья собрались, за князьями бояре, и лишь за боярами люд служивый. Служивый люд голоса государя не слышит. Токмо тому верит, что бояре от имени государева передают. А говорил ли то Великий князь, приказывал ли, али бояре с князьями сами сии указания придумали – поди проверь. Но вот коли вдруг найдутся боярские дети храбрые да, момент улучив, вокруг Иоанна Васильевича внезапно место займут, князей отодвинув и государю дозволив напрямую с народом православным разговор вести, тогда все в момент переменится. Тогда воля Великого князя станет истинной волей, его приказы – настоящими приказами, а храбрецы сии честно места себе в службах, полках и воеводствах заслужат. Места княжеские, не худородные.

– На правах родства с государем? – все же переспросил Григорий Юрьевич.

– Родства с Великой княгиней, – немного уточнил митрополит.

– Кто? – выдохнул боярин.

Святитель промолчал. И это было понятно. Имя девушки, прозвучи оно слишком рано, станет для нее смертным приговором – если, не дай бог, о возникшем заговоре услышат посторонние.

– Государь всегда окружен холопами и боярскими детьми Шуйских, Салтыковых и Глинских, спрятан в Кремле, во дворце, за стенами высокими, за дверьми толстыми, за засовами крепкими, – не дождавшись ответа, сказал Григорий Юрьевич. – Как можно выкрасть его без сечи?

– Через месяц случится нежданное торжество, – пообещал митрополит. – На нем будет государь, малое число его слуг и столько бояр Захарьиных, сколько ты сможешь собрать. А дальше все мы станем всего лишь исполнять приказы Великого князя. Ведь противоречить государю – это измена, верно?

– Всего месяц?

– Чем длиннее планы, тем сильнее риск их разрушения, – пожал плечами святитель. – И не рассказывай никому о нашем разговоре, Григорий Юрьевич. Будет лучше, если посвященными останемся только мы вдвоем. Полагаю, твои родичи не обидятся, коли возвышение случится для них нежданным?

– Они стерпят, святитель, – низко поклонился митрополиту боярин.

15 января 1547 года

Московский Кремль, Чудов монастырь

Митрополит сидел в кресле и внимательно рассматривал опушенную соболем тафью, крытую сверху серебряными пластинами. Пластинки сходились на острие в середине шапочки, к небольшому кресту, отчего драгоценная тюбетейка напоминала скорее ратную ерихонку, нежели мирный головной убор. Работа была тонкая, изящная. Следовало признать, целый месяц мастера потратили на нее не просто так, заказ святителя исполнили на совесть.

– Здесь подождите! – распорядился за дверью юный голос. – Али вы исповедь мою слушать собрались?

Створка распахнулась, в горницу вошел любимый воспитанник Макария.

В этот раз государь был одет в шубу бобровую, дорогую, крытую малиновым атласом, да в шапку соболью. От молодого человека далеко веяло холодом, по подолу одежды сверкал иней. Москва готовилась встретить грядущее крещение крепкими, трескучими морозами.

– Доброго тебе здравия, отче Макарий, – поклонился Великий князь. – С праздниками поздравить тебя желаю, минувшими и грядущими. Сам я, как ты велел, хворал минувший месяц и к молебнам не приходил. Иные дни вовсе в постели провалялся. Чудится мне, князья ужо и рукой махнули, не приходят вовсе. Юрия, брата мого, к возведению на стол после кончины моей готовят. Но назначенные тобою дни, святитель, сочтены. Я здесь, отче, и готов выслушать твое пастырское слово!

– Шуйские князья, Трубецкие князья, Салтыковы князья, Воротынские князья. Хворостины вон землями не богаче обычных детей боярских, однако же тоже князья. И ты среди них первый! – поднял новенькую тафью выше, до уровня глаз, митрополит. – Первый, но все же князь. – Макарий опустил взгляд на юношу. – Един бог на небе, един властитель на земле. Дабы о власти своей, личной объявить, Иоанн, во первую голову ты должен от подданных своих званием отличаться. Не первым средь прочих быть, а собою единым над прочими склоненными головами. У схизматиков средь королей и герцогов император особый имеется, у османов – султан великий. На востоке сарацинском цари над эмирами, беками и мурзами вознеслись. Тако и тебе надобно звание высшее принять.

Патриарх положил драгоценную тафью на скамью возле расписных подсвечников.

– Какое? – Великий князь проводил взглядом головной убор, очень сильно напоминающий шапку Мономаха.

– О сем тебя хотел спросить, чадо, – ласково улыбнулся митрополит. – По отцу своему, Василию, ты есть потомок Рюрика, внука императора римского Октавиана Августа, и потому полное право имеешь на титул императорский и земли отчие римские. По матери ты Чингизид, потомок царя Батыя, наследник титула царского и земель сарацинских от Волги и до пределов восточных дальних. Какой из титулов тебе по душе более?

Юноша облизнул отчего-то пересохшие губы, расстегнул на шубе крючки. Медленно произнес:

– Земли западные нищие, схизматиками погаными порченные. Окромя вина и костров с бабами, ничем не известные. Бедняки оттуда что ни год сотнями к нам бегут… Кто на стройках камни кладет, кто колбасу крутит, кто вино варит, кто на службу нанимается, кровь свою и живот за серебро продавая. Восток же сарацинский трактатами научными богат, астролябиями и обсерваториями, шелками и скакунами резвыми, пушками и коврами. К чему мне титул нищего дикаря, святитель? Коли уж править, то мудрецами и мастерами искусными! Царем, подобно чингизидам великим, зваться куда как достойнее выйдет, нежели императором.

– Одобряю твой выбор, мой мудрый сын. Царь – значит царь, – кивнул седобородый старик, поднялся с кресла, положил ладони воспитаннику на плечи. – Вот и пришло твое время, возлюбленное чадо мое. Пора!

* * *

Шестнадцатого января митрополит Макарий повелел сообщить горожанам, что службы в Благовещенском соборе проводить не станет, ибо притомился и до праздника Крещения желает отъехать на отдых в великокняжеский дворец на Воробьевых горах.

К службе без патриарха потеряли интерес и большинство знатных бояр, а потому в Кремле в этот морозный бесснежный день редкие дорогие шубы князей да дьяков почти не встречались – а вот худородного служивого люда оказалось на удивление много, чуть не полные сотни, сбившиеся в небольшие компании у дворцовых дверей, у обоих крылец, у ворот и возле всех местных храмов.

При внимательном взгляде могло бы показаться, что худородных воинов в Кремле собралось уж слишком много супротив обычного – да токмо разве кто к ним приглядывается? Не басурмане, чай – свои, православные. Пришли и пришли.

События двигались обыденно и даже скучно, не предвещая нежданностей. Народ тянулся в Благовещенский собор, санный возок митрополита медленно полз к Боровицким воротам, воины в нарядных зипунах и простецких тулупах толклись без дела. С крыльца Великокняжеского дворца спустился юный государь Иван Васильевич, охраняемый двумя рындами и в сопровождении дородного князя Трубецкого со свитой из пяти бояр.

Возок остановился, приоткрылась дверца. Великий князь поспешил к патриарху, припал к его руке. Завязалась тихая беседа.

Князь Трубецкой слегка замедлил шаг, однако останавливаться не стал – невместно родовитому боярину, равно слуге жалкому, выблядка какого-то ждать! Гордо постукивая посохом, он прошествовал мимо, величаво поднялся на ступени собора. Его свита поступила так же.

Рядом с юным государем остались только рынды.

И вот тут случилось неожиданное: опершись на руку Великого князя, митрополит Макарий выбрался из возка, бок о бок с воспитанником прошел через расступившуюся толпу к Успенскому собору и скрылся в приветливо распахнутых вратах.

Внутри храма было светло – многие из прихожан пришли именно сюда, в один из главных храмов православной державы, чтобы вознести молитвы, поставить свечи святым, испросить благословения, заказать службу. У каждого из образов стояло по несколько десятков свечей, и их ровный восковой свет заливал собор нежным, не дающим теней сиянием.

Нежданное появление святителя и государя заставило москвичей на время забыть о своих планах, потянуться к алтарной части. Там скинувший шубу на пол митрополит в драгоценной золотой фелони принял от подбежавшего священника подсвечники с длинными скрещенными свечами, поклонился на четыре стороны и начал молебен за здравие государя всея Руси Великого князя Иоанна Васильевича.

Пока он вел службу, несколько детей боярских принесли и поставили перед алтарем, спинкой к царским вратам, тяжелое деревянное кресло с высокими подлокотниками. По окончании пения псалмов Макарий указал воспитаннику на сей трон и торжественно провозгласил:

– Венчается раб божий Иоанн, волею Господа Великий князь и государь всея Руси и народа православного, земли святой, церкви кафолической! Ныне правителем державы великой становится наследник законный стола Московского, защитником рубежей земных и веры истинной! Ответь мне, раб божий Иоанн, каковой верой душа твоя спасается?

Юноша уже успел сесть в кресло, и двое служек, раскрыв на нужной странице, положили пред ним молитвенник.

– Верую во единаго Бога Отца, Вседержителя, – срывающимся голосом объявил Великий князь, – Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым. И во единаго Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единороднаго, Иже от Отца рожденнаго прежде всех век, Света от Света, Бога истинна от Бога истинна, рожденна, несотворенна, единосущна Отцу, Имже вся быша…

Едва он закончил чтение всех двенадцати постулатов веры, в Успенском соборе торжествующе ударили колокола, и очень быстро звон этот был подхвачен в ближних и дальних храмах.

– О еже благословитися царскому его венчанию благословением царя царствующих и господа господствующих, – торжествующе вскинул руки над юным правителем святитель, – о еже укреплену быти скипетру его десницею вышняго! О еже помазанием всесвятаго мира прияти иму с небес к правлению и правосудию силу и премудрость! О еже получити ему благопоспешное во всем и долгоденственное царствование; яко да услышит его господь в день печали и защитит его имя бога Иаковля…

Молитва текла и текла из уст патриарха, призывая на Иоанна благословение небес. Во дворе же и соседнем Благовещенском соборе прихожане уже поняли, что происходит нечто важное и непонятное. Люди потянулись в запевший первым Успенский собор, отчего в нем становилось все теснее и теснее. Когда сюда ворвался князь Трубецкой, то не смог двинуться дальше врат и оттуда наблюдал, как голову Великого князя митрополит Макарий помазал елеем и как юноша, взяв с красной подушки царский венец, самолично водрузил его себе на голову.

– Тебе, царь православный, святой животворящий крест вручаю, дабы веру истинную прославлял и преумножал! – Святитель вручил воспитаннику тяжелый золотой крест. – Тебе, царь православный, скипетр царский вручаю, дабы правил ты хоругвями Великого Русского царства во славу ратей православных!

Митрополит повернулся к прихожанам и громко объявил:

– Радуйся, люд православный! Государь наш Иоанн на царствие венчался! Един бог на небе, един царь на земле! Слава государю нашему, царю Иоанну Васильевичу!

– Слава! Слава! Слава! – Толстые каменные стены, казалось, качнулись от радостных выкриков сотен людей. – Слава царю Иоанну!

Иоанн поднялся и, как был, в царском венце, со скипетром в правой руке и крестом в левой, пошел через храм. Толпа отхлынула в стороны, освобождая проход – и князя Трубецкого служивые оттеснили в сторону наравне с оказавшимися здесь бабами и боярами.

Царь и святитель вышли на крыльцо, встреченные торжествующими возгласами москвичей и служивого люда, прошествовали к возку митрополита, сели в него. Лошади тронули тяжелые сани с места.

«Уезжает!» – обожгло князя Трубецкого. Он метнулся с крыльца, махнул рукой своей свите, указывая вперед… И злобно сплюнул. Прилюдно повелеть своим боярам хватать, вязать государя князь не мог. Никак не мог. Толпа худородных москвичей его самого после подобного приказа схватит и на клочки вместе с холопами порвет. Оставалась надежда лишь на то, что привратники без приказа великокняжеских опекунов мальчишку из Кремля не выпустят.

Однако и в воротах толпилось три десятка служивых людей, как бы случайно подпирая плечами тесовые створки. С десятком стражников, пусть даже те все с копьями и в броне, эти плечистые воины справились бы без труда.

Применять силу, впрочем, и не потребовалось. Боярам, сторожащим Боровицкие ворота, и в голову не пришло преграждать путь саням митрополита. Наоборот – они все склонились за благословением, скинув шапки и шлемы, торопливо перекрестились. А на набережной Неглинной к возку святителя примкнули с полсотни всадников, уже открыто опоясанных саблями. Из-под тулупов этих воинов и в запахе воротников холодно поблескивали кольца кольчуг и пластины юшманов. А чуть опосля сани нагнали еще три сотни бояр, что стояли на венчании и охраняли Успенский собор во время таинства.

– Кажется, обошлось, чадо, – облегченно перекрестился святитель Макарий, откидываясь на спинку кресла и поправляя медвежий полог, укрывающий ноги. – Венчанию опекуны твои не помешали, возможность упустили. Возвращать тебя силой князья не посмеют. Это ужо бунт открытый, люд русский сего безумия не поймет. Ополчение боярское, горожане московские, они ведь тебе присягали, а не Шуйским с Глинскими. Не так много холопов у опекунов твоих, чтобы супротив всей земли русской за свою корысть биться. Не посмеют. Хотя, знамо, караулы округ хором Воробьевских надобно выставить крепкие и службу сторожевую усилить. Захватить тебя князья, может, и не рискнут, но вот убийцу подослать – это легко. Тебя зарезать, брата твого юного на стол посадить, меня в монастырь дальний в погреб отправить, и тогда все опять к порядкам прежним вернется…

– Выходит, я теперь царь? – поежился юноша.

– Всевластный государь, чадо, – степенно кивнул митрополит. – Един бог на небе, един ты на земле. Привыкай.

– Так, – погладил пальцами подбородок царь всея Руси. – И с чего мне начинать свое царствие надобно, отче?

– Во первую голову, – начал рассказывать святитель, – надобно во все пределы русские грамоты отослать с известием о твоем венчании и о том, что все печати прежние со старым титулом отныне более недействительны. Они ведь у опекунов твоих и в Думе боярской остались. Князья воспользоваться сим способны, указов в свою пользу напридумывать. Дабы сего не допустить, воеводы на местах должны иметь пример твоей царской подписи и новой печати. Титул у тебя отныне иной, великий, так что прежний надлежит почитать за крамольный и оскорбительный.

– Но где взять новую печать, отче?

– Я еще месяц тому назад втайне заказал, – слабо улыбнулся митрополит. – И венец, и печати, и даже грамоты нужные верные писцы загодя составили. Однако же без подписи твоей не обойтись, кроме тебя, ее начертать некому.

– Твоя мудрость достойна восхищения, – покачал головой юный царь.

– У меня целый месяц в запасе имелся, Иоанн, и опыт управления церковного в три десятка лет, – не принял похвалы святитель. – У тебя тоже сей опыт скоро появится.

– Что еще мне надлежит сделать, отче?

– Собор созвать всенародный, чтобы каждое сословие со всех уголков земли русской своего представителя на него прислало. И сделать сие без промедления. Дума боярская, на твою юность и неразумность ссылаясь, твои указы многие оспорить или забыть попытается. Но если их не ты, если их Земский собор утвердит, тогда у Думы супротив тебя никакой опоры не останется. Не тебе они противостоять станут, всей земле русской. Ты же от имени всего мира православного вещать и править станешь. Народ державы нашей твой голос из уст твоих должен услышать, без пересказчиков и переписчиков. Услышать твою личную волю и твои личные указы.

– Какие указы? – неуверенно спросил юноша.

– А что бы ты хотел изменить в державе нашей, чадо? – повернулся к воспитаннику митрополит. – Что отменить, что добавить, что улучшить?

– Я? – Молодой царь ненадолго прикусил губу, потом выпалил: – Хочу, чтобы образование хорошее каждый ребенок в державе моей получал! Чтобы читать и считать все до единого умели! Чтобы сирот неприкаянных больше не появлялось. Чтобы все сыты были и счастливы – и знать, и люд простой, худородный. Чтобы за живот свой и добро люди русские нигде и никогда не боялись!

– Желания благие, похвальные, – усмехнулся святитель. – Отныне ты правитель земли русской пред богом и людьми, власть у тебя. Воплоти в жизнь желание свое, чадо. Добейся его исполнения.

– Как же мне осуществить сие, отче? – жадно спросил юный царь.

– Ну, не знаю… – пожал плечами Макарий. – Сие есть дела мирские, житейские. Вот соберется собор Земский, ты его о сем и спроси. А как с собором всерусским к общим помыслам придешь, волю единую утвердишь, то с родами знатными ты ужо не от себя, а от всей земли русской и народа православного говорить станешь. Волю всенародную никакая родовитость не перебьет.

– Собор, грамоты… – загнул пальцы юный царь. – Что еще, святитель?

– Людей верных на важные посты поставить. Тех, каковые живот свой за тебя положить готовы и ныне возок наш от недругов возможных охраняют. – Митрополит глубоко вдохнул, выдохнул. – Но это не сейчас. Недели две надобно во всеоружии выждать. Коли опекуны твои за это время никакой пакости не сотворят, то опасность первая, считай, миновала. Силой, стало быть, неудачу свою исправлять не станут.

1 февраля 1547 года

Москва, Дмитровка

В тереме было холодно. Как-никак третий этаж над подклетью. Печи же все, понятно, внизу. Пока тепло добиралось наверх, под дощатую кровлю, все оно куда-то исчезало. Да еще морозы стояли трескучие – аж вода в колодцах замерзала. Тут и на кухне, возле печи, не очень отогреешься. А уж на верхотуре…

Обычно боярыни Кошкины так и поступали – проводили дни в людской, возле жарко натопленных печей, занимаясь рукоделием; или на женской половине Захарьиных, уходя к себе только на ночлег. Однако же две недели назад дом внезапно опустел. Супруга Григория Юрьевича еще перед Рождеством внезапно отъехала в поместье – само собой, с обеими дворовыми девками, да Анну Романовну в компаньонки прихватив; сам же боярин, ничего не сказамши, еще шестнадцатого января исчез вместе со всей дворней и всеми собравшимися на праздники родичами.

Было подворье малым и тесным – от людей не протолкнуться, – и вдруг стало пустым, темным и огромным. Куда ни повернись – мрак и тишина, и только эхо гуляет по гулким коридорам. И средь мрачной сей громадины сидели две женщины у открытой топки и бережливо, помалу, топили чужую печь чужими дровами.

Богатое московское подворье рядом с церковью святого Георгия стало для братьев Захарьиных не радостью, а сущим проклятием. Отстроенное выбившимся в окольничие Михаилом – третьим воеводой в полку Левой руки, доверенным посольским боярином, не раз встречавшим иноземных послов, сидевшим в Думе и знакомым лично с государем Василием, – оно вполне совпадало с доходами царедворца, возвышенного над прочими худородными людишками. Михаил Юрьевич мог позволить себе заказывать аж по полста возков с дровами на зиму, постоянно подновлять длинный частокол, перестилать тесовую крышу, держать лошадей в просторных конюшнях, заполнять обширный погреб съестными припасами, держать в людской многочисленную дворню и закатывать в трапезной пышные пиры. Богат был Михаил Юрьевич, именит. И братьев к себе призвал, дабы и их возвысить!

Да вот беда – родичей призвал, а сам скончался нежданно. Тут у Захарьиных родство при дворе, равно как и надежды на возвышение кончились. И оказался двор обширный и богатый на руках двух худородных братьев, постов выше сотника никогда на службе не получавших. У сотника же, понятно, и содержание от казны в десять раз менее, чем у полковника, и добычи столь же меньше, и награды, коли достоин, тоже совсем не царедворские.

Продать дом братья не решились. Разговоры ведь сразу пойдут, что вконец обнищали Захарьины, добро свое на серебро меняют. Позор. Прочие расходы поджали, но за жилище столичное держались.

Однако же через четыре года Роман Юрьевич тоже преставился, и тут уж вовсе беда настала. Данила, старший из сыновей Романа, еще только в новиках был – а какой у новика прибыток? Ни от казны содержания, ни доли достойной в походах. Токмо служба одна да расходы: себя для похода по полному разряду снаряди – две лошади, броня, сабля, копье, лук со стрелами, щит и рогатина крепкая; холопов снаряди – не хуже себя, как положено; припасы с собою возьми самое меньшее на два месяца… Никите же, брату младшему, тогда и вовсе всего двенадцать исполнилось.

Расходы на службу – немалые. Жить семье тоже на что-то надобно. Доходы потомкам Романовым остались же только от прадедовской деревни Кошкино. Полста дворов, триста с небольшим чатей пашни, лес да болото… Не зажируешь. Даже уехать некуда: на подворье московское потратились – своей усадьбы не завели. На два дома доходов не хватило.

Спасибо – не гнал Григорий Юрьевич племянников из терема, жалел, хотя ныне вся тяжесть содержать подворье повисла на нем одном. Скрипел зубами боярин, каждое полено, купленное по счету, в печь отправлял, колья подгнившие в тыне подпирал до последнего, трещины в кровле смолой мазал, дворню кашами и репой кормил, лишь раз в неделю рыбу дозволяя, а мясо так и вовсе по праздникам – но держался, невесть на что надеясь, с домом семейным не расставался.

Однако кошкинского здесь не оставалось уже ничего – и потому женщины, так выходило, без спросу чужим пользовались. И дровами, горящими в топке, и самой печью, и даже горшком, в котором прела капуста с пшеном, заправленная для сытости мелко посеченным салом. Оправданием боярыне Ульяне служило лишь то, что хозяева ее о планах своих не упредили, а оставлять жилище вовсе не топленным дело зело вредное. Что-то померзнет, что-то полопается, стены выстудятся – потом за месяц не отогреешь. Да и печь замороженная треснуть способна. А и не треснет – растапливается потом тяжко. Дымит, коптит, сажа по топке всей откладывается. Так что Ульяна Федоровна своим самовольством весь общий дом захарьинский, считай, спасала. Однако дрова боярыня берегла, больше пяти-шести за раз не подбрасывая, и каждый раз дожидалась, чтобы они до углей прогорели.

– Матушка, а давай здесь сегодня ночевать останемся? Уж больно зябко в тереме нашем, – неожиданно предложила Анастасия, одетая по-домашнему, только в сарафан из мягкого бежевого сукна поверх исподней сатиновой рубахи. Темные волосы перехватывала лишь расшитая бисером полотняная лента.

Увы, но боярыне Кошкиной приходилось проявлять бережливость даже в одежде, и потому красоту недорогому наряду придавала только вышивка – шелковой нитью на поясе и бисером над грудью.

– Невместно людям боярского рода в людской-то спать, – наставительно ответила Ульяна Федоровна. – Чай, не холопы.

– Так ведь нет же никого, – развела руками девушка.

– То не в глазах чужих дело, а в достоинстве боярском, – покачала головой женщина. – Достойной деве и наедине с собой достойно себя вести надлежит!

– Здесь тепло, матушка. Наверху же у нас холод, ако в лесу зимнем! Ни одеяла, ни шубы наброшенные не спасают!

– Однако же постель достойная, а не лавка али сундук. Не каждому, доченька, в мире сем удается постелью собственной обзавестись! Так гордись сей возможностью, волей собственной не равняйся с рабами, каковым вповалку, где придется спать приходится.

– Может, и на лавках холопы ночуют, да в тепле, – тихонько посетовала Анастасия. – Коли дров еще чуток подбросить, так тут и без одеяла согреться можно. Зазря ведь тепло сие пропадает, матушка? Дом пустой, никто не увидит, не узнает. Перед кем чиниться?

– Пред совестью своей! – решительно ответила боярыня, сунула ухват в печь, ловко выставила горшок на стол. – Пусть чуток остынет.

Она поколебалась возле открытой топки, поворошила кочергой россыпь березовых углей и вдруг махнула рукой, метнула на них три толстых полена. Послышался легкий треск, и уже через мгновение береста полыхнула ярким белым пламенем.

Ульяна Федоровна обернулась к столу, перемешала горячее варево в горшке, сдвинула его ближе к углу, кивнула дочери:

– Садись, Настенька. Коли не спешить, так не обожжёмся.

Женщины стали по очереди черпать ложками кашу, дуть на нее, остужая, и так потихоньку, ложечка за ложечкой, незаметно умяли половину изрядной посудины.

– Половину на утро оставим, – решительно облизала ложку Ульяна Федоровна, – дабы с рассветом стряпней не заниматься. Пойду, дров еще принесу.

Боярыня подхватила у печи веревочную переноску, вышла из людской.

Юная Анастасия сразу догадалась, зачем матушка так поступает, и тоже отложила ложку. Но уже через мгновение не выдержала, схватила и торопливо черпнула ароматного варева еще несколько раз. Снова положила ложку и решительно отодвинула, а сама встала и отошла на несколько шагов. Она все еще не наелась – но совесть не позволяла девушке пользоваться общим угощением в одиночку.

– Ох, на улице и вовсе сущий Карачун настал, – вернулась боярыня с охапкой заиндевевших, дышащих холодом поленьев. – Уши, ако береста, сворачиваются!

– У нас в тереме, верно, постель тоже заледенела, – потупив взор, тихонько сказала Анастасия.

– А и бог с тобою, – вдруг решилась Ульяна Федоровна. – Чего теплу пропадать? Обернись наверх, одеяла принеси. На них заместо перины ляжем.

– Сей миг, матушка! – обрадовалась девушка.

Она быстренько выкатила из печи уголек, запалила от него хвощовую свечу, выбежала из людской. А когда вернулась, неся на плече пухлые перьевые одеяла, боярыня уже успела сдвинуть к печи, плотно составив, четыре лавки. Коли в доме никого – так чего тесниться?

– Дверь входную проверь, пока свеча не погасла, – принимая одеяла, сказала Ульяна Федоровна.

Анастасия кивнула, быстрым шагом пробежала до сеней, потрогала тяжелые засовы, вернулась назад. Там ее уже ждала просторная постель, залитая алым светом из полыхающей топки. Было в этом что-то сказочное, пугающее и завораживающее.

– Матушка? – неуверенно спросила Настя.

– Иду, иду! – отозвалась из-за двери Ульяна Федоровна. – Про подушки-то забыли!

Боярыня появилась в людской, бросила подушки в изголовье, зябко передернула плечами.

– Морозит к ночи, матушка?

– Вестимо, выстуживает, – согласилась женщина, вытянула из связки еще пару поленьев, метнула в топку. Подумала и подбросила еще. – Мыслю, не осерчает Григорий Юрьевич, коли тепло сбережем. Давай укладываться.

Боярыни Кошкины сняли сарафаны, в рубахах забрались на расстеленное одеяло, прикрывшись вторым. Впрочем, вполне можно было обойтись и без него. В топке опять загудело пламя, жарко дыша наружу, играя алыми отблесками на сооруженной наскоро постели. В этом уютном свете пламени, в тепле и сытости Анастасия заснула почти мгновенно.

Ей было хорошо, покойно. Девушка ощутила себя почти счастливой – и в видении ночном она тоже стала совсем иной, не то что наяву. Не безродной бесприданницей – а княгиней знатной, в белой шубе соболиной и шапке из бобра, с оплечьем жемчужным и в сарафане с самоцветами. И персты все от колец сверкали. На возке белоснежном прямо в Кремль она вкатилась, полог медвежий откинула, из саней на площадь из плашек дубовых вышла, по ступеням в храм Благовещенский взошла…

И было пусто окрест – ни единой души живой и ни единого шевеления. Двери же сами собою распахнулись – а на ступенях оказался он, сам Великий князь, что уж месяц к службе не выходил, в ферязи красной, да с золотом, в шапке песцовой, в поясе самоцветном. Увидел княжну-красавицу белую и прямо ахнул весь, руки ей протянул, к поцелую склонился. От радости екнуло сердце Настеньки, ослабела она чуть не до беспамятства, охнула… и проснулась.

Печь, видно, давно прогорела – топка была закрыта, вьюшка задвинута. Однако в людской все равно оставалось еще тепло, если не сказать жарко. Боярыня сладко потянулась, спросила:

– Матушка, а какой сегодня день?

– Воскресенье, Настенька. Надобно в церковь собираться.

– Зачем? – Девушка перекатилась со спины на живот. – Ивана Васильевича как на царствие венчали, так он более на людях и не показывается. Да и до того цельный месяц к службе не приходил.

– Что нам до государя? – придирчиво рассматривала одежду Ульяна Федоровна. – Мы же не на него смотреть ходим, а себя показывать.

– Он самый красивый на свете, матушка, – сладко потянулась Настя. – И лицом ладен, и телом крепок, глаза прямо яхонты! Как небо чистые.

– Ох, много ты видела глаз этих от придела дальнего!

– А он на меня, матушка, смотрел! И как смотрел… – Девушка зажмурилась и вновь, словно наяву, представила себе облик юного государя, его голубые глаза, его улыбку. Вновь затрепетало сердечко, и пробежало по телу волнительное тепло.

– Нашла чего вспоминать, – тряхнула шубу боярыня. – Он и на кота у крыльца, вестимо, смотрит. Много коту от того пользы?

– Нет, матушка, он на меня не так смотрел! Я же чувствовала! Ах, если бы он со мною поздоровался, беседу завел… – мечтательно ответила девушка, не открывая глаз. – Я бы ему точно по сердцу пришлась!

– Для бесед у него княжон знатных в достатке, – фыркнула Ульяна Федоровна. – А кто Иван Васильевичу по сердцу, о том приказ иноземный побеспокоится. Посольский то бишь. Государи, милая, не по сердцу, а по надобности державной женятся. Ты одевайся давай, чего разлеглась?

– А сны на воскресенье сбываются, матушка? – Настя села на краю постели, потянулась к теплому сарафану.

– Нет, – мотнула головой женщина. – Токмо четверговые.

– Жаль, – вздохнула Анастасия. – Мне нонеча привиделось, что княжной я заделалась знатной да в богатстве вся по Москве разъезжаю.

– Такие сны и вовсе ни в какой из дней не сбываются, Настя, – добродушно рассмеялась Ульяна Федоровна. – Для такого чудо великое случиться должно. А Рождество, доченька, уж месяц как прошло. И даже Крещение миновало. Время чудес позади…

Тут по дому прокатился гулкий стук.

– Ох, господи! – испугалась женщина. – В дверь кто-то колотит! Вот говорила же я… Сворачивай все быстрее и уноси! Не дай бог кто прознает про позорище такое, в людской боярам спать… И оденься скорее! Пойду открывать. Может, задержу.

Нарочито без спешки Ульяна Федоровна прошла через дом в сени, отодвинула оба тяжелых засова дверей – и створки сразу распахнулись, впустив облако морозного пара, слепящее зимнее солнце и нескольких мужчин.

– Лошадей не расседлывать, ныне же отъезжаем! – громко распорядился Григорий Юрьевич, ныне одетый в тулуп поверх покрытой изморозью кольчуги. – Сани запрягайте! И ворота распахните, а то мы всю улицу запрудили!

– А… Мы… – не сразу нашлась что сказать нагрянувшему хозяину подворья Ульяна Федоровна.

– Рад видеть тебя, невестушка. – Григорий Юрьевич неожиданно крепко обнял жену покойного брата. – Как тут без нас, управились? Настенька во здравии ли?

– А-а-а… Наверху, в тереме, – оглянулась через плечо женщина.

– Ну, так зови! – Стирая рукавицами иней с усов и бороды, розовощекий боярин прошел в дом. – Я в людскую, погреться. Печь-то топили?

– Да, ныне теплая! – обрадовалась Ульяна Федоровна. – Но ночью, понятно, дрова не жгли.

– Ну, так щ-щас затопим! – рассмеялся Григорий Юрьевич. – Час-другой у нас всяко имеется! Пока холопы сани заложат, пока вы сами уложитесь… Ах да, невестка! Вы это… Одевайтесь нарядно да тоже сбирайтесь. За вами я прискакал, с рассвета в седле.

– Сейчас, кликну! – Ульяна Федоровна заторопилась в людскую, обгоняя боярина, и точно: застала дочь с подушками в руках, торопливо отпихнула в сторону, полузаслоняя собой. Спросила: – А что за нужда такая в нас возникла вдруг, Григорий Юрьевич?

– Радость в семью вашу я привез, Ульяна Федоровна, – широко улыбнулся боярин, сбросив тулуп на составленные лавки. – Жених для Анастасии твоей внезапно нашелся! Знатный и не бедный. О приданом даже не спрашивал. Так что сбирайтесь скоренько, и выезжаем. До темна до дворца его добраться надобно, завтра венчание.

– Дворец?! – радостно охнула Ульяна Федоровна.

Одно это слово рассказало о будущем зяте больше тысячи книг.

Жених жил не в доме, даже не в усадьбе – во дворце! Сиречь – не о сыне боярском, и даже не о боярине речь пошла, а о князе самое меньшее, да не худородном.

– Завтра?! – испуганно охнула Анастасия, уронив спрятанные за спиной подушки. – Уже?!

Юная боярышня знала, что рано или поздно это случится. Даже надеялась на сие – ибо кому же хочется в старых девах-то остаться? Для бесприданницы нищей любой брак за радость выйдет. Однако известие обрушилось на нее столь внезапно, да еще после столь сладкого колдовского сна, что она не справилась с нахлынувшими чувствами и громко выдохнула:

– Не пойду замуж! Не хочу! Другого я люблю. Слышите? Другого! Не хочу за постылым век куковать! Лучше в монастырь! Лучше в приживалки! Не пойду, слышите, не пойду! У алтаря отказ выкрикну! – Девушка развернулась, побежала наверх, в терем, стремглав взлетев на третье жилье по скрипучей лестнице, метнулась в опочивальню и с размаху рухнула на теплые еще одеяла, зарылась в них лицом, застучала кулаками: – Не пойду!

Вскорости постель промялась, рядом с нею опустилась Ульяна Федоровна, погладила по голове:

– Что же ты, доченька? Удел наш такой, милая. Хочешь не хочешь, но род продолжать надобно, детей рожать, дом крепить. Судьба уж такая бабам всем на роду написана… Мужи вон в походы ходят. Во славу державы православной, для возвышения потомков своих кровь в битвах проливают, а то и живот свой кладут. Мы же лоном своим семье служим. Потомков приносим, родством связи нужные скрепляем. Нельзя без этого. Так уж мир сей устроен, что нельзя.

– А я не хочу! – Девушка хлюпнула носом, поднялась, обняла мать, прижавшись к ней всем телом. – Я по любви хочу! Как в сказке! Чтобы страсть до смерти! Чтобы жизни без него не было! Дабы каждый раз, как мужа видишь, душа замирала от радости. Дабы намиловаться не могла, натешиться. Чтобы каждое прикосновение как праздник!

– Стерпится – слюбится, – тихо ответила Ульяна Федоровна, продолжая ласково водить по волосам дочери. – Поначалу, может статься, страшновато покажется. Но потом малые пойдут, хлопоты навалятся. Привыкнешь на мужнее плечо опираться, каждая встреча за праздник казаться будет. Особливо как с похода возвращаться станет. У них же жизнь такая… Дома отдохнул, детей поцеловал, жену обнял, да и снова в поход… И сиди, гадай… Вернется, или ты вдовая ужо, да токмо пока не знаешь… – Боярыня неожиданно тоже хмыкнула носом и наклонила голову, уткнувшись лицом в волосы дочери. – Может, оно и лучше, без любви-то? Дабы сердечко от страха-то каждый раз не рвалось?

– А я не хочу! – упрямо прошептала Настя, прижимаясь еще крепче к материнской груди.

Тяжело заскрипели ступени лестницы, потом доски в коридоре. В дверях кашлянул Григорий Юрьевич.

– Горюете, бабоньки? – хмыкнул он. – Оно правильно – перед свадебкой девке поплакать, оно по всем обычаям полагается. Ну а пока ревешь, племянница, послушай меня очень внимательно. Брат у тебя есть, Данила. Ныне он кровь на порубежье татарском проливает. Коли замуж ты завтра выйдешь, так его нынешним же месяцем в окольничие возведут. И будет он ужо не сыном боярским в общем строю, а полком командовать, многими сотнями служивых, и заместо трех рублей в год целых тридцать токмо от казны получать. Еще у тебя есть брат Никита. Коли замуж ты завтра выйдешь, так года через три, как срок положенный он в походах новиком проведет, так тоже окольничим станет и нужды никогда в жизни не изведает. Есть у тебя сестра Анна. Коли замуж ты завтра выйдешь, то не бесприданницей она уже будет, каковыми вы ныне выходите, а невестой зело завидной. Да и матушке твоей грошики считать более не придется. А коли откажешься под венец завтра идти, то тем обиду жгучую у жениха отвергнутого вызовешь, посеешь вражду лютую заместо дружбы и союза крепкого. И вместо наград всех заготовленных как бы жених на всем роду нашем захарьинском ту обиду лютостью не выместил… Подумай над сим, Анастасия. Крепко подумай! Но недолго, ибо кони в сани ужо запрягаются и надобно сбираться вам быстро да выезжать. Скажи, племянница, согласна на брак, мною сговоренный, али прахом все старания семьи нашей пустишь?

Боярин отступил, потоптался возле лестницы, громко вздохнул, вернулся:

– Что скажешь, девочка? Ты едешь?

Из глаз Анастасии выкатилась горячая слеза. Она всхлипнула… и кивнула.

Душа ее кричала: «Нет!», сердце горело от боли – но, кроме любви, у Насти имелся еще и разум. Боярышня Кошкина понимала, что ради благополучия всей семьи, ради братьев, сестры, ради матери одной из дочерей в роду можно и пожертвовать. Так уж складывается, что жертвовать будут ею, Настей.

Судьба.

Боярышня разжала объятия, вытерла глаза и поднялась:

– Давай сбираться, матушка. Сани ждут.

Словно в насмешку над ночным видением, полукрытые сани оказались снежно-белые – пока стояли на дворе, все изморозью покрылись. И полог в них был медвежий. Усевшись, женщины накинули его на ноги, укутали плечи в беличьи пелерины. Ворота распахнулись, возок выкатился на утоптанные московские улицы, повернул на юг, соскользнул из Китай-города прямо на ровный лед Москва-реки. Возничий взмахнул кнутом.

– Куда хоть едем, служивый? – негромко поинтересовалась Анастасия.

– Тебе лучше и не знать, боярыня, – оглянулся через плечо холоп. – Вишь, в броне постоянно ходим? Как бы не случилось чего, коли ухо чужое прослышит.

– К кому хоть едем? – уже громко подала голос Ульяна Федоровна. – Хоть молодой он, старый? Собою ладен?

– И не спрашивай, боярыня. Сглазишь…

– Только бы не старик… – плотнее запахнув на груди пелерину, прошептала Настя. – Господи, только бы не старик!

Мимо проплывали белые тонкие кроны разбитого напротив Кремля великокняжеского сада, по небу ползли легкие облачка, создававшие вокруг солнца радужный ореол. Все выглядело красиво, празднично – словно в сказке. На душе же девушки скапливались все более и более мрачные предчувствия. И вновь из глаз выкатились одна за другой две слезы. Настя откинулась к задней стенке возка и стала смотреть в чистое и ясное, как любимые глаза, небо.

Когда небо стало темнеть, сани вкатились в ворота, остановились у крыльца высокого дома. Женщины выбрались из возка, немного прошлись, разминая ноги.

– Часа три ехали, – прикинула Ульяна Федоровна. – Верст десять, выходит. Совсем недалече от Москвы. Коли галопом, так от заутрени до рассвета в Кремль поспеть можно. А двор-то какой! Церковь своя, амбары большие. Дворец богатый.

Анастасия промолчала. Холопы тем временем отвязали и сняли с задка саней сундук с их вещами, понесли наверх. Женщины поспешили следом и так, по стопам слуг, оказались в просторной горнице с небольшим слюдяным оконцем, с обитыми толстой ногайской кошмой стенами и коврами на полу. Комнату освещали сразу три масляные лампы, да плюс к тому на подоконнике стояли вычурные пятирожковые подсвечники.

– Ох ты, благодать какая! – Боярыня обошла горницу, провела ладонью по кошме. – Ай да Григорий Юрьевич, вот молодец! При встрече в ножки отныне кланяться стану. Теперь я за тебя, доченька, спокойна. В хорошие руки отдаю. Как сыр в масле кататься станешь.

Ульяна Федоровна остановилась перед гладкой стеной, выложенной зеленым одноцветным кафелем, приложила ладонь, отдернула:

– Горячая! – Она дошла до двери, толкнула, заглянула, восторженно охнула: – Да тут опочивальня! Перина высоченная! И балдахин! И печь какая дивная, изразцовая! Без дверцы. Вестимо, снаружи откуда-то топят. А стены, глянь, расписные все! Ох, доченька, повезло тебе, так повезло!

– Устала я, мама, – скинула шапку Анастасия, расстегнула шубу. – Почивать пойду.

– Постой, как же это?! – забеспокоилась Ульяна Федоровна. – Ты же сегодня даже не покушала ни разу!

– Не хочу, матушка. – Девушка кинула шубу на лавку у окна. – Сыта.

Она перешла в опочивальню, сняла сарафан, вытянулась на постели, глубоко утонув в мягкой перине, и вцепилась зубами в угол подушки, стараясь не заплакать.

Но у нее не получилось.

Пока дочь отдыхала, Ульяна Федоровна разобрала сундук с вещами. В деревне сказали бы – с приданым, но какое это приданое для боярской дочки? Немного украшений, широкий пояс, нарядный вышитый, пара сарафанов с бисером, кокошник, ленты, приготовленные на свадьбу платье и пелена.

Их боярыня и развернула на лавках, дабы от складок отлежались и проветрились. Именно они первыми и попались Анастасии на глаза, когда утром та вышла из опочивальни. Но девушка даже не вздрогнула. Все слезы были уже выплаканы, все думы передуманы, все мечты похоронены. Остался только долг. Долг женщины перед своей родной семьей.

Анастасия внешне спокойно стянула через голову рубаху, в которой спала, облачилась в чистую. Села перед зеркалом из полированного серебра, позволила матери переплести косу, подрумянить щеки, начернить глаза, вдеть серьги, украсить пальцы перстнями. Надела платье, повесила на шею оставшиеся в шкатулке ожерелья, украсила лоб кокошником. Так же спокойно и послушно поела принесенных матерью кураги и фиников, запив все компотом, подняла пальцы, давая возможность покрыть ногти хной, губы затемнила свеклой и спрятала лицо под тройной белой пеленой.

Готовились к венчанию боярыни Кошкины тщательно, не спеша, потратив на все почти три часа времени, и потому ждать им почти не пришлось. Когда снаружи зазвучали колокола, невеста только-только была готова. Матушка набросила ей на плечи шубу, а вместо шапки, дабы не помять убор, накинула на голову пелерину. Взяла под локоть, повела через дом. В таком одеянии Анастасия не видела ничего, кроме пола на три шага перед собой. Однако ей больше ничего и не требовалось.

Девушка вышла на крыльцо, осторожно спустилась по ступеням, миновала двор, взошла на ступени храма, перешагнула порог. Здесь заботливые руки сняли с нее пелерину, шубу, и уже совсем другая, большая и сильная, ладонь взяла невесту за руку, повела вперед, к аналою.

– Господи, только бы не старик! – еле шевеля губами, взмолилась Анастасия. – Иисусе, Господь всемогущий, только бы не старик!

Она до ужаса боялась поднять голову, разочароваться, сорваться в последний миг, и потому шла через церковь, как и ранее от дома – со смиренно опущенной головой. Жених остановил ее, и Настя невольно сглотнула.

Священник начал литургию. Голос его показался боярышне странно знакомым, но девушка оказалась слишком взволнованна, чтобы понять, кому он принадлежит.

Литургия закончилась, отче тонкими белыми пальцами вручил ей зажженную свечу.

– Венчается раб божий Иоанн и раба божия Анастасия! – гулко прозвучал голос святого отца, и его тут же подхватил разноголосый хор.

Девушка вздрогнула и невольно проговорила:

– Только бы не старик! – но в пении и молитвах ее никто не расслышал.

Анастасии внезапно стало жарко. Таинство венчания переворачивало ее душу. Хотя, может статься – так и должно было быть?

Священник читал и читал молитвы, пока, наконец, не обратился к ней:

– Берешь ли ты, раба божья Анастасия, в мужья свои раба божьего Иоанна?

Девушка напряглась, понимая, что вот сейчас, в этот миг и решается судьба, что одним лишь словом она отрежет всю свою прежнюю жизнь, совершит нечто непоправимое. И не без усилия, совсем негромко выдавила:

– Да! – выдохнула и до боли прикусила губу.

Вот и все! Теперь она чья-то жена…

Ответа мужа девушка не слышала. Как во сне сделала три глотка крови христовой из поднесенного золотого кубка, вытянула руку. Священник привязал ее полотенцем к руке мужчины рядом, трижды обвел вокруг алтаря.

– Отныне объявляю вас мужем и женой, дети мои! Можете поцеловать друг друга!

Анастасия вздрогнула, судорожно сглотнула.

Сильные руки взяли ее за плечи, повернули. Откинули с лица тонкую кисейную пелену. Взяли за подбородок, осторожно поднимая лицо вверх.

Настя в испуге зажмурилась, до последнего мига оттягивая неизбежное.

«Господь-вседержитель, молю тебя! Что угодно, только бы не старик!»

Но ждать до бесконечности невеста не могла. Анастасия открыла глаза, увидела пред собою могучего юного богатыря в царских нарядах, драгоценные голубые глаза, улыбку из вчерашнего сказочного наваждения и невольно охнула:

– Ой, мамочки… – Тело пробило предательской слабостью, ноги подогнулись…

Но плечи девушки уже находились в могучих руках мужа. Он удержал Настю, наклонился и крепко поцеловал.

Мир вокруг словно схлопнулся в небытие, в котором осталось только сие прикосновение желанных губ, от которых потекли по телу сладкая истома, теплота, чудесное состояние легкости, безмерного счастья…

Митрополит кашлянул, привлекая внимание забывшихся в поцелуе молодоженов, потом чуть громче. Прошептал:

– Вот охальники… – и уже громче добавил: – Да намилуетесь еще, дети! Весь век впереди!

Иоанн послушался, чуть отодвинулся. Но Анастасия никак не могла оторвать от него своих глаз, млея в неге, в колдовском наваждении от любящего, истинно любящего взгляда мужа!

Наконец царь всея Руси взял свою царицу за руку и повел к выходу из храма, к людям, встречающим их радостными криками, под дождь из проса и монет.

– Только бы не сон! Господи, только бы снова не сон! – шепотом молилась девушка и как могла крепче держалась за руку своего мужа. И опять плакала. Теперь уже вовсе непонятно почему.

Казалось, это не кончится никогда – целую вечность сидели они на свадебном пиру, глупо теряя первые часы супружества. Но неожиданно между тронами новобрачных появился молодой худощавый боярин в темно-зеленом кафтане, безусый еще и безбородый, негромко спросил:

– Вам в покои чего-нибудь припрятать, государь?

– Ты кто? – покосился на него юный царь.

– Боярин Алексей Адашев, государь, – склонил голову паренек. – Стряпчий я, по хозяйству в сем дворце твоем помогаю. Постель вам приготовил новобрачную. Баня тоже топится, дабы опосля трудов супружеских отдохнуть. По обычаю я вам курицу вареную за изголовьем положил. Но коли желаете, могу еще чего-нибудь отнести. Вам же тут ничего не кладут. Верно, голодные?

Иоанн посмотрел на жену. Та лишь счастливо улыбнулась. Ей было все равно.

– В бане стол хороший накрою, – не дождавшись ответа, сделал вывод Адашев. – Коли нужно что, я у левой двери стою…

Боярин исчез. Юный государь прикусил губу, привстал, обводя зал взглядом.

– Но мы тут запировались, дети мои! – перекрыл шум веселья голос митрополита Макария. – Молодые же наши притомились, пора их в опочивальню отпустить!

Святитель поднялся со своего места, принял из рук служки образ Владимирской Божией Матери в золотой оправе, подошел к государю:

– Да будет ваш брак благословен, счастлив и плодовит! Во имя Отца и Сына и Святого Духа. – Патриарх перекрестил иконой Иоанна, дал поцеловать, потом перекрестил Анастасию, тоже позволил приложиться губами. Передал образ мужу. – Ступайте с богом.

Рядом с государем возник Алексей Адашев, принял икону и, неся ее перед собой, направился к дверям в углу трапезной. Молодые двинулись за ним.

Путь по коридорам оказался недолог – полтораста шагов, два поворота, – и боярин распахнул перед новоявленными супругами двустворчатые двери расписной, ярко освещенной горницы. Быстро пробежался, поправил покосившуюся на подставке лампу, потрогал одну изразцовую печь, вторую, обернулся:

– Государь, государыня… Я всего на миг в опочивальню к вам зайду, святой образ над постелью повешу… По обычаю…

Адашев бесшумно нырнул за дверь, что была напротив входной, и действительно почти сразу вышел, поклонился:

– Баня вскорости готова будет, я за дверью сей сторожу. Коли понадоблюсь, стукните али позовите просто… – Он обогнул молодых, закрыл за ними створки.

Иоанн и Анастасия остались наедине, не сводя друг с друга глаз.

– Три месяца я мечтаю услышать твой голос, ладушка моя ненаглядная, – признался юный царь. – Скажи мне хоть что-нибудь. – И улыбнулся: – Только не шепотом!

– Я люблю тебя, муж мой, – ответила ему царица. – Люблю до беспамятства. Люблю с того самого часа, как увидела впервые три месяца назад. Ты не представляешь, как я ныне счастлива!

– Представляю, моя любимая, – ответил Иоанн и провел рукой по ее голове, освобождая волосы от ненужных более украшений. А потом снова крепко-крепко, надолго прильнул губами. – Это лучшие слова, каковые токмо я слышал в сей жизни!

– Только бы не проснуться! – взмолилась Настя, когда ее уста вновь оказались разомкнуты.

– Вот уж нет! – Юный богатырь легко, как пушинку, подхватил девушку на руки. – Из нашего сна я тебя никогда и ни за что не отпущу!

Он вдруг крутанулся на месте, рассмеялся и понес жену в опочивальню.

* * *

Юный царь изрядно потрудился в минувший месяц, просмотрев и подписав многие сотни если не тысячи грамот, что каждый день разносились на стремительных скакунах во все края огромной державы, утверждая новое звание ее правителя, новую подпись и печати. Не меньше было составлено и приказов о назначениях. Род потомков боярина Андрея по прозвищу Кобыла оказался воистину многочисленным и разветвленным, его правнуки служили земле русской во многих городах и крепостях, почти во всех приказах, проживали в самых разных землях. А уж сваты, девери, побратимы были всюду. И отныне почти все представители рода Захарьиных внезапно возносились по службе своей к весьма весомым должностям. Иван Висковатый, Никита Фуников, Иван Головин, Андрей Васильев из стряпчих мгновенно превращались в дьяков, принимая под руку Посольский, Казенный, Земской, Поместный, Разрядный приказы; боярские дети Кобыльины, Юрьевы, Яковлевы, Кошкины – становились наместниками, окольничими и воеводами.

Впрочем, первым из рода Захарьиных окольничим стал, конечно же, Данила Романович, родной брат юной царицы. Хотя он о сем возвышении еще даже не подозревал, где-то на мерзлой Оке оберегая в дозоре православный люд от басурманских душегубов-разбойников.

Иван Васильевич потрудился изрядно – но зато теперь смог вовсе отойти от дел, исчезнуть с глаз людских долой, утонуть душою в темных глазах хрупкой и нежной Анастасии, забыть обо всем на свете, отдавшись любви и счастью. Молодые супруги не знали – да и знать ничего не хотели о том, что происходит за стенами их покоев и жаркой бани, каковую Иван и Настя посещали через два дня на третий. Не то чтобы сильно пачкались – просто таков уж на Руси обычай…

Только боярин Алексей Адашев время от времени просачивался в запретные комнаты – чтобы поменять свечи, перестелить постель, убрать грязную посуду и заветрившиеся угощения, принести новые. Он старался не попадаться молодым на глаза. Но даже когда сие и случалось – царственные супруги были слишком заняты друг другом, чтобы обращать внимание на тихого стряпчего…

Почти две недели длилось их уединенное счастье, пока в один из дней молодой боярин не постучал настойчиво в дверь, особо привлекая внимание, а войдя в горницу, не склонился в низком поклоне:

– Не гневайся, государь, что от дум важных отвлекаю! Дозволь слово слуге свому верному молвить.

– Что скажешь, дума моя единственная? – обратился царь к сидящей рядом жене. – Позволим добру молодцу уста свои разомкнуть?

– Пусть сказывает, душа моя… – улыбнулась Анастасия, одетая лишь в нижнюю рубаху и жемчужную понизь. – А то я его уж за тень бесплотную принимать начала.

– Сказывай, боярин, – милостиво кивнул Иоанн.

– Князья московские из Думы боярской челом тебе бьют, государь, – поклонился Адашев. – Пред очи твои предстать желают с делами насущными…

Юный царь повернул голову к жене.

– Возвращайся скорее, супруг мой ненаглядный, – попросила Анастасия.

Иоанн улыбнулся и поднялся из-за стола. Кратко распорядился:

– Одеваться! – поцеловал жену в сладкие алые губы и направился к стряпчему.

Спустя час государь сидел в кресле, поставленном у стены в просторной трапезной дворца. Столы были сдвинуты к стенам и накрыты коврами; перед ними тянулись в два ряда деревянные скамьи, и оттого просторное помещение, освещенное десятком масляных светильников, торжественным отнюдь не выглядело. Ощущение простоты и небрежности дополняла свита правителя всея Руси: худощавый митрополит в серой суконной рясе и черной скуфье, Григорий Юрьевич, ныне уже думный боярин – в простом коричневом кафтане и вышитой катурлином тафье, и стряпчий Алексей Адашев в нарядном синем зипуне – все украшение которого, однако, составляли лишь желтые шелковые шнуры на швах и застежках. Царь выглядел ненамного богаче. Отороченная соболем суконная шапка, подбитая бобром шуба, перстни на пальцах да тяжелый золоченый шестопер-скипетр в крупном богатырском кулаке.

Увы, но во время бегства из Москвы правителю Руси было не до сундуков с рухлядью. Посему, что в кладовых дворца нашлось – в то старье и одевался.

Княжье посольство смотрелось куда как богаче: высокие бобровые и горлатные шапки, шубы песцовые да соболиные. На шеях сверкали оправленные в золото самоцветы и жемчужные оплечья, ферязи под шубами сияли драгоценным шитьем, о половицы пола стучали резные посохи с серебряной оковкой, с яхонтовым навершием. Однако кланяться пришлось все-таки им: князьям Глинскому и Вельскому, обоим Шуйским и Мстиславскому, боярину Тучкову и прочим думским сидельцам:

– Долгие лета тебе, государь Иван Васильевич!

– И вам здоровья, бояре, – кивнул в ответ юный царь. – С чем пожаловали?

– От всей державы русской и люда православного кланяемся тебе, государь, – сделав шаг вперед, еще раз склонил голову гладко выбритый князь Василий Глинский. Надо сказать, что рябое лицо со множеством старческих морщин сия литвинская мода отнюдь не украшала. – Ведаем, юн ты и горяч! Возжелал деву красную, загорелся сердцем, под венец ее привел. Случается сие, и оно понятно. Однако же побаловал немного – пора и честь знать! Ныне Дума боярская приказов насущных утвердить не в силах, ибо печати ее и подписи незаконными объявлены! В приказах чехарда и разброд, города указы не принимают, Разрядный приказ роспись исполчения нового утвердить не в силах. Посему просим тебя, Иван Васильевич, ныне же в Москву возвернуться и решения Думы подписью и печатью новыми утвердить, смуту ненужную прекратив!

– С какой стати ты, Василий Михайлович, за всю державу и народ православный речи решил вести? – спокойно удивился царь. – Неделю тому назад я повелел собор Земский созвать, на коем люди от каждого сословия и от земли волости сами от имени свого говорить смогут. Сие и выйдет глас державы и народа истинный. Его услышать желаю. Помыслы Руси православной на соборе сем я узнаю в точности, о планах важнейших с народом своим посоветуюсь, с ним и воплощать чаяния общие станем. Вас же, Василий Михайлович, в Думе всего семеро засело. Да и то лишь от одного сословия: своего, думного.

– Может, и семеро! – не выдержав, вскинул посох князь Вельский, на груди которого лежала обширная и седая, хорошо ухоженная борода, наглядно доказывая, что возрастом он своему сотоварищу ничуть не уступает. – Но семь родов древнейших и знатных! Разумность свою и честь веками доказавших! Ты же указами своими смердов худородных в дьяки и воеводы ставишь! Боярских детей на места, исстари княжеские, возводишь! Рода честные позоришь! Где это видано, чтобы князья и бояре люду служивому кланялись, указы смердов черных сполняли?! Ты и в жены-то тоже худородку жалкую избрал! Нечто тебе средь княжон красавиц не нашлось?! Ты что же хочешь, чтобы жены наши и дщери в свите великокняжеской Кошкиной отщепенке прислуживали?! Пустышке безродной кланялись и прислуживали?! Невместно сие!

– О местах вспомнили, псы плешивые?! – вскочив со своего места, громогласно рявкнул царь. – Что же о чести сей не заботились, когда питали нас с братом Юрием, яко холопов иноземных или яко убожайшую чадь?! Когда унижали нас во одеянии и во алкании?! Нешто не помню я, как мы во юности детства играющие были, а ты на лавке сидел, локтем опершися, на постель мою ногу положив, к нам же не преклоняяся?! Вся юность моя в невместности прошла! С чего мне ныне о сем беспокоиться?!

– Чадо… – забеспокоился митрополит, однако Иоанн уже сел, зло взмахнув скипетром, откинулся на спинку кресла:

– Господь велел нам прощать обиды врагам нашим. Как государь православный, сей завет я исполняю и объявляю вам, бояре, что карать за прегрешения прежние никого не стану и обиды забуду. Однако же с часа сего вы мою волю исполнять станете, а не помыслы хитрые, что меж собой тайно сочиняете!

– Коли воля твоя, Иван Васильевич, ее исполнить не позорно, – высказался русобородый и голубоглазый князь Иван Михайлович Шуйский, больше известный по прозвищу Плетень. – Но Захарьиным безродным знатные семьи служить не станут! Лучше я на плаху взойду, чем Гришке худородному поклонюсь!

– Пред Господом нашим все равны, княже, – степенно, словно подражая святителю Макарию, ответил юный царь. – Нет для него разницы меж правителем и рабом. Един бог на небе, един царь на земле. Предо мною все равны, Иван Михайлович! И ты, и сын боярский, и смерд черный. И всем вам надлежит волю мою с равным старанием исполнять!

– Воля твоя, государь, – пристукнув посохом, склонил голову князь Шуйский. – Однако же ныне от переживаний сих занемог я сильно. Из постели посмотрю, каково боярские сыны худородные полки ратные в походы водить смогут, росписи разрядные составлять да дела посольские вести. И в свите Анастасии Кошкиной ни супруге моей, ни дочерям не бывать!

Иван Плетень еще раз решительно стукнул об пол посохом, развернулся и неспешно вышел из трапезной.

– Занемог я, государь, – после короткой заминки ударил посохом об пол князь Шуйский-Горбатый, Александр Борисович, и вышел вслед за родственником.

– Занемог! – решился князь Вельский, а вслед за ним Глинский, Мстиславский и все остальные. Не прошло и минуты, как в трапезной, перед импровизированным троном, стало почти что пусто. Наступила тишина.

– Вот так, отче… – Иоанн в задумчивости прикусил губу. – Хотели мы нынешним годом Казань одолеть, люд православный из рабства освободить, набеги разбойничьи пресечь… А полки вести, видишь, уж и некому. Коли войско большое соберется, в нем и князья, и бояре, знамо, будут. А князья уделов разных никому, кроме как Рюриковичам, подчиняться не захотят. Взбунтуются… как вот эти… – Юный царь указал подбородком на распахнутую дверь.

– Князь Владимир Иванович Воротынский рати возглавит, – сообщил думный боярин Григорий Захарьин. – Он ведь от Рюрика род свой ведет, двадцать первое колено. И все семьи рода Воротынских его поддержат. Им токмо в радость будет доблесть показать, покуда старшие княжеские ветви по уделам отсиживаются. Убежать от чести легко. Вернуться трудно.

– Не откажется? – В голосе Иоанна прозвучало сомнение. – О местах и худородстве речей заводить не станет?

– Матушку князя Владимира Ивановича величают Анной Ивановной Захарьиной, – широко ухмыльнулся Григорий Юрьевич. – В любви он зачат, в любви и согласии, в нежной заботе матушкиной вырос и чтит ее, ако святую. Так что при нем о худородстве Захарьиных лучше не поминать.

– Воистину вы есть везде! – сразу повеселел Иоанн и поднялся с кресла. – Что же, раз Шуйские, Глинские и Милославские от службы отказываются, их места займут Воротынские и… И прочие достойные слуги!

– Я горжусь тобой, чадо, – негромко произнес митрополит Макарий. – Ты показал себя истинным государем. Достойным, волевым и решительным!

– Благодарю, святитель… – наклонившись, поцеловал руку священника юный царь.

– Дозволь, государь, и мне слово молвить? – неожиданно подал голос притаившийся за спиной боярина Захарьина стряпчий.

– Сказывай, раз так хочется, – благодушно улыбнулся ему Иоанн.

– В странах самых развитых и полных мудрости, – неуверенно облизнув бледные губы, произнес Алексей Адашев, – государи великие в делах ратных не столько на волю знати своей полагаются, сколько на людей ратных, лично им преданных. У султана османского янычары имеются, у халифов египетских – мамлюки, у падишахов персидских – гулямы. Кабы у тебя, государь, таковые полки личные имелись, так и гнев любой князей знатных тебя бы ничуть не беспокоил.

– Вот как? – заинтересовался юный царь. – Тебе ведомы обычаи халифов и падишахов? Похоже, ты неплохо образован, боярин?

– Я посвятил много времени чтению «Четьих миней» святителя Макария, государь, а также учился счету и красивому письму, – склонил голову стряпчий.

– Коли так, то ты должен знать, боярин, что воины сии воспитывались из детей-рабов, – сказал Иоанн. – Нам, людям православным, подобные обычаи заводить невместно!

– Не нужно детей и рабов! – опять облизнулся Андрей Адашев. – Надобно просто людей вольных в сии полки набирать! Не княжеских, государь, черных! Твоих!

– Не очень пока понимаю, о чем сказываешь, боярин, – покачал головой Иоанн. – Но может статься, здравое зерно в помыслах твоих и имеется. На бумагу слова сии выпиши и мне опосля подашь. Так оно вернее выйдет, дабы затея не потерялась. Коли успеешь, так сегодня перед ужином…

Иоанн в задумчивости посмотрел на скипетр, потом вдруг сунул его за пазуху и поспешил из трапезной.

– Да пребудет с тобою милость Господа нашего Иисуса Христа, чадо, – торопливо перекрестил его спину митрополит. – А лоно супруги твоей обильным…

Между тем в эти же самые минуты совсем рядом, во дворе Воробьевского дворца, шел совсем другой разговор, начатый боярином Тучковым.

– Вестимо, телепневский ублюдок полагает, Земский собор сразу ему в ножки поклонится и все желания исполнять станет! – со злостью ударил он посохом о столб крыльца. – Вот забавно вышло бы, коли на собор этот взять да и старшего брата Иванова привести, коего Соломея Сабурова в обители родила! Вы помните историю с родами монастырскими, бояре? Великий князь Василий тогда шибко гневался, что жена разведенная ребенка ему не отдала, однако же церковь в его честь поставил и Соломею деревней наградил. Что там далее с дитем сим случилось, никто не помнит? Где оно ныне? После того как Василий Ваньку наследником назвал, я как-то и не справлялся более…

– Вроде как умер мальчик… – ответил князь Глинский. – Оспа.

– Так не было мора в Суздале, – покачал головой Тучков. – Откуда ей взяться-то? Мальчику же ныне годков двадцать должно исполниться. Вот и привести бы его на собор Земский, да вопросить народ, кому надлежит державой править – старшему брату али младшему? Вот Ваньке нежданчик бы так нежданчик случился!

– Может, и не оспа, – засомневался князь Глинский. – Но умер он, верно говорю.

Прислушиваясь к разговору думных бояр, князь Иван Шуйский по прозвищу Плетень опустил посох к груди князя Александра Горбатого-Шуйского, вынуждая того замедлить шаг. А когда они отстали от остальных посланцев, негромко спросил:

– Брат мой… Кажется, нам надобно навестить нашу тетушку. Как полагаешь?

– Это верно, Иван Михайлович, – согласно кивнул Александр Борисович. – Про великих княгинь лучше ее никто не знает.

– В таком случае, брат, приглашаю тебя сегодня на ужин, – решил Иван Плетень, и князья Шуйские направились к саням. Каждый к своим, разумеется.

До Москвы обе свиты добрались уже ночью, в полной темноте. Однако княжеское подворье было ярко освещено десятью факелами. Набежала дворня, встречая гостей: приняли за уздцы лошадей; поднеся свет к саням, помогли спешиться боярам.

– Мамай, дворню брата моего в людскую определи, – распорядился ключнику Иван Михайлович. – Накормите, напоите с дороги. Нам же стол в малой горнице вели накрыть. Тетушка Анастасия еще не ужинала? Передай, за честь почтем трапезу с нею разделить.

Пятиюродные братья Шуйские не спеша поднялись по лестнице, поклонились дверной иконе, в сенях скинули шубы холопам на руки – чего меж родичами чиниться? Вместо расшитых катурлином валенок обулись в мягкие войлочные полусапожки, так же медленно двинулись по расстеленным по коридору половикам.

Однако, как они ни медлили, слуги все же не успели накрыть стол в небольшой комнате возле хозяйских покоев и теперь суетились, толкая друг друга локтями, расставляя миски с бухарской курагой, крымским изюмом и персидскими финиками, блюда с соленой беломорской семгой, копченой астраханской белорыбицей, печеными двинскими судачками и местной, московской, заливной щукой. Из закуски имелась квашеная капуста с брусникой и яблоками, маринованные огурчики, балтийская селедка, а из горячего – тушенные в сметане караси и пироги с вязигой. Мяса не принесли никакого. Все же день выпал постный, и в еде следовало проявить воздержание.

Иван Плетень терпеливо дождался, пока дворня закончит с хлопотами. Наконец ключник самолично принес два серебряных кувшина, покрытых тонкой самаркандской чеканкой, золотые кубки с самоцветами. Подворники водрузили в центр стола вместо масляной лампы пятирожковый светильник со свежими восковыми свечами – эти горели с запахом лаванды, а не гнилого жира – и вышли за дверь, затворив тяжелые толстые створки.

Александр Борисович прошел к окну, бесшумно ступая по толстому ковру ногайской выделки, попытался выглянуть наружу – но сделать это сквозь две рамы, заделанные ребристой слюдой, понятно, не смог. Спросил, не оглядываясь:

– Нас точно никто не услышит?

– Холопы научены издалека следить, чтобы к дверям никто не подходил, когда я тут гостей потчую, – ответил Иван Михайлович. – И сами ничего не слышат, и другим не дают. Тебе какого вина налить, брат, белого али красного? Оба немецкие.

– Красное фряжское, – прозвучал женский голос.

– Чуть не пролил! – ругнулся вздрогнувший от неожиданности Иван Плетень. – Что же ты меня так пугаешь, тетушка?!

– Ты же сам меня к ужину пригласил, Ванечка, – ответил голос. – Чего же тогда боишься? И кто сие с нами трапезничает?

– Александр Борисович, тетушка, из ветви Горбатых.

– А-а, Сашка-крикун! – Послышался шелест, из сумрака в углу горницы вышла пожилая женщина в темном сарафане и темном платке, с морщинистым уже лицом и глубоко сидящими белесыми глазами. В этой старушке ныне было уже не узнать красавицу Анастасию Шуйскую, кравчую из свиты двух великих княгинь, умную, находчивую и хорошо образованную, надежду всего клана Шуйских на восхождение к власти.

Увы, после смерти князя Василия по прозвищу Немой она как-то сразу сдала, потеряла интерес к жизни и теперь тихо доживала отпущенный век в родовых хоромах. Тем паче что кравчие при дворе вот уже более десяти лет не требовались. Прежняя великая княгиня скончалась давным-давно, а новая у государя всего полмесяца как появилась.

Княжна подобралась к гостю и неожиданно подергала его за окладистую бороду, хлопнула ладонью по животу:

– Заматерел мальчик, заматерел… Когда последний раз тебя видела, у тебя еще даже пушка на подбородке не появилось.

– Это когда же было, тетушка? – не посмел гневаться на грубую ласку Александр Борисович.

– Давно, мальчик, давно, – с грустью вздохнула женщина. – Надо чаще встречаться.

– Тебе красного налить, тетушка? – спросил Иван Плетень.

– Да, фряжского, – кивнула княжна. Она дождалась, пока хозяин дома наполнит золотой кубок, после чего отправилась обратно в сумрачный угол.

– А к столу с нами не сядешь, тетушка?

– Спасибо, Ванечка, я уже покушала, – ответила Анастасия Шуйская. – Так что сказывай, зачем звал, да почивать пойду. Зимой спится хорошо. Воздух сладкий, печь горячая, дрова трещат. Лепота…

– Великая княгиня Соломония после пострига в монастырь мальчика родила, помнишь? – Хозяин дома налил вина себе, после чего повернулся к гостю: – К столу прошу садиться, Александр Борисович. Чем богаты, тем и рады.

– Как же не помнить? – хмыкнула из темноты княжна. – Сразу после переворота Ленки Глинской его боярский сын Кудеяр Тишенков от греха увез, дабы не убили. Он ведь Ивана, сына Глинской, старше, и прав на стол у него куда как поболее. Вот токмо права-то у него были, ан сторонников никого. Потому Соломея дитя и спрятала. А чтобы не искали, могилку ложную сделала. Куклу какую-то закопала.

– Так он жив?! – хором переспросили братья.

– Да какая, князья, разница? – удивилась Анастасия Шуйская. – Могилка есть, свидетелей похорон не счесть. Плита надгробная с именем в наличии. А коли так, то и нет его, старшего наследника. Сгинул. А жив, нет – то уже без разницы. Я его и искать не стала. Что я, упырь какой дикий, дитя малое жизни лишать? А литовка поверила.

– Твое здоровье, тетушка, – налив себе вина, поднял кубок гость. – Позволь спросить. Откель ты проведала, что жив царевич?

– Так ведь то тайна невеликая, – засмеялась темнота. – Великая княгиня, пусть и в обители, однако же под надзором все время оставалась. Как же без такой предосторожности? В отчете Разрядного приказа все в подробностях записано. Кто мальчика забрал, когда, что после того Соломея сотворила. Князь Василий Немой сей отчет просмотрел. А Ленке Глинской недосуг оказалось, своим соглядатаям поверила. Вот литовка и успокоилась.

– Выходит, доказать сие выйдет нетрудно? – переспросил Иван Михайлович.

– Смотря что. – Анастасия Шуйская отпила немного вина. – Вы все спрашиваете, спрашиваете, мальчики. Сами-то ничего рассказать не желаете?

– Государь наш, Великий князь Иоанн, взбунтовался, – вздохнул князь Горбатый-Шуйский. – На царствие после Крещения Господня венчался, а через две недели тезку твою, боярскую дочь Анастасию замуж взял. Из Захарьиных. Род сей худородный, однако же плодовитый, и их на Руси больше, чем мышей в старом амбаре. Все места под себя враз растащили, нас же, князей родовитых, от службы отставили.

– Нешто вы собрались государя свергнуть, мальчики? – неприкрыто изумилась женщина. – Неразумно сие. Род Шуйских хоть и велик, но супротив всех прочих князей разом не выстоит. А даже коли победит, то в смуте начавшейся держава разорена окажется. Заместо царствия вам токмо пепелище с мертвецами бесчисленными останется. Ляхи поганые, татары волжские, сарацины османские слабости нашей не попустят, тут же, аки крысы, со всех сторон накинутся. Порвут все, что останется. На что вам такая победа? Не-ет, мальчики, смуты допускать нельзя. Власть брать надобно тихо и незаметно, при общем согласии, державу отчую никак не послабляя.

– Старшим в ветви Ярославичей ныне князь Владимир Старицкий выходит, коли по роду, али Юрий, брат Иоанна, коли по отцу, – сказал Александр Борисович, накалывая ножом ломоть копченой белорыбицы. – Если Ивана свергнуть, на престоле окажутся они. Если же поперва их убирать, то покуда управимся, наш шустрый царь живенько своих наследников настрогает. Так что на сем пути нам успеха не видать. Но вот коли старший брат государя жив, то тут все совсем иначе складывается. Старшего брата можно сразу на царствие венчать, даже при живом Иоанне, и потомки Иоанна после того наследниками более ужо не окажутся. Рожай не рожай, то без разницы.

– А коли он еще и неженат, то его можно с кем-то из Шуйских повенчать, – задумчиво продолжила княжна. – Тогда уже мы, а не Ярославичи, старшими средь наследников станем.

Женщина поднялась, вышла в свет свечей, уже распрямившись и развернув плечи. И даже морщины на ее лице вроде как частью расправились. Похоже, возникающая интрига разом вернула бывшей кравчей интерес к жизни.

– Доказать, что царевич Юрий жив, несложно, достаточно взять из архива дело Соломеи. – Анастасия Шуйская залпом допила вино, поставила кубок на стол. – Труднее доказать, что это именно он. Надобно сыскать людей, что ребенка малого увидеть успели, приметы определить. Родинки, облик, изъяны какие на теле. Среди монахинь спрос надобно учинить, всех родственников Сабуровских расспросить. Не может быть, чтобы она никому из семьи малыша не показала! Сам ребенок ныне с Кудеяром, полагаю. Как отыщете, от меня поклон боярскому сыну передайте. Меня он знает хорошо, в мое слово должен поверить.

Женщина провела ладонью над столом, опустила пальцы на миску с ягодной пастилой, кинула несколько розовых полупрозрачных ломтиков себе в рот.

– А где он ныне обитает, тетушка? – живо спросил Иван Михайлович. – Куда бояр доверенных посылать?

Княжна пожала плечами и покачала головой:

– Даже не представляю…

11 апреля 1547 года

Степь перед Перекопским валом

Всего лишь небольшая полоска весенней степи продолжала сочно зеленеть молодой травой; тут и там среди нее начали распускаться многочисленные бутоны алых диких тюльпанов, словно предвещая близкие реки крови. Полоса чистоты и покоя полтораста шагов в ширину и полверсты длиной. По одну сторону этой полосы темнела широкая лента из десяти тысяч ногайских воинов, пришедших сюда под командой храброго и многоопытного Алимирзы. По другую – плотно сбитая трехтысячная крымская армия калги Эмин-Гирея, закрывающая собой подступ к воротам через Перекоп.

Теплое солнышко поднималось к зениту, наполняя степь блаженной негой, и многие тысячи степняков никак не решались сделать первый шаг к смерти.

– Ал-ла-а!!! Ал-ла-а!!! – прокатился громкий клич по рядам ногайцев, и они тронули пятками коней, вынуждая скакунов медленно двинуться вперед. Луки выскользнули из колчанов в руки, легли на тетивы многие тысячи стрел. – Ал-ла-а!!!

Воздух загудел от бесчисленных темных черточек, что взметнулись ввысь, падая на ряды крымчаков. Заржали от боли лошади, закричали, ругаясь, раненые; кого-то из татар вынесла из строя обезумевшая лошадь, еще кто-то рухнул мертвым под копыта товарищей. Воины калги-султана, в свою очередь, тоже начали стрелять по приближающемуся врагу – но ливень ногайских стрел вышел куда как гуще, и крымчаки не выдержали, сорвались с места, уходя от верной смерти. А поскольку бежать назад было некуда – за их спиной возвышался неодолимый вал, – конная масса двинулась вправо и вперед.

Ногайцы отреагировали мгновенно, двинув на перехват левое крыло своего войска – однако крымчаки не отступили, а наоборот – ускорили скачку, стремительно опустошая колчаны. Когда же до столкновения оставалось всего два десятка шагов – внезапно прянули в стороны, и легкоконные степняки увидели перед собой уже разогнавшуюся во весь опор полусотню закованных в броню всадников в сверкающих стальных, золоченых и вороненых шлемах, с развевающимися за плечами плащами, с круглыми русскими щитами, на которых, однако, были нанесены арабской вязью изречения из Корана.

– Юра, к стремени жмись! – выкрикнул в последний миг непонятную команду воин в вороненом шлеме, и отряд кованой рати стремительно врезался в рыхлую татарскую массу.

Ногайцы поднимали скакунов на дыбы, тянули поводья, пытаясь развернуться – но их не пускали собственные товарищи, напирающие сзади, и несчастным головным нукерам пришлось принять весь напор на себя – тяжелые рогатины пробивали тела, прикрытые лишь ватными халатами, насквозь; на всю длину входили в лошадиные туши, пробивая затем и седло, и всадника, превращали в щепу легкие тополиные щиты, которыми пытались прикрыться степняки. К тому же кованая конница шла плотным строем, стремя к стремени, и на каждого, привыкшего стоять вольготно, ногайского воина пришлось по два, а то и по три крымчака – так что многих врагов тяжелые всадники просто опрокинули грудью крупных холеных коней и стоптали копытами, продолжая на хорошей скорости двигаться вперед.

– Стремя! Стремя держите! – выкрикнул в самый момент сшибки командир отряда, опустил голову и вскинул щит, принимая на него удар копыт поднятого на дыбы степного коня, толкнул вперед рогатину, метясь в нижний край вражеского щита. Бедолага слишком поздно стал менять лук на пику и потому в самый важный миг своей жизни оказался практически безоружен. Острая закаленная рогатина легко прошла сквозь древесину, расщепив доски щита вдоль, впилась степняку в живот – но не слишком глубоко. Бывалый боец успел отдернуть свое копье, не дав ему застрять в плоти и сохранив оружие для новой схватки.

Идущий рядом воин в золоченом шлеме по своему врагу промахнулся, рогатина прошла мимо цели, однако удар конской грудью опрокинул ногайца, и острие копья тут же достало врага, что открылся за ним, войдя в грудь по самые усики.

– Бросай! – выдохнул командир, понимая, что наконечник неминуемо застрянет в ребрах.

Неизвестно, услышал его крымский нукер или догадался сам – но он разжал руку и потянул из ножен саблю.

Навстречу попался какой-то знатный татарин, в расшитом халате и стальной мисюрке на голове, попытался достать старшего пикой. Тот ловко подбил ее вверх, пустив над вороненым шлемом, тут же опустил щит, дробя окантовкой ключицу, колоть рогатиной оказалось несподручно. Прикрылся от летящей издалека пики, рогатиной подбил другую, направленную в товарища, тут же опустил наконечник, направляя степняку в живот. Промахнулся – но воин в золотом шлеме срубил отвлекшегося ногайца саблей. Вороги легли под копыта коней, а впереди открылись другие, уже опустившие пики.

– Ах ты… – Командир наклонился вперед, принимая на щит копье, нацеленное в голову коня, резко ударил в ответ рогатиной, намертво прибивая к седлу ногу противника, отпустил копье и, пролетая мимо, ударил в голову окантовкой щита. Выхватил саблю, пригнулся под очередное копье, сближаясь, рубанул влево, тут же вправо, по нацелившемуся в товарища клинку, снова влево. Еще трое степняков провалились вниз, под копыта несокрушимой полусотни, еще десяток шагов преодолела кованая конница.

Мелькнула пика. Командир быстро повернул тело, позволяя наконечнику со скрежетом скользнуть по нагрудным пластинам бахтерца, ударил щитом под вскинутую руку, ломая ребра, тут же поднял его выше, закрываясь от опасности слева, сам качнулся в другую сторону, подбивая вверх наконечник, нацеленный в грудь воину в золотом шлеме, хлестнул клинком вдоль ратовища, по пальцам, отпрянул обратно, опуская щит и оглядываясь. И тут же его вскинул, принимая в дерево наконечники пики. Острие прошило щит, и воин в вороненом шлеме отпустил спасительный деревянный диск – все равно теперь не удержать! – стремительно выдернул из петли на поясе топорик, перехватил за рукоять и успел рубануть проносящегося мимо ногайца по колену – туловище тот закрыл щитом.

Еще несколько степняков ушли под копыта, еще десяток шагов остался позади. Впереди открылся свет чистой бескрайней степи.

– Иншал-ла!!! – Воин подогнал скакуна шпорами, вскидывая над головой саблю и топорик.

Впереди оставались только самые молодые, неопытные татары, каковых ногайцы прятали за свои спины, и потому командир кованой полусотни без страха налетел грудью на наконечник пики. Резко повернулся, вынуждая скользнуть по броне, щелкнул топориком по вражескому запястью на ратовище, качнулся вправо, ударил топориком в верх татарского щита. Деревянный диск подпрыгнул выше, и сабля тут же рубанула понизу в открывшуюся щель. Ногаец, целившийся в сотоварища воина, согнулся, падая с седла, а опытный боец уже качнулся в другую сторону, цапанул топориком верх вражеского щита слева, дернул к себе, открывая противника, стремительно уколол в горло, отмахнулся от пики татарина за ним, стукнул топором по ноге и… И первым вырвался на степной простор:

– Иншал-ла!!!

Закованная от головы до пят в сталь слитная полусотня прошла через рыхлую массу легкой степной конницы, как горячий нож сквозь масло, и, потеряв всего десять воинов, вырвалась на степной простор за спину ногайской армии. И все бы ничего – но вслед за нею в пробитую брешь широким потоком хлынула и остальная крымская конница, выхлестывая сотня за сотней за крупы всадников Алимирзы, скача вплотную к врагу и почти в упор расстреливая из луков открытые спины вражеских воинов. Тысяча луков, полста стрел в колчане, с расстояния, не допускающего промахов.

Ногайцы видели и осознавали опасность. Однако развернуться верхом в общем строю, пусть даже таком рыхлом, как у степной армии, – не такая простая задача. И потому татары просто шарахнулись от смерти вперед – к валу, благо крымчаков впереди почти не осталось. Быстро и ловко отстреливаясь с седла назад, ногайцы подкатились почти к самым воротам и… И тут со стен в густую толпу жахнул слитный картечный залп, выкосивший разом почти половину и без того поредевшей армии Алимирзы. Османские пушкари, охраняющие Перекопский вал, хорошо знали свое дело, и ни один вылетевший из стволов камень не прошел мимо цели.

Несчастные взвыли от ужаса, шарахнулись в стороны, заметались, пытаясь развернуться – а по ним стреляли и стреляли турецкие пищали и гаковницы.

На залитом кровью, усыпанном телами и лошадиными тушами предполье наконец-то стало достаточно просторно, чтобы выжившие ногайцы развернулись, кинулись прочь – но это была уже не армия, а толпа, в который каждый дрался только за себя, за свою жизнь. Встречала же беглецов на пики вполне еще бодрая армия калги Эмин-Гирея.

Это была уже не битва. Это была резня…

* * *

Слуги накрыли дастархан для знатных крымчаков прямо на месте недавней битвы. Даже не дастархан – просто бросили на затоптанную траву ковры, на которые выставили кувшины с кумысом и пиалы да разное угощение: блюда с сухофруктами, с копченой рыбой и вяленым мясом. Во главе этого импровизированного стола сидел молодой калга Эмин-Гирей – круглолицый гладкокожий розовощекий татарин неполных тридцати лет, чем-то напоминающий китайскую фарфоровую игрушку: чистенькую, глянцевую, с аккуратно нарисованными тонкими черными бровями и такой же узкой короткой бородкой, в бело-зеленой чалме и крытом шелком халате такой же расцветки. Рядом с сыном крымского хана Сахиб-Гирея, на воткнутом в землю копье, покачивалась голова Алимирзы, смотревшая на победителей тусклыми глазами. Тело предводителя ногайцев нашли на поле боя порванным картечью, однако голова уцелела. Так что Эмин-Гирею имелось что отвезти отцу в доказательство успеха.

– Аллах, да святится имя его, милостив к нам, други! – поднял пиалу калга-султан. – Он даровал великую победу мечам нашим, и участием в сей битве каждый из вас сможет гордиться пред детьми своими и родичами! Восславим Всевышнего, братья!

Татары выпили, слуги торопливо наполнили пиалу Эмин-Гирея снова. Татарин, переведя дух, скользнул глазами по рядам гостей, указал рукой на двух нукеров в сверкающих доспехах:

– Ты великий воин, Бек-Булат! Прими мое восхищение. Нельзя не признать, ты не зря носишь такое прозвище. И твой сын ничуть не уступает тебе доблестью!

– Милостью Всевышнего, да будет благословенно имя его, – прижал ладонь к груди старик с такой же узкой, как у ханского сына, но совершенно седой бородкой, – мы рады сражаться во славу Крымского ханства. Но наш успех не был бы полным без помощи умелого Бека-Рустама, что до последнего мига прятал от ногайцев мою полусотню за спинами своих нукеров.

– Бек-Булат скромничает, – улыбнулся старик, сидевший возле него по левую руку. – Именно его хитрость и его нукеры, хорошо обученные и вооруженные, принесли нам удачу! Что проку от моего умения, кабы у нас не имелось достаточно одетых в железо воинов?

– И османских пушек на стенах, калги-султан, послушных твоей воле, – поклонился ханскому сыну Бек-Булат.

Эмин-Гирей довольно рассмеялся, отводя руку с пиалой за новой порцией кумыса.

– Довольно, беки! Зело наслышан я о старой вашей дружбе, можете друг друга не хвалить. Ценю! И потому хочу спросить, доблестные воины: зачем вам киснуть в соленых болотах Сиваша? Переезжайте в Бахчисарай! Мой отец и я по достоинству оценим вашу храбрость и ратную мудрость. Вам надлежит сидеть на дворцовых дуванах, купаться в подарках и уважении и служить там аталыками, воспитателями султанов!

– Это великая честь, калги-султан, клянусь могилами предков! – прижал ладонь к груди и слегка поклонился Бек-Булат. – Двадцать лет назад я бы без колебаний отдал руку за такое приглашение! Но ныне, храбрый Эмин-Гирей, я слишком стар и немощен для долгих походов и мудрых советов. Мы, старики, ныне больше о болячках своих речи ведем, нежели о победах ратных. Тягость от меня выйдет, калги-султан, а не польза. Боюсь разочаровать твои ожидания.

– Я видел тебя на поле брани, Бек-Булат, – недовольно поджал губы ханский сын. – Не всякий зрелый нукер сравнится с тобой в ловкости и силе. Ты наговариваешь на себя, старик!

– Так ведь сие рядом с домом, храбрый Эмин-Гирей, и в краткой сшибке, – развел руками старик. – И с милостью Аллаха, да святится имя его! Дальний поход и долгая битва мне уже в тягость.

– Пусть будет так, – смирился победитель. – А что ты скажешь, сын Булат? Готов ли ты пойти ко мне на службу?

Бек-Булат отвел руку назад и незаметно сжал локоть юного воина.

– Это великая честь, калги-султан! – приподнявшись, поклонился Эмин-Гирею молодой нукер. – Однако дозволь сперва навестить свой дом. Нас изрядно потрепали в этой сече. Надобно наградить детей погибших, проверить и обновить снаряжение, лошадей, распорядиться по хозяйству. Отец стар и уже давно переложил сии хлопоты на меня.

– Вижу, ты уже сейчас достоин звания алатыка, сын Булат, – рассмеялся ханский сын. – Воин не токмо храбрый, но и хозяйственный. Хорошо, я подожду! И ты получишь награду, дабы быстрее управиться с сими хлопотами. Восславим Всевышнего, други, что дарует Крыму столь славных воинов!

Калги-султан поднял пиалу, а затем решительно ее осушил.

Пир продолжался до поздних сумерек – пока уставший калги-султан не отправился отдыхать. После сего разошлись к своим нукерам и остальные беки, беи и мурзы.

Отряды Бек-Булата и Бек-Рустама стояли, понятно, рядом. И потому, отдав распоряжения о сборах, они сели бок о бок возле общего скромного костерка, вытянув к нему руки.

– Что же ты не приезжал раньше, брат мой Кудеяр? – посетовал Рустам. – Лет этак на двадцать, а лучше на тридцать до того? Сидели бы мы сейчас не на вытертой кошме в мокрой степи, а на подушках пуховых в огромном дворце, да у стола с виноградом и раками, а пред нами танцевали бы юные голопузые красавицы.

– Перестань, дружище, – усмехнулся Бек-Булат. – Разве мы прожили плохую жизнь? Разве мы не прошли эту землю от края и до края? Разве не победили во всех своих битвах? Разве не вырастили прекрасных сыновей?

– Как сказать, Кудеяр? – почесал в затылке татарин. – Осталась на моей памяти одна сшибка, в которой не повезло. А тебе вроде как некому оказалось родить сына?

Рустам вопросительно посмотрел на друга.

– Да, некому, – спохватившись, кивнул бывший боярский сын. – Не повезло. Давай укладываться. Завтра рано вставать.

Это оказалось не просто словами. Нукеры беков Булата и Рустама поднялись первыми, еще до рассвета. Даже не завтракая, они наскоро увязали вещи, навьючили лошадей и первыми ушли из еще спящего лагеря. Кудеяр очень не хотел попадаться на глаза сыну крымского хана – дабы тот опять не завел разговор о службе.

Вскоре после полудня, миновав местный водопой и пройдя за него с десяток верст, друзья обнялись, и два отряда разошлись в стороны, каждый к своему кочевью.

И только здесь Георгий, которого все знакомые татары называли не иначе, как сын Булат, наконец спросил:

– Почему ты не желаешь, чтобы я принял приглашение калги-султана, дядюшка? Он обещает высокое звание, много серебра, почет и уважение, славу, дворцы! Мне уже двадцать лет. Я хочу занять место, достойное знаменитого воина!

Кудеяр оглянулся на скачущих позади нукеров, ткнул пятками коня, заставляя его ускорить шаг, и понизил голос:

– Разве ты забыл, кто ты таков, мой мальчик? Ты сын Великого князя Василия и великой княгини Соломеи, законный наследник русского престола! Не было такого отродясь на памяти русской, чтобы правители московские татарам служили! Это татары завсегда у державы нашей на посылках. Что царь крымский, что казанский, что сарайский не раз под руку Великих князей вставали. Но чтобы князья московские басурманину поклонились – никогда! Невместно сие и недопустимо! Коли на унижение такое согласишься, всех предков своих опозоришь! И потомкам пятно несмываемое: коли предок под калги-султаном ходил, то и им такое же место полагается!

– А вчера мы разве им не служили? – нахмурился молодой голубоглазый воин.

– Не ты, я служил! – вскинул указательный палец Кудеяр. – Я же, милостью Аллаха, да будет благословенно его имя, всего лишь боярский сын. Мне под крымским ханом ходить не позор. Да и не служил я Гирею, коли разобраться. По зову его пришел вместе с соседями землю свою от чужаков защитить. Защитил – и видишь вот, по желанию своему ухожу. Мог не приходить. Разве это служба? Считай, в союзе я с крымчаками был, а не в подчинении. Но вот если ты во дворце сидеть станешь, приказы и поручения исполнять и плату за сие получать, кланяться и руку целовать – это уже служба. Это означает, что ты власть крымскую над собой, Рюриковичем, признал. Для тебя так поступить – значит весь род свой, всю землю предать. Ты не то что за серебро, ты скорее с голоду умереть обязан, нежели кусок хлеба у кого выслужить! Только меч твой кормилец, да земля и люди, что тебе принадлежат. Иначе – бесчестье!

– Коли я наследник русского престола, дядюшка, что мы делаем здесь, в крымских степях?! – спросил сын Булат. – Нужно ехать в Москву и садиться на трон!

– Кабы это было так просто… – вздохнул старый Кудеяр. – Мало иметь право, мой мальчик. Нужно иметь силу, дабы право сие утвердить.

– Но ведь я законный наследник, ты сам говоришь!

– Ох, Юра, – покачал головой Бек-Булат. – Иногда ты бываешь так наивен… Давай я приведу тебе простой пример. Видишь во-он тот стебель ковыля? – натянув поводья, старик указал плетью на заросли в низинке. – Прикажи ему наклониться!

– Это как? – растерялся молодой воин.

– Когда мы приехали сюда пятнадцать лет назад, Юра, я купил дом и сад в Джанкое, соляной прииск и вот эту землю. Она принадлежит тебе. И этот стебель тоже. Прикажи!

– Но-о…

– Не слушается? – не без ехидства спросил Кудеяр. – Вот так везде. Мало иметь право. Нужно иметь возможность. Нукеры за нашими спинами слушаются нас потому, что мы даем им оружие, броню и землю для выпасов. И награждаем добычей из набегов. Слуги в саду и на подворье слушаются потому, что боятся наказания. Травинку ты тоже можешь принудить к повиновению, послав к ней верного нукера. Но как ты приведешь к повиновению величайшую державу ойкумены? Тебе нечем награждать достойных, и ты не в силах наказать отступников. Кто станет тебя слушать?

– Надо было остаться в Москве… – вздохнул сын Булат.

– Пятнадцать лет назад Елена Глинская смогла найти себе опору, наградить преданных и разогнать недовольных, – размеренно поведал старик. – Она смогла взять единоличную власть. И с этого мига твое право на престол стало твоим приговором. Ведь у Елены имелось двое своих сыновей. И она желала передать державу именно им. Именно тогда Великая княгиня Соломея и попросила меня увезти своего ребенка на самый дальний край света, где его не сыскали бы подлые убийцы литовки. Как видишь, право на власть и сама власть – это далеко не одно и то же. Власть и смерть гуляют рука об руку. Еще неизвестно, что ты вытянешь, когда решишься сделать выбор.

– Глинская давно мертва, дядюшка! – Георгий слышал эту историю уже много раз и не стал задавать вопросов. – Может, пора вернуться?

– Ты помнишь, чему я тебя учил, мой мальчик? – Старик и молодой воин стремя к стремени вернулись во главу походной колонны. – Атаковать нужно там, где тебя не ждут, и тогда, когда не ждут. И всегда проявлять терпение: уметь дожидаться, пока не появится сей удачный миг. Не спеши. Открыться сейчас, приехать на Русь без опоры и плана возвращения в Кремль – глупо и бесполезно. Зачем отдаваться на милость Ивану и своре его бояр? Подождем. Рано или поздно шанс появится. Вот тогда мы в Москву и ворвемся!

– А если не появится?

– Появится, – кивнул Кудеяр. – Обязательно появится. Ты знаешь, мой мальчик, что когда-то очень давно я тоже возжелал невозможного. Я полюбил ту, даже прикоснуться к которой мог только благодаря чуду. Не веря в чудо, я стал искать смерти. Но Всевышний сохранил мне жизнь и одарил терпением. И знаешь, – слабо улыбнулся старик, – чудо все-таки свершилось.

– Сколько же ты ждал его, дядюшка? – повернул голову сын Булат.

– Примерно половину жизни, – пожал плечами Кудеяр.

– Но я не хочу ждать половину жизни! – возмущенно выкрикнул молодой воин. – Надо что-то делать сейчас!

– Ты наследник русского престола! – рассмеялся Бек-Булат. – Кто сказал, что это легко?

Георгий недовольно мотнул головой. Кудеяр положил руку ему на плечо:

– Не горячись. Не делай глупостей, сжигая свои шансы впустую. Лучше тренируйся и учись, дабы в нужный миг оказаться готовым к походам и битвам. Может статься, именно сейчас, в эти самые дни, на Руси что-то меняется, открывая тебе путь к трону и власти. Терпение, мой мальчик. Терпение и готовность.

Часть вторая

Потомок мурзы Чета

20 июня 1547 года

Дорогобужский уезд близ Вязьмы

На широкий цветущий луг, пахнущий медом и клевером, парящий влагой, заросший густой травой чуть ли не по пояс, со стороны березовой рощи выехали трое молодых, безбородых еще всадников в простых полотняных рубахах, однако с широкими поясами, способными принять вес боевого оружия, украшенными ножами и подсумками. Они разъехались в стороны, дали шпоры скакунам и загикали, разгоняясь в стремительный галоп.

– Н-но! Н-но пошла, красавица! – Лошади буквально стлались над травой, не скакали, а летели, подобно птицам; всадники привстали на стременах, прижавшись к гривам, кричали и переливчато, по-разбойничьи насвистывали: – Геть! Геть! Геть!

– Есть! Вижу! – Левый всадник принял чуть в сторону, пнул коня пятками, разгоняя еще сильнее, тряхнул рукой, выбрасывая из рукава каменный шарик на тонком ремешке, легонько присвистнул. Скакун медленно нагонял несущегося вскачь темно-серого зайца, прижавшего уши к спине. – Х-ха!!!

Взмах руки – и шарик, описав короткую дугу, щелкнул русака по затылку, сбивая с бега, вынуждая закувыркаться по траве.

Всадник промчался немного дальше, потянул поводья, поворачивая по широкой дуге, вернулся к добыче, резко наклонился, подобрал убитого зверька, кинул в чересседельную сумку и снова пустил лошадь в стремительный галоп.

– Х-ха! Х-ха! – внезапно встрепенулся второй всадник, тоже заметивший добычу, и начал погоню.

– Есть! Пошла! – закричал первый охотник скакуну в самое ухо, отводя руку с кистенем: – Давай, давай, давай!

Удирающий заяц взметнулся ввысь, перепрыгивая куст тесно растущего бурьяна – здесь, прямо в полете, его и настиг маленький гранитный шарик. Тельце закувыркалось по траве – и охотник успел, проносясь дальше, сцапать его за лапу, распрямиться, бросить в сумку.

Луговина заканчивалась густым ивняком, за которым блестело широкими окнами болото. Скакун перешел на рысь, потом на широкий шаг, повернул вдоль кустарника.

– Что у тебя, Федька? – громко спросил охотник ближнего из товарищей.

– Да то лиса была, – отмахнулся парень. – Ни мяса, ни шкуры. Отпустил. А ты, Вась?

– Мне вообще ничего не попалось, – отозвался, подъезжая, третий всадник. – Повыбили дичь, вес-тимо.

– А у меня два косых!

– Везучий ты, Димка, – цыкнул зубом Василий. – Вечно тебе все само в руки идет.

– Чтобы само в руки шло, надобно глаз острый да руку крепкую! – весело оскалился добычливый охотник. – Чего, братья, домой?

– Да, поскакали, – согласился Федор.

Бок о бок всадники двинулись через луг в обратную сторону. Все трое – голубоглазые, наголо бритые, крупноскулые и остроносые, с сидящими на короткой широкой шее головами. Сразу видно – одна кровь! Разница проглядывалась лишь в том, что у Федора усы и борода уже появились в виде черноты вокруг рта и на подбородке, у Василия пушок только-только начал темнеть, Дмитрий же не имел и вовсе никаких намеков на главное украшение мужчины. Да и откуда они в неполные пятнадцать?

Миновав по узкой грунтовке березняк, всадники выехали к колосящимся хлебами полям, пустили немного отдышавшихся лошадей неспешной рысью и поскакали к стоящей на взгорке, среди дубовых крон, церкви.

Деревня Годуново считалась зажиточной – восемь дворов, церковь с кладбищем и свой торг, на который по Сарогощу нередко заплывали купцы не только из Вязьмы, но даже из Смоленска, со Ржева и Калуги. Правда, на лодках-плоскодонках. Корабли крупнее в сию реку, увы, не помещались. В общем, дома здешних пахарей были богатыми, добротными. С крышами не соломенными, а тесовыми, с заборами не жердяными, а бревенчатыми, и топились все «по-белому», дрова не берегли.

Боярский двор отличался от всех прочих лишь тем, что был раза в полтора просторнее, да изб в нем стояло не одна, а две, да еще конюшня вдобавок к хлеву. Служивое дело известное – без двух-трех скакунов под каждого ратного в поход не выйдешь, да еще при хозяйстве лошади надобны, да на приплод…

Проскакав по пыльной, залитой солнцем улице, братья прямо верхом въехали в отчие ворота – и тут же увидели стоящих у коновязи оседланных лошадей, рядом с которыми скучали трое незнакомых холопов с саблями на поясах.

Братья переглянулись, спешиваясь, поправили ножи на поясах. Охотничьи кистени быстро и незаметно переместились из подсумков в рукава. Молодые люди взбежали по ступеням крыльца, вошли в дом, положив руки на рукояти косарей.

– А вот и сыновья мои приехали! – с видимым облегчением воскликнула боярыня Агриппина, с большим трудом сдержавшись, чтобы не перекреститься. Одета она была в тяжелый суконный синий сарафан, бархатную кичку, вышитую жемчугом, на плечах лежал пуховый платок. Сиречь в наряде праздничном, «на выход». За столом же горницы сидели двое бояр в добротных кафтанах с куньей оторочкой, в вышитых серебром тафьях, в богатых поясах.

Мужчины поднялись, чин по чину поклонились, пригладив бороды:

– Доброго вам дня, хозяева.

Сели снова.

Стол был накрыт достойно: порезанная убоина, кувшин с вином, миски, полные капустой и грибами, лоток копченой рыбы.

Все говорило о том, что хозяйка мирно принимала достойных гостей. Однако выглядела она весьма встревоженно. Настолько встревоженно, что Василий отошел к печи, за которой в сундуке лежали сабли и топорики, Федор остановился в дверном проходе, готовый откинуть беглецов, а Дмитрий быстро прошел к матери, крепко ее обнял, поцеловал в щеку и тихо спросил:

– Плохие вести, мама?

– Нет-нет, все хорошо, мальчики, – трижды осенила себя знамением боярыня. – Это не от отца, слава богу. Сие бояре из свиты князя Шуйского, который Плетень. О родичах наших побеседовать хотели.

– У тебя славные сыновья, хозяюшка, – похвалил плечистых молодцев один из гостей. – Может статься, хоть они что-то слышали?

– Откуда, боярин Третьяк! Старшему токмо двадцать два стукнуло. А Соломония Юрьевна еще пять лет тому преставилась. Они тогда еще дитями малыми были. Муж же мой, Иван Иванович, ныне в ополчении по росписи, токмо к Рождеству воротится.

– Ну, коли так, хозяюшка, мешать вам не станем, – гости поднялись, поклонились хозяйке. – Благодарствуем за угощение.

Бояре вышли, нахлобучили на головы шапки из горностая, сразу поднялись в седло и выехали за ворота. Следом, затянув подпруги и запрыгнув на скакунов, поспешили холопы.

– Что им было надобно, матушка? – Василий наконец отошел от сундука с оружием.

– О родичах спрашивали дальних. У прадеда нашего, Ивана Годуна, брат был, Федор Сабур. Дед великой княгини Соломеи… – Боярыня Агриппина вытянула нательный крестик, поцеловала. – О сыне сей Соломеи и спрашивали.

– А разве у нее был сын? – удивился Федор. – Сиречь сводный брат царя? Отчего о нем никто не ведает?

– Соломея его скрыла, дабы от смерти уберечь. Да Шуйские, видишь, проведали… – Боярыня спрятала крестик обратно и спохватилась: – Вы, мальчики, оголодали небось на охоте-то? Так садитесь к столу. Аккурат для вас, так вышло, и накрыто.

– И где он ныне, матушка? – поинтересовался Дмитрий.

– Да кто же сие знает, милый? – погладила его по голове женщина. – Мы когда на свадьбе Михаила Данииловича гуляли, кто-то обмолвился, что письма от него Соломония Юрьевна получает. Вестимо, где-то живет. Да разве ж она признается, где? Мать свого сына и на дыбе никогда не выдаст.

– И он брат царя? – Юноша в задумчивости потер острый нос.

– Тебе-то что, последыш? Себя за царевича выдать хочешь? – Старшие братья рассмеялись, усаживаясь за столом.

– Коли даже князья Шуйские любопытствуют, так и мне не зазорно, – младший из братьев тоже сел на лавку. – Мам, а ты помнишь, кто про письма сии сказывал?

– Так сразу и не скажу… – задумалась женщина. – То ли Марфа, жена Петра Григорьевича, то ли Степанида… Они, старшее колено, еще за братьев друг друга почитали. Это для нас уже седьмая вода на киселе. Ты кушай, кушай. Неча болтать за столом!

– Благодарствую, матушка, – послушно кивнул Дмитрий, однако, судя по бегающим глазам, мысли его витали где-то далеко-далеко от дома…

15 сентября 1547 года

Москва, подворье князей Шуйских

Небо, плачущее затяжным мелким дождем, плотно укутывали темные тучи, отчего вечерние сумерки пришли в город намного раньше обычного. К сему часу москвичи обычно уж давно сидели по домам у натопленных печей, кто за вином вечер коротая, кто у свечей книжки читая али раскладушки лубочные рассматривая, кто одежду штопая, кто чурбаки на пластины поколов, древки для стрел строгая. Стук в ворота княжьего дворца был явно неурочным, и потому ярыга отворил смотровое оконце с большой неохотой, брезгливо оглядел гостя – юного отрока лет пятнадцати, держащего в поводу оседланного коня.

Вид мальчик имел совершенно крестьянский: шапка беличья, кафтан с заячьей оторочкой, пояс широкий, однако из простой кожи, и набор на нем был такой же простенький – из замши. Два ножа: косарь длиною в пол-аршина для нужд хозяйственных, засапожник размером в две ладони для покушать и работ мелких, ложка да поясная сумка с двумя деревянными застежками. Сбруя лошади была столь же простенькой, дешевой, оружия не имелось ни на поясе, ни у седла. В общем – смерд. И потому обратился привратник к гостю брезгливо, сквозь зубы:

– Чего надобно, прохожий?

– Передай князю, что боярский сын Дмитрий Иванович, родственник Сабуровых, слово важное для него имеет, – нахально потребовал мальчишка.

Ярыга хмыкнув, скривился.

– Передай-передай, коли не хочешь на конюшне поротым оказаться! – Наглости смерду было не занимать.

Привратник почесал в затылке, закрыл окошко, подумал… Пожал плечами и побрел через двор к крыльцу. В конце концов, его дело двери открывать, коли велено, а не гостей перебирать. Пусть хозяин сам решает, надобен ему такой пришелец али нет.

Прошло примерно четверть часа, когда вдруг загрохотал засов, отползла в глубину одна из створок, и ярыга выглянул наружу:

– Милости просим, Дмитрий Иванович. – Он зевнул и добавил: – Давай поводья, приму лошадь. Сам к крыльцу ступай. Иван Михайлович узреть тебя пожелал.

Сразу за входной дверью гостя встретил молодой холоп в синей атласной рубахе и бирюзовых полотняных шароварах, окинул критическим взглядом, тяжко вздохнул:

– Кафтан тут оставь, не пропадет. И сапоги вон о солому вытри.

Дмитрий спорить не стал – тем паче что снизу у него была надета новенькая косоворотка. Дешевую потрепанную шапку тоже бросил здесь, но ремнем опоясался. Ремень добротный, боярский. Старательно отер желтыми жесткими стеблями глину с влажных сапог, выпрямился:

– Веди!

Холоп двинулся вперед, петляя по полутемным коридорам. Они поднялись по лестнице, еще немного покружили по громадным княжеским хоромам. Наконец слуга остановился и открыл перед гостем дверь.

Юноша вошел в просторную горницу, освещенную лишь одним трехсвечником на покрытом зеленым сукном столе. На всю комнату света не хватало, и стены терялись в темноте. Дмитрий смог увидеть только сидящего у стола грузного мужчину явно за сорок, с бородой, заплетенной в несколько косичек и украшенной шелковыми ленточками. На плечах князя лежал пухлый цветастый халат, наглядно показывая, что гость оторвал хозяина дома от отдыха.

– Долгих лет тебе, Иван Михайлович, – поклонился боярский сын.

Князь Шуйский потер подбородок, склонил голову набок, осматривая позднего гостя. Наконец спросил:

– Так из какой ты ветви, сказываешь, новик?

– Захария Зерна потомок, княже, Ивана Годуна правнук, Иванов сын. Дмитрием родители окрестили.

– И что за забота привела тебя в мой дом, Дмитрий из рода Годуновых?

– Слышал я, княже, что люди твои о судьбе сына Соломонии Юрьевны у родственников моих расспрашивали. – Юношу отнюдь не испугал холодный тон Ивана Плетня. Он понимал: раз его впустили, стало быть, интерес имеется. – И я могу кое-что о сем поведать.

– Ты услышал о моем интересе к своему родичу и тут же поспешил его выдать? – удивленно вскинул брови князь. – И я должен сему поверить?

Боярский сын прикусил губу. Подумал. Потом сказал:

– Князья Шуйские никогда не жаловали Ярославичей. Не верю, чтобы вы желали выдать его царю. Иные же цели пойдут моему родичу и моей семье на пользу.

– И потому род послал ко мне тебя? Никого солиднее не нашлось?

Гость опять помедлил и признался:

– Я сам, по своему разумению… Из дома убег.

– Отчего так?

– Как обычно, – после очередной заминки поведал Дмитрий. – Было у прадеда моего шестеро сыновей. И поделили его имение на шесть уделов. А у деда моего четыре сына. И поделили его удел на четверых. А у отца мого сыновей трое…

– Постой, и ты средь них младший?! – Князь расхохотался. – Знакомо, знакомо. Дай угадаю… Дабы тебя в новики записать, надобно броню купить, саблю вострую, лук-рогач, прочее походное добро. Да хорошо бы не токмо для себя, а еще и для холопа, каковой сопровождать воина будет. Ах да, и еще холопу тому же закуп выплатить. Оно все денег стоит, а у вас серебра нет. Трое сыновей, а удел ужо раздроблен до невозможности. Сколько там у вас пашни-то осталось?

– Две сотни десятин с небольшим…

– Четверых ратников выставлять надобно, – мгновенно прикинул Иван Плетень. – Боярский сын с тремя холопами. Да, для одного служивого удел достойный. Но коли на троих делить, сие ужо крестьянский надел выйдет, а не боярский вовсе. А раз ты в разрядную книгу не попал, то и от казны тебе земля не положена. Выходит, ты теперича смерд, Дмитрий Иванович! Понапрасну сыном боярским назвался!

– Я из рода Годуновых, потомок мурзы Захария Чета! – набычившись, скрипнул зубами юноша. – Мы двести лет державе русской служим!

– Младший потомок – это славно, – внезапно послышался усталый женский голос. – Младшие сыновья, особливо безземельные, самыми ловкими и отчаянными боярами вырастают. Ибо кроме как на себя и саблю свою, им надеяться не на что. Слабые и ленивые в уделе смердами остаются, глупые гибнут в первой же сече, и токмо умелые и находчивые в служивый люд пробиваются. Знавала я одного такого боярского сына, нищего и безземельного, что к концу службы своей с самим Великим князем Василием кое в чем уравняться смог. Вот и сей отрок сам догадался, что службу важную сослужить князьям знатным способен и через то в люди выбиться. Ты, Иван Михайлович, у него так и не спросил, что за весточку интересную он смог нам принесть?

– Да тетушка, совсем забыл, – повинился князь и поднял взгляд на гостя: – Так что ты узнал о сыне великой княгини, Дмитрий из рода Годуновых?

– Вы определите меня на службу? – ответил вопросом на вопрос юноша.

– Ты сказывай, отрок, сказывай, – посоветовала темнота. – А уж мы с князем определим, какой награды твоя находка достойна.

– Я посетил многих родственников, расспросил многих женщин, – поведал поздний гость. – Я ведь не чужой для всех и своей родней интересовался. Потому иные из них поведали, что сын Соломонии Юрьевны в полном здравии пребывает, что посылала она письма к сыну и от него вести иногда получала.

Дмитрий замолчал.

– Это все? – немного подождав, удивился князь.

– Не так мало, Ванечка, – утешила его темнота. – Коли письма сохранились, сие может стать доказательством его происхождения. Я полагаю, награды в пять рублей отрок вполне достоин.

– Пять рублей?! – фыркнул князь Шуйский. – За такие деньги честный боярин должен два года в ополчение ходить и кровь проливать!

– Однако у нашего гостя есть то, чего не найти у всех прочих бояр, – возразил женский голос. – Юность и происхождение. Твои храбрые бояре токмо рубиться насмерть умеют. Мыслю, приезжая к родичам сабуровским с твоим поручением, они били кулаком о стол и требовали рассказать как на духу. И хорошо, коли дыбой не угрожали. То-то они не смогли найти ничего внятного. А сей отрок явно умеет задавать вопросы, раз уже смог получить хоть какие-то ответы. И Соломее он действительно родственник. Посему его интерес удивления ни у кого не вызовет. Подойди сюда, мальчик.

Дмитрий Годунов двинулся на голос. В слабом свете свечей он с большим трудом различил сидящую в самом углу, на скамье с подушками, пожилую женщину, одетую во все темное. Она подняла руку, провела ладонью по его щеке:

– Какая бархатная кожа… Ты совсем еще дитя. Но дитя храброе и сообразительное. Будет жалко, коли сей дар угаснет среди смердов. Пожалуй, мальчик, я дам тебе шанс вознестись над прочим людом.

– Благодарю! – задохнувшись от радости, преклонил пред старухой колено юный боярин.

– Рано благодаришь, мальчик, – улыбнулась женщина. – Ничто в сем мире не дается просто так. Дабы вознестись на невозможную высоту, ты должен свершить невозможное. Ты должен сыскать сына Соломонии Юрьевны. И не просто сыскать! Тебе надобно доказать, что это именно он. Его должен кто-то опознать, отрок, ибо твоих и его слов будет слишком мало. Кто-то должен знать особые приметы. Родинки, шрамы, цвет глаз. И тогда, обещаю тебе, ты получишь достойное место при царском дворе.

– Я исполню волю твою, высокочтимая княгиня Шуйская, – пообещал юноша.

– Надеюсь на сие, – пожилая княжна не стала его поправлять. – Сегодня можешь отдохнуть в людской, серебро получишь завтра. Может статься, до утра я припомню что-нибудь еще. Теперь ступай.

– Слушаюсь, княгиня! Благодарю за милость, княже, – поклонился юноша и вышел из горницы.

– Ты полагаешь, он и вправду сможет найти княжича, тетушка? – повернул голову Иван Плетень.

– Еще одна пара ног и глаз лишними не будут, Ванечка, – ответила князю темнота. – Всего-то пять рублей. Холоп, и тот дороже стоит. А тут боярский сын. Да еще и родственник…

3 марта 1548 года

Московский Кремль, царские покои

Стукнула дверь, и стоящий возле забранного слюдой окна рослый широкоплечий государь, все еще одетый в войлочный поддоспешник с золотой вышивкой и пухлые рысьи штаны, сшитые мехом внутрь, недовольно рявкнул:

– Кого там несет?! Сказывал же, один хочу побыть!

– Даже меня не пускать? – еле слышно донеслось от входа, и юный царь резко повернулся. По лицу его пробежала легкая дрожь, хорошо выдавая борьбу гнева с любовью… Победила последняя. Лик повелителя разгладился, осветился радостью. Иван оттолкнулся от стены, быстро прошел навстречу супруге, замершей в высоком кокошнике и синем бархатном сарафане, крепко ее обнял, стал целовать глаза, щеки, губы:

– Настенька моя родная! Ладушка ненаглядная, диво мое дивное, павушка чудная, любимая моя, желанная… Как же я по тебе соскучился!

– Соскучился, молвишь, ан ко мне на половину не приходишь, – мягко пожурила супруга царица. – Уж два часа скоро как минуло, а тебя все нет и нет!

– Я… Желал… – Юноша запнулся, явно не зная, что сказать.

Анастасия провела ладонью по его щеке, слабо улыбнулась:

– Нешто думы столь тяжкие пытают, Ванечка, что уж и я тебе не в радость?

– Ничего не выходит, любая, – вздохнув, покачал головой восемнадцатилетний властелин. – Верно, боги прокляли меня, ломая все планы и начинания. Слуги старые отвернулись и разбежались, воли моей никто не признает. Средь зимы лютой для меня оттепель начинается, а с весной – морозы. Бояре собственные, ратники исполченные, слушать не желают, свои помысли полагая важнее моих указов. На благо всей державы русской провозгласил я поход на Казань разбойничью! Что же вышло у меня? Пушки в Волге потонули, ополчение по дорогам невесть где заплутало, лишь каждый десятый до места сбора к сроку назначенному добрался. Иные без припасов, иные без оружия ладного, иные по сей день у Мурома плутают. Из всех полков токмо един в порядке и ко сроку к Казани вышел! Един! Да и тот князя Михайлы Воротынского, урожденного Рюриковича!

Иван передернул плечами, отпустил жену, вернулся к окну и уперся лбом в холодную свинцовую решетку, удерживающую слюдяные пластины.

– Может, и прав был князь Василий Глинский? – тихо посетовал он. – Может, и вправду непригодны людишки худородные для деяний великих? Может, и вправду токмо тягло они нести способны, и не выстоять мне без опоры на рода знатные?

– На Руси сказывают, «первый блин комом получается», – подошла ближе царица. – Сие ведь первый твой поход ратный, Ванечка. Не вини себя столь сильно, любый мой. Не все у нас в жизни сразу получается.

– Я даже армии собрать не смог! – ударил кулаком по сукну на стене безусый властелин всея Руси. – Просто собрать! Пушки под лед провалились, рати не пришли, обоз из лагеря так и не выбрался… Не справляюсь я, Настя. За что ни берусь, ничего не получается! Я сбежал, Настя. Сбежал просто от войск своих! Стыдно в глаза боярам смотреть. Отменил я поход сей вовсе и в Москву уехал.

– Желаешь, государь, чтобы я в монастырь постриглась? – тихо спросила царица.

– Что ты сказываешь, Настенька?! – аж задохнулся Иван, рывком повернувшись к супруге. – Как тебе такое в голову пришло?!

– Так ведь из-за меня все, Ванечка, – повинилась правительница. – Это я худородной уродилась, это мне князья знатные кланяться не хотят. Коли от меня откажешься, то Рюриковичи, глядишь, обратно под руку твою и вернутся…

Плечистый богатырь провел ладонью по голове хрупкой девушки, ростом ему едва по подбородок, сбросив на застеленный ковром пол кокошник и льняной платок, взял ее лицо в ладони, посмотрел внимательно в самые глаза. Покачал головой:

– Тля я есмь неблагодарная. Боги чудо величайшее для меня сотворили, любовью истинной наградив и в объятия мои тебя передав. Я же сетую на них за беды мирские мелкие. Нет, душа моя, с тобой я никогда ни на сем свете, ни в ином не расстанусь. Вестимо, счастье такое получив, все прочее надобно в трудах ежечасных добывать. – Царь склонился, осторожно поцеловал жену. – Не бывать на земле русской второй семибоярщине! Не поклонюсь знати строптивой. И от тебя никогда не откажусь, моя ненаглядная. Сам пешим впереди рати пойду, но тобой торговаться не стану!

Анастасия лишь улыбнулась, а государь зажал ей уши и громко рявкнул:

– Ада-а-ашев!!!

– Здесь я, Иван Васильевич! – распахнув дверь, влетел в покои молодой стряпчий.

После свадьбы у царственной четы никакой свиты, по понятным причинам, не имелось. Так что старательный паренек, с первых дней знакомства показавший прилежание, уехал из дворца на Воробьевых горах вместе с государем, став его первым настоящим слугой.

– С похода я вернулся, Алексей, – все еще глядя в глаза супруги, сказал государь.

– Так баня уж протоплена, Иван Васильевич! – отчитался стряпчий. – Веники березовые и можжевеловые, мыло ароматное, рыбка копченая, рябчики печеные, мед хмельной, вино заморское – все ужо там, воли твоей дожидается.

Юный царь чуть приподнял брови. Настасья ответила на немой вопрос, ненадолго опустив веки.

– Извести дьяков из приказов государевых, Алексей, что всех их желаю завтра после заутрени в малой думной палате видеть.

– Сей час исполню, государь!

– И более нас сегодня не тревожь.

– Дозволь хоть проводить, Иван Васильевич! – взмолился стряпчий. – Бо невместно царю православному без свиты вовсе ходить!

– Коль невместно, то веди, – разрешил государь, наконец-то оторвавшись от глаз своей любимой и беря ее за руку. – Пойдем.

Вечер был долгим и жарким. И не только от хорошо натопленной парной. Там, в предбаннике, растворялись в голубых глазах суета и тревога, таяли на алых губах обида и отчаяние, забывались в сладких поцелуях страхи и тяготы. Наступало безумие, что обращалось в нежность, плескалось счастье, превращаясь в нестерпимый огонь желания, взрывалась страсть и утолялась жажда сердца. Становились единым целым тела и чувства, горела кожа и плавились губы, взрывались вулканы, исчезали и рождались вселенные, загорались звезды – чтобы обратиться в блаженное небытие сладкого покоя. И снова – полыхнуть пожаром. Между ними творилось великое таинство любви, что делает человека равным богам в чистоте души и крепости воли.

Царственные супруги перешли в покои лишь темной ночью. К этому времени их сил осталось только на нежность. Но и с этой нежностью они предпочли заснуть в общей постели, в крепких объятиях друг друга.

Малой думной палатой именовалась протяженная горница, что находилась возле государевых покоев. Три окна, две печи, расписанные бредущими святыми оштукатуренные стены, трон на небольшом возвышении и несколько скамей возле стен – на тот случай, если думы собравшихся окажутся слишком долгими. Ранним утром четвертого марта сюда собралось два десятка хорошо одетых бояр, в тяжелых московских шубах – из дорогого индийского сукна, с шелковыми вошвами, подбитых соболями и украшенных самоцветами, – в высоких бобровых шапках, с резными высокими посохами.

Бояре кланялись друг другу, негромко обсуждая вести о позорном провале царского похода на Казань и гадая, зачем вызвал их молоденький неудачливый правитель.

Одним из последних сюда пришел митрополит Макарий, в скромной черной рясе, со столь же скромным посохом из кривого соснового корня, опоясанный простой веревкой с полотняным мешочком на поясе. Весь вид святителя указывал на его отшельнические помыслы и полное смирение перед судьбой. Раздав благословения, старец степенно прошел ближе к трону – тут как раз распахнулась дверь за возвышением, и в думную палату стремительно вошел одетый в шитую золотом бордовую ферязь государь, за которым едва поспевал стряпчий Алексей Адашев в расстегнутом на груди сером кафтане, под которым виднелись синяя атласная рубаха и зеленые штаны.

– Отче? – увидев митрополита, резко замедлил шаг юный царь, склонился в почтительном поклоне.

– Да наградит тебя, чадо, смирением и мудростью Господь наш всемогущий, – перекрестил его патриарх, протянул руку для поцелуя.

Иван коснулся его запястья губами, после чего решительно поднялся на возвышение и сел на трон:

– Рад видеть вас, бояре, в добром здравии! – обвел он собравшихся взглядом. – Прибыл я в Москву токмо вчера и потому отчета сегодня от вас требовать не стану. Второпях все едино хорошо не составите. Полагаю, ведомо вам всем, что предприятие мое ратное успеха не имело. Прямо скажем, сложилось оно зело позорно. Однако и в сем позоре увидел я людей многих добрых и старательных. Боярский сын Выродков немало мастерства проявил, пушки утопшие поднимая, и успешно сие осуществил. Боярские дети Басманов и Шереметев, братья Щелкановы свое ополчение привели в срок и ладно подготовленным, хан Шиг-Алей и князь Воротынский умение воеводское также достойно показали. Посему повелеваю приказу Разрядному сих воителей умелых к маю в Москву призвать для составления плана похода нового. Отныне кто себя славно в походе показал, тот полками командовать и станет. Опоздавших же бояр, что сотнями и тысячами исполченными командовали, отныне токмо в заставы и остроги дальние ставить! Пусть без мест век доживают, коли на месте себя выказать не способны. Боярин Лихачев! Федор Федорович, сие понятно?

Один из седобородых бояр сглотнул и уважительно склонил голову.

– Князей знатных, что, как сычи, по усадьбам разлетелись, повелеваю воеводами в города порубежные наместниками назначить! – повысил голос Иван Васильевич. – Не хотят Захарьиным кланяться, пусть там сидят, где токмо передо мной за дело порученное отвечать полагается. И напомни им, Федор Федорович, что у нас на Руси землей токмо тому дозволено володеть, кто службу несет! Не хотят служить – поместья в казну отпишу.

– Да, государь, – еще ниже склонился боярин.

– Ныне повелеваю учредить рать особую царскую, токмо под моей рукой стоящую, по примеру держав великих Османской и Персидской. Для сего дела повелеваю учредить приказ Стрелецкий, каковой из вольных людей черных станет охотников на службу сию набирать, – теперь уже спокойно и размеренно распорядился Иван Васильевич. – Воевать они станут боем огненным, оклад им кладу три рубля и надел для прокорма в пять десятин. Дьяком в приказе сем ставлю боярского сына Григория Колычева. Казенному приказу повелеваю надобное серебро выделить, а Поместному – землю для стрельцов изыскать. Сверх того учреждаю тысячу опричную из детей боярских, что тоже лишь под моей рукой состоять будет.

Чем дальше говорил юный правитель, тем сильнее вытягивалось в изумлении лицо святителя Макария, каковой даже сделал пару шагов вперед, чтобы лучше слышать воспитанника.

– Ныне повелеваю, – продолжил правитель всея Руси, – учредить приказ особый, Челобитный, надзирать за которым ставлю боярского сына Алексея Адашева! За время пути моего дальнего много челобитных от людей русских я получил. Иные жалуются, что не понимают, где правды искать и куда на самоуправство иных наместников ябеды писать, ибо запутано все сверх меры. Посему все жалобы отныне пусть в одно место идут. А уж я разберусь, кого именно покарать за нерадивость надлежит. Казенному приказу повелеваю на сию надобность потребное серебро выделить. Поместному приказу напоминаю, что Земский собор к нынешней осени должен быть созван! Посему я желаю знать, боярин Елизаров, как подготовка к сему событию двигается, идут ли выборы на местах и в сословиях и все ли о сей надобности оповещены. Отчеты же от всех вас, бояре, жду через неделю. В отчетах надлежит подробно расписать, чем приказ каждый занимался за минувшие полгода, каковые дела исполнены, а каковые надобно исполнить. И особливый отчет об исполнении воли моей сегодняшней! Это все, бояре. Более вас не томлю.

Государь решительно поднялся с трона, направился к двери в свои покои.

– Чадо… – негромко окликнул его митрополит. Иван тепло улыбнулся наставнику, чуть склонил голову. Они вместе вышли в соседнюю горницу, где святитель остановился, еще раз внимательно посмотрел в лицо царя. Спросил: – Что с тобою, дитя мое? Вчера ко мне отец Сильвестр примчался и сказывал, что вернулся ты в тревоге и смятении, места себе не находишь и едва ли не рассудок от отчаяния потерял. Ныне же я, придя увещевать тебя и наставлять, лицезрел пред собой правителя мудрого и уверенного, державника крепкого и опытного. Что случилось с тобой минувшей ночью Иоанн? Что за чудо с тобою сотворилось?

– Господь посылает нам смятение и тревогу, отче, – улыбнулся юноша. – Он же дарует и лекарство. Но я все равно нуждаюсь в твоих советах и наставлениях, отче. Не оставляй меня без них, святитель.

– Не оставлю, дитя, – покачал головой Макарий. – Но что же случилось?

– Вчера я понял, отче, что нет в сем мире иной силы, кроме моей, – развел руками государь всея Руси. – И полагаться мне надлежит токмо на себя, об иных спасителях не мечтая. И еще я понял, что господь любит меня, – перекрестился Иван Васильевич. – Он сотворил для меня чудо. Он не даст мне ошибиться.

– Наклонись, чадо, – со вздохом попросил митрополит. А когда царственный богатырь исполнил его желание, поцеловал юношу в лоб: – Я горжусь тобой, дитя мое. Отныне я спокоен за судьбу земли православной, за судьбу Рима третьего, она оказалась в достойных руках. Благословляю тебя именем Христовым в деяниях твоих. Правь, Иоанн! Пусть царствие твое станет долгим и достойным.

В эти самые минуты уже мчался, мчался по волжскому льду поднявшийся до рассвета всадник, торопясь попасть из Костромы в Усть-Шексну до начала ледохода. Лед звенел и потрескивал, иногда шипел завалами крупки, образовавшейся на солнечных прогалинах, местами темнел промоинами. Однако всадник погонял и погонял взмыленного скакуна, не желая застрять за рекой на добрый месяц уже совсем близкого половодья…

Путь простолюдина Дмитрия, не числящегося ни при службе, ни при ремесленных слободах, ни в купечестве и на земле нигде не сидящего, оказался долог. Поместья бояр рода Сабуровых были разбросаны окрест Костромы и возле Рязани, в новгородских землях и далеко в Заволочье. Путь в иные места занимал до месяца, не считая распутицы и просто плохой погоды, когда на постоялых дворах али в гостях у родичей приходилось по несколько дней пережидать пургу или дожди.

Но куда больше времени младший из потомков мурзы Чета проводил в седле и на лесных привалах, за которые не требовалось платить. Кошелек путника худел куда быстрее, чем хотелось – однако свиток, что лежал в поясной сумке, потихоньку заполнялся, и спустя полтора года после первой встречи, вскоре после половодья, теперь уже семнадцатилетний парень опять постучался в ворота московского подворья князей Шуйских.

– Передай Ивану Михайловичу, – сказал он привратнику, – что прибыл Дмитрий Годунов с отчетом.

– Князь ныне в Новгороде наместником царским сидит, – зевнул холоп. – Туда скачи.

– Как в Новгороде? – опешил молодой человек. – Туда же месяц дороги!

– Дык за год-то добрался! – рассмеялся привратник. – Давно ужо послан.

Паренек немного подумал, прищурился:

– А княгиня Анастасия Шуйская с ним али дома?

– Недужится ей.

– Доложи!

– Сказываю же, в постели лежит!

– Ты доложи. Может статься, мои вести ее взбодрят.

– Княжна Анастасия, – поправил его холоп, подумал, неожиданно сказал: – Ладно, заходи, – и отправился открывать ворота.

При свете дня утонувшая в перине, прикрытая до плеч шерстяным одеялом женщина показалась Дмитрию совсем дряхлой. Морщинистое лицо, седые волосы, хриплый голос. Только глаза оставались ясными и цепкими.

– Как быстро вы меняетесь, дети, – слабо улыбнулась она. – В прошлый раз я видела ребенка, ныне ты уже воин. Надеюсь, я в тебе не ошиблась, мальчик из рода Годуновых. Рассказывай!

– У него две заметные родинки на плече, княжна Анастасия, парой стоят, и еще одна продолговатая на животе, – негромко поведал Дмитрий. – Из монашек, что купали чадо вместе с Соломонией Юрьевной, три все еще пребывают в обители и совсем покуда не стары. Им нравился мальчик, они запомнили многое. Опричь того малыша видели две женщины из старших Сабуровых, иные же ведают о письмах. Сказывают, ребенка увез боярский сын Кудеяр, через его родича и снашиваются.

– У Кудеяра есть родичи? – удивилась женщина. – Никогда не признавался. Думала, окромя князя Телепнева и Соломеи, у него никого близкого нет.

– Ты о нем знала, княжна? – настала очередь изумиться молодому человеку.

– Он получил поместье от государя Василия за труды ратные. На самом дальнем берегу Студеного моря… – Анастасия Шуйская прикрыла глаза и чему-то улыбнулась. – Турчаховский стан и Возгоры в низовье Онеги. Я послала туда доверенных людей во первую голову, однако они никого не нашли.

– Выходит, я старался зря?! – напрягся паренек.

– Почему? Ты нашел свидетелей и приметы. А я убедилась, что ты не лжешь… – престарелая княжна подняла веки. – Как тебе удалось? Почему сии женщины открыли тебе свои тайны?

– Все просто, – пожал плечами паренек. – Я сказывал, что у нас местническая тяжба с соседями и я доказываю родство с Великим князем. Дело сие обыденное, никто не удивлялся. О письмах сказывал сам, посему никто не полагал, что выдает секрет, о котором мне не ведомо.

– Жалко, мне не испытать твоего обольщения, – вздохнула княжна. – Наверное, ты умеешь вызывать доверие.

– Всегда готов служить, княжна, – поклонился паренек.

– Пустое… – Женщина опять вздохнула. – Мои приключения остались позади. Остается токмо вспоминать. Когда найдешь Кудеяра… – еще один вздох, – скажи, мне очень хотелось бы увидеть его в этой жизни еще раз. И мальчика.

Дмитрий Годунов, поджав губы, промолчал.

– Ах да… – поняла его женщина. – Я распоряжусь, чтобы тебе выплатили пять рублей за старания. И на расходы. Поспеши, мальчик. Опасаюсь я, для воплощения сей мечты времени у меня осталось совсем мало.

Анастасия Шуйская не обманула. Уже через час холоп вручил пареньку кошель с серебром, и на рассвете, перекусив вместе с дворней, Дмитрий Годунов снова поднялся в седло. Правда, сухопутных путей на север не существовало, а потому, в три дня домчавшись в Кимры, он продал скакуна и вскоре сел на идущий вниз по реке ушкуй, благо стругов, ладей, челнов и лодок по разлившейся Волге двигалось несчитано. На четвертый день Дмитрий сошел в Пошехонье. Здесь попутный корабль тоже нашелся почти сразу – через три причала амбалы грузили припасы на глубоко сидящую ладью. Как оказалось, ярославский купец именем Пешков вез куда-то к схизматикам охапки шпажных полос, да ножи, да скобяного товара изрядно. А железо, известное дело, места занимает мало, вес же имеет преизрядный. Так что пассажиров на полупустое судно торговец брал с охотою.

Сговорившись за двугривенный доплыть до Бело-озера, Дмитрий взошел на борт, бросил чересседельную сумку к борту, сам прошел на нос и встал там.

Вскорости ладья отвалила от причала, и корабельщики, пользуясь попутным ветром, подняли парус. С журчанием потекла вдоль бортов вода.

С неба светило, выглядывая меж мелких белых облаков, жаркое полуденное солнце, в прибрежных зарослях пели птицы, стрекотали крыльями проносящиеся из стороны в сторону стрекозы. Река дышала свежестью, ветер приносил аромат пряных трав…

– А ну, смерд, двигай отсюда! Это мое место!

Дмитрий вздрогнул, повернулся на голос… И убрал руку с рукояти ножа. Перед ним стояла пигалица лет тринадцати – однако в бисерном кокошнике и в суконном плаще с песцовым воротом, наброшенным на плечи. Снизу проглядывал сарафан с вошвами из дорогого индийского бархата. Девочка была кареглазой, остроносой и узкогубой, за спину уходила тонкая русая коса.

– Я не смерд, дитя, – ответил паренек богато одетой нахалке. – Я боярский сын из рода Годуновых!

Девочка стрельнула глазом на стоптанные сапоги, на простенький пояс без оружия, на облезлый ворот выцветшего кафтана и ехидно ухмыльнулась:

– И где ты служишь, боярский сын?

– Пока нигде… – не рискнул врать Годунов.

– Стало быть, смерд и есть! – обрадовалась пигалица, оглянулась и громко закричала: – Тришка, подь сюда! Почему этот нищий смерд мне не кланяется?!

– Вот зар-раза… – Дмитрий быстро расстегнул подсумок, нащупал кистень, зажал в кулак, вынул. Накинул петлю на запястье и поднял руку, роняя оружие в рукав. – Ну, девка, попомни мое слово, быть тебе поротой.

– Тришка, этот крестьянин хамит мне и не кланяется! – указала пальцем на путника остроносая пигалица.

Подошедший откуда-то с кормы холоп был одет куда добротнее младшего потомка мурзы Чета. Новый кафтан, новый пояс, ножны с костяными накладками, горностаевая шапка. Короткая бородка, впалые щеки, два узких шрама над левой бровью. Похоже, холоп уже побывал в ратных походах, опыт имел. Однако же сложением он подросшему Дмитрию заметно уступал и вид имел усталый.

Годунов шагнул ему навстречу, широко расставил ноги. Он не боялся схватки. Чай, в служивой семье вырос, отец с малых лет учил ножом и саблей владеть, а кистенем младший из Ивановичей мог и муху на лету сбить.

– Поклонись боярыне, смерд! – потребовал холоп.

– Ты как с боярским сыном разговариваешь, раб?! – оскалился Дмитрий. – Давно плетей не пробовал?

– Он не боярский сын, он не служит! – немедленно наябедничала пигалица.

– В ухо получить хочешь, смерд?

– А ты попробуй, – предложил Годунов.

– Тришка, он и меня выпороть угрожал!

– По-оберегись!!! – расталкивая пассажиров, на нос выбежали корабельщики. – Посторонись, из-под ветра уходим!

Ладья, опуская парус, выкатывалась к берегу за излучиной. С десяток корабельщиков один за другим прыгнули за борт, выбрали выпростанный с носа канат, вышли на берег, набрасывая лямки через грудь.

Холоп Тришка, драки явно не ищущий, прихватил девочку за плечи, утянул назад:

– Пойдем, боярыня, зашибут!

Годунов тоже ушел к своим вещам, пробравшись вдоль борта, и встал здесь, до боли кусая губу и глядя за борт. Его сердце глодала обида. Не за то, что смердом обозвали, нет. За то, что было это, по сути, правдой. Даже хуже. Крестьянин хотя бы землю имел, уважение, тягло платил и потому мог выборщиков от себя на суды и соборы направлять. Дмитрий же пока не был никем. Даже смердом…

До ночи обошлось без происшествий – но разбудил путника сильный пинок в подошву сапога:

– Чего развалился, смерд?!

Дмитрий вздрогнул, поджал ноги, приподнялся.

Разумеется, это была вчерашняя пигалица! Девица показала ему язык и бодро пробежала на нос, заняв его вчерашнее место. Паренек поднялся, встал рядом. Тихо сказал:

– Земля маленькая, боярыня. Я ведь тебя найду. Не сегодня, так через год али два, но за обиду сквитаюсь. Ты ведь не меня, ты весь род Годуновых бесчестишь!

– А чего меня искать? – гордо вскинула подбородок девочка. – Подворье боярина Федокина в Китай-городе. Дочку его Агриппину спросишь. Зимой приходи, смерд. Хорошо попросишь – в холопы тебя купим. Меня батюшка послушает.

– Прокля-атье… – протяжно выдохнул Дмитрий, ушел на свое место и вытянулся вдоль борта, подложив чересседельную сумку под голову.

Ну, не бить же ему девку малолетнюю, в самом деле? Выпороть нахалку за грубость Годунову хотелось до ужаса. Но пороть – это сложно, за боярыню заступятся. А в ухо, как мужику, девке не дашь…

Пигалица, похоже, ожидала совсем другой реакции. Чуть выждав, она подошла ближе, насмешливо спросила, стоя над ним и буравя карим взором:

– Чего, смерд, струсил?

– Сгинь с глаз моих, малая, – устало предложил ей Дмитрий.

– Тришка, меня смерд оскорбляет! – во весь голос закричала пигалица. – Он мне не кланяется! Он при мне лежит, как селедка тухлая… Тришка-а!!!

– Сгинь, – повторно предложил паренек и прикрыл глаза.

– Тришка-а-а!!! – завопила боярыня.

Холоп и вправду подошел. Но на дремлющего путника даже не глянул, решительно взял девочку за плечи:

– Агриппина Петровна, тебя матушка кличет. Пойдем.

Дмитрий приоткрыл глаза, глядя им вслед:

– А ведь и эта кому-нибудь достанется… – осенил себя крестным знамением сын боярина Ивана и Агриппины. И внук Агриппины. И правнук Агриппины. Как-то так сложилось в роду Годуновых, что все бояре начиная с самого Ивана по прозвищу Годун женились на Агриппинах. Дмитрий подозревал, что и ему самому такая же судьба достанется – и потому от вредной малявки предпочел держаться подальше.

Мало ли что…

Боярышня Агриппина Петровна между тем полагала иначе и, проходя мимо Дмитрия, в очередной раз громко попрекнула:

– От тебя воняет, смерд! Ты бы хоть в реке искупался, коли на баню денег не имеешь.

Парень повернулся на другой бок, лицом к борту.

Пигалица, судя по звуку, ушла на нос. Но там неугомонной малявке не стоялось, и она опять вернулась к жертве:

– А я сразу поняла, что ты трус, смерд! – объявила она. – От службы лытаешь, в холопы записаться боишься, в стрельцы не пошел.

– Уйди с глаз моих! – не выдержав, резко сел Дмитрий.

– Тришка-а!!! – завизжала, далеко отскочив, маленькая Агриппина. – Он на меня напал!

Холоп боярина Федокина вылетел на палубу, но увидел лишь сидящего у борта путника и отчаянно орущую посреди ладьи девочку. Мужчина вздохнул, подошел, обнял девочку за плечи:

– Пойдем кушать, боярышня…

Похоже, такое поведение хозяйской дочки его ничуть не удивляло. Разбаловали…

Наверное, пигалица все же довела бы дело до драки, но у Горицкого монастыря одетая в бархат статная боярыня Федокина с тремя холопами, двумя увесистыми сундуками и одной вертлявой дочкой сошли на берег. Вестимо – на богомолье приплыли.

На прощание Агриппина показала Дмитрию длинный розовый язык, и Годунов с облегчением помахал ей вслед рукой.

Сам он сошел с ладьи через день, на причале Белозерска, забросил сумку на плечо и зашагал по натоптанному тракту, ведущему к Красному волоку. Там, среди ожидающих очереди на волокушу кораблей, нашел небольшой потрепанный шитик и пообещал кормчему пятиалтынный за доставку в Турчаховский стан. Было это, понятно, до наглости мало – но нищее суденышко наглядно доказывало, что хозяин должен хвататься за любой прибыток.

Дмитрий оказался прав – сторговались всего за десять алтын. Для дороги в добрых четыреста верст, в треть державы, почти полмесяца пути – сущая мелочь.

Паренек забросил сумку через борт, забрался сам и уже привычно вытянулся на палубе, закинув руки за голову и глядя в небесную голубую бесконечность.

* * *

Дмитрий Годунов высадился в Возгорах в середине лета. В однообразии дороги паренек сбился со счета и, что за день, что за месяц стояли ныне на русской земле, не знал. Да и какая, по сути, разница? Посты христианские путнику соблюдать не обязательно, ходить в воскресенье в церковь ему некуда. Для иных же надобностей число человеку ни к чему.

Берег за причалом темнел сосновым бором, пах смолой, дышал густой влажностью. Последние дни над Онегой моросило, и солнце выбралось обратно на небо только сейчас, торопливо высушивая размокшую землю. Дмитрий перекинул сумку через плечо, поднялся на склон, за которым увидел огромный бревенчатый дом, размерами втрое превышающий всю усадьбу Годуновых. Путник удивленно крякнул, подошел ближе, размашисто перекрестился, доказывая стирающей перед крыльцом женщине, что он свой, православный, поклонился и громко сказал:

– Мир сему дому и здоровье его обитателям.

– И тебе всего доброго, милый человек!

– Здешнего боярина я ищу, владельца земель здешних.

– Не найдешь, молодец, – покачала головой крестьянка. – Он как показался здесь однажды лет двадцать тому, больше его не видели.

– Но ведь кого-то же он за себя оставил!

– Приказчик на выселках сидит, – женщина снова потянулась к белью. – За домом нашим тропинка влево отворачивает. Версты две по ней пройдешь, там избу увидишь. То они и есть.

– Благодарствую, хозяюшка.

– Токмо прямо не иди, то к болоту дорога. Налево к ельнику поворот будет, под него и шагай, – уточнила женщина и наклонилась к корыту.

Дмитрий поклонился еще раз и отправился по указанному пути, широко шагая по толстой, пружинящей подстилке из сосновой хвои. Судя по тому, что она до сих пор не была раскидана ни тележными колесами, ни ногами, ни копытами, пользовались дорогой редко.

Никаких полей или лугов между многоохватными стволами деревьев не просвечивало, тут и там валялись толстые сучья никем не собираемого валежника, а высоко в кронах, ничуть не боясь стрелы охотника, то и дело мелькали упитанные белки, а иногда и горностаи.

– Дикие земли… – сделал вывод путник, достал кистень, накинул петлю на запястье и заныкал гасило в рукав. Младший Годунов заподозрил, что встретить здесь волка али медведя куда проще, нежели человека.

Однако обошлось – часа через два паренек вышел к такому же огромному дому, что высился на берегу, однако сложенному из еще свежих, недавно срубленных бревен. Где-то невдалеке журчал ручей, мычали коровы, доносился смех детей, под свесом крыльца в несколько рядов вялилась порезанная пластами рыба, вдоль стены стояли в три ряда не меньше полусотни пустых бочек. Чуть в стороне были видны грядки, засаженные капустой и репой.

– Хозяева-а!!! – громко позвал Дмитрий, не решаясь зайти на двор без приглашения. – Есть кто дома?

– Есть, есть, не гомони! – ответил бас из распахнутых прямо в глубину дома ворот, что темнели в нескольких саженях дальше крыльца. – Сейчас иду!

Вскоре на свет появился приземистый круглолицый мужик в полотняных портах и рубахе, с русой курчавой бородкой, обрамляющей подбородок от уха до уха. Вид у хозяина был простоватый – однако пояс он носил недешевый: с тиснением, узорчатой пряжкой да с костяными пластинами на ножнах косаря.

– Богатства дому сему желаю и здоровья его обитателям! – слегка поклонился паренек. – Ты приказчиком в сем поместье будешь?

– Угадал, мил человек, – согласился мужик и подошел ближе, старательно отирая руки.

– Меня зовут Дмитрием, я из рода боярских детей Годуновых, потомков мурзы Чета. По Чету мы со здешним боярином родственники.

– Кто же не ведает мурзу Чета? – согласно кивнул приказчик. То ли насмехался, то ли вправду знал родословную своего хозяина.

– Семья наша ныне обнищала совсем, – вздохнул путник. – Вот отец с матушкой и решились меня к родичу разбогатевшему под покровительство послать. Может статься, под рукой мудрого боярина и мне в люди выйти удастся.

Мужик сочувственно покивал – облик потрепанного дорогой гостя наглядно подтверждал его слова. Неожиданно спросил:

– Ты скажи, мил человек, ты какого из Тишенковых ищешь-то?

Дмитрий колебался всего пару мгновений – вспомнил частые упоминания княжны Анастасии Шуйской про младших в роду, и вместо нужного имени выдохнул неопределенное:

– Младшего!

– Ай! – расхохотался мужик, хлопнув в ладоши. – Младшего! Да ты же рекою ошибся, боярин! У Федора Тишенкова на Двине подворье срублено, в Холмогорах! Вот он действительно поднялся изрядно, купец богатый! А сие поместье его брата старшего, Кудеяра. Он еще двадцать лет назад неведомо куда сгинул. Ни следов, ни весточек!

У паренька от неожиданной удачи екнуло сердце и кисленько защекотало в животе.

Брат-купец!

Кому еще весточки в иные края незаметно передавать, как не торговому гостю, что постоянно с места на место с товаром кочует?

Стараясь не выдать нахлынувшего восторга, Дмитрий потупил взор, вздохнул:

– Эк меня угораздило, однако… И как мне теперича туда добраться, в Холмогоры-то? К Федору Тишенкову?

– Коли в Холмогоры, то из Онеги туда корабли время от времени плавают. Иной товар тут лишний оказывается, иной там. Иные вещи проще по Двине на юг везти, особливо коли татарам казанским. Иные по Онеге, если в земли новгородские. Да и вообще от нас на Русь добираться ближе. Пешего пути ныне нет, болота везде да реки. Но коли ты к Федору Семеновичу собираешься, то я к нему по зимнику товар отправлять буду. С обозом прямо до двора и доберешься.

Приказчик невольно выдал второй секрет – почему имение до сих пор не отобрано в казну и как боярский сын Кудеяр доход с земли получает, как тягло платит. Похоже, все здешние дела шли через его брата.

– По зимнику?! – вслух удивился Дмитрий. – Дык ведь лето на дворе!

– Именно, что лето, боярин! Какой купец в торное время дома сидит? Все на кораблях! Кто за товаром, кто с оным. Торговый люд домой токмо к ледоставу возвертается. Отдохнуть маленько, пока зимники не встанут.

– Проклятье! – сжал кулаки паренек. – Вот не повезло!

– Да не огорчайся ты так, Димитрий, не помню отчества, – улыбнулся мужик. – Здешнее лето коротко. Трех месяцев не пройдет, уж и снег посыплется. Поживи здесь, отдохни. В хлопотах тутошних разберешься, да и мне поможешь, коли не брезгуешь. Тогда к Федору Семеновичу не родичем дальним явишься, а помощником опытным. Что скажешь, боярин?

– Куда деваться? – пожал плечами паренек. – Коли приглашаешь, то погощу. И помогу, в тягость быть не привык.

* * *

Приказчик Колыван был умен и многопытен. Хорошо понимая, что боярский сын служить простолюдину, хоть убей, не станет – он не указывал, а просил, не требовал, а предлагал:

– Димитрий Иванович, тебе не в тягость будет кобылку серую в возок запрячь?.. Димитрий Иванович, я тут семгу солить собрался. Не желаешь попробовать?.. Димитрий Иванович, ты когда-нибудь рыбу для завялки пластовал? Хочешь, научу?.. Димитрий Иванович, не заскучал при доме сидеть? Может статься, прогуляемся?

При таком обращении работать в хозяйстве оказалось совсем не позорно – вроде как от нечего делать сам развлекаешься. А не работать совесть не позволяла – хозяин и поил, и кормил, и спать укладывал. Причем кормил – от пуза, по большей части рыбой, да дичью, и капустой с грибами. Самому Годунову такие обеды были не по карману, он в пути мясцо только раз в неделю себе позволял, все больше кулеши да кашки, да хлеб с салом для сытости.

Работа тоже была не грязная, мужская: ловушки в лесу обойти, попавшегося оленя или кабанчика разделать, с обработкой рыбы помочь, лошадей запрячь-распрячь, напоить и корм задать. Но по большей части – в разъездах дальних во все концы обширного поместья подсобить. В путь они отправлялись на четырех телегах, и управиться с ними на узких лесных тропах вдвоем было зело непросто. Как Колыван выкручивался раньше, до появления Годунова – уму непостижимо. Детишки его еще малые совсем, не помощники, а жену из дома, понятно, не заберешь. Так что помощник пришелся мужику зело к месту…

– Здешнее золото, Димитрий Иванович, – это семга, – делился секретами приказчик, идя рядом с медленно ползущими повозками. – Весной она с моря приходит да осенью. Тут не зевай! За заколами следи, ковши вычищай, бочки и соль наготове держи! Весеннюю, знамо, еще на ледник можно кинуть, да опосля коптить не спеша, осенью же ледники пусты, безо льда, тут токмо на засолку. К поре сей прочие дела надобно закончить, дабы на пустяки не отвлекаться. Чай, путина! Да и мне оброк прочий вывезти надобно, и тягло, дабы опосля не отвлекаться.

– Большой оброк? – поинтересовался Дмитрий от третьей телеги.

– Да не в тягость, – небрежно отмахнулся приказчик. – Тут самая беда, что смердам нашим столько улова ни к чему. Хозяйство же бросить и на торг отправиться им не по силам. Посему все, что на продажу они наберут, мне вывозить приходится. А там что-то купцам проезжим на берегу продам, что-то до Федора Семеновича отвезу. Ну а деньги, знамо, крестьянам опосля возвертаю. Потому возить много и приходится. От кого рыбу, от кого грибы сушеные, от кого деготь, с кого пушнина…

– Зато доход как на ладони. Сразу десятину вычитать можно.

– Это верно, боярин, – рассмеялся Колыван. – С этим у нас просто.

Так они и катались – налегке в один конец, груженые обратно. Пять дней на круг. Десять раз обернулись – два месяца как корова языком слизнула.

– Скоро осенняя семга пойдет, – критически оглядел желтеющую березовую поросль по берегам Хайноозера приказчик. – Хорошо, бочки я еще в середине лета развез. Оставил бы на потом, обернуться не успели бы.

– А оно никогда не поспеваешь, коли на последний час что-то откладываешь, – согласился Дмитрий Годунов.

В этот раз они возвращались с самой дальней заимки, срубленной осевшими после татарского полона смолянами. С рыбой у смолян было не особо, но зато пушнины набили целый возок, да еще два – мяса вяленого и копченого и четыре бочки грибов. К удивлению паренька, приказчик сразу рассчитался с местными серебром. Но спрашивать Годунов ничего не стал. Люди друг друга не первый год знали, им виднее, как правильно дело вести. Зато теперь он примерно знал, сколько стоит пушнина, и мог прикинуть, сколько во-зок со шкурками стоит. И получалось – никак не менее десяти рублей…

Неплохо, однако, дикари в чащобах северных устроились!

Небось еще и язычники. Перуну и Триглаве кланяются, идолам требы приносят…

Внезапно затрещали кусты, и к тропе, торжествующе рыча, выбежали трое смердов с мечами. Притом двое были еще и в кольчугах, да при шлемах. Выглядели они крепкими, росту во всех – Годунову по подбородок; бороды, усы, длинные патлы засаленные, а пахло от мужиков так, что впору нос затыкать – застарелым потом, прогорклым жиром и мочой. И одежда была такая же – вся темная и жирная. Крича что-то непонятное, один из смердов в шлеме кинулся к пареньку, двое других – к приказчику.

Дмитрий торопливо сунул пальцы в подсумок, ловя петлю кистеня, мигом вскинул руки вверх – и грузик, приятно холодя кожу, скользнул в рукав рубахи. С кистенем против меча, конечно, не повоюешь. Особливо если ворог в броне. Но с ножом шансов еще меньше.

Подскочивший к нему чужак, крича на каркающем наречии, приставил меч к горлу, стал расстегивать Годунову пояс. Второй вонючка в шлеме уже шарил по возкам, заглядывая под дерюги. Наткнувшись на пушнину, торжествующе завопил, и все трое радостно заржали. Третий ощупывал Колывана.

– Сапоги забирайте! – неожиданно нашелся Годунов и, указывая пальцем вниз, стал быстро пятиться. – Сапоги хорошие!

Душегуб легонько ткнул его в горло – но сильно не поранил. Пытался понять, что объясняет жертва. Вдруг выкуп какой предлагает или еще чего интересного? Чужак крикнул сотоварища. Второй разбойник направился к ним, тоже что-то голося.

– Сапоги, говорю, хорошие. Вам в дороге пригодятся. – Паренек, покорно разведя руки с раскрытыми пустыми ладонями, повернулся ко второму татю, сделал пару шагов навстречу… И вдруг резко качнулся влево, сжав кулак и резко взмахнув рукой. Грузик легко выскользнул по ткани, разогнался на ремешке, четко и смачно врезался разбойнику в горло, точнехонько под кадык. Годунов тут же присел чуть не до земли, пропуская над собой укол меча – не мог тать сразу не ударить! Крутанулся – гасило врезалось вонючке в колено, с хрустом что-то ломая.

Теряя равновесие, паренек откинулся назад, краем глаза увидев, как Колыван, пользуясь моментом, шмыгнул под телегу – отвлекшийся чужак это движение упустил, растерянно закрутил головой.

Дмитрий быстро поднялся, раскрутил кистень, с широкого замаха ударил скребущего траву и воющего от боли грабителя в шею, на два пальца ниже края шлема.

– А-а-а-а!!! – последний из вонючих чужаков, вскинув меч, побежал на него.

Младший Годунов одним движением намотал ремень кистеня на запястье, наклонился, подбирая меч убитого, вскинул над головой, парируя удар, качнулся влево и попытался рубануть грудь татя сверху вниз. Но тот вовремя отпрянул, попытался ударить Дмитрия в лицо, тут же перенес удар на уровень живота – паренек уцелел буквально чудом, втянув брюхо и согнувшись. А клинок уже метнулся к его горлу…

Бу-ум-м!

Душегуб странно икнул – и повалился на хвою.

Стоящий за ним Колыван расплылся в широкой счастливой улыбке:

– Как я удачно дерюгу слегами-то прижал! – Он взвесил в руке неокоренный осиновый дрын.

– Кто это? – облегченно перевел дух Годунов.

– Нурма-а-аны… – ткнул одного из мертвецов носком сапога приказчик.

– Откуда они тут взялись?

– Откуда-откуда… А татары у вас на юге откуда берутся? – сплюнул в сторону Колыван. – Грабить приплывают, голодранцы. Мы их и вешаем, и топим, ан все едино прутся. У них там нищета, а у нас иным удается добычей разжиться. Вот и лезут, на удачу надеются.

– Могло, кстати, и повезти… – кивнул в сторону обоза с пушниной Дмитрий, но приказчик пропустил его слова мимо ушей:

– Нурманы! Коли они здесь, стало быть, лодка должна быть неподалеку, – закрутил головой мужик. – Не пешком же они пришли? – Он бросил дрын, поднял с земли меч. Взвесил в руке, скривился, кинул и снова подобрал слегу. – Поищем, боярин?

Годунов критически осмотрел добытый в бою клинок. Короткий и тяжелый, с темными пятнами от счищенной ржавчины, с истертой кромкой, он походил на своих покойных владельцев: такой же грязный, нехорошо припахивающий, изношенный. Но в общем, для боя еще годящийся. Паренек рубанул им воздух и кивнул:

– Пошли! – и первым двинулся вдоль прибрежных зарослей.

Искать долго не пришлось – уже через полчаса Дмитрий почувствовал запах дыма. Он оглянулся на приказчика, вскинул к губам палец, дальше стал пробираться осторожнее, бесшумно раздвигая ветки кустарника, и вскоре выбрел на край небольшого пляжа. На берегу лежал полувытащенный струг, темный от старости, примерно пятнадцати шагов в длину, в нескольких шагах дальше на песке горел огонь. Двое засаленных чужаков колдовали у котелка, еще один ковырялся в лодке.

– Трое… – прошептал Годунов, в задумчивости почесал нос, а потом тихонько потряс растущую рядом березку. С нее с нежным шелестом посыпалась вниз желтая листва.

На странное движение обратил внимание нурман в лодке. Перевалился через борт и замер, широко расставив ноги.

Паренек толкнул березку еще раз.

Чужак что-то громко сказал, обнажил меч, пошел разбираться.

Дмитрий опять почесал нос, прикидывая шансы, размотал ремень кистеня, перебросил меч в левую руку, взял грузик в кулак. И когда нурман приблизился на три шага, с громким криком метнулся вперед, вскидывая меч над головой. Грабитель, естественно, поднял свой клинок, парируя выпад – и прозевал взмах другой руки.

Удар гасила в висок – и мертвое уже тело по инерции прошагало в кусты, с треском повалившись в ивняк.

Оставшиеся разбойники злобно взревели, с места кинулись в атаку – причем оба оказались с топориками.

– А-а-а! – прыгнувший вперед Колыван взмахнул дрыном.

Нурманы пригнулись – Годунов тут же дотянулся кистенем до макушки одного, ткнул клинком другого. Но бить левой оказалось несподручно – промазал. Уцелевший разбойник отскочил, попытался прорубить голову мужику, снова заносящему слегу. Но Дмитрий взмахнул кистенем, и ремень захлестнул топорище. Оружие опустилось мимо – а удар тяжелой деревяхой пришелся разбойнику по ребрам. Нурман отлетел к пареньку, и Годунов резким тычком насадил его на меч.

Приказчик быстро потрусил к стругу, заглянул внутрь, обернулся:

– Больше никого! – и расплылся в широкой желтозубой ухмылке: – Боярин, мы вдвоем шестерых завалили!

– Шестерых… – Младший из рода Годуновых с облегчением отер запястьем лоб, и его вдруг пробила испарина, мелкая дрожь…

Это было его первое убийство. Пусть не людей, пусть разбойников, душегубов. Но – первое.

И тут совсем не к месту паренек вспомнил кареглазую пигалицу с ладьи. Увидела бы она его сейчас! Враз бы поняла, что ее Тришка Дмитрию Годунову – на один зубок! Хлопнул бы холопа кистенем в лоб, и за борт! Интересно, что бы она тогда запела?

Паренек представил себе искаженное в ужасе остроносое лицо, отвисший подбородок – и невольно рассмеялся. Дрожь отпустила.

Колыван же тем временем придирчиво осматривал лодку:

– Припасов никаких, добра добытого у них тоже нет, парус гнилой… Все дрянь! Мечи древние, разве на перековку кузнец возьмет, кольчуги ржавые, шлемы тоже токмо под молот… Рублей пять самое большее взять можно. Да за струг, может статься, удастся десять рублей выпросить. Надо по карманам пошарить, может, хоть в них что найдется?

Годунов не стал мешать хозяйственному мужику разбираться с добычей – подошел к костру, принюхался к котелку:

– Колыван, уха! Вроде поспела уже.

– Так снимай, боярин. Сейчас поснедаем. Не пропадать же добру, раз сварено?

Закончив обыск, приказчик сел за котелком напротив паренька, показал ему свисающие с пальцев какие-то побрякушки и цепочки, кинул в сумку, достал из чехла ложку, помешал варево:

– Я так мыслю, мне надобно лодку в Онегу гнать. Перед ходом семги лодки в цене, у нерадивых хозяев свои в нужный день вечно течь начинают. Отсель, из озера, река в море впадает, так что кружным путем придется. Железо добытое и посудину я там продам и берегом вернусь. Ты же обоз домой отведи. Управишься?

– Доберусь как-нибудь, тут недалеко.

– Вот и славно! – размашисто перекрестился приказчик. – Славный сегодня день! Живы остались, да еще и с прибытком! А я, грешным делом, уже с животом распрощался. Мыслил, зарежут сейчас нурманы, и все… Поклон тебе, боярин! Я теперича пред тобою в долгу.

Вдвоем они оттащили тела душегубов от озера в чащу – дабы воду гнилью не испортили, сходили к обозу, где приказчик обшарил тамошних убиенных, взял с возка кафтан, несколько ломтей вяленого мяса, обнял паренька:

– Ну, с богом! – и потрусил к озеру.

Оставшись один, Дмитрий привязал вожжи задней лошади к третьей телеге, третьей лошади – ко второй, второй – к первой, первую взял под уздцы:

– Н-но, поехали!

И пошло мучение… Идущие одна за другой лошади легко тянули возки по ровной и широкой дороге, но при любом изгибе тропы – скатывались в заросли, врезались телегами в близко стоящие сосны, разбредались в стороны, не желая поворачивать. Дмитрию приходилось раз за разом бегать вперед-назад, поправлять, подворачивать, выравнивать обоз, трогаться снова – а спустя сотню-другую саженей снова останавливаться, выравнивать, поправлять, уговаривать кобыл вести себя умнее…

В итоге путь к подворью приказчика вместо двух дней занял целую неделю. Колыван успел обернуться быстрее и, облегченно крестясь, встретил Дмитрия в воротах:

– Ну, слава богу, боярин, живой! А я уж, грешным делом, подумал, что не всех мы нехристей побили… Проходи, отдыхай! У супруги аккурат банька протоплена, вода натаскана. Мыслила, для меня пригодится. Ан выходит, нам на двоих!

Баня у приказчика оказалась дорогая – в нее был вмурован десятиведерный медный чан для воды! За такой на торгу никак не меньше трех рублей просят, как за сруб-пятистенок. Понятно, что и все остальное было сделано под стать – добротно, просторно, чисто; в предбаннике – прочный струганый стол, широкие лавки и кошма на полу и стенах. Не каждый боярин такой хорошей баней похвастаться способен, государя попарить не стыдно.

Первым делом мужчины, понятно, на полок забрались – прогреться. Когда от жары со всех пор полезли капельки пота – они окатились, избавляясь от первой, поверхностной грязи, перешли в предбанник, за накрытый стол. Все как обычно – семга копченая и соленая, блюдо жареных пескарей, заячья тушка в лотке, под сметанной заливкой. Разве токмо ради отдыха цельный кувшин хмельного меда хозяйка мужикам выставила.

Колыван наполнил ковш, сделал несколько глубоких глотков, передал пареньку. Дмитрий тоже отпил, а приказчик тем временем полез в вещи, достал кошель, взвесил в руке, размашисто перекрестился:

– Вот те крест, Димитрий Иванович, всего восемнадцать рублей за все выручить удалось! Вот половина твоя, все честь честью, ничего в свою пользу не вычитал.

– Да я верю, Колыван, верю…

Девять рублей!!! Младший Годунов ощутил себя настоящим богачом. На такие деньги вполне можно хорошую саблю с добрым конем купить, да броню, коли попроще. Шлем, колчан… Вот только где их тут в лесу возьмешь?

– Ну, милостив господь! – Приказчик допил мед, налил еще.

После второго ковша они снова отправились в парилку, в этот раз хорошенько взбодрив друг друга вениками, ополоснулись. Выскочили, горячие и распаренные, к холодному меду.

– А-а-а, хорошо… – окончательно размяк красный и сытый Колыван. – Славный ты человек, боярин. А ведь я, грешным делом, поначалу заподозрил, что ты Кудеяра нашего выслеживаешь. Но теперь вижу, ошибся. Никуда не спешишь, хлопот земельных не сторонишься, к Федору Семеновичу интерес у тебя куда как больший, нежели к брату его непутевому.

– Чего вдруг кому-то боярского сына Кудеяра выслеживать? – делано удивился паренек берясь за ковш.

– Так люди сказывают, брат он царю нашему, – перешел на шепот мужик. – Тайный сын Великого князя Василия, в Крым сбежавший.

От такого известия Дмитрий чуть не поперхнулся медом и долго откашливался.

«Воистину шила в мешке не утаишь! – мысленно изумился он. – Оказывается, даже в глухих деревнях все смерды про царского брата знают! Токмо в деталях мелких ошибаются».

По счастью, подобная реакция гостя приказчика ничуть не удивила.

– Вот так вот, боярин, оно складывается, – наставительно, не без гордости, кивнул мужик. – Обиделся на государя Кудеяр наш сильно, ажно к сарацинам уехал. Ныне, сказывают, то на Волге купцов грабит, то ляхов набегами разоряет. Православных, знамо, не трогает, отпускает. А басурманам со схизматиками спуску не дает, да-а! Его, понятно, ищут. Ко мне не раз ужо бояре с Москвы самой приплывали, спрашивали, как найти?

– А ты чего? – сунул в рот поджаристых пескариков Дмитрий.

– Сказывал, не знаю, не ведаю, – налил еще меда Колыван. – Как боярин приедет, ему за все отчет и дам. Какой оброк, какой доход, куда положен. Тягло плочено, документы подписаны, повинности исполнены. Моя служба в исправности состоит, а за боярскую я не отвечаю.

– Скажи, Колыван, а сколько лет ныне Федору Семеновичу? – хрустя мелкой рыбкой, поинтересовался Годунов.

– Точно не ведаю, но за пять десятков сильно, – пожал плечами мужик.

– И он из братьев младший?

– Да, – согласно кивнул приказчик.

– Как же тогда Кудеяр братом царю Ивану Васильевичу быть может, коли он возрастом отцу государя ровня?

Колыван надолго задумался. Пожал плечами:

– А люди сказывают!

– Люди говорят, что коней доят! – улыбнулся паренек. – Да токмо нам лучше не пробовать.

– Так вот почему ты Кудеяра не ищешь? – пьяно сообразил Колыван.

– Потому что брата его ищу, – объяснил Дмитрий. – Давай еще ковш разопьем, и на полок?

– Айда! – согласился приказчик.

«Крым…» – сделал себе мысленную пометку Годунов и потянулся к кувшину.

– Обожди! – вскинул палец приказчик, заглянул под скамью и вытянул бурдюк внушительного размера. – А давай медовуху мы напоследок оставим, а покамест бражкой обычной освежимся?

И как-то так, само собой баня с послебанным отдыхом растянулась у них на полных четыре дня.

А потом в северные реки и Хайноозеро пошла семга, и всем стало не то что не до бражки – но и даже не до сна и еды…

Путина закончилась уже под первыми снегопадами, вывезти же бочки с засоленным уловом приказчик с помощником смогли только по первым заморозкам, крепко сковавшим землю. Снегопады не прекращались, последнюю ходку напарники делали уже через наваленные по колено сугробы.

– Вот и все, – разгрузив в амбар бочки, Колыван загнал телеги под навес и стал деловито сбивать с осей колеса. – Теперича до весны токмо на лыжах ходить получится. Зима.

Неделю мужчины отдыхали, отлеживались. Потом приказчик оседлал коня, куда-то обернулся, спустя пару дней вернулся с десятком лошадей и пятью молодыми смердами – и стал собирать обоз. И через сутки караван из шестнадцати тяжело груженных саней двинулся в путь.

Вернее, самыми тяжелыми были только задние сани. На передние Колыван набросал пушнину и кули вяленой рыбы. Эти легкие повозки пробивали путь и ровняли его от заносов, идущие сзади – притаптывали и накатывали, и ползущие следом тяжелые сани шли уже по плотной торной колее.

К ночи обоз добрался до Онеги и на прибрежном льду слился с вовсе огромным караваном местных купцов. Еще день отдыха – и цепочка из сотен саней двинулась в дальний путь. Сперва – по плотному насту вдоль морского берега, а потом – в лесную чащу, и строго по прямой, на восход солнца, торя зимник через леса, озера и болота.

Месяц пути – и обоз вполз по реке в огромный город, порезанный протоками на множество частей, заставленный причалами, амбарами, засыпанный перевернутыми ладьями и стругами, вытащенными зимовать на берег. Поезд стал рассыпаться на малые группы саней, затекать на огражденные тынами улицы, исчезать за створками распахнутых ворот.

Подворье купца Тишенкова находилось чуть не в самом центре города и было одним из богатейших. У Федора Семеновича не только обширные амбары имелись и погреба бездонные, не только двор скотный и дом высокий на подклети каменной, но и даже своя церковь дворовая – что само за себя говорило каждому!

Владетель сего хозяйства обладал сплетенной в три косицы седой бородой, широкими плечами, круглым животиком и зычным голосом. Носил же он скромный суконный кафтанчик поверх серой полотняной рубахи и такие же простые валенки. Вестимо, торговый человек достиг того уровня богатства, когда кичиться дорогими одеждами глупо.

– Бочки на задний двор! – распоряжался купец, с крыльца сортируя товар. – Соленья в амбары, сушеную рыбу, и грибы, и меха в подклеть несите! Деготь и поташ – под навес. Колыван, поташа заготовил?

Приказчик развел руками:

– Не сложилось, Федор Семенович. Рук-то рабочих в имении нет, считай, вовсе!

– Дармоед ты, Колыван!

– Зато с рыбой год задался.

– С рыбой, оно ныне к месту, – кивнул хозяин.

Колыван дернул напарника за рукав, поднялся на крыльцо, поклонился:

– Вот, Федор Семенович, познакомить хочу. Родич твой к нам летом пришел…

– Дмитрий я, из рода Годуновых, потомок мурзы Чета, – торопливо сказал паренек.

– Таких родичей у меня половина Руси! – снисходительно хмыкнул купец, перебрав косицы бороды. – Седьмая вода на киселе.

– Славный молодец, Федор Семенович, вот те крест! – Колыван размашисто перекрестился. – Честный, храбрый, работящий. С лета пути к тебе ждет, я его ныне хорошо ужо знаю.

– И чего ты от меня хочешь, родственник? – склонил голову на плечо купец.

– Ума-разума прошу, Федор Семенович! – уважительно обратился к нему Годунов. – Род мой обеднел совсем, хочу славу былую ему вернуть. У меня есть тринадцать рублей, отвага и прилежание. Прими под руку свою, дозволь опыт торговый получить.

– Умом-разумом делиться – сие не разор, – смягчился хозяин подворья. – Сего мне не жалко. Тринадцать рублей – деньги солидные, заступники у тебя тоже хорошие. Ладно, быть по сему, давай деньги.

Дмитрий торопливо достал из подсумка кошель, переложил в морщинистую ладонь купца. Тот взвесил мешочек, кивнул:

– Отныне считай себя моим сотоварищем. На серебро твое я еще возок соли куплю, пудов двадцать. Сколько она принесет, на сем месте осенью сочтемся. На все воля великой всемогущей Макоши. Может сам-десять случиться, а может и убыток. А в остальном… С меня еда, с тебя работа. Ныне же иди к лошадям и осмотри всех хорошенько. Больных, слабых сразу на задний двор отсылай, пораненных сам решай, выдержат али нет. Путь у нас впереди долгий, месяца на три. Надобно, чтобы не упали. Ты ведь сын боярский? В лошадях разбираешься?

– Сделаю, Федор Семенович, – кивнул паренек и побежал по ступеням вниз.

– Сказываю же, старательный… – услышал он шепот за своей спиной.

Хочешь не хочешь, пришлось доказывать прилежание, тщательно проверив многосотенный купеческий табун, а также все сани, определив те, что нуждаются в починке. Сделав выписки по результатам, Дмитрий отправился к купцу, найдя его в церкви за молитвой.

Увидев паренька, хозяйственный холмогорец на время отложил общение с богами, поманил к себе.

– Осьмнадцать коней ни на что не годны, еще семь могут выходиться, – прошептал Годунов, протягивая записку. – И три десятка саней тоже чинить надобно. Полозья могут потерять.

– Так ты еще и грамотный? – обрадовался купец. – Что же раньше молчал? Мне счет и записи вести совсем некому! Дети в дни такие горячие не справляются. Я тебе тогда учет бочек и солонины поручу, и всю часть обоза оного. Все, что из амбаров берем. Сам сочти, сколько там, я по памяти не скажу. Прикинь к вечеру, сколько тебе лошадей, овса и сена на восемь дней надобно. Раньше нам не закупиться.

– Сделаю, Федор Семенович, – кивнул паренек. – А куда мы с обозом идем, коли не секрет?

– К Нижнему Новгороду, боярин, – сунул бумажку за пояс купец. – Государь наш, Иван Васильевич, войну с Казанью начал. А походы ратные – это завсегда толпа таких крепких мужиков, что сытыми не бывают. Большое ополчение возков триста – четыреста всякой снеди за день уминает. Возить не перевозить.

– А я слышал, ты завсегда на юг ходишь, Федор Семенович… – осторожно поинтересовался младший Годунов.

– Ты нешто глухой, отрок? – изумился купец. – Сказываю же: война! Нам ныне мимо Казани пути нет. Какой юг, коли Волга закрыта? Придется ждать, пока все не кончится…

И жизнь паренька снова превратилась в сплошную дорогу.

Обоз полз по Северной Двине, устраивая двух-трехдневные торги в устьях рек, продавая по большей части соль да семгу, закупаясь мясом и птицей, благо зима сохраняла сей товар не хуже любого ледника, двигался дальше. Так, не спеша, за два с лишним месяца путники добрались до Усть-Юга, свернули на реку Юг, неделю шли по ней, миновали пробитый через лес короткий зимник, оказались на реке Унже и по ней опять же за неделю выбрались прямо к крепости Юрьевец. А от него до Нижнего уже и вовсе осталось рукой подать.

Опустошив возки, Федор Семенович с помощниками поскакал на Железное поле, к Устюжне, милостью богов успев добраться до ледохода. В этом переполненном кузнями и домнами городе торговые люди и переждали распутицу с половодьем, заодно неспешно закупившись всяким железом. В мае с товаром тронулись в путь и через три недели вышли к Вологде. Здесь купец принял новенькую ладью, заказанную еще осенью, загрузил. Распродав лошадей и повозки – покатился вниз по течению, к началу августа вновь оказавшись в Холмогорах. Железо тут было продано купцам, идущим дальше, в страны западные, на крупных, зело больше ладьи, кораблях – а взамен беломорские варяги доверху наполнили трюм своим «белым золотом»: солью. Ладья, уже на бечеве, пошла обратно вверх по Двине – и аккурат перед ледоставом снова оказалась у вологодских причалов. Федор Семенович продал соль, закупился ревенем, пенькой и медом, собрал обоз. Лед к этому времени уже встал – и можно было смело катиться по реке на север…

В Холмогорах они оказались аккурат перед Рождеством. Попарились, распили три бочонка хмельного меда, после чего Федор Семенович рассчитался с людьми. Со всеми, кроме Годунова.

– Давай прикинем прибыток, боярин, – предложил ему купец, заведя в светелку, в которой держал расходные книги. Комнатка была невелика: стол, скамья да два обитых кожей кресла. Ну и, понятно, сундуки с замками вдоль всех стен. Но зато сия светелка надежно запиралась окованной железом дубовой дверью. – Перо и бумагу возьми. Итак, соль мы распродали три на десять, взяли мясо. Его в Новгороде сдали четыре на десять. Запаслись железом, каковое, ибо на месте покупалось, здесь в полтора раза в цене выросло. Поменяли на соль, ее с наваром два к десяти отдали. Получили взамен рухлядь всякую, что три десять ушла.

– Сосчитал, – поднял глаза паренек. – Один к четырем и одной трети итог вышел.

– Треть сразу вычти, ибо за еду, лошадей, повозки и корабли ты не платил, – сказал Федор Семенович. – Сколько я тебе с твоих тринадцати рублей должен? Какая твоя доля?

– Тридцать шесть с половиной рублей… – пробормотал Дмитрий, сам ошарашенный такой огромной суммой.

За тридцать шесть рублей можно купить целое село размером с их Годуново! А коли не столь зажиточное – то и целых три. Можно купить удел, достаточный для снаряжения на службу боярина и пары холопов. Можно…

Эх, знала бы пигалица остроносая, какие деньжищи у «смерда» корабельного ныне в мошне оказались – глазенки бы ее карие, верно, вылезли от зависти!

– Дай, посмотрю, – забрал у него бумагу купец.

– Колыван сказывал, ты обычно сюда к ледоставу возвертаешься, Федор Семенович… – пользуясь моментом, спросил паренек.

– Обычно я в Крым к сотоварищу надежному хожу, – рассеянно ответил пожилой торговец. – Лето туда, лето обратно. Но ныне, сам знаешь, война… Верно все, хорошо считаешь. Ты не глуп, не ленив, грамотен… – поднял на него глаза холмогорец. – Посему спросить хочу… Год условленный миновал. Ты забирать свою долю станешь, али еще у меня в напарниках задержишься?

– Задержусь, Федор Семенович! – моментально выпалил Дмитрий Годунов, у которого от слова «Крым» даже мурашки по спине пробежали.

– Это хорошо… Ибо нам надобно с товаром до ледохода в Вологду поспеть. Иначе ладья новая моя простаивать будет, а сие нехорошо. Выходим сразу после Крещения Господнего. Иначе до оттепели не обернуться.

И все завертелось снова…

Немецкие вина, французские кружева, аглицкое сукно – в Вологду, пеньку с ревенем и медом – обратно, потом с полными трюмами рыбы – на бечеву, через Славянский волок на Шексну и вниз по течению – к новенькой крепости Свияжск, срубленной дьяком Выродковым всего за одну неделю почти под самыми стенами Казани. Здесь съестные припасы выгрузили в амбары, а вместо них закатили бочонки с порохом, бревенчатые щиты, пики, лопаты, бечеву – и внезапно для себя торговые люди оказались в самом пекле войны, ибо выгружать сей груз пришлось аккурат под татарской твердыней, среди криков и пушечного грохота, близкого лязга железа, среди пороховых дымов.

Сарацины стреляли и по ладье – но Дмитрий понял это, лишь когда Федор Семенович повел свой корабль против течения в спокойные воды. Тут-то младший из рода Годуновых и разглядел в борту две аккуратные дырочки, оставшиеся от пушечных ядер. Однако дырки были сильно выше воды – и потому купцы сделали к Казани еще две ходки с ратными припасами.

Дмитрию страсть как хотелось, чтобы басурмане напали на ладью, попытались захватить. Он желал сразиться, победить, показать свою доблесть! Но, увы – великая война так и осталась от него на удалении пушечного выстрела.

Известие о грандиозной победе, об избавлении земли русской от татарского гнета, от частых набегов, от полона и разора сотоварищи встретили в Нижнем Новгороде, латая ладью после последнего, неудачного попадания, выломавшего две доски низко по борту. Федор Семенович после сего повел корабль на север и попал под ледостав у Костромы.

Ладью, обколов, кое-как вытянули на берег, благо трюмы были пустые – но ехать в Холмогоры пришлось опять на лошадях, и совершенно без товара…

* * *

Наступившая зима стала для великой русской державы временем надежд, воодушевления и счастья. Исчезла великая беда, старинный бич православных земель: разбойничье Казанское ханство, что каждый год забирало кровавую дань, убивая и угоняя в рабство тысячи людей с южных русских порубежий. Настал вечный мир в огромных пределах – на всех землях приволжских, нижегородских и муромских. Отныне не боялись более путники ездить по тамошним дорогам, не боялись пахари выходить на работы в поля, не боялись красны девицы уходить в лес по грибы и ягоды. И вслед за падением Казани запросились под руку победоносного самодержца московского ханы сибирские и астраханские, князья кавказские и черкесские – так же желая мира и покоя для своих пределов.

По воле государя Ивана Васильевича, по решению Земского собора и с благословения митрополита Макария по всей Руси, во всех обителях, на подворьях монастырских, а где их нет – то и при приходах местных открылись бесплатные школы, дабы все дети русские, от смердов до князей, могли учиться чтению и счету. А сверх того по новому уложению отменялись воеводские кормления, и жители любой земли могли по своему усмотрению выбирать из честных людей свою, местную власть: губных и земских старост, сотников и целовальников. И не только старост с сотниками – но советников для судьи местного, дабы суды отныне стали честными и беспристрастными, дабы от мнения али корысти одного боярина не зависели.

Красавица Анастасия родила государю первенца – крепкого, здорового мальчика, наследника. Сие рождение еще сильнее скрепило и без того крепкую любовь молодых супругов. Не было такого случая, чтобы они хоть где-то прилюдно врозь появились, чтобы не держались за руки, ласково друг на друга поглядывая; никто и никогда не слышал ни о единой меж ними размолвке.

Что могло помешать величию и благополучию столь могучей державы, ее народу и счастливым властителям? Уж никак не торговый санный караван, вышедший вскорости после Крещения на юг из богатых многолюдных Холмогор! Пройдя обычным зимним торговым караваном по Двине, Федор Семенович зимниками вывел свой обоз до Костромы, здесь дождался ледохода, спустил перезимовавшую ладью на воду, загрузил трюмы по самый верх – и с начинающимся половодьем покатился вниз по реке, к Волго-Донскому волоку…

3 сентября 1553 года

Крымское ханство, Джанкой

Степное селение стояло тихим и почти пустым. Большинство татар отъехали в свои кочевья готовить стойбища к зимовке либо на соляные прииски к близкому Сивашу, и во многих домах остались только рабы, поддерживавшие порядок и поливавшие сады да виноградники. Можно сказать, из всей знати здесь задержались разве только Бек-Булат с сыном и самыми близкими воинами свиты.

В этот знойный полдень все они собрались на застеленном коврами и заваленном подушками дастархане. Высокие стены защищали двор от знойных обжигающих ветров, виноградная лоза, что вилась сверху по заменяющей крышу решетке, дарила благодатную тень и сладкие, как мед, ягоды. Мужчины сидели кружком в цветастых халатах, пили из пиал горячий шербет и вели неспешную мудрую беседу.

– Как полагаете, братья, султан низложит Девлет-Гирея али пощадит? – прихлебывая полупрозрачную коричневую жидкость, спросил один.

– Знамо, низложит, – кивнул другой. – Русские все ханство Казанское под руку свою накрепко взяли! Великому султану захочется на ком-то сорвать свой гнев.

– Но ведь Гирей повел свое войско в защиту единоверцев! – возразил первый.

– И сбежал сразу, едва завидел царя Ивана с его полками! – парировал второй. – Вспомните Сахиб-Гирея. Султан велел зарезать его просто из-за неспешного послушания. Девлет же проиграл великую войну лишь по собственной трусости!

– Да, да, – покивал третий. – Как же был мудр и прозорлив наш Бек-Булат, когда отказался пойти в свиту хана Сахиба и поехать в Бахчисарай… Мы бы уже три года жили повешенными, как люди хана!

– Жили? – уточнил один из воинов, и все татары тихо рассмеялись.

– Да, дядя, ты был прав. – Самый молодой из воинов поднял пиалу и почтительно поклонился сидящему во главе стола старику. – Если бы я согласился пойти на службу к Эмин-Гирею, меня бы казнили вместе с ним.

– Слава нашему беку, мудрому и победоносному! – остальные татары тоже склонили головы.

– Все очень просто, мой мальчик, – улыбнулся в ответ бывший боярский сын, с ласкою глядя на воспитанника. – В мире этом нужно следовать своей чести, защищать справедливость и полагаться на свой меч, а не на милость князей и ханов. Нам нечего стыдиться, и потому всемилостивый Аллах, да будет прославлено его имя, дарует нам свою милость.

Сын Булат повзрослел. Он уже начал брить подбородок, ровнять усики; плечи его сделались заметно шире, взгляд голубых глаз – увереннее. Но по счастью, молодой воин все еще оставался послушен тому, кого считал дядюшкой, был терпелив и не творил глупостей.

Словно в подтверждение слов хозяина дома, в дверь постучали. Старик повернул голову.

Стук засова, скрип двери, мужские голоса – это слуга впустил гостя. Послышались шаги, и на двор вышел другой старик: пузатенький, одетый в полотняную рубаху и штаны и опоясанный кушаком, с седой бородкой, сплетенной в три косички.

– Федор, брат! Слава Аллаху, наконец-то! – вскочил Бек-Булат и шагнул навстречу. Они крепко обнялись. – Я уже начал за тебя беспокоиться.

– Разве ты не знаешь про Казань? Полных три года по Волге пути не было.

– Умом понимал… А душа болела. Кто там с тобой? – глянул за спину гостю хозяин дома. – Сын али внуки уже?

– Внуки пока не доросли, сыновьям я ушкуи отдал. Хлеб датчанам возят, связями полезными в Ганзе обзаводятся. Сие же помощник мой толковый, Дмитрий из рода Годуновского. Вроде как родич наш дальний.

– Коли так, то давай обнимемся, родственник, – раскрыл руки Бек-Булат, похлопал паренька ладонями по спине, отпустил, повернулся к брату: – Как же ты товар заберешь без кораблей? У нас с Рустамом полные амбары накопились, пока тебя не было.

– А я, братишка, ладью новую купил. Как обычно, у берега стоит. Там броня и сабли, как ты просил, мед, рыбка северная, олифа, пушнины немного…

– Все потом! – вскинул руки Бек-Булат. – Дела обождут! Ныне ты просто гость в доме моем. Брат, по коему зело я соскучился. Сейчас стол велю накрыть, музыкантов позвать. Пировать будем, отдыхать! Эх, дай я тебя еще раз обниму!

Слуги захлопотали, вынося к столу угощения и два вычурных кальяна, уже заправленных шариками черного гашиша. Воины Бек-Булата подвинулись, освобождая место брату своего господина и его приказчикам.

– Гость в дом, радость в дом! – налил себе горячего шербета старик. – Восславим милость Аллаха, подарившего нам такую отраду!

– Велик Аллах! – Татары отерли лица и склонили головы. Гости перекрестились и тоже подняли пиалы с ароматным напитком.

Пирушка продолжалась до глубокой ночи. Вина на нем не было – но накурившиеся кальяна мужчины развеселились ничуть не меньше, чем от пары бочонков пива.

Старики, правда, ушли от дастархана намного раньше, еще до заката солнца. Бек-Булат проводил брата до его комнаты, обнял на пороге, самолично затворил дверь, двинулся дальше. Но через несколько шагов вдруг остановился и резко обернулся:

– Зачем ты крадешься за мною, чадо? – спросил он в сумрак коридора.

Послышался легкий вздох, от стены отделилась тень, приблизилась. Хозяин дома смог различить черты Дмитрия Годунова.

– Хотел остаться с тобой наедине, – еле слышно прошептал молодой человек.

– Зачем?

– Весточка у меня для тебя, боярин Кудеяр… – Дмитрий чуть запнулся, а затем еще тише продолжил: – От княжны Анастасии Шуйской.

Старик заметно вздрогнул, втянул ноздрями воздух, отер лицо, прошептав молитву, и кивнул:

– Следуй за мной… – и заскользил по коридору дальше.

Через несколько шагов оба оказались в небольшой комнатке, застеленной пухлыми матами. Красно-коричневые ковры украшали стены, по углам валялось изрядное число подушек, воздух отчетливо пах едким дымом. То ли от светильников, то ли от кальяна. Через открытое во двор окно внутрь проникал слабый свет, позволяющий разве что не споткнуться о крупное препятствие.

– Как она, мальчик? Здорова ли? Бодра? Счастлива? – Бек-Булат завозился в темноте.

– Хотел бы порадовать, боярин… Но, увы, хворает княжна. Последний раз в постели принимала.

– Печально… Княжна была прекрасной женщиной. Мудрой и доброй… – В углу зацокало кресало, затеплился огонек. От пучка сухой травы зажегся фитиль масляной лампы, комната наполнилась светом. Бек-Булат поднес ее к лицу гостя, посмотрел в глаза: – Напомни, как тебя зовут?

– Дмитрий Иванович из рода Годуновых, боярин.

– Кто тебе поведал, кто я и где живу?

– Никто, боярин. Догадался. Три года на брата твоего трудился, покуда он, ничего не подозревая, к тебе, наконец, не привел.

– Да, сам бы Последыш, знамо, ничего тебе не сказал. – Старик закрепил лампу на цепочке под потолком. – Почти двадцать лет тайну нашу справно хранит.

– Федор Семенович достойный человек. Я даже не пытался его спрашивать.

– Правильно сделал… – Бек-Булат управился со светом и снова повернулся к нему: – Так что за весточку прислала Анастасия Шуйская?

– Сказывала, хотела при жизни еще раз тебя за руку подержать и мальчика увидеть.

– На Русь зовет? – Старик опять пригладил лицо, прикусил в задумчивости губу. Чуть склонил набок голову: – Ты что-то недоговариваешь, Дмитрий…

– Князья Шуйские хотят сделать сына великой княгини Соломонии царем всея Руси.

Старик дернул подбородком, кратко выдохнул:

– Не верю!

– Государь Иван Васильевич со знатью рассорился, – пожал плечами гость. – В дьяках у него ныне Висковатые, Выродковы да Адашевы, в воеводах Воротынские, Хворостинины и Басмановы. Шуйские же, Салтыковы, Глинские в опале. Ко двору и походам их не зовут. Старшие по роду ныне сын царский, да брат его, да князь Старицкий. Три ступени, считай. Свергай Ивана, не свергай – ан прямого пути Шуйским к царствию нет. Но коли всей честной Руси, коли соборам Земскому и Поместному старшего сына Василия Ивановича показать и на трон его возвести, Георгию Васильевичу державу передать, то Шуйские, как ближние соратники государя нового, вновь возвысятся, к власти вернутся. А коли породнятся с царем сим, тогда престол и вовсе к их ветви перейдет.

Бек-Булат подумал, медленно кивнул:

– Тогда может быть…

– Вы сможете доказать, что сей молодой муж – сын государя Василия Ивановича?

– Я могу доказать, что он сын Соломонии Юрьевны. Я храню ее письма, подарки, амулеты.

– Это мудро, – похвалил Дмитрий Годунов.

– Я готовился к сему часу… – Бек-Булат подошел к окну, позвал: – Юра, поднимись сюда!

Вскоре веселый голубоглазый молодой человек, ростом чуть выше Годунова, в плотном халате, крытом сверху цветастым шелком, с бритой головой и тонкой короткой бородкой, перешагнул порог комнаты, уважительно поклонился:

– Звал, дядюшка?

– Звал, – согласно опустил веки Бек-Булат. – Я говорил тебе, мой мальчик, что надобно честь беречь и терпения набираться?

– Много раз, дядюшка… – Молодой человек опасливо стрельнул взглядом на гостя.

– Повтори ему то, о чем мне поведал, боярин, – разрешил старик.

– Князья Шуйские зовут тебя, княже, на Русь. Трон отчий занять, – приложив ладонь к груди, низко поклонился ему Дмитрий.

– Ва-аллах… – выдохнул сын Булата и громко сглотнул.

В комнатке надолго повисла тишина. Первым ее разорвал уже взрослый сын великой княгини Соломонии:

– Мы едем на Русь, дядюшка?

– Пока нет… – Хором ответили Дмитрий и Бек-Булат и удивленно переглянулись.

– Пока нет, – еще раз повторил старик. – Наш гость внушает доверие, однако же надобно быть осторожными. Может статься, сие есть лишь хитрая западня, задуманная, чтобы избавиться от тебя, как от единственного законного правителя русской державы. Мы не поедем на Русь до тех пор, пока не получим от кого-то из князей Шуйских письма с его подписью. Пусть честью поручится, что нет обмана в обещаниях его и что посол сей есть подлинный и именем его говорить право имеет. Ты понял меня, боярин?

– Да будет так, – склонил голову Годунов. – Однако же и я должен два условия назвать. Во первую голову, князья не были уверены, что я найду наследника законного престола, и простому слову не поверят. Я должен увидеть доказательства того, что не ошибся, и поведать о них князьям. И во вторую голову, я должен получить согласие наследника на участие в сей рискованной затее, ибо по своей воле московского стола ему никто не уступит. Это будет опасно, княже. На сем пути легко сложить голову или попасть в поруб, гнить в котором до последнего часа мучительной жизни. Я должен получить от тебя ответ прямой и ясный, княже. Согласен ли ты покинуть сей уютный красивый дом и принять на чело свое отцовский царский венец?

– Во имя Аллаха, всемогущего и милосердного, – сложил перед собой ладони сын Булата. Он поцеловал зачем-то кончики указательных пальцев и кивнул: – Я согласен стать русским царем. Да!

15 июня 1554 года

Москва, подворье князей Шуйских

Выглянув на стук в окошко, привратник увидел молодого человека лет двадцати, в добротном синем кафтане с горностаевой оторочкой, в горностаевой же шапке. Под верхней расстегнутой одеждой виднелись атласная рубаха, тисненый замшевый пояс, ножны с костяными накладками. Одежда человека простого, но с достатком.

– Кого ищешь, добрый молодец? – поинтересовался холоп.

– Передай князю Ивану Михайловичу, что Дмитрий Годунов видеть его желает.

– Беда, добрый молодец, – хмыкнул привратник. – Нету Ивана Михайловича. Прощения просит, не дождался. Так получилось.

– Как нет? – удивился Дмитрий.

– Нету… – развел руками холоп.

– А княжна Анастасия Шуйская?

– Откуда ты такой свалился, добрый молодец? – удивился холоп. – Так и ее тоже нет давно. Ужо три года как преставилась, царствие ей небесное.

– Как преставилась? – По спине молодого человека пополз неприятный холодок.

– Так старенькая была уж совсем… – Веселье исчезло с лица холопа. – Хворала, хворала. А как-то утром смотрим – а душа ее уж за реку Смородину отлетела, в мире Золотом отдыхать.

– Проклятье! – Дмитрий ударил кулаком по воротине, до крови прикусил губу. Отошел в сторону, привалился спиной к частоколу и сполз по нему до земли.

В душе молодого человека было черно, пусто и тоскливо. Годунову было невероятно жалко добрую и мудрую престарелую княжну, что успела ему понравиться. Но куда сильнее жалко себя – своих впустую потраченных шести лет. Почему сейчас, почему именно сейчас, когда он наконец добрался до заветной цели?! Кому теперь нужны его старания, его тайный поиск, кому надобен секрет пропавшего царевича, коли ни Шуйского, ни Шуйской больше нет, не существует?!

И куда ему деваться ныне со всеми своими искательствами? В купцы, что ли, от безысходности податься? Ремесло вроде как усвоил… И капитал начальный имеется.

– Эй, ты чего, парень? – Привратник, отворив калитку, вышел наружу.

– Дурак я, дурак… – вздохнул Годунов. – Княжна мне поручение важное дала. Желала при жизни порадоваться. Поручение я исполнил. А Анастасия Шуйская, так выходит, не дождалась…

– Так может… Перед Иваном Михайловичем отчитаешься? Глядишь, хоть награду какую за прилежание получишь.

– Ты же сказывал, его нет? – резко повернул голову Дмитрий.

– Так на службе он. Советником при царевиче Юрии состоит… – Привратник замялся и спросил: – А ты чего подумал?

Мрачный взгляд гостя оказался столь красноречив, что холоп засуетился:

– Ты это, парень… Давай, поднимайся. На двор заходи, воды колодезной выпей, в тенечке отдохни. А там, глядишь, князь и возвернется.

Князь Шуйский вернулся поздно, уже в сумерках. Выглядел он усталым, однако же Годунова призвал в покои сразу и даже налил ему вина в собственный кубок:

– Вот, юноша, выпей и сказывай. Надеюсь, ты не зря пропадал столько лет? Я уже и имя твое запамятовал, и облик!

– Я нашел сына Великого князя Василия, – сказал Дмитрий и залпом выпил вино. – Он жив, здоров и крепок. При нем письма матери, ее вещи, а сверх того я знаю несколько женщин, что видели царевича во младенчестве и способны опознать его по приметам. Он согласен рискнуть и приехать сюда, дабы оспорить царский трон.

– Где он скрывается? Говори!

– Вы с княжной обещали мне место при царском дворе, коли я отыщу наследника, – напомнил Годунов. – Я отыскал. Я бы хотел получить обещанное место.

– Ты его получишь! Где царевич?

– Шесть лет, Иван Михайлович, – покачал головой Дмитрий. – Я искал его шесть лет! Почти треть своей жизни. Я хочу знать, что старался не зря. Дай мне место, княже. И после сего я открою сию тайну.

– На дыбе быстрее и проще получится! – прищурился на него Иван Плетень.

– Дыба, знамо, языки развязывает, княже, – согласился Дмитрий. – Да токмо боярин Кудеяр верит в этом мире лишь двум людям. Мне и княжне Анастасии Шуйской. Княжны, к сожалению, уж нет, – перекрестился молодой человек. – И потому, если ответ привезу не я, Кудеяр гонцу не поверит. Он очень осторожен. Он оберегает царевича по просьбе его матери.

– Эк ты заговорил…

– Ты не найдешь слуги более преданного, чем я, княже, – поклонился Годунов. – Я никогда не пожалею для тебя ни сил, ни времени, ни живота своего. Я не выдам твоих секретов ни под кнутом, ни на дыбе. Я исполню любое твое поручение, даже если оно по силам лишь чертям или ангелам! Но после стольких лет мыканий по всей ойкумене, княже, я желаю наконец обрести уверенность в завтрашнем дне. В своей крыше над головой и куске хлеба. Знать хочу, что старался не зря! Не гневайся, княже, но я хочу получить свою плату.

– Ладно, ступай, – отмахнулся князь. – Через три дня приходи, басурманская твоя душа. Будет тебе место, найду.

Иван Михайлович не обманул и вечером третьего дня вручил молодому человеку тугой свиток с темно-красной восковой печатью:

– Читай, крохобор! С сего дня ты назначаешься постельничим князя Юрия Ивановича, младшего брата государя нашего. Без пути, но с окладом в тридцать два рубля. Завтра же можешь оный в Разрядном приказе получить. Теперь говори!

– Боярин Кудеяр и царевич ныне в деревне Джанкой осели, что в Крымском ханстве стоит, – сразу повеселев, начал рассказывать Дмитрий Годунов. – Хозяйство у них там доходное, и от службы они не таятся. Токмо в походы на Русь не ходят. Но супротив татар иных али схизматиков много раз сражались. Так что царевич наш воин, саблю в руке держать умеет. Вернуться на Русь они оба готовы, однако же поперва желают грамоту крестоцеловальную получить. О том, что здесь их ждут и зла не желают. Грамоту, написанную собственноручно теми князьями Шуйскими, что хотят стать при законном государе первыми, самыми приближенными помощниками, и ими же подписанную.

– Собственноручную грамоту… – задумался князь. – С подписью…

– Есть еще важное известие, княже, – спрятал грамоту за пазуху Годунов. – Царевич Юрий не женат! Боярин Кудеяр зело прозорлив и руку его бережет для важного и нужного союза.

Иван Михайлович от сего известия аж зарычал, заходил от стены к стене, оглаживая бороду. Потом махнул рукой:

– Ладно, Дмитрий, ты покамест ступай. Дня через три отвечу. Стой! В Кремль к царевичу не ходи. Там без тебя разберутся. Тебе я, сам понимаешь, другое поручение найду. Теперь иди.

Разумеется, с рассветом Дмитрий Годунов стрелой метнулся в Разрядный приказ, предъявил грамоту и получил весомый кошель серебра. Причем все время, пока боярский сын пребывал средь писарей – слуги ему постоянно и непрерывно кланялись.

Тридцать два рубля царского жалованья да плюс к тому пятьдесят шесть рублей, что отсчитал напарнику купец Федор Семенович при расставании в Нижнем Новгороде… Младший из рода мурзы Чета вдруг оказался не просто богат – а богат несметно! Да еще и знатным боярином сделался!

Молодой человек отправился на торг, приоделся достойно новому званию: в ферязь зеленую с рукавами, расшитую золотом, с бобровой оторочкой; в синие атласные шаровары и красные сафьяновые сапоги; взял пояс новый и поясную сумку с серебряными клепками, да саблю харалужную с ножнами, украшенными серебряной чеканкой и рукоятью с двумя крупными самоцветами. Издалече видно – царедворец достойный идет, не простолюдин подворотный!

У Дмитрия Годунова в его собственной голове все еще не укладывалось сие великое и молниеносное преображение. Еще вчера он смердом пребывал никчемным – а сегодня богат и знатен, иным князьям вровень поднялся! Но при всем том обидной, жестокой, рвущей душу несправедливостью оказалось то, что ему не с кем было поделиться, похвалиться сей радостью! Не перед кем крутануться, красуясь, новыми одеждами, помахать царской грамотой, развернуть плечи, предрекая еще большее возвышение. В столице новый постельничий был один как перст: ни родственников, ни друзей – никого! Ну, не с ярыгой же князя Шуйского этакий взлет праздновать?

И вот тут Годунов внезапно вспомнил…

* * *

Подворье возле Сретенских ворот Китай-города роскошью не блистало: дом в два жилья над подклетью с двумя трубами и двумя направленными в сторону улицы узкими окнами. Слева – ворота и калитка. И все – дальше стояла изба соседей.

– Да уж, не княжьи хоромы, – усмехнулся Дмитрий, стуча кулаком в калитку.

Впрочем, даже плохонький дом в Москве стоил больше целой усадьбы в окрестностях – так что принижать достаток хозяев все же не стоило.

Окошко в калитке приоткрылось – тут же хлопнул засов, створка распахнулась, седой слуга склонился в почтительном поклоне:

– Доброго тебе дня, боярин. Чего желаешь?

– Боярыня Агриппина Федокина здесь обитает? – снисходительно спросил Годунов.

– Знамо, здесь, боярин.

– А хозяев как зовут?

– Петр Лексеич и Марфа Тимофеевна.

– Передай, боярин Дмитрий Годунов проведать их желает!

– Сей миг, боярин! – Слуга убежал, а гость неспешно перешагнул порог, оглядывая двор.

Хлев, копна сена, коновязь, бадья с водой, пара задвинутых к дальнему частоколу телег – больше здесь ничего не помещалось. Места за крепостными стенами завсегда не хватает, не разгуляешься.

Послышался стук дверей – хозяева вышли на крыльцо. Дмитрий скинул шапку, перекрестился, поднялся по ступеням.

– Доброго тебе дня, мил человек. Рады видеть тебя! Вот, сбитня испей с дороги, – поклонилась женщина.

Супруги были на диво похожи: ростом гостю по плечо, круглолицые, пухлогубые, с крупными приплюснутыми носами – Дмитрий даже засомневался, не ошибся ли двором? Одеты были опрятно и хорошо: женщина в красный сарафан и зеленый плащ с куньим воротом, в шелковом плаще. Мужчина – в белой атласной рубахе и черных суконных штанах, бритая голова прикрыта серой тафьей, расшитой бисером. На плечах – тоже легкий полотняный плащ с меховым воротом. В его фигуре что-то показалось Дмитрию странным. Но что именно, он пока не понял.

– Благодарствую тебе, хозяюшка. – Гость принял ковш с обжигающим пряным напитком, с наслаждением выпил, перевернул, уронив на ступени пару последних капель. Перекрестился и отвесил низкий поклон. – Прощения прошу, что тревожу внезапно, однако же служба царская времени вольного мне совсем не оставляет. Окрещен я Дмитрием, сын Ивана, из рода Годуновых выхожу. Ныне постельничий при царевиче Юрии Васильевиче. Не гневайтесь, что не по обычаю лично и без уговора к вам явился. Иначе не получается. Нет у меня в Москве родственников.

– Достойного боярина не грех и без уговора принять, – ответил мужчина. – Гость в дом, радость в дом. Прошу, проходи. Откушай с нами, чем бог послал. Поведай, что за нужда тебя в дом наш привела?

Хозяева проводили гостя в просторную горницу, посреди которой стоял пустой стол – накрыть его никто, понятно, не успел. Супруги оставили плащи в сенях, и Дмитрий сразу понял, что было не так в облике мужчины – правая рука заканчивалась на ладонь выше локтя. Вестимо, один из ратных походов закончился для Петра Лексеича неудачно, и к службе он стал непригоден. Со всеми вытекающими неприятностями: ни жалованья, ни добычи, а воинов с земли выставлять надобно. Хорошо, коли сыновья взрослые есть. А иначе – совсем беда.

– Не стану вас томить, – отвел взгляд от руки боярина Дмитрий. – Пришел я потому, что в роду нашем, Годуновых, мужчины завсегда на Агриппинах женятся. И вот прослышал я, дочь у вас есть, Агриппиной нареченная. Правду ли сказывают али обманывают? Просватана сия девица али на выданье?

Супруги переглянулись, и Марфа Тимофеевна вдруг спохватилась, метнулась из горницы:

– Чего спите, окаянные?! Ни мычите ни телитесь! – послышался ее голос. – Не слышали, что ли, гость пришел? Быстро стол накрывайте! Плетей захотели, бездельники?

У Годунова екнуло в груди. Его план был немного другим: подразнить бояр Федокиных упущенным шансом возвыситься, и чтобы они дочке на то при случае посетовали. Узнать, за кем Агриппина замужем, да там тоже показаться, местом и богатством девку носатую подразнить. Ведь после памятной встречи на Шексне четыре года прошло, пигалице семнадцать-восемнадцать миновало. В таком возрасте боярышни в девках уже не ходят, в таком возрасте они первенца выкармливают.

Но судя по поведению хозяев, Агриппина крепко застряла в старых девах.

– Есть у нас доченька, врать не стану, – как-то осторожно ответил Петр Лексеич. – Уговор за нее тоже имелся. Но не дал Господь, под стрелу татарскую жених попал, царствие ему небесное…

Дмитрий перекрестился вслед за боярином, искренно соболезнуя неведомому боярскому сыну, столь неудачно сгинувшему на службе, покачал головой:

– У Казани, верно, сгинул? Был я там, довелось ядрам покланяться. Басурмане дрались, аки демоны…

– Верно, – погладил увечную руку хозяин. – Тяжко нам далось избавление от напасти татарской. Государь, я своими глазами сие видел, самолично на приступ ходил. Сквозь улицы по телам мертвым прорубались. Но, слава богу, управились! Ты там под кем был?

– Под дьяком Выродковым.

– То розмысел добрый. Эка стены басурманские на воздух поднял!

– Сие без меня случилось, – честно признался гость.

– А мне чуть бревном голову не размозжило, – рассмеялся воин. – Куда там Марфа пропала?! Давно пора накрыть!

– Петр Лексеевич, – приложил ладонь к груди молодой человек, – коли есть у тебя дочь Агриппина, дозволь на нее хоть одним глазком взглянуть?

– Полагаю, матушка ее сейчас наряжает, – полушепотом ответил боярин, хлопнул в ладоши и громко крикнул: – Тришка! Принеси хоть пива бочонок! В горле пересохло!

Только через четверть часа, когда бочонок с желтым пенистым напитком опустел уже почти на треть, на лестнице зашуршали ткани, скрипнули половицы – и в горницу вошла румянощекая дева. Бархатные плечи, атласное тело, пышные сатиновые юбки. Широкий бисерный пояс, высокий кокошник с жемчугами, ожерелье с самоцветами. Она стала выше ростом почти на голову, раздалась в плечах, обрела высокую грудь. Но это все равно была она: остроносая, тонкогубая, русоволосая, с гордо вскинутым подбородком и шальным блеском карих глаз.

Дмитрий резко поднялся со скамьи, сделал пару шагов ей навстречу, остановился на расстоянии вытянутой руки. Окинул девушку взглядом и негромко спросил:

– Скажи, боярышня, узнаешь ли ты меня?

– А как же, – прищурилась Агриппина. – Вижу, в баню ты все-таки сходил. И даже кафтанчик свой почистил. Молодец.

– Помнишь, я обещал тебя найти, девочка? – склонил голову набок Дмитрий.

– И даже помню зачем, – кивнула девица. – Как же ты собираешься сие осуществить? Прямо здесь, при отце с матушкой?

– Да у них, похоже, все ужо давно сговорено, Марфуша! – прихлебнул из ковша пива Петр Лексеевич. – Доченька, постельничий царевича нашего, боярин Дмитрий Иванович, свататься к тебе пришел.

– Ах, вот оно как… – понизила голос боярышня. – На весь век оставшийся под власть забрать желаешь? И мстить, как токмо ни захочется? Сколько жизни хватит? Хитро-о…

– Именно так, – спокойно согласился Дмитрий. – Так что, пойдешь ты за меня замуж, Агриппина Петровна?

– Как можно отказать самому царскому постельничему! – развела руками девушка и покосилась на родителей. – Вот токмо одна дума меня тревожит, батюшка. Жених ведь в дом свой меня заберет. Так хорошо бы сперва посмотреть, где он обитает, каковы у него хоромы? А то вдруг у него за душой, окромя кафтана-то нарядного, и нет ничего?

И девица ехидно ухмыльнулась, опять мастерски попав Годунову в самую больную точку.

Да, это была она. Та самая нахальная и крикливая зар-раза. И лицо, и голос. И характер.

Дмитрий даже плечами передернул, оскалился. Потом расстегнул поясную сумку и небрежно бросил на стол тяжело звякнувший кошель:

– То вовсе не докука, милая моя. Каковой двор тебе по нраву окажется, тот и купим.

Марфа Тимофеевна охнула и торопливо перекрестилась.

– Поймал, – перестала улыбаться девушка. – Ну что, слово не воробей. Вылетело, не поймаешь.

– Чего вытаращилась, икону неси! – толкнул локтем жену боярин.

– Какую икону? – не сразу сообразила женщина.

– Да ведь благословлять!

* * *

– Вот так пошутил… – хмыкнул Дмитрий, разглядывая непривычное украшение на своем пальце.

Кольцо было обручальным. Вчера днем они с Агриппиной Федокиной обручились в Троицкой церкви, при девичьих родителях и нескольких их знакомых, призванных в свидетели. Теперь, помимо места и законного боярского звания, у Дмитрия Годунова обнаружилась еще и законная невеста. Вот только богатство уже почти закончилось. Но Дмитрия не тревожило ни то ни другое. Ведь серебро он не прогулял, на дело нужное отложил. А невеста… Годунов не мог твердо сказать – нравилась она ему или нет. Однако молодой человек с нетерпением и неким внутренним азартом ожидал того дня и того часа, когда сия дерзкая и языкастая девка станет принадлежать ему. Только ему одному, целиком и полностью. Уж сочтется он с Агриппиной, так сочтется. Сразу за все!

– Князь кличет, боярин, – наконец появился молодой подворник.

Годунов рывком поднялся со скамьи перед печью, повел плечами, прошел в дверь, пересек прихожую и шагнул в горницу:

– Доброго дня, Иван Михайлович!

– Надеюсь, что так, – ответил ему князь Шуйский и протянул скрепленный воском свиток. – Печать не сломай. Не то не сносить тебе головы.

– Это боярину Кудеяру али сыну Великого князя?

– Сие послание предназначено брату моему пятиюродному, Александру Борисовичу, – пригладил бороду Иван Плетень. – Он ныне наместником в Казани сидит. Отвези и на все вопросы ответь. Токмо оденься, как прежде. Не то на поездку твою поглазеть весь народ за версту окрест сбежится. А нам внимание лишнее ни к чему.

– Воля твоя, княже…

Боярин Дмитрий отправился в людскую, достал свою потрепанную чересседельную сумку, переоделся. Выйдя, быстрым шагом добежал до Сретенских ворот, постучался в дверь невестиного подворья, заскочил на крыльцо. Протянул вышедшему навстречу Петру Лексеичу сумку и пояс с саблей:

– Вот, батюшка. Сделай милость, сохрани у себя до моего возвращения.

У боярина медленно отвисла челюсть.

– Ну да, – развел руками Дмитрий. – Такая вот у меня служба. Скромности изрядной требует.

Петр Лексеич продолжал молчать. По счастью, из дверей выглянула Агриппина, и молодой человек протянул вещи ей:

– Брось где-нибудь у себя, милая. Мне надобно отлучиться. Опять в том виде, в каком ты меня впервые застигла.

– Надолго? – вышла на крыльцо невеста.

– За месяц надеюсь обернуться.

– Я жду тебя, милый, – перекрестила его девушка.

Дмитрий поймал ее за руку. Несколько мгновений подержал тонкие прохладные пальчики в своих. Наконец отпустил и сбежал вниз по ступеням.

* * *

На легком одномачтовом челноке боярин Годунов домчался до Казани всего за полторы недели, передал письмо – и еще две недели дожидался ответа.

Хмурый, одутловатый князь Горбатый-Шуйский дважды призывал его к себе и расспрашивал о далеком царском брате – как выглядит, о чем мыслит, что сказывает? Каков воспитатель его, боярин Кудеяр? Как можно доказать его честность и чистоту крови? Отпускал – и снова окликал, находя все новые вопросы.

Дмитрию показалось, что князья Шуйские никак не могут решить – ввязаться в заговор али дождаться более благополучных времен: хоть и в опале, зато в покое и безопасности. Пусть не зовут их ныне на советы царские, не приближают к трону, пусть не возвеличивают и не награждают. Но ведь и не казнят! Служба есть, места достойные, унижаться пред худородными государь не требует. Так чего и не потерпеть? А крамолу зачинать – то верный путь на плаху. С другой стороны, под лежачий камень вода не течет. Хочешь добиться величия – рискуй. Невозможно победить ворога, не поднявшись в седло, не сжав вострую рогатину и не пустив коня своего во весь опор на вражеские пики…

Наконец посланец получил письмо и отправился в обратный путь. Что, супротив течения, оказалось почти втрое дольше, нежели вниз по Волге. В Москву Дмитрий вернулся только в конце августа. Передал Ивану Плетню грамотку, сам же отправился отдыхать, со всех ног помчавшись к Сретенским воротам.

– Ну, слава богу! – левой рукой осенил себя крестом Петр Лексеевич, увидев на пороге гостя. – А то мы уж всякое думать начали! Агриппина и вовсе места себе не находит.

– Не все от меня зависит, батюшка, – вздохнул Дмитрий. – Прощения прошу.

– Да я понимаю, самого не раз исполчали, – похлопал его по плечу боярин. Почесал в затылке и вдруг предложил: – Так может, баньку с дорожки истопить? Я тебе компанию составлю!

– Не откажусь, батюшка, – согласился Годунов. – Уж забыл, когда мылся.

Время в бане, известное дело, летит незаметно. Выбрались бояре на воздух уже в темноте. Сели на лавке, глядя в бархатистое звездное небо, с наслаждением вдыхая прохладный воздух.

– Идти тебе ныне уж поздно, сынок, – решил Петр Лексеевич. – Велю в светелке свободной постелить. И не спорь!

Дмитрий, понятно, спорить не стал.

* * *

Завтракали они все вместе, почти что одной семьей.

– Спрашивала я в церкви, где у нас подворья в Москве продают? – тут же порадовала жениха Марфа Тимофеевна. – Сказывают, на северной стороне два двора на продаже, да купцы персидские свое хозяйство готовы отдать. Дома неплохие, как наш примерно. Вот токмо у купцов заместо жилья одни амбары. Одно слово, лавка! Еще за городом, на Ваганьковском холме, двор с дворцом продается. Правда, бают, ветхое там все. И на Мясницком еще двор постоялый. Но это, считай, на выселках.

– Мы с Агриппиной вскорости в Кремле жить будем, – впервые за день поднял глаза на невесту молодой человек. – Нам дом нужен ненадолго. Токмо малое время до часа возвышения переждать. Можно и на выселках. Да, милая?

– С милым рай в шалаше, – послушно кивнула девушка. – И чем больше шалаш, тем больше рая.

Дмитрий, не удержавшись, фыркнул от смеха. Дмитрий Лексеевич поднялся:

– Распоряжусь возок заложить. Поедем смотреть.

Первым они рассмотрели пустующий без хозяина постоялый двор на Мясницком холме, благо он оказался ближе всех. И потому дальше не поехали. Просторный двор и дом – чуть не вчетверо больше московского боярского подворья, крепкий высокий частокол, собственный колодец, добротные амбары и хлев, большая баня пришлись по душе всем. И что тоже важно – близко к родительскому дому.

Хорошенько поторговавшись, боярин Годунов сбил цену до шестидесяти трех рублей – и они с приказчиком ударили по рукам.

– Осталось привести в порядок, чтобы было куда жену привести, – еще раз, уже по-хозяйски огляделся боярин Федокин, – и можно свадебку играть. За неделю управимся?

Увы, на третий день Дмитрий Годунов опять поплыл с письмом в далекую Казань. Полторы недели туда, неделя там, три недели обратно. Месяц с лишним долой. Младший потомок мурзы Чета снова предстал перед князем Иваном Плетнем только четвертого октября.

Князь Шуйский, стоя у окна, прямо при нем сломал печать, развернул свиток, пробежал глазами, вздохнул, запалил грамоту от свечи. Терпеливо дождался, пока пламя доберется до печати и покачал головой:

– Александр Борисович готов на все. Искать союзников, сговариваться о действиях, встречать, привечать и поддерживать. На все, кроме одного. Не желает письма своей рукой писать и подпись с печатью ставить. Оно ведь, коли в чужие руки попадет, от сего уж не оправдаешься. А у государя на род наш и без того зуб имеется. Иван Васильевич не простит. Желает братик страстно, чтобы всю опасность я на себя принял.

– У тебя есть время подумать, Иван Михайлович, – ответил ему боярин Годунов. – Октябрь на дворе. Скоро ледостав. Пути на Крым до мая больше нет. Надобно ждать весны.

Князь поводил восковой пластиной над огнем, оплавляя печать до неузнаваемости, скатал ее в шарик и кивнул:

– Ступай…

Прошло три недели, и в субботний день звонница Троицкой церкви внезапно запела переливчатым звоном колоколов. Распахнулись двери, на гульбище вышел боярин Дмитрий Годунов, ведя под руку смеющуюся жену, одетую в белый сарафан и шапку, в расстегнутой собольей шубе на плечах.

– Ура молодым! Любо! Любо! – стали подбрасывать над ними просом прихожане. Постельничий улыбнулся, сунул руку в карман, взмахнул, рассыпая горсть монет – и безобразие сразу прекратилось.

В санях, в сопровождении полусотни родичей в нарядных зипунах и в шубах молодожены свернули к Мясницкому холму и вскоре въехали в распахнутые ворота просторного подворья.

Для чего лучше всего был приспособлен новый дом Годуновых – так это для праздников. Большой зал трапезной, способный вместить хоть сотню гостей, и большая кухня, готовая такую толпу накормить. Ныне там лились рекой вино и хмельной мед, ломился стол от богатых яств. Молодожены честно высидели во главе несколько часов, а когда гости совсем уж расшумелись, оставили их веселиться, сами же поднялись наверх, в самую большую спальню, сделанную над кухней – а потому еще и самую теплую.

Агриппина сняла шапку, отбросила в сторону, на выстеленный коврами пол, тряхнула головой. Она избавилась от ленточки, в несколько движений расплела косу. Распустила завязки на плечах, повела ими, и сарафан упал. Девушка сделала два шага вперед. Подхватила на боках и стянула через голову шелестящую шелковую рубаху. Оставшись совершенно обнаженной, прошла по дуге и остановилась перед мужем, опустив руки по бокам и подняв к супругу точеное личико:

– Отныне я принадлежу тебе, мой государь. Волей, душой и телом. Ты так мечтал меня наказать… Так как ты станешь это делать? С чего начнешь?

Боярин взял девушку за плечи. Провел ладонями вниз, наклонился, поцеловал шею, ключицы, ямочку между ними, бледную и бархатистую кожу под ней, и ниже, край груди, розовый острый сосок, пьянея от каждого прикосновения. В голове зашумело, закружилось – и он подхватил супругу, понес ее на постель и утопил в перине, непрестанно целуя живот, стройные ножки, бедра, одновременно скидывая с себя одежду, пока не избавился от нее вовсе и не скользнул к своей желанной и ненаглядной невесте, наконец-то становясь с ней единым и неразрывным целым…

На рассвете в дверь постучались дружки и с шутками-прибаутками повели молодых в баню – попариться после тяжкого труда, а порченую простыню уволокли на всеобщее обозрение.

Помывшись вдвоем, молодые сели к накрытому для них столу, торопливо подкрепляясь орехами в меду, курагой и копченой рыбой. Затем ополоснулись еще раз.

– Наверное, пора выходить? – решил Дмитрий. – Второй день свадьбы отбывать.

Он повернулся к жене. И вдруг увидел широченный, от уха до уха, веселый оскал.

– Милая? – насторожился боярин. – Тебя что-то тревожит? Скажи!

– Ничего, – мотнула молодая женщина головой и улыбнулась еще шире. – Все чудесно.

– Точно? – усомнился Дмитрий, хорошо зная ехидное нутро своей супруги.

– Точно!

– Правда?

– Правда!

– Мне кажется, ми-и-илая, – с подозрением прищурился Годунов, – ты чего-то недоговариваешь…

– Эх, Дима-Дима… Ну что мне скрывать? У меня есть муж, которого я люблю, – подняв руку высоко над головой, стала загибать пальцы Агриппина, – у меня есть дом, который я сама выбрала. Ныне я уж знатная боярыня, а не худородная дщерь боярская, и я наслаждаюсь, обнимая и целуя мужчину, с которым делю свое ложе. О чем еще можно мечтать в этой жизни? Дима, я просто чудо! И я не могу нарадоваться тому, какая я умница и какая я молодец!

– Ты? – вопросительно вскинул брови Дмитрий.

– Милый мой, желанный и ненаглядный, – наклонившись к мужу, взяла его лицо в ладони юная женщина. – Когда мы с тобой встретились пять лет назад, я повела себя так, что ты не просто меня запомнил… Ты запомнил мое имя, мой род и даже двор. Запомнил и нашел! И взял себе в жены! Ну, скажи, ну, разве я не молодец?!

Она чмокнула мужа в нос и громко расхохоталась.

Дмитрий тоже невольно улыбнулся. Подумал, сходил к двери и задвинул засов.

– Ты собираешься мстить? – Агриппина откинулась на лавку, развела в стороны руки. – Имеешь право, мой памятливый супруг! Иди ко мне, мой суженый! Иди ко мне, мой ряженый! Иди ко мне, мой победитель! Я готова принять свое заслуженное наказание! Я вся твоя, карай и властвуй!

Она ухитрялась говорить одновременно и с ехидством, и с любовью, и с насмешкой, и с вожделением. Единственное, чего не было в ее голосе, так это раскаяния. Однако Годунов знал, с кем связался, и не ждал от судьбы невозможного.

Часть третья

Последний поклон Кудеяра

2 января 1555 года

Московский Кремль

Строить стену начали сразу после Рождества. Два десятка розмыслов пилили лед на Москва-реке, возле Боровицких ворот, грузили на сани, везли к Грановитой палате и складывали перед ней брусок за бруском. За неполную неделю главная площадь православной державы оказалась перегорожена от Благовещенского до Архангельского собора прозрачной стеной шести шагов в ширину и на полтора человеческих роста высотой. Мороз крепко сковал ледяные блоки между собой, и теперь твердыня сия мало уступала прочностью твердыне каменной.

Царская прихоть вызвала среди челяди немалое любопытство, а когда стало известно, что к полудню второго января послы иноземные призваны во дворец на пир и потеху, то к указанному времени в московскую твердыню заявились все, кто только имел право проходить через ворота. Постельничий царевича Юрия, знамо, подобную привилегию имел.

Князю Ивану Михайловичу очень быстро пришлось не по нраву безделье одного из слуг, и он потребовал, чтобы Дмитрий Годунов к службе все-таки являлся. Во дворце царевича молодой боярин обнаружил, что тридцать два рубля ему полагалось вовсе не за застилание постели, как казалось из названия должности, а за присмотр за целой городской службой: мастерскими по изготовлению холстов, пошиву белья и ремонту помещений, амбарами с припасами, постельной казной и закупкой разных насущных вещей, надобных в обиходе – от свечей для спальни до щелока в баню.

По счастью, три года среди холмогорских купцов дали Дмитрию хороший опыт ведения дел. Он привел в порядок расходные книги, произвел учет припасов, снизил затраты – и князь Иван Плетень, глядя на старания помощника, не без облегчения скинул на него все хлопоты малого княжеского двора.

В общем, привратная стража боярина Годунова знала хорошо, зело уважала и встретила его и Агриппину низкими поклонами. Молодой человек достойно кивнул в ответ и по хрусткому снегу повел одетую в соболью шубу и бобровую шапку жену через двор, к плотной толпе князей и думных бояр, также явившихся с супругами. Он кланялся, здоровался, поздравлял с праздниками всех знакомых и незнакомых, и так влился в ряды ждущих обещанной потехи царских слуг, выбирая свободное место.

Толпа зашевелилась, загудела, склонилась в поклоне – это на крыльце Грановитой палаты появились государь и царица. Он – высокий и широкоплечий двадцатичетырехлетний богатырь с короткой курчавой бородкой, в красной собольей шубе, усыпанной самоцветами, и такой же нарядной шапке. Она – в шубе чисто-белой, без украшений, и в песцовой шапке, повязанной сверху пуховым платком цвета свежего снега.

Иван Васильевич махнул рукой. На площадь вышла сотня стрельцов в красных, как царская шуба, кафтанах, выстроилась под крыльцом. Прозвучала неслышная издалека команда.

Короткая заминка… Вдруг собравшаяся толпа качнулась от слитного оглушительного залпа – а от ледяной стены во все стороны полетело белое крошево. Ввысь в чистое небо поплыл белый пороховой дым, царица охнула, кинулась к государю, испуганно спряталась на его груди. Иван Васильевич с нежностью обнял любимую, поправил шапку, указал вниз, что-то говоря. Анастасия кивнула, прижалась щекой к царственному супругу, глядя на растрескавшуюся морозную твердыню.

Агриппина вдруг тоже прижалась к мужу, и Дмитрий, не удержавшись, обнял свою ненаглядную, поцеловал ее в губы.

Пищали громыхнули новым залпом. Потом еще и еще. Стрельцы палили на удивление часто, тяжелые пули раскалывали ледяные кирпичи, секли площадь по сторонам острыми осколками, подкидывали крошево чуть не на высоту крыш. Не прошло и получаса, как стена исчезла, оказалась снесена если не до основания, то до высоты колена. Прозвучал четкий стук прикладов, стрельцы удалились. Государь вскинул руку, что-то сказал, поклонился. На звонницах празднично запели колокола, извещая Москву, что бояться нечего.

Святки же на дворе! Что ни творится – все к веселью!

Царь обнял жену, увел во дворец. Следом на крыльцо стали подниматься князья и иноземные послы, думные бояре, дьяки, воеводы, подьячие, прочие слуги, удостоенные приглашения на пир.

Дмитрий Годунов по званию числился на уровне подьячих – старший слуга, но младшего брата, и потому место ему отвели совсем далеко от царственной пары – в третьем ряду от входных дверей. Там, где ничего не видно и не слышно. Но тем не менее он был приглашенным гостем на царском пиру! Мог ли хотя бы мечтать о сем младший худородный мальчишка, всего лишь семь лет назад гонявший зайцев на отцовском лугу?

Отведав вина и белорыбицы, лебединого мяса и сладких грушевых долек в патоке, крикнув здравицы царю и его ненаглядной Анастасии, супруги Годуновы засиживаться не стали и сразу после ухода государя тоже покинули пир, с облегчением оказавшись на морозном воздухе после душной и жарко натопленной трапезной.

Пока тянулось празднество – отзвонили колокола, разошлись служивые люди, подворники успели убрать ледяное крошево, и Кремль выглядел теперь просто и обыденно: безлюдная мостовая из дубовых бляшек, строгие стены церквей с золотыми маковками, вид за реку на ровное и заснеженное пустынное Замоскворечье. Однако едва супруги вышли из Фроловских ворот – на них тут же обрушилось разгульное веселье святок. Над просторным торгом Китай-города, раскинувшимся перед стенами Кремля, витали запахи свежих пирожков, дыма, вина и дегтя; рычали ручные медведи, кричали и пели скоморохи, хохотали дети и девки, катаясь с ледяных горок в ров перед крепостью. Бесплатно – по склону, за деньги – с высоченной бревенчатой горы, срубленной у Москва-реки. С северной стороны площади устроили представление кукольники, с южной – кружились карусели, гигантские шаги, раскачивались высоченные качели. А между ними торговцы разносили сбитень, баранки и калачи, предлагали платки и ледянки, пастилу и медовые орешки, шапки и рукавицы, готовы были налить вина или угостить печеной рыбой или тушеным мясом.

– Ух, как же давно я с горки не каталась! – прижавшись к мужу, просительным тоном сказала Агриппина. – Можно разок?

Дмитрий изумленно вскинул брови: в собольей шубе с ледянки?

– Ну, хоть на качелях покачаться!

– Бесовство все это… – вздохнул постельничий.

– Спасибо! – чмокнула его в щеку супруга и устремилась вперед.

Вскоре она со счастливым смехом взмывала на широкой доске на трехсаженную высоту, падала обратно и снова взмывала вверх, подбадриваемая криками собравшихся у столбов парней. При каждом взлете качелей встречный ветер норовил задрать женщинам подол – а кто из мужчин удержится от возможности подсмотреть обнаженные дамские ножки? Потому-то, как ни проклинали святые отцы с амвонов сие богохульное развлечение – оно оставалось любимым как у парней, так и у красивых женщин.

– Сильнее, княгиня! Веселей! – подбадривали Агриппину зеваки. Однако, к скрытому удовольствию боярина Годунова, с тяжелым подолом шубы ветру было не совладать. И недоступность юной ладушки лишь распаляла средь хмельных гуляк горячий азарт: – Ай, краса юная! Бросай качели! Давай на жеребце лихом покатаю! Ай, краса, пошли с горок кататься!

Распаленная, розовощекая Агриппина наконец спрыгнула с качелей в объятия мужа, крепко и счастливо его поцеловала, вызвав завистливый гул. Супруги стали пробиваться через шумную толпу. Приосанившись, Дмитрий остановил торговца, взял себе и жене по ковшу горячего сбитня, горсть ягодных цукатов. Не потому, что успел проголодаться, а просто поддавшись настроению и хлебным ароматам. От пряного варева у женщины повалил изо рта густой пар.

– Скажи, Дима, я похожа на дракона? – дохнула в сторону она. – Хоть на маленького?

– Боярин Годунов! – Постельничий замер, оглядываясь. Рядом сдернул с головы лисий треух холоп в синем зипуне с красными шнурами. Коротко поклонился: – Князь Иван Михайлович на пир тебя с супругой приглашает. Завтра пополудни.

– Передай благодарность нашу. Придем всенепременно, – кивнул Дмитрий.

– Ага… – Холоп исчез в толпе.

– Это только завтра, да? – взяла его за локоть Агриппина. – А давай переоденемся, да с горки кататься вернемся?

Боярин Годунов прикусил губу, глянул в спину уходящего холопа и шепотом ответил:

– А давай!

* * *

Князья Шуйские приняли бояр Годуновых со всем уважением: и встретили на крыльце, и вина заморского выпить поднесли, и расцеловали в честь праздника, и расстегай с соленой семгой, что Агриппина самолично испекла, приняли с уважением. За столом посидели в хорошо знакомой Дмитрию Годунову горнице – к удивлению постельничего, на праздник Иван Плетень пригласил всего лишь одну пару.

Поговорили о дровах, о погоде, об ожиданиях на будущий год, выпили петерсемены за Рождество и за грядущее Крещение, порадовались празднику.

– А мы с мужем с горки вчера катались! – призналась расслабившаяся от вина Агриппина. – И на качелях качались. Здорово как… Я, как замуж выходила, мыслила: все, забавы кончились! Взрослая теперь. А как святки начались, опять детство в душе проснулось!

– У нас во дворе качели стоят… – неожиданно накрыла ее руку ладонью шестидесятилетняя на вид княгиня. – Хочешь, пойдем, согрешим?

– Хочу! – встрепенулась боярыня.

Женщины засмеялись и поднялись:

– Вы тут пока скучайте, – весело пожелала княгиня. – Может статься, мы еще и вернемся!

Князь Иван Плетень сделал неопределенный жест рукой – но слуга понял, разлил по золотым кубкам вино и вышел за дверь.

– За здоровье государя нашего, Ивана Васильевича! – достаточно громко провозгласил Иван Михайлович.

– Долгие лета царю Иоанну! – поддержал его Дмитрий. На тот случай, коли слуга задержался за дверью.

Они немного отпили красного терпкого напитка, и Иван Плетень спросил:

– Ты вчера все видел, боярин?

– Да, княже, – кивнул Годунов, вспоминая, как разлеталась под пулями ледяная стена.

– То Иван Васильевич не Анастасии своей хитрость боя пищального показывал, как все царедворцы бают, – покачал головой князь. – Не жену вовсе государь развлекал. То он нам всем, Рюриковичам знатным, силу новую демонстрировал. Бах! Бах! Бах! И нету ужо стены крепостной! Этих самых стрельцов за годы минувшие царь ужо больше двадцати тысяч набрал. По зернышку, по зернышку. В одном городе сотня, в другом сотня, в крепостицах по пять десятков, в Москве пять тысяч. А вместе сложить… – Иван Михайлович сжал кулак. – Да еще опричная тысяча его тоже в Москве! С холопами всеми тоже, почитай, тысячи три. А приказ Стрелецкий трудится и трудится, старается, все новых и новых простолюдинов в полки набирает. Коли так и дальше пойдет, боярин, года через три-четыре и мы, и ополчение наше царю и вовсе без надобности окажемся. Одной своею силой сможет и ворога внешнего любого разнести, как ту стену ледяную, и бунт хоть какой подавить…

Иван Михайлович отпил вина. Покачал головою, повторил:

– Коли так и дальше пойдет, лет через пять не надобны мы станем государю. Все рода древние и знатные с детьми боярскими в один ровень окажутся, и не будет меж настоящим Рюриковичем и худородным служивым последним никакой разницы!

Дмитрий Годунов согласно кивнул, хотя его сия грусть особо не встревожила. Ведь сам он исходил как раз из тех самых «худородных», равняться с которыми потомок князя Андрея Ярославича никак не желал.

– Выходит так, боярин, придется мне письмо брату царскому писать и своим именем на трон законный его приглашать, – поднял голову князь. – Коли государя Ивана Васильевича не остановить, на правителя разумного не поменять, все устои державные прахом пойдут. Не будет здесь ни смерда, ни князя, ни крестьянина, ни боярина, а лишь рабы бесправные, и над ними токмо царь Иван, единственный из всех власть имеющий, возвысится.

Постельничий опять согласно кивнул.

– Но зело тревожит меня мысль о том, что письмо сие в руки чужие попадет, – наконец признался хозяин дома. – Это ведь путь на плаху верный.

– Коли гонец грамоту повезет, – ответил боярин Годунов, – то опасность сия имеется. Уж больно заметен посыльный таковой. Ему и по нашим дорогам мчаться, и посты порубежные обходить, и чужой стороной ехать. Порубежники наши не глупы. Могут и заметить, и обыскать. А уж свиток при всаднике найти дело нетрудное. Иной расклад выйдет, коли купец в Крым отправится. Их туда каждый день по десятку отчаливает, примелькались. Мытари у них не свитки, а товар ищут. Спрятать же письмо на корабле огромном проще простого. Дырку коловоротом в балке прокрутить, свиток сунуть, сучком заткнуть, и ни одна собака не сыщет, даже если подозрение появится. Я так мыслю, Иван Михайлович, шитик мне с твоей помощью купить нужно. Загружу медом, дегтем да железом и отправлюсь. Дело сие обыденное, никто и внимания не обратит. И серебро, потраченное даром, не пропадет. С прибытком все тебе, княже, возверну.

Князь Иван Плетень надолго задумался, решительно кивнул:

– Быть по сему! – И решительно опрокинул остатки вина в рот. Поднялся: – Пойдем, боярин, снежками в жен покидаемся. Пусть знают, кто в доме хозяин. А то ишь, манеру взяли. «Скучайте!» – сказывают.

Три зимних месяца позволили постельничему хорошо подготовиться к поездке: за недорого по холодному времени купить крепкий ушкуй – шитиков хороших не нашлось. Не спеша, сберегая каждую копейку, выбрать недорогой, но качественный товар. А в конце марта даже загрузить трюмы. Корабль, конечно, еще стоял на берегу. Однако половодье, понятно, снимет его оттуда без особых хлопот.

В начале апреля на Москва-реке начался ледоход. После чего князь Иван Михайлович Шуйский наконец решился и начертал заветную грамоту. Подписал, скрепил личной печаткой, передал постельничему. Постельничий, как и обещал, надежно спрятал ее на корабле.

К середине месяца в реке стала подниматься вода, и Дмитрий Годунов впервые за год достал из сундука свой прежний, «простолюдинский» кафтан, попрощался с супругой и отправился на корабль ждать нужного часа. Когда он ступил на палубу, вода уже смывала мусор возле килей. Примерно через час ушкуй начал раскачиваться, а еще через час…

– Боярин, боярин! Дмитрий Иванович!

– Чего тебе?! – недовольно рявкнул уже готовый к отплытию постельничий на запыхавшегося холопа, прыгающего на глинистом берегу.

– Князь Иван Михайлович к себе кличет! Велел передать, с сокровищем!

Дмитрий Годунов ругнулся, приказал корабельщикам привязаться к дереву, нырнул в трюм, выскочил, сошел на берег, побежал к близкой Москве.

Князь Шуйский встретил его, напряженно вышагивая от стены к стене.

– Беда какая, Иван Михайлович?! – тяжело дыша, спросил постельничий.

– Токмо сегодня гонец добрался, боярин, – остановился хозяин дома. – Хан Дервиш-Али взбунтовался. Русских советников и купцов вырезал, дружбу с Крымским ханством и османским султаном провозгласил, татар созывает. У нас, так получается, уж два месяца как война с Астраханью идет!

– Проклятье! – ударил кулаком в ладонь Годунов. – Опять пути по Волге нету!

– Грамота с тобой?

Дмитрий вынул из-за пазухи свиток, протянул князю.

– А может, к Смоленску? – заколебался Иван Михайлович. – От него по Днепру вниз…

– Там ниже Киева пороги непроходимые, – покачал головой постельничий. – Выгружаться надобно и посуху товар везти. Через татар, в Диком поле. Сей путь и в мирные годы за опасный почитается. А уж во время войны ногайцы купцов православных вырежут и ограбят обязательно.

– Значит, придется обождать. – Князь Иван Плетень поднес грамоту к огню свечи. Пламя полыхнуло, и вскоре опасная улика обратилась в пепел.

Боярину Дмитрию Годунову показалось, что его покровитель сделал это с огромным облегчением.

Не лежала душа князя Шуйского к крамоле. Ох, не лежала!

* * *

Дабы собранный товар не пропал попусту, Дмитрий Годунов поднялся к Волоколамску, по волоку перебрался на Волгу, с нее – на Мсту и через месяц разгрузился в Великом Новгороде. Там на все серебро закупился немецким и фряжским вином, прошел тем же путем обратно, в июле снова оказавшись в Москве.

Прибыток от сего предприятия оказался малым – всего тридцать копеек на рубль. Однако князя Ивана Плетня он порадовал донельзя – всю свою долю Шуйский взял вином, наполнив дворцовые погреба доверху.

С ушкуем постельничему повезло вдвойне – к моменту его возвращения государь задумал отправиться на богомолье в святую Кирилло-Белозерскую обитель. Боярин Дмитрий Годунов в сем походе принял на борт корабля младшего царского брата Юрия Васильевича. Это было и честью великой, и казна за подготовку к поездке «корабельщику» очень хорошо заплатила.

А затем была зима, и спокойная дворцовая служба.

Князь Иван Михайлович о смещении государя больше не поминал. И казалось, заговор потух сам собой…

Однако летом тысяча пятьсот пятьдесят шестого года царь Иоанн послал против разбойного Астраханского ханства армию. И не просто армию! Командовал русским войском худородный человечек Черемисинов-Караулов – не князь, не боярин, а сын суздальского боярского сына. Половина полков состояла из стрельцов, другую половину подьячие набрали из казаков. Князей с боярами не позвали вовсе, будто и не имелось сословия такого в земле русской!

Осенью полки вернулись с великою победой, разгромив и лживого хана Дервиш-Али, и ногайских татар, и присланную османским султаном подмогу. Сие означало, что отныне государь и вправду способен править и воевать без поддержки знатных родов. А будет нужно – то и вопреки их желаниям. Предсказание князя Ивана Шуйского по прозвищу Плетень исполнилось в полной мере, и потому весной тысяча пятьсот пятьдесят седьмого года Иван Михайлович еще раз начертал и размашисто подписал грамоту к законному наследнику русского престола, скрепив ее личной печатью…

17 июля 1557 года

Крымское ханство, Джанкой

На стук в дверь отворил престарелый смуглый слуга, тут же низко поклонился:

– Долгих тебе лет, бек Дмитрий, и да пребудет с тобою милосердие Аллаха.

– Хозяева дома? – Боярина Годунова сразу насторожила тишина во дворе.

– По воле хана нашего Девлет-Гирея ныне Бек-Булат со слугами отправился в поход ратный изгонять разбойничьи банды с острова Хортица, – поведал слуга. – Не дают никому ни житья, ни покоя душегубы поганые!

Дмитрий Годунов криво усмехнулся – слышать слова о разбойниках и душегубах со стороны разбойничьего до корня волос Крымского ханства было забавно.

– Когда ушли, скоро ли возвернуться обещали?

– Ушли месяц тому, а как вернутся, неведомо, – развел руками старик. – Однако же мне велено при твоем появлении принять с уважением, как дорогого гостя и поселить в лучших покоях…

– Поход – это всяко до осени, – прикинул постельничий. – Да еще и зима впереди. А ушкуй с товаром впустую стоять будет. Пожалуй… Пожалуй, поклон от меня Бек-Булату и воспитаннику его передай. И скажи, вернусь вскорости. Пройдусь с товаром своим по здешним портам. Авось чего интересного для купцов московских найду. Все едино токмо весной будущей на Русь отплыть получится.

Боярин Дмитрий Иванович Годунов даже не представлял, как сильно он ошибался…

Его неспешное путешествие по черноморским торгам прошло вполне благополучно. В Ризе, Герусене, Самсуне, Орде и Эрегли русское железо брали с радостью, приплачивая втрое супротив московских цен. Мед и деготь ушли сам-два. Взамен постельничий закупил цветастые валяные ковры, неведомые благовония, чеканное серебро и медь – и с надеждой на хороший прибыток в ноябре вернулся в Джанкой.

Бек-Булат встретил его с искренней радостью. А прочитав грамоту князя Шуйского, старик даже встал на колени и вознес хвалу Аллаху:

– Милостив всевышний, да будет благословенно в веках его имя. Теперь можно возвращаться в отчие земли без страха и с уверенностью. У нас есть опора, дабы вернуть сыну великой княгини Соломонии его законный трон!

Но потом…

Весной Девлет-Гирей объявил великий поход на Русь.

Бек-Булат, понятно, сказался больным, оставив сына при себе для заботы. Известного своей храбростью воина никто из татар не попрекнул – тем паче что возраст его и вправду располагал к болезням.

Поход закончился ничем – встретив на пути к Рязани русские полки, Девлет-Гирей снова сбежал, не обнажив меча. Однако лето было упущено – война есть война, мирным табунщикам путь на север заказан. А после зимы с ответным визитом явились русские – князь Вишневецкий с казаками и царскими стрельцами спустился по Дону, гоняя ногайцев прямо под Перекопским валом, а дьяк Адашев прошел вниз вдоль Днепра, ворвавшись в самый Крым и изрядно разорив западное побережье.

Новое лето тоже не сулило ничего хорошего – султан Селим объявил великий поход на Астрахань. Но сия война хотя бы направлялась не на север, а в восточную сторону.

Отчаявшись ждать, боярин Годунов и Бек-Булат составили рискованный план. Дмитрий забирал у старика главное его сокровище – пятитысячный табун, в который превратились проданные усадьба и соляной прииск – и через степь уходил с ним на Русь. Сам старик с нукерами садился на ушкуй, нагруженный поверх товара и всякой рухляди, каковую он желал взять с собой, вяленым мясом, и примыкал к султанской флотилии. После преодоления Волго-Донского волока Бек-Булат надеялся незаметно отстать от османского каравана и уйти вверх по Волге.

Встречу по настоянию бывшего боярского сына Кудеяра определили в Суздале. Дмитрий Годунов хорошо понимал почему и спорить не стал.

В конце мая боярин повел табун по Муравинскому шляху и в начале июля благополучно добрался с ним к ощетинившейся пушками Туле.

Царский постельничий, пригнавший на Русь огромный табун, ни у кого из порубежников удивления не вызвал. Лошадей на севере, как известно, завсегда не хватает. Среди лесов и полей с выпасами не густо, и потому степные кони были товаром обыденным. Война войной, а торговля торговлей. Не вызвали удивления и сопровождающие боярина полсотни татар. Понятно же, что в таком предприятии без табунщиков не обойтись. Посему задерживать Годунова стражники не стали. Пошлину торговую взяли – и дальше на торную дорогу пропустили.

За Тулой путники двигались уже медленно, поскольку лошадей теперь требовалось как можно быстрее продать. Русь не степь, пять тысяч голов скота так же просто на выпас не отпустишь. Среди лесов каждая лужайка на счету! По счастью, после двух лет войны со степью цены на скакунов выросли, и товар купцы разбирали охотно.

К Суздалю небольшой отряд вышел только в сентябре, имея всего полтораста лошадей, но зато накопив тяжелый сундук казны. Бек-Булат, как оказалось, ждал их здесь уже почти месяц, сняв целиком сразу два постоялых двора.

Утром седьмого сентября тысяча пятьсот шестидесятого года седовласый Кудеяр со своим воспитанником, переодевшись во избежание косых взглядов в добротные русские зипуны, в сопровождении трех доверенных нукеров и боярина Годунова вошли в ворота Покровского монастыря. В саду за собором они вскорости нашли скромную могилу с плитой из белого известняка.

– Вот, мой мальчик, – тихо сказал старик. – Мы все наконец-то вместе. Здесь лежит твоя мать.

Сын Булата опустился на колени и склонил голову в молитве. Бек-Булат последовал его примеру. А вслед за ними – и вся остальная татарская свита…

Но если крымские беглецы уже нашли, что искали – боярину Годунову надлежало спешить. С рассветом восьмого сентября он ступил на палубу ушкуя. Корабельщики отвязали причальные канаты, выпростали весла – и судно покатилось вниз по течению к Нерли, и дальше по ней – к Клязьме, Оке и уж потом, вверх по течению – к Москва-реке и в саму Москву. Первого октября постельничий наконец-то сошел на берег, обогнул Китай-город округ стены, за час добрался до Мясницкого холма и постучал в знакомые ворота.

Долгое время внутри было тихо. Потом калитка отворилась.

– Ди-има-а-а!!! – Агриппина стремглав сбежала с крыльца, метнулась через двор и повисла у него на шее. – Вернулся, любый мой! Наконец-то вернулся!

5 октября 1560 года

Москва, подворье бояр Годуновых

Оказывается, медовый месяц может случиться дважды.

После нескольких лет разлуки Дмитрий никак не мог насытиться близостью с женой – ее ласками, поцелуями, прикосновениями к бархатной коже, ее голосом, волосами, стонами и смехом. Вот и сейчас: Агриппина, обнаженная, шла к двери, а боярин любовался ее широкими бедрами, мягкими движениями, россыпью волос на плечах и спине – и в мужчине снова нарастало жгучее желание…

Словно специально поддразнивая, супруга накинула на плечи цветастый самаркандский халат только перед дверью, вышла наружу. Вскоре створка распахнулась, мальчик в зеленой атласной рубашке и полотняных штанах занес корзинку, быстро расставил на стол немудреную снедь: кувшин с широким горлышком, моченые яблоки и соленые огурцы, миску кураги, миску орехов, лоток с чем-то мясным – судя по запаху, жаркого. То ли заячьи почки, то ли лебединая печень, то ли просто протомившиеся несколько часов в печи куропатки.

Слуга молча исчез, а вернувшаяся Агриппина скинула халат, полюбовалась угощением, выбрала себе яблоко, откушала, потом еще одно, пальцами добыла в лотке кусок мяса, дошла с ним к мужу, положила супругу в рот, позволила дочиста облизать пальцы, поцеловала в губы и прошептала:

– Я велела приготовить твою ферязь и нарядный пояс. Как ни хорошо с тобой, суженый мой ряженый, но если ты не появишься на службе, то вполне можешь потерять место. Князь Иван Плетень, знамо, записал в разряде, что по важным делам государевым ты отослан. Однако же ныне невесть кто в свите царевича Юрия заправляет, и даже до меня слухи недобрые стали доходить.

– Нешто Иван Михайлович не справляется? – притянул и опрокинул жену на перину Дмитрий, навис сверху. – Не может такого случиться!

– Разве ты не ведаешь, Дима? – сползла улыбка с лица Агриппины, и она удержала супруга над собой. – Твой добрый покровитель, князь Иван Шуйский, еще полтора года назад скончался…

– О-о-о, проклятье! – Нега моментально слетела с боярина. Он отпустил жену, поднялся, дошел до стола. Схватив кувшин, жадно стал пить через край дорогое фряжское вино, не ощущая его вкуса.

– Прости, милый… Я полагала, сие известие дошло до всех… – Женщина тоже поднялась, подошла сзади, обняла за плечи, прижавшись теплым мягким телом к его спине. – Я знаю, ты его очень любил.

– Прямо отец родной, – сухо согласился Дмитрий Годунов.

Думал боярин, понятно, совсем о другом.

Сейчас, прямо в эти самые дни и часы, в Суздале находится старший брат государя Ивана Васильевича, ожидающий своего возведения на престол. О сем не знает никто, кроме него, постельничего Дмитрия Годунова. И привез наследника тоже он, Дмитрий – сам, своею волей через все дозоры порубежные проведя. Выходит, так теперь складывалось, что именно он, Дмитрий Годунов, во главе заговора по низложению царя оказался?! Главный крамольник! От неприятного предчувствия топора у боярина так жутко зачесалась шея, что он повел из стороны в сторону подбородком.

– Не печалься так, милый! – поцеловала его в спину супруга. – Прямо сердце кровью обливается, на тебя глядючи.

«А ведь ее тоже казнят! – вдруг подумалось Годунову. – За такие деяния не токмо виновного, всю семью изменников запросто в проруби утопят!»

Он повернулся, запустил пальцы в волосы Агриппины, стал целовать ее носик, ее щеки, глаза.

– Недоброе что-то? – моментально ощутила его чувства жена.

– Я очень тебя люблю, душа моя, – прошептал Дмитрий. – Без тебя мне жизни нет.

* * *

– Я очень тебя люблю, душа моя. Без тебя мне жизни нет, – точно такие же слова, тоже жене и в эти же самые минуты прошептал Иван Васильевич, держа в ладонях еле теплую руку своей ненаглядной Анастасии.

– Как хорошо с тобою рядом, любый мой, – слабым шепотом ответила лежащая в постели маленькая худенькая женщина с белыми от слабости губами. – Какая хорошая была у меня жизнь… Все мечты исполнились…

– Нет, нет, Настенька, мечтай! – взмолился царь. – Мы и новые исполним!

– Устала я очень, Ваня… – вздохнула царица. – Дозволь немного поспать.

– Спи, душа моя, спи… – согласно кивнул Иоанн.

Женщина опустила веки.

Государь всея Руси еще немного посидел рядом, прислушиваясь к слабому дыханию. Затем осторожно поднялся и вышел из опочивальни в соседнюю горницу. Из нее – в просторную залу, поднялся по трем ступеням к креслу с высокой резной спинкой и массивными подлокотниками, опустился на трон и замер, погрузившись в тяжелые думы.

Сюда, в село Коломенское, царь увез захворавшую супругу потому, что в Москве Анастасия постоянно жаловалась на духоту. Но, увы, вдали от столицы легче ей не стало.

В залу осторожно вошли ближние, доверенные люди: дьяк Алексей Адашев, изрядно раздобревший на почетной придворной службе – в величаво вышагивающем боярине в ферязи с золотым шитьем, в бобровой шапке было уж не узнать того шустрого юнца, что стелил новобрачным их первую постель; митрополит Макарий, ничуть не изменившийся за минувшие годы, и следующий за ним по пятам протопоп Сильвестр, обзаведшийся солидной окладистой бородой; князь Воротынский, так и оставшийся Рюриковичем: гордым знатным князем в дорогой тяжелой шубе, опирающимся на резной золоченый посох.

– Известия новые пришли, государь, – кашлянул Адашев. – Дела воли твоей ждут.

– Что за вести? – негромко спросил царь.

– В Ливонии город Фелин дозорами нашими передовыми взят! – раскатисто ответил князь Воротынский. – Магистр ордена Тевтонского Вильгельм фон какой-то в полон сдался. Ныне в Москву его везут. Поход султана Селима на Астрахань так же провалился полностью. Из сорокатысячной армии его токмо несколько сотен янычар до дому живыми возвернуться смогли. Гарнизону астраханскому я повелел порох и пушки новые отправить, ибо басурмане, мыслю, одним походом не успокоятся.

Государь сидел на троне, глядя в дальний угол зала, и никак не отвечал.

Митрополит, постукивая посохом, подошел почти вплотную, спросил:

– Как Настенька наша, чадо?

– Спит, – прошептал Иоанн.

– Может, пойдем проведаем?

– Да! – На это царь отреагировал моментально и впереди патриарха устремился в опочивальню.

Женщина, слабо дыша, спала под присмотром сразу пяти нянек.

– Помолись за нее, отче, – попросил царь.

– Помолюсь, – подошел ближе митрополит, перекрестился, положил руку на крест, что-то зашептал. По опочивальне пополз слабый запах ладана.

– Если она не исцелится, я постригусь в монастырь, – неожиданно сказал Иоанн. – Жизнь без Настеньки мне ни к чему.

– Даже не думай, чадо!!! – резко обернулся к нему митрополит. – Не себе ты принадлежишь, а земле русской и вере православной! Не о себе думать тебе надлежит, а о долге своем пред небом и людьми! На кого державу бросить намерен?! Опять семибоярщине на поругание?!

– Коли долг мой таков, за что мне кара сия? Отчего Господь радость единственную мою отнимает?

– Каждый христианин испытания, Господом посылаемые, должен принимать с достоинством! Переносить с честью! Сие есть долг твой христианский!

– Вот и посвящу себя Господу, молитвам и плоти умерщвлению… – прикусил губу Иоанн. Упрямо мотнул головой: – Не нужно мне без Насти ни жизни, ни царствия. Постригусь!

– Не пострижешься, – подступил к нему Макарий. – Покуда я митрополит земель православных, ни одна обитель постриг твой не примет. На троне твое место, на нем долг свой исполняй! – Пастырь гневно пристукнул посохом. И тут же послышался слабый стон.

– Настенька?! – кинулся к постели Иоанн. – Разбудили?

– Ванечка, – протянула к нему руку царица. – Ванечка, любый мой. Как хорошо… Еще раз тебя увидеть.

– Всегда с тобою, душа моя… – присел рядом царь.

– Детей наших… береги… – попросила Анастасия, опуская ладонь ему на руку, и закрыла глаза.

На этот раз навсегда.

И впервые в своей жизни государь всея Руси заплакал.

* * *

На похоронах царицы властитель православных земель был не просто печален – он был почти безумен. Братьям: родному Юрию, двоюродным Владимиру и Александру пришлось нести его за гробом буквально на руках – закинув руки царя себе на плечи. Боярин Годунов лицезрел сие собственными глазами, следуя в траурной процессии в десятке шагов за правителем всея Руси. Место постельничего он удержал, за несколько дней восстановив порядок в своей службе, благо опыт имелся, и теперь мог считаться довольно приближенным, ибо среди худородной свиты царя он оказался одним из знатнейших.

После похорон своей любимой Иван Васильевич замкнулся, забросил все государственные дела и общался разве только с митрополитом Макарием. Слухи о сих беседах ползли самые недобрые, но Дмитрию Годунову было не до них. Потратив больше месяца, дабы привести двор царевича Юрия к надлежащему виду и изгнав проворовавшихся в безнадзорности слуг, постельничий нанес визит на подворье Шуйских, за бездетностью Ивана Плетня перешедшего к Александру Борисовичу Горбатому-Шуйскому.

– Я уж заждался тебя, боярин. – Князь принял его все в той же, хорошо знакомой Дмитрию Годунову горнице. Вот только к постельничему он отнесся без той дружеской близости, что случалась при князе Иване Плетне: сам сидел в кресле, гостю же сесть не предложил. Сам вино пил из златого кубка с самоцветами и яблоками в патоке закусывал, гостя же и глотком не угостил. И отчета потребовал, как от слуги: – Сказывай, что сделал по поручению нашему?

Постельничий, глядя на толстяка в собольей шубе и шитой золотом ферязи, в вытертой войлочной тафье, с длинной бородой, по краям каковой были сплетены две косицы с шелковыми ленточками, сильно засомневался – а надо ли отвечать? Однако отдыхающий в Суздале старший царский брат и угроза оказаться главным крамольником заставили Дмитрия наступить на горло своей гордости.

– Чего молчишь, боярин? – прихлебнув вина, поинтересовался Александр Борисович.

Годунов красноречиво оглянулся на дверь, повел плечами и сказал:

– Гость наш дорогой еще три месяца тому на Русь приехал. Ныне отдыхает после пути долгого недалече от Москвы.

– Эк оно все вовремя сложилось! – обрадовался князь, взял дольку яблока, кинул в рот, облизал пальцы. – Скачи, скажи, чтобы до лета потерпели. До приезда… э-э-э-э… гостя дорогого разговоров серьезных я не начинал, дабы пустыми не оказались, но намеки позволял, ответы слушал, и уж теперича все как по маслу покатится. Надобно мне с боярами некоторыми встретиться, мнение их испросить. Но к лету при любом раскладе буду готов.

– Письмо тебе надобно написать, княже, – ответил Дмитрий Годунов.

– Какое письмо?

– Кто я таков, чтобы обещания великие раздавать? – развел руками постельничий. – Всего лишь слуга худородный, сын боярский, младший потомок в роду. Без письма собственноручного от второго человека в русской державе гость моим обещаниям не поверит. Коли же ловушку от государя заподозрит, так и вовсе за пределы наши скрыться способен.

– Какая ловушка?! – снисходительно засмеялся князь. – Иоанн ныне совсем умом тронулся!

После таких слов постельничий опять испуганно оглянулся на дверь.

– Да пустое! – махнул рукой Александр Борисович. – В моем доме изменщиков нет.

– Гость московских новостей не ведает… – Боярин Годунов все же предпочел более обтекаемые и безопасные фразы. – Да и не разбирается в делах здешних совсем. Письмо ему надобно обережное. Тогда поверит.

– Что не разбирается, сие нам на руку… – кивнул князь Горбатый-Шуйский. – Его дело на троне сидеть да в церковь ходить. С остальным сами как-нибудь управимся.

Дмитрий промолчал.

Хозяин дворца крякнул, поднялся, отошел в дальний угол к пюпитру с чернильницей, потянул с полки лист беленой бумаги. Примерно с четверть часа что-то писал, иногда презрительно фыркая, затем помахал листком, высушивая чернила, сложил его краями к середине, капнул со свечи немного воска, подул, остужая, вдавил в твердеющую массу печатку, не снимая ее с пальца. Протянул боярину:

– Вот, держи. Отправляйся сегодня же!

Годунов поклонился и вышел за дверь.

Путь по накатанному зимнику оказался легким и быстрым. Всего за две недели Дмитрий домчался до Суздаля, отдал письмо, поделился новостями, отдохнул. Через неделю с огромным облегчением поскакал обратно.

Вот и все – он больше в заговоре не главный! Теперь он просто посыльный, гонец. Теперь всегда может сказать, что свитки-грамоты возил, а что в них – не ведал. Теперь ему при неудаче не плаха, а разве что опала полагается. В худшем случае казнят его одного. Агриппину, семью не тронут. Слишком мелкая сошка, чтобы весь род искоренять.

Иногда так приятно чувствовать себя мелким, жалким, худородным и никому не нужным человечком!

Постельничий заказал в Юрьевской церкви благодарственную службу – и спокойно вернулся к своим делам, выгадывая для казны то копейку, то другую при закупке свечей и масла, заставляя ткачих тщательнее следить за станками и дольше выбеливать на зимнем солнце льняное полотно, самолично выверяя раскрой ткани на белье.

При Дмитрии Годунове закупки вина и рыбы к княжескому столу, мехов для одежды, олифы для ремонта стали несказанно дешевыми, поражая бывалых писарей. Они ведь не знали, что поставлял все это Годунов из своих личных, считай, припасов. Связи в северных землях у боярина остались, и заказывал он все товары напрямую, считай что у рыбаков на ставнях и у голландских торговцев на причалах, оставляя местным приказчикам лишь малую денежку за хлопоты.

Народ же отпраздновал Масленицу, стал готовиться к Пасхе – и из Кремля наконец-то пошли слухи, что государь отошел, успокоился, справился с кручиной, снова вернулся к делам державным и даже дал Макарию согласие на новый брак. Посольский приказ уже начал подбирать для него супругу. Сам подбирать – смотра невест государь не захотел, ибо после Анастасии глаза его ни на кого не глядели…

На светлый праздник Пасхи Иван Васильевич показался на людях на праздничном богослужении. Внешне спокойный и крепкий, с развернутыми плечами и румянцем на щеках. Однако молчаливый и неулыбчивый. Улыбаться царь научился только к концу лета, когда двадцать первого августа пошел под венец с кабардинской княжной Марией, скрепляя навеки союз не столько мужчины и женщины, сколько Руси и кавказских народов.

К сему времени Дмитрий Годунов начал уже забывать о заговоре, но студеной зимой, сразу после крещения, присланный прямо на половину царевича холоп передал боярину повеление явиться к князю Горбатому-Шуйскому. А когда Годунов пришел на подворье, ему сказали через день быть готовому к выезду…

25 января 1562 года

Суздаль, постоялый двор

В распахнутые ворота князь Горбатый-Шуйский въехал верхом. Холопы помогли ему спешиться возле самого крыльца, гость поднялся на несколько ступеней, с интересом оглядел совсем уже ветхого седобородого старика в куньей шубе и могучего голубоглазого воина с бритым на басурманский манер лицом – тонкие короткие усики и такая же короткая узкая бородка.

– Сие и есть, Александр Борисович, наши дорогие гости, – представил их поднявшийся следом боярин Годунов. – Прославленный в походах Бек-Булат и его воспитанник.

Объявлять вслух, кем является сын Булат, Дмитрий не рискнул даже здесь.

– Так вот ты каков, старший сын Василия Ивановича?.. – Князь окинул взглядом одетого в шерстяные штаны и короткий вельветовый поддоспешник мужчину и слегка поклонился: – Мое почтение.

– Наше почтение, Александр Борисович, – поклонился в ответ старик. – Прошу в дом входить, хлеб за столом нашим преломить, шербетом согреться…

Просторная трапезная постоялого двора за прошедшие месяцы обратилась в некое подобие татарского двора: пол от стены до стены выстелен коврами, вместо стульев и столов – приподнятый на высоту колена дастархан, вместо лавок – подушки. Князь Шуйский-Горбатый такому зрелищу удивился, однако не испугался. Скинул за спину шубу, ибо сидеть в ней по-турецки было просто невозможно, расстегнул пояс. Взгромоздился на помост. Вокруг засуетились полуодетые юные девы, расставляя перед гостем миски с мясом и сластями, наливая в пиалу ароматный шербет, удобно подбивая под бока подушки.

Следя за суетой, князь довольно крякнул, прокашлялся и заговорил:

– Прощения прошу, царевич, что ожидать заставил столь долго, однако же богом клянусь, ни единого дня зря не пропало, и все в хлопотах по делу нашему важному прошли! Полагаю, сам ты понимаешь, что предприятие наше в одиночку свершить невозможно, и потому призвал я союзников многих, что помогут законного государя на престол возвести и волю его недовольным диктовать. Знамо, первыми на призыв сей отозвались родичи твои, царевич, чуть не весь род Сабуровых. Богдан-Феофан Юрьевич, Григорий Степанович, Третьяк Пешков и Тимофей Иванович Бажен по прозвищу Кривой, и иные очень многие бояре, что и силой нас при опасности поддержат, и места нужные в приказах и на воеводствах займут. Сверх того, после безумия царского даже его слуги ближайшие на намеки мои откликнулись. Сам окольничий Адашев перевороту обещал не противиться, коли место за ним оставим, а Сильвестр намекал, что митрополита успокоить сможет, коли нужда такая возникнет. И так все складывается, что никто при дворе противиться грядущей перемене не станет…

Боярин Дмитрий Годунов мысленно отметил малозаметную хитрость Горбатого-Шуйского: он не привлек к своей крамоле княжеские роды! А значит, при новом государе Александр Борисович окажется единственным знатным человеком – вторым по величию после правителя всея Руси.

– Слава Аллаху, да будет благословенно его имя, – отер лицо ладонями Бек-Булат. – Наши старания и терпение не пали втуне!

– Ва-аллах, ва-саллям! – согласно кивнул сын Булат.

Князь замер, не донеся пиалу с шербетом до полуоткрытого рта. Пробыл пару мгновений в этой странной позе, после чего поставил чашу обратно:

– Да вы никак басурмане?

– Мой воспитанник вырос в Крыму, – степенно ответил старик. – Какой еще веры он мог придерживаться, таясь среди почитателей пророка?

– Вам надобно окреститься без промедления! Пока никто о сем грехе не проведал!

– Ты как веру истинную называешь, гяур?! – повысил голос сын Булат. – Да ты никак многобожник?!

Боярин Годунов повел плечами и стал пробираться к входной двери.

– Бог един, царевич! – чуть не зарычал князь Шуйский-Горбатый. – Но мусульманин никогда – ты понимаешь, никогда! – никогда не сможет стать царем христианской державы! Ты должен, ты обязан принять православие!

– Нет бога, кроме Аллаха, и Магомет пророк его! Я не предам истинной веры! Я принесу ее свет на эти земли…

Дмитрий выскользнул за дверь, пробежал через сени, выскочил на крыльцо, прямо со ступеней прыгнул в седло скакуна, наклонился, сдернул поводья с коновязи, крутанулся на месте, повернул к воротам и сразу сорвался в галоп.

Годунов общался с царевичем Булатом уже много лет и отлично знал, чем кончится этот разговор. Выросший вдали от дворцовых дрязг, от лжи и хитростей, в любви и взаимном уважении, воспитанный настоящим, достойным воином, сын Соломонии Сабуровой превыше всего ценил честь, храбрость и правдивость. Этот прямой, как рогатина, чистый и открытый боярин просто не умел врать и изменять. Он никогда и ни за что не откажется от своей веры!

Заговор по низложению царя Иоанна провалился, так толком и не начавшись. Теперь все зависело от того, как быстро это поймет князь Горбатый-Шуйский и как скоро сии вести добегут до прочих крамольников.

Незадолго до рассвета боярин Годунов добрался до Юрьев-Польского. На окраинном постоялом дворе поменял с доплатой вымотанного коня на свежего, наскоро запихнул в рот пару кусков мяса, запил сбитнем – и снова поднялся в седло. К вечеру, ни разу не остановившись, добрался до Щелкова. На постоялом дворе перекусил и, наказав к рассвету оседлать свежего скакуна и разбудить до заутрени – упал в постель. Но через несколько часов, в предутренних сумерках уже скакал дальше, чтобы к полудню влететь в распахнутые ворота Кремля:

– Известие неотложное к государю! Жизни его беда угрожает! – крикнул он охраняющим дворец рындам. – Скорее меня к Ивану Васильевичу проводите! Ну, чего ждете?! Я постельничий Дмитрий Годунов, государя спасти пытаюсь!

Был бы кто другой – взмыленного, еле дышащего, страшно смотрящегося гостя вытолкали бы, вестимо, взашей, отправили бы в Разбойный приказ. Но перед стражей стоял постельничий царского брата – боярин из свиты. Посему рынды не просто пропустили Дмитрия, но и даже провели его по путаным закоулкам дворца куда-то наверх – в теплые, но небольшие светелки, в которых сидели десятки писцов, обложенных книгами, свитками и стопками исписанной бумаги.

Царь, одетый, как и писари, в рубаху и шаровары, находился в комнате, не сильно отличающейся от других: разве чуть поболее размером, да стены синим сукном были обиты. Трона тут никакого не имелось – государь стоял возле писаря и перелистывал какие-то столбцы:

– Руса, Владимир, Владимир, Руса… Как оно все вместе оказалось-то?! Разные уезды ведь присылали!

– Понять не могу, государь, – виновато разводил руками слуга. – Однако же имена помещиков вон совпадают…

– Не вели казнить, вели слово молвить! – перебил писаря Годунов. – О заговоре супротив тебя мне известно стало! Князья Шуйские твоего старшего брата привезли и намерены на стол московский заместо тебя посадить!

– Да вы все обезумели, не иначе?! – резко повысил голос Иоанн. – Какой старший брат, откуда?! Ты что, белены объелся? Кто сие таков?

– Постельничий княжича Юрия Васильевича, боярин Годунов, Дмитрий, сын Ивана, – доложил из-за спины доносчика рында.

– Годунов? – уже не так зло удивился Иоанн. – А мне тебя хвалили. Сказывали, порядок у тебя в бумагах и казне образцовый.

– Сын первой жены твоего отца, государь, Соломонии Юрьевны, – быстро сказал боярин Годунов. – Он жив, и он здесь!

Иоанн опустил голову, поджал губы, после чего кивнул:

– В поруб!

Стражники с готовностью накинулись на Дмитрия Годунова сзади, скрутили руки за спину и уволокли прочь.

Дабы поразмыслить над грехами своими, у постельничего оказалось целых шесть дней. Шесть дней он ходил от стены к стене в маленькой бревенчатой каморке или валялся на сене и думал, думал… Но раз за разом получалось, что поступил он правильно. Кто первым о крамоле доносит, тот завсегда честным человеком и считается. Прочие – изменниками. Коли заговор все едино провалился – мечтать о достойном месте при новом государе смысла уже не имело. Надлежало жизнь Агриппине спасать. А уж тут…

Кто первым донес, тот и прав.

Утром шестого дня Дмитрия молча вывели из поруба, препроводили в великокняжеский дворец и поставили пред светлыми очами государя. Только на этот раз Иван Васильевич был одет в вышитую золотом синюю ферязь, алые сапоги из тисненой кожи и малиновые атласные шаровары. И он не стоял с чернильными свитками в руках, а восседал на троне в палате с расписными стенами, по которым от окна к окну шли, полусогнувшись, святые апостолы, на потолке по лазоревой голубизне плыли облака, на которых восседал великий Господь; окна переливались на солнце слюдой, а шаги скрадывали сплетенные из матерчатых лент рисунчатые половики.

– Оставьте нас, – распорядился Иоанн и пригладил короткую, расчесанную в ровную лопату, русую бородку. Склонил голову набок: – Что же, боярин Дмитрий Иванович, распорядительность коего столь часто хвалил покойный князь Иван Плетень… Ну, сказывай. Да во всех подробностях!

– Иван Михайлович был честным твоим слугой, государь! – вскинул подбородок постельничий. – А вот Александр Борисович смуту затеял и родичей Сабуровских в нее привлек, и иных бояр многих!

– Остановись! – вскинул ладонь царь. – Давай по порядку. Я истребовал из Разрядного приказа дело о бездетности великой княгини Соломонии Юрьевны и должен признать, чтение сие оказалось зело захватывающим. Тут ты оказался прав, сколь ни безумны показались поначалу твои речи. Дело, мною прочитанное, окончилось тем, что царевича увез боярский сын Кудеяр, свой след искусно запутавший. Что было дальше?

– Кудеяр увез ребенка в Крым и растил там как собственного сына, – заговорил Дмитрий Годунов. – О сей тайне проведал князь Иван Шуйский и пожелал представить брата твоего старшего пред твои очи. Я исполнил сию его волю, однако же покровитель мой, увы, два года тому преставился и своего дара свершить не смог.

– Так ли уж добры были намерения князя, доставившего на Русь брата, что имеет больше прав на мой царский венец, нежели я сам? – со зловещей ласковостью поинтересовался Иоанн, слегка наклонившись вперед.

– Твой старший брат не имеет прав на престол православной державы! – повысил голос едва не до крика боярин. – Он вырос среди басурман и следует учению Магомета!

– Кто не откажется от веры ради столь великой власти, Дмитрий Иванович? – снисходительно усмехнулся царь.

– Твой старший брат, государь! – твердо и уверенно ответил Годунов. – Я успел хорошо его узнать. Он истинный витязь, он храбр и откровенен. Для него честь важнее власти, злата и даже жизни. Он не откажется от своей веры ради твоего трона.

– Честь важнее жизни… – эхом повторил Иоанн. – Если это действительно так, я готов поверить в то, что он мой брат.

– Он находится в Суздале, государь. Приехал поклониться могиле своей матери.

– Благое желание, – похвалил Иван Васильевич. – Надобно его навестить.

Царь громко хлопнул в ладоши:

– Эй, кто там сторожит?! Боярина Годунова помыть, накормить, спать положить, переодеть согласно званию слуги моего ближнего. Завтра на рассвете он должен быть готов в путь!

2 марта 1562 года

Суздаль, постоялый двор

Постоялые дворы, стоящие вдоль берега извилистой Каменки, быстро и бесшумно окружила стрелецкая конница с заброшенными за спины бердышами. Пять сотен воинов, набранных опричным, особым приказом из простых смердов – и потому совершенно точно не имеющих никакого родства или даже знакомства ни с Сабуровыми, ни с Шуйскими, ни даже с боярами из их свит. Государь Иван Васильевич, одетый поверх войлочного поддоспешника в крытую индийским сукном бобровую шубу и соболью шапку, остановился в полусотне шагов перед одними из ворот. Оглянулся на своего спутника.

Боярин Дмитрий Годунов, в шубе с царского плеча, с золотым шитьем и россыпью самоцветов на груди, спешился, подошел к калитке, постучал кулаком:

– Эй, татары, открывайте! Царь всея Руси брата своего видеть желает!

Изнутри послышались приглушенные голоса. Затем раздался стук, тяжелые воротины поползли в стороны – и стрельцы торопливо перебросили бердыши из-за спины в руки. Во дворе стояли одетые в броню воины, со щитами и копьями в руках, в островерхих шишаках, с закрытыми личинами лицами. Похоже, несколько десятков нукеров и вправду собрались драться против десятикратно превосходящего противника.

Двое из воинов – седобородый старик и зрелый мужчина – сняли шлемы и не спеша, с достоинством вышли наружу, мимоходом бросив на Годунова полный презрения взгляд.

Иоанн тоже спешился, приблизился к ним. Он был несколько выше сводного брата и шире в плечах, но богатырское сложение, глаза, лоб, крупные носы у обоих показались Дмитрию весьма похожими.

– Ну, здравствуй, брат, – негромко сказал государь.

– Здравствуй, брат, – согласно кивнул одетый в посеребренную броню воин.

– Боярин Годунов сказывал, что ты исповедуешь басурманскую веру?

– Нет бога, кроме Аллаха, и Магомет пророк его, брат.

– Знаешь ли ты, что сторонник иной веры, кроме православной, никогда не сможет занять престол христианской державы?

– Да, брат.

– Отчего же ты не примешь причастия?

– Нет бога, кроме Аллаха, и Магомет пророк его, брат.

– Боярин Годунов уверил меня, брат, что честь для тебя превыше злата, славы и жизни. Что никогда не изменишь ты ни вере своей, ни слову данному. Так ли это, брат?

Старик и воин оглянулись на Дмитрия. Теперь – с толикой удивления.

– Лучше честная смерть, нежели позорная жизнь! – положил руку на рукоять сабли сын Булата.

– Я слышу слова истинного Рюриковича, – улыбнулся Иван. – Достойного сына моего отца, Великого князя Василия. И потому хочу спросить тебя, брат… Готов ли ты служить честно нашей общей отчине, земле предков наших, защищая ее от ворогов внешних и внутренних, не жалея ни сил, ни живота своего?

– Готов, – согласно кивнул воин. – Никогда в жизни своей я не обнажал меча супротив русских подданных и супротив приютившего меня Крыма. Я знаю об истоке своей крови и готов сражаться в защиту отчих земель!

Иоанн помолчал, поглаживая бороду, а потом резко вскинул подбородок.

– В державе нашей, брат, есть царство Касимовское, – громко сказал государь. – Населено оно людьми, чтущими Коран и потому не желающими принимать над собой православного наместника. Они просят даровать себе правителя одной с ними веры. Ныне в Касимове сидит царь Шах-Али. Однако он зело стар, слаб и бездетен, нести службу ратную, вести полки в дальние походы не способен. Посему прошу тебя, брат, отправиться в Касимов и стать при старике калги-султаном, а по его смерти царем Касимовским. Ибо выше сего звания в державе нашей есть токмо мое.

Боярин Годунов, громко хрустя валенками по снегу, приблизился, достал из-за пазухи свиток с царской печатью на плетеном шнурке и протянул воину.

– Дмитрий Иванович сказывал, что за храбрость свою ты получил средь татар прозвище сына Булата, брат, – сказал Иоанн. – Дабы не раздражать твоих мусульманских слуг, я не стал добавлять к этому достойному воина званию твое прежнее, христианское имя. Указал лишь твой законный царский титул: «саин[3]», дабы никто не усомнился в твоем праве на сие место.

Воин неуверенно посмотрел на старика.

Тот убрал ладонь с сабли и сложил руки за спиной, ожидая решения воспитанника.

Воин повернул голову к боярину Годунову.

– Служить отчизне, не изменяя вере… – негромко посоветовал Дмитрий. – И звание царя в придачу.

Воин поколебался еще пару мгновений – а затем принял грамоту.

По рядам татар и стрельцов прокатился вздох немалого облегчения. Все поняли, что умирать сегодня никому не придется.

Сын Булата посмотрел на свиток, передал его старику, склонил голову:

– Благодарю тебя, брат мой.

– Кому еще верить, как не своему брату? – слегка пожал плечами государь.

Два богатыря снова посмотрели друг на друга. Сделали каждый шаг вперед и наконец-то крепко обнялись.

* * *

Спустя два дня к могиле великой княгини Соломонии Юрьевны подошли трое мужчин в дорогих шубах: русобородый царь всея Руси, изящно выбритый касимовский калги-султан и ветхий седобородый старик.

Иоанн перекрестился, сын Булата отер лицо и склонил голову. Все трое помолчали.

– Я хочу попросить тебя об одной милости, мой мальчик, – полушепотом произнес старик. – Когда я умру, похорони меня где-нибудь здесь, в этой земле, рядом с нею.

– О чем ты говоришь, дядюшка? – мотнул головой его воспитанник. – Ты еще сто лет проживешь! Ты здоров и крепок!

– Пообещай мне, мой мальчик, что, когда минуют эти сто лет, ты похоронишь меня здесь, – не стал спорить старик.

– Я исполню твою просьбу, дядюшка, – кивнул сын Булат.

– Хорошо… Позвольте мне побыть здесь еще немного.

– Конечно, дядюшка, – поклонился ему калги-султан, посмотрел на царя. Тот кивнул, и сводные братья ушли.

Старик же опустился на колени и поднял глаза к небу.

– Надеюсь, любимая, ты где-то там и видишь меня. Я исполнил свое обещание, Соломея, я исполнил нашу мечту. Наш сын здесь, наш сын признан и знатен. Он будет царем и зачнет новый род. Династию нашей любви… Надеюсь, Соломея, ты где-то там и ждешь меня. Я исполнил свою клятву. Теперь я могу идти к тебе.

Храбрый Бек-Булат, он же боярский сын Кудеяр, огладил ладонями лицо, поднялся и не спеша побрел к постоялому двору. Отмахнувшись от слуг, поднялся в свою комнату, переоделся в чистое, лег в постель, сложил руки над сердцем и с облегчением закрыл глаза. Его грудь приподнялась еще пару раз – и замерла.

Часть четвертая

Сын Булата

12 июля 1571 года

Швеция, окрестности Гельсингфорса

Длинный обоз, груженный кулями с вяленой рыбой и мясом, мешками зерна и крупы, бочками солонины и квашеной капусты, пушечной дробью, клинками, тюками полотна, медленно полз по узкой лесной дороге, петляя между частыми озерцами и торчащими тут и там угрюмыми мшистыми скалами, лишь изредка выкатываясь на травяные прогалины, по большей части влажные и пахнущие болотом, но иногда и звенящие под копытами каменным монолитом.

Впереди и позади обоза вышагивали по полусотне копейщиков в шлемах и подбитых ватой кафтанах. А иные и вовсе в рубахах – лето на дворе, жарко.

Доспехами никто из обозников себя не обременил. Да и зачем они здесь, в мирных шведских землях? Война ведь шла за морем, где русские рати, союзные датскому принцу Магнусу, королю Ливонии, осадили Ревель. Это там, в ста милях южнее, люди стреляли друг в друга из пушек и пищалей, кололи копьями и саблями, рубили бердышами и топориками; это там горели дома, задыхались в предсмертных стонах раненые, топтали посевы конские копыта. Здесь же радостно пели птицы, поскрипывали на ветру деревья, душисто пахли луга; здесь королевская казна щедро платила за все припасы, что могли пригодиться осажденным, и через день отправляла на юг по тяжело груженному кораблю. Чего тут бояться? Разве разбойников лесных. Да только не столь безумны душегубы, чтобы на большой отряд нападать даже ради богатого обоза.

Дорога повернула, огибая очередной скальный уступ, провела обоз по узкой дорожке между гранитной стеной и озером, свернула в редкий ивняк, растущий у края заливного луга.

Никто и охнуть не успел, когда внезапно на этот самый луг из леса впереди, куда шел обоз, вынеслась стремительным галопом легкая конница: стеганые халаты, меховые шапки, почти плоские седла, круглые щиты, зацепленные за луки седла копья. Всадники уже держали наготове луки, их оставалось только вскинуть и натянуть тетиву…

Поток стрел ударил в пеший копейный отряд. Идущие справа и впереди воины полегли сразу, в каждого из них впилось по три-четыре стрелы; во втором ряду погиб или был ранен только каждый второй. Но прежде чем сраженные сотоварищи упали на утоптанную глину, третий ряд копейщиков уже успел со всех ног стрекануть в ближний лес. Туда же побежали, попрыгав с облучков, и возничие.

К тому моменту, когда татары доскакали до обоза, тут остались только мертвые тела, лошади и груженые телеги.

– Как удобно иметь дело со свеями, – засмеялся, гарцуя на лугу, воевода Саин-Булат, сверкая позолоченной ерихонкой и начищенным до зеркального блеска пластинчатым бахтерцом. – Сами добычу и собрали, и по телегам уложили, и лошадей запрягли. Осталось только забрать.

Он привстал на стременах, помахал рукой над головой:

– Возвращаемся к крепости! Забирайте возки, и поехали! – Воин дал шпоры коню и поскакал вперед.

Полутысячная армия касимовского царя осаждала Гельсингфорс уже вторую неделю, но пока без особого успеха. На предложения сдаться осажденные отвечали хохотом, посылаемые внутрь стрелы с горящей паклей здешние гяуры успешно гасили, не допуская пожара, голод горожанам тоже не грозил. Каждый день с демонстративным нахальством десятки свейских лодок выплывали в бухту ловить рыбу – и татары ничем не могли им помешать.

Впрочем, воспитанник опытного воина и сам отлично понимал, что без пушек захватить крепость невозможно – не по лестницам же на стены лезть! И потому все его призывы сдаться в обмен на сохранение жизни были всего лишь данью старинной степной традиции: пугать осажденных и обманывать, грозить кровью и обещать милость. Время от времени где-нибудь иногда находился дурачок, который верил и открывал врагам двери, надеясь тем спасти свою жалкую шкуру. Редко, но бывало. Так что попробовать стоило.

Однако главной целью вторгшейся к свенам армии было разорение земель окрест портов, снабжающих припасами заморские войска. Государь желал прекратить поток продовольствия и снаряжения в осажденный Ревель. Татары Саин-Булата выполняли сие поручение с огромным удовольствием: разорили и спалили поселение Хайкко, разогнали по лесам жителей Порвоо, Форсо и Хинкияки, дошли дозорами до самого Турку и перехватили два богатых обоза, не получивших предупреждения о прорвавшихся татарах.

Просторный лагерь, заставленный юртами и полотняными шатрами, дымящийся десятками костров, пахнущий жареным мясом и сладковатым ароматом печеной репы, Саин-Булат проехал насквозь, не отвечая на поклоны воинов, остановился на удалении трехсот шагов от деревянной крепости и громко крикнул:

– Я отдаю дань вашей смелости, гяуры! Вы продержались сколько смогли! Но посмотрите вон на тот обоз! Сегодня к нам прибыли пушки, и завтра мы разнесем ваши стены в щепу! Сдавайтесь! Вам будет позволено выйти из крепости с оружием и родными! Даю слово, никому из вас я не причиню никакого вреда! Время вам на размышление до вечера! Если к закату вы не откроете ворота, то завтра пополудни мы войдем в город и вырежем всех от мала до велика!

Он повернул коня, подъехал к самой богатой юрте, крытой не кошмой и шкурами, а крашенной киноварью парусиной, спешился и бросил поводья слуге. Коротко потребовал:

– Шербета! – жадно осушил поднесенную пиалу, отвел руку в сторону: – Еще!

Только после третьей чаши жажда отпустила, и вместе с четвертой касимовский царь двинулся по лагерю, неторопливо поглядывая на своих воинов. Татары вскакивали, одергивали пояса, проверяли, насколько аккуратно составлены пики в пирамиды, не разбросано ли оружие, нет ли возле стоянки объедков или иной грязи. После чего замирали, приложив ладонь к груди и слегка склонив голову. Хан Саин-Булат был известен своей строгостью и требовал от воинов безусловного порядка и дисциплины. Может быть, даже излишней строгостью, однако за его удачливость татары были готовы простить повелителю все. Лучше получить десяток плетей за небрежно брошенную на глине саблю, но вернуться домой живым и с добычей, нежели пить и жрать что хочешь и без опаски, спать вдосталь, где вздумается, а потом проснуться с острой рогатиной в животе.

Так, между чередой замерших в поклонах воинов, касимовский царь дошел до крайнего шатра, стоящего возле небольшого, бодро журчащего ручейка, остановился напротив седого татарина, длинные волосы которого были, как в старину, собраны на затылке, а вот усики и бородка обриты по последней моде – в две узкие полоски. Одет степняк был в пухлую замшевую куртку, часто простеганную железной проволокой и такие же стеганые штаны, заправленные в сапоги. Доспех вроде бы и не дорогой, но и не из дешевых – уж очень много труда в изготовлении требует.

Не выдержав молчания, воин поднял голову и спросил:

– Что-то не так, великий царь?

– Да все не так, мой славный Савад-бек, – вздохнул воевода. – Шербет пресный, не то, что в доме моего покойного дядюшки; свены не сдаются и даже не просят переговоров; перебить нас никто не пытается, хотя мы тут, почитай, уже месяц развлекаемся. Разве это война?

– Могу предложить настоящий кобылий кумыс, храбрый Саин-Булат, – предложил седовласый воин. – Истинного шербета в здешних краях все едино не найти. Здесь нет горячего солнца, и кизил не наливается сладостью, шиповник мелок, травы преют, а не сохнут. Как из всего этого сварить настоящий медовый напиток? Недаром русские разводят мед с пряностями, а не с ягодами! У здешних ягод нет вкуса.

– Ты уговорил меня, мой верный Савад-бек! – выплеснув шербет, протянул свою чашу касимовский царь. – Но что ты думаешь про миролюбие наших врагов?

– Не так просто собрать силы для нашего разгрома, коли война идет за морем… – Седовласый воин, отвечая на вопрос, поманил своих нукеров. Один из молодых татар принес кувшин, налил в пиалу кислого пенящегося молока. – Мыслю, свенам пришлось везти сюда людей на кораблях. Но коли все равно нужно идти морем, то куда разумнее для них высадиться в Выборге, а не здесь, и перекрыть нам пути отхода. Месяца для сего аккурат хватит.

– Вот и я так думаю, друг мой, – согласно кивнул хан Саин-Булат. – Именно так. Посему завтра утром мы сворачиваемся и уходим. Но твоя сотня, Савад-бек, сего ждать не станет. Тебе придется уйти сегодня в сумерках и налегке.

Воевода осушил чашу, почмокал языком:

– Славный кумыс! Давно не пробовал такого. А теперь слушай, что надобно сделать…

* * *

Спустя два дня, в шумный рабочий полдень, на верхней боевой площадке замковой башни Выборга затрубили рога, а вслед за этим один за другим тревожно забили колокола городских костелов.

Услышав набат, люди, занятые делами за пределами городских стен, тут же побросали свои грядки, смолокурни, угольные ямы, сенокосы и кожевенные ямы, собрали все самое ценное и поспешили к ближайшим воротам – кто верхом, кто гоня перед собой коз и коров, кто пешком, с тяжелыми мешками за плечами. И потому, когда возле бухты Салакки-Лахти появились всадники в стеганых халатах, ворота торговой слободы закрылись без особой спешки, не оставив за стенами, дикарям в добычу, не то что человека, но даже вонючего старого козла.

Разозленные татары доскакали чуть не до самых створок, громко закричали:

– Открывайте, гяуры! Открывайте, не то хуже будет! Сдавайтесь, пока не поздно! Сюда идут рати великого русского царя! Они сожгут ваш город пушками! Они вынесут ворота ядрами! Они вырежут вас всех до единого и скормят собакам! Сдавайтесь, и мы вас отпустим! Сдавайтесь, и останетесь живы!

Русский язык в Выборге понимали почти все. Все же – торговый порубежный город. А Русь, как ни крути, главный и самый богатый сосед, весь торг на нее завязан, все пути в ее земли уходят. Посему степняков поняли и почти сразу им ответили – из двух аркебуз с надвратной площадки.

Заржала, встав на дыбы, раненая лошадь, закричал от боли кто-то из всадников. Остальные схватились за луки и моментально обрушили на стены ливень стрел. Теперь стоны и плач послышались на ней – здесь собралось слишком много любопытных выборжцев, желающих поглазеть на редкостное диво: диких татар из неведомых краев. Теперь почти два десятка зевак получили от южан нежданный подарок: по острой стреле кому в плечо, кому в грудь, кому в шею, а кому и в голову.

Со стены рявкнули одна за другой две пушки, засыпая дикарей картечью – и татары испуганно шарахнулись в стороны, ускакали на безопасное расстояние. Однако не прошло и четверти часа, как они вернулись, поскакали вдоль стен, опуская обмотанные промасленной паклей стрелы в горшочки с углями и пуская огненные подарки в сторону города.

Комендант Выборга граф Орвар фон Гойя как раз в эти минуты шагал в сторону ворот и видел, как горящие стрелы падают на каменную мостовую, чиркают по стенам домов, громко стучат по кровлям. По счастью, город вырос на карельских скалах, и потому местным жителям всегда было проще сложить пристройку из собранных окрест камней, нежели искать, рубить и таскать жерди, улицы от грязи здесь не застилали тесом, а засыпали галькой с песком, стены домов были промазаны глиной – так что поджечь город было не так-то просто. Это татарам не русские города, срубленные сплошь из бревен и досок. Здесь железные наконечники разве только черепицу на крышах поколют, и не более того.

Одетый в щегольской бархатный колет, в котором только ряды золоченых клепок выдавали нутро из железных пластин, в итальянский шлем с высоким гребнем и застегивающимися нащечниками, опоясанный дорогим толедским мечом, граф поднялся к надвратной башне, подошел к краю стены и замер, широко расставив ноги и положив руки на украшенный крупным изумрудом эфес.

Степные дикари, наезжая к стене кучками по полтора десятка всадников, стреляли из луков. Стоящие у западных и южных ворот тюфяки время от времени плевались дымом и картечью, отгоняя врага – однако татары, теряя людей и лошадей, все равно продолжали свое бесполезное занятие. Тем временем за их спинами, в нескольких ремесленных слободках, куда были вынесены самые вонючие и опасные мастерские – кожевенные и смолокуренные, разгорался пожар. Судя по тому, какой густой дым, черный и сальный, поднимался в небеса, в пламени оказались сырые шкуры.

– Тупые варвары, – процедил сквозь зубы граф. – Не способны спасти собственной добычи!

Умелый, знающий военачальник обязательно использовал бы заборы, бревна, крыши вражеской слободы для строительства палисадов или штурмовых помостов. Но ума дикарей хватало только на то, чтобы с риском для жизни тратить стрелы и выкрикивать оскорбления.

– Докладывай! – покосился на начальника караула комендант.

– Первый сигнальный дым запалил дальний южный дозор, возле устья Самоланлахти, господин граф, – заговорил рыжебородый стражник в кирасе и простеньком немецком шлеме, со шпагой на поясе. – Мы подали сигнал тревоги, жители ушли в город. Где-то через два часа появились русские. Предлагали сдаться, метали стрелы. Сказывали, вскоре подойдет вся армия русского царя.

– Что проку от армии, если у русских нет флота? – пожал плечами граф Гойя. – Без флота блокады не добиться.

Впрочем, это была только половина правды. Имея хорошие пушки, всегда можно снести любые укрепления. И тогда будет не важно – сыты их защитники али голодны. А недостатка в пушках и порохе русский царь, как известно, никогда не испытывал. Свои стволы русские продавали половине Европы – и себя, понятно, тоже не забывали.

– Проклятье! – Комендант осмотрел с башни недавно возведенную крепостную стену уже новым, озабоченным взглядом. Выдержит – не выдержит она свою первую осаду? Ведь полностью укрепление еще не закончено, да и тюфяков на ней всего четыре штуки. Причем все – старые, как мощи святого Олафа. Больше века каждому.

В том, что осада случится, комендант особо не сомневался. Ведь Выборг, известное дело, издревле был для русских как кость в горле, закрывая им спокойный речной путь из моря в Ладожское озеро и обратно. Новгородцы уже несколько раз сносили крепость до основания, еще чаще – осаждали без особого успеха. Борьба между шведами, раз за разом восстанавливающими твердыню, и русскими, ее громящими, длилась не первый век, так что очередная схватка никого бы не удивила. И если она случится – обретал смысл и татарский набег на Гельсингфорс: Выборгу отрезали сухопутный путь к своим. Степняки не влезли в ловушку, как все подумали, а оказались передовым отрядом главных русских ратей.

Граф снова тихо ругнулся. Сложенная на скорую руку, для прикрытия разросшегося порта, новая стена имела всего два человеческих роста в высоту. Против настоящей армии, умеющей пользоваться штурмовыми помостами и имеющей опытных пушкарей, такому укреплению не выстоять и часа. Тюфяки – снесут ядрами, защитников – сомнут числом. А значит… Нужно вывозить главные ценности и припасы в цитадель и вооружать всех выборгских мужчин. Одним гарнизоном будет не обойтись.

В приготовлениях к осаде прошли вечер, ночь и изрядная часть нового дня – а вскоре после полудня снаружи послышались выстрелы. Комендант поспешил на стену – и увидел ровные ряды одетой в кирасы и широкополые шлемы шведской пехоты. Две сотни копейщиков невозмутимо стояли под ливнем стрел, в то время как аркебузиры неторопливо перезаряжали тяжелые стволы своих пятнадцати ручных пушек.

Закончив манипуляции, они вышли перед строем, положили стволы на вынесенные помощниками сошки, уперли приклады в кирасы и дали слитный залп по завалу из какого-то мусора, сложенного татарами поперек дороги. Пехота мгновенно утонула в густых облаках дыма, зато со стены было отлично видно, как от баррикады отлетают белые щепы и целые доски, как трусливо разбегаются русские стрелки и шарахаются прочь всадники.

– Капитан Карл Хунбург, – невольно улыбнулся комендант. – Очень вовремя!

Отряд капитана Хунбурга стоял на тянущемся вдоль моря северном тракте. Крупный отряд хорошо снаряженных копейщиков, полтора десятка аркебузиров. Изрядная сила, которая окажется отнюдь не лишней в крепости в преддверии осады.

Дым рассеялся, шведы пошли вперед и быстро раскидали препятствие, обращая на татарские стрелы не больше внимания, нежели на обычный дождь. Сверкая начищенным железом, отряд промаршировал до ворот и втянулся в гостеприимно распахнутые створки.

Неудача явно обескуражила татар – они заметно ослабили напор, отказались от зажигательных стрел и, носясь вдоль стен, пытались теперь выцелить укрывающихся за зубцами стражников или горожан. Однако без особого успеха: за два дня ранили всего трех человек. А на третье утро – степняки бесследно исчезли, словно их вовсе возле Выборга никогда и не показывалось.

Сие известие встревожило коменданта даже сильнее, нежели набат несколько дней назад. Сразу после завтрака он отправился на стену, прошел вдоль нее, молча и хмуро оглядывая прогалину перед крепостью и все еще дымящуюся черноту на месте сгоревших слобод.

– Господин граф! – Один из караульных указал на небо к востоку от бухты Салакки-Лахти. Там тянулся к облакам слабенький светло-серый дымок.

– Да будь я проклят! – Граф фон Гойя вцепился в эфес меча с такой силой, что у него побелели костяшки пальцев. – Кто там сегодня в страже? Отдайте мой приказ гарнизонной страже в седло!

– Вы не думаете, что это может быть ловушкой, граф? – осторожно поинтересовался капитан шведской пехоты.

– Я бы предпочел попасть в ловушку, Карл, – резко ответил комендант. – Но если вы поднимете в седло полсотни своих копейщиков, капитан, я буду вам очень благодарен! Лошадей мы найдем.

Спустя полтора часа из распахнутых ворот Выборга вынеслась на рысях гарнизонная панцирная конница, помчалась в сторону дыма. А незадолго до сумерек граф фон Гойя и капитан Хундбург спешились на берегу выложенной камнем Мустомоекской протоки. Посреди недавно расширенного для прохода ладей канала торчал обугленный верх стоящих на дне бревенчатых козлов, еще несколько обугленных кусков от сосновых бревен лежали на берегу. Все остальные следы пожарища, похоже, унесла вода.

– По какой причине вы направились к Выборгу, капитан? – мрачно спросил комендант.

– Мы слышали гул пушечной пальбы, видели густой дым в стороне города, господин граф. Все выглядело так, будто вы попали в серьезную передрягу и городу нужна помощь, – ответил командир копейщиков.

– Поздравляю вас, Карл, – скрипнул зубами граф фон Гойя, – русские нас обманули. Пока мы отважно готовились к осаде царской армии и стягивали к крепости все свои силы, татары прошли по опустевшим дорогам, навели здесь мост и увели обоз со всей своей добычей на ту сторону Вуоксы. И сожгли переправу, дабы мы не смогли организовать преследование. Готов поклясться, осада Гельсингфорса уже дня три как снята. Просто никто не удосужился спешно порадовать нас сей вестью.

– Дозвольте два слова, господин граф? – после долгого молчания сказал капитан. – Сотни горожан и множество купцов видели разгром русской армии под стенами Выборга. Сие происшествие трудно оспорить. Это есть факт. А вот уход татарского обоза по северной дороге не более чем ваше предположение. Нужно ли отнимать время нашего славного короля Юхана на наши фантазии? Может статься, достаточно сообщить ему лишь о достоверно случившихся событиях?

Комендант Выборга злобно пнул носком сапога одну из головешек и повел головой из стороны в сторону. А потом согласно кивнул:

– Ваша правда, капитан. Не станем утомлять его величество излишней писаниной. Ведь я вполне могу и ошибаться.

25 июля 1571 года

Новгород, царский дворец

Новгородские хоромы все еще пахли смолой и свежестью, сверкали белизной стен, подмигивали янтарными смоляными каплями, красовались льняной подбивкой между бревнами, свежестью расписных красок на дверях и потолках, густой дегтярной чернотой оконных рам. В просторных коридорах стоял аромат влажного соснового бора, только-только пережившего грозу – аромат едкий, бодрящий и освежающий.

Дворец был настолько новеньким, что во многих его местах еще стучали топоры, еще затаскивали плотники бревна на высоту третьего-четвертого жилья, заканчивая кладку верхних клетей, еще прибивался на крышу вторым слоем темный просмоленный тес, а мастера расписывали яркими красками ставни и резные столбы крылечек и гульбищ.

Государь всея Руси встретил касимовского царя сразу за порогом выстеленной коврами горницы, крепко обнял, отступил, похлопал его по плечам:

– Рад видеть тебя в целости и здравии, брат мой! Приятно хотя бы от тебя получить добрые вести. Для души моей они словно бы отдушина, ветра чистого глоток.

После их последней встречи московский царь успел изрядно раздобреть, кожа его лица приобрела слабый землистый оттенок, а дыхание явственно пахло яблоками. Его старший брат, напротив, вроде как даже окреп и помолодел. Сорок с небольшим – мужчина в самом соку, уже умудренный опытом, но все еще могучий телом. К тому же плотно облегающий тело войлочный поддоспешник, покрытый вышивкой из переплетенной арабской вязи, тоже хорошо скрадывал года своего владельца, подчеркивая достоинства фигуры и скрывая ее недостатки.

– Всегда готов служить, брат мой, – слегка склонил голову Саин-Булат. – Из слов твоих чудится мне, что о беде некой я не ведаю?

– Нешто не знаешь? – Иван Васильевич нахмурился, отошел и, тяжело крякнув, опустился в кресло за широким столом, заваленным изрядным числом грамот. Слева – с целыми печатями, справа – со сломанными. – Беда к нам пришла великая, брат мой. Хан крымский Девлет предателей нашел средь князей земских, и тропами хитрыми они басурман мимо полков сторожевых к Москве самой вывели. Тамо татары столицу мою поджечь исхитрились, отчего народа всякого угорело изрядно, да сверх того на пути обратном разор немалый басурмане учинили.

– Мне жаль… – тихо ответил хан Саин-Булат.

– Зарок твой помню, – откинулся на спинку кресла Иван Васильевич. – Супротив крымчаков ты воевать не станешь. Принуждать не хочу. Однако же из-за беды оной все люди ратные, каковые токмо у меня есть, ныне на юг ушли. Посему прошу тебя зятьку моему несуразному в войне супротив ляхов и свеев подсобить. Окромя тебя и татар твоих, так выходит, послать некого. Знаю, токмо ты из похода опасного возвернулся, отдых тебе и людям твоим надобен. Посему приказывать не смею. Как брата прошу: помоги!

– Какой может быть отдых, коли на отчине беда? – вскинул подбородок касимовский хан. – Я и мои воины в твоем распоряжении, государь!

– Я был уверен в тебе, брат, – кивнул ему Иван Васильевич. – Надобно помыслить хорошенько, как разумнее всего употребить твоих храбрецов. Ныне каждый воин на счету. Надеюсь увидеть тебя сегодня на обеде, Саин-Булат. Хочу произнести здравицу в честь твоих побед!

– Я буду там, государь, – поклонился касимовский царь, сделал шаг назад и вышел из светелки.

В горнице снаружи ждали приема трое солидных, пузатых бояр в жарких парадных шубах и женщина в сарафане с длинным рукавом из светло-бежевой ткани, покрытой мелким рубчиком. Жемчужная нить на груди гостьи соединяла края наброшенного на плечи плаща, переливающегося китайским шелком, тот же шелк прикрывал и спрятанные за кокошник с самоцветами волосы, обрамляя светлое точеное лицо: аккуратно очерченные уши с длинными мочками, украшенными изумрудными серьгами, тонкий нос, острый подбородок, узкие темно-бордовые губы, покрытые легким невесомым пушком щеки, слегка изогнутые брови цвета спелого винограда, длинные черные ресницы, обрамляющие пронзительно-голубые глаза. Ростом незнакомка уступала касимовскому хану почти на голову, возрастом – лет на десять. Больше тридцати Саин-Булат ей бы не дал…

Левая соболиная бровь приподнялась и вопросительно изогнулась.

Татарский хан спохватился, что откровенно пялится на женщину уже невесть сколько времени, и торопливо поклонился, пытаясь вернуться в рамки приличия. Когда он вскинул голову, незнакомка уже проходила в царскую светлицу. Однако оглянулась на него через плечо и легко, одними лишь уголками губ, улыбнулась.

– Что сие за чудо? Кто это был? – Касимовский царь закрутил головой, однако в горнице он находился один. Стряпчий, стороживший покой государя, вошел в светелку вместе с таинственной гостьей и боярами. – Вот же диво…

Хан Саин-Булат качнулся с пятки на носок, о чем-то размышляя, пожал плечами и отправился в свои покои.

Царский обед оказался именно обедом – скромным и немноголюдным. В огромной трапезной царского дворца за столами сидело не более полутора сотен человек не самого высокого звания. Что, впрочем, вполне понятно, если вспомнить про свалившуюся на Москву беду. Главные силы – все храбрые и умелые воеводы, все князья и бояре, все стрелецкие полки ушли на южное порубежье. Кто остался – остужали польский и шведский гонор в Ливонии. Так что при дворе токмо дьяки, да судьи застряли, да ближняя свита царская.

Как знатнейший из гостей, брат государя, хан Саин-Булат, занял место за главным столом – рядом с Иваном Васильевичем и его младшим сыном. И первое, что увидел, – так это остролицую красавицу, сидящую напротив, через ряд от него. Женщина не сменила перед обедом платье, однако сняла плащ. Вместе с ним исчез и шелковый платок, сменившись полупрозрачной жемчужной понизью. Пышные каштановые волосы сия накидка ничуть не скрывала.

Бояре приняли благословение от новгородского епископа, приступили к трапезе, время от времени прерываемой похвалами от государя за радение на службе тем или иным слугам. Обычно похвала сопровождалась наградой – но вот своему брату Иван Васильевич нашел всего лишь несколько добрых слов. Однако Саин-Булата ныне тревожили совсем иные думы…

Касимовский царь вдруг увидел бегущего через зал боярина Годунова и вскинул руку:

– Дмитрий!

– Юра! – Забыв о своих делах, боярин повернул к царскому столу, низко поклонился: – Мое почтение, государь!

– Дозволь отлучиться, брат мой? – поднялся Саин-Булат.

– Конечно, брат, – кивнул правитель всея Руси. – Ты ведь не взаперти.

Мужчины отошли в сторону, обнялись, хором спросили:

– Ты как, друже?

– Служба как служба, – пожал плечами Дмитрий Годунов. – Хозяйственные хлопоты, покупки, расходы. Все, в общем, как всегда, сказать толком нечего.

Разоблачение неудачного заговора стало самой большой удачей в судьбе боярского сына. Иван Васильевич оценил его преданность после сообщения о крамоле, как и храбрость после заступничества за приехавшего царского брата. И вспомнив про многие похвальные отзывы о постельничем младшего брата, на каковые был щедр князь Иван Плетень, государь забрал Годунова к своему двору, возвысив уже до своих, царских постельничих.

Заступничество в крамоле за сына Соломеи Сабуровой сыграло еще одну очень важную роль. Оно сохранило для Дмитрия дружбу Георгия. Впрочем, это старое детское имя начал подзабывать уже и сам касимовский царь.

– Так как сам?

– Сходил в набег, взял добычу, – пожал плечами Саин-Булат. – Потерял всего семерых нукеров. Удачно, в общем, сложилось. Скажи, Дмитрий, а что сие за женщина?

Царский постельничий повернул голову в указанном направлении, щелкнул языком:

– Ох, ну и красавица! Почти как моя жена. Молодая, ладная… Сие, друже, есть княгиня Анастасия Черкасская, дочь князя Мстиславского. Тебя познакомить? Коли да, то пойдем. Она вино с боярами пить не станет, ей ныне не до веселья. Сразу вслед за государем выйдет.

– Беда какая-то случилась?

– Да беда ныне у нас у всех общая… – Постельничий взял касимовского царя за руку, быстро потянул из трапезной, за дверьми свернул в узкие, не для гостей, коридоры, на ходу рассказывая: – Тульские ее имения разору татарскому подверглись. На то она Ивану Васильевичу сетовать и приезжала. Однако государь тягло все для разоренных волостей ужо отменил. Хоть какое-то, но облегчение для всех выйдет. Может, и княгиня Анастасия после сего известия не так грустна окажется.

Боярин Годунов вывернул из проходов в какую-то проходную горницу, отошел к окну, встал боком к нему:

– Так как, сказываешь, друже, в набег сходил?

– Славно сходил. Пока свеи сообразили, что их грабят, три обоза взять успел. Четыре деревни пожгли, пару девок словили, побили кое-кого из людишек тамошних… Но не развернуться там. Земли дикие, лес да скалы. Селения нищие и малолюдные, от одного до другого полный день пути…

– Идет… – перебил его постельничий, сделал шаг в сторону, склонился в поклоне: – Доброго дня, княгиня Анастасия! Рад видеть в добром здравии. Как тебя ныне государь приветил? Развеял ли тревоги и сомнения?

– Государь ныне сам в раздумьях тяжких пребывает, – замедлила шаг женщина, за которой едва поспевали двое несчастных толстяков в своих бобровых и собольих шубах. – Грешно его лишними заботами тяготить.

– Мой друг, я уверен, тоже хотел бы выразить тебе свое уважение, княгиня, – спохватился боярин Годунов. – Позволь представить храброго хана Саин-Булата, царя града Касимова с уездом и сводного брата нашего государя.

– Твой друг, Дмитрий Иванович, сегодня так хотел выразить свое уважение, что едва дырки во мне не проглядел, – чуть скривила губы женщина. – Нешто медом я ныне намазана, храбрый хан, али брови у меня поперек лба выросли?

– Твои брови подобны крыльям чайки, парящей над горным озером, над прохладной голубизной, манящей усталого путника глотком сладкой влаги, – приложил ладонь к груди татарский правитель. – Твои губы подобны спелой вишне, и ни один мед не способен сравниться со сладостью прикосновения к сим волшебным устам. Твой лик изящен и тонок, словно вырезан резцом лучшего византийского мастера из чистейшего мрамора, твои волосы подобны морским волнам, зовущим жертвы к неведомым чудесам, твоя шея бела и высока и способна вызвать зависть у самого прекрасного из лебедей. Разве способен простой смертный оторвать свой взор от столь великой и безупречной красоты? Сей подвиг выше сил человеческих! Воистину велик счастьем тот муж, что способен лицезреть подобное чудо целиком, прикасаться к нему, греть дыханием и желанием своим…

Княгиня опустила взгляд и стремительно промчалась мимо, прочь из горницы. Бояре, жалобно застонав, погнались за хозяйкой.

– Я что-то сказал не так? – растерянно обратился к постельничему Саин-Булат.

– Даже не знаю… – неуверенно ответил Дмитрий. – Обидного, мне так кажется, ничего не прозвучало… Хотя… Не знаю.

– Вот проклятье! – поморщился касимовский царь. – Не понимаю, как это у меня вдруг вырвалось? Нужно было просто помолчать!

– Положим, когда спрашивают, надобно что-то отвечать… Ты и ответил… – Боярин Годунов растерянно почесал в затылке.

– Хотя пустое. – В отчаянии махнул рукой татарский хан. – Что мне с обид или прощений чужой жены?

– Вдовы, – поправил его постельничий. – Княгиня Анастасия Черкасская ужо года три как овдовела. Иначе с чего ей самолично на поклон к государю приезжать? Муж бы обо всем хлопотал. Посему любые знаки внимания от любых мужчин она имеет право принимать с чистой совестью. Даже для траура все положенные сроки она уже выходила.

– Какие знаки внимания?

– Юра, мне больно!

– Ой, друже, прости! – Касимовский царь отдернул руку. Он и сам не заметил, как крепко вцепился пальцами боярину в плечо. – Ты токмо говори, Дима! Ну же! Боярин, у нас в Крыму, да и в Касимове отродясь такого не бывало, чтобы женщина на пиры приходила али по делам с мужами иными беседовала! Я и близко не понимаю, как к делу такому подступиться, что делать в положении сем полагается? Что за знаки? Как передавать, куда указывать?

– Эк тебя проняло, – потер плечо боярин Годунов. – У нас, коли баба по нраву пришлась, так ее в церковь проводить можно али из церкви до дома. Дело сие богоугодное, пристойное, никто и словом не попрекнет. Хотя… Ты же басурманин, тебе в церковь ходу нет. Еще на охоте можно встречаться, беседы вести, помогать в нуждах мелких, на праздники какие позвать… Вот… Вот токмо государю сейчас не до охоты. И вообще люду русскому не до праздников.

– Тогда как?! – чуть не зарычал татарский хан.

– Попробуй подарки послать. И письмо с извинениями. Дескать, обидеть не хотел. Коли подарки вернет, то твое дело сторона. Не интересен. Коли примет, сие есть знак согласия. Значит, и от встречи не откажется. Надобно токмо повод найти.

– Подарок… – Хан Саин-Булат задумчиво облизнулся. – Хорошо! А где она живет?

– К вечеру узнаю, скажу, – пообещал постельничий.

– Век благодарен буду, друже! – Татарский царь снова крепко вцепился в плечо боярина, вынудив того опять поморщиться от боли, и тут же умчался по коридорам.

Найти подарок в богатом торговом Великом Новгороде никакого труда не составило. Первая же ювелирная лавка предоставила такой выбор – глаза разбежались. Куда труднее оказалось дождаться боярина Годунова, принесшего долгожданный адрес постоялого двора, приютившего княгиню.

Вечером касимовский хан, старательно подбирая слова, начертал письмо с извинениями за свою дерзость, и едва взошло солнце, отправил его с нукером, присовокупив к посланию шкатулку с драгоценностями.

Теперь ему оставалось только надеяться и ждать.

* * *

Все было неправильно! Неправильно от начала и до конца, с самой первой встречи!

Княгиня Анастасия Черкасская глубоко и шумно втянула носом воздух, выдохнула через рот и вытянула руку, проведя кончиками пальцев по резной крышке маленького ларца, переливающегося перламутровой краской. Она сидела на табурете в светелке у опочивальни, перед большим зеркалом из полированного серебра, поставленным между окнами, а верная Синява, служащая госпоже еще с детских лет, не спеша вычесывала длинные каштановые волосы хозяйки, украшенные слабыми завитками, частым черепаховым гребнем.

Все было неправильно! Все было странно и непривычно.

Анастасия Мстиславская, как и полагается знатной деве, вышла замуж в пятнадцать лет с небольшим, скрепив брачным союзом отношения не самого великого княжеского рода, только-только перебравшегося на Русь из стремительно дичающей Литвы, заполоненной католиками и лютеранами, – и поднимающегося из неизвестности рода князей Черкасских, родственников покойной царицы Марии.

На протяжении многих лет она честно исполняла свой супружеский долг, проводя четыре ночи в неделю – за исключением постных дней и его отъездов на службу – в постели мужа, следя за хозяйством в отсутствие супруга и бдя себя перед слугами, родственниками и прочими людьми. Зачать детей она, правда, не смогла, однако никаких нареканий и попреков не заслужила. Молебны заказывала, с паломничествами к разным святым местам ходила, со знахарками советовалась. Но, увы – не зачала. Не довелось.

Все старания, честность и послушание юной княгини оказались вознаграждены спустя двенадцать лет, когда ее уже достаточно великовозрастный супруг внезапно не вернулся со службы, преставившись где-то в мордовских лесах из-за самых банальных колик в животе. То ли съел что-то неудачно, то ли воды плохой выпил. И княгиня Анастасия стала полновластной хозяйкой полутора сотен деревень, многих лесов, ловов и пашен, сразу трех усадеб, семидесяти холопов и всей княжеской свиты. Разумеется, вместе с пашнями и титулами вдова унаследовала и обязанности – однако Разрядному приказу нет дела до знатности призванных в ополчение воинов, в росписи указывается только их число. Княгиня Черкасская исправно выставляла на службу пятьдесят полностью снаряженных холопов с двумя боярами-сотниками во главе, и потому у казны к ней не имелось никаких претензий. Старательные намеки родственников мужа и родителей о том, что вдове надо бы отречься от мирских утех и уйти скорбеть в монастырь, женщина пропустила мимо ушей и стала жить самовластной хозяйкой, по своему разумению и в полное свое удовольствие – устраивая охоты и пиры, покупая наряды и драгоценности, обустраивая на свой вкус усадьбы и выезды.

Анастасия была красива и знала об этом: ощущала на себе восхищенные мужские взгляды, получала знаки внимания. Однако ближе чем для поцелуя руки или проводов от гульбища до возка после церковной службы она никого из мужчин никогда не подпускала. С одной стороны, воспитанная истинной княгиней, женщина привыкла беречь свою честь, высоко неся звание родовитой дщери из дома Мстиславских, с другой – после многих лет супружества Анастасия знала, что не лишается чего-либо особо интересного, проводя свои ночи в покое и одиночестве.

Взгляд, перехваченный ею перед царскими покоями, приятно потешил самолюбие княгини. Да и сам боярин оказался хорош: могучий зрелый воин, одетый не в шубу, а в короткий кафтан с золотой вышивкой, голубоглазый, коротко стриженный и с непривычно открытым лицом: вместо бороды лопатой он носил узкие усики и короткую бородку, выбритую в одну узкую полоску и с острым клинышком на подбородке. Может статься, и выветрился бы встречный витязь из памяти – да токмо на пиру царском он нежданно аккурат напротив Анастасии оказался и столь жадно пожирал ее глазами, словно ничем иным за богатым столом и не кормили. Княгиня сделала вид, что не замечает этого внимания, но получилось только хуже. Полагаясь на свою безнаказанность, боярин рассматривал Анастасию, словно надеясь спрятать всю целиком в своей памяти, словно познавая, овладевая, – и от этого ощущения чужой власти над своим телом на душе женщины становилось все жарче и жарче. Хотелось поднять голову, ответить взглядом на взгляд, хотелось прикоснуться к этому наглецу, сжать его руки в своих и… Сделать с ним что-нибудь, столь же злое, бесцеремонное и обжигающее. По счастью, воина отвлек царский постельничий, и оба покинули пир за дружеской беседой.

Анастасия облегченно перевела дух, однако жар в груди не спешил униматься, растекаясь теплой сладкой истомой вниз к животу и ногам, по всему телу. А потому, едва государь покинул трапезную, княгиня тоже поднялась, торопясь отправиться восвояси.

На пути к крыльцу женщина увидела болтающих в одной из светелок боярина Годунова и незнакомца, позволила себя представить, а потом, мстя за пережитое унижение, как можно резче мужчину отчитала.

Хан Саин-Булат ответил. И как ответил!

Он не повинился и не попросил прощения, он снова обжег ее взглядом, а своим голосом… Томными речами мужчина словно коснулся ее губ и ушей, обдал дыханием шею, скользнул пальцами по самым сокровенным уголкам ее тела. И тут горячая истома, затаившаяся где-то в уголке Настиной души, внезапно вырвалась и нестерпимой волной хлынула по плоти, перехватывая дыхание, отнимая силы, подгибая колени, бросая в пот и стремясь выдавить сладкий стон, каковой даже в постели с мужем у Анастасии вырывался лишь с очень большой редкостью. И пока не случилось что-нибудь еще – княгиня сорвалась с места и чуть ли не бегом кинулась на непослушных, дрожащих ногах к ожидающим ее слугам.

Все это было неправильно, бесчестно. Незнакомо. Странные мысли, странные чувства. И совершенно беспутные, если не сказать – срамные сны, в которых ее уносил, похищал, захватывал, сжимал в своих объятиях, наполняя сладкими волнениями, некий могучий витязь, подозрительно похожий… Похожий явно не на покойного мужа.

Теперь Анастасия наконец-то проснулась. Очень надеялась, что проснулась – ибо, как оказалось, ее пробуждения ждала шкатулка с драгоценностями и письмо с запоздалыми извинениями от вчерашнего грубияна. Княгиня опять скользнула пальцами по резной крышке ларца, чуть приподняла, глянув на сверкающие самоцветы…

Принять сей подарок означало принять знак внимания, согласиться на некие дружеские отношения. Принимать у себя дома, приглашать на пиры и охоты – и получать такие же встречные приглашения. Означало встречаться, и теперь уже не случайно; встречаться много раз – ощущая на себе хищный голодный взгляд, позволяя мечтать о своем теле, запоминать его, похищать в свои желания; слушать басурманский голос, творящий с ее живой плотью такое, чего не позволял даже муж в супружеской постели…

Ах, как этот безбожный воин говорил о ее глазах, теле, губах! Просто пел, а не говорил!

– Проклятье! – решительно захлопнула ларец княгиня. Чуть отдышалась, справляясь с народившейся от воспоминания слабостью. – Синява, перо и бумагу! И вели Фильке одеться, ныне отправлю с поручением.

За то время, пока княгиня Анастасия Черкасская начертала короткое письмо, юного холопа уже отыскали и направили к госпоже.

– Вот, возьми шкатулку и письмо, – распорядилась женщина. – Беги в царский дворец, скажи, поручение у тебя к царю касимовскому. Отыщешь татарского хана, вернешь ему подарок и вручишь грамоту. Одна нога здесь, другая там. Пошел!

Мальчишка сорвался с места, а княгиня поднялась, прошлась от стены к стене, вернулась к зеркалу, уселась. Прикрикнула на дворовую девку:

– Ну что ты застыла, Синява? Расчесывай!

* * *

Храбрый Саин-Булат с самого рассвета бродил по своим покоям из горницы в горницу, из светелки в светелку, затаптывая густые персидские ковры и нервно покусывая ногти. Его слуга, посланный утром на постоялый двор, вернулся через час, сообщив, что княгиня Анастасия еще почивает, но посылка оставлена. И чего теперь оставалось татарскому хану? Только ждать, надеясь на милость небес и благосклонность красивейшей из женщин.

Черкасский холоп явился лишь после полудня, когда жаркое летнее солнце поднялось в самый зенит – и сердце бывалого воина сжалось от вида шкатулки, что находилась в руках посланца.

Саин-Булату вернули его подарок!

– Княгиня Анастасия повелела сию посылку тебе доставить, великий хан, и письмо передать из ее рук, – низко поклонился слуга.

– На столе оставь и ступай, – отмахнулся Саин-Булат и отошел к окну.

На щеках касимовского царя заиграли желваки, взгляд заледенел, на душе стало пусто и холодно, как в самый жестокий зимний карачун на заброшенном поле. За переливчатой слюдяной пластиной кричали дети, фыркали лошади, сияло солнце – но в глазах мужчины стояла темнота. Темнота, в которой медленно таял так и оставшийся недоступным изгиб соболиных бровей и гордо вскинутый подбородок, манящие сладостью малиновые губы и резные аккуратные уши.

Прошло довольно много времени, прежде чем Саин-Булат посмотрел на стол, на шкатулку и лежащий рядом с ним свиток тонкой беленой бумаги с розовой восковой печатью. Какая, собственно, разница, что написала женщина, возвращая присланные дары? Нужно ли знать, за какой паутиной слов она спрятала свой отказ?

Касимовский царь снова отвернулся к окну, потрогал кончиками пальцев слюду. Развернулся. Взял свиток, выдернул из печати нитки, развернул бумагу. Пробежал глазами, невольно шевеля губами в такт словам:

«Любезный и отважный хан! Я не держу на тебя никаких обид, однако не скрою, что полученные извинения оказались мне приятны. Ты прислал мне драгоценности. Но согласись, любезный Саин-Булат, выйдет зело несправедливо, коли человек, выбравший для женщины украшения, не увидит, каковы они окажутся на оной деве? Посему прошу тебя, друг мой, коли ты не передумал приносить мне сей дар, то сделай его лично.

С глубочайшим почтением, княгиня Анастасия Черкасская, урожденная княжна Милославская, дщерь Иванова»

– Ве-е-ерну-уть!!! – заорал касимовский царь с такой яростью, что в горнице задрожали рамы.

Распахнулась дверь, внутрь влетело несколько нукеров:

– Нешто беда, Саин-Булат?

– Холопа ушедшего вернуть! – рявкнул на них татарский хан, шумно перевел дух, вскинул лицо к потолку и радостно расхохотался. Прошел в соседнюю горницу, открыл походный сундук, достал бобровую шубу и шитую золотом зеленую кашемировую ферязь с рукавами.

Саин-Булат, сын Булата был воином, а не царедворцем. Собираясь в поход, он помышлял об оружии и броне, а не о торжественных одеяниях. Ферязь и шубу хан повелел прихватить, когда подумал, что наверняка встретится с братом, окажется при дворе. Правда, оказавшись во дворце, о нарядах касимовский Саин-Булат как-то не вспомнил. Как вернулся в походном поддоспешнике, так в нем и разгуливал.

– Поймали, великий хан! – в распахнувшуюся дверь слуги заволокли княжеского посланца со смотанными за спиной руками. Атласная рубаха курчавого паренька была порвана на груди и на плече, под глазом наливался овальный кровоподтек.

– Иншал-ла! – опешил от этакого зрелища касимовский царь. Но уже через миг взорвался гневом: – Я велел вернуть, а не убить! Дикие шайтаны, псы шелудивые, вы что наделали?! Вон с глаз моих долой, пока самим головы не оторвал!

Нукеры, даже не пытаясь оправдаться, моментально шарахнулись наружу, но при том аккуратно затворили за собой тяжелую тесовую створку.

– Вот проклятье! – выхватив кинжал, Саин-Булат рассек веревки на руках холопа. Потрогал рваный рукав, покачал головой: – Вот шайтаны! Ты это, православный… Зла на моих нукеров не держи. Старательные больно. Повелел тебя обратно пригласить, а они и рады гоняться, за руки, за ноги волокут… А за рубаху рваную… За обиду сию вот тебе от меня замена. Носи! И широким жестом касимовский царь кинул слуге на плечи драгоценную ферязь.

– Благодарствую, великий хан, – выдавил побитый холоп.

– Ты не рассказывай никому о сем казусе, хорошо? – предложил Саин-Булат, полез в кошель, достал тяжелый золотой рубль. – Вот, к глазу приложи. Холод как раз к месту выйдет. Так что скажешь, православный? Мы договорились? Али как?

Последние два слова прозвучали уже не очень по-доброму, и паренек торопливо кивнул:

– Воля твоя, великий хан. Никому не поведаю!

– Тогда что случилось с тобой, православный?

– На крыльце оступился, по ступенькам упал, – после короткого раздумья ответил паренек. – Глаз подбил и одежку порвал маненько.

– Вот и славно, – широко улыбнулся татарский хан. Оглянулся на шубу, на залитое солнцем окно, махнул рукой и взял только шкатулку: – Ладно, не на пир собираюсь. Веди меня к княгине! И без того прособирался.

Постоялый двор, изрядную часть которого занимала челядь княгини Черкасской, находился от царского дворца через Волхов, на берегу возле крепости. Буквально только мост перейти – тоже новенький, белый, году настилу и перилам явно нет. Доложить о себе нетерпеливый татарский хан не дал – поднялся к жилью вместе с холопом и вместе с ним вошел в гостевую горницу.

Летняя жара вынудила знатную женщину отказаться от мехов и тяжелых дорогих нарядов – княгиня Анастасия сидела возле окошка в светло-сером сарафане из обычного сатина, хотя и с золотой вышивкой от шеи до подола, а волосы ее прикрывала лишь наброшенная поверх венца жемчужная понизь.

– Что с тобой, Филька? – изумилась княгиня.

– Так спешил с поручением твоим, матушка, что на крыльце оступился, – склонился в низком поклоне холоп. – Зашибся вот да порвался.

– Тогда ступай, зашивайся, – отпустила его женщина. – Внизу передай, здесь я желаю трапезничать. С гостем.

– Да, матушка… – Холоп оставил господ наедине.

Саин-Булат помолчал, не зная, с чего начать. Протянул шкатулку:

– Вот, любезная княгиня Анастасия…

– Поставь на подоконник, – велела женщина, сама притом поднявшись и отойдя в сторону. – Ты, верно, специально подгадал, любезный хан, аккурат к обеду. Посему отложим примерку на потом.

– Я могу подождать! – вскинулся Саин-Булат.

– Ну, отчего же? – пожала плечами княгиня. – Ты мой гость, должен преломить со мной кусок хлеба, раз уж пришел. Вина я сегодня велела не подавать, опасаться тебе нечего.

– Меня вино не оскорбляет, княгиня, – покачал головой касимовский царь. – Я его просто не пью.

– Мне нравится свекольный квас, любезный хан. Как ты к нему относишься?

– Пока не знаю.

– Вот и попробуешь. Только будь осторожен. Губы от него становятся алыми, как малина.

– И такими же сладкими?

– Пока не знаю, – потупя взгляд, улыбнулась княгиня Анастасия, указала рукой: – Прошу к угощению, любезный хан.

Пока они беседовали, набежавшая дворня успела накрыть стоящий посреди горницы стол: пара расписных тарелок с бужениной и ломтями убоины, хлеб, темно-красная вишня, порезанные на четвертинки огурцы, миска с жареными пескарями, глиняный кувшин, два серебряных кубка.

Скромно – но ведь ни о каком пире речи и не шло.

– Ты нальешь мне кваса, храбрый Саин-Булат? – Княгиня вытянула из ножен тонкий и длинный, изящный, как она сама, трехгранный стилет, наколола им кусочек буженины, отправила в рот, наколола мясо. – Государь зело хвалил твою отвагу, великий хан. Может статься, ты поведаешь мне о своих подвигах?

– Да чего там рассказывать? – пожал плечами воин. – Чужих рубили, своих защищали. Вот и все подвиги.

– Но ведь все это сопровождалось баталиями? Свеи сдались не просто так?

– Немного с пушек стреляли, немного копьями кололи, – опять пожал плечами Саин-Булат. – Все как всегда.

– Тебя послушать, великий хан, – женщина одного за другим положила в рот несколько хрустящих соленых пескариков, – так о великих военных походах и рассказать интересного нечего?

– Много чего рассказать можно, – в третий раз пожал плечами гость. – Военный поход Савад-бек это когда ты поднимаешься в седло и едешь. День едешь, два едешь, неделю едешь, три едешь, месяц едешь, еще месяц едешь и, наконец, приезжаешь на поле, где стоят вороги. Ты вынимаешь саблю, кричишь: «Иншал-ла!» и скачешь на них. Они разбегаются, ты убираешь саблю в ножны, поворачиваешь коня и едешь домой. День едешь, два едешь, неделю едешь, три едешь…

Княгиня звонко расхохоталась, блеснув ровными жемчужными зубами:

– Первый раз я слышу историю великих побед в таком унылом изложении! – Она пригубила кубок. – От воина по прозвищу Булат я ожидала услышать нечто совсем другое.

– Зачем говорить о крови с прекраснейшей женщиной ойкумены? – опять пожал плечами воин. – С тобой хочется говорить о цветущих садах, о поющих птицах, о солнечных восходах, о весенней капели, но никак не о мечах и пищалях. Моя душа поет от звуков твоего голоса, от каждого взмаха рук, от радужных отблесков на твоих белоснежных щеках. Рядом с тобой, порождение красы и счастья, я не способен вспоминать о смерти.

Анастасия Черкасская рывком поднялась, отошла на несколько шагов. Постояла немного лицом к стене. Медленно вернула стилет в ножны, крутанулась на месте, повернувшись к гостю лицом:

– Ты уже поел, великий хан? Вдосталь угостился?

– Да, благодарю, любезная княгиня, – не зная, как ответить на столь резкий выпад, Саин-Булат спрятал кинжал, поднялся, чуть поклонился.

– Тебе не понравилось? Было горько, пересолено, тухло, невкусно?

– Вкусно очень, любезная княгиня… – вконец растерялся воин.

– И? – вскинула брови княгиня.

Касимовский царь промолчал, понимая, что делает что-то не так. Но никак не мог сообразить, в чем именно он ошибается.

– Ты совсем не знаешь русских обычаев, татарский хан? – несколько смягчила тон женщина.

Саин-Булат слабо качнул головой из стороны в сторону.

– Если гостю понравилось поднесенное угощение, то в благодарность ему полагается поцеловать хозяйку в губы, – слабо вздохнула княгиня.

– Иншал-ла… – еле слышно прошептал воин, ощутив, как по телу прокатилась горячая волна. Он выждал еще пару мгновений, затем подступил к прекрасной Анастасии, крепко обнял и осторожно прикоснулся губами к ее устам.

Мир вокруг исчез, растворившись в щемящей остроте первого поцелуя, пробравшегося сим странным блаженным чувством до самого дальнего уголка могучего тела, и миг обратился в вечность, в бездну, в целую вселенную… И когда Саин-Булат наконец оторвался от княгини – он даже не смог осознать, как долго длилось сие свершившееся чудо.

– Так что, великий хан? Слаще оно или нет?

– Что? – не понял Саин-Булат.

– Ты полагал, мои уста слаще меда, – тихо припомнила его вчерашние слова женщина. – Ну и как оно на вкус? Угадал ты али нет?

– Не распр… – Татарский хан наклонился вперед, однако на его губы лег тонкий прохладный пальчик:

– Нет-нет-нет, мой храбрый Саин-Булат… Один обед, один поцелуй, – еле слышно рассмеялась княгиня, мягко нажала ладонью ему на грудь и высвободилась из объятий. Отошла к окну, взяла где-то там колокольчик, тряхнула им и кивнула заглянувшей на звон дворне: – Убирайте…

– И когда случится следующий обед? – приблизился к ней татарский хан.

– Можно дождаться ужина, – задумчиво ответила женщина. – Если, конечно, мое общество тебе еще не опостылело.

– Рядом с тобой, княжна Анастасия, я ощущаю себя в небесном саду! Кто же согласится добровольно покинуть рай?

– В садах сейчас, полагаю, слишком жарко, – покачала головой княгиня. – На прогулку меня совсем не тянет. Разве токмо на вечерню, в собор Святой Софии?

– Разреши тебя проводить!

– В освященный храм Христовый? – изумленно выгнулась бровь женщины.

– Я могу не входить, – пообещал татарский хан.

– А да, конечно… – согласилась княгиня. – Хотя… Вроде как и не возбраняется сие иноверцам?

– Всегда к твоим услугам, любезная Анастасия! – обрадовался Саин-Булат.

– Но до заката еще очень и очень далеко, – остудила его пыл женщина. – Что мы станем делать столько времени?

Гость немного подумал – и спохватился. Сбегал к поставленной на подоконник шкатулке и раскрыл ее перед хозяйкой. Та улыбнулась, с некоторым ехидством вытянула левую руку перед собой. Касимовский царь понял намек, отставил ларец, достал из него золотой браслет, составленный из тех овальных пластин, усыпанных темно-синими самоцветами, и голубой эмалью между ними, взял белую точеную руку в свою, чуть сдвинул вверх шелковый рукав рубахи – и от прикосновения к запретному женскому телу побежали, как живые, от кончиков пальцев к плечу мелкие колючие мурашки. Намеренно, без особой нужды, удерживая запястье красавицы в ладони, татарский хан не спеша обернул его браслетом и застегнул. Чуть выждал, отпустил, достал второй браслет. И опять его пальцы заскользили по белой теплой коже, проникая под ткань рубашки, поднимая рукав, удерживая и облегая руку почти до локтя.

Саин-Булат вынул ожерелье-барму из медальонов с синими яхонтами, обошел княгиню, встал у нее за спиной и, шалея от собственной наглости, завел руки вперед, коснувшись женской груди, опустил на нее украшение, отвел ладони назад, легко скользнув ими по обнаженной шее – и на спине его опять заскакали колючие искорки восторга.

Княгиня не протестовала и даже чуть приподняла подбородок, позволяя гостю делать с собою все, что тот только пожелает. Да и чему тут протестовать? Ведь Саин-Булат всего лишь надевает и застегивает украшение!

Татарский хан достал сережку, подступил к красавице, осторожно вдевая тонкий крючок в дырочку на мочке уха, очень боясь причинить боль или что-то сломать. Он подступил совсем вплотную, его пальцы касались то шеи, то щеки, попадали под понизь в волосы, его дыхание обжигало шею княгини – Анастасия заметно покраснела, приопустила веки, задышала глубоко и тяжело, словно с трудом удерживала какую-то тяжесть. А впереди была еще одна сережка. И она оказалась настолько мучительной, что женщина сгребла в кулак и крепко сжала пальцами занавесь у окна.

Татарский хан отошел от хозяйки на несколько шагов и склонился в поклоне.

Княгиня, стоя с опущенными веками, немного отдышалась и указала на угловой сундук:

– Где-то там лежало фряжское зеркало…

Саин-Булат сходил через горницу, нашел среди мятой вышивки стеклянное зеркало в роговой оправе, принес женщине. Та полюбовалась на свое отражение, кивнула:

– Невероятная красота. Как полагаешь, любезный хан?

– Непостижимая красота, любезная княгиня! – легко согласился Саин-Булат. – Ты подобна любовной песне жаворонка, воплощенной Всевышним в живое тело! Ты подобна весеннему ручейку, пробивающему путь жизни через ледяные заторы. Ты подобна каплям дождя, упавшим на пересохшую от зноя степь. Разве способны холодные камни и злато украсить твой голос, твой взгляд, походку? Они лишь оттеняют живую синеву твоих глаз, сладость твоих губ, тонкую резьбу ушей. Они порождают зависть, ибо обнимают твою шею, царственную, как белоснежная горная вершина, они лежат на твоих плечах, покатых, как стебель лилии, они покачиваются на твоей груди, высокой, словно…

– Замолчи!!! – сжав кулаки и закрыв глаза, закричала княгиня Анастасия.

– Прости! – оборвав свою речь, упал пред нею на колено Саин-Булат и склонил голову: – Не знаю, чем обидел тебя, прекраснейшая из прекрасных, но клянусь, я сделал сие без умысла! Ты отрада души моей, чудесная Анастасия! Ты колдовство, подарившее смысл моей жизни! Твой светлый лик пленил мое сердце с того…

– Да замолчи же ты, наконец! – взмолилась женщина, вплотную подошла к коленопреклоненному воину и запустила пальцы ему в волосы. – Ты не оскорблял меня, Саин-Булат, и вина в безумии сем не на тебе, а на мне лежит. На мне, на мне одной. Когда ты обо мне сказывать начинаешь, вожделение бесовское на меня накатывает. От голоса твоего так себя ощущаю… Прямо словно обнаженная пред тобой стою, и словно руки твои тело мое ласкают, и губы целуют, и так явственно наваждение сие случается, прямо ум за разум заходит и рассудок теряю. Понимаю, что грех сие и непотребство, а поделать ничего не могу. И тянет меня к тебе, ровно пьяного к вину, не устоять. Одного хочу, а помыслы токмо к тебе одному сворачивают… Встань, Саин-Булат! Не за что мне тебя прощать. То мне за душу мою дурную каяться надобно и помыслы блудливые каждый день и час отмаливать…

Княгиня взяла руки гостя в свои, помогла ему подняться. Лицо татарского хана оказалось над лицом хозяйки. Он не устоял перед искушением, чуть наклонился и снова поцеловал губы цвета спелой малины. Губы, подбородок, шею, щеки, глаза, брови… Женщина задохнулась и обняла его за голову, откинувшись и зажмурив глаза. Саин-Булата бросило в жар, в сладкий омут предвкушения, его захлестнула страсть, затмевающая рассудок. Он гладил волосы, он целовал лицо и плечи, он гладил спину и бедра, он сжигал грудь дыханием…

– Нет, нет… Не-е-ет!!! – Анастасия отпихнула его, когда руки татарского хана уже скользили по ногам женщины, добравшись почти до самых бедер… – Нет, нельзя! Грех! Блуд! Нельзя!

Вырвавшись из мужских рук, княгиня отбежала за стол – растрепанная, тяжело дышащая, оперлась обеими руками на столешницу и опять мотнула головой:

– Нельзя! Я же вдова, Саин-Булат. Коли понесу, это же позор безмерный! Все роды от меня отвернутся, отец проклянет, собственные слуги хихикать станут. Мне нельзя!

– Княгиня…

– Молчи!!! – вскинула руку женщина. – Ни слова, Саин-Булат! Я не хочу слышать твоего голоса! И не смотри на меня вовсе!

Она повернулась к гостю спиной, все еще не в силах совладать с дыханием. Торопливо одернула юбку, поправила опавшую понизь, кое-как приткнула на место, пригладила волосы, громко сглотнула:

– Уходи, Саин-Булат! Немедленно! Ты должен уйти! – Она пошарила руками по столу, нащупала колокольчик, тряхнула над головой. Когда в ответ на мелодичный звон распахнулась дверь, решительно приказала: – Филька, проводи великого хана. Он уходит!

Касимовский царь поклонился в спину княгини и послушно зашагал вслед за холопом.

Татарский хан чувствовал себя так, словно только что выкурил разом два шарика гашиша. Мысли путались в голове и не желали выстраиваться в цепочки, ему было то радостно, то печально, и даже ноги слегка заплетались, не удерживаясь на прямой. Саин-Булат был отвергнут – но любим; Саин-Булат целовал, ласкал, обнимал прекраснейшую женщину – но в последний миг был изгнан из рая. Его страстно желали – но яро отталкивали. И как понять, чего больше во всем случившемся – неудачи или радости?

Берег вдоль Волхова, Великий мост, царский дворец – все рядом. Саин-Булат не заметил, как оказался в своих комнатах, прошел в опочивальню, упал на постель, закинул руки за голову. Перед его глазами все еще стоял облик разгоряченной княгини, его уста все еще помнили вкус ее губ, его руки ощущали бархатистую прохладу ее кожи…

– Дозволь потревожить, великий хан? – заглянул в опочивальню молодой нукер.

– Сказывай, Яштиряк, – разрешил касимовский царь.

– Посыльный недавно прибегал. Государь Иоанн тебя искал, великий хан. Видеть желает.

– Раз желает, нужно идти, – все еще в хмельном настроении ответил Саин-Булат и поднялся с постели.

Брата он встретил на полпути к малой думной палате. Государь, опираясь на посох и болезненно морщась, медленно шагал по коридору в сопровождении нескольких слуг.

– Доброго тебе здравия, государь, – склонил голову Саин-Булат.

– Попарюсь ныне хорошенько, – вздохнул Иван Васильевич, – оно, глядишь, и появится. Не желаешь компанию составить?

– Прости, брат, я хотел посвятить себя молитве.

– Молитва есть дело доброе, – обеими руками оперся на посох царь всея Руси. – Душу очистить, думам предаться… У меня к тебе просьба, брат. Зятек мой никудышный кляузы пишет из-под Ревеля, припасов просит. Родня датская жмотится, помогать ему не хочет. Повелел я обозец собрать, куда денешься? Завтра соберут, а послезавтра ты с татарами своими его прими и через Ливонию проведи. Знаю, не отдохнул ты вовсе, брат… Но нужда ныне в людях ратных зело великая. Иных у меня просто нет.

– Я понимаю, государь. – Саин-Булат приложил ладонь к груди. – Можешь не тревожиться, исполню все в точности.

– Вот и хорошо, – кивнул Иван Васильевич и стал осторожно пробираться по коридору далее.

* * *

К храму Святой Софии Саин-Булат пришел в бордовой полотняной рубахе и таких же штанах, заправленных в мягкие юфтевые сапоги. На плечах его ради вечерней прохлады лежал подвытертый беличий плащ, голову украшала округлая суконная тафья. Одежда простая и для дальних походов через летний зной очень удобная. Может, излишне скромная, но ведь не в шубу же ему в начале августа наряжаться! Идти к церкви в ратном поддоспешнике татарскому хану показалось неуместным, других же нарядов он с собой в ополчение просто не брал.

Наверное, именно из-за скромного вида стоящему рядом с четырьмя татарами мужчине почти никто из выходящих прихожан не кланялся. Новгородцы даже не догадывались, что видят перед собой царского брата, второго по знатности человека державы. Да и откуда? В церковь на службы Саин-Булат с братом не ходил, на пиры царские уже сами горожане попадали редко. Жил касимовский царь на другом краю земли. Вот никто его в лицо и не знал.

Княгиня Анастасия Черкасская, напротив, для службы принарядилась изрядно: шитый серебром и катурлином желтый сарафан из дорогого индийского сукна с бобровым воротом, да подбитый соболями плащ, да еще и кокошник высокий с самоцветами. Издалече видно – знатная боярыня шествует, не замухрышка какая-то.

Со стороны, наверное, показалось очень странным, когда сия знатная женщина направилась к скромному путнику и весьма почтительно ему поклонилась:

– Рада видеть тебя в добром здравии, великий хан.

– Рад лицезреть твою красоту, княгиня Анастасия, – склонил голову Саин-Булат. – Не спеши гневаться моему самовольному явлению. Я пришел попрощаться.

– Ты уезжаешь, любезный хан?

– По воле государевой завтра с рассветом выступаю в новый поход. Ты позволишь проводить тебя до дома, любезная княгиня?

– Ступайте вперед, – распорядилась Анастасия Черкасская, обращаясь к холопам.

– Все свободны, – оглянувшись на нукеров, отпустил своих воинов Саин-Булат.

Княгиня протянула татарскому хану руку, и тот с готовностью опустил ладонь женщины себе на локоть.

– Мне всегда странно слышать, когда про постоялый двор говорят: «Твой дом», – посетовала женщина. – Какой же это дом? Однако же и иначе его вроде как не назвать… Раз живешь, значит, дом. Правильно?

– Походная стоянка, – предложил иное название Саин-Булат.

Княгиня рассмеялась, кивнула:

– Может, оно и верно… Но уж больно солидно для стоянки. Двор, дом, жилье на высоте изрядной. Как полагаешь?

– Если высоко – то седло.

Женщина снова рассмеялась, мотнула головой:

– В седлах не спят!

– Еще как, княгиня!

– Во всяком случае, не на перине. И не раздевшись… – Княгиня вдруг запнулась и покраснела. Однако руки не отняла.

Впрочем, путь от собора в крепости до постоялого двора за воротами был недолог. Хан и княгиня уже подходили к воротам. Саин-Булат проводил спутницу до крыльца, потом наверх, вместе с ней вошел в уже знакомую горницу. Гостя не гнали, а сам он расстаться с красавицей по доброй воле не спешил.

Женщина скинула плащ на руки дворни, взяла со стола кубок. Одна из служанок торопливо его наполнила.

– Остальное убери, – распорядилась княгиня. – И ступайте, укладывайтесь. Нам с великим ханом побеседовать надобно по делам державным. Так что нас не тревожьте.

– Слушаюсь, матушка… – Дворовые девки, прибрав посуду и верхнюю одежду, скрылись за дверью.

– Что же это… – с улыбкой попытался узнать Саин-Булат, но княжна предупредительно вскинула палец:

– Молчи! Молчи, любезный хан Саин-Булат. Мне нельзя слышать твоего голоса. Я хочу сохранить свой разум в покое и ясности. Поэтому ни звука!

Касимовский хан послушался, и они долго стояли друг напротив друга, глядя глаза в глаза.

Княгиня сделала из своего кубка глоток, другой. В задумчивости провела пальцем по украшенному чеканкой краешку, снова пригубила. Потом протянула гостю.

Саин-Булат улыбнулся, залпом его осушил, откинул в сторону и выдохнул:

– Невероятная вкуснотища! – затем сделал шаг вперед, взял лицо княгини в ладони и прильнул в горячем поцелуе, о котором грезил вот уже полные сутки напролет.

Княгиня сперва обняла его за плечи, потом спохватилась, сняла кокошник, откинула и засмеялась, позволяя целовать себе брови и уши, шею и подбородок, отступая под страстным напором мужчины, пока не оказалась у стола, не откинулась на него. Вверх взметнулись юбки, и поцелуи обожгли уже ее бедра, колени, мужские ладони скользнули еще выше, смывая сомнения и остатки здравомыслия, унося в океан неги и сладострастия, в вихрь страсти и безумия, в пламя единения души и плоти, ко взрывам наслаждения и счастья.

Когда женщина перевела дух и смогла вернуться в реальность, свечи в настенных светильниках уже догорали, одежда татарского хана оказалась разбросана по сторонам, а сам он лежал рядом, целуя ее плечи и лаская ладонью бедра.

– Почему на столе? – удивилась Анастасия. – Здесь же за дверью постель!

– Прости… – Саин-Булат спрыгнул на пол, взял ее на руки, отнес в опочивальню, опустил в перину, осторожно избавил от остатков одежды и стал тихонько касаться губами ее груди, постепенно подбираясь все выше и выше к розовым вершинам, одновременно ощущая, как тело наливается новым яростным желанием. Княгиня жалобно застонала – и это стало последней каплей, позволившей бурной страсти вновь утопить в горячей сладости остатки рассудка, отдав сильные тела на растерзание яростному плотскому вожделению.

– Я буду гореть в аду… – смиренно призналась себе женщина, возвращаясь в реальность после нового извержения.

– Никакого ада! Я не отдам тебя никому, – пообещал Саин-Булат, целуя ее живот, грудь, оглаживая бедра. – Я опрокину миры и горы, я убью всех демонов и ифритов, но я никому не позволю нас разлучить, ни в этом мире, ни в ином! Мы будем вместе всегда!

Увы, сия страстная клятва так и осталась наивным и невероятно самонадеянным заявлением. Ибо уже через пару часов, еще до рассвета, касимовскому царю пришлось спешно собраться и покинуть покои княгини Черкасской – дабы незадолго до полудня, облачившись в броню, выехать из ворот Великого Новгорода и встать во главе длинной воинской колонны…

Поход касимовского царя в Ливонию оказался даже скучнее рассказа о войне, каковой Саин-Булат поведал своей любимой во время их первого свидания. Полный месяц он медленно тащился по пыльным узким дорогам, ни разу не обнажив сабли, – чтобы возле Ревеля передать припасы воеводам, уже год уныло сидящим возле крепких крепостных стен.

На обратном пути татарский хан распустил свою конницу «для загона» – дабы не одичали совсем от скуки, и потому возвертаться к Новгороду у него получилось даже медленнее, чем уходить на запад. Посему своего сводного брата касимовский царь смог обнять только в середине ноября, когда на землю уже упал первый, нерешительный снег. Отчитался, получил разрешение на отдых, вернулся в свои покои – и застал там безмятежно развалившегося на застеленных кошмами сундуках постельничего, попивающего терпкое ароматное вино. Настолько ароматное, что запах растекался на всю горницу.

– Дмитрий! – обрадовался Саин-Булат.

– Ну наконец-то! – отставив кубок, поднялся навстречу боярин.

Мужчины крепко обнялись.

– Долго, однако, ты у государя пребывал, – удивился боярин Годунов. – Нешто случилось что?

– Хлопот ныне много у брата, – ответил татарский хан. – Девлет-Гирей новым походом грозит, шведы и ляхи тоже зубами щелкают, датчане принцу своему Магнусу помогать не желают. Сетовал Иоанн, вздыхал. Вестимо, не выйдет у меня в новом году в Касимове отдохнуть. По весне опять прикажет в поход сбираться. Все на юг пойдут, татар и османов бить. А я в Ливонию, гяуров здешних гонять.

– На постоялый двор уже заглядывал?

– Какой двор? – Саин-Булат сделал вид, что не понял вопроса.

– Она еще в сентябре отъехала, Юра, – невозмутимо продолжил боярин Годунов. – Но оставила тебе подарок. Поскольку отношения наши дружеские ни для кого не секрет, то передала через меня. С собой, извини, не принес. Это сарыч охотничий. В птичнике сидит, под приглядом сокольничих. Хохлится. Как уезжать соберешься, забери.

– Не дело это, Дмитрий, когда даритель не видит, как подарок его к месту придется! – вскинул голову Саин-Булат. – Коли такое сокровище подарить желает, пусть лично…

– Друже, со мной в сию игру играть-то ни к чему! – рассмеялся постельничий. – Мое дело сторона. Коли желаешь птицу свою новую в деле показать, одно токмо могу тебе посоветовать… Обмолвилась очень случайно княгиня Анастасия, что в Бобриковское поместье свое направляется, возле Тулы которое. В усадьбе отдохнуть. Самое верховье Дона отыскать там надобно, и вдоль него до устья реки Бобрики спуститься. Вот ей все это и говори! Княгине, понятно, а не реке.

– Так и сказала? – Меж лопаток татарского хана пробежал щемящий холодок.

– Что? – не понял боярин.

– А, пустое! – отмахнулся мгновенно повеселевший Саин-Булат. А потом вдруг привлек к себе друга и снова крепко обнял: – Спасибо тебе, Дмитрий! За все спасибо!

– Я понял. – Постельничий, когда его отпустили, взял кубок и прихлебнул вина. – По совести, у меня тоже забот изрядно. Так что не стану более тебя отвлекать.

Едва боярин Годунов скрылся за дверью, касимовский царь несколько раз хлопнул в ладоши:

– Ильгам, Яштиряк, Саитнур, собирайте рухлядь, выезжаем! Известите сотников, рать выступает домой. Чурали, найди мне Савад-бека. Обозы поведет он.

* * *

Верховой путник, известное дело, скачет куда быстрее самого лучшего и легкого возка – и потому касимовский царь, оставив свои полки без спешки двигаться к родным очагам, сам с пятью слугами и десятком заводных скакунов помчался вперед, не давая отдыха ни лошадям, ни нукерам. Уже через неделю он был в Москве, еще через неделю в Туле, и только там позволил себе день остановки. Не потому, что устал – разве седло способно утомить настоящего степняка? Просто Саин-Булат хотел привести в порядок себя и свой маленький отряд, дабы не предстать перед очами прекрасной княгини запыленным, пропахшим потом, истрепанным и на загнанных скакунах.

Хорошо попарившись в бане постоялого двора, отоспавшись и переодевшись, путники снова поднялись в седло – и через день, в начале декабря, наконец-то добрались до узкой извилистой речушки, вытекающей из лесных чащоб к полноводному Дону.

Княжеская усадьба расположилась на мысу между реками, издалека выдавая себя белесыми дымами из нескольких труб, высоким золотистым шпилем колокольни и луковкой собора; да черными, как вороново крыло, тесовыми кровлями княжеских хором. Земляной вал, по верху которого тянулся высокий тын, две сторожевые вышки на углах, сдвижной помост перед воротами – нигде не просматривалось никаких следов весеннего татарского набега. То ли хозяева уже успели восстановить порушенное, то ли загонные отряды степняков связываться с крепостицей, лезть под пули и стрелы не захотели – и просто обошли ее стороной.

Сразу на обеих вышках загрохотало било, предупреждая хозяйку о нежданных гостях.

Саин-Булат, чтя русские обычаи, спешился за воротами, прошел по помосту и дальше во двор пешком, бросил поводья подскочившему мальчишке, поправил непривычно давящую на плечи, тяжелую бобровую шубу, не спеша поднялся на крыльцо.

Княгиня уже успела выйти навстречу: точеное белое личико утонуло в стоячем соболином вороте, голову обнимал пушистый пуховый платок, однако небесно-голубые глаза сверкали задором и молодостью, а на темных, как вишня, губах, играла улыбка.

– Гость в дом, радость в дом, великий хан, – мелодично прозвенел ее голосок. – Рада видеть тебя на пороге моего пристанища. Вот, храбрый Саин-Булат, испей с дороги…

Анастасия Черкасская приняла из рук служанки деревянный ковшик, над которым клубился пар, протянула касимовскому царю. Тот принял корец, большими глотками выпил обжигающий, остро-пряный сбитень, перевернул ковш:

– Благодарю, хозяюшка! Всю дорогу столь сладко жажду утолить мечтал… – И, зная теперь о своем праве, обнял женщину, крепко и жадно поцеловал в желанные уста.

Нырнуть глубоко в волны наслаждения ему не дал болезненный щипок за мочку уха.

– Охолонись, люди кругом, – еле слышно шепнула княгиня и посторонилась: – Прошу, в дом входи, гость дорогой! Баньку натопить мною уж велено, а ввечеру и на пиру посидим, приветим честь по чести. Проходи, раздевайся, великий хан. Дворня все потребное покажет. Я же отлучусь ненадолго, по хозяйству распоряжусь.

Слуги споро сняли тюки с заводных лошадей, занесли и разобрали вещи, забрали у путников верхнюю одежду, самих гостей через весь дворец провели к мысу, к стоящей у длинной проруби бане. Ее труба густо дымила, холопы бегали с кадками, заливая воду в котел и бочки, торопливо накрывали стол. Хотя приготовления к помывке еще только начались, внутри уже оказалось жарко, а парная была уже готова принять замерзших на зимних дорогах путников. Вестимо, ею недавно уже пользовались, и печь требовалось лишь немного подогреть.

Парились гости долго, с наслаждением, запивая купание хлебным и репным квасом, закусывая копчеными судаками да солеными окунями. В Касимове уже давным-давно крепко прижились приятные русские обычаи, греть косточки татары умели. И когда порозовевшие и размякшие, дымящиеся на холодке, как распаренная брюква, мужчины вышли из бани – они попали аккурат за богатый пиршественный стол. Разумеется – на разные его края. Царский брат, как самый знатный из присутствующих – оказался во главе, рядом с хозяйкой. Служивые татары, родовитостью не обремененные – в самом «низу», почти у дверей. Между ними и ханом расселось с десяток пыхтящих в дорогих шубах бояр из княжеской свиты, боярские дети в ферязях, еще какие-то совсем уже просто одетые воины. Ибо даже самый простой, но свой слуга для хозяина всегда выше чужого стоять будет.

– Прошу отведать, храбрый Саин-Булат, – повела рукой княгиня Анастасия. – Чем бог послал, тем и рады.

На столе стояли блюда с белорыбицей копченой и печеной, язи тушеные, лещи жареные, щучьи спинки, щечки судаков, расстегаи с вязигой и брусникой, пироги с курагой и яблоками, груши в патоке, дыни в меду; миски с грибами, капустой и солеными арбузами; пастила, изюм, финики… Гостям было из-за чего пожалеть, что так сильно налегли на простенькое угощение в предбаннике.

– Извини, что так скромно, великий хан, – склонила голову женщина. – У православных нынче пост.

– Мы чтим посты, – согласно кивнул Саин-Булат и наколол себе кусочек жареного леща. Добавил к нему расстегай, пару моченых яблок. Одолеть больше ему показалось не в силах.

– Расскажи нам о своем походе в Ливонию, великий хан, – разделывая белорыбицу, попросила княгиня Анастасия. – Кого там встретили, с кем сражались, что видели?

– Сражались мы, княгиня, токмо со скукою, видели пыль дорожную, встретили усталость смертную… Война как война.

– В книгах, мною читанных, иначе совсем о сих вещах сказывается, – усомнилась женщина.

– Кто ходит в походы, тому некогда марать бумагу, любезная княгиня. А кто сочиняет книги, тот вряд ли когда покидал отчий дом.

– Тебе виднее, воин по прозвищу Булат, – не стала спорить хозяйка. – Тогда хоть скажи, что за нужда привела тебя в тверские земли?

– Я привез с собою охотничьего сокола, сарыча… – начал было рассказывать татарский хан, однако княгиня перебила:

– Так ты охотник, Саин-Булат?! Соколятник? Уж не хочешь ли ты сказать, что твой сарыч добычливее любого из моих кречетов?!

– Кто знает? – развел руками касимовский хан.

– Раз так, то предлагаю спор! Завтра велю лесничим охоту приготовить, и там посмотрим, чья птица больше дичи возьмет. Согласен, великий хан?

– Согласен, – кивнул Саин-Булат.

– На что спорим?

– На поцелуй.

– На что? – резко повернулась к нему женщина.

– На поцелуй, – невозмутимо ответил гость. – Не на деньги же мне спорить с первой красавицей ойкумены?

– Хорошо, пусть будет так! Я все равно выиграю! – гордо вскинула подбородок княгиня и пригубила кубок с квасом.

Вина на столе не имелось вовсе. Ничего не поделаешь, пост.

Саин-Булат, не торопясь, расковырял выбранный кусочек рыбы. Взял еще немного копченой белорыбицы, мужественно одолел, а дальше только пил, лениво закусывая квас пирогами.

– Что-то гости наши совсем не едят, – поднялась княгиня. – То ли угощение не нравится, то ли притомились с дороги…

– Как ты можешь помыслить такое, хозяюшка?! – подскочил на месте татарский хан. – Очень вкусно!

– Значит, и вправду притомились, – отодвинулась от него женщина, не позволяя поймать себя в объятия. – Пойдем, великий хан, я покажу тебе твою опочивальню.

Показывать покои княгиня Анастасия тоже пошла не одна, а с тремя боярами и двумя девками. Все вместе они поднялись по лестнице на жилье выше, служанка распахнула двустворчатую дверь.

– Здесь светелка малая для хлопот возможных вечерних, – развела руками княгиня, показывая достаточно просторную горницу с двумя слюдяными окошками, обитыми сукном стенами и расписным потолком, на котором распускались переплетенные розы и тюльпаны. Между окнами стояло высокое зеркало из полированного серебра, по сторонам возвышались два комода, пара резных стульев, обитых атласом, у стен тянулась череда сундуков. – Извини, что убранство женское, сие еще вчера мои покои были.

– Не нужно мне своих комнат уступать! – возмутился Саин-Булат. – Я и обычной светелкой обойдусь!

– Ты царский брат, тебе по родовитости лучшая опочивальня полагается. И не спорь! – гневно отрезала женщина. – Я уж как-нибудь и в девичьей горнице пока перебьюсь.

– Я не хочу стеснять тебя, княгиня, – понизил тон татарский хан.

– А я слухов не желаю, что недостойно гостей знатных принимаю! – передернула плечами Анастасия Черкасская и толкнула следующую дверь: – А сие есть твоя опочивальня!

Спальня, само собой, выглядела еще более «женской»: высокая перина, цветастый балдахин с рюшечками, порхающие средь облаков голые младенцы с крылышками и луками на потолке, индийский набивной шелк на стенах, пушистые персидские ковры на полу, вычурные кованые подсвечники. Изразцовый прямоугольник у дальней стены подсказывал, где находится печь.

– Располагайся, великий хан, не станем мешать, – степенно кивнула хозяйка и вместе со свитой покинула покои.

Саин-Булат остался наедине со своим недоумением. С одной стороны, он знал, чувствовал, верил, что ненаглядная княгиня Анастасия ему рада. С другой – она вопреки обычаю не позволила поцеловать себя после пира, вела себя подчеркнуто строго и даже холодно. Она отводила свой взгляд, едва гость на нее смотрел, и отстранялась, когда он оказывался рядом. Не позволяла не то что прикоснуться, но и приблизиться.

– Может, я ее чем-то обидел? – негромко предположил воин. – Или при своей свите желает казаться для меня чужой?

Он скинул сапоги, стянул чистую атласную рубаху, одетую после бани, прошел по светелке, постоял перед зеркалом. Погладил подбородок. От тонкой щегольской бородки, выбритой по арабской моде, и узких усиков за время похода не осталось и следа. Теперь его лицо обнимала курчавая, русая с проседью бородка в три пальца длиной, с нею сливались густые плотные усы. Волосы тоже отросли и так распушились после бани, что тюбетейка на них не держалась. Голова крепко сидела на кряжистой шее, плечи выпирали за края зеркала, а живот, наоборот, втягивался под ребра. Да и как иначе могло быть, коли двухпудовую бронь снимаешь только изредка, а поесть удается всего дважды в день, да и то не досыта? Жизнь походная скучна, тяжела и голодна. Это не в перине средь ковров персидских валяться, под порхающими младенцами.

За окнами тем временем окончательно стемнело. Из интереса Саин-Булат попытался выглянуть наружу – но что можно разглядеть во мраке через три ряда неровных каменных пластин? Гость порылся среди вещей, почти на ощупь нашел кресало, высек огонь, запалил от свитка бересты обе масляные лампы, с одной из ламп прошел в опочивальню, зажег свечи. Пошел к изразцовой стене, потрогал ладонью.

– Горячая… Хорошо топят у прекрасной Анастасии, как бы ночью не упариться.

Он вернулся в светелку, повесил лампу на место у зеркала. И вдруг заметил за спиной светлое пятно, скользящее от стены к стене.

– Кто здесь?! – резко повернулся он, по привычке опустив руку к поясу. Однако вместо рукояти сабли пальцы схватили пустоту.

– Прости, великий хан, что побеспокоила. Гребень забыла на комоде. Расчесаться хотела перед сном, а он здесь…

– Настя?! – вырвалось у мужчины. – Но откуда?

– Я же сказывала, что в девичьей обитать стану! – насмешливо фыркнула женщина. – А от служанок ко мне в покои отдельная дверца имеется. Не округ же им ко мне бежать, коли понадобятся?

Княгиня была простоволоса и закутана лишь в светлый атласный халатик.

– А я дурак, чуть не отказался! – повинился Саин-Булат, делая шаг к ней, но княгиня отпрянула:

– Не подходи!

– Но почему?! – окончательно запутался в происходящем татарский хан.

– Так ведь пост сегодня, забыл? – рассмеялась Анастасия. – До полуночи нельзя!

– Ну и пускай! – остановился воин. – Главное, что я могу слышать твой голос, подобный журчанию живительного ручейка, могу видеть тебя, ненаглядная земная краса. Твои глаза, подобные драгоценным яхонтам, твои губы, соблазнительные, как бесценные рубины, твои зубы, каждый как чудесная жемчужина, твой носик, точенный из слоновой кости, и сотканную из нежнейшего китайского шелка шею. Ты словно мечта, явившаяся пред замечтавшимся поэтом. Кто надеется прикоснуться к мечте? Даже то, что тебя можно видеть, уже высшее счастье. Воплощение мечты, любви, желания… В свете лампад, Анастасия, ты переливаешься, как огонь, как сама страсть, обжигающая пламенем, испепеляющая любые преграды…

– Это не я переливаюсь, Саин-Булат, – покачала головой женщина. – Это всего лишь халат…

Княгиня вскинула руки к вороту, потом дернула поясок – и ее единственная одежда упала на пол.

Воин сделал два шага вперед, его руки осторожно коснулись бедер хозяйки, очень медленно скользнули вверх, пока пальцы не зарылись в волосы…

– Я солгал, Настенька, – прошептал он. – Твоя кожа нежнее шелка, твои волосы мягче ветра, и сама ты куда прекраснее самой сокровенной мечты. Трудно поверить, что такое чудо возможно наяву, что ты не наваждение, не видение, не сон…

Татарский хан наклонился ближе, обжигая дыханием уста желанной красавицы, но губами коснулся не их, а подбородка, потом шеи, поцелуй за поцелуем спускаясь все ниже, добрался до ключиц, груди, живота. Его усы щекотнули пупок – и княгиня вдруг громко выдохнула, вцепилась пальцами в его волосы и чуть ли не взмолилась:

– Да полночь уже, полночь, полночь!!!

Не смея спорить с любимой, Саин-Булат подхватил ее на руки и понес в опочивальню.

На то, чтобы осушить целый океан сладострастия, у касимовского царя и черкасской княгини ушла целая вечность и много стараний. И потому, погасив первый порыв страсти, они утонули в перине уже совершенно без сил.

– Я мечтала об этом с того самого мгновения, когда летом в Новгороде ты вышел за дверь, – призналась Анастасия, поглаживая воина ладонью по груди.

– Клянусь милостью Аллаха, я мечтаю об этом всегда, – улыбнулся ей Саин-Булат.

– О боже! – Женщина откинулась на спину и закрыла лицо руками. – Боже мой, я буду гореть в аду! Я блудила! Я блудила в пост! И я блудила в пост с басурманином! Мне не отмолить сего греха никакими вкладами и паломничествами!

– Настя?! – встревожился татарский хан.

– И самое ужасное, что при этом я еще и счастлива! – покаялась княгиня.

Это дополнение успокоило гостя, и он придвинулся ближе.

– Из-за тебя я теряю рассудок, Саин-Булат. – Княгиня положила ладонь ему на голову. – Забываю о долге, чести и совести, о своем звании и происхождении. Небеса сжалились надо мной, и прошлая наша встреча не имела последствий. Мне следовало благодарить всевышнего о такой милости и держать себя в строгости. Но что я творю? Я опять в твоих объятиях, я опять милуюсь с тобой и открываю тебе свое лоно. Что мы творим, Саин-Булат? Великий боже, что же мы творим?!

– Нет ничего проще, любимая, – с трудом отвлекся от ее бедер мужчина. – Я холост, а ты вдова. Мы оба свободны. Тебе достаточно выйти за меня замуж, и все трудности исчезнут.

– Ты шутишь! – нервно рассмеялась княгиня. – Все знают, что касимовские татары целовали шертную грамоту государю на том, что править ими будет царь магометянской веры. Ты не можешь отречься от басурманства. Татары тебя изгонят. Ты лишишься и своего звания, и своего княжества.

– Мне не обязательно отрекаться, чтобы жениться на тебе, Настя. Ислам позволяет правоверным брать жен христианской веры.

– По своему обряду? Чтобы я жила с тобой невенчанной, во грехе открытом и блуде?!

Княгиня Черкасская разгневалась всерьез. Настолько, что даже выбралась из постели, встала и отошла к окну. Татарский хан тоже поднялся, подкрался сзади, взял за плечи, поцеловал спину, шею, потом под ухом, вкрадчиво зашептал:

– Я сделаю тебя царицей, любимая моя… Твои дни будут проходить в неге и почете, а ночи – в ласках и наслаждении. Я стану носить тебя на руках и сочинять для тебя стихи, я буду кутать тебя в шелка и осыпать подарками. Все, кто увидит тебя, станут кланяться твоему величию, а кто не увидит – завидовать рассказам о тебе. Моя любовь будет окружать тебя всегда. Мои губы станут целовать твои плечи и уста, мои руки станут ласкать твой стан и бедра, мои глаза станут неотрывно…

Женщина развернулась и прильнула к касимовскому царю в жарком поцелуе, так и не дав закончить обещание. Но мужчина не сильно огорчился, сменив ласки словесные на реальные, и безумие страсти опять закружило любовников в своем жарком до нестерпимости вихре.

Усталость пришла к ним, когда догорели свечи. Княгиня Анастасия положила голову Саин-Булату на грудь и тихо сказала:

– Мы никогда не сможем быть вместе, любый мой. Не судьба. Ты должен уехать.

– Но ты же согласилась! – вскинулся Саин-Булат.

– С чем?

– Принять ислам и стать моей женой!

– Разве ты не понимаешь? – вздохнула женщина. – Я есть княгиня Черкасская, урожденная княжна Мстиславская, потомок рода Рюриковичей. Я никогда не откажусь от веры своих предков и не опозорю своего рода, согласившись жить с кем-то во грехе невенчанной и незамужней. Ни с кем. Даже с тобой! Ты должен уехать, любимый мой. Уехать ныне же утром! Не мучай меня понапрасну, мой витязь. Мы получили свой глоток счастья. Но теперь мы должны расстаться. Не судьба.

Саин-Булат промолчал, ибо прекрасная Анастасия была права. Он не мог вопреки своей вере отвести ее под венец. И понимал ее преданность своей вере и родовой чести. Ведь он и сам предпочел истинного бога московскому престолу. Есть вещи, поступиться которыми невозможно даже перед лицом смерти.

– Постой! – спохватился гость. – А как же охота? У нас пари! При всех заключили!

– Охота? – Княгиня задумалась. Приподнялась и поцеловала его грудь: – Хорошо, до охоты можешь остаться. Но на следующий день с рассветом сразу в седло!

* * *

Лесничие и сокольничие готовили состязание целых три дня. Но старания того стоили. Когда княгиня и татарский хан со своими свитами доскакали по звонкому льду Дона до выбранного поля и птичники посадили соколов им на руки, то, едва всадники выехали на берег – из-под копыт крайнего скакуна взметнулся и помчался через поле крупный длинноухий заяц.

– Ату его! – сдернув колпачок с головы кречета, подбросила птицу княгиня Черкасская. И еще прежде чем Саин-Булат сообразил, как поступить, могучая птица уже спикировала на добычу, вцепилась когтями в спину длинноухого, чуть приподняла в воздух, бросила, спикировала снова и разбила голову ударом мощного клюва.

– Вот и почин! – Княгиня дала шпоры коню, пуская его в галоп. Ветер подхватил песцовый плащ, развевая его за плечами Анастасии Черкасской, попытался сорвать низкий кокошник, заиграл с платком, но безуспешно. Женщина осадила скакуна у места схватки, опустила руку. Сокольничий прибрал добычу, посадил птицу госпоже на перчатку.

Охотники поскакали дальше, и внезапно княгиня снова подбросила птицу вверх. Никто даже не понял – зачем? Однако кречет, набрав высоту, сложил крылья, рухнул вниз… И все увидели улепетывающую лисицу.

– Да что же такое? – забеспокоился Саин-Булат. Как ни прекрасна была Анастасия в своем азарте, однако позора ему тоже не хотелось. И потому, когда женщина в очередной раз сдернула колпачок со своего сокола, он поступил точно так же, подбросил сарыча в голубую высь. Крылатые хищники разогнались, врезались в стаю взлетающих куропаток, и сразу сбили каждый по одной.

– Ну хоть что-то, – облегченно перевел дух татарский хан.

Кавалькада всадников широкой линией мчалась по заснеженному полю, вспугивая то тут, то там зайцев, лис, куропаток, оленей. Тут же взмывали ввысь птицы, и начиналась стремительная погоня. Птицы гнались за добычей по небу, охотники, не разбирая дороги, неслись по земле…

К полудню развлечение закончилось – за полем на пути людей поднялся густой ельник. К этому времени в сумках лесников уже лежало пять зайцев, две лисы, несколько куропаток и три небольшие лани. Причем из всего этого богатства сарыч Саин-Булата взял только лань, зайца и несколько птиц.

– Ну и у кого из нас лучший сокол, любезный мой Саин-Булат? – задорно спросила женщина, подъезжая к своему гостю.

– Твоя взяла, княгиня, – развел руками касимовский царь. – Можешь получить свой приз, твое право.

– Какой приз?

– Мы же на поцелуй спорили, княгиня! – напомнил Саин-Булат. – Если я выигрываю, то я тебя целую. Если нет, то ты меня. Ты победила. Целуй.

От такого поворота все охотники, разгоряченные погоней, довольно расхохотались. Даже бояре из княжеской свиты.

– Это жульничество! – возмутилась женщина. – Ты меня обманул.

– Пари есть пари! – мотнул головой татарский хан. – Выиграла? Целуй.

– Мошенник! – Под общий смех княгиня Анастасия подъехала к гостю, обняла его, крепко поцеловала в губы и тут же дала шпоры, сорвавшись с места в карьер. Саин-Булат помчался следом, а за хозяевами погнались и их свиты…

Такой веселой и азартной, страстной и горячей Анастасия оставалась до самого рассвета. А когда во дворце зазвучали голоса поднявшихся слуг – княгиня скользнула в потайную дверцу. И снова хозяйка с гостем встретились уже в трапезной, за общим завтраком. Накормив путников, княгиня Черкасская вышла их проводить, но едва ступила на крыльцо, как по глазам ударила жесткая ледяная крупка.

– Да вы с ума сошли, в такую метель отправляться! – прикрыв лицо ладонью, крикнула она. – Сгинете ведь в пути! Эй, татары, расседлывай коней. Когда распогодится, тогда и отправитесь!

Метель стихла только через три дня, однако наступил Карачун, праздник богов зла и смерти, когда никто из дома в здравом рассудке не выглядывает. Затем пришло Рождество – а в праздники людей в дальний путь отправлять грешно. За святками было Крещение, потом случилась новая непогода, затем Афанасьевы морозы, а за ними Сретенье…

А двадцать первого февраля в ворота постучался гонец, доставивший письмо для касимовского царя.

– От Дмитрия Годунова, – глянув на печать, сказал Анастасии Саин-Булат, оторвал нити, развернул свиток. Негромко прочитал вслух:

«Не знаю, друже, там ты или нет? Может статься, я напрасно перевожу бумагу и чернила. Но если ты там, где я думаю, то знай: государь направил в Касимов грамоту. О чем в ней, не ведаю, однако же подозреваю, весной ты понадобишься в Ливонии со всеми своими силами. Твой друг ДГ».

– Вот теперь вправду нужно ехать, – свернув бумагу, поднял глаза на княгиню татарский хан. – Иначе до распутицы в Новгород не поспеть.

Женщина обняла его и поцеловала. С надеждой спросила:

– Ведь утром?

– Конечно, – согласно кивнул Саин-Булат, выгадывая им еще одну ночь на двоих.

30 декабря 1572 года

Город Вейсенштейн, Ливония

Над крепостными стенами поднимались густые белые облака порохового дыма, но еще более плотный дым стелился над земляными валами выкопанного через ров от угловой башни бастиона. Время от времени из белесых клубов огненно сверкали выстрелы, и до холма, выбранного русским царем для своей ставки, доносился грохот пушечного залпа.

Пушкари били вслепую, благо башня крепости никуда со своего места убежать не могла, и какой урон наносят их ядра, даже не подозревали. Однако все понимали, что чем больше чугунных шариков врежется в камни укреплений, тем лучше – а потому с рассвета и до заката пробанивали длинные стволы пищалей, забивали в каждый провощенный картуз с порохом, вколачивали пыж, закатывали ядро, вставляли в запальник раскаленный железный штырь. Трясли головами после оглушительного выстрела и снова – пробанивали, забрасывали, забивали, закатывали, поджигали…

Под прикрытием дымной завесы стрельцы, боярские дети, черносотенцы и холопы бегали ко рву и забрасывали его мешками с землей. Здесь тоже действовал принцип: чем больше – тем лучше, и русские воины не ленились. Тем паче что стрелять по ним прицельно свеи не могли. Просто не видели. Зато видели замершую вдалеке крупную фигуру в собольей шубе и бобровой шапке, в окружении столь же богато одетой свиты, и время от времени неподалеку от ставки в мерзлую землю с сочным чмоканьем впивались ядра.

– Тебе хорошо бы отойти подальше, брат мой, – не выдержал Саин-Булат. – Не ровен час попадут.

– Пустое, брат мой, – мрачно ответил опирающийся на посох государь. – Чем больше пороху и ядер свеи потратят на меня, тем меньше достанется моим ратям.

Между тем день клонился к закату, и пушки, потратив дневной припас, наконец-то замолчали. А дымные облака все качались и качались на своем месте, словно прилипнув к бастиону с сорока пушками. Прошло не меньше получаса, прежде чем сквозь пелену удалось различить башню, ныне больше похожую на холм из щебня, и развалины стены рядом с нею.

– Что скажешь, брат? – повернул голову Иван Васильевич.

– Полагаю, ночью свеи постараются расчистить завалы и вернуть сбитые пушки на места, – ответил Саин-Булат. – Иначе на рассвете мы легко войдем в проломы, и им нечем будет нас остановить. Верно, самый разгар работ около полуночи случится. В сей час хорошо бы по крепости еще пару залпов пушечных дать. От сего удара урон случится наибольший. И опосля еще несколько залпов редких, дабы свеев пугать и в отдалении держать.

– Боярин Годунов, ты слышал?

– Ныне распоряжусь наряд потребный пушкарям отправить! – поклонился постельничий и побежал к обозу.

– Я так полагаю, коли не восстановят порушенное, завтра штурм? – сделал шаг вперед плечистый рыжий коротышка, ростом Саин-Булату ниже плеча, одетый в матовый островерхий шлем, кольчугу панцирного плетения, ядовито-зеленые шаровары и красные сапоги. – Дозволь мне детей боярских вести, государь?

– Славы ратной захотелось, Малюта? – усмехнулся царь. – Ну, коли так жаждешь, ступай. Собирай сотни под руку свою, дозволяю.

На землю быстро спускалась тьма. В русском лагере один за другим разгорелись десятки костров – воины готовили ужин, собирались ко сну. Государь удалился в просторный царский шатер, из полотна и атласа, татарский хан – в свою теплую уютную юрту с толстыми войлочными стенами, к уже накрытому дастархану, держать совет с сотниками перед утренним делом.

А где-то около полуночи, когда усталые ратники только-только начали кемарить, русский бастион внезапно ахнул в ночи оглушительным пушечным залпом, потом еще одним – и дальше зачастил вразнобой, не давая свенам никакого роздыха.

Пищали смолкли только с рассветом, дабы развеялся пороховой дым и воеводы смогли разглядеть результаты пальбы. А затем снова – залп, залп, залп! Дым опять накрыл собою ров и развалины башни. Тем временем воинский лагерь пришел в движение, стрелецкие и боярские сотни, собираясь в полки, потянулись вперед.

– Ну, с богом! – размашисто перекрестился Иван Васильевич, вставший на то же место, что и вчера.

– Да пребудет с нами Господь! – Князья и бояре из свиты повторили его крестное знамение.

До ставки донеслись крики, со стен в дымные клубы стали часто палить аркебузы. Штурм начался.

– Створки открываются! – заметили сразу несколько бояр.

От главных городских ворот медленно и величаво опускался через ров подъемный мост.

– А то… – кивнул Саин-Булат и, не дожидаясь приказа, побежал к своим сотням.

В любой крепости основой обороны являются башни, с которых можно стрелять из пушек вдоль стен, не допуская штурма. Если башня разрушена, то единственным способом остановить атаку остается вылазка, лихой удар штурмующим во фланг. Так что планы свенов тайной за семью печатями ни для кого не являлись.

– Во имя Аллаха, великого и всемогущего! – поднявшись в седло, принял рогатину из рук слуги касимовский царь. – Братья мои! Судьба дарует нам возможность напоить свои пики и сабли кровью поганых! Так не посрамим истинной веры и высокого звания воинов русского государя! За мной! В атаку!

Татарские сотни двинулись шагом, потом рысью и уже возле самой крепости перешли на стремительный галоп. К этому времени свейские кирасиры уже успели опрокинуть стрелецкий заслон перед воротами и скакали вдоль рва в сторону батареи.

– Ва-аллах! Иншал-ла! Ал-ла, ал-ла! – запела, завыла стремительная конная лава, вскидывая тугие луки, в воздух взметнулись тучи стрел и смертоносным дождем рухнули на вражеские сотни, бессильно стуча по шлемам и кирасам, но вонзаясь в беззащитные ноги и руки всадников, в шеи и крупы их коней, заставляя скакунов прыгать и вставать на дыбы от боли, шарахаться из стороны в сторону, ломать строй.

Кирасиры торопливо развернулись навстречу новому врагу, вскинули мечи – свои копья свены потеряли еще в схватке со стрельцами. Приготовились к сшибке. И вдруг… Легкая конница привычно прянула в стороны, пряча свои луки в опустевшие колчаны, и перед свенами открылась сверкающая сталью и железом кованая рать с опущенными для удара рогатинами.

Саин-Булат нацелился на неверного в кирасе с позолотой, с вытянутым, как дыня, голым лицом. Тот оказался ловок и в последний миг мечом отбил наконечник в сторону, попытался рубануть татарского хана из-за головы. Но Саин-Булат вскинул щит, резко ударив врага окантовкой в предплечье, и промчался дальше, а рогатина легко, как лист бумаги, пробила кирасу свея даже не во втором, а в третьем ряду, еще не готовом к схватке. Касимовский царь толкнул щитом ближнего врага, откинулся от клинка другого, выхватил саблю и тут же рубанул ногу еще одного, полоснул над ухом другого, уколол острием чуть выше кирасы третьего – и впереди открылся ров, в котором барахталось еще два десятка всадников, опрокинутых в воду слитным таранным ударом.

Да, свеев было вчетверо больше. Да, они тоже были одеты в броню. Но они вытянулись вдоль рва и шли рыхло, оказались застигнуты врасплох и не имели нужного оружия. Под ударом тренированных воинов в тяжелых доспехах неверные не столько полегли, сколько оказались отброшены прочь и в стороны, а задние ряды под напором собственных товарищей кувыркнулись с берега.

– Руби!!! – Саин-Булат, поворотив скакуна, скрестил саблю с прямым мечом какого-то кареглазого мальчишки, резко ударил щитом вниз, окантовкой по колену, рубанул поперек головы – но свей успел пригнуться. Да так низко, что провалился между лошадями на землю. А слева уже сверкнул другой меч. Татарский хан закрылся, рубанул, откинулся, пропуская над грудью стремительный клинок, подсек запястье, выпрямился, ударил окантовкой: – Иншал-ла! Ко мне, гяуры!

Он знал, что пока вороги пытаются задавить числом закованных в сталь ратников, легкоконные татары заходят им за спины, готовясь принять неверных на пики. И сейчас самое главное – не дать свеям обернуться.

– Иншал-ла! – Саин-Булат поднял щит, спасаясь от брошенного топорика, толкнул саблю в длинном выпаде…

И тут в его голове словно бы полыхнуло с левой стороны яркое солнце…

Очнулся воин от жуткой боли в висках. Застонал, приподнявшись на локтях, открыл веки – и увидел знакомую решетку из ивовых прутьев, поверх которых лежал темный от времени войлок.

– Проклятье! – Саин-Булат откинулся обратно на постель. – Что это было?

– Сам посмотри, друже…

Татарский хан повернул голову и увидел в руках боярина Годунова свой позолоченный шлем, изрядно промятый с одного бока.

– Я так полагаю, сие пуля аркебузная прилетела, – положил ерихонку на пол постельничий. – Тебе повезло, броня оказалась крепкой. А вот боярину Скуратову таковая половину головы снесла. Даже рва перейти не успел. Знал бы Малюта, какой ценой славу ратную получит, так, верно, предпочел бы в обозе штурм пересидеть.

– Коли час твой пришел, то смерть и в обозе отыщет, – ответил Саин-Булат. – А коли нет, то из любой сечи без царапины выберешься.

– Вот токмо еще бы знать, когда этот самый час урочный для тебя назначен? – пожал плечами постельничий.

– Чем кончилось? – спросил касимовский царь.

– Пока свейская конница с тобой рубилась, стрельцы с детьми боярскими через пролом прорвались. А как на улицы вышли, свеи белый флаг сразу и выбросили, главные ворота открыли. Вейссенштейн ныне наш.

– Что мои сотни?

– Твои сотни Савад-бек повел во взятый тобой город, – рассмеялся боярин Годунов. – Посему токмо я один с тобою и сижу.

– Мной?

– Крепко тебя, вижу, по голове стукнуло, – вздохнул постельничий. – Знамо, тобой, ибо ты на себя главный удар ворога отвлек. Тебе да Малюте за победу сию почет да уважение. Вот токмо боярин Скуратов награды принять ныне уж не в силах.

– Я, кажется, тоже, – ответил касимовский царь. – Мутит меня чего-то, преизрядно. И голова кружится.

– Ерунда. Коли голова на плечах осталась, остальное уж мелочи. Отлежишься. Поход наш, считай, закончился. Так что хоть до самого возвращения не вставай.

Русская армия простояла возле побежденного города чуть больше недели, после чего ратные обозы один за другим покатились на восток, и к концу января государев двор уже вернулся в Новгород, заполняя царский дворец шумом и суетой. Больше всех работы, понятно, обрушилось на банщиков. После долгого похода отмыться хотели все, от Ивана Васильевича до последнего обозного смерда, и татарский хан не стал исключением.

После парной Саин-Булат вернулся в свои покои размякший, горячий, розовый, как поросенок, и совершенно сомлевший.

– Ты здесь, боярин? – застав в горнице постельничего, обнял друга татарский хан и повел за собой. – Это славно на диво! Ты знаешь, сколь чудесен бывает после парилки шербет из барбариса с лимоном, принесенный со льда, закушенный ломтиком соленой медвежатины и закуренный кальяном с черным персидским гашишем? Сейчас ты попробуешь и скажешь, может ли сравниться с таким удовольствием даже самое крепкое и настоянное вино! Мы так давно не сидели за кальяном, друже! Я даже забыл, когда такое случилось последний раз.

– Мне доставили письмо, Саин-Булат, – ответил боярин Годунов.

– И что с того, друже? Завтра! Отложи все хлопоты и дела на завтра. Сегодня давай отдыхать и веселиться!

– Кое-кто не желает, чтобы посыльные носили письма тебе, друг мой. Кое-кто желает сохранить ваши отношения втайне, – не принял его тона постельничий. – И потому внутри письма с моим именем имелось другое. Уже с твоим.

Боярин протянул Саин-Булату сложенный втрое лист беленой бумаги с восковой печатью по центру.

Расслабленность моментально слетела с касимовского царя. Он схватил письмо, сломал печать, развернул…

«Мой любезный хан! Великой наивностью оказалась надежда на то, что о твоем пребывании в моей окраинной усадьбе никто не узнает. Не прошло и недели после твоего отъезда, как ко мне пришло письмо от отца, а вслед за тем письма от братьев и от родственников по мужниной линии. Ты сам понимаешь, как выглядит проживание постороннего мужчины в доме одинокой женщины на протяжении трех месяцев, и сослаться на стечение обстоятельств мне удастся лишь в том случае, если более не возникнет никаких сомнений в случайности зимнего визита. Я люблю тебя, мой ненаглядный и желанный витязь, я люблю тебя так, как не мечталось даже в детских девичьих грезах, я безмерно счастлива, что смогла оказаться в твоих объятиях, что предалась сказочному безумию душой и телом. Но ныне прошу тебя: более никогда не пиши мне, не присылай подарков и никогда не показывайся рядом со мной и моими владениями. Токмо так мне удастся подтвердить невинность твоего появления в Бобриках на пути в Касимов, задержку из-за непогоды и праздников и невинность наших охотничьих и святочных развлечений. Если же возникнет подозрение на наше знакомство, то для защиты княжеского рода Мстиславских и Черкасских от срамных слухов и доказательства своей чистоты мне придется принять постриг.

После того, что случилось между нами, любый мой, после пережитого счастья мне ужо не страшно отречься от мира. Однако же в душе моей все же таится надежда, что судьба снова сведет нас случайностью, каковая не вызовет подозрений, и я опять смогу узреть тебя. А может статься – и ощутить прикосновение твоих ладоней к своему телу. Токмо ради надежды сей молю тебя, мой любимый: забудь обо мне! Никак не выдавай никому нашего знакомства, не навещай, не вспоминай моего имени и сожги это письмо, как только дочитаешь последнюю строчку».

– Иншал-ла! – Саин-Булат сложил письмо, подошел к масляному светильнику и сунул его уголок в огонь.

– Я так и думал, – пробормотал постельничий. – Когда послания приходят подобным образом, хорошего от них не жди.

– Ничего не было. – Татарский хан выждал, пока бумага догорит, растер пепел между ладонями и сдул его в сторону окна. – Я даже не знаю, о ком ты говоришь.

– Как скажешь, друг мой. В конце концов, это не мое дело.

– Спасибо, боярин, – кивнул Саин-Булат. – Выполни еще одну просьбу.

– Какую?

– Забудь все, что знаешь! Ничего никогда не было. Ни у меня, ни непонятно с кем, – не очень вразумительно, но доходчиво выразился татарский хан.

– Уже забыл, – согласно кивнул постельничий.

– Шербета я больше не хочу. – Касимовский царь с силой провел ладонью по лицу. – Хочу кальян. И аркебузную пулю в голову. Когда государь отдохнет и вернется к делам, сразу предупреди меня, боярин. Попрошусь в новый поход.

– Хочется кого-нибудь убить? – понимающе кивнул постельничий.

– Просто не нагулялся в потехах кровавых, друг мой. Сабля в ножнах заскучала, кровушки попить просит. Разве можно ей в этом отказать? – с силой сжал кулак татарский хан. – Воины мы али нет?

13 марта 1573 года

Дорога возле замка Коловерь, Ливония

Минувший год стал для государя Ивана Васильевича годом успехов и побед. Летом в битве у Молодей его рати разгромили огромную армию Османской империи, вырезав всех янычар, захватив пушки и перебив большинство пришедших на русскую землю крымчаков. Зимой – он лично пришел на помощь своему зятю и взял для него в Ливонии несколько городов. Однако великие победы требовали великих сил. Полки победителей после тяжких ратных дел разошлись по поместьям и уделам на отдых, и служивых людей повелителю всея Руси остро не хватало.

Посему предложению брата еще раз сходить в Ливонию государь зело обрадовался, и уже в середине февраля касимовский царь Саин-Булат повел трехсоттележный обоз к крепостям Нейгоф и Каркус, освобожденным от шведов вскоре после взятия Вейссенштейна.

После штурма под рукой татарского хана осталось всего две сотни воинов, из которых только три десятка – в броне. Все остальные ушли в Касимов – кто с добычей, кто лечиться. Однако для здешней мелкой порубежной войны даже две сотни были огромной силой, и потому Саин-Булат особо за успех похода не беспокоился. Когда передовой разъезд сообщил о свейском заслоне впереди – он даже обрадовался. Впервые за долгие недели у касимовского царя появилась возможность отвести душу на неверных, добровольно лезущих под саблю.

– Яштиряк! – окликнул он слугу. – Скачи в хвост, передай Савад-беку, чтобы меня со своей полусотней нагонял. Коли уж бить ворога, то сразу всей силой.

– Сей миг, великий хан. – Нукер поворотил коня.

– Слушайте все! – привстал на стременах Саин-Булат. – Проверьте колчаны! У кого неполный, набить сколько вместится! Кто халаты и шапки железные скинул, надевайте, дело ныне будет кровавое! Щиты на крупы, кованой рати броню проверить и рогатины к седлу прицепить! Готовьтесь, други мои, скоро разомнемся!

Выждав с полчаса, дабы татары приготовились к стычке, касимовский царь перешел с неспешного походного шага на широкую рысь и повел отряд вперед, постепенно отрываясь от обоза.

Через две версты дорога вышла на просторное поле, раскинувшееся от чахлого березняка с севера до длинной ограды перед двухбашенным замком на южном краю равнины. Яркое весеннее солнце уже успело извести здесь почти весь снежный наст, местами из-под белого покрывала даже проглядывала черная земля. И поперек этой чистоты стояли, перекрывая тракт, четыре ряда свейских копейщиков в кирасах и широкополых шлемах, с редкой цепочкой аркебузиров впереди. Похоже, у неверных хватило ума разослать дозоры, и о подходе обоза они знали.

– Сотни две, – прикинул число свейских воинов нагнавший хана Савад-бек в стеганом халате и островерхой шапке с нашитыми на кожу железными пластинами. – Должны справиться.

– Тогда начинай, – предложил верному, многоопытному сотнику касимовский царь.

Седой воин привстал на стременах, призывно свистнул и указал вперед.

Татары дали шпоры коням, с диким воем и посвистом понеслись вперед.

Свеи торопливо опустили пики, готовясь принять на них степняков, но за сотню шагов до врага всадники вдруг повернули вправо и влево, расходясь в стороны, и на пехотинцев обрушился плотный поток стрел. Послышались крики, стоны, копейщики стали ронять оружие и припадать на раненые ноги. Одни после этого отползали за спины товарищей, приволакивая непослушные конечности, другие снова поднимали оружие и возвращались в строй.

Татары умчались, повернули и опять поскакали вдоль вражеского строя, торопливо опустошая колчаны. Свеи не выдержали напряжения и стали стрелять по стремительным степнякам из аркебуз, хотя никаких надежд попасть в подобную подвижную цель не имели.

– Пора, – перехватил удобнее рогатину Саин-Булат и вскинул ее над головой: – За мной, правоверные! Во имя Аллаха, сотрем неверных с лика нашей священной земли! Ур-ра-а!!!

– Ур-ра-а-а!!! – подхватили его клич одетые в броню воины и вслед за ханом стали разгонять коней для атаки.

Легкая конница отпрянула, открывая путь. Саин-Булат увидел впереди перепуганные лица аркебузиров и нацеленные, казалось, в самое лицо дула. Грохнуло несколько выстрелов – не все свеи, как оказалось, разрядили свои стволы – и стрелки кинулись бежать под прикрытие копейщиков, те опустили пики, упирая концы длинных ратовищ в землю…

– Иншал-ла!!!

Саин-Булат привычно нацелился рогатиной на копейщика из второго ряда, а не первого. Вторые обычно не ждут удара, и потому свалить их намного проще. Первого же просто отшвырнул грудью разогнанный в галоп скакун. Татарский хан качнулся влево от пики, направленной справа, от левой закрылся щитом. Еще два наконечника пробили шею вороного жеребца, и тот кувыркнулся вперед, проламывая уже мертвым телом третий и четвертый ряды копейщиков, сминая людей и вдавливая их в землю.

Уже соскальзывая с седла, Саин-Булат выхватил саблю, кувыркнулся вперед через щит – и оказался среди торопливо заряжающих стволы аркебузиров. Еще не вставая, рубанул саблей по ногам вправо и влево, прикрылся щитом от удара прикладом, уколол понизу в ответ, вскочил, чуть повернулся, позволяя свейскому мечу скользнуть по нагрудным пластинам доспеха, срубил вытянутую руку, ударил окантовкой по ребрам еще одного аркебузира – и вокруг стало свободно.

Три десятка всадников кованой рати, потеряв десяток коней, буквально расшвыряли, растоптали, смели центр копейного строя, на треть сократив число врагов и оказавшись за их спинами. Аркебузиры, застигнутые врасплох, полегли на месте, а копейщики разбегались, не понимая теперь, с какой стороны ждать нападения. Паники еще не было – пехотинцы пытались собраться в строй, замыкались в круги, ощетинившиеся пиками сразу во все стороны. Вокруг хищно кружились татары, засыпая их стрелами.

– Коня великому хану! – над самым ухом заорал Савад-бек. – Уходим, уходим!

– Куда уходим, почему? – не понял разгоряченный Саин-Булат, душа которого все еще пела от восторга схватки и быстрой победы. – Добивай неверных!

– Коня великому хану!

Рядом наконец-то оказался оседанный скакун с окровавленной шеей и головой, касимовский царь поднялся в седло, с высоты которого сразу увидел выбегающих со стороны замка к дороге свежих копейщиков – многие и многие десятки, бесчисленные толпы, рвущиеся к обозу, отрезающие пути отступления.

– Куда, трусы?! – заорал на откатывающихся прочь нукеров Саин-Булат. – В атаку! Бей неверных!

– Чем бить, великий хан?! – зло заорал в ответ сотник, хватая лошадь господина под уздцы. – Их не меньше тысячи!

С пустыми колчанами, с рассеянной по полю кованой ратью, татары не могли противопоставить толпам свейских копейщиков ничего. Просто – ничего. Разве только разогнаться во весь опор и бесполезно нанизаться на длинные пики неверных.

– Разворачивайте обоз! – все еще пытался командовать касимовский царь, но все было бесполезно. Возничие прыгали с облучков повозок и разбегались в стороны, татары скакали вдоль брошенных телег, и в общей толпе бегущих воинов Савад-бек тянул за собой лошадь с плачущим в седле от бессилия великим ханом.

Бегство остановилось только в нескольких верстах, когда захрипели, роняя из-под сбруи розовую пену, уставшие лошади, а драпающие пешком возничие начали падать от усталости.

– Жалкие трусы! – опять ругнулся Саин-Булат, спрыгивая с седла. – Вы не достойны звания воинов Аллаха! Вы не достойны служить русскому царю! Вы не достойны шертной грамоты, которую целовали моему брату на верность! Савад-бек, собери сотников! Я хочу знать, сколько осталось людей? Возничих тоже сгоняйте сюда! Я заставлю их всех заплатить за малодушие!

Не видя врага, люди постепенно успокаивались, собирались вместе. Десятники смогли наконец пересчитать своих воинов, отчитаться перед сотниками. Или, точнее – перед Савад-беком. А уже тот пошел с поклоном к касимовскому царю.

– Ныне полторы сотни у нас в седлах, великий хан, – сказал он понуро сидящему на березовом пне Саин-Булату. – Пара сотен пешцов с обоза. Может, еще кто подтянется. Но возничие без оружия все. С ножами, да иные с топорами токмо. И у татар ни копий, ни стрел. В обозе все осталось.

– Разъезды выслал?

– На дороге оставил, великий хан.

– Собери стрелы и пики оставшиеся, полусотню поставь на дороге в заслон, – распорядился Саин-Булат. – Пусть возничие срубят ближние деревья и сделают завал. Подождем. Лошадей не расседлывайте, токмо подпруги отпустите. Пусть отдохнут.

К вечеру стало ясно, что гнаться за русскими обозниками свеи не стали – слишком увлеклись грабежом. Вернувшиеся лазутчики доложили, что вражеских пехотинцев возле замка собралось никак не меньше тысячи, из которых с три сотни аркебузиров с тяжелыми стволами. Вопреки обычаю неверные не перепились и выставили крепкие дозоры – близко не подобраться.

– Что прикажешь, великий хан? – собрались вокруг Саин-Булата татары и старшины обозников.

Касимовский царь тяжело вздохнул. Как ни хотелось ему сквитаться с наглыми свеями, однако с тремя сотнями безоружных людишек супротив тысячи ратных не попрешь. Даже если это вонючие неверные дикари.

– Здесь ночуем, отставших подождем, – распорядился Саин-Булат. – С рассветом на Псков двинемся и в Касимов.

– На Новгород и в Касимов? – осторожно уточнил сотник.

– Какой к псам шелудивым Новгород?! – зло огрызнулся татарский хан. – Как я брату в глаза посмотрю?! Как я ему про позорище такое поведаю, что гяурам поганым весь обоз царский, все припасы для двух крепостей отдал?! В Касимов со Пскова поскачу, от насмешек боярских прятаться. При дворе государевом, мыслю, засмеют. – Саин-Булат поморщился и мотнул головой: – Зачем ты вытащил меня, Савад-бек? Почему не дал честно сгинуть в сече? Как мне жить теперь с моим позором?

– Кабы не сгинул, а в полон попал, раненым али оглушенным, позор приключился бы еще страшнее, – резонно ответил сотник. – Да и сгинул бы – разве хорошо тело твое неверным на поругание оставлять? Коли жив, завсегда сквитаться сможешь, тремя победами на каждое случившееся поражение ответить. Кто из воевод ни разу бит не бывал, разве есть такие? За одного небитого двух небитых дают!

– Не стыдно ворогу достойному проиграть. А мы от кого бежали, Савад-бек? От дикарей! От жалких немытых гяуров! Конные от пеших! Позор! Почему я не выслал свежие разъезды? Куда спешил, почему не разведал? Зачем обоз за собой потащил? Почто поспешил заслон малый истреблять? Зачем в сечу ненужную полез? – Саин-Булат постучал кулаками себе по голове. – Дурак я, дурак! Обошли бы засаду стороной, и вся недолга! Позор! Мой позор, на мне одном, на моей деревянной дурости!

19 апреля 1573 года

Калужский Спаса-на-Угре женский монастырь

Княгиня Анастасия Черкасская, урожденная княжна Мстиславская, хорошо знала правила, по которым живет окружающий мир. Она знала, что главным является не соблюдение правил и обычаев, а признание оных правил. В этом мире считается позорным ходить простоволосой. Но если ты накинула поверх головы прозрачную понизь, ничего ни от кого не скрывающую, – позора нет, ибо правило ты признала и голову прикрыла. В этом мире нельзя ходить голой. Если твоя грудь безразмерно выпирает наружу, пугая мужчин, если бедра облегаются ярким поясом, привлекая похотливые взгляды, но все это задернуто тонкой тканью – то при всей блудливости одеяния в беспутстве женщину никто не обвинит. Человеку не обязательно верить в бога, ему можно творить колдовство, водить хороводы и оплодотворять поля, но если он вовремя ходит в церковь и соблюдает посты – он всеми считается истинным христианином. Женщина может сколько угодно путаться с мужчинами, вытравливать плоды и развращать собственных слуг, но до тех пор, пока она прилюдно появляется в одиночестве, ведет целомудренные беседы и громко охает, краснея, при виде обнаженного торса лавочного грузчика – она будет считаться невинным ангелом.

Главное не в том, чтобы не нарушать. Главное – сохранить внешнее благолепие.

Княгине Анастасии удалось опасно проскользнуть по очень тонкому лезвию, по самой грани чести и бесчестия.

Она приняла хана в дальней усадьбе. Это не город, на выселках дать приют путнику есть поступок правильный и понятный – не в лес же человека на ночлег отправлять? Она позволила Саин-Булату задержаться – но позволить скитальцу некоторый отдых после дальней дороги тоже есть вещь дозволительная. Гостеприимство – это по-христиански.

Анастасия ни разу прилюдно не прикоснулась к касимовскому царю, не одарила его излишне теплым взглядом или словом и отправляла в опочивальню со слугами, особой заботы не проявляя. А что уж там воображали люди о событиях, творящихся под покровом ночи, – за фантазии чужие она не в ответе. Посему все выглядело как бы прилично и правильно. Почти…

Почти – ибо татарский хан провел в ее усадьбе почти всю зиму! Одинокий мужчина прожил всю зиму в доме одинокой женщины! Обычным путевым привалом в долгой дороге объяснить сие уже не так просто.

Совсем тонкая, почти невесомая грань отделяла одобрительное гостеприимство радушной хозяйки от блуда развратной бабы, заскучавшей в глухомани без мужской ласки. Блуд же означает, что на княгиню Черкасскую станут показывать пальцем и шептаться, стоит только выехать в любой город, появиться в церкви. Что перед нею закроются двери всех домов – и не будет больше ни пиров, ни охот, ни приемов; что на ее приглашения больше уже не откликнется никто из князей и бояр, что закроется для нее дорога в царские палаты, что любой священник станет требовать от нее покаяния и откажется допускать к причастию. Добрая родня подобного шанса не упустит, постарается, патриарха и епископов щедрыми подношениями по уши умаслит, но своего добьется: вдову – в монастырь, ее владения – по семьям.

Дабы всего этого не случилось, отныне поведению вдовы надлежало стать исключительно безупречным, целомудренным, благотворным для тела и бессмертной христианской души.

В глубине своей души, для самой себя, княгиня Анастасия оправдание минувшим поступкам нашла. Ведь с самого первого момента их встречи с касимовским царем она никогда, ни единого раза не пошла на поводу своей похоти! Она с самого начала искренне пыталась избавиться от сладострастного наваждения!

Сперва княгиня понадеялась разочароваться в Саин-Булате, получив настоящий поцелуй вместо воображаемого. Но увы – реальный оказался слаще мечтательного. Потом она понадеялась разочароваться в телесной близости. Однако безумная ночь с татарским ханом вышла даже отдаленно не похожей на унылый супружеский долг, отдаваемый мужу, она вся прошла в горячих волнах нестерпимого наслаждения, из которого Анастасия выскальзывала лишь на краткие минуты, дабы перевести дух. И тогда женщина решила, что, если ночей будет несколько – постель наскучит. А вместе со скукой вернется обычная, спокойная жизнь, изгнать из которой Саин-Булата удастся с величавой легкостью. Однако не наскучила! Стало только хуже. Анастасии казалось нестерпимо мало тайной любви, она хотела настоящую, открытую целиком и полностью. Чтобы выходить, держась за руки, чтобы не скрывать нежных взглядов, чтобы прилюдно называть друг друга ласковыми словами…

Это был омут, неодолимая трясина, затягивающая в себя все глубже и глубже, сколько ни пытайся вырваться на свободу. И только долгая разлука, некоторое успокоение души, письма многих родичей и наконец-то услышанный голос рассудка убедили княгиню, что рвать опасную безумную связь нужно решительно, резко и бесповоротно. Ибо сама собой сия страсть не уляжется, не погаснет.

Никогда в жизни женщина не смогла бы сказать в лицо своему витязю тех слов, что начертала в письме. Под его взглядами, при звуках его речи, могучей поступи – искала бы и находила множество отговорок и оправданий, дабы остаться рядом. Однако во имя спасения своей чести и чести семьи, во имя спасения души она была обязана все прекратить.

Женщина составила письмо, отправила его с подобающей осторожностью – и пустилась в паломничество по святым местам замаливать многие ужасающие грехи, искоренять похоть из души своей воздержанием, постом и молитвами.

Несколько месяцев жизни в святых местах, с ранними заутренями, поздними вечерями, частыми всенощными стояниями, скромными трапезами из каши и рыбы, общение со смиренными сестрами и молитвы, молитвы, молитвы возымели свое действие – потихоньку, медленно, шаг за шагом страсть начала уходить, вожделение забывалось, татарский хан стерся из снов и воспоминаний, душа вдовы стала обретать долгожданные тишину и благостность.

– Господу помо-о-о-олимся… – речитативом выводил у алтаря похожий на серебряную дыню священник: невысокий, упитанный до округлости, облаченный в богато вышитую фелонь. – За упокоение рабов божьих Агафона, Симеона, Феодора, Петра и Инноке-е-ентия-а-а-а… За силу воинов русских, в Ливонии и диком поле басурманском живота свого не жале-е-еющи-их… За здравие их и победы мно-о-огие-е… За исцеление царя касимовского, за православие кровь свою проли-и-ившего-о-о…

Княгину Анастасию качнуло, как от удара, она охнула, сердце заколотилось с бешеной скоростью, в лицо ударило краской.

– Что-о?! – выдохнула она, дернулась было вперед, но тут же спохватилась, развернулась, стала выбираться из храма.

Священника спрашивать бесполезно. Он за здравие и упокой по списку службу читает, а не по своему разумению. Коли из патриархии прислали указание за исцеление брата царского молиться – он и молится. А почему, что случилось – откуда ему ведать?

– Свят, свят! – перекрестилась на церковь выскочившая следом Синява.

Княгиня о сем правиле забыла, схватила служанку за руку:

– В съезжую избу беги быстро! Они ополчение составляют и распускают, у них последние вести должны иметься. Да скорее давай, чего телишься?!

Девка сорвалась с места, а княгиня Черкасская повернулась лицом к ветру. Сердце ее колотилось не переставая, тело горело, перед внутренним взором опять стоял во весь рост веселый статный Саин-Булат. А воображение уже рисовало кровавые раны, оторванные руки и ноги, разбитую голову…

– Проклятье! – Не выдержав, княгиня повернула и сама быстро зашагала по дорожке, окликнула опоясанного дорогим ремнем седобородого мужчину: – Боярин, прости, что отвлекаю. Сделай милость, подскажи, где у вас тут изба съезжая?

– Знамо, в центре, сестра, – остановился тот и махнул рукой на ворота: – Коли прямо идти, так три двора минуешь, и по левую руку она и стоит.

Женщина кинулась в указанном направлении, выскочила с монастырского подворья, пробежала по улице, однако уже у второго двора встретила торопящуюся навстречу служанку.

– Ну?! – нетерпеливо потребовала ответа она.

– Бают, живой он, – сразу сказала самое главное Синява. – Обоз вел в Ливонию, да со свеями в пути столкнулся. Побили, в общем, наших схизматики поганые. Мужики обозные в большинстве в Новгород возвернулись, а Саин-Булата татары в Касимов увезли. Люди полагают, покалечили его в сече. Иначе с чего он к государю не явился?

– О господи, – торопливо перекрестилась княгиня. – Сильно ранен?

– Да не знает никто, госпожа! – повторила служанка. – Ведомо токмо, что мимо Новгорода увезли.

Женщина прикусила губу, отвернув лицо, надолго задумалась. Потом вдруг распорядилась:

– Ступай, скажи дворне, чтобы сбирались. Мы уезжаем.

– В Касимов?

– Да.

Синева успела уже отойти на несколько шагов, когда княгиня спохватилась и крикнула вслед:

– Стой, дура! Какой Касимов?! Ты совсем умом тронулась, девка?

– Но ведь Саин-Булата туда повезли! – остановилась служанка.

– Коли я в Касимов поеду, сие значит – самой всему миру о нашей связи с татарским ханом рассказать! И вообще… – погрозила ей кулаком княгиня. – Забудь о таковом!

– Тогда куда? – спросила Синява.

– Домой, – безнадежно махнула рукой женщина. – Мне теперича все едино не до молитв.

Вскоре домик с кельей паломницы наполнился суетой. Слуги укладывали в сундуки княжескую посуду – кубки, блюда, кувшины, тарелки, постельное белье госпожи, сменные одеяния скромной послушницы, подушки с перинами, книги и беленую бумагу, свечи восковые и хвощевые, масляные лампы, увязывали во вьюки ковры и подсвечники, подушки и скромную походную перину, полотенца, занавесочки и благовония. В общем, все то, без чего человеку в дальней дороге никак не обойтись. Часть сундуков и вьюков укладывали на две подводы, часть – увязывали на большой тяжелый возок размером в две кибитки, настолько просторный внутри, что там можно было спать, вытянувшись во весь рост, и еще оставалось место для стола, малого шкафчика и скамьи для слуг.

Княгиня Анастасия Черкасская все это время стояла немного в стороне и молча, неотрывно смотрела на синюю луковку храма, украшенную серебряными звездами, и яркий золотой крест.

– Дозволь слово молвить, госпожа? – тихонько подкралась к хозяйке дворовая девка.

Женщина оторвала взгляд от креста, покосилась на служанку.

Синява была старше госпожи всего на несколько лет, состояла при Анастасии с детства и никогда не подводила. Княжна, затем княгиня доверяла ей полностью, делилась многими тайнами, порою даже спрашивала совета. Не подруга, понятно, раба – но Синяве позволялось куда более, нежели остальным слугам, и прощались многие вольности.

– Надобно сказать, что еще в какое иное место мы в паломничество сбираемся, да слуг ненадежных с тем отослать, – полушепотом предложила девка. – А самим в Касимов рвануть!

– Ага! – нервно хмыкнула женщина. – Вот токмо в том самом «ином месте» меня тогда не окажется. Полагаешь, исчезновение княгини Черкасской, урожденной Мстиславской, никто не заметит? А ну, бояре мои письмо какое важное в то место перешлют? Или родичам повидаться в голову взбредет? Начнут искать, разошлют посыльных. Все и всплывет.

– Надобно место дикое и глухое выбрать, где не хватятся, – предложила Синява. – И как можно далее. Коли на пути реки, броды, да паромы всякие, да еще сами дороги кружные, то недели на три припозднившись, мы никакого подозрения не вызовем. А за три недели в Касимов можно обернуться с легкостью!

– Коли место глухое и дикое, чего мне там делать? – резонно спросила княгиня, вздохнула и махнула рукой: – Ступай.

Дворовая девка поклонилась, отправилась в помощь остальным слугам.

– Синява, сюда! – вдруг громко приказала княгиня Черкасская.

Девка подбежала, склонила голову:

– Что прикажешь, госпожа?!

– Вспомнила я… – полушепотом сказала женщина. – После того как род мой на Русь перебрался, дед возжелал обитель родовую основать, токмо для князей Мстиславских. Сделал вклад, в деревне Кушалино что-то строить начали. Опосля дед преставился, на том все и забылось. Место глухое, нелюдимое. Никто туда не ездит, не ходит. Ни послушниц, ни паломников. Под Тверью место сие, возле Бежецка. Месяц пути, не менее. Вот и мыслю я… Коли уж в паломничество я отправилась, то почему бы мне монастырь дедов не посетить? Узнать, что там и как? Может статься, вклад достойный внести…

– Надобно, княгиня, надобно, – согласно закивала Синява, развернулась, прищурилась на царящую у возков суету. – Токмо столько слуг и вещей в сем пути совсем ни к чему. Журяну и Ляду лучше не брать. Язык без костей, проболтаются. Спокойнее молодую Цветаву оставить. Она хоть и дура, но я ее припугну хорошенько, пообещаю замуж за старика на дальнем хуторе отдать. Будет молчать. Филька от татарского хана подарки получал, Саин-Булат ему нравится, и тебе холоп предан. Он не выдаст. Третьяк, кучер старый, нелюдимый совсем, токмо с лошадьми разговаривает. Их троих оставить, остальных отослать. Отпиши с прочей дворней боярам в усадьбу, что в Кушалино отправилась, и пусть едут туда с ленцой. Мы же, поспешая, еще и первыми в Касимов домчимся! Соглашайся, госпожа. Мигом обернемся, никто ничего и краем уха не проведает!

Княгиня Черкасская подумала, покрутила на руке подаренный Саин-Булатом браслет, вздохнула, размашисто перекрестилась и кивнула.

– Перо и бумагу княгине! – закричала Синява, направляясь к телегам. – Кому сказывала, бестолковые, в возок все писчее класть, а не на колымагу!

Пока женщина писала распоряжения боярам по хозяйству и тому, где ее при нужде искать, слуги под присмотром Синявы переложили часть вещей и тюков, навязав на возок груза куда больше обычного, переставили в него оба бочонка с вином. Через два часа все было готово – княгиня вручила десятнику холопов письмо, раздала последние приказы, вошла в свой походный возок, и княжеский обоз тронулся в путь, за воротами обители разделившись на разные дороги.

Служанка оказалась права. Всячески поспешая, останавливаясь только для ночлега и подкармливая лошадей для выносливости ячменем и пшеницей, возок докатился до Касимова всего за две недели с небольшим. Перед воротами города Синява вышла и отправилась вперед, вернувшись часа через полтора с чернявым улыбчивым нукером – преданным слугой касимовского царя.

– Яштиряк, – узнала вошедшего в повозку паренька княгиня. – Я желаю увидеться с твоим господином. Но так, чтобы об этом никто не узнал.

11 мая 1573 года

Город Касимов, ханский дворец

Курительная была выстлана коврами, густо засыпана подушками, обита кошмой. Через распахнутое окно сюда доносилось пение птиц, порывами задувал свежий ветерок. Саин-Булат возлежал возле подоконника, завернувшись в крытый атласом халат, в бирюзовой чалме с изумрудом на лбу и посасывал мундштук, вырезанный из слоновой кости. Мерно булькал кальян, струился к потолку сладковатый сизый дымок.

Напротив, с другим мундштуком в руках, сидел худощавый престарелый Игезбай, с покрытым морщинами лицом, тоже в халате и в чалме – но из обычного серого полотна.

Игезбай, верный соратник Бек-Булата, состоял при касимовском царе калги-султаном, однако в походы по старости не ходил. Ветхий слуга приглядывал за порядком в городе, когда Саин-Булат отъезжал по делам, следил за арсеналом и погребами и вел с господином умные беседы, если тому становилось скучно и одиноко.

– …жизнь есть высшее чудо, дарованное нам Аллахом, мой мальчик, – сонно бубнил старик, продолжая уже давно потерянную мысль, – и потому не может считаться мусульманином воин, ищущий в бою смерти! Самоубийство есть грех ужасающий и непростительный, нарушающий каноны веры. Если ты смертник, то это все, это измена богу, это есть отречение от веры, от Аллаха, это ад и язычество. Смертник не может быть мусульманином. Смерть во имя джихада благородна, но мусульманин не должен искать смерти. Он должен искать победы! Смерть не способна искупить позора, мой мальчик. Позор можно искупить токмо победой. А искать смерти в походе нельзя. Это противно истинной вере…

Саин-Булат, опустив веки, согласно кивал сей проповеди, но не отвечал. Может статься – даже и не слышал всего того, о чем сказывал многоопытный Игезбай.

Отворилась дверь, в курительную заглянул одетый в синюю атласную рубаху и красные свободные шаровары молодой слуга, почтительно поклонился:

– Прости за беспокойство, великий хан, к тебе гостья.

– Не хочу никого видеть, Ильгам! – отмахнулся касимовский царь.

– Меня послал Яштиряк, великий хан. Он сказал, ты будешь рад.

– Яштиряк? – Саин-Булат заколебался. Верный и преданный слуга не стал бы тревожить господина просто так. Мальчишка, подобранный много лет назад на здешних улицах и возмужавший рядом с ним в походах, еще никогда своего господина не подводил. Правитель города отложил мундштук и поднялся: – Будь по-вашему. Веди.

Вслед за Ильгамом Саин-Булат прошел сквозь череду светелок, спустился вниз, повернул к дровяному крыльцу, вышел на внутренний дворик, засыпанный щепой от колотых дров. Но сейчас здесь никто не работал, и во всем дворе стояла одна только женщина в собольем плаще и повязанном поверх бобровой шапки пуховом платке. Гостья оглянулась на шум шагов, сверкнули голубые глаза – и татарский хан замер, словно пронзенный каленой османской стрелой.

– Ты на ногах? – выдохнула она.

– Это ты или видение? – медленно приблизился к женщине Саин-Булат.

– Прошла молва, разбили тебя возле замка Лоде, любый… – облизнула пересохшие губы княгиня. – Говорят, старосты обозные вернулись, тебя же, ранненого тяжко, татары в Касимов увезли.

– Цел я, ненаглядная моя, – покачал головой Саин-Булат. – От позора лютого сюда убежал.

– Цел? – слабо улыбнулась Анастасия Черкасская, провела ладонью по щеке воина. – Ну и слава богу. А то я от известия сего сама чуть не умерла…

Женщина прильнула к нему в коротком жарком поцелуе, тут же отодвинулась:

– Прощай! – И торопливо убежала, выскочив на улицу через калитку дровяных ворот.

Касимовский царь остался стоять в одиночестве, растерянно оглядывая опустевший двор. Ему хотелось смеяться и плакать, хотелось бежать и плясать, но еще сильнее – просто устоять на совершенно непослушных, слабых ногах.

– Ильгам! – крикнул он.

– Да, великий хан?! – выскочил во двор слуга.

– Хватит с меня кальяна, Ильгам. Проводи меня в опочивальню. Мне нужно поспать.

Новое утро касимовский царь встретил уже бодрым и крепким человеком, ясно мыслящим и твердо стоящим на ногах. Однако в его памяти все еще осталось воспоминание о случившемся вчера видении. И потому еще прежде намаза он потребовал к себе главного слугу.

– Яштиряк. – Саин-Булат взял молодого нукера за плечо. – Яштиряк, скажи… У меня вчера были гости?

– Она просила… – совсем негромко, почти шепотом ответил слуга. – Чтобы никто не видел, не знал. Я помню… Помню вас тогда, зимой… Я рискнул побеспокоить тебя, великий хан.

– Иншал-ла!!! – взвыл Саин-Булат и с силой ударил кулаком в стену. – Проклятый кальян! Проклятый гашиш! Выходит, это было не видение?! А я…

Касимовский царь схватил слугу за плечи, прижал к двери:

– Где она?! Где остановилась?!

– Меня служанка из дома вызвала, – мотнул головой Яштиряк. – Я ее знаю, девку сию, по усадьбе в Бобриках. Синява именем, в Анастасии Черкасской души не чает. Полагал, письмо. Вышел, а в возке была княгиня. Я ее через дровяные ворота провел, а Ильгама…

– Где она?! – зарычал Саин-Булат, не дав слуге договорить.

– Вестимо, уехала сразу, как…

– Куда?!

Молодой нукер в ответ только сглотнул.

– Так… – взяв себя в руки, татарский хан отпустил слугу и сделал шаг назад. – Яштиряк, ты видел возок, сможешь его описать. Как бы княгиня ни таилась, возка не спрячешь. Пусти людей по постоялым дворам, по улицам, в дома богатые загляни, стражу вчерашнюю расспроси. Найдите ее, она должна пребывать где-то неподалеку! Давай, давай, Яштиряк, волей моей повелевай! Бегом!

Саин-Булат вытолкал слугу за дверь и вскинул пальцы к вискам.

Его бросило в жар, а сердце колотилось так, словно он снова мчался в атаку на черные стволы аркебузиров.

Хотя нет – подобного смятения Саин-Булат не испытывал ни при одной атаке.

– Проклятый гашиш!

Анастасия была здесь – а он упустил ее, не принял, не поверил своим глазам!

И что теперь?

Татарский хан вспомнил последнее письмо любимой – и скрипнул от ярости зубами. Княгиня испугалась за него, поверила слухам о ране – и выдала себя, приехала проведать! После такого женщине будет трудно отрицать их знакомство и близкие отношения с Саин-Беком. Правда, Анастасия явно попыталась сохранить свою поездку в тайне. Но вот насколько успешно? Княгиня – не дворовая девка, ей трудно незаметно исчезнуть на несколько недель.

И почему она сказала: «Прощай»? Анастасия что, больше не надеется встретиться даже случайно? А вдруг ради поездки сюда княгиня решила принять постриг? Увидела, убедилась, что он цел, а теперь направляется в какой-то монастырь? Тогда это действительно будет навсегда!

– Проклятый гашиш! – Саин-Булат снова ударил стену кулаком.

Ему хотелось что-то делать: скакать, догонять, добиваться! Но приходилось ждать. Ждать, ждать, ждать – в надежде на то, что умчавшиеся нукеры не ошибутся, узнают, не пропустят нужный возок и что женщина вообще все еще находится в городе.

– Только бы найти ее… – склонив голову перед окном, омыл ладонями лицо татарский хан. – Молю тебя, о Всевышний, только бы найти!

Но время шло, час за часом исчезал в небытие, а никаких вестей не приходило. И только вечером Яштиряк осторожно прокрался в покои касимовского царя и встал у дверей, опасаясь приближаться к правителю. Это означало, что вести недобрые.

– Говори! Я тебя прощаю. Но дай мне хоть какой-то ответ!

– Стража приречных ворот запомнила возок, великий хан, – склонил голову слуга. – Большой, тяжелый, запряжен шестеркой цугом. Два кучера, три женщины внутри.

– Уверен? – шагнул к нему Саин-Булат.

– Княжеский возок приметен, трудно перепутать. Не каждый месяц похожие в Касимове появля…

– Где она, Яштиряк?! – зарычал правитель.

– Еще вчера через приречные ворота уехала…

– Седлать лошадей! – кинулся к дверям покоев касимовский царь.

– Не нужно, прошу тебя, господин! – сложил ладони на груди преданный слуга. – Скоро ночь, великий хан. Токмо ноги лошадям переломаем. С рассветом и с заводными гнаться надобно. На перекладных до сумерек перехватим.

– Ты мне перечишь, Яштиряк?! – сухим голосом вопросил Саин-Булат.

– Не случилось бы беды, великий хан. Княгиня остановится на ночлег – проскочим мимо. Что тогда? Вовек ужо не нагоним. Об исполнении желания твоего забочусь. Дабы не разминуться с княгиней, скакать нужно на рассвете.

– Опять ждать?! – скрипнул зубами Саин-Булат. Однако опытный воин понимал, что от ночной скачки много проку действительно не будет, и потому смирился с неизбежным, махнул рукой: – Ладно, будь по-твоему, Яштиряк. Вели приготовить лошадей к утру. Ныне не война, за ночь никуда не сбегут.

Тринадцатого мая, с первыми солнечными лучами, из ворот Касимова вылетела на рысях кавалькада из полутора десятков всадников, каждый из которых вел с собою двух оседланных заводных коней. Обгоняя возки и обычных всадников, татарский хан и его свита стремительно неслись по дороге, не жалея скакунов. Когда часа через два те стали хрипеть и ронять пену – пересели в седла свежих, бежавших налегке коней и дали шпоры. Спустя два часа – снова поменяли. А еще через два часа отдышались скакуны первой смены.

С двумя переменами путники летели как птицы, одолевая почти десять верст каждый час, за два часа оставляя позади дневной переход обычного обоза. Княгиня обгоняла татар самое большее на два дня, и уже к полудню Саин-Булат полагал увидеть ее впереди. Однако час проходил за часом, кони хрипели, исходя пеной, но на тянущемся вдоль пограничной реки тракте встречались только крестьянские возки и кибитки торговцев.

– Проклятье! Она что, тоже во весь опор гонит?! – отмахав почти сотню верст, татарский хан все-таки перешел на широкий походный шаг, опасаясь загнать лошадей. Ибо оставшись пешим, он точно никого и никогда догнать не сможет.

– Скоро вечер, великий хан! – достаточно громко напомнил Савад-бек.

– Остановимся в ближайшем постоялом дворе, – ответил касимовский царь. – Хоть с едой и ночлегом хлопот не будет. А там посмотрим. Утро вечера мудренее.

– Дозволь спросить, великий хан… – после некоторой заминки спросил сотник. – Куда мы летим с таким поспешанием?

Саин-Булат мысленно выругался. Кинувшись в погоню с излишней торопливостью, татарский хан как-то не помыслил о том, что его обычная свита даже не подозревает об отношениях своего господина с некой княжеской вдовой. Касимовский царь привык к своим сотникам, ближним помощникам, слугам, как человек привыкает к любимой одежде или обуви, даже не замечая их присутствия на теле. Также Саин-Булат не замечал постоянно находящейся вблизи свиты. И из города он выехал, понятно, вместе с нею. Теперь уже не отошлешь – странным покажется. Интерес слуги проявят, любопытство. Али беспокойство и преданность, желание проследить и защитить господина от неведомых опасностей. Так или иначе – истина всплывет. Ведь о прошлом разе он у княгини с несколькими нукерами гостевал и особенно не таился, секрета сохранить не требовал. Их спросят – расскажут все без утайки. Получается, Саин-Булат невольно выдал их с Анастасией связь еще нескольким людям! Людям близким и не болтливым. Но все-таки – выдал.

– У меня важное дело к княгине Черкасской возникло, мой верный Савад-бек, – лаконично ответил татарский хан. – Мы поспешаем к ней.

И потому с рассветом нового дня, выехав из постоялого двора, кавалькада поскакала дальше на закат.

Саин-Булат хорошо понимал, что впереди он своей княгини скорее всего не настигнет. Что татары либо обогнали заветный возок еще вчера, либо тот вовсе отвернул на иную дорогу. Однако воину хотелось определенности. Хотелось знать, что происходит и какие у княгини Анастасии замыслы. А где проще всего найти ответы, как не в доме своей возлюбленной? Дождаться путницы возле ее родного порога тоже куда проще, нежели искать в бесконечной паутине длинных русских дорог. Тем паче что за вчерашний день долгой безумной гонки Саин-Булат уже оставил позади больше трети пути. Продолжения подобной гонки скакуны, понятно, не выдержат. Однако даже обычным походным шагом при двух заводных путь до Бобриков займет не больше четырех дней. Так какой смысл поворачивать?

Владения княгини Мстиславской-Черкасской переполнялись трудами и хлопотами. После полного истребления в прошлом году османского воинства никто из пахарей, ремесленников и промысловиков более не боялся разбойничьих набегов из Дикого поля, а потому смерды распахивали ранее нетронутые черноземные заречные луга, ставили мельницы на безопасных отныне реках, рубили новые заимки и целые хутора. В сравнении со всей этой суетой усадьба Бобрики на первый взгляд показалась заброшенной: запертые ворота, пустые стены, закрытые ставни, ни конского ржания, ни коровьего мычания изнутри.

Яштиряк спешился у самых створок, застучал кулаком в калитку:

– Эй, есть кто живой?! Отворяй ворота! Сам великий хан, царь касимовский вас визитом своим почтил!

Смотровое окошко отворилось почти сразу – привратник сидел на месте. Бледный глаз с седыми ресницами скользнул по приезжим, моргнул. Слуга испуганно ойкнул, и окошко громко захлопнулось.

– Узнали! – оглянулся на хозяина нукер.

Саин-Булат согласно кивнул, спешился, ласково погладил по морде измученную долгими переходами кобылку:

– Все, милая, все, прискакали. Ныне отдохнешь.

Вслед за повелителем спустились из седел и остальные татары, ослабили скакунам подпруги, выжидающе поглядывая на усадьбу. Однако она оставалась тихой и унылой.

– Да что они там, заснули?! – где-то через четверть часа не выдержал Яштиряк, шагнул к калитке, однако постучать не успел. Грохнул на воротах затвор, поползли в сторону створки, и к гостям величаво выбрались, опираясь на резные посохи, трое седобородых и пожилых, если не сказать дряхлых, бояр в тяжелых шубах и высоких шапках. Вестимо, все потраченное гостями время они наряжались согласно торжеству момента и своему достоинству.

– Приветствуем тебя на пороге дома госпожи нашей, княгини Анастасии Ивановны, могучий царь касимовский Саин, сын Бека-Булата! Прими наше почтение и уважение! – низко поклонились все трое.

– Бек-Булат не отец мой, а воспитатель, – поправил их татарский хан.

– Прощения просим, что не зовем в дом столь дорогого гостя, однако ныне в нем пустота и запустение. Весна сейчас. Все люди, к работе годные, в полях. Знамо, день весенний опосля целый год кормит. Упустишь – не воротится. Да и невместно нам, слугам простым, без хозяйки гостей в хоромах ее принимать.

– Жаль, не довелось застать княгиню Анастасию. Давно уж не слышал о ней ничего. Не встречаемся мы с ней, писем друг другу не пишем и вовсе весточками никакими не обмениваемся, – громко ответил Саин-Булат, дабы отвести от женщины возможные подозрения, и тут же спросил: – Так где же она ныне пребывает?

– Полагаю, великой тайны мы не раскроем, – степенно ответил средний, худенький боярин, – коли скажем, что в Архангельский монастырь княгиня Черкасская убыла.

– Как?! Зачем?! – Саин-Булата словно окатило ушатом ледяной воды. – Иншал-ла! Куда?!

– Кто мы такие, ничтожные слуги княжеские, чтобы госпоже вопросы такие задавать? – развел руками боярин. – Коли захотела в монастырь, значит, захотела. Она свою волю объявила, мы ее приняли.

– Какой монастырь?! Где? – повысил голос татарский хан.

– От Твери неподалеку князья Мстиславские землями издревле владеют, – вступил в разговор левый старик с большим рыхлым носом и розовыми обвисшими щеками. – Средь прочих деревня Кушалино, что в полудне пути от Бежецка, им принадлежит. Тамо монастырь свой володетели как-то возжелали основать. Знамо, к нему княгиня Анастасия в стремлениях своих духовных и приглядывается…

– По коням!!! – не стал дослушивать Саин-Булат, взметнулся в седло и послал кобылу в стремительную рысь.

Мысль о том, что где-то там, в сотне верст за Москвой, его Анастасия, может статься, прямо сейчас принимает постриг, уходит из мира, что больше уже никогда в жизни он не обнимет княгиню, не сможет ее поцеловать… Да что поцеловать – даже прикоснуться! Эта мысль едва не лишала воина рассудка. И он гнал, гнал, гнал несчастных лошадей по полям и перелескам, не давая роздыху ни себе, ни своей свите.

Уже через одиннадцать дней покрытый пылью, усталый татарский отряд на измученных лошадях въехал в Кушалино, с некоторым удивлением осматривая здешние владения князей Мстиславских.

Пять широко раскиданных тут и там дворов с избами-пятистенками да старыми дворовыми пристройками; с грядками, не столько огороженными, сколько отмеченными жердяными изгородями. Архангельский монастырь, срубленный на взгорке над речной излучиной, имел почерневшие от времени стены церкви, местами повалившийся тын и две жилые избы, да большой амбар за ними. Храм отнюдь не сиял на солнце позолотой, а был покрыт обычной осиновой дранкой, ворота же во двор и вовсе отсутствовали напрочь. В общем, не похожа была здешняя обитель на княжеское святилище. Совершенно не походила! Единственное, что вид отсель открывался великолепный. Со всех сторон, насколько хватало глаз, зеленели всходами распаханные поля, цвели желтыми, синими, красными и оранжевыми бутонами луга, а также еще не успели сбросить розовые и белые бутоны многие яблоневые и вишневые сады. Однако в садовой красоте не заночуешь, от непогоды не укроешься, да и могилу с надгробием достойным в ней не сделаешь. Помолиться разве хорошо – да и то не во всякий день.

– Нешто обманули бояре? – усомнился Савад-бек. – Ложный путь указали?

– Я проведаю, великий хан, – спешился Яштиряк, кинул поводья совсем юному нукеру и отправился в монастырь.

Дожидаясь его возвращения, касимовский царь тронул пятками коня, проехал по селению от двора до двора, встречаемый кое-где лаем собак. В остальном же везде стояла тишина.

«Весенний день целый год кормит», – вспомнил Саин-Булат. Вестимо, в деревне ныне все от мала до велика на полевых работах заняты. Сильные пашут, слабые сеют, малые с родителями. Скот на выпасе. Сено не тратить – тоже подспорье. Так что раньше темноты местных искать бесполезно.

Касимовский царь спешился у колодца. Тут же подскочил юный слуга, достал воду, поставил ведро на край сруба. Саин-Булат напился. Вслед за ним утолили жажду его спутники. Лошадей пока к воде не пустили – дабы не запарились, коли опять скакать придется.

Сюда, к колодцу, и прибежал Яштиряк:

– Про Кушалино верно сказывают, великий хан, – тяжело дыша, отчитался он. – Князей Мстиславских деревенька. И вклад первый на обитель тоже они делали, кто-то из старших полвека тому расщедрился. Однако же в приданое княжне Анастасии она не отошла, да и в монастыре княжна отродясь не показывалась. Коли бабка не врет, конечно, которая двор подметала. Прочие Мстиславские на вклады тоже не особенно щедры. Когда батюшка-настоятель просить ездит, так крохи малые по старой памяти перепадают.

– Сильно бабка старая? – тихо уточнил Саин-Булат.

– Я так мыслю, княгини Черкасской втрое старше будет. Коли не вчетверо, – так же шепотом ответил слуга. – Да и местная она вроде. Кабы приезжал кто из князей, припомнила бы.

Судя по виду деревни, появление здесь княжеской свиты никак не могло пройти незамеченным. Это вам не Москва, в которой князем больше, князем меньше – все едино.

– Я ей двугривенный дал, как болтать начала, – уточнил Яштиряк. – Тут уж у нее язык и развязался, все как на духу выложила. Очень уж желала еще серебра заполучить. Но я прямо не спрашивал, дабы ради прибытка лишнего не наплела.

– Точно говорю, наврали нам бояре! – зло высказался Савад-бек. – Для поганых христиан правоверного обмануть завсегда за честь считается! Понапрасну копыта стаптывали, тысяча ифритов их дому!

– Может статься, она сама не пожелала слугам сказывать, куда путь держит? – рассудительно предположил смуглый и кареглазый сотник Чурали.

– Сие есть вернее всего, – прошептал касимовский царь, вспомнив, куда именно направилась княгиня Анастасия на самом деле.

Но вот куда она поехала после запретного свидания? Поди угадай… Русь огромна, и обителей в ней не счесть. Монахиню с богатым вкладом любая примет с радостью.

Саин-Булат вздохнул, открыл поясную сумку, достал кошелек, кинул расторопному слуге, задумчиво кивнул:

– Молодец!

– Твой раб, великий хан! – не к месту весело склонился Яштиряк.

– Куда теперь, великий хан? – потрепал свою лошадь по морде Савад-бек.

– В Бежецк, – отер ладонью лицо касимовский царь. – Вы все уже давно заслужили отдых. Снимем постоялый двор, отмоемся и отоспимся, дадим лошадям передышку. А там…

Татарский хан махнул рукой, прошел к своей лошади и поднялся в седло.

– Дозволь задержаться, великий хан! – попросился Яштиряк. – Авось еще чего разведаю? Завтра вас в Бежецке отыщу.

Саин-Булат кивнул, потянул левый повод, разворачиваясь, и первым пустил лошадь по пыльной дороге неспешным походным шагом.

Касимовский царь со свитой отдыхал в Бежецке полторы недели, старательно парясь в бане, вечерами долго крутясь с боку на бок на дорогой перине в хорошо натопленной опочивальне и потратив изрядную горсть серебра на местном, не самом богатом торгу. Он устроил общий пир для местных служилых бояр, со многими из которых ходил в общие ратные походы в спорную Ливонию и супротив богомерзких ляхов, съездил на медвежью охоту к боярину Остречину, побывал на свадьбе у дочери боярина Ягренева. Но как ни старался татарский хан отвлечься на насущные хлопоты и развлечения – улыбка так ни разу и не появилась на его челе, а взгляд оставался отрешенным, словно направленным куда-то внутрь.

Утром двенадцатого дня татары наконец-то собрались в обратный путь. Поскольку в этот раз никакой гонки не предвиделось, то и степняки особо не спешили, выехав за ворота постоялого двора только около полудня, торжественно и даже величаво. Теперь гости Бежецка уж никак не напоминали изможденных пыльных бродяг. За минувшие дни свита касимовского царя вычистилась и приоделась и теперь переливалась атласом халатов и шаровар, сверкала каменьями перстней и золотом цепочек, меховой оторочкой плащей, витиеватой вышивкой тюбетеек. А иные из сотников даже надели чалмы с крупными самоцветами надо лбом. Они медленно двигались по улице на тонконогих туркестанских скакунах, гордо поглядывая с высоты седел на собравшихся неверных…

И вот тут всю красоту момента испортил какой-то малец – босоногий, в серой рубахе из домотканого полотна и таких же штанах, верхом на неоседланном годовалом жеребенке. Он нагнал кавалькаду со стороны двора и, поравнявшись с Саин-Булатом, громко закричал:

– Эй, боярин! Это ты касимовским царем у нас прозываешься?! Рубль тогда давай!

– Да ты нешто обезумел, сорванец? – грозно рыкнул Чурали и отвернул грудью своего крупного мерина на жеребенка.

– Оставь его, сотник, то моя оплошность вышла! – крикнул из хвоста колонны Яштиряк. – Это я пообещал рубль тому, кто известит касимовского царя о приезде княгини Черкасской в Кушалино!

Гнедая кобыла, захрипев, поднялась на дыбы и, сделав на задних ногах несколько неуверенных шагов, скакнула вперед, стремительным галопом пронеслась по улице, только чудом не сбив с ног никого из глазеющих на знатных путников горожан. Остальная свита, ругаясь, стала спешно разворачивать лошадей.

– Эй, царь! А рубль?! – возмутился малец.

– Будет тебе рубль, мелюзга безмозглая, – расстегнул поясную сумку Яштиряк. – Коли я пообещал, то мне, выходит, и платить.

– Почему это «безмозглая»? – возмутился мальчонка. – Сам же награду сулил!

– Кто же так с царем разговаривает, дикая ты деревенщина? Скажи спасибо, плетью поперек хребтины не получил, а то и саблей. Вот, лови!

– Был бы рубль, на остальное наплевать! – поймал награду радостный мальчишка.

– Были бы мозги, получил бы кошель, а не рупь жалкий, – ответил нукер и пустил застоявшегося скакуна в галоп, нагоняя своего господина.

Отдохнувшая за неделю лошадь летела по дороге стрелой, одолев пять верст пути всего за полчаса. Влетев на монастырский двор, Саин-Булат увидел огромный, как ушкуй, возок, обшитый жженой рейкой и покрытый олифой, выпряженных лошадей, щиплющих траву под частоколом, буквально скатился с седла, вбежал в двери церкви, внутри добежал до алтаря, окликнув стоящую у креста прихожанку в плаще с собольим воротом:

– Анастасия!

Женщина оглянулась, и воин с облегчением расхохотался, увидев драгоценные голубые глаза. Схватил тонкие белые ладони, притянул к себе одетую под плащом в легкий сарафан княгиню, обнял и закружил, целуя щеки и брови, губы и шею, тонкие резные ушки и острый носик.

– Что ты делаешь, мой витязь? – обхватив его за шею, блаженно зашептала Анастасия. – Люди же кругом!

– Пускай! – выдохнул Саин-Булат. – Я тебя больше не отпущу, чудо мое дивное, ни на миг и ни на час. Нет мне без тебя жизни, нет мне без тебя судьбы, любимая, ненаглядная моя! Душа моя, дыхание мое, услада глаз моих. Вместе отныне останемся, что бы ни случилось, с мига сего и до последнего часа! В том тебе мое слово.

– Но ведь это невозможно, любый, – провела ладонью по его щеке княгиня. – Разные мы, из миров разных. Нет у нас общей судьбы.

– Есть, Настенька! – взял ее лицо в ладони татарский хан. – Нет силы, способной нас разлучить, коли мы вместе остаться возжелаем! Я слишком долго искал тебя, мечтал о тебе, боялся за тебя, чтобы отпустить снова. Отныне ты будешь рядом со мной всегда. И если ради этого мне нужно отвести тебя под венец в христианском храме, я это сделаю!

– Но ты же… Ты же потеряешь все! – мотнула головой женщина.

– Ты дороже всего мира, любимая, – в самые ее губы прошептал Саин-Булат. – Лучше потерять все, нежели тебя!

В храме внезапно стало шумно. Это, чуть припозднившись, вслед за касимовским царем ввалилась в двери и вся его свита.

Служки, старухи, нищенки, что находились внутри церкви, от такого зрелища моментально забились по углам и словно растворились в темноте. Кто-то помчался за помощью, и очень скоро из бокового придела появился благообразный пузатенький попик с рыжей курчавой бородкой и густыми черными бровями. Священник что-то дожевывал на ходу и одергивал на себе черную рясу. На груди его раскачивался большой ивовый крест, бритую голову прикрывала расшитая бисером коричневая тюбетейка.

– Да благословит вас Господь, дети мои, – бегая глазками, пробормотал он.

– Пожени нас, священник, немедленно! – потребовал Саин-Булат. – И я построю для тебя здесь новую церковь!

– Коли невеста согласна… – чуть приободрился священник.

– Невеста согласна, отче! – рассмеялась княгиня.

– …не могу не спросить, подбородки ваши голые лицезрея, – продолжил остепенившийся на глазах попик, – каковую веру вы исповедуете?

– Учение пророка Мухаммеда, да будет благословенно его имя, священник, можешь не сомневаться! – кивнул татарский хан.

– Единобожие есть правильное учение, сын мой, – перекрестился попик. – Однако же свершить таинство венчания над магометанином я не в силах. Обряды христианские токмо христианам доступны, и никому более.

– Тогда сделай меня христианином, священник! – велел ему Саин-Булат. – Ведь ты, как я полагаю, сие сотворить способен?

– Ага… – Тот вытянул губы в трубочку. – Сиречь, сказываю, коли готов ты возродиться в вере Христовой…

– Готов! – кивнул татарский хан. – Поспешай, твори свои чудеса, священник, пока я не передумал! Моим христианским именем, я помню, было Георгий.

– Коли ты возрождаешься в вере истинной, то и имя у тебя, чадо, будет новое, – покачал головой попик. – По святцам на день нынешний положенное. Сними верхнюю одежду, я свершу над тобою таинство крещения.

Пока касимовский царь избавлялся от плаща, шаровар и стеганки, священник убежал и вскоре вернулся с книгой, охапкой медной посуды, кисточкой – но все еще в тюбетейке.

– Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа, во имя Отца, и Сына…

Каким-то сладко пахнущим маслицем попик начертал крестики на коленях, локтях и на лбу Саин-Булата. Затем стал читать над ним из своей книги распевные заклинания, время от времени брызгая водой с помощью кисточки из конского хвоста, и, наконец, потребовал:

– Повторяй за мной, чадо! Верую во единаго Бога Отца, Вседержителя, творца небу и земли, видимым же всем и невидимым. И во единаго Господа Иисуса Христа, сына Божия, единороднаго, иже от Отца рожденнаго…

Новообращенный послушно повторил клятву веры, и священник радостно провозгласил:

– Нарекаю тебя именем Симеон! Поздравляю тебя, чадо мое. Отныне ты христианин исконной правильной веры.

– Теперь венчание! – ревниво потребовала княгиня, не давая попу расслабиться.

– Венчается раб Божий… – послушно завел речитативом тот.

Спустя два часа все было кончено. Вольный татарский хан Саин-Булат превратился в православного и женатого человека по имени Симеон.

– Прими мои поздравления, воин, – первым подошел к молодоженам храбрый и преданный сотник Савад-бек. – Ты был хорошим господином. Надеюсь, новая твоя жизнь станет такой же славной, как и прежняя. Боюсь токмо, тебе не стоит возвращаться в Касимов. Правоверные татары, следуя заветам пророка, да святится имя его в веках, чтят людей Писания и уважают православных христиан. Однако же отречение от истинной веры самого касимовского царя способно вызвать гнев во многих душах и привести к ненужным волнениям. Вряд ли сие обрадует тебя и русского государя.

– Прими мои поздравления, уважаемый Симеон, – вслед за ним поклонился бывшему татарскому хану храбрый и преданный сотник Чурали. – Ты был хорошим господином. Надеюсь, новая твоя жизнь станет столь же славной, как и прежняя.

Следующим бывшего царя поздравил-попрощался ключник Саитнур. Затем Симеону поклонился Яштиряк:

– Я рад твоему счастью, мой господин! Скажи, согласишься ли ты оставить при себе слугу басурманской веры?

– Твоя преданность радует меня, мой храбрый воин! – облегченно перевел дух новообращенный христианин. – Она требует награды, однако во первую голову я попрошу тебя о службе. Поезжай в Касимов, ибо мне путь туда отныне заказан, собери мое добро. Возьми с собой слуг, что пожелают сохранить мне преданность в моей новой вере, и приезжай с ними…

Симеон запнулся, повернул голову к жене:

– Скажи, любовь моя, усадьба в Бобриках согласится принять на постой человека без роду и племени?

Княгиня только засмеялась в ответ и с удовольствием поцеловала мужа в губы дозволенным отныне супружеским поцелуем:

– Мой дом – твой дом, мое единственное счастье!

11 августа 1573 года

Устье реки Бобрики в верховьях Дона, княжеская усадьба Мстиславских

Княгиня Анастасия, урожденная княжна Мстиславская, вдова княгиня Черкасская, жена воина Симеона, встретила гостя как подобает – на высоком крыльце, с ковшом ледяного шербета в руках, в собольей шубе, наброшенной поверх легкого атласного с шелковыми рукавами сарафана.

– Здрав будь, боярин Дмитрий Иванович! Чай, притомился в пути долгом? Вот, испей с дороги да в дом приходи. Банька для тебя ужо топится, стол полный накрывается!

Постельничий, тоже в тяжелой бобровой шубе, медленно поднялся по ступеням, принял корец, с видимым наслаждением осушил, перевернул, уронив на землю скупые последние капли, поцеловал хозяйку в алые уста, после чего крепко обнял Симеона, постучав ладонями по широкой спине.

Муж хозяйки, пребывая в звании простолюдина, ничем на Руси не владеющего, одет был лишь в шелковую цветастую рубаху и атласные шаровары, что при стоящей третью неделю жаре являлось истинным благословением.

Все вместе они вошли в дом, и боярин Годунов взмолился:

– Умоляю, хозяюшка, давай без чинов! – и, не дожидаясь ответа, скинул шубу на руки идущего позади холопа.

Княгиня Анастасия сразу поступила точно так же и облегченно перевела дух, даже перекрестилась.

– К столу пойдем, – предложил Симеон. – Там мед хмельной, белорыбица копченая, яблоки моченые и капуста, заливное щучье и студень говяжий – всё с ледника!

– Благословенна будь хозяйка сего сокровища! – воздел руки к потолку боярин. – Холодный мед с холодными закусками! Я в раю!

В трапезную молодожены гостя не повели, накрыли стол в небольшой северной горнице с распахнутыми на реку окнами. Скромно, зато не так жарко. Сторона тенистая, и свежестью от воды тянет. Хозяйка в знак уважения сама наполнила из кувшина золотой с самоцветами кубок, мгновенно запотевший до самого верха, Симеон налил себе и женщине.

– Значит, чудо сие все-таки свершилось? – пригладив курчавую бородку с двумя косичками, поднял драгоценный бокал постельничий. – За вас, молодые! Пусть брак ваш будет долгим и радостным, как у меня с моею Агриппинушкой. Совет вам, милые, полное во всем согласие, да любовь крепкая, совет да любовь!

Гость выпил, крякнул, потянулся к заливному, манящему яркими морковными кружками в янтарно-прозрачном соусе.

– Ладно, друже, не томи, – откинулся в кресле Симеон. – Сказывай сразу, зачем приехал?

– Нешто сам не догадался, друг мой? – покачал головой постельничий, за обе щеки уплетая угощение. – Знамо, что за тобой!

– Сильно государь во гневе? – полушепотом спросила гостя женщина.

– Коли друга за братом послал, а не подьячего с полусотней стрельцов, не так, верно, все и плохо, – пожал плечами боярин Годунов. – Вы вроде как еще два месяца назад поженились? Ну так, мыслю, намиловались ужо вдосталь! Ныне же, простите меня великодушно, но медовый месяц ваш закончился. Пора и ко двору.

7 сентября 1573 года

Москва, Грановитые палаты

– Оставьте нас!!! – Громкий приказ прокатился по Посольской палате, отражаясь от стены к стене, и бояре, князья, гости, стража, часто кланяясь царю, потянулись к дверям, торопливо скрылись снаружи.

Высокие створки сомкнулись, и в огромной, щедро отделанной золотом от пола до потолка, залитой светом сотен свечей зале остались только двое мужчин. Восседающий на троне из слоновой кости царь Иван Васильевич в крытой красным индийским сукном бобровой шубе и простолюдин Симеон, стоящий в центре всей этой красоты в алой атласной рубахе и кумачовых штанах, заправленных в синие сапоги.

Не выдержав долгой звенящей тишины, гость сделал несколько шагов вперед, поклонился:

– Здрав будь, государь!

– Да, государь! – мрачно подтвердил грузный повелитель всея Руси. – Милостью небес, государь великой православной державы. А ты, Симеон, мой брат. Мой старший брат. Мой старший православный брат.

– Но это… Это неправда! – выкрикнул Симеон, наконец-то поняв, о чем идет речь. – У меня и в мыслях не было покуситься на твой трон!

– Не лги, брат, – покачал головой государь. – В этом мире все, от последнего нищего смерда до самого знатного князя мечтают занять мое место. Но в отличие от смердов и князей ты имеешь на него законное право.

– Принимая православие, я искал любви, а не знатности, брат! – сделал еще два шага вперед Симеон. – Мне не нужно твое царствие. Все, о чем я мечтал, я уже получил.

– Это уже не важно, брат мой. Средь князей русских всегда найдется изрядно желающих все за тебя решить, тебя о том даже не спросясь. Они сие умеют.

– Я ничего не ведаю о подобном, государь!

– Ты много чего не ведаешь, Симеон… – шумно втянул носом воздух царь всея Руси. – Ведь это меня, а не тебя все детство называли прижитым на стороне ублюдком. Это меня всю жизнь попрекали за то, что свой трон я занял незаконно. Незаконно потому, что не сын своему отцу. Незаконно потому, что венчался на царствие самовластно. Незаконно потому, что жену себе взял чуть ли не холопку. Незаконно потому, что князья и бояре знатные права моего на трон не признали. Незаконно потому, что имею брата старшего и поперек его к власти вырвался. Всю жизнь свою я не на князей – на люд православный в царствии своем опирался. И что теперь? Как мне объяснить соборам Земскому и Поместному, как мне объяснить всему люду честному, как и почему я сижу на троне при живом старшем брате истинной веры?

– Я выступлю на соборе сам!

– На каждый роток не накинешь платок, брат мой. Слухи-то ужо побежали, как я тебя обманом гноблю ради власти царской. Письма государям иноземным пошли, что правление мое незаконно ныне, а договора ничтожны, шепотки средь люда простого поползли, усмешки меж боярами. Гниль побежала по Руси, брат мой, ибо не может быть твердой державы, коли сомнение в государе средь людей возникло в законном праве его приказывать и награждать, карать и миловать, на смерть лютую в походы ратные посылать и землю наследную героям походов сих даровать!

– Все можно объяснить! – прижал руку к груди царский брат. – Я сделаю все, что только прикажешь!

– Молчи и слушай, Симеон! – прихлопнул ладонями по подлокотникам Иван Васильевич, царь всея Руси. – У меня имелось в достатке времени, чтобы взвесить все и обмыслить, и решить, каково нам лучше всего в положении новом поступить надобно…

– Только Настеньку не карай, Иоанн! – попросил мужчина. – Невинна она, я во все несчастную впутал.

– Ух ты, Настеньку?! – вскинул брови государь. – Совсем забыл. Ты же еще и молодожен! Соблазнил, окрутил, захомутал красотку юную, да знатную, да богатую… Ловок ты, братец, ловок и горяч. – Царь медленно покачал головой. – Напомни, насколько ты старше меня? На пять лет? Но посмотри на меня – и посмотри на себя! Думаешь, я не спускаюсь к тебе, не обнимаю крепко оттого, что горд и гневен? Нет, брат. Все кости мои болят, суставы ноют от каждого движения. Токмо после бани жаркой ненадолго мука отступает. Голова моя ноет, слабость предательская разбивает, желудок донимает постоянно. Я уж и забыл, когда кушал последний раз по-доброму. Я моложе тебя, брат, но я старик! Мне уже давно не до утех. А ты, глянь, весел, бодр и крепок. И даже девку ладную соблазнить и захомутать исхитрился. – Иван Васильевич опять покачал головой. – Я устал, брат. Дела державные тяготят меня, я не справляюсь с ними. Я мечтаю об отдыхе и покое.

– Ты наговариваешь на себя, государь! – Вот теперь Симеон испугался по-настоящему.

– Я не просто так приехал из Новгорода в Москву, брат, и не просто так вызвал тебя именно сюда, к патриаршему престолу и главному собору христианской веры. Во имя спокойствия державы нашей отчей, во избежание смут и усобиц Русскому царствию потребен законный государь. И этот государь – ты!

– Но я не хочу!

– Раньше нужно было думать, брат мой, – скривил губы в усмешке Иван Васильевич. – Думать тогда, когда приезжал на отчину нашу из далекого Крыма. Когда открывал свое родство и присягал службой нашей общей русской державе. Когда отрекался от басурманской веры и принимал православие. Теперь поздно, Симеон. По крови, закону и совести права на русский престол отныне принадлежат тебе. Во избежание смут и кривотолков я признаю твое старшинство. Завтра поутру в Успенском соборе ты будешь повенчан на царство.

– Но я…

– Довольно пререканий! – гневно сверкнул глазами и хлопнул ладонями по подлокотникам государь: – Завтра ты примешь мой трон! Такова! Моя! Воля!

Ясным солнечным утром восьмого сентября в небе над Москвой разливался радостный колокольный звон. Священники в храмах возносили благодарственные молитвы, а улицы наполнялись нарядными людьми. Горожане обнимали друг друга и поздравляли, многие пили, а иные даже выставили на улицы накрытые дармовым угощением столы.

Еще бы – ведь не каждый день новый государь на царствие венчается! И не просто так – а по семейной любви и общему согласию. Слухи о грядущей смуте и вражде так и остались слухами. Братья по отцу обошлись без ссор и крови. Старший власть принял, младший – уступил.

Торжества шли и в Кремле, где царь Симеон сперва принял из рук брата высшую власть, принял клятвы дьяков и судей, случившихся в столице князей, потом дал торжественный пир, после которого начался прием иноземных послов, закончившийся новым пиром. И только уже в сумерках государь и государыня наконец-то поднялись в просторную опочивальню с высоченной периной, края которой, огражденные расписными досками, доходили женщине до пояса, и остались одни.

Анастасия, уже избавленная слугами от драгоценного оплечья, кокошника и дорогих парадных рукавов, сама сняла двухпудовый бархатный сарафан, отороченный соболем, шитый золотом, украшенный десятками самоцветов, облегченно ступила вперед, оставшись в одной лишь белой шелковой рубашке. И внезапно закружилась, раскинув руки и задорно смеясь:

– Я царица!!! Царица, царица, царица!

Супруг, глядя на нее с улыбкою, расстегнул пояс – и тут внезапно женщина подскочила, обняла его за шею, с интересом заглянув в самые зрачки.

– Что, лебедушка моя ненаглядная?

– Могла ли я подумать три года назад, поймав в Новгороде твой взгляд, мой витязь, что эта встреча сделает меня царицей всея Руси? Если бы я только знала!

– Что бы тогда?

– Ничего, – с улыбкой мотнула головой царица Анастасия. – Я бы любила тебя снова, снова и снова! Всегда!

Она раскинула руки, отпуская шею мужа, отошла:

– Я нашла свою любовь! Я замужем за любимым! И я царица! Любый, ты не поверишь, но сегодня сбылись все мои детские мечты! Даже самые, самые невероятные! – И Анастасия закружилась снова, подняв лицо к потолку: – Господи! Великие небеса! Мамочки мои! Ну до чего же я счастлива!!!

16 декабря 1573 года

Москва, Петровский посад

Обитый сукном с вышитыми на нем двуглавыми орлами, украшенный резными слюдяными светильниками, звенящий десятками серебряных колокольчиков на сбруе, с обитым алой кошмой облучком и позолоченными перилами санный возок остановился в узком немощеном проулке, возле покосившихся ворот, прорубленных в старом, буром частоколе. Торопливо спешилась многолюдная свита в нарядных синих, зеленых и желтых зипунах и красных сапогах, опоясанная богато украшенными ремнями, красующаяся длинными кривыми саблями. Одни из холопов быстро перегородили проулок, другие кинулись к саням, помогая царице, одетой в соболью шубу, крытую белым сукном и шитую золотом, с муфтой в руках, выбраться на коричневый утоптанный наст, еще кто-то застучал рукоятями плетей в качающиеся створки.

– Иду, иду, оглашенные! – громыхнул засов, отползла в сторону одна из створок, и наружу выглянул грузный мужик в обширном овечьем тулупе. Испуганно охнул, часто и старательно кляняясь: – Ох ты ж боженьки мои! Сама царица в нашу берлогу добралася, светом своим худобу нашу почтила!

– Здесь обождите, – хмуро велела свите царица Анастасия, прошла во двор, покачала головой, осматривая хозяйство в три сарая, навес для лошадей, стог сена и узкий дом в два жилья: – Что, даже колодца нет?

– Да куда уж нам, голодранцам? – широко перекрестился с поклоном мужик.

– Когда мой любимый супруг после принятия православия оказался изгнан из Касимова, – похрустывая по насту вышитыми валенками, прошлась по двору царица, – он тоже с изрядным старанием простолюдина из себя изображал. Шубы не надевал ни в какую, халаты дорогие забросил, седла и сбрую токмо простые пользовал. Боярам, вот смех, в ноги кланялся! Оно, вестимо, зело увлекательно в сирых и убогих безродных смердов играться, коли у тебя сундуки серебром наследным забиты, как у мужа мого, али когда казна для тебя всегда нараспашку, как для тебя, мой милый сват. Тебя ведь в Москве каждая собака знает! За тебя каждый смертный без сомнения живот свой положит, а коли со двора выйдешь, так вся улица на колени падает! Нешто не набаловался за три месяца, Иван Васильевич?

– Ты приехала попрекнуть меня скромностью, государыня? – удивился бывший царь.

– Я приехала просить тебя о помощи, Иван Васильевич, – призналась государыня Анастасия, остановившись напротив хозяина. – Тяжко мне. Тоска. Летом минувшим муж мой токмо о красоте моей речи вел, о глазах и волосах моих, о плечах и стане. Токмо о том помышлял, как руки мне целовать, как по спальне кружить, как миловать да веселить. Ныне же все речи его о податях да грамотах судебных, о пожитом да вымороченном, о посольствах да разрядах. Вторую неделю нецелованная хожу, вот до чего судьба моя докатилась!

– Тебя поцеловать, красавица? – без тени усмешки спросил хозяин дома.

– Ради того, чтобы рядом с любым миловаться, я честью своей рисковала, Иван Васильевич. – Гостья посмотрела на муфту, закрутила ее в руках. – А муж мой ради того же от звания и княжества своего отрекся. И где оно ныне, счастье наше долгожданное? Нет, позабыто начисто. Не просто забыто! Ты, Иван Васильевич, его у нас просто-напросто украл!

– Царское звание велико, дела царские обширны, жизнь царская непроста, – пожал плечами хозяин. – Привыкнете.

– Не то беда, что обо мне муж забывает, – оглянулась на ворота гостья. – То беда, что не справляется. Мой супруг воин, а не царедворец. К хитростям и интригам не приучен, дипломатию токмо мечом и копьем разумеет. В делах же державы твоей такие загадки сотворены, что умом обычным не постичь. Купцы аглицкие и ганзейские оговоренные фактории в городах строить просятся да жалобы на нарушение монополии подают. А монополия та и у голландцев имеется, да у датчан, да у свеев, да у англичан, и у французов еще точно такая же. И сверх того, монополия государева, по каковой торг с купцами заморскими мимо казны вести воспрещается под страхом смерти! И провоз товара непереложенного воспрещен. Итого целых семь монополий сразу! Три раза боярин Годунов думе объяснял, как оно все для пользы державной действует, никто так ничего и не понял!

– Годуновы разберутся, они при месте своем удачно сидят.

– Споры местнические опять поднялись! – тут же припомнила царица. – Без мест бояре служить не хотят, ибо в родословную исполчение не идет, а с местами грызутся, аки крысы. Дворов же государевых раньше два было, а ныне один! И кого меж дворами старыми и новыми надлежит старше числить, дьяки не разумеют!

– Цыкнуть на них хорошенько надобно! Да в Мордву пару смутьянов загнать!

– Свеи мира и любви в Карелии хотят, однако же войны нещадной в Ливонии. Как сие возможно в одном договоре сложить, непонятно, – развела руками женщина. – На тебя послы ссылаются. Дескать, изначально о сем сговаривались. До Невы, выходит, с ними любовь, торг и понимание, а за нею сразу смертная резня?

– Свеев вообще на Магнуса с ляхами натравить надобно, пусть без нас грызутся, – предложил мужчина.

– Ты сие затеял, ты сим управлял, ты сие на лету схватываешь. – Царица рывком вонзила руки в мягкую муфту. – А он не понимает. Я, впрочем, тоже. И вся дума тугодумная! – Гостья передернула плечами: – Ты нужен моему мужу, Иван Васильевич! Нужен государю, державе русской. Твой опыт, советы, планы, мудрость. Ты надобен при дворе. Коли со всей искренностью ты старшинство брата Симеона признал, место на троне уступил, так помоги ему и с делами сими управиться!

– Ах, Анастасия, красавица, – покачал головой бывший царь. – Тебе сего не понять. Вот токмо в доме сем нищем я впервые в жизни своей вдосталь выспался! Отдыхаю спокойно, ем скромно, молюсь от души, хорал вот новый к литургии написал. Я кланяться научился! Косточки мои хоть и побаливают, однако же отпускает немощь потихонечку, руки-ноги шевелятся, всего парой парилок за неделю обхожусь. Зачем мне в муки прежние возвертаться? Управится муж твой и без советчиков лишних. Он мужчина взрослый, бывалый, опытный.

– Коли мужа взрослого, но сухопутного в шторм к штурвалу корабля поставить, опыт ратный ему в деле сем не поможет, – возразила женщина. – Тут умение свое, мореходное требуется! Твое.

– Да перестань, царица, какой шторм? – отмахнулся хозяин двора. – Вот когда я на престол всходил, то было страшно. Ныне же… Казань замирена, Астрахань замирена, Крым замирен. Султан османский – и тот затих! Разве токмо в Ливонии мелкая свара порубежная теплится да казаки за поясом Каменным балуют. Казна полна, войска сильны, смуты нет, на всех рубежах русских покой и тишина. Так чего не править такой державой себе в удовольствие?

– Опытному мореходу свежий ветер в радость, Иван Васильевич. Новичку же он штормом страшным кажется. Мы не справляемся. – Женщина твердо посмотрела в глаза бывшему государю: – Коли ты не пойдешь к царю Симеону в советники, Иван Васильевич, то я так полагать стану, ты не о старшинстве брата печешься, а позора его ждешь прилюдного, дабы со славою и честью, по мольбе всенародной на трон вернуться!

– Где же это видано, чтобы трон за молитвы принимали? – усмехнулся мужчина. – Нет в законе русском такого уложения. Что до планов моих, государыня, так ведь не в первый раз я отречься пытаюсь. После смерти лебедушки моей, жены Настеньки, хотел я постриг принять, да митрополит Макарий не дозволил. Сказывал, долг сие на мне, помазаннике божьем, землю православную оберегать. После смерти Макария еще раз я звание свое сложить попытался, да челобитчики московские умолили на троне остаться. Сей мой уход ужо третий. И похоже, удачный. И как ты меня, царица, ни пугай, но не для того я от титула отрекался, чтобы тягло прежнее в новом звании нести. Так мужу своему и передай.

– Он не знает о нашей встрече, – покачала головой женщина. – Я приехала по своей воле и кланялась тебе только от себя. Мой муж воин, он не станет ни о чем просить. Ты приказал, он правит. Изо всех стараний, но в меру своего разумения.

– Твой муж хороший воин, – ответил бывший государь. – Он справится.

3 июля 1574 года

Москва, царский дворец

В два часа пополудни в малую думную палату вошла царица Анастасия, одетая в парчовый сарафан и сверкающий самоцветами высокий кокошник, с шелковым платком в руках. Следом за ней семенили столь же тяжело и богато наряженные княгини Трубецкая и Салтыкова.

– Доброго вам дня, бояре, – степенно кивнула собравшейся думе государыня. – Верю, дела обсуждаете вы зело важные. Однако я желаю немедля побеседовать с мужем своим наедине.

И царица слегка склонила голову.

Князья и думные бояре, не смея перечить, поднялись и величаво, соответственно высоким званиям своим, покинули расписную горницу. Двери затворились, государыня повернулась к трону:

– Ты догадываешься, почему я пришла к тебе сюда, Симеон? Я напомню. Я не видела тебя три дня и три ночи. Ты уже три дня не заглядываешь на женскую половину дворца.

– Прости, сердечная моя! – Государь поднялся, спустился к супруге, взял ее за руки. – Напастей ра-зом много навалилось. Выборы в Польше, предательство Магнуса проклятущего, недород на Смоленщине и недоимки по всему Поморью северному. Князь Хворостинин опять в суде местническом оказался, а на нем, почитай, вся роспись разрядная держится… Не поспеваю. Вечером токмо о том помыслить могу, чтобы лечь наконец-то да веки опустить.

– Ты зря стараешься, Симеон, – покачала головой царица. – Сию державу брат твой Иван из ничего, считай, сотворил. Людом простым он любим, всем смердам, стрельцам и ремесленникам по сердцу приходится. И сколько ты сил ни прикладывай, однако же все успехи твои его мудрости приписаны окажутся, а неудачи, пусть и его старые, твоими промахами сочтут.

– Не понимаю тебя, Анастасия? – удивился государь. – Сие ведь есть отчизна наша общая, держава русская! Для ее величия все силы кладу!

– Зачем? – пожала плечами женщина. – Ладно бы для детей своих старался, жилы надрывал. Страну сильную и могучую хотел им оставить. Но ведь при такой твоей жизни их и вовсе может не родиться, детей-то наших.

– Я приду, Настенька. Сегодня же буду у тебя!

– Ты опять ничего не понял, – вздохнула государыня, отпустила руки мужа, прошла к окну. – Я ждала целый месяц. Надеялась, ты сюрприз мне нежданный готовишь, поздравления особые, праздник великий. А ты забыл. Ты просто забыл.

– Месяц? – эхом отозвался царь Симеон.

– Я есмь государыня Анастасия, урожденная княжна Мстиславская, вдова княгиня Черкасская, – спокойно и размеренно перечислила женщина. – Я знаю, что такое долг и обязанность пред родом и семьей, и я готова исполнять свой долг русской царицы. Ездить по обителям и святым местам, жалеть сирых, делать вклады в монастыри, восседать рядом с тобой на пирах и посольских приемах, трудиться в царицыной мастерской и следить за ткацкими мануфактурами. Но прежде чем посвятить всю себя сим обязанностям, хочу задать тебе один вопрос, государь… – Она вздохнула. – Любишь ли ты меня, мой венчанный супруг?

– Нешто ты сомневаешься в сем, моя радость, моя весенняя капель? – кинувшись к царице, повернул ее к себе лицом Симеон.

– Год назад и еще один месяц ради меня ты отказался от своей веры и от своего царствия, – знакомо провела ладонью по его щеке Анастасия. – Год назад и еще один месяц ты назвал меня своей женой. Тогда мы мечтали, как станем любить друг друга вечно, дни и ночи, держаться за руки, ласкать, холить и лелеять, не расставаясь ни на миг. Мечтали посвятить себя друг другу целиком и полностью. Где все это, мой ненаглядный? Куда оно исчезло, мой витязь?

– Но, Настенька… – сглотнул мужчина. – Вспомни, как ты сама радовалась, став царицей! Затмив величием все прочие семьи и звания!

– Так неразумное дитя радуется новой игрушке, – слабо улыбнулась царица. – Увы, игрушка оказалась с изъяном. Она скучна и утомительна, она забирает много времени и не приносит удовольствия. Она отняла у меня то, что для меня дороже всего на свете. И посему я прошу тебя, мой витязь: верни сию игрушку хозяину! Твой брат сказывался больным и немощным, но он уже скоро год, как отдыхает и развлекается в свое удовольствие, пишет хоралы и памфлеты, начал выезжать на охоту. Он окреп телом и духом, он здоров. Пусть теперича сам запрягается в свое тягло и сам за него отвечает. Это его держава.

– Ты говоришь серьезно, мой алый тюльпан? – Ладони мужчины сжали плечи супруги.

– Я знаю, что такое долг и что такое любовь, мой витязь, – посмотрела в его глаза женщина. – Посвятить себя полностью возможно только чему-то одному. Я знаю, что дороже для меня. Теперь важно, что выберешь ты! Я – твоя супруга, верная и преданная. Я смирюсь. И приму любую твою волю.

Царица Анастасия отступила, не позволив себя поцеловать, низко поклонилась и покинула думную палату.

В горницу стали один за другим входить бояре, однако государь остановил их взмахом руки:

– Хватит на сегодня дум, завтра о делах державных поразмыслим! Кто ныне в страже дворцовой за старшего? Позвать его сюда!

– Я здесь, государь! – протиснулся вперед низкий рыжебородый крепыш в белом зипуне с овчинной оторочкой. – Боярин Ерофей Рубецов, твой слуга!

– Найди моего брата, боярин. Желаю завтра к заутрене видеть его в Успенском соборе. Хватит ужо ему от службы отлынивать. Отдохнул.

Боярин Ивашка Васильев оказался слугой исполнительным и утром нового дня ждал царя на ступенях собора, одетый в скромный суконный кафтан и темные шаровары, опоясанный простым ремнем безо всяких украшений и даже без ножей, только с замшевой поясной сумкой. При приближении брата он скинул шапку и низко поклонился:

– Ты звал меня, государь?

– Да, Иван Васильевич, – кивнул тот, поднялся на несколько ступеней, повернулся к свите и собравшимся на заутреню служивым людям и во весь голос объявил: – Слушайте меня все! Я, Божьей волей государь всея Руси Симеон, говорю вам, что отдал все свои силы и старания на алтарь державы нашей православной! Однако силы мои не беспредельны, а мир новый стал излишне сложен и переменчив для моего разумения. Не тот уже мой возраст и не то умение, дабы за событиями новыми поспевать. И потому, дабы не свершить ошибок, для всех тягостных, принял я решение уступить место государю более молодому и сведущему. Сим я, царь Симеон, призывая вас всех тому в свидетели: по воле своей доброй и безо всякого принуждения отрекаюсь от русского престола!

– Что ты делаешь, брат?! – громко спросил снизу Иван.

– Сегодня ты венчаешься на царствие, – ответил ему Симеон, глядя на загудевшую толпу. – Такова моя воля!

Он отступил в сторону, открывая путь к церковным вратам новому государю и, сняв шапку, низко склонился перед сводным братом.

Братья увиделись снова только через три дня, в малой думной палате. Но теперь в сей горнице на троне восседал Иван Васильевич, а Симеон и княгиня Анастасия, почтительно опустив головы, ожидали его воли.

– Ты можешь остаться здесь, брат, – сказал государь. – Я не люблю Москвы и вскоре уеду отсюда. Дворец останется пустым.

– Мы с супругой желаем проживать в своем доме, Иван Васильевич, – ответил Симеон.

– Анастасии, Анастасии, – покачал головой царь всей Руси. – Вестимо, сама Купава, богиня любви, воплотилась в вашей красоте и способности кружить мужчинам головы. Что ни царица с сим именем, так чистый ангел. Так бы и любовался. Но ничего не поделаешь. Это твоя супруга, брат. Хочешь прятать – прячь. Вот, прими грамоту. Сим указом дарую тебе в удел великое княжество Тверское. Отныне ты есть Великий князь Тверской, и звание твое по знатности уступает токмо моему, царскому. Ты его достоин, брат мой. Ступайте и будьте счастливы.

* * *

В тот благословенный день князь Симеон и княгиня Анастасия навсегда удалились от суетного мира, дабы посвятить себя друг другу, своей любви и своей нежности, и жили они долго и счастливо, и родили шестерых детей – троих сыновей и трех дочерей, а затем успели понянчить и очень многих внуков. Монастырь, некогда освятивший их любовь, они превратили в богатую каменную обитель и выстроили рядом с нею для себя роскошные чертоги…

Эпилог

На сем очень хотелось бы закончить повествование о настоящей царской любви.

Однако жизнь – не сказка, и нужно признать, что жили Симеон и Анастасия куда дольше, нежели были счастливы, поскольку на их беду в 1598 году самодержавная царица Ирина, следуя зову своей страсти, отреклась от русского престола.

Однако рассказ о трудной любви царицы Ирины – это уже совсем другая история.

Русь XVI века

Опыт исторической реконструкции

Девушка Анастасия и царь Иван IV

Узнав об истории любви этих молодых людей, каждый читатель, само собой, сразу задаст вопрос: а насколько правдивы изложенные в книге события? Может статься, это всего лишь авторская выдумка?

Ведь в энциклопедиях пишется, что «…венчавшись на царствие 16 января 1547 года, новый царь объявил о желании жениться. Относительно выбора невесты Иоанн повторил тот же способ, который был употреблен при первой женитьбе его отца Василия III и который существовал еще у Византийских императоров. По городам разосланы грамоты к боярам и детям боярским с приказом представить своих дочерей или родственниц – девиц на смотр наместникам; последние из них выбирали лучших и отсылали в Москву, а здесь между ними уже сам царь выбирал себе невесту. Из толпы собранных красавиц Иван Васильевич выбрал Анастасию Романовну Захарьину-Юрьеву. Род Захарьиных, происходивший от Федора Кошки, принадлежал к числу немногих старых боярских родов, удержавших высокое положение при наплыве «княжат», вступавших в службу московских государей, и эта свадьба позволила Ивану IV укрепить свое положение среди служивого боярства…»

Все сухо, размеренно и прагматично. Где же тут место для любви?

Давайте разберемся с этим вопросом вместе, благо для получения верных ответов не нужно искать некие неведомые тайные документы и совершать новые открытия. Достаточно прочитать статью об Иване Грозном из любой энциклопедии лишь чуть-чуть внимательнее, больше обращая внимание на изложенные в материалах факты, нежели на общие пафосные слова.

Итак, 16 января царь объявляет о желании жениться, начинается подготовка к смотру невест. Проходят две недели, наступает 3 февраля – и еще до того, как гонцы с известием о царской воле успели добраться до ближайших городов Руси, Иван IV уже ведет свою невесту под венец!

Не нужно иметь великого опыта в организации массовых мероприятий, чтобы понять: за подобный срок даже в наше время можно успеть разве только подготовить свадьбу с уже известными заранее женихом и невестой. Да и то – еле-еле, впритык. Но уж никак не затевать общегосударственный конкурс красоты! Провести столь сложное мероприятие не получится чисто физически. Просто не успеть.

Теперь взглянем на описание приданого, полученного царем за невестой, благо список сохранился:

«Шкатула писана красками желтою, а по ней полосы черны… А в той шкатуле три скриночки да на верху в похоронке чепи золотые плоские, кресты, зарукавье, два пера жемчюжные с каменьи и з жемчюги велики, серги розными образцы цветки с каменьи розными, поясы золотые и жемчюжные, жемчюги которые из дому, образцы золотые, чепи золотые и иное чего, не можно вспомнити, потому что списки тому там же в шкатуле. В той же шкотуле коруна с каменьи различными и з жемчюги. Волосник с окатным жемчюги и с резным каменьем…»

Итого богатство Анастасии составили: золотая цепочка и крестик, серьги с драгоценными камнями, украшенный речным жемчугом кокошник, жемчужная понизь, иконы и вышивка на одежду. Для зажиточной крестьянки – может быть, и богато. Но вот для представительницы «знатного придворного боярского рода» – подобные «сокровища» стыдно даже упоминать. Нешто родовитые бояре царскую невесту получше снарядить не могли?

Да и был ли тот самый «боярский род»? Давайте узнаем мнение князя Семена Лобанова-Ростовского, каковой свое участие в заговоре против царя объяснил Алексею Адашеву так: «…нас всех государь не жалует, великих родов бесчестит, а приближает к себе молодых людей, а нас ими теснит; да и тем нас истеснился, что женился, у боярина у своего дочерь взял… рабу свою. И нам как служити?» А потому: «…чем нами владети Захарьиным, ино лутчи служити князю Владимиру Ондреевичю» (речь идет о князе Старицком).

Таким образом, «выбранная на смотре невест» «знатная боярыня» Анастасия Захарьина прямо на наших глазах стремительно превращается из родовитой дамы в нищую худородную сиротку, каковую к участию в «смотре» вообще бы никогда в жизни никто не допустил. Настолько худородную, что само ее присутствие рядом с правителем было воспринято служивым боярством как жестокое оскорбление и повод к предательству и эмиграции.

Интересная деталь. Примерно за полгода до свадьбы, в мае 1546 года, Иван IV пережил покушение: в Коломне на его свиту напала полусотня новгородских пищальников. В завязавшемся сражении погибли шестеро телохранителей Великого князя, но ему самому удалось скрыться. То есть уровень смуты и безвластия на Руси дошел до того, что отдельным князьям захотелось вообще избавиться от легитимного правителя и зажить, как в старину – полной удельной вольницей. В сложившихся обстоятельствах одинокому номинальному правителю Ивану IV имело смысл крайне рачительно использовать свой единственный ресурс – великокняжеский титул – и жениться на девице из знатного богатого рода, дабы укрепить свою власть, опираясь на военную силу и финансы одного из крупных могучих семейств: Шуйских, Воронцовых, Салтыковых, Милославских. Единственно возможный политический ход, обеспечивающий выживание. Но вместо этого юный царь, несмотря на вполне реальный риск для своей жизни, устраивает побег, провозглашает себя новым неведомым титулом и немедленно женится – словно именно это и являлось главной целью всего предприятия! Да так женится, что его поступок все знатные семейства воспринимают как пощечину, как личное оскорбление и отказывают во службе!

Что же могло побудить семнадцатилетнего правителя к подобному иррациональному поступку? Правдоподобно и логично сие помутнение рассудка можно объяснить только одной-единственной причиной: мальчик влюбился. Причем влюбился в ту, любить кого по статусу ему никак не положено. Отлично сознавая, что при существующем положении дел ни единого шанса соединиться с избранницей он не имеет – Иван IV и проворачивает всю свою невероятную авантюру с побегом, венчанием на царствие и немедленной свадьбой. Любовь зла и толкает людей на самые безумные выходки.

Что характерно, искренняя любовь и нежность, царящие в отношениях Ивана IV и его супруги, отмечены всеми без исключения: и очевидцами, и историками. И достаточно согласиться с той реальностью, в которой это чувство возникло примерно за пару месяцев до свадьбы, а не после венчания, – и половина загадок правления Ивана IV разрешаются сами собой. Все «тайны» правления Ивана Грозного есть лишь «круги на воде», прямое следствие его любви к Анастасии и желания быть с нею вместе.

Самое яркое и публичное следствие этой любви есть воцарение на русском троне династии Романовых.

В наше время, стараниями малограмотных дилетантов, в умах многих людей утвердилась версия, будто Романовы – это то ли немцы, то ли англичане, то ли вовсе марсиане, хитрым образом утвердившиеся на троне. В общем – некие узурпаторы, захватившие власть и стремящиеся задним числом переписать историю, подделывая архивы, датировки и археологические находки. Хотя на самом деле Романовы – это потомки Романа, отца Анастасии Романовны, плоть от плоти русского народа, представители худородного служивого люда. И как раз им сохранение реальной истории всегда было важнее всего. Хотя бы для того, чтобы не слыть немцами, марсианами или злобными чужаками-англичанами.

Интересно, мог ли представить себе рано умерший небогатый и безвестный боярский сын, что его потомки станут править величайшей державой планеты? Думается, за подобное предсказание любой провидец моментально прослыл бы юродивым. Однако судьба умеет шутить, а перед настоящей любовью бессильны любые законы – хоть людские, хоть природные.

Вторым следствием любви красавицы Анастасии и Ивана IV стало появление и закрепление в русском менталитете уверенности в том, что «царь хороший – бояре плохие». А родилась она благодаря тому, что лишенный из-за своей женитьбы всякой поддержки среди служивого боярства государь был вынужден искать другие точки опоры для сохранения власти. И эту опору Иван IV вскоре нашел. Вспомним знаменитые реформы «влюбленного юнца» Ивана Грозного.

Земский собор 27 февраля 1549 года царь открыл словами: «Отныне я судия ваш и защитник» и объявил представителям Русской земли и русских сословий, что во всех городах и пригородах, во всех сельских волостях и погостах, а также в частных владениях бояр и других землевладельцев жители должны избирать свои местные власти, занимающиеся судом и управлением – земских старост и целовальников, сотских и дворских. И с согласия всех сословий Русской земли почти сразу выходит Судебник 1550 года, утверждающий эти изменения.

Начинается Судебник со статьи, запрещающей посулы (взятки) чиновникам, а также с их личной ответственности за неправосудное решение (в трехкратном размере пострадавшему).

Согласно статье 38, вводится «суд присяжных»: «А на суде у бояр и детей боярских и у их тиунов быти где дворский, дворскому да старосте и лучшим людем целовальником… А без старост и без целовальников суда не судити», «а в которых волостях наперед сего старост и целовальников не было; и ныне в тех во всех волостях быти старостам и целовальникам». При судебных спорах волостных крестьян и горожан на суде должны быть выборные представители обеих сторон, «двое сотских да городской человек».

«А учнут излюбленные судьи судити не прямо по посулом, а доведут на них то, и излюбленных судей в том казнити смертной казнью, а животы их велеть отдавать тем людям, кто на них доведет. А в суде и у записки и у всяких дел губных и у излюбленных судей сидети волостным лучшим крестьянам».

«Животы» в переводе на современный язык означает «имущество». Сиречь – судей, уличенных во взяточничестве, надлежит казнить, а их имущество раздавать неверно осужденным.

Вот она – средневековая жестокость во всей ее красе!

В случае исков или жалоб на царских чиновников они, как и другие ответчики, должны явиться на суд в Москву или присылать за себя поверенных. А «который наместник на срок к суду не явится и поверенного не пришлет, того тою явкою и обвинить по иску или жалобе истца».

Если же простолюдинам не нравится местное руководство, то «И будет посадские люди и волостные крестьяне похотят выборных своих судей переменити, и посадским людям и волостным крестьянам всем выбирати лучших людей, кому их судити и управа меж ими чинити».

Единственное ограничение налагалось на выборы губных старост, занимающихся «разбойными делами» (тогдашняя полиция) – их надлежало выбирать из людей служивых.

А в остальном: «Велели мы во всех городах и в станах и в волостях учинить старост излюбленных, кому меж крестьян управу чинить и наместничьи и волостелины и праветчиковы доходы собирать… которых себе крестьяне меж себя излюбят и выберут всею землею… и разсудити бы их умели в правду безпосульно и безволокитно».

Все крестьяне этим судебником признаются свободными людьми, сидящими или на своих землях (своеземцы), или на общинных, или на владельческих (это про крепостных). И если крепостные крестьяне желают переехать от своего хозяина, то им надлежит заплатить «пожилое и провоз» (арендную плату за землю) не в тех размерах, сколько захочет князь или боярин, а: «дворы пожилые платят в полех за двор рубль два алтына, а в лесах, где десять верст до хоромного (строевого) леса, за двор полтина да два алтына… а за повоз имати с двора по два алтына; а опричь того на нем пошлин нет».

Вот и все «крепостное рабство».

В мае 1551 года в Москве состоялся церковный Стоглавый собор. Его первое же постановление – о всеобщем образовании.

«Тем же протопопом, и старейшим священником, и со всеми священники и дияконы кийждо во своем городе, по благословению своего Святительства, избирати доблих и духовных священников и дияконов и дияков же, наученых и благочестивых… И у тех священников и дияконов учинити в домех училища, чтобы священники и дияконы, и вси православные Християне в коемждо (каждом) граде, предавали им своих детей, в научение грамоте, и на научение книжнаго писания… и чтоб священники и дияконы и дьяки и выбранныя, учили своих учеников страху Божию и грамоте». (гл. 26)

Таким образом, вскоре после восшествия на престол Ивана IV низшее сословие православной Руси внезапно обнаружило, что оно имеет:

– право на всеобщее образование,

– право выбирать представителей в любые органы власти и быть в оные органы власти избранным,

– право на прямое выборное представительство при царском престоле,

– личную свободу от произвола монастырей и князей с боярами,

– юридическое равенство перед законом с любыми, даже самыми знатными, князьями.

Фактически Иван IV создал государство «самодержавной демократии», в котором власть народа и его свобода защищались авторитетом и военной силой государя. Нет ничего удивительного, что на подобные преобразования народные массы ответили любовью и беззаветной преданностью. За все время правления Ивана Грозного неизвестно ни об одном восстании или просто волнении, направленном против царя, а во время печально знаменитого «новгородского погрома» новгородцы активно и яростно поддержали вовсе не своих бояр, а московского государя. Поддержали настолько искренне, что пораженный их любовью и преданностью Иван IV через год после «новгородского погрома» перенес свою столицу в Новгород, построив на «Ярославом дворище» царские хоромы площадью в 14 га (!). Сразу видно – самодержец решил обосноваться в Новгороде навсегда.

Дворец Ивана Грозного, в котором происходили многие из событий настоящего романа, стоял напротив новгородской крепости, на другом берегу Волхова. Сейчас на его месте разбит парк.

Именно новгородцы в тяжелые для России годы войны с Османской империей в 1571–1572 годах, когда все силы русской армии находились на южном порубежье, а сам государь со своей дворней воевал в Ливонии, обеспечивали безопасность царской казны и царской семьи, оставленных на их попечение. Новгород доверия Ивана IV не обманул – за что ему низкий поклон.

Разумеется, реформы Ивана Грозного вызвали среди знати возмущение и привели к попыткам свергнуть неугодного государя. Ведь совсем рядом, в просвещенной Европе, любой землевладелец обладал абсолютной властью над своими крестьянами, мог их казнить и миловать, купить, продать, изувечить, лишить имущества, забрать их жен или дочерей. В общем, был равен богу в своих владениях и мог требовать уважения, постов и денег от своего сюзерена в обмен на оговоренную службу. А тут вдруг…

Как возмущается боярин Тетерин в письме боярину М. Я. Морозову: «…есть у великого князя новые верники – дьяки… у которых отцы вашим отцам в холопстве не пригожалися, а ныне не только землею владеют, но и вашими головами торгуют».

«Простолюдинов он делает большей частью по собственной воле (в чем ему никто не прекословит) дворянами, воеводами и чиновниками, избирает их не от шляхетского роду, ни от благородства, но паче от поповичей или от простого всенародства, а от ненавидячи творит вельмож своих» (А. Гваньини).

Массовая поддержка населения и открывшиеся «социальные лифты», возносящие к руководящим должностям не родовитых, а талантливых людей, радикально изменили государство, придав ему новое дыхание. Получив от семибоярщины маленькую Русь, зажатую между Окой и верхней Волгой, Иван Грозный оставил после себя Великую Россию практически в современных границах, самую мощную и передовую державу своего времени; он многократно увеличил размеры своей державы, удвоил число городов и крепостей, до краев наполнил казну, не проиграл в своей жизни ни одной войны и создал мощнейшую на континенте армию. После его смерти на протяжении четверти века, до самого Смутного времени, никто уже не рисковал тревожить русских границ, казны хватило на строительство еще двух десятков городов в нижнем Поволжье и Сибири, а некоторые из его указов (например, на монополию внешней торговли пушниной) были отменены только Борисом Ельциным.

А ведь задуматься: не влюбись юный Иван IV в юную Анастасию, не женись на ней вопреки всему миру – и не было бы обструкции бояр царскому престолу, и не было бы нужды у государя в столь кардинальных реформах государства, и не обрела бы Русь державной мощи. Оставалась бы она по сей день жалким карликовым государством вроде Польши или Молдавии – если бы вообще смогла выжить в жестоких военных и политических штормах нескольких веков.

В общем, как утверждал Евгений Шварц: «Влюбляться – полезно».

Свою любовь Иван и Анастасия смогли сохранить на протяжении всех тринадцати лет столь же крепкой и искренней, как после первой встречи. Как пишет Карамзин: «Тринадцать лет он наслаждался полным счастием семейственным, основанным на любви к супруге нежной и добродетельной».

А потом…

«Искусство медиков не имело успеха, и, к отчаянию, супруга Анастасия 7 Августа, в пятом часу дня, преставилась… Иоанн шёл за гробом: братья, князья Юрий, Владимир Андреевич и юный царь Казанский, Александр, вели его под руки. Он стенал и рвался: один Митрополит, сам обливаясь слезами, дерзал напоминать ему о твёрдости христианина…»

Княгиня Анастасия и царь Симеон

Насколько правдива история любви этих уже достаточно взрослых людей? Ведь в энциклопедии пишут об их отношениях, что «в июле 1573 г. Иван IV приказал Саин-Булату креститься и женил его на овдовевшей княгине Анастасии Черкасской, а затем возвел его на царский престол. Жил Симеон в Москве, окружённый пышным двором, в то время как Грозный поселился в скромной обстановке на Петровке. В своих посланиях Симеону Иван Грозный соблюдал принятые уничижительные формулы обращения подданного к царю: «Государю великому князю Семиону Бекбулатовичю всеа Русии Иванец Васильев с своими детишками, с Ыванцом да с Федорцом, челом бьют». Симеон Бекбулатович пробыл великим князем всея Руси 11 месяцев. Этот «политический маскарад» (В. О. Ключевский, С. Ф. Платонов) современниками и историками объяснён не был».

Что же, давайте разберемся.

Во-первых, традиции знатных семей требуют от мужчин жениться на непорочных девах. Это правило носит не столько морально-этический характер, сколько сугубо прагматический: мужчина желает иметь гарантию того, что родившийся от брака ребенок будет потомком именно его, а не кого-то другого. Женщина-вдова, ранее разделявшая ложе с кем-то другим, подобных гарантий предоставить не способна.

Никаких иных сакрально-религиозных ограничений на браки со вдовами на Руси не накладывается, обществом они никак и никогда не осуждались. Если мужчина доверяет женщине, то имеет полное право жениться на вдове, это его личное дело.

Однако одно дело – собственный выбор мужчины, и совсем другое – если его к подобному браку принуждают. Заставить князя жениться на женщине, уже давно утратившей «непорочность», – это серьезное унижение и оскорбление. Поступить так с человеком, которого предполагается возвести на престол, есть деяние откровенно странное, если не сказать – безумное.

Во-вторых, женщина на Руси никогда не считалась неразумным животным, разновидностью движимого имущества, как это принято в исламских и западноевропейских традициях. На Руси вдова является полновластной хозяйкой унаследованного имущества, «юрлицом», имеющим право заключать сделки, покупать и продавать, дарить и оставлять наследство. Она не только не обязана подчиняться другим мужчинам даже своей семьи, но и сама обладает некоторой судебной властью, имея право решать имущественные споры между своими детьми. Если где-то кто-то пожелает выдать вдову замуж против ее воли – женщина очень быстро отправит подобного «умника» по нехорошему адресу. Пусть даже это будет сам государь всея Руси.

В-третьих, идея, что человеку можно приказать изменить веру, относится к области откровенного атеистического бреда. Вера подданных земным правителям неподвластна; за свою веру люди идут на костер, на смерть, на муку. А могут просто на вилы поднять – и такое нередко случается.

И наконец, в-четвертых, если предположить, что царь всея Руси смог некими посулами уговорить второе по знатности лицо государства отказаться от ислама и принять православие, то таковое таинство, понятно, будет происходить с подобающей торжественностью и в каком-то из главных соборов страны: Успенском, Благовещенском, Архангельском. Но уж никак не в придорожной церквушке глухоманной деревеньки!

Когда человек принимает крещение в некой затрапезной церквушке – это значит, что он следует некоему нестерпимому внутреннему порыву, требующему сотворить все немедленно и на месте, а не совершает общегосударственный политический акт.

Согласно писцовым материалам Тверского уезда XVI века, деревня Кушалино как минимум в 1554–1576 годах (прочие документы утеряны) принадлежала князю Ивану Федоровичу Мстиславскому. Это значит, что касимовский царь не поленился приехать за три сотни верст во владения семьи княгини Анастасии, встретился там с женщиной и прямо на месте, явно засмотревшись в голубые глазки, внезапно решил отречься от мусульманской веры и принять православие, после чего немедленно женился на вдове Черкасской. Между прочим, отказ от ислама, который препятствовал этому браку, одновременно означал утрату прав на касимовское царство и на царский (ханский) титул. Разве можно дать этому поступку хоть какое-то иное вразумительное объяснение, кроме сильнейшей любви хана Саин-Булата к Анастасии? Никакого влияния Ивана IV на данные события – ни прямого, ни косвенного – никак не просматривается. Слишком уж скромно и келейно, далеко от столиц, царского двора и самого правителя свершались эти события.

Любовь зла, Саин-Булат стал не первым и не последним мужчиной, отказавшимся от короны ради женщины. Правда, ему, в отличие от всех прочих, судьба подкинула второй шанс – Иван IV уступил новокрещенному царю Симеону свой трон.

Как ни странно, но об этом событии мы знаем только по косвенным признакам, и точные даты правления Симеона неизвестны. Надежно датированных документов нет, летописи дают разброс от 1574 года во «Временнике» и до 1576 года в «Новгородском летописце» (по понятным причинам для романа автор выбрал даты, наиболее удобные по сюжету). Однако обилие косвенных документов (письма послов, жалованные, ввозные и указные грамоты, письма Грозного, воспоминания свидетелей) надежно доказывают факт воцарения главного героя, случившийся вскоре после крещения Саин-Булата.

Впрочем, если не ударяться в конспирологию, то особых странностей в данном поступке не просматривается. Как хорошо известно, Иван IV к этому времени был серьезно болен. Вскрытие его гробницы 18 апреля 1963 г. показало: «Череп небольшой, с сильно развитым рельефом, низким лбом, сильно выступающим надбровием, резко выступающим вперед подбородком. Рост его 1 м 78 см – 1 м 79 см. Весь скелет свидетельствует о большой физической силе его. Совершенно очевидно, что с молодости он был очень тренирован. На всех костях скелета видны резкие разращения остеофитов. Особенно резко они выражены на всех местах прикрепления мышц. Окостенели хрящи. Остеофиты на позвоночнике свидетельствуют о чрезвычайно малой подвижности царя Ивана к концу жизни. В результате этого царь Иван постоянно испытывал острые боли».

В последние годы своей жизни Иван IV был фактически парализован, даже по дворцу его перемещали в носилках. Однако понятно, что болезнь (скорее всего причиной возникновения остеофитов стал диабет) зародилась куда ранее, задолго до полного паралича, имела периоды рецессии и обострения и за десять лет до смерти уже причиняла царю много страданий. Отречься от престола в период очередного обострения, передать власть сильному и здоровому правителю – вполне понятный и объяснимый поступок. Тем более что Иван IV показал себя руководителем, который не станет цепляться за власть любой ценой. Отрекаться от престола он пытался и ранее.

Не вызывает удивления и отречение Симеона. Если один раз ради Анастасии он от царского звания уже отказался – то почему не поступит точно так же снова?

В общем, сводные братья друг друга стоили.

Как утверждает один из основополагающих принципов философии, «бритва Оккама»: самое простое объяснение и есть истинное. В период спокойствия и благоденствия в государстве больной правитель отрекся в пользу здорового. Здоровый понял, что не справляется, и вернул прежнего руководителя на место. Если не накручивать вокруг этого события беспочвенных фантазий, то ничего особенного не произошло. Обычный внутрисемейный вопрос.

Дмитрий Годунов

Энциклопедии рассказывают об этом государственном деятеле очень лаконично: «Дмитрий Иванович Годунов (ум. 1606) – русский государственный и военный деятель, постельничий (1567), окольничий (1574), затем боярин (1577) и конюший (1598), придворный Ивана IV, дядя царя Бориса Годунова. Младший сын Ивана Григорьевича Годунова.

Вначале Дмитрий Иванович служил при дворе удельного князя Юрия Васильевича Углицкого (младшего брата царя Ивана Грозного). В 1567 году был назначен постельничим царя Ивана Грозного. Его выдвижение связывается с включением в начале 1567 года в опричнину Костромского уезда – родового гнезда Годуновых».

Однако внимательному взгляду даже такая биография рассказывает на удивление многое.

Во-первых: младший сын по всем местническим правилам – это самая низшая ступень родовой иерархии. Третий сын – это три ступени вниз от местнических прав отца. А поскольку папа – мелкий худородный боярский сын, то Дмитрий Годунов по рождению просто никто. Шансы на возвышение – ниже нуля.

Во-вторых: после возвышения Дмитрий, вопреки бытовавшим на Руси обычаям, не перетянул к себе на теплые места никого из семьи, его братья умерли в нищете и безвестности. Это значит, что он самовольно сбежал из семьи в раннем возрасте и стал для родных «выродком».

В-третьих: возвышение безродного человечка благодаря взятию в опричнину неких земель – это из области юмора. В таком случае царедворцами должны становиться сразу тысячи бояр, проживающих на всех этих землях. Однако при дворе столько теплых местечек, увы, не существует.

В-четвертых: внезапный взлет Дмитрия Годунова начинается с поста при царском брате Юрии Ивановиче, советником которого являлся князь Шуйский. То есть безродного Дмитрия внезапно вознесли братья Шуйские, спустя несколько лет казненные за участие в заговоре против царя.

Добавим к этому списку еще два факта: Дмитрий Годунов есть потомок в четвертом колене Ивана Годуна, брата Федора Сабура, прадеда Великой княгини Соломонии Сабуровой, и его внезапное возвышение совпадает по времени со столь же внезапным возвращением на Русь старшего брата царя.

Совмещаем все факты воедино – и ларчик открывается. Причина фантастического взлета простолюдина к знатным постам становится проста, логична и понятна.

Что до неизменности жен Агриппин в роду Годунова – это тоже отнюдь не авторская выдумка. Однако внятных объяснений сему феномену автор дать не в силах.

Сын Соломонии Сабуровой

История рождения, жизни и чудесного спасения сына Великой княгини Соломонии Сабуровой, находившейся под надзором после пострижения в монахини, самым подробным образом изложена в 44-м ящике царского архива: «А в нем списки – сказка Юрья Малого, и Стефаниды резанки, и Ивана Юрьева сына Сабурова, и Машки кореленки, и иных про немочь великие княгини Соломаниды».

Закавыка заключается в том, что 7 августа 1566 года, согласно помете, сделанной дьяком на архивной описи, царь затребовал документы по этому делу к себе. И обратно не вернул. Так что «44-й ящик» ныне находится где-то там же, где и знаменитая библиотека Ивана Грозного. А нам остается довольствоваться только косвенными доказательствами существования царевича Георгия, сводного старшего брата Ивана IV.

Это:

– Две дарственные грамоты, выписанные Василием III суздальскому Покровскому монастырю и лично Соломонии Сабуровой. Первая – на село Павловское – датирована 7 мая 1526 года, вторая – на село Вышеславское.

Такие подарки обычно делались правителями своим женам в честь рождения сына.

– Возведение великим князем Василием в апреле 1527 года обетной церкви у Фроловских (Покровских) ворот (ныне не существующей) во имя святого великомученика Георгия Победоносца.

Такие церкви так же возводились Великими князьями в честь рождения сына.

– Ложное захоронение царевича Георгия в Покровском монастыре. Если не было ребенка, зачем нужна подобная «обманка»?

– Обильные слухи о беременности Соломонии, которые ходили по Москве и были услышаны многими путешественниками и записаны иноземными послами.

– История «атамана Кудеяра», сына Соломонии, «ушедшая в народ» и ставшая частью русского фольклора. Как говорится: «дыма без огня не бывает».

– Возведение на престол царя Симеона и безропотное принятие этого факта всей русской знатью.

Между тем князья и бояре грызлись до полусмерти в местнических спорах и по куда менее значимым вопросам, изменяли государю из-за худородства жены, не признавали никаких заслуг и приказов, если требовалось служить с боярином, недостаточно равным или, хуже того – стоящим ниже по происхождению. Чтобы вся эта разношерстная публика в едином слитном послушании приняла себе в правители некоего человека, должны были иметься твердые, абсолютно надежные доказательства того, что новый властелин действительно превосходит знатностью всех князей державы. Единственным аргументом в данной ситуации может быть только происхождение от Великого князя всея Руси. Других доводов для русской знати, признавшей над собой власть Симеона, просто не существует.

Собственно, это и есть главное доказательство того факта, что таинственный любимчик Ивана IV хан Саин-Булат, он же Симеон, является Георгием, сыном Соломонии Сабуровой, спрятанным от Елены Глинской.

Версий спасения мальчика существует несколько. Это гипотезы специалистов-историков, полагающих, что Соломея отправила ребенка на воспитание к дальним родственникам в Касимов, в Тверь или иное место; это версии народные, дружно указывающие в совсем ином направлении – на Крым!

Согласно фольклорным историям, по сей день гуляющим по Руси, брат Ивана Грозного либо бежит в Крым, а потом возвращается обратно атаманом Кудеяром и «гуляет» по Волге, либо сперва «гуляет», а потом уезжает в Крым.

Что интересно, в Крыму скрываются от русских властей и некоторые из вполне реальных, зафиксированных в документах, бояр и князей по имени Кудеяр. Например – сын боярский из Белева Кудеяр Тишенков. Правда, по возрасту Кудеяр Тишенков никак в братья Ивану Грозному не годится. Однако в воспитатели царевича – в самый раз! Если народная молва чуть ошиблась и отождествила юного царевича с его вполне зрелым, бывалым «дядькой» – тогда противоречия исчезают и все встает на свои места.

Саин-Булат

Что мы знаем об этом человеке из документов?

Увы, только одно. В описи царского архива за 1571–1584 гг. значится запись: «Ящик 201: …да роспись шертная грамота и списки, как Государь Царь и Великий Князь пожаловал Саинбулата царевича, учинил на Касимове городке царем».

Причем даже на этом документе отсутствует дата написания. Все прочие данные о биографии царевича являются вымыслами, основанными на косвенных признаках. И самым лихим из вымыслов стала побасенка о том, что он является потомком мифического Чингис-хана или чуть более реального Ахмат-хана.

Проблема заключается в том, что в старые добрые времена абсолютно все люди, едва добившись каких-то успехов при дворе и возвысившись во власти, немедленно сочиняли себе великих знатных предков. У никому не ведомых степняков внезапно обнаруживались папы из числа египетских султанов (хорошо хоть, не фараонов), как у князей Юсуповых; или из числа потомков пророка Мухаммеда, как у князей Черкасских (знатный папа нашелся сразу после свадьбы их дочери Марии и Ивана Грозного); у сербских беженок после возвышения находятся предки среди чингизидов; у литовских эмигрантов – из числа немецких баронов и испанских грандов. Русские князья сочинили себе мифического предка Рюрика, внука римского императора Октавиана-Августа, а ордынские цари – не менее мифического Чингисхана, покорившего половину мира (но почему-то не замеченного ни одним из своих современников и никем из «побежденных» народов). Шуйские вели отчаянную борьбу за происхождение не от Андрея (младшего Ярославича), а от Александра Невского (старшего), Годуновы пытались убрать из предков мурзу Чета, все худородные царицы в тот же час обретали неизвестных летописцам знатных великих предков – и так далее.

Ко всем этим историям следует относиться со здоровым юмором и не принимать всерьез. Просто в феодальные времена так было принято. Впрочем, даже сегодня многие разбогатевшие торгаши не прочь заказать себе у специалистов по генеалогии знатное происхождение с гербом и титулом. Однако, листая сказочную генеалогию, всегда нужно помнить о том, что никакие заслуги прародителей в чужих землях не давали «понаехавшим» никаких местнических преимуществ при царском дворе. Будь ты в далекой Испании или Османии хоть господом богом – на Руси ты все равно холоп. Статус боярина определяется выслугой поколений именно русскому, причем – московскому, престолу.

Посему на сегодня существует всего три основных варианта биографии хана Саин-Булата.

Официальная: Ивану Грозному пришла в голову шальная блажь взять ко двору занятного дикого татарина, которого он возвысил, сделал царем касимовским, а затем и Великим князем всея Руси, запугав знать до полусмерти, чтобы смирилась и помалкивала.

Фантастическая: отец Саин-Булата перешел на службу к Ивану Грозному, выслужился в цари, но умер, и Иван Грозный вместо отца сделал царем его сына. (Увы, но законы местничества не дают честному человеку никаких шансов выслужиться из чужаков в местную знать. Возвышение возможно только через родственные связи.)

Неофициальная: Саин-Булат – это принявший ислам старший брат Ивана Грозного, которого попытались использовать в своем заговоре бояре-изменники. Но неудачно. Дальше царь просто поступал с новоявленным родственником согласно его происхождению и рангу в местнической иерархии.

«Неофициальная» биография стала для сына Соломонии настоящей трагедией. Ибо одно дело – царская прихоть, по которой тебя сперва возвысили, потом сбросили обратно «в грязи», после чего с облегчением забыли. И совсем другое – царское происхождение. Если твой отец Великий князь, ты всегда, всю жизнь, даже вопреки своим желаниям, будешь самым главным претендентом на престол и опасным конкурентом.

Пока Россией правил уверенный в себе и в старшем брате Иван IV, у Симеона и Анастасии все было хорошо. Они жили в покое, любви и согласии. Когда в 1585 году на престол взошел царь Федор, то на всякий случай он сразу лишил излишне родовитого дядюшку великокняжеского титула и владений, оставив Симеону только село Кушалино. Где супруги жили в любви и согласии – но уже в скудости.

В 1599 году Борис Годунов на всякий случай Симеона, как законного претендента на трон, ослепил, а в присягу бояр новому царю была включена клятва не звать на царствие царя Симеона. В 1605 году новый царь Федор (сын Годунова) на всякий случай Симеона арестовал и сослал. Спустя год новый царь Дмитрий на всякий случай Симеона, как законного претендента на трон, постриг в монастырь. Спустя еще год новый царь Василий на всякий случай сослал Симеона куда подальше: в обитель на Соловецкие острова.

Старший брат Ивана Грозного скончался только в 1616 году, в достойном девяностолетнем возрасте. И все последние годы его жизни ни один из всходивших на престол царей не обошел сына Василия III своим опасливым вниманием. Только после своей смерти Георгий/Саин-Булат/Симеон смог обрести покой и воссоединиться с любимой женой Анастасией в усыпальнице Симонова монастыря.

Ненаглядная супруга родила Симеону трех сыновей и трех дочерей: Федора, Дмитрия, Иоанна, Евдокию, Марию, Анастасию. Принято считать, что все они умерли при жизни отца – словно Симеону и без того несчастий не хватало.

По счастью, сами дети Саин-Булата придерживаются иной точки зрения. В XIX веке предводителем дворянства города Ростова Дмитрием Александровичем Булатовым, прапрапраправнуком царя Симеона, была сделана родословная роспись, в которой перечислено сорок восемь потомков царя Симеона Бекбулатовича и его жены Анастасии. Ныне эта роспись хранится в музее-заповеднике «Ростовский Кремль».

Если среди ваших знакомых встречаются люди с фамилией «Булатов», то вполне может оказаться, что они есть далекие потомки той самой великой царской любви, ради которой настоящему мужчине было не жалко дважды отречься от трона и отказаться даже от веры в Бога во имя голубых глаз своей единственной и неповторимой женщины.

Сноски

1

Иван Грозный имел рост 180 см и богатырское телосложение.

2

Говоря о боярах и князьях XVI века, следует помнить, что их «фамилии» таковыми отнюдь не являлись. К имени и отчеству чаще всего добавлялись названия поместий, которыми они владели; иногда прозвища, а иногда – производные от имени или отчества родителей. Посему даже родные братья запросто могли иметь разные «фамилии», причем отличные от отцовской, а сами бояре зачастую именовались разными «фамилиями» в зависимости от обстоятельств: по прозвищу, если речь шла о личности, по поместью, если о службе, по деду/прадеду, если речь шла о родовитости – и т. д.

3

У народов востока слово «Саин» («щедрый», «великодушный», «справедливый») – это не просто имя, а эпитет, присваиваемый монархам; приставка, заменяющая царский титул. Царя Батыя, к примеру, в поздних летописях нередко называют просто Саин-хан (Царь-хан).

Content

Александр Прозоров
Царская любовь

Часть первая Взгляд прихожанки

6 декабря 1546 года Благовещенский собор Московского Кремля

12 декабря 1546 года Церковь Ризоположения Московского Кремля

15 января 1547 года Московский Кремль, Чудов монастырь

1 февраля 1547 года Москва, Дмитровка

11 апреля 1547 года Степь перед Перекопским валом

Часть вторая Потомок мурзы Чета

20 июня 1547 года Дорогобужский уезд близ Вязьмы

15 сентября 1547 года Москва, подворье князей Шуйских

3 марта 1548 года Московский Кремль, царские покои

3 сентября 1553 года Крымское ханство, Джанкой

15 июня 1554 года Москва, подворье князей Шуйских

Часть третья Последний поклон Кудеяра

2 января 1555 года Московский Кремль

17 июля 1557 года Крымское ханство, Джанкой

5 октября 1560 года Москва, подворье бояр Годуновых

25 января 1562 года Суздаль, постоялый двор

2 марта 1562 года Суздаль, постоялый двор

Часть четвертая Сын Булата

12 июля 1571 года Швеция, окрестности Гельсингфорса

25 июля 1571 года Новгород, царский дворец

30 декабря 1572 года Город Вейсенштейн, Ливония

13 марта 1573 года Дорога возле замка Коловерь, Ливония

19 апреля 1573 года Калужский Спаса-на-Угре женский монастырь

11 мая 1573 года Город Касимов, ханский дворец

11 августа 1573 года Устье реки Бобрики в верховьях Дона, княжеская усадьба Мстиславских

7 сентября 1573 года Москва, Грановитые палаты

16 декабря 1573 года Москва, Петровский посад

3 июля 1574 года Москва, царский дворец

Эпилог

Русь XVI века Опыт исторической реконструкции

Девушка Анастасия и царь Иван IV

Княгиня Анастасия и царь Симеон

Дмитрий Годунов

Сын Соломонии Сабуровой

Саин-Булат

Сноски