Мэри Лу Лонгворт

Убийство на улице Дюма

Посвящается Кену и Еве

* * *

© Mary Lou Longworth, 2012

© Перевод. М. Б. Левин, 2017

© Издание на русском языке AST Publishers, 2017

Глава 1. В надежде произвести впечатление

Дружба между Янном Фалькерьо и Тьери Маршивом удивляла весь университет. Мало того, что они конкурировали за одну и ту же докторскую стипендию, так и вообще были совсем разными – и по внешнему виду, и по общественному положению. Янн – высок и белокур, отец – телевизионный продюсер в Париже, мать – дизайнер интерьеров, в разводе с отцом. Тьери – темноволос, низкоросл, коренаст, происхождения намного более скромного: отец – учитель французского в средней школе Марселя, а мать – по-прежнему живущая в браке с отцом – низкооплачиваемая диетсестра в больнице дю Норд.

Оба студента шли быстро и говорили громко, стараясь не делать пауз: каждый был младшим в семье с тремя детьми (хоть одна общая черта) и отлично знал, какие нужны усилия, чтобы тебя услышали.

– Пошевеливайся! – сказал Янн, оборачиваясь к другу на ходу. – Все самое вкусное съедят без нас.

– Что я могу поделать, если у меня нет твоих жирафьих костылей? – огрызнулся Тьери, пускаясь вприпрыжку, чтобы не отстать. – Мы успели бы выйти вовремя, если бы ты не стал брать трубку и не устроил длинный разговор с этой… как ее…

– Сюзанной, – медленно и отчетливо произнес Янн. – Сюзанной. – Ее так назвали в честь одноименной песни.

– Ну да… возлюбленная твоего детства. Ее отец – сельский доктор в Карнаке, где твоя буржуазная семья идиллически проводила каждое лето. – Тьери остановился, имитируя игру на гитаре, и вполне узнаваемо спародировал Леонарда Коэна:

And she feeds you tea and oranges

That come all the way from China…[1]

Он поскользнулся на узком тротуаре, соскочил на проезжую часть.

– Перестань, кретин! – засмеялся Янн. – Ну да, идиллически и каждое лето, ты прав. Такая была идиллия, что родители мои развелись. Может, все это из-за августовских дождей – им приходилось вдвоем торчать в этом идеально обставленном пляжном домике.

Вот то, что Янну в Тьери нравилось: этот парень не узнал бы идеально спроектированный интерьер, даже если бы ткнулся в него лицом с размаху, а узнал бы – так ему было бы наплевать.

Он двинулся дальше, нахмурившись при мысли о матери и отце с их новыми парами, которые ему были совершенно безразличны.

Молодые люди подошли к резной деревянной двери в доме на площади Четырех дельфинов и нажали на кнопку звонка в полированной бронзовой табличке, где было написано «Профессор Мут». Дверь в ответ загудела, щелкнула и со стуком распахнулась. Тьери придержал ее для своего друга, сказав:

– Только после вас!

Он заметил, что Янн вдруг затих, как с ним часто бывало, когда вспоминались его родители – они развелись два года назад, – и Тьери подумал, что зря затронул эту тему.

Он представил себе, как семья Фалькерьо сидит в гостиной, меблированной слишком непрактично для летнего домика – скажем, с белой мебелью, – и молча смотрит на серые волны, набегающие на берег. И он попытался напомнить Янну о других вещах, более веселых:

– Ты всегда только о еде думаешь. Ну, еще и о Сюзанне, конечно.

Янн засмеялся и вошел в прохладный сырой вестибюль, предвкушая сегодняшний бесплатный ужин и встречу с Сюзанной на рождественских каникулах.

Лишний вес был для Тьери проблемой еще в школе, но тогда у него не было девушки. Первый его роман произошел уже на втором году учебы в университете, и это была та еще встреча. Улла оказалась студенткой по обмену из Швеции – даже Тьери, никогда не выезжавший из Франции, знал этот расхожий образ.

Поднимаясь по широкой каменной лестнице на третий этаж, где находилась квартира профессора Мута, он улыбнулся воспоминанию, но образ обнаженной Уллы в постели померк, когда он огляделся в особняке семнадцатого века. Его восхитил вестибюль, так непохожий на подъезд того дома, где он вырос, или того, где сейчас они с Янном снимали квартиру. Там выложенная красным кафелем лестница так узка, что кресло или даже велосипед по ней протащить – задача почти невыполнимая.

– Закуски чую, – заметил Янн, перепрыгивая через две ступеньки. – Тарталетки, пицца, наверняка поднос с нарезками и пара сырных тарелок, ручаюсь, сыр из супермаркета. Вот почему процветающие люди любят подавать дешевую еду? – Он обернулся к другу, очнувшемуся от мечтаний. – Ты слушаешь? Зуб даю, вино будет из пакетов.

– Нищие не выбирают, – ответил он. – А вообще-то я тонкий знаток дешевых вин.

Янн засмеялся и постучал в дверь. Обернувшись к другу-марсельцу, который еще отдувался после подъема, он быстро сказал:

– Обещаю, что когда получу хорошую работу – надеюсь, в ближайшем будущем, – никогда не стану покупать ни дешевое вино, ни сыр из супермаркета.

Тьери с деланой искренностью кивнул:

– Запомню.

При учительской зарплате отца Тьери вырос на сыре промышленного производства, но благодаря своему парижскому другу теперь знал вкус настоящего сыра и тоже надеялся, что когда-нибудь сможет покупать настоящую еду, и не только ее. Пасхальную неделю он провел в пентхаусе мсье Фалькерьо, выходящим окнами на Дом инвалидов, и это оказался один из светлейших периодов его двадцати четырех лет. Никогда он не был в стольких ресторанах, и в каждом отца и сына Фалькерьо провожали к лучшему столу, и с ними дружелюбно беседовали владельцы, официанты и повара. Мсье Фалькерьо восхитил Тьери тем, что при всей куче денег и знаменитых друзьях Янну выделили такой же скудный студенческий бюджет, как и его товарищам.

Дверь открыла высокая красивая женщина лет за сорок, с густыми черными волосами и большими карими глазами. Тьери обрадовался, увидев на ней черное платье с вырезом, в котором она ему нравилась больше всего – в нем было видно не только идеальную оливковую кожу, но и обильную грудь.

– Пат и Паташон, – сказала она, засмеявшись. – Быстренько заходите! – Она подмигнула. – Вы как раз вовремя, стол уже накрыт!

– Спасибо, профессор Леонетти! – произнесли они в унисон.

И Тьери, и Янн почитали ученость хозяина дома, профессора Жоржа Мута, но более ценили динамичные и с юмором лекции его более молодой коллеги, доктора Анни Леонетти. Однако последнее слово в назначении стипендии Дюма принадлежало доктору Муту, и потому они пришли сюда, отменив свое обычное пятничное занятие (охмурять американских девиц, шатающихся по пабам Экс-ан-Прованса), ради угождения своим преподавателям. У Тьери екнуло в груди, когда он увидел море голов, многие из них седые, но от того что доктор Леонетти тоже здесь, ему стало легче. Янн в большом скоплении народа чувствовал себя увереннее, и обычно Тьери смотрел на друга и старался следовать его примеру, но сегодня он дал себе слово быть более независимым.

Доктор Леонетти провела двоих студентов к хозяину и скрылась.

– Постарайся не таращиться на обстановку, – предупредил друга шепотом Янн. Тьери не остался в долгу:

– Если ты не будешь фальшиво поддакивать «разумеется», как всегда делаешь в разговоре с дуайеном.

– Профессор Мут, bonsoir![2]

Янн почтительно пожал руку пожилому седовласому джентльмену.

– Добрый вечер, доктор, – сказал Тьери, тоже пожимая хрупкую руку в пигментных старческих пятнах. – Спасибо вам за приглашение.

– Не за что, не за что, – отмахнулся доктор Мут. – Мои преподаватели так же обходились со мной, когда я был в вашем возрасте. Ну, и у вас была серьезная причина прийти, разве нет?

Он тихо засмеялся собственной шутке. Тьери слабо улыбнулся, зная, что рекомендации на стипендию Дюма дает профессор Мут. Янн же сразу решил, что ему все равно, о чем там думает Мут. Стипендия стала бы хорошим пропуском в программу МБА, поэтому он очень надеялся ее получить и не видел причин это скрывать.

– Ммм… разумеется, – ответил Янн, тоже усмехаясь и заставляя Тьери поднять глаза к потолку, где его взгляд остановился на ярких цветных фресках с мифологическими фигурами. Парящие над головой боги и богини, впечатанные в белую штукатурку, были окружены рамками, отлитыми в виде флоры и фауны – они называются gypseries, Янн точно помнил. Янн любил не только деньги, но и искусство, а еще при первой возможности делиться своими знаниями, – но он поверх плеча доктора Мута смотрел на длинный деревянный стол, уставленный подносами с едой. Тьери увидел, что предположения друга оправдались: нарезанная квадратиками пицца, круги сыра бри, хлеб и холодные нарезки. Но вино было в бутылках. Янн пробормотал извинение и бочком двинулся к столу, где доктор Леонетти наливала себе вино. Она смотрела на двоих приятелей, и в углах ее большого рта залегала улыбка – эти парни ей нравились, но она не могла взять в толк, зачем им теология. Было у нее чувство, что Янн Фалькерьо выбрал это направление, поскольку этот факультет лучше финансировался, а конкурс ниже, чем на историю, – по той простой причине, что студентов меньше. А ему бы, наверное, следовало изучать право или бизнес. У нее был друг, работающий на финансовую компанию в Лондоне, и он говорил, что сейчас они заманивают в мир акций и облигаций выпускников с факультетов истории и теологии. А тот, что пониже, из Марселя, вообще казался ей загадкой. Она его сегодня спросит о планах на будущее, если сможет отвлечь его внимание от потолка.

– Не хотите? – спросила она Янна, поднимая бутылку.

Янн стоял уже совсем рядом с ней, склонив голову почти на девяносто градусов. Она проследила за его взглядом, забеспокоившись, не слишком ли декольтировано ее платье, – и поняла, что неудобная поза вызвана не нескромностью, а желанием прочесть этикетку на бутылке.

– Бандольское красное! – воскликнул он наконец. – Ну, что ж, спасибо! Профессор Мут превзошел сам себя!

Анни Леонетти улыбнулась:

– Его принесла я. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на плохое вино, не правда ли? Зовите сюда вашего соратника, я ему тоже налью.

Но Тьери уже оказался рядом – он увидел у Леонетти в руках бутылку и тут же прошмыгнул между преподавателями и аспирантами. Успел взять чей-то бокал (нет времени искать чистый, когда вино вот-вот кончится), и тут гул разговоров был перекрыт голосом профессора Мута:

– Нет, Бернар! Будет так, как я вам сказал сегодня у меня в кабинете. И мое решение окончательно!

Бернар Родье, мужчина средних лет, которого многие из коллег считали слишком красивым для теолога, резко повернулся и направился к двери. Анни Леонетти не могла взять в толк, что значит – слишком красивый? Это что же, преподаватель теологии должен быть безобразным? Конечно, на философском факультете были выдающиеся в этом смысле сотрудники, но юридический факультет это компенсировал несколькими очень приличными, если уж не очевидно красивыми, экземплярами. А где она сама на этой лестнице?

Тьери и Янн тревожно переглянулись, решив, что спор преподавателей шел о стипендии Дюма. Анни улыбнулась и подлила им вина.

– Не волнуйтесь, – сказала она. – К Дюма это не имеет отношения.

Она верно предположила, что Бернар опрометчиво спросил Мута насчет его отставки, объявленной на прошлой неделе на совещании преподавателей. Были названы три имени претендентов на кресло дуайена – пост, к которому прилагаются щедрое жалованье, долгие творческие отпуска и двухсотметровая квартира, имеющая историческую ценность. В ней они сейчас все и находились – она расположена на площади, где стоял самый, по мнению многих эксуазцев, красивый фонтан – «Четыре дельфина». И кроме фресок, взирающих на обитателей со стен, в окруженном стеной саду была еще одна редкость, которую горожане иногда слышали летом, но никогда не видели за трехметровой стеной: бассейн.

Такой пост был для Прованса необычным, но факультет теологии всегда умудрялся держаться на расстоянии от остального университета. В конце двадцатых годов прошлого века отец Жюль Дюма, священник и бывший глава факультета, завещал свой семейный особняк и все состояние университету, в то время как две нижние квартиры должны были сдаваться университетом и составлять фонд стипендии его имени. Его же именем были названы здание, в котором находились теперь кабинеты и аудитории, и улица в городе. Два его брата погибли в боях Первой мировой войны. Ирония судьбы состояла в том, что семья Дюма составила состояние, производя двигатели для танков, испытанных в семнадцатом году на раскисших полях Пикардии и Бельгии.

Как Анни Леонетти и надеялась, среди трех конкурсантов ее имя тоже значилось. Хотя она была моложе коллег и пользовалась на факультете репутацией модерниста, полученная в Йельском университете степень и частые публикации считались неоспоримыми. Против нее – даже сильнее некоторого излишнего радикализма – работало ее корсиканское происхождение. Место, где она провела первые восемнадцать лет своей жизни, оказало на ее карьеру влияние большее, чем она себе представляла. Поэтому иногда она жалела, что не осталась в Штатах – где факт рождения на Корсике не заработал бы ей ярлыка ни деревенщины, ни террористки. Но и она, и ее муж обожали этот остров, и после защиты Анни переехали во Францию именно за тем, чтобы каждые каникулы возвращаться на Корсику.

Второе имя принадлежало Бернару Родье – солидному, хотя и скучноватому исследователю цистерианского ордена, а третье было встречено покашливанием и хмыканьем. Джузеппе Роккиа, – «теолог для всех», как он себя называл. Это был преподаватель в университете города-побратима Перуджи, который зарабатывал в десять раз больше своего университетского жалованья написанием книг и теологических статей в модных журналах. Также он выступал на итальянском телевидении, объясняя массам свою версию мировых религий. По этой причине Анни его и защищала: Роккиа простыми словами объяснял то, что многие считали сложным и изощренным, и еще за то, что он помогал итальянскому телевидению, которое отчаянно нуждалось в помощи. Она читала его книги – мировые бестселлеры – и многое, им сказанное, находила ценным. Оказавшись недавно в Перудже, она спросила у коллег, почему Роккиа продолжает преподавать – учитывая, сколько он заработал своими книгами и выступлениями в ток-шоу.

– Это ему придает респектабельности, – ответил ей Дарио, потягивая «кампари» на одной из множества восхитительных площадей города. – Да и вообще, нам, итальянцам, приятно обращение «дотторе».

Бернар Родье поставил пустой бокал на столик эпохи Империи (из редких пород деревьев, растущих в бывших колониях Франции) и вышел. «Вылетел», – как скажет потом Анни мужу, рассказывая вечером о событиях дня. Она слегка улыбнулась по поводу неловкого поступка Бернара, перечеркнувшего его шансы на пост дуайена. Потом посмотрела на Янна и Тьери и вспомнила времена собственного студенчества – недельные празднества в корсиканской деревне, когда ее приняли в Гранд-Эколь в Париже, силы и время, затраченные на изучение английского, годы докторантуры в Коннектикуте – зарабатывать на обучение приходилось официанткой во французском ресторане Нью-Хэйвена. И сейчас тоже надо было работать сверх меры: когда хорошо было бы почитать детям книжку на ночь или оказаться в постели с мужем, она допоздна сидела за письменным столом. Но вскоре награда окажется того достойной. Она может стать – и станет – следующим дуайеном теологического факультета, перевезет семью из безликой многоэтажки семидесятых в самый вожделенный дом во всем Эксе. Жалости к Бернару, который сильно отставал от нее по публикациям и не учился в престижном иностранном университете, она не испытывала.

– Pauvre Bernard,[3] – шепнула она, улыбнувшись.

Глава 2. Истинные ученые

Анни Леонетти поставила на стол бокал и оглядела затихший зал. Жорж Мут закашлялся, прикрыв рот рукой, и прервал неловкое молчание. Может ли быть, что Мут сегодня назовет своего преемника? Она постаралась сдержать улыбку при этой мысли и вдруг пожалела, что не взяла с собой мужа.

– В общем, это можно объявить уже сейчас, – произнес хозяин приема отчетливым лекторским голосом. – Я решил, после всех размышлений, отложить свою отставку…

По залу прошел ропот, и снова дуайену пришлось кашлянуть, чтобы восстановить тишину.

– …на неопределенный срок, – закончил он ответом на вопрос, который вертелся в головах почти у всех гостей. – Я пока еще работоспособен. – Он попытался изобразить смешок. – Победитель же конкурса на стипендию Дюма… – он бросил взгляд в сторону Янна и Тьери, – будет объявлен на следующей неделе в это же время. А теперь, дорогие гости, ешьте, пейте и чувствуйте себя как дома.

Янн положил кусок пиццы на стол и глянул на Тьери.

– Вдруг расхотелось есть.

– Я тебя понял, – ответил Тьери. – Жаль, что мы не можем поделить стипендию.

– Нет-нет, – произнес друг с такой серьезностью, какую Тьери редко у него видел. – Ты – настоящий ученый, а я пошел на теологию, потому что туда легче всего было попасть, а еще я надеялся, что моих родителей это здорово взбесит.

Тьери взял бутылку и налил другу и себе.

– А отчего бы нам не выпить? У тебя получилось?

– Что получилось? – переспросил Янн, накладывая себе закуску. После признания к нему вернулся аппетит.

– Родителей взбесить. Получилось?

Янн засмеялся, поднял в тосте бокал.

– Забавно вышло. Отец снимал документальный фильм о Туринской плащанице – и вдруг оказался католиком-реформистом и мистиком. Он решил, что это здорово – сын, изучающий теологию. А что меня больше всего удивило – мама тоже. Ее богатый двоюродный дедушка служит миссионером в Южной Африке, и она подумала, что на него это произведет впечатление.

– Будем считать, что я тебе поверил, – заявил Тьери. – Хотя я все равно считаю, что ученый ты настоящий.

Янн засмеялся.

– Я сам удивился, когда мне понравилось изучать теологию. Основной причиной тому была доктор Леонетти. Но будет у меня стипендия или нет, а в страну МБА лежит мой путь.

Тьери налил вина Янну, а себе не стал. Янн заметил его нахмуренное лицо и спросил:

– Что случилось? Ты не волнуйся, даже если уеду в Штаты, будем с тобой держать связь.

Тьери покачал головой, наклонился к Янну поближе:

– Да нет, не в том дело. А что Мут не хочет в отставку. Представь себе, каково сейчас Леонетти. Я думал, она его заменит. А ты как считал?

Янн посмотрел через зал на Анни Леонетти, сидевшую в кресле с прямой спинкой, руки на коленях, глаза в потолок.

– Я тоже так думал, но что мы знаем? Нам тут ничего не говорят. Может, другие преподаватели выстроились в очередь за этой должностью. Родье, например, или вот тот из Тулузы, у которого пунктик – Норманнская церковь. А Мут все равно скоро уйдет – он совсем древний.

– Скоро – это как скоро? Ты же знаешь, как бывает: думаешь, что какая-то вещь уже у тебя в руках, а раз – и нет. И знаешь, как это тяжело. Уйдет он через шесть месяцев или через три года – на самом деле не важно. Все равно это подобно удару под дых.

Янн глотнул вина и попытался вспомнить, когда с ним такое бывало, но не смог. Когда Лаура ему в последнюю минуту сказала, что в июле с ним в Британию поехать не сможет, а он через друга узнал, что поехала она в Сан-Тропе с одним парнем, который уже работал в адвокатской конторе? Да нет, это быстро забылось, когда в то же лето вернулась в его жизнь Сюзанна.

– Ты посмотри! – Тьери кивнул в противоположный угол зала. – Не знай я, как оно на самом деле, я бы решил, что мадемуазель Захари неровно дышит к Муту.

Янн посмотрел в ту сторону, и его передернуло.

– Смотреть противно! Что она делает? Как будто лезет к нему с поцелуем! Я думал, она на факультете всех ненавидит, особенно меня. Я ее уже достал вопросом, когда же будет присуждена стипендия Дюма.

– Нет, – возразил Тьери, беря со стола крекер. – Я думаю, она тебя задолго до того ненавидела.

Янн поморщился, но решил на замечание друга не отвечать.

– Но ты прав, дуайена она в данный момент точно не ненавидит.

Одри Захари, двадцати семи лет, была аспиранткой на факультете истории искусств, а на факультете теологии стала подрабатывать еще на последнем курсе. Когда она получила диплом, как раз уволилась секретарша факультета теологии, и подработка стала постоянной работой. Одри была ею весьма недовольна и всем твердила, что не собиралась становиться на эту дорогу и лишь экономический кризис заставил ее печатать письма и вести документацию. В то же время она ревниво защищала свою новую роль на факультете и гордилась постоянной работой с хорошим пенсионным фондом и длительным отпуском.

– Она пытается поцеловать его в ухо? – спросил Янн, жуя кусок хлеба.

– Нет, она ему что-то шепчет. Наверное, о том, как сильно тебя терпеть не может.

Янн взял кусок сыра и поморщился.

– Ну просто дерьмо этот сыр. Нет, я буду зарабатывать так, чтобы покупать нормальную еду и вино.

– Вот-вот! – отозвалась доктор Леонетти, оказавшись с ними рядом. – Я рада, что вино вам понравилось. Странно, что в такой холмистой местности очень близко от моря производят настолько сердечные и сильные красные вина.

Ей стало не по себе после гневного ухода Бернара, потому что она отчаянно хотела унаследовать пост профессора Мута, но отлично сознавала, как просто (и в случае Бернара – небрежно) может человек выпасть из милости старого дуайена. Что означает этот «неопределенный срок»? Еще один учебный год? Он пройдет быстро, но больше выдержать было бы трудно. Муту сейчас около семидесяти? Анни поняла, что не имеет представления, сколько лет дуайену. Может, ему даже шестидесяти еще нет? Возможно ли это? Кто может знать. Даже мелькнула мысль подружиться с секретаршей Мута, которую Леонетти презирала.

Эти мысли прервал комментарий одного из двух студентов:

– И самое странное, что в Кассисе, прямо по дороге, делают только яркие, игристые белые!

Анни Леонетти уставилась на Янна, удивленная его знанием вин. Ей вдруг стало хорошо просто так стоять с Тьери и Янном и говорить о вине, о футболе, о чем там еще говорят мальчишки.

– Да, меня тоже всегда это поражало! Откроем еще бутылку? – спросила она, нагибаясь и доставая из-под полотняной скатерти бутылку, припрятанную ею там до начала вечеринки.

Глава 3. Очень глупая затея

Янн уставился на Тьери, не веря своим глазам. Его рука лежала на дешевой металлической ручке двери, приоткрытой на несколько сантиметров.

– Не… не может быть, – сказал Тьери, икнув. – Я знаю, что эти старые здания… совсем разваливаются, но чтобы так… вот просто войти…

– Тсс! – Янн предостерегающе поднял руку. – Попробуй икать потише? Давай, я за тобой.

Студенты протиснулись в дверь – никто из них не подумал открыть ее шире. Эта дверь находилась в боковой стене здания факультета изящных искусств, выходящей в переулок для мусорных баков. У Янна был некоторый опыт вскрытия замков: в доме, где находилась отцовская квартира, задняя дверь была такой же винтажной и замок отжимался легко. Это бывало полезно, когда Янн забывал ключи и не имел желания объясняться с отцом по поводу прихода в три часа ночи. Был еще один инцидент с пребыванием в полицейской камере и неодобрительным выражением на лице отца, когда Янн пришел утром.

Янн совершенно бесшумно закрыл дверь и показал на лестницу слева, посветив миниатюрным фонариком:

– Его кабинет на четвертом этаже. Пошли.

– Совершенно идиотская затея.

– Я же тебе уже объяснил, – сказал Янн, подталкивая Тьери по ступеням вверх. – Мут явно сошел с ума – он сегодня всем это показал. Все время над нами издевается, передвигая срок, бросая намеки, кому она присуждена. А что, если он решит отменить стипендию? Или сменить победителя?

– Если нас поймают, мало нам не покажется, – заныл Тьери, останавливаясь на лестнице.

– А кто узнает? – шепнул Янн. – Войдем и выйдем тихо, как церковные мыши.

– А если Мут в кабинете?

– Я тебе уже сказал: он будет крепко спать дома! Старики спят много.

– Я думаю, наоборот, – возразил Тьери. – Им сна нужно меньше, чем нам.

– Да бог с ним, – вздохнул Янн. – Его там так поздно быть не может, уже почти два часа ночи. Кстати, ты весь покраснел.

Тьери тронул лоб тыльной стороной ладони.

– Ты знаешь, что меня прошибает пот, когда я нервничаю. Кстати, еще один признак, что мы задумали глупость!

– Послушай, если мы найдем документы, где сказано, кто получил стипендию, я их сниму на телефон и покажу доктору Леонетти. И тогда будем готовы, если он вдруг свернет в сторону, как сегодня вечером.

Тьери посмотрел в темный коридор и попытался представить себе, что сейчас день и коридор полон студентов, служителей и преподавателей. Но при этой попытке темнота и тишина стали казаться еще более зловещими.

Янн увидел тревогу Тьери и тихо сказал:

– Мы пробудем здесь не больше десяти минут. Разве тебе не любопытно?

– Это да. Тот факт, что я пьян, тоже способствует излишнему любопытству.

– Тише! Так, его дверь четвертая по левой стороне. Видишь ее? – Янн посветил на ряд дверей, каждая из светлого дерева и выложенная резными квадратиками, модными в тридцатых годах. – Вот она.

Янн отдал фонарик Тьери, вытащил из заднего кармана бумажник и достал банковскую карточку.

– Университетским удостоверением надо!

– Тихо ты. Давай серьезно. Смотри, сейчас откроется – как в кино. – Он приставил карточку справа от ручки двери, к щели между дверью и рамой. – Посвети мне, я должен видеть, где у замка язычок.

Тьери наклонился и сделал, как просили, но не увидел темной полосы там, где должен быть язычок замка.

Янн обернулся к другу и пожал плечами. Положив ладонь на ручку двери, он осторожно ее повернул, и дверь открылась.

– Я же тебе говорил, – прошептал он. – Мут совсем из ума выжил, даже дверь сегодня не запер.

– Свет включать будем? – спросил Тьери.

– А почему нет? Окна кабинета выходят не на улицу, кто может увидеть? Давай включай.

Вспыхнул свет, и кабинет дуайена предстал во всем блеске своей чопорной роскоши. Янн, морщась от этой безвкусицы, оглядел обстановку.

– Смотреть противно!

Он повернулся к другу в поисках поддержки, но Тьери уставился на огромную картину маслом девятнадцатого века, изображающую святого Франциска Ассизского. Янн, упершись руками в бока, не утихал:

– Уж выдержал бы кабинет в ар-деко, чтобы он гармонировал с чистыми контурами здания! Что за безвкусица?

Янна в детстве много таскали по аукционам старинных домов, и он часто бывал в демонстрационном зале у матери. Поначалу, сразу после развода, она так искупала свою вину за то, что мало уделяет ему времени, но очень скоро стало ясно: младший сын не только любит хороший дизайн, но и обладает отличным глазомером.

Тьери окинул взглядом кабинет, и хотя он знал, что имеет в виду Янн под «чистыми контурами» и «ар-деко», ему нравились красные бархатные шторы на окнах, ряды темного дерева книжных полок вдоль стен и даже отстающие белые с золотом обои. В таком месте, представлялось ему, можно целый день с удовольствием работать. Оазис среди дешевых неинтересных зданий университетского кампуса.

– Где будем искать? – спросил он, отводя глаза от святого Франциска и стыдясь совершённого греха – нарушения закона. Ему было холодно, хотелось быстрее найти документы и убраться отсюда.

– Ну, лучше всего будет в ящике для папок, там должна быть одна с надписью… хм… «Стипендия Дюма»? А ты как думаешь?

– Да как угодно!

Тьери подошел к книжным полкам, под которыми были смонтированы ящики. Открыв дверцы одного из них, он увидел, что там снова книги. Янн подошел и открыл дверцы рядом – на полках были аккуратно сложены бумага и офисные принадлежности. Они подошли к третьим дверцам и открыли их – Янн присвистнул.

– Бинго! – прошептал он, увидев ящики с папками, напомнившие им о цели поиска и о том, что они нарушают закон.

Выдвинув верхний, Янн увидел, что папки сложены по алфавиту. Быстро их пролистав, он нашел одну с грифом «Дюма» и встал, открыв ее, чтобы и ему, и Тьери было видно. Янн держал папку, Тьери листал страницы.

– Вот наши заявления. Вот мое и сразу твое. А это… Гарриг?

– Не волнуйся, у нее ни единого шанса. Ты слышал, как она на занятиях выступает?

Тьери облегченно выдохнул.

– Да, ты прав. Но вообще-то, она умна. И с виду ничего себе, как по-твоему? Ну вот если ее одеть по-современному, накрасить и очки снять.

Янн недоуменно уставился на друга:

– Ты что, журнала Elle начитался? – Раздраженный болтовней Тьери, он нетерпеливо взял следующее заявление. – А, Клод. Без шансов. Оценки у него похуже наших, и он нелюдим. Черт побери, тут ничего нет о победителе!

– Значит, так тому и быть, пошли отсюда, – сказал Тьери, беря папки и засовывая их обратно в стол. – Мне что-то захотелось оказаться где-нибудь подальше.

Он обернулся к Франциску. Святой из Умбрии смотрел на него со стены и улыбался.

– Нет. Еще у него на столе посмотрим. Он мог где-нибудь записать имя.

Янн пошел к столу. Тьери, вздохнув, направился следом.

– Я тогда посижу, пока ты ищешь, – сказал он. Подойдя, он остановился, поняв, что чего-то не хватает. – А где его кресло? – спросил Тьери, обойдя вокруг стола. – Может, он работает на современном эргономичном табурете?

Янн засмеялся. В руках у него была папка без этикетки, лежавшая на столе.

– Трудно себе представить, чтобы Мут закупался в «Икее»!

Тьери ахнул и, отпрыгнув, налетел на мраморный столик, отчего ваза на нем покачнулась и стала падать. Янн бросил папку и успел подхватить вазу, крикнув:

– Тьери, merde![4]

Он решил, что эта ваза ар-нуво из… из Нанси? Попытался вспомнить художника-стеклодува на рубеже веков, работы которого покупала мать для очень, очень богатых клиентов, но это оказалось нелегко. Те вазы всегда были темные, из дымчатого стекла с оттенками зеленого, коричневого и оранжевого, с цветами и побегами, ползущими вверх по стенкам.

– Иисус, Мария и Иосиф! – завопил Тьери.

– Тише, ты! Они тебя все равно не услышат посреди города!

Тьери резко отвернулся от Янна к стене, навалившись локтем на стол и издавая нечленораздельные звуки.

– Эй! – окликнул его Янн, наконец встревожившись. Похлопал приятеля по плечу. – Ладно, пойдем уже.

Тьери не двинулся с места, но медленно протянул руку за спину, показывая на пол позади стола. Янн посмотрел в ту сторону.

– О-о-о! – На полу, позади стола, навзничь лежал дуайен. Глаза его были открыты. Рядом валялось перевернутое кресло. – Бежим!

Тьери обернулся, заставил себя взглянуть на тело Мута, потом перевел глаза на друга.

– Янн, нельзя же его так оставлять!

Янн потянул Тьери за свитер.

– Нельзя, чтобы нас тут поймали! Мы сюда проникли незаконно, да и куда будем звонить? Он мертв! Наверняка сердечный приступ.

– Давай хоть «Скорую» по дороге вызовем! – взмолился Тьери, доставая телефон. Янн поймал его за руку.

– Его утром найдут! Давай быстро отсюда!

– Анонимно можно позвонить, – возразил Тьери.

Янн взял Тьери за плечи, повернул к себе, посмотрел ему в глаза.

– Возьми себя в руки. Старому хрычу уже ничем не помочь. Надо о себе подумать и быстро отсюда исчезнуть. Утром его найдет уборщица. Давай идем.

Тьери посмотрел на друга – аргументы Янна его убедили. Если их найдут в кабинете Мута, никому из них стипендии не видать, да и из университета наверняка вышибут. И окажется он учителем французского где-нибудь на рабочей окраине Марселя, как его отец.

Он снова посмотрел на дуайена, ужаснувшись его открытым глазам. Этот взгляд Тьери Маршив запомнит на всю оставшуюся жизнь. Через тридцать лет, когда он сам окажется главой теологического факультета маленького американского колледжа, его четырехлетняя дочь сорвется с качелей, и на две или три секунды ее пустые глаза будут таращиться в огромное чистое небо, пока она не переведет дыхание, а Тьери, уже на грани обморока, разразится слезами облегчения. И еще раз он увидит такие глаза у одного слишком худого и слишком нервного коллеги, который после ежедневной пробежки по кампусу свалится с инфарктом в кабинете у Тьери.

– Пойдем отсюда, – сказал он тихо.

По дороге к двери Тьери еще раз украдкой оглянулся на картину и понял, почему она ему так нравится: святой Франциск улыбался, наклоняясь и будто разговаривая с птицами, а не проповедуя им. Над ними раскинул ветви большой дуб, защищая святого и его друзей; фон был испещрен яркими полевыми цветами. Янн вздохнул, придерживая дверь и пропуская друга.

– Галле, – шепнул он, досадуя, что Тьери так понравился этот кич девятнадцатого столетия.

– Что?

– Я про вазу, которую спас от гибели. Это работа Эмиля Галле.

Тьери не ответил. Он страшно удивился тому, что друг может говорить о вазе, когда дуайен факультета теологии лежит здесь без дыхания.

А в папке, оброненной Янном, было указано – о чем не знали друзья – имя лауреата стипендии Дюма.

Глава 4. В каждой работе…

Дождь заладил с раннего утра и лил, не ослабевая. Из кухонного окна было видно, как он лупит по растениям во дворике. В Провансе уже несколько месяцев не шли дожди – Полик не мог вспомнить, когда был последний, – и сейчас погода компенсировала упущенное время. По радио объявили, что жителей деревни в Верхнем Провансе эвакуировали из-за опасности наводнения. Он вспомнил гравийную дорожку, ведущую к ферме родителей возле Ансуи, в южном Любероне – от наводнения далеко, но после таких вот дождей она тоже превратится в болото. Купленный им «Рейнджровер» в эти дни окупался: уже не надо парковаться на шоссе за триста метров от каменного дома родителей, а на полноприводной машине можно проехать на самые дальние виноградники отца и его жены Элен. Хотя отец, ему уже под восемьдесят, предпочитал ходить пешком.

«Буду ходить, пока смогу», – бурчал он в ответ на предложение подвезти. Но Полик подозревал, что у отца на самом деле другие мотивы: недавно Альсест Полик нашел в междурядье виноградника римскую монету и был теперь одержим идеей найти еще. Эту монету он показывал всем, кто появлялся в доме, – от родственников до служителя электрической компании, пришедшего снимать показания счетчика. Хотя надпись стерлась, Альсест был совершенно уверен, что бюст, явно различимый, изображал Адриана: бородатый, с длинным орлиным носом, одетый в тогу и лавровый венок. Отец стал, как показалось Полику, в одну ночь фанатичным любителем истории и заставлял Бруно возить себя в Экс (родители в «la grand ville»[5] сами ездить не любили), чтобы брать в библиотеке книги по римской истории.

– Папа! – простонала Лея, опуская на руки белокурую головку.

Бруно Полик обернулся к дочери.

– Сольфеджио! Сольфеджио! – заговорила она. – Терпеть его не могу. Зачем нас заставляют? Я и так умею читать ноты!

Она подняла голову и отпихнула от себя тетради. Они поехали по полированному сосновому столу и упали на пол. Полик отошел от окна, приблизился к дочери, обнял ее.

– Ты же знаешь: чтобы попасть в Экс в консерваторию, нужно прослушать все курсы нотной грамоты, хотя ты ее уже знаешь. – Дочь не ответила, и Полик добавил: – Лея, ты любишь петь, но в каждой работе, как ты ее ни люби, есть обязанности, которые тебе делать не нравится. Но чтобы работа получалась как следует, приходится иногда… – Он поискал нужное выражение, но нашел только одно: – Изрядно попотеть.

Он находил излишне трудные, но обязательные занятия теорией музыки скорее вредными, чем полезными. Идеальный способ убить в ребенке любовь к музыке, сказала однажды Элен. Если бы его, сына люберонских крестьян, заставили проходить тот же курс сольфеджио, который проходит его маленькая дочка, он бы навеки оперу разлюбил. Лея любит петь – почему ей нельзя просто петь, а теорией заняться, когда станет старше?

Он нагнулся, поднял упавшие тетради и прошептал:

– Мятное мороженое с шоколадной крошкой.

Лея просияла, кивнула, подняв два пальца, то есть два рожка мороженого. Полик достал из морозильника мороженое, Лея полезла в буфет за блюдцами.

Они уже доедали светло-зеленый сладкий холод, когда открылась дверь.

– Мама! – завопила Лея. – У нас перерыв на мороженое!

Элен Полик уставилась на мужа, изображая гнев, а потом рассмеялась.

– А ты не хочешь? – спросила Лея.

Элен не понимала, как муж и дочь могут есть мороженое, когда так холодно, хоть печь растапливай.

– Нет, я бы лучше выпила горячего пунша, – ответила она и прислонилась к стенке – снять резиновые сапоги.

– Сейчас будет, – пообещал Полик, ставя чайник.

Лея подошла к бару и спросила:

– Мам, ром или виски?

Супруги Полик переглянулись.

– Ты думаешь, это хорошо, когда девятилетний ребенок знает, что льют в горячий пунш? – спросил Бруно у жены.

– Ром, деточка, – ответила Элен. – Что я могу сказать? У нас очень развитой ребенок.

– Ты устала и промокла, – сказал Бруно, накидывая на плечи Элен ее любимое шерстяное пончо.

– Больше промокла и расстроилась. Пришлось в этот уик-энд работать на виноградниках… ты знаешь, каково это, у твоего папы приходилось.

– А что такое, мам? Лозам не хватает почвы? – спросила Лея.

Элен подошла к любимому креслу возле камина и села. Обновив свой сельский дом в Пертюи, чета Поликов сохранила только несущие стены, а первый этаж сделала как можно более открытым. Много внимания уделили большой современной кухне с камином, с двух сторон от которого стояли два больших кресла. Родители Бруно, приехав первый раз после ремонта, обходили дом, не веря своим глазам.

«Оригинально!» – бурчала старшая мадам Полик, проводя рукой по ящикам нержавеющей стали и металлу рабочих поверхностей. Она предпочитала дуб.

– В начале ноября полезно дополнительно окучить лозы. Защищает от морозов, – ответила Элен, глянув на дочь. Растирая себе ноги, она продолжала говорить, переведя взгляд на мужа: – Но с этими дождями… мы пошли работать в погреб, расставлять вино для розлива. Оливер, кажется, поругался с женой: молчал как рыба. А я, хотя этим делом занимаюсь уже лет двадцать, никогда не привыкну к такой холодной-холодной-холодной сырости винного погреба.

– Ну, если повезет, сможешь окучить их на следующей неделе, – произнес Полик. – Дожди уже кончатся, а морозы еще не начнутся.

– Надеюсь, ты прав, – улыбнулась Элен. – Но Оливер все равно в полной панике.

– Это у Оливера Боннара любимое состояние. Оно позволяет ему не общаться с женой. У тебя, если шире посмотреть, отличный работодатель. Позволяет тебе делать все, что ты хочешь, и ставить на бутылках свою фамилию. В основном владельцы винных ферм слишком для этого глупы и упрямы.

– Ты прав, – согласилась Элен. – Но мне хотелось бы когда-нибудь завести свою ферму.

Бруно Полик улыбнулся и накрыл колени жены шерстяным одеяльцем. Учитывая его жалованье полицейского и цены на землю в Провансе, мечта жены стать самой себе хозяйкой была безнадежна.

– Может, и не в Провансе, – добавила Элен, улыбнувшись. – Что-нибудь подешевле. В Чили, например? – Она поежилась и натянула одеяло повыше. – Бруно, не подбросишь еще полено?

Он кивнул и направился к задней двери, и тут у него зазвонил телефон.

– Полик слушает.

– Простите, господин комиссар, что беспокою вас в субботу, – произнес собеседник.

– Все в порядке, Ален. Что случилось?

– В университете убили профессора, – ответил Ален Фламан, один из любимых агентов комиссара.

Полик вышел из кухни и взбежал по лестнице в небольшой кабинет.

– Что известно? – спросил он, плотно закрывая за собой дверь.

– Профессора Мута нашла утром уборщица. Сначала она решила, что у мужчины сердечный приступ, но присмотрелась и увидела, что у него проломлен висок. Когда прибыла «Скорая» и санитары увидели тело, они тут же позвонили в полицию. Я постарался побыстрее оказаться на месте. Профессора ударили по голове.

– Понятно, спасибо. Выезжаю. Вы еще там?

– Да. Это один из гуманитарных корпусов, сто двадцать четыре по улице Жюля Дюма. Четвертый этаж. Вы там увидите полицейских, мы оцепили все здание.

– Тогда ждите меня. Я буду через тридцать минут.

Лея внизу демонстративно вздохнула и с размаху хлопнула карандашом по столу.

– Лея! – одернула ее сидевшая рядом Элен.

– Но папа телефон наверх унес! А это значит, что он прямо сейчас уедет в Экс!

– Вероятно, дорогая.

– А кто же мне поможет сольфеджио сделать? Я же провалюсь!

– Я помогу, – ответила Элен, беря учебник дочки по теории музыки.

Лея посмотрела на мать скептически. Элен Полик сделала вид, что не заметила приподнятой брови дочери.

Глава 5. Один на миллион

Слушай, – произнесла Марин. – «Наполеон однажды сказал, что самый могущественный человек во Франции – это следственный судья».

– Очень мило, – пробурчал Верлак и потянулся через нее за очками для чтения. – Хорошее настроение на целый день.

– Прекрати, я знаю, что ты заметил ошибку!

– Какую ошибку? Что это Бальзак сказал, а не Наполеон?

– Вот именно. И почему эти мои студенты не могут написать нормально? «Однажды сказал!» Он же не сказку рассказывает, а работу пишет по истории! Из каких источников он мог это взять?

– Из Интернета, откуда же еще? – предположил Верлак. – Сейчас дети в библиотеки не ходят и ничего больше не читают. Я это каждый раз вижу, когда езжу на экспрессе в Париж. Сидят и три часа играют в телефоны, потому что читать разучились. – Он отпил кофе и добавил: – А кстати, Бальзак действительно это говорил?

– В смысле?

– В смысле, он это написал? Или кто-то услышал, как он что-то такое буркнул, скажем, в Гранд-опера в мужском туалете? Есть достоверная информация?

– Слушай, ну ты зануда.

Верлак улыбнулся, притянул Марин под одеяло.

– Я есть самий сильный человек во вся Франция, – сказал он по-английски, изображая французский акцент.

Марин засмеялась и сбросила одеяло:

– А я – замученный преподаватель, которому нужно работы проверять.

– Да брось! Ты же знала, что в эти выходные у нас мини-каникулы «Верлак и Бонне». Зачем ты вообще привозила эти работы? Чувствуешь свою вину за десятинедельные летние каникулы, плюс еще десять дней ранней осенью, да две недели на Рождество, две недели на лыжах в феврале и еще две недели отпуска в апреле по причине страшной профессиональной усталости?

Марин вздохнула.

– Ты же знаешь, что я во все эти каникулы работаю, пишу и публикуюсь.

– Это да, но за твоими коллегами я такого не замечал.

Марин рассмеялась:

– А откуда тебе знать? Да вообще, поверить не могу, что мы с тобой в наши, как ты их назвал, мини-каникулы Верлака и Бонне об этом спорим!

Она хотела встать, но Верлак вскочил, схватил ее белую блузку со спинки кресла и стал ею размахивать:

– Сдаюсь! Прошу прощения! Я идиот!

– Точная характеристика, – прыснула Марин.

– Ну, видишь, в чем-то мы уже согласны. Пойдешь сегодня дегустировать вино с идиотом?

– Антуан! – возмутилась она. – Мы уже вчера ходили его дегустировать и купили!

– Но я приобрел ящик белого висанского, и все время только о нем и думаю. Все мои любимые сорта винограда, и все в одном вине – сирах, мурведр, сенсол…

– Да-да. И кариньян, и гренаш.

Верлак перестал размахивать блузкой и заморгал, уставившись на Марин.

– Ты, оказывается, слушала! Иногда мне кажется, что у тебя фотографическая память.

Марин на этот комплимент улыбнулась. Преподаватели в школе и университете ей говорили то же самое, но тут дело было не только в памяти: вино начинало ее интересовать. Ее родители никогда не проявляли интереса к лозам – это хобби у них ассоциировалось с менее интеллектуальной жизнью или же с людьми, голосующими за консерваторов. Марин подумала о «Порше» Верлака и о его крошечном багажнике.

– Ты купил только один ящик, потому что у нас уже было три из Шатонеф-дю-Пап, а машина у тебя маленькая, спортивная. Тебе минивэн нужен.

– Я правильно расслышал? – спросил Верлак, бросая блузку на кровать. – Минивэн? Мне? Клади свои работы и пойдем, а то опять проваляемся в кровати все утро, как вчера. Горничная на нас злилась.

– И куда ты будешь складывать новое вино?

– Куплю с доставкой, моя милая. – Верлак подошел к окну и раздвинул тяжелые полотняные шторы.

– Mon Dieu[6], – шепнул он.

– Что там?

– Подойди, посмотри на наш Прованс, – ответил он.

Марин слезла с широкой кровати, поежилась от холода, подбегая к Верлаку. Он обнял ее за плечи. Они уставились на пятизвездочный вид Люберонских гор, сверкающих под солнцем снегами выступающих из тумана вершин. Долина, идущая между отелем и горами, рассыпалась на скрытые туманом зеленые полянки – и горизонтальные черты прерывались строгими вертикалями кипарисов.

Прямо за дверью поднимался и танцевал в воздухе пар. Марин с Верлаком не сразу поняли, что он исходит от подогретого бассейна.

Марин взглянула на Верлака и спросила:

– Искупаемся?

– Ноябрь же.

– Но дождя, как вчера, нет. А бассейн с подогревом. Поплаваем, вернемся сюда сам-знаешь-зачем, а потом я согласна ехать с тобой дегустировать вино – если заедем на римские развалины в Весоне.

– Поплавать – да, сам-знаешь-зачем – да, римские развалины – нет.

– Как? Разве тебе не нравятся римские развалины? – спросила Марин.

– На самом деле нет. Меня всегда одолевает зевота, и я чувствую себя виноватым. Я понимаю, что развалины – вещь важная, но я не умею видеть красоту или воображать ее в куче рухнувших колонн.

– А ты мне раньше такого не говорил. Можно я буду смотреть развалины, а ты пойдешь в средневековую церковь? Она в романском стиле, если я правильно помню. Мать о ней работу когда-то писала.

– Романском? Ладно. А потом встречаемся на этой прекрасной площади, пьем кофе и взахлеб рассказываем друг другу о том, что узнали за те два часа, проведенные порознь.

Они медленно завтракали домашними хлебцами с вареньем из ресторана, читая каждый свое. Верлак – Хемингуэя, «Праздник, который всегда с тобой», улыбаясь авторским описаниям несносной Гертруды Стайн – из тех дам средних лет, что он часто видел в магазинах «Монопри» или в почтовых отделениях. Они лезли без очереди или же громко высказывали свое мнение. Его бабушка Эммелин этот тип женщин называла «мисс Доггетс» – по имени персонажа одной из своих любимых книг. Он всегда забывал спросить, что это за книга.

– В который раз уже перечитываешь? – спросила Марин.

Верлак посмотрел поверх очков для чтения.

– Наверное, где-то в двенадцатый. Это новое издание я купил на прошлой неделе, когда был в Париже.

– Кстати, как Париж? Ты был у своих родителей?

– Нет, – ответил Верлак. Марин подумала, что так он закрыл тему, но он добавил: – Я видел Себастьяна.

Марин улыбнулась и кивнула, огорченная, что он навестил своего брата – магната недвижимости, но не нашел времени для стариков-родителей. Она этого не понимала, но по опыту знала, что спрашивать не стоит. Себе она мысленно завязала узелок – навестить сегодня родителей, когда они вернутся из двухнедельного путешествия по Сардинии. Единственная роскошь, которую они себе позволили – ночевать в сельских гостиницах, а не в палатке, как обычно.

Она окинула взглядом столовую отеля – глаженые полотняные скатерти и букеты живых цветов, – зная, что ее родители никогда в такой отель даже не заглядывали.

– Я дочитал главу, а кофе больше пить не в состоянии, – сказал Верлак. – А ты?

Марин сложила «Монд» и убрала в сумку. Верлак наклонился, взял у нее газету, увидев, что она что-то там подчеркнула. Рассмеялся:

– Ты всегда так делаешь?

– Всегда. Это для студентов. Люблю им приносить на занятия какие-нибудь актуальные новости, пусть и не по теме. Считаю, что это входит в обязанности преподавателей университета. Жаль только, что я не умею курить и отпускать на занятиях шуточки, как Ж-П.

Верлак засмеялся, вспомнив, как Марин восхищается Жан-Полем Сартром, но как при этом ненавидит сигареты.

– Таких один на миллион, – сказал Верлак, наклоняясь, чтобы взять ее за руку.

Так, держась за руки, они вышли из ресторана, разминулись на входе в гостиницу с богатым американцем, поздоровались с горничной, которая в ответ застенчиво улыбнулась. Входя в номер, Верлак вдруг почувствовал, что ему хочется сейчас оказаться подальше от отеля – и одному.

Марин тоже вдруг захотела того же. Она испытывала чувство вины, зная, что цена номера здесь равна арендной плате в деревне за месяц. И она чувствовала, что Верлак мысленно тоже не здесь, и несколько на него обиделась. Когда он сказал, что таких, как Сартр, один на миллион, у него была чудесная возможность добавить: «А таких, как ты – еще меньше».

Глава 6. Нелюбящий и нелюбимый

Верлак объезжал очередную круговую развязку промышленной зоны Карпантраса, торопясь выехать из этого мрачного города на шоссе дю Солей, которое в субботу вечером могло оказаться забитым. После звонка комиссара Полика они с Марин, уже забившей сумку открытками с римскими мозаичными птицами, договорились, что она будет до вечера проверять работы, а он вернется к ужину, поскольку Крийон-ле-Брав менее чем в двух часах езды. Верлак сможет допросить секретаршу покойного и поговорить с Поликом и Ивом Русселем – прокурором, который решил начать уголовное расследование и по телефону передал дело Верлаку.

Куря сигару и слушая баритон-саксофон Джерри Миллигана, он думал о Хемингуэе, о его идеальных фразах и скорби в старости – за год до смерти – о том, что когда-то обманул и бросил свою первую жену. Книга эта была, в сущности, адресованным ей любовным письмом.

– Хедли, – сказал Верлак, притормаживая и перестраиваясь на полосу автоматической оплаты. Зазвонил сотовый, и Верлак включил громкую связь.

– Да, Полик. Сейчас въехал на платную дорогу возле Ласона, так что мне до Экса еще полчаса.

– Отлично. Давайте я введу вас в курс дела. – Бруно Полик глотнул теплый кофе, купленный в университетском автомате. – Доктор Буве говорит, что Мута ударили по голове сегодня ночью, между часом и тремя. Уборщица обнаружила тело около восьми, когда пришла на работу. Дверь кабинета оказалась открыта, замок не взломан – значит, у убийцы был ключ или его впустил сам профессор Мут, а может, дверь вообще не была заперта. В кабинете обнаружены свежие отпечатки. Одни принадлежат Муту, два других в картотеке не числятся, а четвертые мы идентифицировали как принадлежащий аспиранту Янну Фалькерьо.

– Быстрая работа. За Фалькерьо что-то числится?

– Привод в семнадцать лет, по малолетке. Взломал дверь и проник в мужской клуб своего отца, проказы ради, видимо. Делу хода не дали, но парижские полицейские нагнали на него страху, бросив на сутки в камеру и сняв отпечатки пальцев.

– Понимаю. А то, что отпечатки этого парня оказались в кабинете, это не в порядке вещей? Он же был аспирантом факультета, который возглавлял Мут?

– И да, и нет. Жорж Мут был дуайеном, со студентами и аспирантами общался мало. Но пальчики Фалькерьо найдены на ручке двери, на папках на столе Мута, на стальных подлокотниках его кресла – оно опрокинулось, когда профессор упал. Мы с Русселем уже допросили Фалькерьо у него на квартире. С ним был еще один студент – Тьери Маршив, – и они тут же сознались, что ночью проникли в кабинет дуайена.

– Что? Они понимают, к чему это может привести? И как они вообще попали в здание?

– Я проверил дверь, которую они вскрыли. С этим бы и моя дочка Лея справилась. И – да, мальчишки очень нервничали… и не могли перестать болтать. Один все молол что-то про изображение святого Франциска, а другой – как не дал разбиться вазе из Нанси эпохи конца прошлого века.

Верлак слушал, но не комментировал. Вообще-то невиновный человек на полицейском допросе часто нервничает, но тут один из студентов раньше попадался на взломе. И странно, что оба парня говорят о каких-то предметах в кабинете, когда на полу лежал мертвым их дуайен.

Верлак затянулся сигарой и решил, что ваза была Галле. Дуайен мог себе такое позволить?

– Что они говорят о профессоре?

– Что увидели, как он там лежит, и решили, что у него был сердечный приступ. Сбежали, чтобы их не застигли в кабинете.

– А что они вообще там делали?

– Хотели посмотреть, кто получил какую-то там стипендию – оба на нее подавали. Вот на этот мотив и напирает Руссель: обвиняет их, что убили профессора ради этой награды.

– Merde, Руссель, – шепотом выругался Верлак. – Что за идиот.

Уважая Русселя за многие качества – в том числе трудолюбие и храбрость, – он постоянно злился на импульсивность прокурора и терпеть не мог его плоских шуток и манеры быть в любой компании самым громким. Синдром коротышки, подумал Верлак, который у марсельца вдвое сильнее.

– Вы слушаете?

Верлак стряхнул упавший на пиджак пепел и сказал в микрофон:

– Простите, Полик. Продолжайте, пожалуйста.

– Я направил бригаду на осмотр квартиры профессора Мута, и мы вызываем всех, кто был на приеме в этот вечер – у секретарши Мута есть список. Я велел тем, с кем мы установили контакт, завтра присутствовать в зале собраний факультета в девять утра, несмотря на воскресенье. Но некоторые уехали на уик-энд, и с ними связаться не удалось.

– Завтра утром – это отлично, благодарю вас. А с остальными можем побеседовать в понедельник. Я уже с минуты на минуту приеду.

Верлак отключился. Он понял, что сегодня к вечеру ему в Крийон-ле-Брав не вернуться, так что придется оплатить Марин такси до дома. Вдруг он ощутил желание поехать в Марсель и остановился поискать телефон своего нового друга – обожателя Марселя Оливье Мадани. Он позвонил этому режиссеру и предложил пообедать в своем любимом марсельском ресторане на улице Санте. Его держала семейная пара, поменявшаяся привычными ролями: жена работала на кухне, муж принимал гостей в зале. Каждый раз, входя в этот ресторан, Верлак чувствовал, будто попал домой – или в такое место, каким должен быть настоящий дом: теплый, с приглушенным светом, с искренними и дружелюбными хозяевами. Посетители ресторана все друг друга знали, пересаживались от стола к столу, как будто играли в музыкальные стулья. Верлаку было приятно, что можно подойти к кухне, сунуть голову в отодвигающееся окно и поздороваться с Жанной, спросить, что она для него готовит в этот вечер. Жанна готовила еду из местных продуктов по многочисленным рецептам, еду сытную и острую и в то же время изысканную. «Забавные блюда», – называла их Эммелин, когда он приводил ее сюда. Сейчас Жанна и Жак уже состарились, и Жак передвигался от стола к столу с тросточкой. Верлак подумал, что вскоре они уйдут на покой, а ресторан закроют. От этой мысли стало грустно.

Кусочек солнца, который он видел над вершиной Венту из окна отеля, теперь исчез. Верлак въехал в Экс и остановился напротив дома, который назвал ему Полик, увидев, что надпись на доме соответствует названию улицы – Жюля Дюма. Свой древний темно-зеленый «Порше» он втиснул между двумя полицейскими машинами. Трое молодых людей – видимо, студенты – подошли к его машине и осмотрели ее.

– Красавица, – донесся голос одного из них.

Верлак вышел, кивнул студентам. Они застенчиво улыбнулись в ответ и вернулись к прежнему занятию – смотреть, как входят и выходят в здание полицейские. Им эта процедура несколько наскучила, но почему-то они не могли от нее оторваться.

Из здания, построенного в стиле ар-деко, вышел Бруно Полик и направился к своему начальнику. Они поздоровались – и комиссар досадливо застонал.

– Что случилось, Бруно? – спросил Верлак.

Полик закатил глаза, и Верлак обернулся. Перед ними был мужчина в инвалидной коляске, говорил с двумя студентками, загипнотизированными полицейской суетой.

– Вон отсюда! – прокричал этому человеку Верлак, подходя быстрым шагом. Девушки в ужасе уставились на судью.

– Эй, минутку! – сказала та, что была пониже, с пирсингом брови и кольцом в носу. – У этого человека – физические ограничения!

– Этот человек отмотал срок. А вам бы, девушки, почему бы не пойти в кафе?

Та, что повыше, в очках и плохо сидящей одежде, схватила подругу за руку и увела прочь.

– Ты что тут делаешь, Лемуан? – спросил Полик, возвышаясь над креслом. – У тебя же судебный ордер: не подходить близко к школам и молодым девушкам!

– А это не школа, это университет! И девушки вполне способны отдавать отчет своим поступкам, – презрительно бросил Лемуан.

Верлак подошел ближе.

– Ты меня помнишь, Лемуан?

Тот явно помнил судью, устроившего ему максимальный срок за два случая неподобающего поведения: оскорбление словом и действием двух девочек-подростков прямо рядом со зданием школы.

Полик оперся на подлокотники кресла и качнул пару раз, потом отпустил. Лемуан стал торопливо разворачиваться.

– Все, уезжаю, уезжаю!

– Я почему-то думал, что он из Экса исчез, – вздохнул Верлак.

Полик стоял на тротуаре, чтобы Лемуан его видел, и обратил внимание, что судья провожает его взглядом, пока он не скрылся за углом. Верлак вспомнил слова Филиппа Ларкина, что любой человек, богатый или бедный, красавец или урод, – обречен на разочарование. Поэт цинично разделил людей на две группы: тех, кто не любит, и тех, кого не любят. Лемуан, решил Верлак, попадает в обе. Родители самого Верлака были нелюбящими, а брат? А брат – нелюбимым.

– Ручаюсь, он поехал в парк Журдан, – сказал Полик.

– Надеюсь, что нет. – Верлак подумал, что в такой серый день в парке будет мало народа. Девушек. – Вы обратно в здание?

– Нет. Секретарша Мута ждет вас на четвертом этаже. – Полик слегка улыбнулся, что Верлаку показалось странным, но он ни о чем не спросил.

– Хорошо, тогда увидимся здесь же завтра утром.

Он вошел в здание и тут же вспомнил свои студенческие годы – хорошее время, вдали от всего, что случилось в Париже. Быть студентом – это роскошь (как ни странно, самими студентами мало ценимая): иметь возможность читать и писать весь день.

Он поднялся по лестнице и встретил высокую белокурую женщину в полицейской форме, с волосами, увязанными в тугой пучок, и едва заметной бледно-розовой помадой на губах.

– Здравствуйте, господин судья!

Она протянула тонкую руку.

– Добрый день, – ответил он, не вспомнив, как ее зовут, но глядя ей в глаза. Она уж точно не из несчастных Ларкина?

Верлак поднялся до четвертого этажа, прошел по коридору и увидел полицейского на стуле возле дверей кабинета. Молодой человек при его появлении вскочил как ошпаренный.

– Господин судья! – воскликнул он.

– Привет. Сидите, сидите! Вам что, никто даже кофе не принес?

Полицейский недоуменно посмотрел на него.

– Да как-то… нет.

Верлак улыбнулся:

– Я вам организую при первой возможности. С сахаром?

У парнишки было такое лицо, будто ему предложили шампанского.

– Да… один кусок. Если это не трудно.

Верлак улыбнулся, вошел в кабинет и был встречен пронзительным воплем:

– Ну наконец-то!

Он выглянул в коридор, посмотрел на рыжего новичка. Тот приподнял плечи, улыбнулся и покрутил пальцем около виска. Верлак рассмеялся.

– Прошу прощения? – сказал он, возвращаясь в кабинет.

Голос принадлежал миниатюрной женщине лет тридцати.

– Я жду уже целую вечность! – пожаловалась она. – В свой выходной день! Мой патрон убит, а я тут сижу и мне никто ничего не говорит!

– Очень скоро вам сообщат всю информацию. Пока же…

– Убит! – перебила она. – А в понедельник учебный день, у меня полно работы… Семестровые оценки уже должны быть, а некоторые преподаватели – всегда одни и те же – тянут время и оценки передают мне в последний момент! А студенты, естественно, хотят свои результаты знать немедленно. И вот с этим со всем…

– Тихо, пожалуйста! – От более резких выражений Верлак смог удержаться. Женщина удивленно уставилась на него. Он воспользовался моментом: – Как вы сами сказали, ваш патрон убит, так что имейте уважение к смерти. Ведите себя тихо и делайте, что вам говорят.

Для большего эффекта Верлак оперся на ее стол. Он вспомнил Полика, нависшего над коляской Лемуана, но понимал, что ему такого эффекта не достичь, комиссар – бывший регбист два метра ростом.

– Хорошо, мсье, – ответила она еле слышно, сопроводив вздох небрежным пожатием плеч, будто поняла, за что ее отчитали, но ей на это в высшей степени наплевать. Она стала перелистывать бумаги, делая вид, что не замечает Верлака, пока он не сказал:

– Я знаю, что вы провели полицию по кабинету, но не могли бы вы сделать еще раз, мадемуазель…

Она снова вздохнула, еще полистала бумаги – первостепенной важности, несомненно, и встала из-за стола, направляясь к двери в кабинет Мута.

– Мадемуазель Захари, Одри, – произнесла она наконец. Перевела дыхание. – Ничего не пропало, как я уже говорила комиссару. Самый ценный предмет – ваза Галле, и она на месте.

– Вы уверены, что та же самая? – спросил он.

Секретарша рассмеялась.

– Конечно! И вообще, – добавила она, закатив глаза, – вазы Галле не столько стоят, чтобы вор платил за фальшивку. Я изучала историю искусства, – пояснила она, хотя никто не спрашивал.

Верлак промолчал, потому что понятия не имел, сколько может стоить ваза Галле. Он вспомнил, что видел их в Малом дворце в Париже, но даст ли себе кто-нибудь труд такую воспроизвести? Он лично думал, что они стоят кучу денег.

– Вы были на приеме вчера вечером?

– Bien sûr[7]. Я уже говорила комиссару и дала ему список гостей.

– Долго ли вы там оставались?

Мадемуазель Захари подбоченилась.

– Я? Где-то до одиннадцати вечера. – Голос ее слегка дрогнул, и Верлак это немедленно отметил. Или нервничает – или в чем-то виновата.

– И направились оттуда прямо домой?

– Нет. Мы с моим молодым человеком встретились в баре «Золя». Там засиделись далеко за полночь, а оттуда домой. – Снова ее голос чуть просел, и она добавила: – Ушли около двух ночи, можете спросить тех, кто там работает.

– А пост дуайена… какой там срок пребывания? Четыре года, пять?

Мадемуазель Захари засмеялась:

– Пожизненно. Но вряд ли его убили ради…

– Всего хорошего, – перебил Верлак, заканчивая беседу.

Не поблагодарив, он как можно медленнее вышел из ее кабинета. Терпеть ее присутствие он больше не мог, а некоторые ответы будут, как он надеялся, завтра к утру.

Обернувшись, он сказал:

– И моему сотруднику принесите кофе. С одним куском сахара. – Она хотела возразить, но он добавил: – Немедленно. А к завтрашнему заседанию будьте добры подготовить список профессорско-преподавательского состава, технических работников и аспирантов с контактной информацией по каждому. Очень полезны будут также фотографии. Да, и расписание занятий.

Мадемуазель Захари хлопнула по столу книгой, отчего молодой полицейский в коридоре ухмыльнулся до ушей.

«Ну и сноб!» – подумала она. Ясно было, что судья видит в ней малообразованную секретаршу, а не человека с дипломом по истории искусств. Вздохнув, она припомнила, что сегодня суббота – еженедельный визит к родителям. Смотреть, как они воркуют над идеальным младенцем старшей сестры Лиз и волнуются, хватает ли Лиз и ее мужу (оба врачи) времени поспать. Про Мишеля, ее молодого человека, они никогда не спрашивают, и хватает ли у нее времени поспать и достаточно ли она ест, тоже их не интересует. Зато сегодня ей будет что им рассказать интересного. Новый зубик у младенца – это начисто проигрывает убийству.

Родители сожалели, что она не стала продолжать обучение, это она знала, но упустить работу с полной занятостью в Эксе – это было бы безрассудством. К тому же ей нужны деньги: Мишель мало зарабатывал официантом, а работа в университете гарантировала нахождение в своей среде. Мишель уж точно не интеллектуал, но они созданы друг для друга. Работа на дуайена имела свои преимущества, и она не хотела, чтобы его сменили, кто бы ни был преемником.

Мадемуазель Захари села, провела руками по стеклянному прессу для бумаг, который ей подарил дуайен на день рождения, и поняла, что ей будет не хватать этого старого дурака.

Верлак вышел в ранний вечер и начинающуюся морось. Пусть мадемуазель Захари и красавица, подумал он, но эта едкая манера разрушает любое обаяние, если таковое у нее окажется. Она нелюбима – или не способна любить? А полицейская на лестнице, похожая на танцовщицу? Любящая.

Верлак вспомнил о сегодняшнем утре в отеле. Его терзало чувство, будто он сделал что-то не так.

Вдали зазвонили колокола Сен-Жан-де-Мальт, и он пошел своей дорогой, плотнее запахнув воротник.

Глава 7. Неловкий момент у Сильви

Этот номер больше всей моей квартиры!

– Вряд ли, – покачала головой Марин.

– Преувеличиваю, конечно, но кровать огромная.

На нас троих вполне места хватит!

Сильви Грасси взбила подушку и легла на нее, заложив руки за голову.

– А я в серединке! – воскликнула ее девятилетняя дочь Шарлотт. – Как мне повезло!

Шарлотт Сильви воспитывала одна, и первые два года жизни девочка спала с мамой на двуспальной кровати. Родители Марин были в ужасе. Когда Марин попыталась им объяснить, чем руководствуется Сильви, то вспоминала, что вопрос о младенцах и сне был в семье запрещен, и ей пришлось смиренно слушать рассуждения обоих родителей об избалованных детях.

Шарлотт обняла мать и крестную, спрыгнула с кровати и побежала рассматривать мраморную ванную, а Сильви продолжила обрабатывать Марин:

– Он абсолютно необязателен. Ты у него всегда на последнем месте. Всегда! И вообще он должен тебя еще раз свозить на уик-энд.

– Сильви, я не примадонна, – ответила Марин, поворачиваясь к подруге и приподнимаясь на локте. – Со мной не надо нянчиться. У него очень ответственная должность – одна из самых важных в округе. И я знаю, что у него все время дел выше головы. У преподавателей тоже так… всегда надо проверять работы, готовиться к занятиям, печатать статьи. Мы сами выбираем себе профессию и должны отдавать ей все силы. – Марин хотела увести разговор от Антуана и потому поделилась новостью: – К тому же сегодня его вызвал комиссар. Ночью в Эксе случилось убийство.

Сильви села и глянула в сторону ванной, где слышно было, как говорит сама с собой ее дочь.

– Убийство? Кого убили? Где? – спросила она.

– Вот это самое главное. В университете.

– Что?

Марин кивнула. К счастью, она не знала подробностей, поскольку любовь подруги к сенсационному всегда ее отталкивала. Она относила это свойство к тому, что Сильви все новости узнавала не из газет, а по телевизору.

– Марин! Подробности!

– Больше ничего не знаю.

– Марин, да брось! Ты же там работаешь. Где это было?

Сильви преподавала историю живописи и фотодело в школе изящных искусств, на другом конце города.

– Ну ладно. Антуан сказал, что это не на юридическом факультете, к счастью, а на теологическом, в здании Жюля Дюма.

Сильви спрыгнула с кровати, подбежала к ночному столику и стала рыться в сумочке, ища сигареты, но вспомнила, что они в номере для некурящих и рядом Шарлотт. У Сильви было жесткое правило: при дочери не курить.

– Сильви, что случилось? – спросила Марин. – Ты кого-то знаешь на теологическом факультете?

Сильви замотала головой.

– Нет-нет. Никого, – пробормотала она. – Слушай, а как там твоя мама?

– Нормально. Я ей сразу позвонила, как поговорила с Антуаном. Она знает не больше нашего.

Марин показался странным такой внезапный интерес Сильви к мадам Бонне. Они с Сильви друг друга недолюбливали. Мать Марин считала Сильви развратной и себялюбивой. Сильви полагала, что мадам, или доктор, Бонне – холодная и суровая мать, погруженная в свои дела и потому игнорирующая (как считала Сильви) нерешенные и болезненные проблемы.

– Так что сама видишь, почему Антуан должен был уехать, – закончила Марин. – К тому же он любит свою работу.

– А тебя? Он хоть раз сказал, что любит тебя?

Сильви вертела в руках пачку и думала, не выскочить ли быстренько покурить. Никогда ей не был нужен никотин так, как сейчас…

– Девятнадцать из двадцати! – ликующе завопила Шарлотт, вбегая в комнату и прыгая на кровать. Мать и крестная зашлись в хохоте, увидев, что карманы свитера набиты мини-флакона ми шампуня и лосьона для рук.

Шарлотт обернулась к крестной, обхватила худощавое лицо Марин пухлыми ладошками:

– Марин, как ты думаешь, у них сегодня паста есть в ресторане?

Марин погладила девочку по голове и попыталась улыбнуться, радуясь, что Сильви настояла на своем приезде в Крийон-ле-Брав, как только услышала, что Верлак не вернется. Но у нее в голове еще звучал голос Антуана. Сильви Марин не сказала, что Варлак говорил с ней кратко и быстро, и слышно было, как ему не терпится закончить разговор.

– Наверняка там какая-нибудь паста найдется, – ответила Марин. – А если нет, то ресторан настолько хорош, что шеф тебе сделает такое блюдо, какое ты захочешь.

Шарлотт вздохнула и опустила голову на подушку, глядя в потолок.

Сильви подошла к мини-бару и достала бутылочку белого вина. Вытащив из сумочки миниатюрный штопор (он висел на связке ключей), открыла вино, показав Марин, что ей тоже сейчас нальет.

– Я за него заплачу, ты не волнуйся! – сказала Сильви.

Для Шарлотт она нашла яблочный сок. Девочка уже перебралась на пол и сортировала добытые в ванной флакончики на три группы: «красивые», «симпатичные» и «противные». Сильви сделала большой глоток и посмотрела на себя в зеркало, надеясь, что ни дочь, ни лучшая подруга ее мыслей сейчас не прочтут.

Глава 8. Утешительная еда

В ресторане какой-то ничем не примечательной гостиницы шестидесятых возле центра Перуджи Джузеппе Роккиа, согнувшись над тарелкой пасты с кабанятиной под соусом, насладился ароматом еды и посыпал ее пармезаном. Он приходил сюда ужинать раз или два в неделю – ему был приятен интерьер, отделанный мягким деревом, а еще за рестораном находилась парковка, подходящая для его «Мерседеса». Он больше обычного потратил времени на чтение неожиданно обширного списка вин и наконец выбрал каберне с гор Альто-Адидже. Имя виноторговца звучало скорее как австрийское, а не итальянское. Вино также вполне подходило к изжаренному на углях карпу – Роккиа сказали, что рыбу только что поймали в расположенном поблизости озере Лаго Тасименто, – которого он заказал себе на второе. Будучи человеком нетерпеливым, он решил между пастой и карпом позвонить Бернару Родье. Ему нравилось, когда есть чем заняться во время ужина в одиночку, а поскольку он был занят телефоном, то был уверен, что фанаты и доброжелатели оставят его в покое.

Родье ответил после первого гудка. Его обычно густой актерский голос дрожал от волнения.

– Джузеппе?

– Да, Бернар.

Роккиа раздражало, что Бернар всегда задает этот вопрос, хотя видит его номер.

– Ты слышал? Жоржа убили! Сегодня ночью или под утро.

Джузеппе Роккиа отложил полотняную салфетку и подался вперед.

– Бернар, медленнее и отчетливее. У тебя очень взволнованный голос. Мне показалось, будто ты сказал, что убили Жоржа Мута?

– Именно это я и говорю! Убили у него в кабинете! Больше я пока ничего не знаю. Даже не знаю, как его убили.

– В кабинете? Но где же…

– Не волнуйся, у меня.

Роккиа испустил вздох облегчения.

– Бернар, ты ничего не должен говорить. Ничего, понимаешь?

– Да понятно. Но ведь произошло убийство! Что, если убийца ищет…

– Тише! Ты где сейчас? Тебя никто не слышит?

– Нет, я дома.

– Вот пусть этим занимается полиция. Бедняга Жорж наверняка просто под руку подвернулся. Скорее всего, воры искали деньги, а Жорж попытался с ними подраться.

– Но мы же подозреваемые! – не унимался Родье.

Джузеппе Роккиа засмеялся:

– Уточнение: ты подозреваешься в убийстве. А я нет, я в Перудже.

Принесли карпа, и Джузеппе постарался выкинуть из головы хныканье Бернара Родье. Мута больше нет, и вскоре Роккиа станет владельцем той прекрасной квартиры на площади Четырех дельфинов, такой удобной в дни оперного фестиваля в Эксе. Он уже знал, кого пригласит, если только она сможет так надолго уехать от мужа.

Он положил в рот кусочек карпа и удовлетворенно откинулся на спинку кресла.

Бернар Родье никак не мог привыкнуть есть в одиночестве, особенно по вечерам. Он включил телевизор, попал на какое-то шоу с неизвестными актерами и выключил, не пытаясь даже смотреть другие каналы. Подошел к кухонному радио – бывшая жена позволила ему забрать его из их бывшего дома, и включил «Франс мюзик». Какая-нибудь классика сейчас бы подошла.

День выдался тяжелый. Мута нашли мертвым, а этот прокурор с резким голосом настаивал на его присутствии в университете на следующее утро, будто его подозревают. А почему полиция не позвонила Джузеппе?

Тут он сообразил, что Джузеппе редко сообщает номер своего сотового, так что полиция могла звонить ему только на домашний, а Бернар не сомневался, что доктор Роккиа в доме бывает нечасто. Родье подумал, что лучше всего будет просто держаться от этого дела подальше. Он поможет полиции, как посоветовал Роккиа, но и только. Лишней информации не даст. А встречу в Национальной библиотеке отложит на потом.

Он открыл морозильник, зная, что свежей еды в холодильнике мало. После двадцати шести лет семейной жизни он совершенно не умел покупать продукты, вспоминал о них, когда магазины были уже закрыты, и все еще был очень неорганизован. Потому неделю назад съездил в «Пикар» и набрал на сто евро того, на чем специализируется эта сеть: замороженных деликатесов. Выбор был достаточно широк, и Родье постарался закупить достаточный набор рыбных, мясных и овощных блюд. Для мяса сегодня уже поздно. Для рыбы не было белого вина, да и хотелось чего-нибудь более существенного. Он повернул этикеткой к себе порционную коробочку. Это оказалась паста карбонара: отличный выбор для вечера, тем более что в буфете имелось полбутылки дешевого бордо. Бернар Родье в винах не разбирался и бордо купил ради названия, а еще потому, что считал, будто стакан красного вина полезен для здоровья. Или там про два стакана было?

Раздался знакомый теперь звонок микроволновки; Родье вытащил пластиковый контейнер и вывалил его содержимое в глубокую тарелку. По радио играли «Вариации Гольдберга» Баха, и он сел к столу, чувствуя некоторую успокоенность. Волноваться ему было не о чем, а после смерти Мута снова появилась возможность занять пост дуайена: совершенно логично было бы выбрать усиленно работающего профессора, опубликовавшего целые тома о религиозном ордене цистерианцев.

Он улыбнулся, представив себе, как сидит в кабинете Мута, звонит в «Пикар» и заказывает по телефону недельный запас продуктов, указывая престижный адрес на площади Четырех дельфинов.

Глава 9. Наречение имен

– Я умираю с голоду!

– Скажи мне что-нибудь, чего я не знаю.

Янн удивленно посмотрел на Тьери:

– А ты есть не хочешь? Уже почти девять утра.

– Меня мутит.

Янн открыл маленький холодильник и заглянул внутрь:

– Это потому, что ты ничего не ел.

– Не в этом дело, – вздохнул Тьери. – А в том, что мы с тобой подозреваемся в убийстве.

Янн засмеялся, повертел в руке баночку малинового джема, поморщился, увидев на джеме толстый слой зеленой плесени.

– Этот мелкий живчик – псих. А здоровенный регбист, комиссар, нас не подозревает. Это по его физиономии видно. Так что волноваться тебе не о чем.

– Как у тебя получается быть таким спокойным? – спросил Тьери, посмотрев на приятеля. Тот уже сидел на софе, держа биографию какой-то рок-звезды.

– Мы только проникли в помещение… это ерунда по сравнению с убийством. И об этом нашем проступке быстро забудут, вот увидишь.

– А как ты думаешь, кто это сделал?

Янн отложил книгу и встал, начал ходить по комнате.

– Вопрос интересный. Кражу я не рассматриваю, поскольку в этом мерзком кабинете красть было нечего. Разве что…

– Что? Картину со святым Франциском? Так если убийцам она была нужна, почему они сбежали без нее?

– Да нет, глупый, – засмеялся Янн. – Ваза Галле, которую я видел. Но эту гипотезу мы отбрасываем, потому что ваза осталась на месте, а я не думаю, что человек может убить ради произведения искусства и забыть это самое произведение забрать. Особенно, друг мой, если это религиозная мазня конца девятнадцатого века.

Янн подошел к книжной полке, снял какую-то книгу, открыл ее наугад и сделал вид, что затягивается трубкой.

Тьери засмеялся:

– Отлично, тогда назови мне подозреваемых.

Янн поднял указательный палец:

– Бернар Родье, дорогой мой Уотсон, и наша любимая пышногрудая Анни Леонетти.

Тьери потрясенно уставился на приятеля.

– Смотри, что они на этом выигрывают, – сказал Янн. – Квартира, за которую можно умереть: на лучшей площади и без того невероятно дорогого Экс-ан-Прованса плюс к тому пожизненная должность. И неплохо оплачиваемая, учитывая пожертвование Дюма.

– Да, понимаю твою мысль. Это как для нас – стипендия Дюма.

– Н-ну, – протянул Янн, – не совсем так. А еще есть Джузеппе Роккиа…

– Это вряд ли, – перебил Тьери. – Он живет в Перудже.

– Посмотри на карту. Оттуда день пути на машине. Мы нашли Мута в два часа ночи. Это значит, что Роккиа мог убить дуайена после приема, потом всю ночь ехал к себе в Перуджу. Вижу, как он сейчас сидит в своем любимом кафе на любимой площади, ровно в девять утра, как в любой другой день.

Тьери пожал плечами и почесал в затылке.

– Ладно, а Одри Захари?

Он хотел внести свой вклад в список подозреваемых.

– А что она на этом выигрывает? – спросил Янн.

– Хм… может, любовная ссора? Ты видел, как она с ним кокетничала на приеме.

– Это возмутительно. Она втрое его моложе!

– Я вижу, ты эксперт. – Тьери откинулся на спинку стула, потер живот. На самом деле ему очень хотелось есть, но он сильно нервничал. – Послушай, Янн. Я думаю, тебе нужно сказать судье, что ты не все время был со мной в пабе.

Янн нервозно рассмеялся:

– Ну, Тьери, спасибо!

– Я просто считаю, что надо поступить честно!

– А я честно. У меня голова пошла кругом от вина и пива, и я вышел прогуляться. Прошелся по улице Италии и облевал пальму в кадке, потом заснул на скамейке напротив Сен-Жан-де-Мальт. Минут сорок меня не было?

Тьери нервно теребил бахрому покрывала на кресле.

– И ты меня оставил одного на все это время с теми американками.

– Ты слишком стеснителен с девушками. Я тебе одолжение сделал. А вернувшись, я уже был в приличном виде, верно?

Тьери кивнул, потирая живот.

– Кажется, в буфете есть сушеная паста.

Янн встал, посмотрел на друга.

– Ты еще скажи, что это «Де секко».

– Это «Де секко».

Янн потер руки, открыл дверцу, взял знакомый синий пакет с любимой пастой.

– Ты меня действительно слушаешь!

– Так она же в самом деле отличная, – сказал Тьери, запуская пальцы в волосы в деланом смущении.

– А соус? Соус у нас есть?

– И опять тебе повезло. Соуса нет, но есть дядина бутылка оливкового масла. Она у меня под кроватью, я ее сберег.

Янн побежал в спальню Тьери, опустился на колени и пошарил под неубранной кроватью.

– Того дяди, у которого оливковый сад в Аллоше? – спросил он оттуда.

– Ага! Насыщенный вкус историй Марселя Паньоля – по крайней мере, так дядя говорит.

Найдя шлепанцы и одну кроссовку, Янн в конце концов добрался до оливкового масла и прижал бутылку к груди.

– Только вина у меня не спрашивай, – сказал Тьери, вставая, чтобы помочь.

– Печаль, печаль.

– Прости, что с пастой так вышло, – сказал Марсель Фо, убирая посуду.

– Не так уж это было плохо, – возразила его жена.

– Ты очень добра, но она была переварена, а я знаю, как корсиканцы трепетно относятся к пасте.

– Честно говоря, я даже и не заметила. А дети вообще ее заглотили, не жуя. Кстати, где они научились добавлять в нее кетчуп?

– В доме моих родителей, – ответил Марсель, наливая жене чашку травяного чая.

Он приготовился к рассуждению о неправильных пищевых привычках своих родителей: у государственных служащих на пенсии денег было больше, чем они могли потратить. Они точно не спускали их на еду – как Анни регулярно жаловалась – и Марсель часто гадал, нет ли у отца тайной страсти к игре и не стала ли мать жертвой виртуальных мошенников. Но Анни молчала, а потом сказала:

– Гибель профессора Мута – это ужасно, но я не могу слишком печалиться по этому поводу. Для теолога это же очень плохо – сознаваться в таком?

– У теологов нет иммунитета к нечистым мыслям, – ответил муж, кладя на стол пачку печенья. – Плюс к тому доктор Мут был не самым обаятельным человеком в этом мире. С тобой и с Бернаром он поступил ужасно. Заставил ждать до последнего момента, а потом взял и передумал уйти в отставку. Тем более тебя все время дразнил обещанием этой должности. И с Бернаром наверняка обращался так же.

– В этом я не сомневаюсь. Вспомнить хотя бы то, как Бернар повел себя на приеме. Но ты же не думаешь…

Марсель удивленно посмотрел на жену:

– Анни, я вообще не могу себе представить, как человек может убить, и мне странно, что ты так могла подумать о Бернаре.

– Да, прости, ты прав. Скорее, это Роккиа.

– Анни!

Анни рассмеялась, взяла печенье, макнула его в чай.

– Я была так воодушевлена до вечера пятницы, уверенная, что этот пост за мной, и уже мысленно переехала в квартиру на площади Четырех дельфинов.

– Ну, – поморщился Марсель, – ребята целое лето развозили бы воду из фонтана по всему дому. Ты подумай, сколько пришлось бы убирать.

Анни засмеялась, потянулась через стол и поцеловала мужа.

Глава 10. Доктор Буве с удовольствием дразнит судью Верлака

В ресторане Верлак оказался поздно. Пришлось объехать все этажи подземной парковки, пока не нашлось место (очевидно, последнее свободное) только в самом низу. Потом нужно было бежать по лестнице гаража, выходившей на огромную площадь Оз-Юиль, потом еще по лестнице на улицу Сэнт, где как раз на правой стороне находился ресторан.

Открывать его дверь всегда было удовольствием – в тихую гавань из бурного марсельского порта и выплескивающихся на тротуар шумных баров, откуда в полный голос доносилась трансляция футбола.

Жак его увидел и подошел быстро – насколько позволяла трость.

– Monsier le juge![8] – воскликнул он, медленно поднимая правую руку навстречу Верлаку.

– Мсье Жак! – поприветствовал Верлак.

Он знал фамилию этой пары, но всегда предпочитал называть их Жак и Жанна.

– Мсье Мадани уже за столиком с видом на старый порт.

Это была традиционна шутка Жака – у ресторана не было окон, выходящих на порт, но всю западную стену занимала фреска с изображением порта – там, где открывался бы на него вид, окажись в этой стене окна. Фреска была слишком яркой, перспектива полностью искаженной, но Верлаку она нравилась.

Он прошел туда, по дороге улыбнувшись двум молодым женщинам за столом.

– Я без ума от этого виски, – сказал Мадани, пожимая руку Верлаку.

– У Жака новая марка?

– «Брухлэддиш», – ответил Мадани. – Наверняка я зверски переврал название. Жак говорит, что марка новая, то есть старая, но винокурня закрылась, и производитель виски собрал достаточно денег, чтобы ее спасти. Чисто по любви, утверждает Жак.

Верлак понюхал золотистую жидкость.

– Айлей?

– Да, – подтвердил Жак, уже подошедший к их столу.

– Жак, вы не были в прошлой жизни шотландцем? – спросил Мадани, смеясь и через плечо Верлака глядя на десятки бутылок виски в баре.

– Думаю, что был, – ответил ресторатор с серьезностью, которой гости не ожидали. Жак смотрел в пространство, будто мысленно видел остров Айлей, потом закончил: – Жанна приготовила креветки на гриле с фаршированными артишоками – это будет entrée[9]. В качестве главного блюда – тушеное мясо, которое вы, господин судья, любите с пастой, насколько мне известно.

Верлак любил говяжье жаркое в исполнении Жанны – она его делала из мяса камаргских быков с добавлением апельсиновой цедры и томатов, которые летом закатывала в банки. Но провансальскую манеру добавлять в жаркое тесто он понять не мог.

– Звучит заманчиво, но я бы предпочел вместо пасты картошку.

Жак улыбнулся:

– Жанна сделала пасту.

– Тогда пусть будет паста. А начну я с того же виски, которое пьет мой киношный друг.

Жак махнул бармену, чтобы налил еще стакан, посмотрел на стол, сильнее опираясь на трость. Мадани с Верлаком переглянулись, и Верлак кивнул. Мадани понял намек и предложил:

– Жак, вы не хотели бы выпить с нами стаканчик виски?

Жак оглядел ресторан, полный довольными обедающими посетителями.

– Что ж, наверное, мог бы.

Он с неожиданной быстротой вытащил из-за соседнего стола стул и сел.

Верлак не успел сломать золотистую корочку на лавандовом крем-брюле, как зазвонил его телефон. Он ответил тут же, увидев, что звонит доктор Эмиль Буве, его коронер. Встав из-за стола, Верлак отошел в туалет.

– Простите, что беспокою в субботний вечер, но появились интересные новости.

– Говорите.

– Доктора Мута ударили по голове сбоку, как вам наверняка говорил комиссар.

– Да-да, – ответил Верлак, не скрывая нетерпения.

– Орудие было деревянным, – продолжил Буве, наслаждаясь эффектной паузой.

– Эмиль, говорите уже.

– Старого дерева.

– Старинное?

Буве улыбнулся, слыша в голосе судьи раздражение.

– Можете назвать его старинным. У меня есть друг в лаборатории, где занимаются датировкой таких вещей.

– И что ваш друг сказал? – Верлак тяжело дышал в телефон. Его удивило, что в Эксе есть специалист по датировке, хотя, быть может, он, как теперь многие, ездит из Парижа на скоростном поезде. – Вы мне скажете или нет, наконец? Что он говорит? Пятьдесят лет? Сто?

Буве засмеялся.

– Он говорит, – ответил он, тянув время и улыбаясь, глядя через стол на доктора Агнес Коэн. – Судя по щепке, извлеченной из волос убитого, семьсот лет.

Глава 11. Знакомьтесь: Флоранс Бонне

Они встретились у фонтана Четырех дельфинов.

– Интересное место для встречи, – заметил Полик.

Верлак улыбнулся и пожал ему руку.

– Я оставил машину в гараже. Раз дождя нет, по думал, что пешая прогулка прочистит мозги.

Бруно Полик кивнул, подумав, что Верлак, наверное, оставил в гараже свой темно-зеленый «Порше» шестьдесят третьего года по иным причинам: вчера комиссар видел, как студенты ходили вокруг, приставляли сложенные ладони к стеклам, чтобы заглянуть в салон, и восхищенно перешептывались.

– Я завез Лею в консерваторию на воскресную репетицию и перед зданием, что редкость, нашел свободное место, – сказал Полик, будто нужно было объяснять, почему он тоже уставился на фонтан шестнадцатого века, где четыре толстых дельфина извергали воду из пастей.

– И как у нее сольфеджио? – спросил Верлак.

– Миг паники, снятый мятным мороженым с шоколадной крошкой, – засмеялся Полик.

Они двинулись в путь, обсуждая погоду, внезапный энтузиазм Полика-старшего по поводу Древнего Рима и банкомат, взорванный сегодня в пять утра, выдавший все деньги, что не сгорели при взрыве. Наступавшее временами молчание не было неловким, заметил Верлак. Он был рад, что есть напарник, с которым можно говорить об истории или музыке. Разговоры с парижскими коллегами шли обычно о ценах на недвижимость.

Через десять минут приятной прогулки они пришли к гуманитарному корпусу. Верлак оглядел серое здание, построенное где-то в тридцатых годах, требующее ремонта. Окна, видимо, не мыли годами, но на третьем этаже кто-то попытался оживить свой кабинет или аудиторию растениями в горшках, грубо прикрученными проволокой к ставням. Французские факультеты – в отличие от элитных и намного меньших grandes écoles[10], в которых учились Верлак и Марин, – открыты любому студенту, сдавшему бакалаврские экзамены за среднюю школу. Из-за этого студентов было больше, чем мест, а финансирование недостаточным. Но яркие анютины глазки над головой, цветущие вопреки своему окружению, напомнили Верлаку, что преимуществами этой бесплатной неэлитной системы пользовались многие студенты из низших слоев. Вдруг он почувствовал, что приятно быть французом – обычно это чувство появлялось в ресторанах и музеях, а не перед каким-нибудь факультетом.

Мимо Верлака и Полика проскочили двое молодых людей, один высокий и тощий, другой низенький и коренастый. Они попытались опередить друг друга в дверях, застряли, и им пришлось отступить, чтобы пропустить женщину-полицейскую с фигурой балерины, которую Верлак видел вчера. Она улыбнулась, увидев судью и комиссара, а парни поспешно вошли в здание – высокий протолкнул своего приятеля вперед и последовал за ним.

– Агент Казаль, доброе утро, – поздоровался Полик, пожимая женщине руку. Верлак и полицейская кивнули друг другу, и все трое вошли в корпус.

– Мы будем в комнате сто три, третья дверь направо, – сказала Казаль, улыбаясь им обоим, но задержав взгляд на Верлаке. – Все уже здесь, мы ждем только этих двух аспирантов.

Ближе к залу заседаний стали слышны голоса – то громкие, то шепотом, – но все они стихли при появлении слуг закона.

– Доброе утро, и спасибо всем, что пришли в субботу, – объявил Бруно Полик.

Собравшиеся – двадцать с чем-то человек, присутствовавшие на приеме у профессора Мута или же работавшие с покойным, – уставились на бывшего регбиста. Некоторые даже забыли доесть печенье. Верлак молчал, наслаждаясь впечатлением, которое производил двухметровый бритоголовый комиссар весом в девяносто килограммов.

– Мы начнем с общего разговора, а потом побеседуем с каждым в отдельности. Как вас информировала агент Казаль, вам придется сегодняшний день пробыть здесь, а если вы в ближайшую неделю планируете уезжать из Экса, будьте добры сообщить нам, куда, чтобы мы могли с вами связаться.

– Но у меня на этой неделе работа в Национальной библиотеке Парижа! – пожаловался хорошо одетый мужчина средних лет с выступающими скулами и густыми белокурыми волосами.

– Брось, Бернар, ты это в любое время можешь сделать! – произнесла одна из женщин.

Верлаку показалось, что внешность у нее итальянская или испанская. Как и ее коллега, она была одарена от природы густыми волосами, только совершенно черными.

– Но у меня билет на поезд!

– В Париж – это без проблем, только оставьте нам ваш телефон для связи, – тут же отреагировал Полик, пока его снова не перебили. – Почти все присутствующие здесь были на приеме профессора Мута вечером в пятницу. Дуайена убили в ночь на субботу, через несколько часов после приема. Мой первый вопрос: кто уходил последним?

– Я, – ответила женщина с итальянской внешностью. – Я – Анни Леонетти. Преподаватель теологии. Я слышала, как Жорж – профессор Мут – говорил своей домоправительнице, что она может идти домой, а посуду мыть пусть приходит утром.

– И вы оставались допоздна, чтобы помочь дуайену?

– Нет. Я осталась помочь горничной. Отнесла в кухню грязные бокалы и убрала остатки.

– Хорошо, – сказал Полик. – О чем вы говорили с дуайеном?

– Наверняка о его внезапной отмене отставки. – Белокурый преподаватель сказал эту фразу спокойно. Но достаточно громко, чтобы ее услышали Верлак и Полик.

– Абсолютно не верно, Бернар, – заявила Леонетти и добавила, глядя на Полика, потом на Верлака: – Разговор шел только о сравнительных достоинствах пищевой пленки и алюминиевой фольги.

– Он вам говорил, что после уборки пойдет на факультет к себе в кабинет? – спросил Верлак.

Анни Леонетти замешкалась с ответом на долю секунды, и Верлак это отметил.

– Да, он об этом упоминал.

– Это не показалось вам необычным? С учетом позднего часа?

– Да нет, – пожала плечами она. – У него не было семьи, требующей времени, и он часто работал поздно. Но когда я уходила, после полуночи, он еще был в кухне. Мы ушли не вместе.

– Благодарю вас, – сказал Верлак.

Он подумал, откуда Анни Леонетти знает, что дуайен часто работал допоздна. И еще она с некоторым осуждением произнесла, что у него не было «семьи, требующей времени». Она была красива – оливковая кожа, полные красные губы, но под лучистыми карими глазами залегли круги. Он представлял себе жизнь современного профессора – печатайся или сдохни – и решил, что у нее наверняка есть маленькие дети.

– Значит, никто не видел, как профессор Мут уходил в ночь на субботу из своей квартиры? А не говорил ли он о том, что у него есть ночная работа? – поинтересовался Полик.

Собравшиеся молчали. Некоторые переглядывались, будто ожидали, что кто-нибудь что-нибудь скажет, другие не поднимали глаз от кофе.

– Он действительно мне говорил, что у него назначена встреча с Джузеппе Роккиа, но не уточнил, когда, – сказал красавец «Национальная библиотека». Совершенно не к месту, как подумал Верлак.

– Бернар! – снова одернула коллегу Анни Леонетти. – Эта встреча могла быть назначена в любое время.

– Судья спросил, о чем мы говорили. Кстати, меня зовут Бернар Родье. – Посмотрев на Анни Леонетти, он добавил: – Я тоже преподаю теологию, но в основном я – исследователь и писатель. – Леонетти вздохнула и подняла глаза к потолку. Родье продолжил: – Может быть, вы знакомы с моими книгами об ордене цистерианцев… они есть почти во всех лучших магазинах, даже на «Амазоне»…

– Спасибо, доктор Родье, – быстро перебил Верлак. – Нам дали список сотрудников, у которых есть ключи от здания, и мы, по очевидным причинам, именно с них и начнем нашу беседу.

Его раздражали стычки между Леонетти и Родье.

– Я буду вызывать вас по одному в кабинет напротив этого зала, – сказала агент Казаль. – В полдень вам принесут бутерброды, так что прошу не покидать здания до тех пор, пока с вами не побеседуют. Начнем в алфавитном порядке.

– C’est pas vrai![11] – простонала секретарша дуайена. – Я же пойду последней, у меня фамилия начинается на «З»! Но вам разве надо со мной говорить? Я даже не была на приеме.

– Исключений не будет, мадемуазель. У вас ведь есть ключ от здания? – уточнил Полик.

– Конечно, есть! – ответила она, упираясь руками в узкие бедра. – Но профессор Мут сам мог впустить своего убийцу!

Полик посмотрел на секретаршу с несколько недоверчивым выражением.

– Все же нам нужно с вами побеседовать. К шести мы закончим. – Секретарша вздохнула, и Полик добавил: – Вы можете работать у себя в кабинете наверху?

– Да, наверное.

Верлак подумал, что либо мадемуазель З. собиралась рано уйти, либо ее беспокоит перспектива допроса.

Он вышел из зала и направился через коридор в аудиторию напротив – тесное помещение для занятий маленьких групп. Стол здесь был металлический, шестидесятых годов. Через несколько лет он станет считаться старинным и будет продан антикварам в Шестом округе Парижа.

Полик вошел и сел напротив Верлака.

– Они правда друг друга терпеть не могут? – спросил он.

– Я о том же подумал, хотя выступали сейчас только трое.

В дверях показалась белокурая голова Казаль:

– Первый допрашиваемый идет, если вы готовы.

Верлак кивнул.

В дверях показалась женщина лет под семьдесят, в старомодных очках с металлической оправой. Она посмотрела на Полика, затем на Верлака.

– Здравствуйте, господин судья, – сказала она. – Поскольку мы встречаемся по официальному поводу, я не буду говорить о вашей привычке разбивать сердце моей дочери.

Антуан Верлак поверх очков для чтения взглянул на мадам Флоранс Бонне. Она улыбнулась.

– Кажется, я подозреваемая. В силу того простого факта, что у меня, преподавателя теологии, есть ключ от этого здания. Кроме того, я Жоржа Мута ненавидела, но до сей минуты никто об этом не знал.

Глава 12. Бедный старый Жорж

Присядьте, прошу вас, – сказал Верлак, указывая рукой на стул, но не отвечая на деланую улыбку мадам Бонне. – Это комиссар Бруно Полик.

Флоранс Бонне села на предложенный стул, поправила очки, глянув на Полика, будто чтобы лучше его видеть. Улыбнулась.

– Мы, факультет теологии, – команда пестрая, не правда ли?

Верлак скрыл улыбку, но мадам Бонне стала ему нравиться чуть больше.

– У нас действительно сложилось впечатление, что многие теологи не очень друг с другом ладят, – ответил он. – По крайней мере, из тех, что сейчас высказывались.

Мадам Бонне, не подтверждая намека судьи, продолжила свою речь:

– Это вина Жоржа Мута. – Судья и комиссар заинтересованно подались вперед. – Со своими преподавателями он играл как кошка с мышью. Меня он не трогал – думаю, слегка побаивался. – На этой фразе она широко улыбнулась. – И Леонетти, и Родье испытали сильный стресс, – добавила она. – Жорж собирался уйти в отставку в конце учебного года, и Анни с Бернаром были готовы занять его пост. Но Жорж постоянно стравливал между собой преподавателей – например, пообещает профессорскую должность одному, а потом отдаст другому. Он даже с аспирантами так поступал, тряся у них перед носом стипендией Дюма, давая смутные намеки насчет того, кому она достанется.

– Стипендия Дюма настолько престижна? – спросил Полик.

Он не добавил вслух: «Настолько престижна, что ради нее стоит убить?»

Мадам Бонне приподняла брови, посмотрела сперва на Полика, потом на Верлака.

– Вы слышали о Большой римской премии?

Верлак кивнул, но ответил Полик:

– Та, которую дают художникам и архитекторам на обучение в Риме?

– Да. Стипендия Дюма почти столь же престижна. Денежная премия в пятьдесят тысяч евро, дающая возможность учиться, квартира в Эксе – прямо под апартаментами дуайена, оплата дорожных расходов, если тема исследования уводит в Иерусалим или в Дублин, и пункт в резюме, неоценимый никакими деньгами.

– Почти наверняка обеспечивающий хорошую работу в будущем, – добавил Верлак.

– Почти наверняка.

– И с каких пор существует эта стипендия? – поинтересовался Верлак.

– С тысяча девятьсот двадцать восьмого года, когда отец Жюль Дюма оставил нам все свое состояние.

– Объясните, как французский университет смог сохранить работающий факультет теологии после тысяча девятьсот пятого года?

Мадам Бонне пристально посмотрела на судью и дважды подумала перед ответом. Не потому, что она его не знала, а потому, что не услышала слова «пожалуйста».

– В тысяча девятьсот пятом году, как вам известно, было провозглашено отделение церкви от государства. По всей Франции закрывались теологические факультеты – кроме Эльзаса, потому что тогда это была Германия, и вот этого маленького факультета в Эксе – благодаря действиям умелого доктора Ролана Дюма, дяди Жюля. Желающие изучать теологию должны были это делать на историческом, а то и на юридическом факультете. К счастью, семья Дюма была неимоверно богата, а деньги и в тысяча девятьсот пятом году имели вес. Не помешало и то, что один дядя являлся кардиналом, а другой политиком. Факультету предоставили автономию при условии, что он докажет государству свою полную самофинансируемость. У семьи было достаточно денег и удачных инвестиций, чтобы это оказалось возможным. Факультет предоставлял стипендию с двадцать восьмого года с перерывом на оккупацию юга Франции с сорок второго по сорок пятый.

– И сколько это еще будет продолжаться? – спросил Верлак.

Флоранс Бонне пожала плечами.

– На все Божья воля… еще много лет, наверное…

Верлак перебил:

– То есть денег остается еще прилично?

– Достаточно, – ответила мадам Бонне и прокашлялась.

– Вы – казначей комиссии Дюма, – поднажал Полик, глядя в свои заметки.

– Да. У нас в конце недели будет совещание.

Верлак понимал, что Флоранс Бонне что-то скрывает, но хотел вернуть разговор к убитому Жоржу Муту.

– Вы сказали, что ненавидели дуайена, – напомнил он.

– Ну… «ненавидела» – пожалуй, слишком сильное слово. Он не справлялся со своей работой и, мне кажется, знал это. Поэтому не гнушался манипуляциями и лживыми обещаниями, и вот это я в нем не любила. Как ученого я его тоже высоко не ставила… он публиковался редко, был специалистом по Клюни, но когда туда ездил, мне кажется, его больше интересовала не работа, а бургундское вино. Но ненавидеть – нет, пожалуй, не ненавидела.

– У него должно быть много врагов, раз он так обращался с людьми, – заметил Верлак. – Но настолько ли он был невыносим, чтобы его за это убили?

При слове «убили» мадам Бонне напряглась. Разгладились морщины на идеально загорелом лице: родители Марин любили ходьбу и обожали солнце – в отличие от своей дочери.

– В припадке ярости? – предположила она. – Вы же полицейские, вы должны знать, способны ли люди на такое.

– В припадке ярости – бывает, – ответил Полик.

– Бернар Родье на приеме был в ярости, конечно, но до припадка далеко, – сообщила мадам Бонне.

– Расскажите подробнее об этом приеме, доктор Бонне, – попросил комиссар.

– Я не знаю, о чем говорили Жорж и Бернар, мне мешала музыка. Все слышали, как Жорж кричал Бернару: «И мое решение окончательно!» – а потом Бернар ушел, хлопнув дверью. Но каждому из нас случалось хлопнуть дверью после разговора с Жоржем Мутом, и мне тоже. Потом Жорж сделал заявление, что не собирается уходить в отставку ни сейчас, ни в ближайшее время. Видимо, это он и сказал Бернару, и вот почему, как мы все решили, Бернар хлопнул дверью. Но об этом лучше спросить самого доктора Родье.

– В котором часу вы ушли с приема? – спросил Верлак.

Мадам Бонне приподняла брови, удивленная тем, что от нее требуют алиби.

– Рано, сразу после Бернара. Я была дома в половине одиннадцатого, а мой муж – отец Марин, – добавила она, будто желая напомнить судье о его связи с семьей Бонне, – уже меня ждал. Мы выпили травяного чаю, почитали еще около часа, потом потушили свет и спали до восьми утра.

– Не кажется ли вам странным, что профессор Мут покинул свою квартиру так поздно, после приема, и через весь город пошел на работу?

Флоранс Бонне скрестила руки на груди, задумалась на миг, опустив глаза к кремовой юбке.

– Нет. Зная Жоржа, я не нахожу это странным. Может быть, он не чувствовал усталости. Или же хотел отвлечься от произошедшей ссоры. Или же – и это наиболее вероятная причина – шел к себе на работу, чтобы предаться любимому занятию, которое, как вы, вероятно, поняли, – совсем не теология.

– Прошу прощения? – не понял Верлак.

– Вы не осматривали его кабинет? У Жоржа Мута была одна истинная страсть, а с появлением Интернета – очередное бесполезное американское изобретение, от которого мы стали зависимыми, – мне говорили, что Жорж стал просто одержимым.

– Антикварные изделия? – предположил Верлак, вспомнив вазу Галле и семисотлетний деревянный предмет, которым дуайен был убит.

Флоранс Бонне кивнула, чуть наклонив голову и застенчиво улыбнувшись, как часто делала ее дочь.

– Если точнее, то стекло стиля ар-нуво.

– В таком случае, как вы думаете, не связана ли объявленная профессором Мутом отмена отставки с его хобби?

– На приеме мне несколько причин приходило в голову, зачем он мог это сделать, – задумчиво произнесла мадам Бонне. – Одна – разозлить Бернара Родье и Анни Леонетти. Хотя Бернар меня раздражает своими глупыми вопросами, а Анни Леонетти – воображала из Лиги плюща, оба – увлеченные историки, думающие люди, которые заслуживали от дуайена лучшего отношения. Но истинная причина, я думаю, в деньгах.

– Ah bon?[12] – переспросил Верлак. Он думать не думал, что так высока зарплата дуайена.

– Да, дуайену платят щедро, спасибо фонду, – сказала она, будто прочитав мысли судьи. – И дуайен, кто бы он ни был, живет бесплатно в роскошной квартире, которую вы видали. Я думаю, что она одна стоила бы убийства.

Полик кашлянул:

– Вы знаете, у кого дуайен покупал старинные предметы?

Мадам Бонне рассмеялась, и Верлак тут же вспомнил рассказы Марин о родительском доме шестидесятых годов, начисто лишенном обаяния – не потому, что шестидесятых годов, а потому, что ни у кого из ее родителей не было ни малейшей склонности обустраивать домашний уют.

– Понятия не имею, – ответила она.

– И профессор Мут был холостяком, – добавил Верлак, ожидая подтверждения от мадам Бонне, которая, кажется, знала и готова была открыть многое.

– Это так. У него был старший брат, тоже никогда не состоявший в браке. Он два года назад умер от рака.

– Секретарь профессора Мута сообщила, что на пост дуайена претендует еще некий итальянец, – подал голос Полик.

– А! – Мадам Бонне засмеялась. – Как Джузеппе Роккиа добился доктората, я понятия не имею. Но он тоже кандидат на этот пост. Не знаю, почему Жорж выбрал Роккиа – может быть, чтобы разозлить тех двоих или потому, что у них одно хобби.

– Роккиа тоже собирает антиквариат?

– Да, – ответила мадам Бонне. – И тоже стекло, но не только Францию начала двадцатого века. Все, от Древнего Рима и до современной Америки – так мне говорили.

– А кто-нибудь из них деревянные изделия собирал? – спросил Верлак.

Мадам Бонне недоуменно взглянула:

– Нет-нет. Насколько я знаю, только стекло, хотя ни в один из многих домов Джузеппе меня никогда не приглашали.

Верлак поблагодарил мадам Бонне. Она встала, расправила юбку и взяла свою сумку с книгами, бумагами и чем-то похожим на сэндвич в пластике.

– Вы нам очень помогли, мадам Бонне, – сказал Верлак.

Никогда прежде он не разговаривал так долго с родителями Марин, и хотя на самом деле мадам Бонне не слишком ему нравилась, он ценил ее прямоту. Сейчас он понял, откуда у Марин ее суровая рабочая этика.

– Всегда пожалуйста, – ответила женщина. У дверей она остановилась и сказала: – Надеюсь, я не слишком была сурова к бедняге Жоржу. Я не считала его лучшим возможным дуайеном, но он, естественно, не заслуживал смерти. Тем более чтобы его убили, как вы, кажется, полагаете.

– Мы не полагаем, мы знаем, доктор Бонне, – ответил Полик.

– Ну-ну, – сказала она, качая головой и прижимая сумку к груди.

Полик встал и открыл перед ней дверь. Она вышла в коридор и там остановилась, будто не зная, что делать дальше.

Глава 13. По-настоящему скромный человек

– Ну и характер у вашей тещи!

Вер лак посмотрел на комиссара поверх очков и засмеялся:

– Дразнитесь?

– Слегка. Прошу прощения, судья. Доктор Бонне мне напомнила одну мою родственницу. Она заведует почтой в Лурмарене и держит в страхе всех работников и жителей. Она говорит все как есть, что некоторым в нашей семье нравится, а некоторым нет. Элен считает ее забавной.

– Понимаю вас. Мадам Бонне – хороший источник информации. Конечно, у нее свои оценки, которые нам придется отсеивать. Но этот аспект с коллекционированием антиквариата – интересный поворот, вам не кажется? Помните то покушение на убийство в Бордо?

– Ну, я был бы готов на убийство ради старого бургундского, но не ради бордоского.

– Согласен, – засмеялся Верлак. – Кстати, я вспомнил, что того человека отпустят через пару месяцев.

– Но вор, который разбирается в искусстве, унес бы из кабинета вазу. Разве что там было нечто, еще более ценное, чем стеклянная ваза «ар-нуво». Скажем, деревянная скульптура, которой семьсот лет?

– Давайте выясним последние покупки Мута. И не было ли сообщений о кражах или продаже деревянных средневековых статуй, особенно во Франции.

Полик сложил руки на груди:

– И все же мне кажется, что настоящий мотив – его должность и квартира.

Верлак взглянул на комиссара, но промолчал.

– Я знаю, что мы еще должны побеседовать с остальными сотрудниками, но мне кажется, что три основных подозреваемых – это те профессора, которые стояли – да и стоят в очереди на эту должность теперь, когда Мута больше нет, – продолжил Полик. – Представьте себе, что вам обещано: вы следующий дуайен, а потом Мут вдруг объявляет на приеме, что не собирается уходить в отставку? Это объясняет, почему убийца ничего не взял в кабинете. Ему нужны были квартира и должность. Сколько стоит квартира в Эксе такого размера и с такой историей? Пару миллионов. Ну да, продать ее нельзя, поскольку она принадлежит факультету, но жить-то в ней можно. А должность – пожизненная.

Верлак подумал о предположении комиссара и увидел в нем некоторую убедительность. Его брат Себастьян был в Париже риелтором и в последний раз за ужином развлекал его историями о войнах между родственниками – мужьями и женами, братьями, сестрами, племянницами и племянниками – за наследование таких квартир.

– Хорошо, – сказал он. – Но что это за деревянный предмет? И где он сейчас?

– Просто орудие убийства. Наверняка где-нибудь в море. Причудливое орудие убийства, оказавшееся в нужное время в нужном месте. Это могло быть недавнее приобретение, и секретарь о нем не знала. Или же убийца его принес с собой, но это маловероятно.

Верлак задумчиво кивнул и готов был ответить, как в дверь постучали и вошла агент Казаль.

– Готовы допрашивать следующего? – спросила она.

– Да, – ответил Верлак.

В дверях показалась высокая дурно одетая девушка двадцати с небольшим лет. Казаль, осторожно положив руку ей на плечо, подтолкнула ее в кабинет.

– Это Гарриг Дрюон, – объявила она. Улыбнулась девушке и сказала: – Это судья Верлак и комиссар Полик. Они допрашивают всех, кто был на приеме вечером в пятницу. Ответите на их вопросы – и можете быть свободны. Вам понятно?

Девушка быстро кивнула. Потом села, не глядя ни на судью, ни на комиссара.

– Гарриг? – переспросил Верлак.

Вечнозеленый низкорослый кустарник, покрывающий известняковые холмы Прованса – в том числе лаванда, розмарин и тимьян, – все это собирательно называлось «гарриг». Верлак знал, что сладко пахнущая жимолость и метельчатый ракитник тоже к ним относятся, как и можжевельник и даже оливковые деревья. Судья подумал, что Бруно Полик мог бы назвать и другие растения гаррига, которые он знал только на вид, если вообще знал.

– У меня родители были хиппи, – прошептала девушка, привыкшая объяснять свое имя.

– Красивое имя, – сказал Верлак, надеясь, что девушка на него взглянет. Она посмотрела, и он ее узнал. – Это вы вчера были рядом с факультетом? С другой девушкой? – добавил он.

– Да, – кивнула она, взглянув на Верлака, потом на Полика. – Тот человек… в инвалидном кресле… он плохой?

– Да, подходить к нему не стоит, – подтвердил Верлак. – Он к вам приставал?

– В общем, нет, – прошептала она. – Но я обрадовалась, когда вы подошли.

– Значит, вы были на этом печально знаменитом приеме в пятницу вечером, – начал Полик, желая сменить тему с Лемуана на более актуальный предмет.

– Да.

– Вы хорошо знали профессора Мута?

– Да нет, – ответила она, удивленная этим вопросом. – Он был дуайеном. В этот вечер я впервые была приглашена к нему в дом, и лишь потому, что меня номинировали на Дюма.

– Это достижение, – заметил Верлак подбадривающим тоном, чтобы девушка почувствовала себя свободнее. Но она продолжала теребить бахрому недорогой блузки в цветах, хотя и посмотрела на судью и слегка улыбнулась. – А кто еще был номинирован на эту стипендию?

– Четверо. Я, Тьери Маршив, Янн Фалькерьо и Клод Оссар. Клода на приеме не было. Он редко выходит из библиотеки.

– А у других аспирантов есть ключ от здания? – спросил Полик.

– Нет, только у тех из нас, кто работает ассистентом. Это я и Клод.

– Вы ассистент у доктора Леонетти? – спросил Верлак.

– Да.

– А кто или что является предметом вашей исследовательской работы?

Она выпрямилась, голос ее зазвучал ясно и радостно:

– Я изучаю жизнь святого Амвросия, учителя Августина.

Верлак улыбнулся – на этот раз не глубине собственного знания, а для того, чтобы девушка чувствовала себя свободно. Разговор подхватил Полик, сказав:

– Моего двоюродного деда звали Амброз, в его честь. Он тоже был священником.

Гарриг Дрюон посмотрела на комиссара и улыбнулась.

– Вот он всегда нам рассказывал истории про святого Амвросия и его жизнь в Милане. Я в основном запомнил, что Амвросий был святым из народа, человеком по-настоящему скромным, там, где учился Августин.

– Именно так, – подтвердила Гарриг, подавшись вперед. – Амвросий крестил святого Августина, но более прославился своими страстными проповедями, а Августина до сих пор широко читают, в основном его письма и признания.

– А пчелы у моего деда тоже есть, как у святого Амвросия, – добавил Полик, подаваясь вперед.

– Правда? – воскликнула Гарриг. – Святой Амвросий – покровитель пчеловодов!

Верлак посмотрел, слегка заскучав, на комиссара, который снова опустился в кресло, будто вспоминая своего двоюродного деда. Верлак мельком подумал, что Полик мог придумать эту историю, чтобы девушке стало уютнее.

– А когда вы ушли с приема, Гарриг? – спросил Верлак.

– Поздно, – ответила она, успокоившись и вспомнив, зачем она здесь. – Я чувствовала себя там лишней, но почему-то стеснялась уйти.

Верлак представил себе, как она неуклюже стоит у стенки в одиночестве. «Wallfl ower[13]», – вспомнил он английское выражение.

– Я немного помогла доктору Леонетти убрать по суду и незадолго до полуночи все же ушла.

– Вы ничего не заметили в этот вечер странного – кроме спора между доктором Родье и дуайеном?

Аспирантка на миг задумалась.

– Нет, ничего. Только профессору Муту кто-то позвонил довольно поздно, как раз перед моим уходом.

Комиссар и судья посмотрели на девушку, стараясь не показать, что слышат об этом впервые.

– Рассказывайте, Гарриг, – попросил Верлак.

– Не мое дело, конечно, но у нас дома было правило: после девяти вечера – никаких звонков. А дуайен был человеком пожилым.

– И он ответил на звонок? – спросил Полик.

– Да, но из другой комнаты.

Верлак подумал, что девушка для своих лет очень мудра. Ее ответ давал понять, что разговора она не слышала, но если бы могла, то слушала бы.

– После этого звонка не показалось вам, что дуайен нервничает?

– Нервничает? Нет, скорее он находился в нетерпении. Было видно, как он хочет, чтобы гости ушли поскорее, но доктор Леонетти продолжала говорить, так что я ушла незаметно, не прощаясь.

– И направились прямо домой, да? – уточнил Верлак.

Гарриг Дрюон этому вопросу удивилась:

– Да, конечно! Уже была почти полночь. Мы снимаем квартиру пополам с девушкой с юридического. Войдя, ее разбудила: она поставила сумку прямо перед дверью, и я об нее споткнулась.

– Понятно. Спасибо, Гарриг. Дайте, пожалуйста, перед уходом агенту Казаль имя и адрес этой девушки с юридического. И удачи в конкурсе на стипендию, – пожелал Полик.

Гарриг кивнула и быстро встала, явно испытывая облегчение от окончания допроса.

– Спасибо, – сказала она, закрывая за собой дверь.

Полик взглянул на Верлака:

– Умная девушка, да?

– Да, – кивнул Верлак. – Она знала, что мы спрашиваем про алиби, и выдала нам стопроцентное. Скажите Казаль, чтобы как можно быстрее побеседовала с ее соседкой.

– Вы думаете, что вот эта застенчивая хорошая девочка – фальшь, маска?

– Трудно сказать. Но Казаль может задать тот же вопрос ее соседке. Кстати, про двоюродного деда – это правда?

– Конечно, – удивленно ответил Полик.

– Он делает мед и вообще все правда?

– Делает, – подтвердил Полик, будто возмущенный сомнением судьи. – Лавандовый в основном, но я больше люблю каштановый. Вы себе представить не можете, каков он был в матушкиных печеньях «мадлен».

– Избавьте меня от Пруста, – улыбнулся Верлак.

– Когда Лея еще не родилась, я хотел назвать ее Гарриг.

– Правда? Я люблю эту крепкую поросль. Иногда скучаю по ней, когда уезжаю в Нормандию. А почему не назвали?

– Элен решила, что имя слишком хипповое.

В дверь постучали. Агент Казаль вошла и представила Янна Фалькерьо, который неуклюже застыл у нее за спиной.

– Входите, Янн, – сказал комиссар.

Высокий аспирант вошел и быстро сел. Казаль скрылась за дверью.

– Вы крупно влипли, – заметил Полик.

– Я знаю, – кивнул Фалькерьо, не сводя глаз с комиссара.

– Благодаря парижской полиции, хорошо выполнившей свою работу, у нас есть ваши пальчики. Вас поймали на проникновении в частный клуб, так?

Янн Фалькерьо вздрогнул. Ему было неприятно вспоминать ту ночь, и он с тех пор не ходил даже по той улице Восьмого округа, где располагался автомобильный клуб отца. И это было весьма неудобно, потому что любимое бистро размещалось неподалеку.

– Я боялся, что вы это выясните, – сказал он наконец.

– Вашу участь это никак не облегчит, – произнес Полик. – Будет университет предъявлять вам обвинения или нет, ему решать.

Янн закрыл глаза и промолчал.

– Доктор Леонетти на нашей стороне, – пробормотал он наконец.

– Это совершенно не относится к делу. Поймите свое положение: вы ворвались в университетское здание в ту самую ночь, когда убили вашего дуайена.

– Это не мы!

– Так, может, расскажете нам, что случилось? Шаг за шагом, – предложил Верлак.

Он посмотрел на тонкие светлые волосы Фалькерьо, прямые, ухоженные, но когда тот повернулся, стала видна седая прядь слева, размером с большую монету. Что-то это Верлаку напомнило, но что – он сразу не уловил. Может, какого-то парижского знакомого? Седая прядь выделялась, из-за нее мальчик выглядел старше. Не будь ее, можно было бы принять его за школьника, а не аспиранта.

– Ну, как вы знаете, нас Мут… то есть профессор Мут пригласил на свой прием. Мы, надо сказать, там достаточно выпили, потому что скучно было, а вино оказалось вполне приличное, из Бандола…

Верлак опустил глаза к бумагам, стараясь не улыбнуться.

– …А потом мы около одиннадцати ушли, попытать счастья в англоклубе.

– Попытать счастья? – переспросил Верлак.

– Ну, с девчонками… американскими студентками. Они с ума сходят по французам. Во всяком случае, так говорят, хотя мне, если честно, ни разу не повезло. Так что мы еще выпили пива, и получилось так…

– Вы были пьяны, – закончил за него Верлак. И вспомнил седую прядь: Холден Колфилд из «Над пропастью во ржи». Эту книгу дала ему почитать бабушка Эммелин в тот год, когда он жил в Нормандии. Ему было четырнадцать лет. «Лучше бы ты такие книги читал, чем…» – сказала она тихо, а потом обняла его.

– Да, господин судья. И тогда я придумал… то есть вина полностью моя – проникнуть в гуманитарный корпус. Стипендия Дюма очень много для нас значит. Может быть, вы не до конца понимаете ее важность…

Но Полику уже надоело, что его просвещают аспиранты, профессора и секретари факультета теологии:

– Я думаю, мы вполне понимаем.

– Ну вот, я решил, что мы должны узнать, кто ее получит, – продолжил Фалькерьо, перебив Полика и даже не переводя дыхание. – Не знаю почему. Вот бывает, так вступит в голову, что я не могу остановиться.

– И вы вскрыли боковую дверь, которая выходит в переулок.

– Это было проще простого, господин комиссар.

– А дальше?

– Поднялись по лестнице, а когда дошли до кабинета Мута, увидели, что дверь открыта… то есть не заперта.

– А где лежала папка?

– Мы не нашли ту, которая нужна была, и хотели осмотреть стол как следует. Потом увидели, что дуайен лежит на полу, глаза открыты, но неподвижны.

– Почему вы не вызвали полицию? Или «Скорую»?

– Опять же полностью моя вина. Тьери всерьез интересуется теологией, он совсем не виноват. А мне только диплом нужен был…

– Не отклоняйтесь от темы, Янн, – напомнил Верлак.

– Да, простите. Мы не вызвали «Скорую», решив, что у дуайена случился инфаркт, и видно было: ему уже ничем не помочь. А мы не хотели, чтобы нас застали в этом здании.

– Кто-нибудь видел вас с Тьери в городе? После приема и до того, как вы проникли на факультет?

Янн Фалькерьо улыбнулся впервые за весь допрос.

– Тут нам повезло – если это можно назвать везением. Когда мы уходили с приема, Клод Оссар, тоже аспирант, возвращался домой из тренажерного зала, и мы перебросились парой слов, секунд за пять. Вот это можно узнать у Клода. Пять секунд…

– Кто-нибудь еще? Мне очень жаль, Янн, но пять секунд – этого слишком мало для алиби. В городе, в пабе?

Янн Фалькерьо задумался, потом ответил:

– Ну, в пабах было людно, не думаю, что хоть один бармен нас запомнил. Я вот сам никого из них не помню – знаете ли, вино…

– Бандольское, – кивнул Полик.

– Ага. Нет, погодите! Мы же говорили около часа с двумя американками – как раз время на две кружки пива. Но как их зовут, я понятия не имею и не могу припомнить, по какой из программ для иностранных студентов они здесь. – Он пожал плечами: – Они нам даже телефонов не дали.

– Вы запомнили, как они выглядели? На случай, если снова встретите их в городе?

Фалькерьо улыбнулся:

– Ага. Ту, что поменьше, блондинку, я узнаю.

– Ну так найдите их. У нас все, Янн. Если вспомните что-нибудь важное – свяжитесь с нами, хорошо?

– Конечно, господа. – Фалькерьо встал. – Что теперь с нами будет?

Верлак не встал, но ответил:

– Я уже сказал: это больше зависит от университета, чем от нас. Если вы были и будете с нами откровенны, это может помочь. Но обещать я ничего не могу.

– Спасибо, – кивнул Фалькерьо.

Глава 14. Улица Сен-Лазар

Марин присела на скамейку в холле своей квартиры, завязала кроссовки, а туфли сунула в пакет. Потом вышла на террасу узнать, какая погода. Было холодно, как она и думала, дул слабый ветерок. Несколько секунд она смотрела на шпиль Сен-Жан-де-Мальт, серый в это ноябрьское утро, как и ее растения. Всегда трудно было представить себе то буйство красок, что принесут с собой весна и лето, но Марин уже скучала по ярко-розовому олеандру и лиловой лаванде.

Из Крийон-ле-Брава она вернулась в середине дня, хотя Сильви скулила и хныкала, уговаривая остаться еще, но Шарлотт надо было выучить наизусть стихотворение Гюго, а Марин обещала зайти к матери на вечерний чай. Верлак не звонил.

Марин вышла из квартиры и пошла по своей улице, потом свернула налево на Четвертого сентября. Воскресный день в Эксе – самое тихое время, лучшее для гуляния по улицам, а субботы стали очень людными. Марин остановилась расцеловаться с коллегой, направлявшимся в город – тоже, судя по всему, прогуляться, – и извинилась, что нет времени поговорить, потому что не любит опаздывать, а к матери особенно. Коллега рассмеялся, оценив шутку. С доктором Флоранс Бонне он знаком не был, но о ее репутации был наслышан.

Через несколько секунд Марин была уже в конце улицы, ждала сигнала светофора, чтобы перейти забитую périphérique – кольцевую дорогу вокруг города. Стены, защищавшей Экс в Средние века, здесь уже давно не было, но остатки ее еще сохранились к северу от старого города возле Римских бань. Не верилось, что Экс был городом-крепостью, а жилые дома пятидесятых на той стороне улицы стояли на земле, которую пахали меньше двухсот лет назад. Стена служила для защиты города от вторжений или от la peste[14] – в том числе от опустошительной эпидемии семнадцатого века, завезенной в Марсель на кораблях и убившей там тысячи. Отцы города Экса были предупреждены, и городские ворота заперли – никто не мог ни войти, ни выйти, пока чума не пойдет на убыль или не уберется прочь. Поскольку жителям приказали тогда не покидать свои дома даже ради святой мессы, было построено более девяноста часовен, статуи святых поставлены в ниши, вырезанные в углах зданий. Таким образом верные христиане получили возможность молиться прямо из окон, не рискуя заразиться или заразить соседа. Чума миновала, и Экс не потерял ни одной живой души.

Город отметил это празднеством, и местный пекарь в ознаменование придумал новое печенье из миндальной пасты и карамелизованной дыни, покрытое сахарной глазурью. Это печенье он назвал «калиссон». Ему придавали форму ромбика, и родители Марин, как и многие их земляки, очень его любили, и шли серьезные споры, какой из кондитеров делает самые лучшие.

Марин все еще думала о той чуме, проходя мимо ректората, где размещались региональные чиновники от образования. Это здание было архитектурным бельмом на глазу города. Построили его в семидесятых из дешевых материалов, и теперь в глаза бросались и его возраст, и дурное качество. Марин подумала, как печально, что учреждение, где решают вопросы образования детей, находится в таком вот доме, в то время как другие ведомства, вроде Общества нотариусов или Торговой палаты – в архитектурных жемчужинах семнадцатого-восемнадцатого веков. Среди многих комитетов, куда входила ее мать, был и такой, который добивался сноса здания и конкурса на постройку на его месте современного архитектурного комплекса, но годы заседаний и совещаний эту цель пока нисколько не приблизили.

Она прошла под железнодорожным мостом и свернула налево, на Сен-Лазар, где жили родители. Окрестные дома она знала наизусть. В ее детстве здесь обитали в основном гражданские служащие, жилье было дешево и удобно расположено рядом с университетом, ректоратом и центром города. Сейчас этот округ стал престижным, и у родителей появились новые соседи – физики из Оксфорда, работающие в ядерном исследовательском центре к северу от города. Проходя мимо, Марин заметила на дорожке «Ауди» последней модели, потом свернула к родительскому дому – там тоже стояла новая машина, но «Ситроен». Мать открыла дверь прежде, чем Марин успела позвонить в звонок.

– Bonjour, chérie[15], – поздоровалась Флоранс, подставляя щеку.

– Bonjour, maman[16].

– Заходи, я только что сварила кофе и подогрела пару круассанов, после завтрака остались.

Марин улыбнулась, сняла жакет и повесила его в шкаф. При виде висящей там родительской одежды: курток и шарфов – она ощутила тепло и радость. Вот она сейчас перекусит с матерью, хотя кофе будет слишком слабый, а круассаны куплены в супермаркете, и хорошо если вчера, а не позавчера.

– Заходи, chérie, – сказала мать. – Я тебе столько должна рассказать. – Мадам Бонне отодвинула стул от кухонного стола. – В университете всех раком поставили.

Марин чуть не рассмеялась, пораженная неожиданной лексикой матери.

– Да, это ужасно. Убийство профессора Мута, прямо в вашем здании.

– Этот твой… Антуан мне кучу вопросов сегодня задавал.

– Он всем должен задавать вопросы, мама. Он не спрашивал твое мнение о том, кто мог это сделать?

– Спрашивал, но я ответила, что представить себе не могу, как вообще кто-то мог убить Жоржа. И вообще, как человек может убить человека. Он все расспрашивал про стипендию Дюма и ни спасибо, ни пожалуйста не говорил.

– Мне очень жаль. Наверное, он слишком серьезен на работе. Все же это убийство. А не может ли тут быть любовной подоплеки?

Флоранс Бонне со стуком уронила ложку на стол, потом подняла и положила на тарелку.

– Что тебя вообще могло навести на такую мысль?

– Профессор Мут был красивым мужчиной – не могло у него быть любовницы? Нет? Женщина его возраста, разведенная, элегантная. Ссоры любовников иногда кончаются убийством.

– Нет! И выбрось такие грязные мысли из головы! Это Сильви на тебя влияет!

Марин поставила чашку, вздохнула. Раз в жизни хотя бы, придя сюда, не спорить об Антуане и Сильви.

Флоранс Бонне увидела досаду на лице дочери и решила поделиться некоторой информацией, хотя вообще-то сплетни были не в ее натуре.

– В пятницу вечером, на приеме, – она наклонилась над деревянным столом, – я действительно видела, как секретарша Жоржа – эта серая мышь-всезнайка, – с ним флиртовала.

– Правда? – спросила Марин. Она очень сомневалась, что мать имеет понятие, что такое флирт. – И как?

Мадам Бонне намазала круассан абрикосовым джемом и продолжила свой рассказ:

– Да-да. Она ему что-то шептала на ухо, прикрыв глаза, а потом смеялась. И так несколько раз.

Марин подумала, что действительно похоже на флирт. Очень странно. Муту было за семьдесят.

– Может быть, мадемуазель Захари к нему подлизывалась, чтобы от него что-то получить? Деньги, например?

– Зачем ей деньги?

– На жизнь! – Марин тут же пожалела, что повысила голос, и продолжала уже спокойнее: – Мама, у нее зарплата близка к минимальной.

Бонне жили в благословенном неведении о повышении стоимости жизни, низких зарплатах и ценах на недвижимость. Они были бережливы и не могли себе представить, что не все таковы: людям может хотеться того, что они считают баловством: хороших машин, обедов в ресторане, модной одежды.

– Очень сомневаюсь, что старик ее мог заинтересовать в сексуальном плане, – закончила Марин.

– Ты только что сказала, что Жорж мог быть убит в результате ссоры любовников, – напомнила мадам Бонне.

– Да, но любовница должна быть его лет и его круга – тогда это вполне вероятно.

– Подожди, я тебе еще не все рассказала, дослушай до конца. Сейчас, я только еще кофе тебе налью.

Марин передвинула чашку по столу. Мать сегодня нервничала, что было для нее нехарактерно.

– Не все? А Антуану ты все рассказала?

– Я узнала только недавно. И еще он… этот твой судья… я его выношу только в малых дозах. Он него пахнет застарелым сигарным дымом. Frimeur![17]

– Мама, Антуан не становится показушником только потому, что курит сигары. И в его клубе курильщиков сигар есть ребята небогатые и непоказушные. И вообще я не хочу спорить на эту тему. Так что за новости у тебя?

– Мы только что провели срочное заседание комитета Дюма, чтобы обсудить следующего стипендиата – мне приятно тебе сказать, что это человек, который мне очень нравится, – и столкнулись с некоторыми проблемами. – Мадам Бонне макнула круассан в кофе и откусила кусок. С рогалика сполз кусочек масла, оставив на поверхности горячей жидкости блестящий мазок. – Мы, комитет, только рекомендуем стипендиата. Окончательное решение за дуайеном, а поскольку Жоржа нет…

– Понимаю. А другие проблемы какие?

Мадам Бонне отпила кофе, наклонилась через стол и заговорила шепотом. Марин выслушала ее рассказ.

– Это звучит странно. Могу посмотреть записи, если тебе хочется узнать другое мнение, – сказала она. – Документы у меня здесь. – Мадам Бонне протянула Марин желтую, сильно потрепанную папку.

Марин посмотрела на мать, которая уже вскочила и стала мыть кофейные чашки. Посудомоечной машины у Бонне не было – что забавляло Марин, но возмущало пять сестер мадам Бонне. Не может ли быть, что мама боится Антуана не меньше, чем он ее?

От этой мысли Марин улыбнулась, потом встала попрощаться. Взяла с кухонного стола папку с надписью «Дюма» и произнесла:

– Мне предстоит напряженная неделя, мама, но может быть, я смогу вас с папой увидеть в следующие выходные?

Мадам Бонне, не поворачиваясь, ответила:

– Да-да, посмотрим, может быть, получится. Твой отец вернется к тому времени с медицинской конференции.

Марин кивнула, не удивляясь, что о визите к родителям надо договариваться заранее.

Она вышла к двери, надела жакет. Увидела старое зеленое зимнее пальто отца, которое он носил, когда чета Бонне совершала долгие прогулки по окрестностям, и почувствовала, что скучает по отцу, как и он по ней наверняка. А мать по дочери хоть когда-нибудь скучает? Марин в этом сомневалась. Даже уйдя на покой, Флоранс Бонне продолжала заниматься комитетами, теологией и церковной деятельностью, как было всегда.

Глава 15. Нарушенные обещания

Когда вошла Анни Леонетти, держа в руках стопку толстых книг, Полик с Верлаком обсуждали версию, что убийца вообще никак с университетом не связан.

– Как вы? Может, вам принести что-нибудь? – спросила она.

Верлак удивленно поднял на нее глаза.

– Спасибо, о нас позаботились, – ответил он коротко.

Она положила книги на стол. Одна соскользнула с вершины стопки и поехала к Полику. Он протянул руку и удержал остальные тома, в благодарность Анни выдала ему свою знаменитую широкую улыбку.

– Иду по горячему следу святой Девоты, – сказала она, продолжая улыбаться. – Кажется, перелопатила кучу работы, пока ждала допроса.

Полик подал доктору Леонетти стул, и она села. «Вид у нее уверенный», – подумал Полик.

– Значит, вы помогли убрать посуду и ушли, – сказал он. – Вы знаете точное время своего ухода?

– Да, я посмотрела на часы в кухне. Было десять минут первого.

– Сколько времени заняла у вас дорога домой?

– Минут десять пешком, – ответила она. – Мы живем в дешевой квартире на бульваре Уинстона Черчилля, возле университета. Совсем рядом с гуманитарным корпусом.

– Когда вы пришли, ваш муж еще не спал? – спросил Верлак.

Он отметил про себя, что для описания своей квартиры доктор Леонетти выбрала слово «дешевый».

– Да. Мы еще какое-то время разговаривали. Я ему рассказала о вспышке Бернара, и какие очаровательные эти мальчишки, Янн и Тьери, и что Гарриг, моя ассистентка, весь вечер промолчала, comme d’habitude[18].

– Вы с Гарриг в тесной дружбе? – поинтересовался Верлак.

Она подалась вперед, глаза ее блестели.

– Я бы сказала, что да. Не то чтобы она меня почитала или что-то в этом роде… нет, она слишком горда для этого. Но я в ней уважаю интеллект и скромность.

Гарриг когда-нибудь станет ярким светилом, и от этого ее застенчивость еще сильнее раздражает.

– Спасибо, – сказал Верлак. – У нас все.

Анни Леонетти удивленно посмотрела на него:

– Правда?

– Да. С вашим мужем побеседует наш сотрудник, чтобы подтвердить ваше алиби.

Анни быстро встала и собрала книги. Кажется, она была раздосадована. Верлак подумал, не считает ли она, что ей полагалось больше внимания, а не три минуты? Или же хотела высказать свое мнение о том, что случилось с профессором Мутом?

Доктор Леонетти уже взялась за ручку двери, когда сказала:

– Ей проломили голову.

– Простите? – переспросил Верлак.

– Святой Девоте. Голову разбили камнями римляне в триста четвертом году. Как Жоржу.

Она открыла дверь и вышла.

– Я ждал, что она кого-нибудь подозревает, – сказал Полик, когда закрылась дверь. – Про римлян – она имела в виду Джузеппе Роккиа?

– Возможно, – ответил Верлак. – А может быть, она намекала не на него.

Дверь открылась, и вошел приземистый, крепко сбитый молодой человек. Он вошел быстро и сразу же сел.

– Вы?.. – начал Полик. Казаль почему-то исчезла.

– Тьери. Тьери Маршив, мсье.

Верлак с любопытством на него посмотрел. Парень был одет в зеленый шерстяной свитер поверх футболки, в чистые отглаженные джинсы. Не толстый, но щеки круглые и живот гурмана. Густые черные волосы и оливковая кожа выдавали уроженца Прованса… Италия, подумал Верлак, или чисто Массалья – город, основанный греками за шестьсот лет до новой эры на месте финикийского селения. Верлаку представились существующие где-то бабушка с дедушкой, обожающие своего внука.

– Хорошо, Тьери, – сказал он ласково. – Вы нам не опишете события вечера пятницы?

Маршив прокашлялся.

– Ну, мы пришли на прием к профессору Муту уже после восьми. Я помню, потому что Янн беспокоился, как бы мы не опоздали, но это было совершенно не важно, потому что после нас еще многие пришли.

Полик, глядя на юношу, подавил зевок. В этом университете ужасный кофе.

– На приеме было что-нибудь необычное?

– Да, вышел спор между дуайеном и доктором Родье. О чем они пререкались, я не слышал, но никто не ожидал заявления дуайена.

– Правда? – не выдержал Верлак.

– Ну, да. Он же вообще был стар, и казалось, что ему уже трудно. Даже в этот вечер у него был усталый вид, так что все думали, что он хочет уйти. И еще он мне сам об этом говорил.

Полик и Верлак подались вперед.

– Когда? Когда он вам это говорил, Тьери?

– Накануне. Я был у него в кабинете… вы видели его кабинет? Правда, там красиво?

– Да, мы там были, – ответил Верлак. – Продолжайте, пожалуйста.

– Я приходил к нему, чтобы подписать кое-какие бумаги на квартирную ссуду, и он тогда заговорил со мной, вздыхая, спрашивал, чего я хочу от жизни.

Я ему ответил, что после защиты диссертации надеюсь преподавать теологию и когда-нибудь возглавить факультет, как он. Я не трепался, я на самом деле хочу работать в университете. Факультет возглавлять, пусть маленький, пусть даже не во Франции. А он сказал, что звучит заманчиво, а вот он собирается уйти в отставку, может быть, попутешествовать немного. Мне его стало жалко. Как человека, а не только как дуайена.

Тьери сейчас сообразил, что не рассказал Янну об этой встрече с Мутом. Может быть, поэтому Тьери был сильнее приятеля потрясен, когда они обнаружили дуайена на полу в кабинете. Или просто он чувствительнее? Тут же он выругал себя за плохие мысли о лучшем друге. Янн настоящий ученый и заслуживает стипендии Дюма не меньше другого. Но разве эта стипендия или диплом теолога будут чем-нибудь полезны будущему банкиру?

– И в котором часу это было? – спросил Полик.

– Сейчас вспомню, – ответил Маршив, запустив пальцы в густую шевелюру. – После обеда, потому что мы с Янном ходили в закусочную через улицу за «крок-мсье»[19] и я волновался, что опоздаю или профессор Мут еще не вернется с обеда, когда я туда приду… так что выходит между двумя и тремя часами дня. Это важно?

Верлак кивнул. Еще несколько минут поговорили о деталях взлома, совпадавших почти слово в слово с рассказом Янна Фалькерьо, только Маршив почти каждую фразу начинал с «ну». Как звали американских девиц, Маршив тоже не помнил, но запомнил лица.

Он встал, готовясь уйти, и Верлак сказал:

– Я надеюсь, Тьери, ваше желание работать в университете осуществится.

Маршив нервно улыбнулся:

– Спасибо, господин судья. Если я ни во что больше не влипну.

– Не взламывайте запертые двери, и все будет хорошо.

– Да, господин судья.

Когда за Маршивом закрылась дверь, Полик обернулся к Верлаку и сказал:

– Вы сегодня полны сочувствия, господин судья.

Полик думал, что Верлак излишне добр: все-таки допрашивали подозреваемых в убийстве, а не беседовали с кандидатами на работу. Но он сам не верил, что Тьери или Янн могли на кого-нибудь напасть, а пока что в свою бытность комиссаром он ни разу не ошибался. Однако всегда бывает первый раз, а здесь – преступление по страсти.

Верлак вежливо улыбнулся в ответ, но думал о чем-то другом.

– Терпеть не могу видеть загубленную молодость.

Это было бы так обидно…

– Да, было бы…

Верлак не слушал:

– У него такой невинный вид, правда? Совершенно неиспорченный.

Полик не знал, что на это ответить, но от необходимости отвечать его избавила Казаль, которая открыла дверь и объявила:

– Клод Оссар, господа!

Маршив, Фалькерьо и Гарриг Дрюон выглядели молодо, а вот Клод Оссар казался более старшим и измотанным. Уже появились залысины, под светло-серыми глазами легли темные круги. Верлак подумал, что это либо от тревог, либо от слишком долгих занятий в библиотеке. Оссар был худой, среднего роста. Одет в просторный свитер из полиэстера и мешковатые джинсы, так что не видно было, дало ли результат время, проводимое в тренажерном зале.

Оссар сел, не улыбаясь и не хмурясь. Его лицо вообще ничего не выражало, как заметил Верлак.

– Вас не было на приеме у профессора Мута, – начал он. – Почему? Вы же были приглашены?

– Да, меня приглашали, но зачем идти туда, где никто с тобой не будет разговаривать? – ответил Оссар с вопросительной интонацией.

– Так обычно и бывает с вами в университете? – спросил Верлак.

– Да.

Полик посмотрел на Верлака, потом на Оссара.

– Но ведь вы разговариваете с профессором Родье, вашим научным руководителем?

– Эти разговоры ограничены темой наших общих работ – святой Бернар и цистерианцы.

– Когда вы узнали о споре доктора Родье с дуайеном?

Клод Оссар замешкался на долю секунды:

– На следующий день доктор Родье мне позвонил. Рассказал об их размолвке и решении дуайена отменить свою отставку.

– Это при том, что ваши разговоры ограничены святым Бернаром, – заметил Полик.

Оссар улыбнулся, несмотря на серьезный тон комиссара.

– Все же не всегда, наверное. Доктор Родье недавно развелся, и мне кажется, ему просто хочется с кем-нибудь поговорить. Похоже, он еще испытывает чувство вины.

– Вины? – переспросил Верлак.

– Да. Вероятно, он втайне надеется, что теперь, когда профессора Мута больше нет, пост дуайена может достаться ему.

Верлак отметил уверенную взрослость речи Клода Оссара, резко отличающуюся от застенчивого заикания Гарриг или нервной трескотни Янна и Тьери.

– И вы тоже на это надеетесь? – спросил он.

– Конечно. Того, что имею сейчас, я добился большим трудом. Недавно написал совместную статью с доктором Родье. Он больше всех подходит на должность дуайена и вполне заслуживает этого поста.

– И вашей карьере это тоже поможет, – сказал Полик.

– Могу вас уверить, что сейчас говорил только о докторе Родье, – произнес Оссар с серьезностью, не ускользнувшей от внимания собеседников. – Но вы правы, это поможет моей карьере, продолжению моих исследований и популяризации ордена цистерианцев.

– Тьери Маршив сказал нам, что они с Янном встретили вас поздно вечером в пятницу.

– Да, я возвращался домой из тренажерного зала.

Как раз переходил бульвар Мирабо и тут их встретил, они шли в какой-то паб. Пьяные, конечно, были. Звали меня с собой снимать девчонок, но они знают, что я этим не занимаюсь. И я в курсе, что они не испытывают ко мне теплых чувств, так что вряд ли приглашение было искренним.

– Как думаете, кто-нибудь видел, как вы шли домой? Кто-нибудь из соседей?

Оссар покачал головой.

– Нет. Я шел переулками, а живу на первом этаже, так что редко встречаю кого-нибудь – только если одновременно выходим или возвращаемся. На моей улице есть парочка ресторанов, но они уже были закрыты.

– Мне нужно знать больше, Клод, – сказал Верлак. – По какой конкретно причине вы не пошли на прием к профессору Муту? И что вы делали вместо этого?

Клод Оссар ответил не сразу:

– Я был приглашен, как и все аспиранты, но я не люблю общественные мероприятия. – Снова очень короткое молчание, и он продолжил: – Мы с доктором Родье работаем над совместной статьей о цистерианском ордене в Провансе. В тот день мы выяснили интересный факт, и мне не терпелось пойти в библиотеку изучить его. Для меня это более приятный способ провести вечер пятницы, нежели делать вид, будто мне нравятся товарищи по аспирантуре.

– А преподаватели?

– Что преподаватели?

– Они вам нравятся? – спросил Верлак.

– Нет. Боюсь, что я пристрастен… я два года работаю рядом с доктором Родье и вижу объем его знаний, его преданность делу, и они намного выше, чем у его коллег.

Верлак ничего не сказал, но подумал, что вряд ли доктор Леонетти – плохой ученый.

– Вы имеете в виду и профессора Мута? – спросил Полик.

– Его в особенности.

Верлак глянул на Полика, потом на Клода Оссара:

– Клод, подробнее, пожалуйста. Что вы имеете в виду?

– Работы доктора Мута неоригинальны. Любовь клюнийского ордена к искусству интересует его больше любых теологических вопросов.

– Когда вы последний раз видели профессора Мута? – спросил Верлак. Его заинтересовала уверенность – или наглость, – с которой молодой человек указывает на недостатки старших.

Оссар поднял глаза к потолку, будто пытаясь вспомнить.

– На прошлой неделе он вызвал меня к себе в кабинет. Это произошло перед тем, как я должен был вести семинар у первокурсников по Ветхому Завету, значит, среда, сразу после обеда.

– Зачем он хотел вас видеть? – поинтересовался Полик.

– Помахать у меня перед носом стипендией Дюма, – ответил Оссар без малейшей враждебности. – Он любил так делать – намекнуть, а потом сменить тему. Еще он должен был мне подписать грант, на который я подавал документы, но оказалось, что он забыл бумаги дома. Я просто зря потерял время и опоздал из-за него на семинар! – Впервые за весь разговор Оссар повысил голос. – Ненавижу опаздывать, – закончил он.

– Понимаю, – кивнул Верлак. – Что ж, пока это все. Вы не могли бы оставить нам свой ключ от здания?

Оссар засунул руку в карман джинсов, достал большой серебристый ключ и осторожно положил его на стол.

– Естественно, я мог сделать с него копию, – заметил он.

– Придется нам поверить, что вы этого не сделали, – произнес Полик, беря ключ. – Сейчас вы свободны.

Оссар встал и, перед тем как выйти, аккуратно задвинул стул под стол.

– Спасибо, – сказал Верлак.

– Не за что, – пожал плечами Оссар. – Если я понадоблюсь, то буду в библиотеке. Второй этаж, последний стол в конце, лицом к окну.

Казаль внесла обед для Верлака и Полика, пожелала им приятного аппетита и закрыла за собой дверь.

– Забавно… то есть странно, что мы должны допрашивать Клода Оссара и Бернара Родье одного за другим, учитывая, что Оссар – ассистент Родье, – сказал Полик, читая список и допивая чай.

Обед состоял из бутербродов с тунцом, салата из тертой моркови с готовым соусом и неожиданно вкусного печенья, которое доставил в университет ресторатор. Кофе в университете был плох настолько, что Полик перешел на чай, вполне подходящий к необычно пасмурной погоде. Верлак отказался и от того, и от другого в пользу газированной воды.

– Да, мы сможем сравнить учителя и ученика, – согласился Верлак.

Он хотел спросить Полика, что тот думает о результатах прошедших допросов, как вдруг открылась дверь, стремительно вошел доктор Бернар Родье и сел на стул.

– Ужасное, ужасное известие! – сказал он, переводя взгляд с комиссара на судью.

– Да, – согласился Верлак.

Он внимательно смотрел на профессора. Тот был красив настолько, что мог бы быть ведущим в каком-нибудь шоу, что смотрит Сильви Грасси. Ростом за метр восемьдесят, широкоплечий, с легким загаром даже в ноябре, с густыми белокурыми волосами. Резкие черты лица, крупная квадратная челюсть и большой рот, идеальные зубы, темные глаза.

– Вы, конечно же, слышали о ссоре, которая вышла у нас с Жоржем вечером на приеме, – быстро заговорил Родье и продолжил, не давая Полику или Верлаку ответить: – Жорж на прошлой неделе заявил, что в этом году уходит в отставку – либо в конце этого семестра, на Рождество, либо в мае. В пятницу вечером, на приеме, я только спросил его, решил ли он уже: Рождество или май. – Родье посмотрел по очереди на судью и комиссара, будто проверяя, слушают ли они. – У меня начинается в январе год творческого отпуска, и я просто хотел знать, когда Жорж объявит своего преемника. Если бы мне предложили этот пост и занять его надо было бы в январе, мне бы пришлось изменить свои планы, как вы понимаете.

Верлак кивнул и быстро сказал:

– Да, я понимаю. И тогда профессор Мут повысил голос?

– Да просто закричал! Он крикнул, что не собирается уходить ни сейчас, ни в ближайшее время. Я был совершенно обескуражен. Такое обращение, да еще перед лицом коллег и аспирантов! Так что я немедленно ушел.

– И куда вы направились? – спросил Верлак.

И снова слова потекли легко и быстро, так что Верлак подумал, не отрепетированы ли они.

– Вышел, сел в свою машину в парковочном гараже и поехал домой. У меня квартира на улице Филиппа Солари, к северу от центра.

– И когда вы оказались дома? – спросил Полик.

– Без чего-то десять, потому что ровно в десять уже смотрел новости по телевизору. Больше смотреть было нечего, я немного почитал, потом в одиннадцать выключил свет.

– Вы живете один? – спросил Верлак.

– Да, с женой я развелся больше года назад. Дом в Пюрикаре остался ей.

– Кто-нибудь видел или слышал, как вы пришли домой?

Для Родье этот вопрос был неожиданным, будто он только сейчас понял, что его спрашивают об алиби.

– Вообще-то нет, – ответил он, на этот раз медленно и неловко. – Моя квартира на первом этаже, вход с задней стороны дома. Соседи сверху, молодая пара, пришли домой поздно, когда я уже выключил свет. Я слышал, как они смеялись в холле.

Полик отметил, что и Родье, и его ассистент живут на первом этаже и алиби ни у одного из них нет.

– Такая конфронтация – обычное дело в ваших отношениях с профессором Мутом?

– Совершенно нет! Мы с ним ладим… то есть ладили вполне, учитывая все…

Верлак посмотрел на Родье:

– Что именно учитывая?

– Дело в том, что мы с Жоржем придерживаемся противоположных взглядов на историю католицизма во Франции. Он – специалист по Клюни, а я занимаюсь цистерианцами. – Родье впервые улыбнулся. – Он и жил очень роскошно, как изучаемые им священнослужители.

– Вы хотите сказать, что вам это было неприятно? – спросил Верлак.

– Нет-нет! – буквально залепетал Родье. – Я только хотел сказать, никак не осуждая, что я живу совсем иначе.

– Но все же не в пещере в далеком монастыре?

«Родье засмеялся фальшиво», – подумал Верлак.

– Нет, совсем не так аскетично, как следовало бы. Скажем так – просто.

– Вы разбираетесь в искусстве? – спросил Полик. – Дуайен был коллекционером?

– Да, был. Но у меня по истории искусства только самые базовые знания. Вот это и был один из пунктов наших разногласий. Я считал его занятие коллекционированием… неподобающим. А так мы вполне нормально взаимодействовали, и он практически обещал мне…

– Пост дуайена? – договорил Верлак.

– Да, – кивнул Родье. – Доктор Роккиа и доктор Леонетти, кажется, думают, что это место предназначено им, но на прошлой неделе Жорж мне сказал:

«Когда будете на этой должности…» Так что вы понимаете, отчего я так расстроился и как это было неожиданно – такая вспышка и такое заявление в пятницу. Я был настолько уверен, что даже велел Клоду – это мой аспирант – упаковать книги с полок в моем кабинете!

Родье вдруг тяжело вздохнул, чем напомнил Полику его дочь Лею, которая понимала, что вторую порцию мороженого ей не разрешат. То есть слишком наигранно.

– Ваш ассистент, Клод, на приеме не был, – сказал Верлак.

Родье улыбнулся:

– Нет, конечно. Приемы, вечеринки ему не по сердцу. Он был в библиотеке, исследовал одну находку, которую мы сделали в тот день.

– И вы вечером в пятницу не рассказали Клоду, что произошло на приеме? – Верлак таким образом проверял ответ Клода. – Он знал, что дуайен отменил свою отставку?

– Нет, я Клоду не звонил. У меня нет мобильного телефона, и у Клода тоже. Я сообщил ему на следующий день. Но по дороге с приема к машине я зашел в телефонную будку и позвонил своей бывшей жене.

Верлак приподнял брови:

– В самом деле?

Родье пожал плечами:

– Мы были женаты тридцать лет, и она знала Жоржа. Всегда его осуждала, говоря, что он двуличен и больше интересуется стеклом и женщинами, чем университетом. Я ей позвонил рассказать, что он только что сделал. Она была в ярости!

– А потом вы пошли домой?

– Да. Улицы Мазарена были необычно тихими. Я пришел домой, посмотрел новости, почитал и лег спать.

Допросы на этот день кончились. Доктор Родье решил идти домой пешком – путь составлял пять километров, последним участком его был крутой подъем, но Родье не любил все время ездить на машине. Бруно Полик пошел искать кофе покрепче, а Верлак остался сидеть в тишине, листая блокнот. Допрашивать ученика и учителя одного за другим оказалось интересно, как и предположил Полик, но какая-то странность привлекала внимание Верлака во время допроса Родье, и сейчас он понял: из этих двоих казался взрослее и лучше владел речью именно ученик. Если бы Верлак был студентом и ему пришлось выбирать, у кого учиться, то без размышлений он выбрал бы Клода Оссара.

Глава 16. Home is so sad[20]

В понедельник утром Полик с Верлаком решили, что пойдут взглянуть на квартиру Жоржа Мута и проведут оставшиеся допросы. Нужно было поговорить с уборщицей, обнаружившей тело в субботу утром. Ей, беженке из Руанды, которая в детстве видела слишком много убийств, доктор дал успокоительного и отправил домой отдохнуть. Она, в отличие от аспирантов, была достаточно встревожена или слишком любопытна, чтобы наклониться и увидеть, что дуайена убили каким-то тяжелым предметом.

Верлак, усталый, поехал домой и поставил машину в парковочном гараже к северу от кольцевой дороги, опоясывавшей старый центр Экса. Дальше он шел мимо собора с подсвеченными скульптурами. Как ни странно, святые были почти все с головами, в отличие от святых в других церквях, обезглавленных во время революции. Был воскресный вечер, город затих, и хотя Верлак сожалел, что холодильник у него пуст и приготовить ничего не получится, ему нравились пустынные улицы Экса.

Он свернул налево на пустую площадь Архиепископата, где летом будут кишеть зрители оперы, потом направо и до конца коротенькой улицы Адамсона, к своему дому. Два-три раза в год он заказывал себе пиццу на дом и решил сейчас так и сделать. Заставив себя взбежать на пятый этаж к своей квартире, он с облегчением выдохнул, входя и оказываясь среди любимых книг и картин.

Поставив телефон на зарядку, он проверил городской – нет ли сообщений от Марин, которую ему пришлось оставить в Любероне. Их не было.

Он заказал пиццу, взял в холодильнике пиво и пошел раздеться и принять душ.

Пиццу доставили как раз когда он сел к столу с томиком стихов. Три четверти пиццы он съел, остальное поставил в холодильник. Подумал о Бруно Полике, которого наверняка ждали дома горячий ужин, жена и дочь.

Зазвонил телефон, Верлак пошел в гостиную снять трубку. Увидев, что определился номер Марин, сказал по-английски:

– Хелло!

– Привет, Антуан, – ответила Марин. – Как прошел день?

– Допросы всегда идут одинаково – день пролетает мгновенно, но когда добираешься домой, замечаешь, как выдохся. Как ты можешь догадаться, никто не сознался.

Марин молчала, ожидая продолжения, но Верлак ничего больше не говорил.

– А я пила с мамой вчерашний кофе, – произнесла она наконец. – Со вчерашними круассанами.

– Хм. Напомни мне, чтобы я завтра туда заехал позавтракать.

Марин засмеялась.

– Антуан, – сказала она тише. – Что же будет дальше?

Он посмотрел на журнальный столик, где лежал сборник стихов, будто поэты Англии могли что-нибудь ему подсказать.

– Ты всегда была так терпелива, Марин, – только и мог он придумать. И на этот раз Марин не стала подхватывать разговор, поэтому Верлаку пришлось продолжить: – Ты всегда несколько печальна после посещения родительского дома.

– Особенно когда папы там нет, – подтвердила Марин.

Верлаку казалось трогательным, что она называет родителей maman и papa. К своим он обращался с вежливым vous[21].

– Но к этому я привыкла. То, что я сейчас хочу выяснить или понять, – это наши отношения. Я не хочу говорить банальностей типа «часы тикают», но меня начинает утомлять неопределенность. Я бы хотела видеть тебя каждый вечер, знать, что ты будешь дома, когда я приду с работы. В наших отношениях я сейчас на этом этапе, но ты, кажется, отстал на много километров.,

У Верлака навернулись слезы.

– Нет, Марин, не на много километров. Быть может, я ближе, чем ты думаешь. Мы можем завтра вечером поужинать?

Это было второе приглашение на ужин, полученное Марин на этой неделе от красивого мужчины. Она случайно столкнулась с коллегой-юристом Эриком Блеем в кафе на Ле-Мазарен, и он ее пригласил. Просто и прямо, глядя в глаза. Сильви сидела, проглотив язык.

– Он такой классный, – шепнула она, когда Марин села.

– Классный, да, – согласилась Марин. – Но я отказалась.

Сильви подняла руки ко всевидящему желтому потолку кафе:

– Прошу тебя, ниспошли моей подруге немного здравого смысла!

– Хорошо, – ответила наконец Марин на приглашение Верлака. – Завтра приеду. Хороших снов.

Верлак проспал без сновидений восемь часов подряд и проснулся без будильника. Подойдя к окну, он отодвинул серую полотняную штору и посмотрел на шпиль собора, все еще подсвеченный, несмотря на посветлевшее голубоватое небо.

Верлак сделал себе эспрессо. Выйдя из квартиры, он быстро зашагал, опустив голову, избегая улиц, которые вели бы мимо Ле-Мазарен. К кондитерской «Мишо» он подошел в девять утра, но выругался, увидев опущенные ставни – заведение было закрыто по понедельникам, а Верлак, работая в выходные, забыл, какой сегодня день. Он прошел по улице Ларок и свернул налево на улицу Кардиналь, которая привела его к дому дуайена.

– Home is so sad, – сказал Верлак, вместе с Поликом обходя гостиную Жоржа Мута.

– Простите? – не понял Полик, отворачиваясь от картины девятнадцатого века, где было изображено бурное море.

– Да, извините. Это начало стихотворения, – ответил Верлак и прочел по-английски: – Home is so sad. It stays as it was left, /Shaped to the comfort of the last to go /As if to win them back[22].

Бруно Полик нахмурился, потом сказал:

– Кажется, я понял, хотя по английскому всегда в школе отставал. Дом, в котором никого нет, печален, да? – Полик оглядел квартиру и закончил: – Но эта комната была бы печальна, даже если бы кто-то здесь был, как мне кажется.

– Очень похоже. Вот эти кресла, – Верлак стукнул по жесткой спинке одного из них – все с плетеными сиденьями и деревянными подлокотниками, – как-то не очень приглашают к доверительной беседе или приятному времяпрепровождению, не так ли?

– И очень далеко расставлены, любой разговор будет напряженным, – согласился Полик.

– Да, и несказанное становится важнее сказанного.

Полик посмотрел на судью и кивнул, заинтригованный.

– У моих родителей в Париже такие же комнаты, – пояснил Верлак. – Очень грустные.

Полик хотел было что-то сказать, но передумал. Кое-что он знал о семье судьи – в основном рассказанное коллегами-полицейскими. Состояние семьи Верлак идет от предприятия, основанного дедом судьи Антуана Верлака, но никто не знает, что это было за предприятие. Чаще всего предполагалось производство автомобилей, сеть магазинов или издательство. Полик знал, что Антуан Верлак вырос в Париже совсем рядом с Лувром и что у него была бабка-англичанка.

Комиссар продолжил обход комнаты, потом остановился в дверях и сказал:

– Посмотрите. Эти старые квартиры строились анфиладой, они видны насквозь. Спальня там в конце через пять… нет, шесть комнат.

Верлак подошел к комиссару.

– Велика эта квартира для одного человека, как вы думаете? Наверное, живет тут один, будешь все двери держать открытыми, вот как он. Когда комнаты видны насквозь, она кажется даже больше. А еще служебные помещения? Кухня, ванная… они на другой стороне?

– Да, в той части дома, что выходит в сад. И кафуч, наверное, тоже там, надо бы туда заглянуть.

– Кафуч?

– А, извините. Это марсельское слово, означает кладовую.

Полик отвернулся от окна, выходящего на площадь. Слышны были журчание воды в фонтане, голоса прохожих.

– Посмотрите-ка сюда, – сказал он вдруг.

Верлак выглянул из окна.

– Нет-нет, на само окно.

– Дерево гниет, – сказал Верлак.

– Ага. Первым делом мы с Элен, когда купили нашу квартиру, заменили окна. Казалось бы, одинокий холостяк с хорошим доходом сделал бы то же самое. Но он же за эту квартиру не платил?

– Нет. Она принадлежит фонду.

– Значит, у фонда кончаются деньги? – предположил Полик.

– Вероятнее всего, что Мут не сумел или не захотел возиться с городской бюрократией. Это здание входит в регистр, как и то, где я живу, и мне пришлось прилично похлопотать, чтобы заменить окна, хотя они того же стиля и размера, что оригинальные. На согласование ушла целая вечность, хотя у меня были нужные связи.

На улице из школы высыпали детишки, на ходу пристраивая на спине тяжелые ранцы. В эту школу ходили Сезанн и Золя, неразлучные друзья до своей знаменитой ссоры уже взрослыми. А подростками будущие художник и писатель делились друг с другом мыслями и надеждами в «Les Deux Garçons»[23], самом знаменитом кафе Экса и тогда, и в наши дни. Верлаку нравились его обветшалые и элегантные интерьеры, позолоченные зеркала и пожелтевшие стены, но заходил он туда редко. Из-за большого наплыва местных стариков и приезжих туристов официанты были грубоваты, а обслуживание – медленным.

– Пойдемте в столовую, – сказал он. – Я еще не видел этих знаменитых стеклянных ваз.

Отвернувшись от окна, он пошел за Поликом в соседнюю комнату, читая пришедшее на телефон сообщение.

– От Ива Русселя, – сказал он. – Сегодня утром взорвали еще один банкомат. В Кала.

– Кала – городок маленький, – заметил Полик, нахмурившись.

– Я знаю. Но, видимо, достаточно велик, чтобы там был банкомат. Ух ты! – воскликнул он, входя в столовую. Ее стены были оклеены тусклыми цветочными обоями, тщетно соперничающими с фресками на потолке.

– А еще фрески есть? – спросил Верлак. – А, да, вижу. Действительно, «ух ты», – добавил он, проследив взгляд Полика, направленный на метровую вазу в середине обеденного стола. В самом широком месте, в середине, она достигала диаметра в полметра. Ее темно-коричневое основание было покрыто ярко-красной листвой дубов, окружающих вазу по периметру. Красочное небо вазы было ярко-желтым, похожим на закатное.

– Это и есть Галле, если я правильно понимаю? – спросил Полик.

– Да, я так думаю. – Верлак подался вперед, надевая очки. – Смотрите, внизу подпись. Я понятия не имел, что стекло может быть так красиво.

– Я тоже. А вот еще одна.

На черной мраморной каминной полке стояла ваза поменьше, в полметра высотой. Дымчато-белое стекло покрывали огромные желтые цветы, их длинные острые лепестки тянулись кверху, к золотой окантовке орнаментом с такими же цветочными мотивами.

– А что это за… – спросил Верлак.

– Хризантемы, если я правильно понимаю.

Верлак улыбнулся.

– Спасибо. Вы не могли бы связаться с Малым дворцом в Париже и попросить к телефону куратора отдела декоративного искусства? Надо оценить эти предметы.

– Конечно. Я потом сделаю несколько снимков… Посмотрите-ка, вот лампа, у которой основание будто сделано из вазы Галле.

Корпус лампы был золотой, с оранжевыми и красными тюльпанами, с бронзовой подставкой и ручкой. Полик протянул руку, включил и выключил свет – он хотел посмотреть, как под светом выглядит это стекло.

– Что вы делаете? – зазвучал знакомый высокий голос. Верлак резко обернулся и увидел, что комиссар открыл рот для ответа. И прежде чем тот успел что-нибудь сказать, судья произнес настолько низко и медленно, насколько мог:

– Простите, вы что-то сказали?

– Это же лампа Галле! Четырнадцатого года примерно!

– Мадемуазель Захари, будьте добры понизить тон, когда разговариваете с комиссаром и судьей. Далее: вам, как и всем посторонним, не положено находиться в этой квартире. Каким образом вы миновали полицейского при входе?

Секретарь дуайена пожала плечами:

– Я ему сказала, кто я такая, и объяснила, что мне нужны бумаги из кабинета профессора Мута.

Верлак и Полик переглянулись, и Полик понял, что кто бы ни дежурил сейчас на входе, приятный вечер его не ждет.

– Что за бумаги, которые не могут подождать? – спросил Верлак, глядя на нее в упор. В его взгляде смешались неприязнь и недоверие.

Одри Захари вздохнула:

– Они для Клода Оссара. После разговора с вами он пришел ко мне в кабинет, чуть ли не рыдая. Он отчаянно ищет грант на исследование, который должен был подписать ему дуайен. Грант нужно отправить завтра в шесть вечера.

– И почему вы думали, что найдете его здесь?

– Как вам известно, мне запрещено даже заходить в рабочий кабинет профессора Мута на факультете, но мне удалось заглянуть через дверь из моего кабинета, и портфеля на столе я не увидела – что понятно: он его унес домой в пятницу вечером. Правдоподобно? – Верлак услышал, как Полик что-то сказал, замаскировав кашлем, но секретарь невозмутимо продолжила: – Я рассчитывала быстро проверить в его домашнем кабинете.

Закончив это объяснение, она отвернулась от Верлака и посмотрела на дверь в соседнюю комнату.

– Постойте! А кто пооткрывал все двери? Они же всегда закрыты!

Верлак посмотрел на Полика, вздохнул, и секретарю ответил комиссар:

– Они были открыты, когда мы вошли.

– Нет-нет-нет! – возразила она, проходя через столовую в соседнюю комнату – гостиную, поменьше и поуютнее. – Профессор Мут все двери держал закрытыми. Особенно к себе в спальню!

Она направилась дальше, Полик и Верлак за ней. Они прошли через гостиную, кабинет, через просторную гостевую спальню с двуспальной кроватью и опять же цветочными обоями, местами уже отстающими от стен. В спальню Мута Полик и Верлак попытались пройти одновременно, но застряли в дверях. Верлак вопреки нарастающей злости едва не рассмеялся, вспомнив, как точно так же застряли вчера утром Тьери Маршив и Янн Фалькерьо.

– Постойте, мадемуазель Захари! – начал Полик, протиснувшийся в дверь раньше Верлака. – Ничего не тро…

Он не успел договорить, как Одри Захари закричала.

Глава 17. Поймать вора

Пол спальни был усыпан осколками стекла, будто конфетти. Полик инстинктивно протянул руку, загораживая мадемуазель Захари дорогу в комнату. Все трое молча смотрели на пол, пока Верлак не спросил:

– Мадемуазель Захари, сколько ваз здесь на полу?

– Я думаю, только одна, – ответила она, все еще оглядываясь. Указав на ночной столик, она сказала: – Вот та, что стояла здесь, была особенно высокой и толстой. Это она сейчас на полу. Доктор Мут именно поэтому собирался покрыть пол в спальне ковром. Ничто не выдержит падения на эти tommettes[24].

Верлак посмотрел вниз, на шестиугольные плитки, столь обычные в Провансе, и увидел, что они, в отличие от поцарапанной краски и отклеивающихся обоев, в идеальном состоянии.

– Остальные вазы целы, насколько я вижу, – сказал он, поднимая глаза и замечая еще две вазы, одна на ночном столике, другая на небольшом письменном столе у окна.

Все трое оглядывали спальню, смотрели на открытые ящики комода и письменного стола, на разбросанные бумаги.

– Такое впечатление, что преступник побывал только здесь, – продолжил он. – А как вообще можно было проникнуть в здание, когда у входа дежурит полицейский?

– Le toit[25], – ответил Полик.

– Ну да, по крыше, – вздохнул Верлак. – Квартира на верхнем этаже. – Он обратился к мадемуазель Захари: – Покажите нам комнаты, которые выходят во двор. Не думаю, что вор рискнул бы проникнуть через уличное окно. Кроме того, они все прочно заперты, мы проверили.

– А почему бы нам не вызвать горничную? – предложил Полик, глядя на секретаршу. – Она живет в этом здании?

– Да, верно. Я сейчас спущусь за ней… она уже несколько лет живет на первом этаже… в маленькой квартирке.

Верлак посмотрел на мадемуазель Захари и увидел, что она побледнела, зрачки расширились.

– Вам нехорошо? – спросил он.

– Простите? А, нет. Все в порядке. Просто потрясение.

– Я спущусь вниз, – предложил Полик.

– Спасибо, комиссар, – ответил Верлак. – А вы пока не присядете в гостиной?

Он проводил девушку в гостевую комнату и, когда она села в жесткое кресло, отметил про себя, что о бумагах Клода Оссара она будто забыла.

Оставив ее одну, Верлак вышел в холл, открыл первую попавшуюся дверь, на этот раз обернув руку носовым платком, и увидел, что это чулан с вениками и швабрами. Он прошел дальше по коридору, правой рукой открывая двери. Сначала была ванная, потом кладовая, обе без окон. Едва он вошел в кухню, построенную в те дни, когда ею пользовались только слуги, как появились Полик с горничной дуайена.

– Добрый день, мадам… – начал Верлак, протягивая руку.

– Мадам да Сильва, Роза, – представилась она, крепко пожимая судье руку.

Она была невысокого роста, несколько широка в талии. Волнистые черные волосы коротко подстрижены, на шее – золотая цепочка с крестиком, блестевшим на оливковой коже. Верлаку понравился ее вид – она напомнила ему горничную в родительском доме в Париже, всю жизнь работавшую на семью и умершую, когда ему было чуть за тридцать.

Роза да Сильва, не имея сама возможности заменить обои или починить гниющие оконные переплеты, вполне успевала держать полы чистыми и натертыми, что явно делала с гордостью и удовольствием.

– Порту или Лиссабон? – спросил он.

Мадам да Сильва улыбнулась и гордо вскинула голову.

– Порту! – воскликнула она.

Верлак помнил, как поразил его этот город пару лет назад, ошеломил своим скромным процветанием, заметным не только в центре, но во многих современных домах, построенных авангардными архитекторами.

– Да, Порту, – сказал он. – Работники Португалии.

– Вот именно, – улыбнулась она.

– Мы думаем, что преступник проник через окно на этой стороне дома, – перешел к делу Полик.

– По крыше.

Мадам да Сильва вскинула руки, потом вдруг потупилась на цветастый передник, вспомнив серьезность обстоятельств.

– Я слышала, что воры так делают – здесь, в Эксе, и в Париже. – Она подошла к кухонному окну. – Заперто. – Тут по ее лицу пробежала тень тревоги: – Кажется, я знаю, как они забрались. Через кафуч.

– Кладовую? – переспросил Верлак.

– Да. Там окно уже несколько месяцев заедало, и чтобы его закрыть, надо было хлопнуть как следует – с виду оно было заперто, а на самом деле нет.

Она направилась прочь из кухни, уводя судью и комиссара за собой, миновала ванную и небольшую гостевую комнату – куда они наскоро заглянули, но окна там были закрыты.

– Вот здесь вторая ванная.

Горничная открыла дверь, давая возможность туда заглянуть. Домашний халат дуайена висел на торчащей из стены вешалке, туалетные принадлежности еще теснились на розовом умывальнике шестидесятых годов. Над самой ванной находилось окошко, слишком маленькое, чтобы человек мог пролезть, и слишком прочно закрытое. Горничная огляделась и, перед тем как выйти, сотворила крестное знамение.

– Вот здесь, – сказала она, открывая последнюю дверь в коридоре.

«Кафуч», увешанный по обе стороны полками, где громоздились коробки, имел в дальнем конце окно, выходящее в сад, и оно было широко открыто. Горничная вздохнула и печально поцокала языком, а Верлак выглянул в окошко. Он увидел крышу соседнего дома с северной стороны – единственного, у которого была общая стена и крыша с номером одиннадцатым на площади Четырех дельфинов. Взобраться по стене было бы невозможно – ни лесов, ни балконов. Верлак посмотрел вниз, на большой прямоугольный бассейн, укрытый на зиму, на идеальный зеленый газон, которым, скорее всего, никто не мог воспользоваться. Полик и горничная что-то говорили, но он не различал их слов, а услышал только: «Антуан, иди сюда». Лица не было видно под большими темными очками, которые она часто носила даже зимой. Он знал, что сейчас лето, потому что чувствовал запах кокосового масла, вечное напоминание о том лете в Сен-Тропе и о том, почему он туда больше ни ногой.

– Господин судья?

Верлак оторвался от окна, захлопнул его и с нажимом повернул ручку.

– Да, Бруно, прошу прощения.

– Мадам да Сильва пришлось уйти… у нее пирог в духовке. Она подтверждает, что разбита всего одна ваза. По ее словам, комод всегда стоял неустойчиво и она часто повторяла Муту, чтобы не ставил туда вазу. Видимо, вор ее случайно уронил. Тем не менее я позвоню в управление, пусть пришлют бригаду.

– Спасибо, – сказал Верлак, потом, понизив голос, прошептал: – Вы видите связь? Зачем Мут поставил ценную вазу на шаткий комод?

– Потому что не дорожил ею? – ответил Полик тоже шепотом. – Я когда-то так поступил с подарком одного из моих братьев. Он на шатком столе продержался неделю.

– Так почему же дуайен ею не дорожил? Он же собирал такие предметы?

Полик поскреб лысину.

– Ему не нравился этот конкретный узор? Или цвет? Или… Ну ладно, судья, подскажите.

Верлак улыбнулся:

– Я недоумеваю не меньше вас. Он так любил эту вазу, что держал ее у себя в спальне?

Верлак знал, сильно переплачивая за картину Пьера Сулажа, что висеть она будет у него не в гостиной, а в спальне – собственной, личной радостью.

– Возможно, – ответил Полик. – Может быть, он собирался стол починить, но руки не дошли. И все же это кажется огромным риском.

Верлак кивнул, опасаясь, что мадемуазель Захари слышала их обсуждение. Потом сказал:

– Мне очень, очень трудно себе представить, чтобы наши подозреваемые, преподаватели в особенности, шли по крутой черепице крыши и на руках опускались в это узенькое окошко.

– Согласен. Этот взлом может быть совпадением – чем я и объяснил бы, что ничего крупного не взяли. Воры-крышники ищут мелочи: сотовые телефоны, золото, ювелирку, наличные. Может быть, они держали дом под наблюдением и как-то узнали, что дуайена сейчас нет.

– А почему только в спальне? – спросил Верлак.

– Либо их спугнули и времени хватило только на спальню, либо они знали: то, что они ищут, именно там. Люди часто хранят ценности в спальне. Как правило, в ящиках с бельем.

– Пойдемте к мадемуазель Захари, – предложил Верлак. – Я ее оставил в гостиной.

Они направились по длинному темному коридору – как и кухня, он предназначался только для слуг, – и оказались у больших двустворчатых дверей гостиной. Снизу, с площади, донесся смех, прогудел клаксон автомобиля – чем старше становился Верлак, тем сильнее раздражал его этот шум. Но кресло, на котором сидела мадемуазель Захари, было в данный момент пустым.

Глава 18. Коричневый ковролин от стены до стены

Когда в час с чем-то Марин появилась в «Ле-Мазарен», Сильви уже была там. Марин опоздала и потому вошла через боковую дверь, избегая террасы и главного зала, где обязательно наткнулась бы на знакомых. Она взбежала по лестнице в небольшой уютный зал, вспоминая по дороге, как здесь же отмечали когда-то десятый день рождения одной подруги. Войдя, Марин увидела, что здесь мало что изменилось за двадцать пять лет, и вдруг вспомнила все подробности: во что была одета, какие подарки получила подруга, что тогда ели. Мсье и мадам Жензана были совсем не похожи на ее родителей: отец антрепренер, мать – художница. Это был едва ли не первый раз, когда Марин ела в ресторане, и она запомнила событие. Небольшой зал с люстрой и овальной галереей, выходившей на кафе внизу, все еще оставались одним из самых любимых мест в Эксе. Она поняла, увидев Сильви, просматривающую сообщения на телефоне, что хотя и помнит блюда, которые тогда подавали – стейк-о-пуавр и на десерт профитроли, – но имя подруги забыла напрочь.

– Наконец-то! – сказала Сильви со вздохом, убирая телефон в сумочку. – Я уже собралась звонить.

– Не так уж я опоздала, Сильви. К тому же ты сама слишком поздно меня предупредила. Позвонила в одиннадцать и позвала к часу дня, так что не надо.

– Да ладно, дело срочное. Садись, выпей вина, – сказала Сильви, наливая подруге бокал.

– Стой! – крикнула Марин, пытаясь остановить подругу не дать долить до краев. – У меня же лекция в половине четвертого.

Сильви подлила вина себе – первый бокал она осушила за те десять минут, что ждала Марин.

– Поверь мне, тебе понадобится.

– А что случилось?

Сильви подалась вперед и заговорила шепотом:

– Ты знаешь того профессора теологии, которого нашли мертвым у себя в кабинете?

– Да. Жорж Мут. Я его не знала, моя мать была с ним знакома достаточно хорошо.

Марин отпила вина и взяла с блюдца ломтик салями, с любопытством глядя, как подруга нервозно мнет салфетку.

– Ну, вот, и я тоже. Я его тоже знала, – сказала наконец Сильви.

Марин, отвлекшись на пару, усаживающуюся за соседний стол, рассеянно спросила:

– Правда?

Отпила еще вина, узнав в нем шато-ревелетт.

– Да. Я с ним спала.

Марин поперхнулась вином, закашлялась, прижала ко рту салфетку. К ней подбежал незнакомый официант:

– Мадам, что-то попало в вино?

– Нет-нет, все хорошо, вино прекрасно. – Марин никак не могла перестать кашлять, глаза заслезились. – Все в порядке, спасибо.

Официант кивнул и отошел. Марин подалась к Сильви – у той был вид, как будто ее поймали на воровстве в магазине. Глотнув воды, Марин сказала:

– Давай уточним, мы говорим об одном и том же человеке? Старый профессор теологии, дуайен?

– Не такой уж он был старый.

– Да брось, Сильви! Еще как был. Как ты вообще с ним познакомилась? И как долго это длилось?

– Давай вопросы по одному! – крикнула в ответ Сильви. Девушкам пришлось успокоиться, взять себя в руки, собраться с мыслями, а тем временем принесли горячее – печеные томаты и цукини, фаршированные говядиной с рисом. – Мы с ним встретились на открытии выставки. Он был очарователен. Да, пожилой мужчина, но совсем не такой старый.

– И когда это началось?

Марин пока еще не могла есть.

– Где-то месяц назад. Выставка в замке Лурмарена. Обычно это жуть – местное искусство, куча маковых полей маслом и гора Сент-Виктуар, но мы оба оказались в жюри. И он был невероятно обаятелен, а на открытии – сколько хочешь шампанского.

Сильви улыбнулась и энергично принялась за еду.

– Боже ты мой. И когда вы прекратили эти… отношения?

Сильви отложила вилку и на секунду задумалась.

– Знаешь, этого не было. В смысле, мы не прекращали. В последний раз мы с ним виделись неделю назад, в прошлую пятницу. Он невероятно хорош…

– Не надо подробностей! – перебила Марин. – Держись фактов. Значит, последний раз вы виделись в прошлую пятницу вечером?

– Точнее, в субботу утром. За неделю до его смерти. Помнишь, Шарлотт была у тебя.

– Да, помню я этот вечер. Ты мне сказала, что у тебя свидание. Почему ты не сказала с кем?

– Потому что ты была бы шокирована, вот как сейчас. Ты даже есть не можешь!

Марин поднесла вилку ко рту, начала есть, не чувствуя вкуса.

– Он сказал, что мы в ближайшие пару недель не увидимся. У него много работы, а на выходные – прием для факультета.

– Да, это было в пятницу вечером, и в ту же пятницу он был убит. Знаешь, тебе надо поговорить с Антуаном.

– Нет! Давай ты вместо меня.

– Сильви, нет. – Марин положила нож и вилку. – У тебя отлично получается уговорить меня сделать то, чего не хочешь делать ты, но на этот раз я не могу. Человека убили. Ты можешь помочь расследованию.

Сильви резко отодвинула тарелку:

– Не могу я! Антуан меня осудит. Все, больше есть не хочу.

– А ты поела бы, – заботливо сказала Марин. – И перестань так глушить вино, сегодня же голова начнет болеть. Знаешь, давай так: я с ним поговорю до тебя и подготовлю его.

– Ладно, – кивнула Сильви. – И что я должна буду сказать?

– Опять же: держаться фактов. Сколько раз вы встречались с доктором Мутом и где. Заметила ли ты что-нибудь странное? Не был он нервозен или озабочен? Упоминал ли о ссорах с врагами или друзьями? Еще тебе придется сказать Антуану, где ты была в ночь на эту субботу.

– Алиби? Ты серьезно?

– Да! У тебя были близкие отношения с убитым!

– Я была в эту ночь с Шарлотт, а ты – в Крийонле-Браве с богатым мальчиком. Так что мое алиби – это десятилетняя дочь.

– Которая всю ночь проспала, – сказала Марин, покачивая головой. – Шарлотт вообще не просыпалась?

– Нет, она спит как убитая.

Марин улыбнулась, представив себе спящую крестницу. Шарлотт, как и Марин, почти и не шевелились во сне. А Сильви и Антуан Верлак – метались.

– Кстати, насчет сна, – сказала Марин. – Вы где с дуайеном спали? У него? Ты замечала что-нибудь странное или необычное?

– Да перестань ты его называть дуайеном! – огрызнулась Сильви. – Я его квартиру никогда не видела. Но хотела, можешь мне поверить. Годами мимо проходила.

– Как? Ты никогда не была в его квартире? А где же вы…

– А, где мы спали? Вот этот момент меня настолько достал, что я уже собиралась с ним потихоньку расставаться. Первый раз он снял номер в красивом «Софителе» в Марселе, прямо на берегу. Знаешь его?

– Там, где на верхнем этаже отличный ресторан?

– Да. Аперитив, ужин, шампанское, все дела. Второй отель был рангом пониже. Тоже в Марселе, vieux port[26], но без вида из окна, а ужинали в обыкновенном ресторанчике.

– А в последний раз? – спросила Марин, предвидя ответ. – Еще хуже?

– Ага. Отель на окраине Экса, жуткая дыра. Коричневый ковролин от стены до стены, проваленная кровать, и без ужина.

– Ты не просилась к нему в гости? Мне мать говорила, что дуайен коллекционировал художественное стекло.

– Стекло? Какая скука! Конечно, я его просила. Но он уходил от темы или говорил, что у него давно не убирались. Так что я оставила тему. Ему явно не хотелось меня у себя видеть. Он же и правда был холостым?

– Именно. Никогда не был женат, не волнуйся.

– Так что, теперь я все это должна пересказать Антуану? – спросила Сильви.

– Да. Но если хочешь, я могу тебе вместо этого устроить разговор с Ивом Русселем.

– О боже! Это тот коротышка-прокурор, который разъезжает на «Харлее» по бульвару Мирабо?

– Он.

– Я предпочитаю Антуана Верлака.

– Я тоже.

Глава 19. Трепет

Между третьим и четвертым этажами Марин остановилась, как обычно, перевести дыхание, и порадовалась, что в Эксе ограничивались четырьмя этажами, а не строили до шести, как в Париже. В любимой мясной лавке Антуана она прихватила небольшой ростбиф – настолько маленькая лавчонка, что Марин обычно проходила мимо, и ей приходилось возвращаться, сворачивая в узенькую улочку Маршала Фоша. Мясник с ней не вел шутливых разговоров, как другие торговцы, – он относился к работе серьезно. Был вежлив, но не отпускал шуточек и не пускался в болтовню. Было видно, что мясо для него на первом месте, и постер на стене это подтверждал. На нем был изображен каменный сарай с крутой шиферной крышей и клумбами, под ним – фамилия, адрес и телефон фермера из округи Салер в Оверни. Посетителя лавки приглашали приехать и увидеть стадо крепких рыжих коров. Это приглашение всегда читалось как стихи, и Марин несколько раз его прочла, чтобы повторить Верлаку: «Venez-voir mes belles vaches aux poils frisés et aux cornes de lyre, et leur robes cerise et acajou…»[27]

Ее охватывал мандраж, как бывало иногда за секунды перед свиданием с Антуаном. Она говорила себе, что это плохой признак: их отношения обречены. Марин хотелось думать, что это любовь, и после года свиданий она все еще волновалась перед встречей с ним. Ей все еще не наскучили эти отношения. Она именно так представляла себе великую любовь. Родители слушали песню шестидесятых годов Жана Константэна «Le Cha Cha du Couer», в которой был припев: «C’est un bon signe quand on a un couer qui bat…»[28] Именно это с ней и происходило, le cha cha du couer, трепет сердца, и она соглашалась: да, когда сердце бьется сильнее, это хороший признак.

Дважды стукнув в дверь, Марин открыла ее и вошла, окликнув Верлака.

– Я в спальне, сейчас выйду, – ответил он.

В очаге горел огонь, рядом лежали дрова.

– А как ты сюда дрова принес? – крикнула она.

Верлак вышел из спальни в джинсах и синей футболке, босой, как обычно ходил дома в любую погоду.

– Договорился с Арно – это мальчик с первого этажа.

– Тощий такой?

– Скорее костлявый. Да, это он. Как-то вечером месяц назад он постучал ко мне в дверь и спросил, не нужна ли мне помощь в чем-нибудь. Собирает деньги на промежуточный год перед поступлением в университет. Ну, я стал ему поручать принести вещи из химчистки, купить что-нибудь в магазине… Да ладно, здравствуй!

Он обнял ее за талию и стал целовать в губы, пока не почувствовал, как она прижалась к нему.

– Ты не могла бы позвонить ради меня своей матери? – прошептал он.

Марин быстро подалась назад и засмеялась.

– Антуан!

– Я ее боюсь, – сказал он, подходя к холодильнику и доставая початую бутылку белого вина.

– Ты никого не боишься.

– Как и вы, профессор Бонне.

– Я боюсь тебя, – ответила она быстрее, чем собиралась.

– Лучше бы не боялась. – Налив вино, он протянул ей бокал. – Бояться меня совершенно нечего – обыкновенный человек. Почему ты при мне нервничаешь?

Марин нервничала, потому что очень сильно его любила, но не хотела признаваться ему в своих чувствах. Она не знала, чего он от нее хочет, надо было защитить себя, и потому она засмеялась:

– Не бери в голову.

Верлак улыбнулся и снова ее поцеловал. На языке, на губах у него был вкус сухого белого вина.

– Что тебе нужно от моей матери?

– Я на допросах выяснил не только, что многие преподаватели друг друга недолюбливают, но и что доктор Мут специализировался по богатому клюнийскому ордену, в то время как Бернар Родье занимается цистерианцами. Это же два крайних полюса? Я хотел узнать мнение твоей матери: не мог ли Родье не любить Мута за противоположность их направлений работы – это помимо зависти к его посту дуайена.

Марин отпила вина и оперлась на кухонный стол.

– Только за то, что цистерианцы жили аскетами, а в монастыре Клюни пили из золотых кубков? Тебе не кажется, что это натяжка?

Верлак пожал плечами:

– Я пытаюсь не упустить ни одной возможности. Кроме того, твоя мать во время допроса нервничала, особенно когда я спросил ее про Дюма.

Марин кивнула:

– Она мне рассказывала и даже дала для тебя кое-что – оно у меня в кейсе. Можно мне спросить ее про твою теорию – клюнийцы против цистерианцев – завтра?

Верлак улыбнулся:

– Ты тоже ее побаиваешься.

Марин засмеялась и бросила в него кухонное полотенце.

– Мама сумела нагнать страху на всех! – Отпив еще вина, она взяла горсть орешков. – В ответ на твой вопрос: мне кажется, доктора Мута убили ради его должности и квартиры. В университете только и разговоров, что о ней. Увидеть ее интерьер – это незабываемое впечатление, тем более в ней жить. На что она похожа?

– Просторная. Как обычная буржуазная квартира в Мазарене. Большой сад и бассейн, не знаю, сколько там каштановых деревьев… пять, если не шесть.

Верлак улыбнулся, зная, что сады и плавательные бассейны – слабость Марин.

– Ты меня убиваешь!

Верлак посолил и поперчил ростбиф, потом острием ножа стал шпиговать его чесноком.

– Ночью туда кто-то проник, с крыши.

– Ты думаешь, это как-то связано с убийством? – спросила Марин.

– Не знаю. Разбита ваза Галле, но вроде бы ничего не пропало.

Марин доела последний орешек, Верлак с улыбкой смотрел на нее.

– Расскажи, что еще было на допросах, – попросила она.

– Похоже, что среди преподавателей много склок, а аспиранты запуганы. Обслуживающий персонал мы тоже допросили, но этих людей пришлось практически сразу исключить: мотивов нет, и у всех твердое алиби. После приема дуайену кто-то звонил по телефону, так что мы сейчас поручили проследить, откуда был звонок. Каждый отрицает, говорит, что не звонил. А что слышно у вас на юридическом?

– Как ни странно, стараются избегать этой темы. Почему-то она всех отпугивает. Упоминали мотив ограбления, но это же маловероятно?

– Да, ничего не пропало. Точно так же, как и в квартире.

Марин подошла к двери и нагнулась за кейсом.

– Мама нашла кое-какие новости о Дюма. У меня здесь документы.

Зазвонил домофон. Верлак удивленно посмотрел на Марин.

– Я забыла тебя предупредить! – сказала она, хватая его за рукав. – Я пригласила сюда Сильви!

– Что?

– Она тебе должна сказать что-то важное… про дуайена.

Верлак подошел и нажал кнопку, открывая дверь:

– Заходите, Сильви. – Он повернулся к Марин: – А что такое? Она его знала?

– Она была его любовницей, – быстро ответила Марин.

Верлак громко рассмеялся:

– Ты шутишь!

– Не смейся! И будь с ней подобрее.

– Привет, Сильви! – сказал Верлак, открывая дверь.

– Привет, Антуан. – Сильви подалась вперед, подставляя щеку для поцелуя.

– Ку-ку! – сказала Марин, обнимая подругу. – Заходи. У Антуана ростбиф на плите.

– Отлично, я ужасно хочу есть. Послушайте, Антуан, судя по вашему смеху – кстати, он был слышен еще на первом этаже, – я догадываюсь, что Марин сообщила вам, что я спала с Жоржем Мутом. Сразу внесу ясность: это было всего три раза. – Сильви поднесла к его лицу три пальца. – И я собиралась с ним порвать. Предвосхищаю ваш вопрос: в его квартире и у него на работе я не была.

Верлак налил Сильви вина и подал бокал.

– А о чем вы беседовали? Он не говорил о своей отставке или ее отмене? О своей коллекции стекла?

– О своей коллекции он пытался говорить, но когда он сообщил, что это декоративное искусство позапрошлого – прошлого веков, я его прервала. Собирай он коллекцию фотографий Роберта Мэпплторпа – мое внимание было бы ему гарантировано.

Марин вздрогнула, а Верлак закатил глаза, невольно улыбнувшись.

– Отставку или ее отмену, как вы это назвали, он тоже не упоминал, – продолжила Сильви.

– Так о чем же…

– О чем нам было говорить? О винах. У него огромный запас знаний, а пить вино любили мы оба. Еще об Италии – он обожал о ней говорить.

– Ага. Он упоминал Джузеппе Роккиа? – спросил Верлак.

– Роккиа? Нет. А кто это?

– Один из возможных преемников. Живет в Перудже, – пояснила Марин.

– Перуджа? Про нее он говорил. Ему нравился этот город, и, похоже, он хорошо его знал.

Верлак посмотрел на Марин и поднял брови.

– И что он рассказывал о Перудже, Сильви?

Сильви допила вино, и Верлак быстро налил ей снова.

– Дайте подумать… Кажется, это как-то относилось к еде. Да, точно. Помнишь, Марин, как мы ездили в Перуджу? Тот средненький обед на центральной площади?

– Да. Переплатили, но мы неграмотно подошли к выбору. Главная площадь – это была наша первая ошибка.

– Ну так вот, я его спросила, где в Перудже надо есть. Он мне ответил, что у него в городе есть любимый ресторан, но не в историческом центре, а в отеле шестидесятых годов. Мне это показалось интересным. Декор шестидесятых и совершенно убойный список вин.

– Он не сказал его название? – спросил Верлак, моя под краном рукколу.

– Да, он говорил, но вряд ли я сейчас найду. Я тогда записала на клочке бумаги и положила в сумку, но не помню в какую. Посмотрю. Может, записка в розовой «фенди». – Сильви подмигнула Марин. Она своими художественными фотографиями зарабатывала очень неплохо, выставлялась в галереях Парижа и Берлина. Деньги Сильви откладывала для Шарлотт. Еще одной ее страстью были сумочки.

Верлак не рассказал гостьям о телефонном разговоре с Джузеппе Роккиа. Комиссар Полик спросил его, не виделся ли он в последнее время с Жоржем Мутом, и итальянец ответил, что они вообще встречались лишь раз в Мюнхене. Но если Мут хорошо знал Перуджу, то очень вероятно, что они встречались там с Роккиа. А мать Марин сообщила, что оба коллекционируют стекло. Как бы там ни было, Роккиа сейчас на пути в Экс – по просьбе Верлака.

– Кстати, Сильви, воры бегают по крышам Экса, так что закрывай окна на ночь и когда уходишь, – предупредила Марин.

У Сильви была квартира на последнем этаже, за углом от Верлака.

– Черт! Шарлотт же сегодня с новой няней! Сейчас я ему позвоню.

– Ему? – хором спросили Верлак и Марин.

– Ага. Он сунул мне в почтовый ящик флаер, насчет подработки. Собирает на путешествие по следам великого Че, по Южной Америке.

– Арно! – вскрикнули одновременно Верлак и Марин.

– Ох, какие же вы зануды. – Сильви налила себе красного вина, которое только что открыл Верлак. – Вау! – сказала она, глядя на этикетку «Шатонеф-дю-Пап» 1998 года. – Знаете, мне очень жаль Жоржа.

Марин с Верлаком переглянулись, но промолчали.

– Нет, правда! – настойчиво сказала Сильви. – У нас было мало общего, но он со мной вел себя мило, иногда глупо.

– Кто же тут был глуп? – спросил Верлак.

Сильви и Марин посмотрели на него с удивлением.

– Не поняла? – произнесла Сильви, ставя бокал на стол.

– Вы меня слышали, – настаивал Верлак. – Спать со стариком…

– А это не ваше дело! – крикнула Сильви.

Верлак сохранял спокойствие, несмотря на то что порой (например, сейчас) не мог выносить Сильви Грасси.

– Теперь мое, потому что его убили.

– Он хотя бы был добрым! – огрызнулась Сильви, глядя на Марин.

Верлак вздохнул и тоже посмотрел на Марин:

– Да, я злобная сволочь. Но вы всегда возвращаетесь.

Сильви схватила сумочку, Марин последовала ее примеру, подхватив с пола кейс. Увидела желтый конверт, который дала ей мать, и сунула обратно в кейс.

– Я ухожу вместе с Сильви, – объявила она.

Верлак не успел и слова сказать, как женщины уже были на площадке и спускались по лестнице. Хлопнула входная дверь, и тут же зазвенел таймер плиты.

Глава 20. Танцующие часы

Когда зазвонил телефон, Верлак спал. Ему снились мать и Моника, и во сне зазвонил телефон.

– Это Моника, – сказала мать тринадцатилетнему сыну. – Ты ей нужен.

Юный Антуан быстро вылез из кровати, натянул джинсы, тенниску и мокасины. Такси должно было ждать его внизу и отвезти на ту сторону Сены. Путь лежал из особняка семьи Верлак, еще не поделенного на квартиры, через ворота Лувра. Потом мимо площади Карусели, задолго до того, как на ней установили «Пирамиду» Пея, в Шестой округ, где была квартира Моники. Тринадцатилетний мальчишка мог бы пробежаться, но Моника была нетерпелива.

Он резко сел, с облегчением увидев картину Сулажа в лунном свете, хотя и черную, набросанную крупными мазками на большом холсте. Это было первое, что он купил после смерти бабушки Эммелин. Галерея была на улице Сены – забавно, что прямо через улицу от бывшей квартиры Моники.

– Oui![29] – буркнул он в телефон, недовольный, что его разбудили от глубокого сна, но радуясь, что ему уже не тринадцать.

– Прошу прощения, судья, – произнес Бруно Полик. – Дурные вести.

Верлак встал, не выпуская телефона, прошел в кухню и включил свет, озаривший белый мраморный кухонный стол.

– Что случилось?

– Два часа назад мадемуазель Захари сбила машина. Водитель скрылся, свидетелей нет.

Верлак перевел дыхание, потом спросил:

– Насмерть?

– Да, мгновенно – так мне сказали. На бульваре Короля Рене, рядом с домом престарелых.

Верлак подумал, сколько раз он переходил эту кольцевую дорогу, опоясывающую старый город Экса, как там мчатся машины по трем полосам, вылетая из-за угла с улицы Виктора Гюго.

– Вы дома? – спросил Верлак.

– Да. Мне поехать на место смерти?

– Смысла нет. Попытайтесь еще поспать, утром увидимся.

В девять утра Полик и Верлак чуть не столкнулись в вестибюле. Полик отшатнулся, стараясь не пролить кофе, который нес в пластиковом стакане. Жидкость выплеснулась, но рубашку Полик сумел спасти.

– Ах, простите! – сказал Верлак. – Да бросьте вы эту дрянь, я попрошу мадам Жирар сварить вам настоящий, – предложил он.

Полик вместо ответа вылил светло-коричневую жидкость в ближайший горшок с пальмой.

– Никто не объявился по поводу той машины. Захари сбили около одиннадцати вечера, то есть не так уж поздно. Казалось бы, там поблизости должны были находиться люди.

Поднимаясь по каменной лестнице к своему кабинету, Верлак предположил:

– Если это совершили намеренно, то водитель мог ждать на обочине, когда других машин не будет. Плюс к тому все обитатели дома престарелых на южной стороне бульвара, вероятно, спали.

– Как и обитатели такого же дома на той стороне улицы, – согласился Полик.

– Там два дома престарелых?

– Да, – ответил Полик. – Но тот, что на южной стороне, решительно повыше классом.

– Вы мне только не говорите, что у вас там двоюродный дед или бабка в одном из них!

– Нет, судья, – засмеялся Полик. – Не скажу.

Мадам Жирар ждала их у себя за столом. Когда полицейские вошли, она встала.

– Доброе утро, – сказала она. – Господин прокурор Руссель только что был здесь, агент Фламан оставил сообщение. Я его записала, – закончила женщина, подавая Полику лист бумаги.

– Спасибо, – поблагодарил Верлак. – Вас не затруднит сделать нам два эспрессо? Попробуем новые бразильские капсулы, которые я заказал. Они светло-коричневые.

– Конечно, – улыбнулась мадам Жирар.

Верлак посмотрел ей вслед – уверенной в себе, в обычном офисном костюме – короткая юбка, шелковая блузка, шерстяной жакет в стиле «шанель». Он знал, что муж – успешный риелтор, владеющий собственным агентством, и у мадам Жирар в ее почти шестьдесят лет нет необходимости работать. Но она любила свое дело и как-то сказала Верлаку, что если бы не работала, то куда больше времени проводила бы в теннисном клубе. Его именно это в ней и восхищало – его мать никогда не работала, но всегда казалась усталой и озабоченной. Бабка занимала свое время живописью, волонтером преподавала английский в местной начальной школе и устраивала простые вечеринки для работников семейного предприятия.

Верлак сидел за столом, а Полик молча читал сообщение от Фламана. Верлак думал об этом семейном бизнесе и его главной конторе, находившейся возле парка Монсо, где теперь находилось посольство какой-то маленькой ближневосточной страны. Как же он любил навещать в том здании отца и деда, чтобы его встречал Роже своей широкой улыбкой и торжественным взмахом шляпы. Роже был консьержем и следил за домом более пятидесяти лет. Его жена души не чаяла в юных братьях Верлак и подсовывала им теплые куски яблочного пирога из кухни, выходящей окном на мощеный внутренний двор.

– Телефонный звонок, который, по нашему мнению, подвиг Мута в ночь на субботу пойти в свой офис, проследить не удается, – сказал Полик, поднимая глаза от блокнота.

Верлак отвернулся от окна:

– Почему?

– Известно только, что соединение прошло по магистрали, соединяющей с Италией, – пояснил Полик. – Но определение номера было блокировано.

Вошла мадам Жирар, неся на подносе два эспрессо, сахарницу и кофейные ложечки. Чашки и ложечки Верлак привез из Нормандии, но вдруг сейчас вспомнил, что они использовались на семейном предприятии. Эммелина взяла их с собой, когда компанию продали.

Сделав глоток кофе, Верлак откинулся в кресле, закрыв глаза.

– Это не было несчастным случаем, как вы думаете? – спросил Полик.

– Вряд ли, – сказал Верлак. – Вам не кажется, что мадемуазель Захари была сильно напряжена?

– Да. Но из-за чего? Она знала, кто убил ее шефа?

– Давайте расспросим ее родных. Она жила с родителями?

– Нет. Фламан записал имя ее парня. Они жили вместе на улице… – Полик взял бумагу со стола Верлака и прочел: – Бедаррид, номер семнадцать. Парень работает официантом, зовут его Мишель Гасналь.

– Давайте с ним побеседуем… у них на квартире.

– Понял. Я тогда скажу Фламану, чтобы он договорился сегодня о встрече.

Полик допил кофе, поднял чашку, миниатюрную в его крупных руках, и посмотрел на танцовщиц, опоясывавших чашку по кругу. Их одежды развевались на белом фарфоровом рельефе на кобальтовой синеве фона.

– Это из греческой мифологии? – спросил комиссар.

Верлак улыбнулся:

– Да, это танцующие часы. Любимый узор Веджвуда. Чашки нашей семейной фирмы. Их подавали, когда в парижский офис приходили важные гости. Я лишь сейчас об этом вспомнил.

Бруно Полик улыбнулся. Ему нравились большие старые семьи и истории о них.

– А фирма все еще существует? – спросил он, хотя знал, что уже нет.

– Нет, продали семнадцать лет назад, когда умер мой дед.

Полик отпил кофе и осторожно поставил синюю чашку на блюдце.

– А что это была за фирма, судья?

– Лучше зовите меня Антуаном, Бруно. Мука. Мы владели мельницами.

Комиссар посмотрел на своего начальника, думая о влиянии, о деньгах, стоящих за семьей, владевшей мукомольными мельницами в стране, где обожают – нет, обожествляют – хлеб и выпечку.

– Понимаю. Это объясняет, почему вы такой гурман, – сказал он с улыбкой.

– И обжора, – рассмеялся Верлак. – Важность хорошей еды и качественных ингредиентов вколачивали в нас с младенчества.

– Можно ли спросить, насколько велика была ваша компания?

– Вторая. Она была второй по величине.

– Во Франции? – присвистнул от уважения Полик.

– Нет, Бруно. Второй по величине в мире.

Глава 21. Кофе, пожалуйста, только итальянский

Мадам Жирар дважды постучала в дверь кабинета Верлака.

– Oui! – ответил он.

Она открыла дверь, просунула голову:

– Господин судья, прибыл доктор Джузеппе Роккиа.

– Отлично. Пригласите его войти.

Верлак и Полик встали, когда мадам Жирар ввела в комнату теолога и представила всех друг другу.

– Не хотите ли кофе? – спросила она, остановившись в дверях.

Джузеппе Роккиа поднял руку:

– Я никогда не пью кофе за пределами Италии, но все же спасибо, chére madam[30].

Она улыбнулась и закрыла за собой дверь, а Верлак мог только вообразить, какую гримасу она состроила. Замечание итальянца показалось ему оскорбительным, но мудрым. Когда он ездил с Марин в Италию, к Лигурийскому побережью, то они сразу же после пересечения границы остановились и отметили это событие в баре, наслаждаясь настоящим кофе.

– Вы приехали в Экс сегодня утром? – спросил Верлак у Роккиа.

– Si[31]. Из отеля в Сан-Ремо я выехал в семь утра, чтобы быть здесь к десяти. Самым трудным оказалось найти в этом городе парковку.

К драме поиска парковки Роккиа добавил жест: снял воображаемую пылинку с синих в полосочку брюк, сочетающихся с жилетом и пиджаком. По-французски он говорил отлично, хотя и с густым итальянским акцентом, был загорелым и подкрашивал рыжие волосы – этот человек не хотел стареть. На вид ему было лет шестьдесят пять.

– Сегодня вторник, ярмарочный день, – объяснил Верлак трудности с парковкой.

Роккиа фыркнул:

– Да, я видел цены на ваше оливковое масло, проходя мимо киоска. Это кошмар!

Полик поерзал в кресле и сумел сдержаться, не став напоминать гостю о недавнем скандале в Италии, где дешевое испанское масло разлили по бутылкам и продавали как тосканское. Вместо этого он спросил:

– Когда вы в последний раз видели профессора Жоржа Мута, доктор Роккиа?

– Как я сообщил вашему сотруднику, наша встреча состоялась на теологической конференции в Мюнхене этой весной. Я там был основным докладчиком, – добавил он без необходимости.

– А в университете вы никогда не встречались? – спросил Верлак.

Джузеппе Роккиа посмотрел на Верлака с едва заметным оттенком досады.

– Конечно, где-то раз или два, но в течение семестра у меня не было причин приезжать в Экс. – Он помолчал, потом добавил: – А, понял. Вы интересуетесь, каким образом мое имя всплыло при поиске следующего дуайена? Это просто: я предложил свою кандидатуру, узнав от Жоржа о его планах уйти в отставку.

– А почему Экс? Вы правы, мне действительно это интересно.

– Факультет теологии в Эксе пользуется известностью и в Европе.

Верлак подался вперед:

– Прошу прощения, но я должен задать вам тот же вопрос, который мы задаем всем преподавателям и служащим факультета: где вы были с вечера пятницы до утра субботы?

Роккиа рассмеялся:

– В Перудже, в своей постели, рядом с женой, которая спит рядом уже сорок лет.

– Спасибо. Вы, конечно, понимаете, что ваша жена должна быть готова подтвердить этот факт.

– Это не составит для нее трудности, судья.

– Вы слышали заявление профессора Мута о том, что он отменяет свою отставку?

– Нет, – ответил Роккиа. – Анни Леонетти мне позвонила в субботу утром, чтобы сообщить – почему, не знаю. Мы никогда не были настолько дружны. Позже в тот же день Бернар Родье рассказал мне об убийстве Жоржа.

– Благодарю вас, – сказал Верлак. – Последний вопрос, и прошу прощения, что не по теме. Я собираюсь на Рождество съездить в Умбрию… там туристов меньше, чем в Тоскане. Вы могли бы порекомендовать хороший ресторан в Перудже?

– За углом от площади Четвертого ноября есть хорошая траттория. Могу для вас записать название, но, как правило, рестораны в сельской местности лучше.

Верлак передал теологу лист бумаги и ручку.

– Мой друг рекомендовал какой-то ресторан совсем рядом со старым городом, здание шестидесятых годов, при отеле.

Роккиа будто хотел что-то сказать, но передумал.

– Нет. Не знаю ничего похожего, извините.

– Это я, наверное, перепутал Перуджу с каким-то другим городом. Орвието, может быть. – Верлак встал, Роккиа и Полик последовали его примеру, пожали друг другу руки. Судья спросил: – Вы будете в Эксе в ближайшие дни?

– Да, я думал тут заняться кое-какой работой. Меня можно найти на Вилле Калличи.

– Спасибо, – сказал Верлак, придерживая для него дверь.

Полик подождал, пока судья ее снова закроет, и только тогда произнес:

– Он из Перуджи. Этот ресторан шестидесятых он бы помнил, даже если бы ему там не нравилось. Человек из такого небольшого города не может не знать все его рестораны, и хорошие, и плохие.

– Согласен. И он понял, что я его проверяю.

– Так что с этим рестораном? Вы о нем действительно слышали?

– Профессор Мут говорил о нем. Рассказывал одной из подруг Марин.

Верлак поведал комиссару о кратком романе Сильви Грасси с дуайеном. Реакция Полика была для него неожиданной: комиссар смотрел в пустоту, будто ему сказали, что погода солнечная или кофе не очень хороший. Верлак теперь понял, что слишком бурно отреагировал на рассказ у себя дома, и ему стало неловко.

Полик решил сменить тему:

– Мут ездил в Перуджу? Тогда мы можем предположить, что обедал или ужинал в этом ресторане с Роккиа. Поскольку Роккиа хочет преподавать в университете Экса, то я могу заподозрить мотив, отличный от всемирной известности факультета.

– Какой же?

– Человек настолько важный совершенно не пожаловался, что ему пришлось ехать в Экс, будучи предупрежденным так поздно.

– Вы правы, – сказал Верлак. – Быть может, у него здесь другие дела? Мне трудно поверить, что он приехал сюда ради исследований. Он известен еще и тем, что в его работе всегда участвует группа ассистентов.

Полик продолжал, будто и не слыша Верлака:

– Мы с Роккиа узнали друг друга, как только он вошел. Роккиа каждый год приезжает в июле на фестиваль оперы, в первом ряду в середине… Несколько раз я сидел за ним. Он ходит на все гала-концерты, тусуется с певцами и дирижерами. Я бы решил, что дуайеном он хочет быть ради квартиры на время фестиваля. Мы же знаем, что на самом деле дуайену не обязательно преподавать? Только вести научную работу, что он вполне мог бы делать из Перуджи.

Бруно Полик всегда, когда была возможность, брал отпуск и ездил на оперные спектакли во Франции и в Италии.

– Вы знаете, Бруно, кажется, это не…

Его прервал и стук в дверь, и появление мадам Жирар.

– Я прошу прощения… – начала она.

– Ничего страшного, – ответил Верлак.

– У вас на сегодня запланировано совещание у мэра.

Верлак и Полик встали.

– Спасибо, мадам Жирар, – сказал Верлак, беря свое пальто. – Когда оно начинается?

Мадам Жирар посмотрела на свои часы от Картье.

– Оно началось примерно десять минут назад.

Глава 22. Кружка «Гиннесса»

– Такое чувство, будто зря полдня потратили, – сказал Полик, выходя вместе с Верлаком из Дворца правосудия и шагая по короткой улице Фошье. – Почти пять часов уже.

Верлак на миг прекратил попытки закурить свою любимую сигару, «боливар беликосо», пахнущую шоколадом и вызывающую слюноотделение уже заранее.

– Тут ничего не поделаешь, – вздохнул он. – Необходимость встречи с мэром назрела уже давно. Фламан сумел что-нибудь выяснить?

– Да. Машина, сбившая мадемуазель Захари, была покрашена в синий цвет, но краска по спецзаказу: темно-синяя с искрой, которую любят владельцы «БМВ».

– Отлично. Есть у нас список украденных автомобилей за эту ночь? Синий «БМВ» – это сужает поиск.

– Казалось бы. Но, как вы знаете, «БМВ» – любимая машина угонщиков. Известно о краже пяти синих «БМВ» только за эту ночь от Марселя до Ниццы, а на запад мы проверили все до самого Монпелье.

– Монпелье? Так это же два часа езды.

– Ну да, но приехать в Экс на «горячей» машине – кажется вишенкой на торте. Все угонщики Тулона имеют тенденцию демонстрировать машины в Сан-Тропе – как мне говорили.

– Так что мы надеемся, что убийца, во-первых, украл машину, и во-вторых, где-то ее бросил, или же она на борту судна, идущего в Африку.

– Четно говоря, я не очень себе представляю кого-нибудь из преподавателей за кражей автомобиля.

Верлак кивнул.

– Хотя двое аспирантов сумели проникнуть в гуманитарный корпус. Но вы правы, надо будет опросить всех подозреваемых.

Полик выразил сомнение насчет того, что у кого-нибудь из теологов может оказаться темно-синий «БМВ».

– Поручу Фламану, – сказал он и остановился посреди улицы Бедаррид послать текстовое сообщение Алену Фламану.

Верлак затянулся сигарой. Глупо было ее закуривать, подумал он, поскольку через пару минут они уже будут у дверей мадемуазель Захари.

Подойдя к номеру семнадцатому, Верлак заглянул в окна. Сквозь разбитые ставни видно было, в каком запустении находятся квартиры за окнами. Они позвонили в домофон, и им тут же открыли – бойфренд Одри Захари их ждал. В подъезде уже не первую неделю не убирали, на грязных плитках валялись листовки с рекламой пиццы и китайского фастфуда. Комиссар и судья поднялись по узкой лестнице и на втором этаже постучали в дверь с надписью «Захари – Гасналь».

Послышались шаги, дверь открыл высокий тощий парень. Судя по красным глазам, он только что плакал. Ничего не сказав, он шагнул в сторону, пропуская посетителей. В квартире было темно, шторы задернуты. В затхлом воздухе пахло сигаретами.

– Вы простите, беспорядок, – произнес Мишель Гасналь. – Убиралась тут… Одри.

Он тяжело опустился в кресло.

– Сочувствую вашей утрате, – сказал Полик, садясь на небольшую софу напротив. – Я комиссар Бруно Полик, а это – судья Верлак.

Верлак пожал руку Гасналя, вытащил из-под обеденного стола стул и сел рядом с хозяином. Гасналь уронил голову на руки и стал тихо всхлипывать.

– Есть кто-нибудь, кто мог бы с вами побыть? – спросил Верлак, сам удивившись своему сочувствию.

– Родители едут из Ренна, – ответил Гасналь. – Родители Одри живут здесь, в Эксе.

– Это хорошо. Я рад, что вы будете не один. Даже выехав из Ренна утром, мсье и мадам Гасналь все равно приедут только после полуночи. Он себе представил, как Гаснали едут под дождем через всю Францию, но думать о мсье и мадам Захари не мог себя заставить.

– Мишель! – начал Верлак, подаваясь вперед. – Вашу подругу сбил автомобиль, скрывшийся с места происшествия, а это – преступление. У нас есть причины подозревать, что ее гибель была не случайной.

Мишель Гасналь удивленно посмотрел на судью.

– То есть вы хотите сказать, что ее убили? – спросил он.

– Мы должны учитывать такую возможность, поскольку ее патрон был убит в эту субботу.

– И сейчас вы у меня спросите, были ли у нее враги, как в кино спрашивают? Я отвечу: нет.

Верлак кивнул, Полик промолчал, и Гасналь заговорил дальше:

– Одри, конечно, была не самым приятным человеком в этом мире… она была властной и с виду высокомерной. Но она никогда никому ничего не сделала плохого, и никто ничего плохого не хотел бы ей сделать. Это же был несчастный случай, да? Водитель запаниковал и скрылся, да?

– Возможно, – сказал Полик. – Вы знаете, куда она ходила вечером?

– Нет. Она была очень напряжена и решила пройтись, как бывало, когда она не в духе или ей требовалось подумать.

– Не в духе? – спросил Полик. – Вы поссорились?

– Нет. Мы вместе смотрели телевизор, потом она просто сказала, что выйдет прогуляться. Но я же сказал, так часто бывало.

– Ей кто-нибудь звонил в тот вечер? – поинтересовался Верлак.

Мишель Гасналь, казалось, встревожился:

– Нет.

– А в ночь смерти профессора Мута вы оба были в баре «Золя»? – спросил Полик.

– Да. Я там был в десять вечера, а Одри пришла после приема. Ушли мы около двух.

– А вчера вечером? – спросил Верлак как можно более доброжелательно.

Гасналь снова уронил голову в ладони.

– Я так и думал, что вы про это спросите. Я был здесь, один, телевизор смотрел, я ведь уже говорил. Никто не звонил, никто не приходил, так что никто и подтвердить не может.

– И вы не стали звонить в полицию, когда ваша подруга не вернулась с прогулки? – спросил Полик.

– Я заснул на софе, – ответил Гасналь. – Если вам так уж надо знать, то травки покурил. Она мне помогает заснуть, и тогда я сплю очень крепко. Меня разбудила полиция – пришли они утром.

Он снова начал всхлипывать. Верлак с Поликом поднялись.

– Спасибо, Мишель, – сказал судья. – Мы сами найдем дорогу.

Спускаясь по лестнице, Полик и Верлак молчали. На улице, где уже темнело, Полик спросил:

– Вы, когда мы выходили, видели стереосистему?

Верлак покачал головой:

– Нет, не видел.

– Новая модель «Bang & Olufsen».

– Вы шутите! На зарплату официанта и секретарши?

Верлак снова зажег сигару и спросил:

– По кружке пива в баре «Золя»?

– Идет. Моих девочек сегодня вечером дома нет. Элен переработала на своей винодельне и потому взяла выходной, забрала Лею из школы, и они едут в гости к сестре в Дром.

– Ну, «Гиннесс» за ужин не сойдет, но все же пойдем, – сказал Верлак.

– Для ирландцев, говорят, вполне ужин.

Они свернули с улицы Бедаррид на улицу Фошье и вскоре услышали шум бара. Войдя, они протиснулись к стойке, и бармен – один из немногих жителей Экса, носящий бороду и длинные волосы, узнал судью.

– Кружку «Гиннесса»? – спросил он.

– Две, – ответил Верлак.

Бармен медленно наливал пиво. У него на руке была татуировка – строчка из Рембо. Верлак невольно улыбнулся и чуть не забыл, зачем пришел. Перегнувшись через стойку, он спросил:

– У вас тут есть постоянный клиент, приходящий со своей девушкой. Мишель Гасналь.

– Допустим, – ответил бармен, не поднимая головы.

– Патрон его девушки, дуайен в университете, был убит в ночь на субботу. Они утверждают, что оба были здесь.

– Были. Он пришел в десять вечера, она позже, в полночь. Но я уже рассказывал тому фараону, что приходил вчера.

– Вчера вечером Одри Захари была сбита машиной. Насмерть.

На этот раз бармен все-таки оторвался от своего занятия.

– Одри? Насмерть? – Он оперся на стойку мускулистыми предплечьями, опустил голову. – Кто ее сбил?

– Мы не знаем. Водитель скрылся.

Бармен обернулся к напарнику и попросил его долить кружки.

– Можем выйти поговорить? – спросил он.

Снаружи стояли зеленые пластиковые стулья и столики – на случай большого наплыва посетителей.

– В ночь на субботу оба были здесь, я ручаюсь. Но вот чего я тому полицейскому не сказал сегодня утром, так это что они тут сильно поругались, прямо в баре, мы все слышали. Мишель слишком долго тут просидел, мне не стоило больше ему наливать.

– А из-за чего они поссорились? – спросил Полик.

– Я старался не слушать, так что подробностей не знаю. Но он ее обвинял в том, что у нее роман на стороне. Зол был как черт. Он дико вспыльчив… мы его нанимали на несколько вечеров работать, так он поругался с клиентом, пришлось выставить. В тот вечер, в пятницу, он грозился убить Одри, если узнает, что у нее любовник. Это не значит, конечно, будто он был за рулем той машины, но я решил: вам надо знать про их ссору.

Бармен встал, развел руками, показывая, что больше ему сказать нечего, и они вернулись в бар.

Крутили старую песню «Роллинг Стоунз». Верлак оглядел публику в баре – студенты факультета изящных искусств и люди постарше, которые действительно помнят, как покупали альбом, когда он только вышел. Верлак расплатился за пиво, и с Поликом они нашли в глубине столик под черно-белой фотографией Жака Бреля, Жоржа Брассанса и Лео Ферре – трех гигантов французской музыки. Они сидели у микрофонов на какой-то радиопередаче шестидесятых – на столе бутылки, переполненные пепельницы.

– Я сегодня нанесу визит Мишелю Гасналю до прибытия его родителей, – сказал Верлак, отхлебнув пива.

Первый глоток всегда горек, второй – меньше, а к третьему от горечи вообще ничего не остается.

Глава 23. Плата за услуги

Второй раз за этот вечер Верлак позвонил в дверь дома номер семнадцать.

– Oui? – раздался усталый голос Мишеля Гасналя, и Верлак назвал себя.

Дверь загудела, открылась, и он поднялся по лестнице на площадку второго этажа, где уже стоял в дверях своей квартиры Мишель.

– Опять? – спросил он.

– Прошу прощения, но появились некоторые вопросы, которые я хотел бы прояснить до приезда ваших родителей.

Гасналь ничего не сказал, но отошел в сторону, пропуская судью в гостиную. На этот раз Верлак не спеша огляделся, отметил дорогую стереосистему, о которой говорил Полик, а на полу возле кресла – новую пару швейцарских кожаных туфель. Мишель Гасналь снова опустился на софу, слишком усталый, чтобы интересоваться, зачем судья пришел второй раз. Глянув поверх головы молодого человека, Верлак увидел на стене репродукцию натюрморта Сезанна. Одри Захари, вспомнил он, занималась историей искусства, и ему стало грустно при мысли, что она пыталась придать уют этой квартире.

– Бармен в баре «Золя» подтвердил ваше присутствие в ночь на субботу, – сказал он.

– Так я же вам говорил, – едва слышно произнес Мишель.

– Но также он сообщил, что у вас с мадемуазель Захари произошла бурная ссора, вы обвинили ее в том, что у нее есть любовник, и угрожали ей.

Гасналь закрыл глаза, сделал глубокий вдох.

– Это еще не значит, что я ее сбил.

– Я знаю, Мишель, но мне нужно узнать как можно больше о последних днях Одри. Вы понимаете?

Молодой человек подался вперед и запустил пальцы в волосы.

– Вы правы, прошу прощения.

Он медленно выпрямился – как заскучавший на занятиях студент в ответ на замечание.

Верлак снова сел в кресло.

– Почему вы, Мишель, обвинили Одри в том, что у нее есть любовник?

– Она была сильнее взвинчена и напряжена, чем обычно, – ответил Гасналь со вздохом. – Ей, бывало, позвонят, она убегает, и часами ее нет. Я не понимал, кто это, пока она не стала получать или покупать по-настоящему дорогие вещи. Вы тут смотрели на стерео… вот это одна из них. Сказала, что это было на распродаже. Вы слышали, чтобы на распродажу выставили «Bang & Olufsen»? А вот эти туфли, – он поднял одну из них и выпустил, роняя на пол, – наверняка ей обошлись не меньше чем в две сотни евро.

Верлак взглянул на марку. Он знал, что такие стоят четыреста.

– Она мне сказала, что у нее умерла двоюродная бабка и оставила ей деньги. Я не поверил – она никогда ни про каких бабок, двоюродных или еще каких, не рассказывала. А когда она завела речь насчет покупки вот этой квартиры, тут я встревожился. Как это – сразу купить, без первого взноса, без рассрочки? Тогда я сложил два и два. Она обожала своего начальника, Мута. Он всегда все делает правильно, он такой талантливый, у него такой вкус и так далее. Как-то месяца три назад она сказала, что он к ней клеился, а она уклонилась. Мы оба посмеялись, пошли в бар «Золя» выпить пива. Но тут мне стало ясно, что она на его предложение поддалась, а он…

– Расплатился с ней подарками? Или деньгами?

– Ну да. Вы к тому же выводу пришли бы?

По дороге домой Верлак получил сообщение от Ива Русселя. Придя домой, переобувшись в тапочки и налив себе холодного «Мерсо», он перезвонил прокурору.

– Ив? – сказал он, когда Руссель снял трубку. – Я не прервал ваш ужин?

– Нет, я до сих пор жду! Жена сегодня задалась целью потратить все мои деньги в марсельском магазине, и ужин запаздывает.

Верлак закрыл глаза, отпил вина.

– Я только что вернулся от Мишеля Гасналя.

– Алиби у него нет, конечно?

– Естественно. Заснул у телевизора.

Верлак рассказал Русселю о ссоре между Мишелем Гасналем и Одри Захари.

– Ха! Гасналь известен своей вспыльчивостью, он угрожал Захари при свидетелях… что там еще есть против него?

– Недавно у них появились деньги, – ответил Верлак. – Стереосистема «Bang & Olufsen», туфли ручной работы…

– Так он еще и вор? Откуда у официанта и секретарши такие вещи? И кто вообще покупает стерео, сделанное в Швеции?

– В Дании. Гасналь утверждает, что деньги были у мадемуазель Захари. Она сказала, что получила наследство, но он ей не поверил.

– И я ей не верю. И ему тоже. Я отправлю еще людей на поиск украденной машины, а когда мы ее найдем, десять к одному ставлю, что там будут пальчики мсье Гасналя. А, наконец-то эта женщина вернулась. Завтра поговорим.

Глава 24. 7.43 на Париж

Марсель Дубли стоял довольно далеко от железной дороги и смотрел на мчащийся поезд. Он, в отличие от некоторых своих соседей, ничего не имел против появления в начале восьмидесятых поездов TGV на своих самых дальних пастбищах. Железнодорожная компания заплатила крестьянам деньги, на которые можно было починить крышу амбара, прикупить скота или обновить кухню и ванную к радости жены и четырех детей. И что важнее: проходящий в одно и то же время поезд придавал жизни ощущение прочности. Так же, как ежевесенний отел белых шаролезских коров, как смена времен года, как еженедельные выставки скота в неподалеку расположенном Сен-Кристоф-ан-Брионне, где Дубли выступал либо как продавец, либо как судья. Потом анисовый ликер в баре и долгий обед с такими же крестьянами, виноделами, бывала и парочка политиков, и так каждую среду при любой погоде.

Марсель Дубли смотрел вслед поезду, несущемуся в Париж, представляя себе, как в нем сидят и работают пассажиры, склонившись над лэптопами, потом разъезжаются на такси по деловым встречам, мчатся обратно на юг, прихватив вместо ужина бутерброд. Он сам однажды бывал на юге, возле Авиньона, когда друг детства женился на девушке из провансальской деревни. Они с женой ездили на свадьбу, и хотя люди там оказались дружелюбными, стол был легковат на его вкус и со свадьбы он ушел голодным.

«Не преувеличивай», – сказала ему жена со смехом. И они смеялись в машине всю дорогу до отеля. Опершись на трость, Дубли повернулся, собираясь возвращаться к дому. Не то чтобы трость была ему нужна – в свои пятьдесят два он находился в отличной форме, – просто привычка, и он любил на ходу постукивать ею по земле – своей земле. В доме сейчас меньше звучал смех, жена выглядела усталой и беспокоилась из-за детей: никто из них не стал хорошим учеником и оставаться в Бургундии тоже желания не выражал. Марсель подумал, что надо будет за обедом попытаться ее рассмешить.

Верлак проснулся в половине седьмого утра от голода. Он сообразил, что накануне выпил лишь две кружки пива и ничего не ел.

Отбросив одеяло, он пошел в ванную. Ремонтируя квартиру, он попросил каменщиков убрать стену между ванной и главной спальней, заменив ее стеклом. И ни разу об этом не пожалел, хотя пришлось выдержать жаркий спор с подрядчиком, которому эта мысль казалась безумной. Туалет находился по соседству, и там же небольшой рукомойник, а в ванной – умывальник на подставке и старомодная ванна, которую выбрал декоратор. Он заставил рабочих сохранить пол девятнадцатого века (еще один спор) и любовался узором зеленых листьев и золотых стеблей на кафеле.

Он пошел в кухню, включил кофемашину и проверил сообщения на телефоне. Было одно от Марин: «Bonne nuit…[32] потом поговорим», и еще одно от Полика, подтверждающее встречу в десять минут восьмого у подъезда Верлака.

В 7.08 Бруно Полик позвонил в домофон, и меньше чем через минуту Верлак уже сидел в его «Рейнджровере».

– Доброе утро, – сказал комиссар, выезжая с мощеной площади. – Есть хорошая новость. Лея получила за сольфеджио шестнадцать из двадцати и принята в следующий класс.

– Так это же здорово! – улыбнулся Верлак, оборачиваясь к Полику. – С шестнадцатью баллами ей ведь полагается диплом?

– Да, но она так ошарашена всеми событиями, что вряд ли он что-то для нее значит. И вот еще, – Полик подал Верлаку сумку. – Мне мать вчера завезла вот это.

Верлак открыл сумку и посмотрел.

– Каннеле!

– Вы же учились на юридическом в Бордо? Я и поду мал, что вам их не хватает.

– Я их обожаю! Спасибо вам, мне их очень не хватает, иногда я покупаю их в Эксе, но таких, как в Бордо, здесь нет.

Он разорвал каннеле и вгрызся в мякоть пирожного, сделанного из рома и ванили. С карамельной корочкой снаружи, тягучее внутри, оно было идеальным.

– Когда ваша мама переехала из Бордо в Прованс? – спросил Верлак.

– Сразу после войны. Ее отец был виноделом, а земля в Любероне тогда стоила дешевле грязи. Он мог бы остаться в Бордо, всегда работая на других, или же завести собственный виноградник. Когда они увидели пустошь, которую купили на все свои сбережения – а в этот день еще дул мистраль, – бабушка закричала и направилась в сторону ближайшей деревни, Ансуи, надеясь успеть на следующий автобус в Бордо. Но они остались, пережили множество подъемов и падений, как любые иммигранты. А сейчас наша семья – среди старых люберонских фамилий. Но бабушка всегда готовила бордоские лакомства, отец сажал «каберне совиньон», несмотря на фырканье местных, а мать продолжает печь каннеле.

Верлак улыбнулся, представив себе, как бабка Полика шагает по проселку, опустив голову и сжав кулаки, а также при мысли, что семья Полика считает себя иммигрантами.

– Вы учились в университете или сразу пошли в полицию? – спросил он.

– Сразу, – ответил Полик, выезжая на шоссе и доедая каннеле. – Я и хотел бы поучиться, но такой вариант в семье не рассматривался. Ни моими родителями, благослови их Господь, ни кем бы то ни было в школе… А я хотел просто работать… чтобы самостоятельно обеспечивать свое увлечение.

Верлак засмеялся:

– Опера не дешевле наркотиков, но она хотя бы не убивает.

– А почему адвокат Мута живет в Париже? – спросил Полик.

Верлак понял это как намек на то, что разговор о себе или своей семье ему продолжать не хочется.

– Мут родился в Париже. Этот юрист – кажется, давний друг семьи, некто мэтр Фабр. У него контора в Семнадцатом округе, Батиньоле, совсем рядом с местом, где жили мои дед с бабкой, возле бульвара Клиши.

Бруно Полик кивнул и подумал, что Антуан Верлак похож на человека «рив гош» – из тех парижан, которые редко бывают севернее Сены. Бульвар Клиши – последнее место, которое он бы предположил в качестве адреса старших родственников Верлака. Шумные грязные улицы, полные дешевых магазинов одежды и киосков с кебабом.

Полик свернул с шоссе, и когда они подъехали к недавно построенному вокзалу TVG, Верлак сказал:

– Меня удивляет, когда я вижу такое количество машин, припаркованных против правил.

– Знаю, но все же понимаю их. Новый вокзал красив, но мест для стоянки мало и они слишком дороги.

Они припарковались на дневной автостоянке – повезло найти последнее свободное место, – и Полик положил парковочный билет в бумажник. Входя в здание, Верлак спросил:

– А билеты на поезд нам покупать не нужно?

– Нет, мадам Жирар уже ушла с работы, так что я купил их в Интернете. Хотел иметь места в первом классе.

Поезд из Марселя подошел через несколько минут, и пассажиры – в этот час сплошь бизнесмены – спокойно вошли, отыскали свои места и вытащили газеты или лэптопы. Где-то на полпути, в южной Бургундии, около девяти утра, когда поезд шел так быстро, что Марселя Дубли было бы не разглядеть, у Полика зазвонил телефон. Комиссар быстро встал и вышел в тамбур, чтобы не мешать другим пассажирам. Верлак выглянул, посмотрел на зеленые холмы за окном – почти прижимаясь лицом к стеклу, – где раскинулись поля и виноградники, разделенные изгородями, и в каждой деревушке стояла своя романская церковь. Это была, пожалуй, самая красивая часть поездки, и обидно было за других пассажиров, задернувших занавески.

– Это был Руссель, – сообщил Полик, вернувшись через пять минут. – Зацепок в деле о взрыве банкомата нет, но на старом вокзале в ночь на вторник был уборщик. Он пришел после десяти вечера – прибрать, потому что это у него подработка. Вообще-то он преподает в школе.

– Он ранен?

– Рука сломана. Опрокинуло на спину взрывной волной, но от банкомата был, к счастью, далеко.

– Он что-нибудь видел?

– Нет. Но дико перепугал воров, которые не рассчитывали, что на вокзале кто-нибудь будет. Когда они копались в обломках в поисках денег, уборщик закричал. Говорит, что лишь через несколько минут сообразил, что происходит, и вышел из себя, сообразив, что они крадут деньги, а ему надо на двух работах зарабатывать. Воры тут же бросились бежать. Уборщик услышал, как завелся автомобиль. Когда он смог подняться и выбежать наружу, они уже уехали.

На Лионском вокзале было градусов на десять холоднее, а сырость выше, чем на вокзале в Эксе. Верлак и Полик замотались шарфами и встали в очередь на такси. Когда подошла очередь, быстро в него сели, стремясь побыстрее согреться. Такси повезло их вдоль Сены, на запад к Семнадцатому округу, и оба молча смотрели в окно на серую красоту парижского утра.

– Никогда не бывал в Семнадцатом, – произнес Полик.

– Мало кто бывал, – ответил Верлак. – Это одна из причин, почему он мне так нравится. Ни памятников, ни музеев, так что единственная причина туда идти – либо домой, либо по делам. Сверните на улицу Батиньоль, – велел он таксисту. – Пусть мой коллега увидит церковь.

Такси направилось по главной улице района, и Полик заметил, что тут много заведений, которые делают жизнь большого города более привлекательной.

Это съестные лавки, винные магазины, аптеки, время от времени попадались магазин обуви или одежды и всякие полезные учреждения: ремонт обуви, скобяные товары, кабинеты дантистов и других врачей.

Улица Батиньоль заканчивалась возле небольшой белой церкви в стиле неоклассицизма, стоящей на полукруглой мощеной площади, окруженной кафе и магазинчиками.

– Приятно, – сказал Полик. – Выглядит вполне по-деревенски.

Машина объехала церковь, свернула направо, потом налево, высадив наконец Верлака и Полика возле дома семнадцать на улице Нолле.

– Спасибо, – сказал Верлак, расплачиваясь с водителем и оставляя щедрые чаевые.

Контора мэтра Фабра оказалась на удивление запущенной. Верлаку с Поликом не пришлось ждать в темной тесной приемной, поскольку они были первыми пока что, если вообще не единственными клиентами за это утро.

Полик кашлянул, и открылась дверь кабинета. Там стоял худой светловолосый человек.

– Судья Верлак? – осведомился он, выглядывая из двери, будто испугался или удивился, увидев посетителей.

– Да, мэтр Фабр. А это комиссар Экс-ан-Прованса, Бруно Полик.

После рукопожатий мэтр Фабр отступил, пропуская клиентов к себе в кабинет. Большая комната с высоким потолком была обставлена в стиле конца сороковых. Лицом к тяжелому дубовому столу мэтра стояли два кожаных кресла, оба местами рваные. С потолка над письменным столом свисала лампа – муранского стекла, судя по виду, более уместная в столовой вдовы, чем в кабинете юриста. Стены украшали пожелтевшие виды Парижа в рамках, тяжелые шторы с цветочным рисунком закрывали два высоких окна, выходящих на улицу Нолле. На стенах была та желтая патина, которой завидуют декораторы интерьеров, а когда Верлак увидел хрустальную пепельницу, из которой уже вываливались окурки, то понял, откуда она взялась.

– Завещание здесь, – сказал мэтр Фабр, открывая папку дрожащими стариковскими руками в пигментных пятнах.

– Вы с доктором Мутом были друзьями детства? – спросил Полик.

Фабр с грустью посмотрел на комиссара.

– Да. Мы росли в этом районе. Здесь была квартира моей семьи… отец держал аптеку внизу. Жорж вырос на улице Батиньоль. Мы были алтарниками в церкви, а когда нам исполнилось шестнадцать, нас обоих приняли в «Луи ле Гран».

– Я тоже там учился, – улыбнулся Верлак.

Мэтр Фабр посмотрел на судью, попытался улыбнуться, но видно было, что ему это усилие трудно до боли. Полик посмотрел на него и улыбнулся вместо адвоката. Он не знал, что Верлак учился на самых престижных prépa[33] Франции.

– Кто убил Жоржа? – спросил мэтр Фабр, глядя на Верлака.

– Мы пока не знаем, – ответил Верлак. – У вас есть предположения?

Фабр пожал плечами.

– Нет. Я уже довольно давно Жоржа не видел. Нам случалось вместе обедать, когда он приезжал, где-то раз в год. Но в прошлом году у меня умерла жена, и я не слишком хорошо себя чувствую.

Верлак промолчал. Чувствовалось, что у мэтра, Фабра горе, и Верлак удивился тому, что у него самого встал ком в горле.

– Так вот, его завещание очень простое, – начал Фабр, вынимая первый лист бумаги. – Жорж завещает все свое имущество факультету теологии в Эксе. Он просит, чтобы стипендия присуждалась по-прежнему, но чтобы фонд теперь назывался «Фонд Дюма – Мута». У меня пока нет полной финансовой информации, поскольку, видимо, у моего покойного друга были банковские счета в Париже, Эксе, Женеве и Бостоне, а также разные инвестиции. Но только на парижских счетах у него двести пятьдесят тысяч евро.

– Благодарю вас, – сказал Верлак. – Двести пятьдесят тысяч евро – очень приличная сумма на банковском счету дуайена.

– Конечно, – согласился Фабр. – Но Жорж стал дуайеном очень давно, и он мне говорил, что за его квартиру платит фонд. Транжирой он никогда не был, и если человек семидесяти двух лет постоянно вносит свой заработок на банковский счет, тот вполне может превысить эту сумму.

Верлак поморщился, но ничего не сказал, и мэтру пришлось добавить:

– Кажется, вы считаете, что Жорж был замешан в чем-то криминальном.

– Я пытаюсь понять, почему его убили, – поправил адвоката Верлак, наклоняясь вперед. – На свою коллекцию стекла он должен был тратить много денег. Как вы думаете? По вашим сведениям, он легально покупал это стекло?

Фабр ответил не сразу.

– Не могу сказать.

Верлак не понял, то ли адвокат покрывает друга детства, то ли и правда не знает.

– Он мне сказал однажды за обедом, что покупает кое-какое стекло на аукционе здесь, в Париже, и что часто его продавал американцам, когда воскрес интерес к французскому «ар-нуво», – вымолвил Фабр. – Похоже, что на вазы с цветочным узором он тратил ужасно много денег, но больше я ничего не знаю.

– Вам неизвестно, ездил ли доктор Мут в Италию, возможно, покупать стекло? В окрестности Перуджи? – спросил Полик.

– Здесь я могу ответить утвердительно. Жорж говорил конкретно о Перудже и вообще об Умбрии. Он любил какой-то маленький город, где делают майолику…

– Дерута, – подсказал Верлак.

– Да, верно. И называл еще один город, где именно стеклодувные мастерские. Я в то время подумал, это как-то странно для него – посещать современный стеклозавод, но он сказал, что у одного итальянского коллеги там были дела и он взял Жоржа с собой.

– Вы название города не припомните? – спросил Полик.

Фабр нахмурился, потер руки.

– Боюсь, что не могу. Кажется, он начинается на «Ф», но я не уверен.

Он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, явно утомленный этой первой деловой встречей за день. Поскольку в приемной не было секретаря и стояла полная тишина, как в склепе, Верлак подумал, что Жорж Мут может оказаться последним клиентом Фабра.

Вдруг адвокат открыл глаза и медленно подался вперед, протягивая Верлаку копию завещания дуайена.

– Как только мне сообщат о прочем финансовом имуществе Жоржа, я немедленно вам передам.

– Спасибо, – сказали в унисон Верлак и Полик, вставая.

– Мы выйдем сами, – добавил Полик, подавая адвокату визитные карточки – судьи и свою.

– Будет очень любезно с вашей стороны, – ответил Фабр, снова откидываясь в кресле.

Адвокат потянулся к серебряной зажигалке с гравировкой и закурил.

Глава 25. Маленькая собачка у их ног

– Вы не против пройтись перед обедом? – спросил Верлак у Полика, когда они оказались на улице.

– Совершенно, еще даже двенадцати нет. Куда пойдем?

Верлак вытащил из кожаного футляра сигару, обрезал кончик и закурил.

– Просто по улице Брошан, – ответил он, пускаясь в путь, – потом перейдем Клиши и посмотрим, где жил мой дед.

– Звучит заманчиво, – заметил Полик.

Ему было любопытно увидеть улицу на той стороне Клиши, где обитал когда-то богатый дед Верлака. Представить себе такое место к северу от Клиши он не мог.

Прибыв на улицу Клиши, Верлак показал на элегантное кафе слева:

– Здесь кофе – евро двадцать центов. В Шестом, где живет мой брат, – четыре пятьдесят.

Они перешли оживленную улицу, которая выглядела так, как и ожидал Полик: киоски с кебабом, избыток дешевых магазинов, палатки с фруктами и овощами, парикмахерские, специализирующиеся на париках и наращивании волос. Примерно квартал они преодолели по Клиши, Верлак довольно пыхал своей сигарой, и они подошли к маленькой пирожковой на углу.

– Вот здесь мы свернем, – сказал Верлак.

Полик последовал за ним и увидел большие зеленые металлические ворота. Середина, через которую мог бы въехать автомобиль, была заперта, но по обе стороны ворот имелись пешеходные калитки, и они были открыты.

– Частная улица! – воскликнул Полик. – Мне говорили, что в Париже такие есть.

Они миновали ворота и посмотрели вдоль мощеной улицы. По обе ее стороны стояли элегантные дома, перед каждым – вполне взрослые деревья и сады. Длина улицы была примерно два городских квартала.

Полик остановился.

– Никогда ничего подобного не видел.

– Похоже на оазис, правда? Эту землю подарили Парижу в середине девятнадцатого столетия. Даритель только оговорил, что должны будут строиться дома, а не квартиры, и перед каждым – большой сад, в котором должны быть посажены не менее трех деревьев.

Полик обратил внимание, что перед большинством домов растут не менее двух деревьев. Небольшие металлические ворота перед каждым домом и старинные фонари придавали улице такой вид, будто она расположена в богатом городе Нормандии или Пуату где-то на грани девятнадцатого и двадцатого веков.

– Чистый Марсель Пруст, – сказал Полик.

Верлак улыбнулся, пустил клуб дыма и двинулся дальше.

– Вы заметили? Вот почему моя бабка так отчаянно хотела тут жить.

Шумная улица Клиши осталась далеко позади. Вокруг летали птицы, кошки гонялись друг за другом из сада в сад. Верлак остановился, пройдя улицу до середины, затянулся сигарой, читая мраморную табличку на фасаде небольшого изящного белого дома. Полик тоже остановился перед ней. Жильцы были уничтожены во время Второй мировой войны за подделку паспортов.

– Заметьте, они сообщают, что мужчин увезли убивать, а на месте расправились с единственной женщиной, Колетт Хайльброннер.

Еще через несколько метров Верлак остановился перед самым красивым зданием на всей улице. Сложенный из золотистого камня дом имел три этажа, большие окна в переплетах и перед входом простенький садик, сбегающий к входной двери.

Несколько минут они смотрели на этот дом. Верлак надеялся увидеть кого-нибудь из жильцов. А Полик размышлял над фактом, что богатая парижская чета, которая могла бы жить в Шестом или Седьмом округе, выбрала немодный район в северо-западном Париже, но на улице, обладающей достоинством и респектабельностью. Кажется, он теперь лучше понимал судью.

– Что думаете насчет обеда? – спросил Верлак, улыбнувшись.

– Умираю от голода.

Они направились обратно по улице, через зеленые ворота вышли на улицу Клиши. Перейдя ее там же, где и раньше, оказались в окрестности улицы Батиньоль, где кафе и магазины были на порядок респектабельнее. Пройдя еще квартал, Верлак вошел в ресторанчик, свежеотделанный глянцевой черной краской. Внутри в очаге горел огонь – такого Полик в городских ресторанах не видел. Владелец – худощавый мужчина, примерно одного с ними возраста в модных очках, – схватил Верлака за плечи и расцеловался с ним.

– Антуан! – взревел он. – Ну наконец-то!

Верлак засмеялся, представил Полика, и им был предложен столик на двоих возле огня. Оба выбрали на закуску риллетте – один утку, другой свинину – в горчичном соусе и с обжаренными томатами.

– Но меня соблазняет ваш овощной милль-фей, – сказал Верлак, гася сигару в пепельнице.

– На улице холодно, – напомнил ему Полик.

Верлак засмеялся:

– Ладно, тогда после риллетте жареная телятина с корочкой, в «гарам масала» и с чечевицей.

– И шпинат, – добавил Дидье, владелец ресторана.

Полик заказал стейк, который шеф замариновал в индийских специях. Он сел свободнее, довольный заказом и тем, что бутылка «Пик Сен-Лу», его любимого красного, скоро прибудет.

– Адвокат был печален, мне не показалось? – спросил он. – Как будто у него горе и он не совсем в себе. И еще – он выгораживал старого друга. Не бывает университетских профессоров с банковскими счетами по всей Европе и еще одним в Америке.

Дидье принес вино и показал Полику этикетку. Тот улыбнулся и кивнул.

– Дидье, послушайте, мы только что были у мэтра Фабра – он работает тут за углом и живет, кажется, там же. Вы его знаете?

– Конечно, – ответил Дидье. Он собирался налить на пробу вина в бокал Верлака, но остановился, когда тот быстрым жестом показал, что пробовать должен Полик. Не моргнув глазом Дидье налил чуть-чуть вина в бокал Полика и продолжил говорить: – Много лет приходил сюда не реже двух раз в неделю. Вот за этим столом они сидели с женой и маленькой собачкой. Детей у них не было.

Полик понюхал вино:

– Отличное.

Дидье улыбнулся и налил. На него произвело впечатление, что человек с внешностью регбиста, со шрамами на бритой голове может понюхать вино и понять, не пробуя, отдает ли оно пробкой.

– Жена у него умерла недавно? – спросил Верлак.

– Да, в начале года, от рака груди. А сейчас у него тоже рак.

Верлак глянул на Полика, будто говоря: «Вы были правы».

– Рак легких? – спросил он.

– Нет, поджелудочной. Они были не разлей вода. Она хохотушка, и он тогда тоже веселел. Скоро снова окажутся вместе.

Дидье кончил разливать вино и отошел как раз тогда, когда молодой официант принес первую перемену.

Верлак и Полик приступили к еде, разворачивая риллетте на толстые ломти коричневого хлеба, и оба молчали. Полик думал об Элен и Лее: без той и без другой он бы жить не смог. Верлак вспоминал слова Дидье: «Скоро снова окажутся вместе». Ему пришло на ум одно из самых известных стихотворений Ларкина, «Надгробие Арундлей», открывающееся двустишием:

Бок о бок, сливаясь лицами,

Живут в камне граф и графиня.

У ног графини лежит верный пес, как собачка мадам Фабр – терпеливо сидевшая под столом ресторана. Также в этом стихотворении у него была любимая строчка: «Кто выживет из нас – это любовь».

Он посмотрел на Полика – тот молча ел риллетте, без обычного оживления. Верлак подумал, что сейчас комиссар вспоминает о жене и дочери, но, быть может, женатые не думают так о своих супругах. Сегодня он вернется домой, неожиданно заявится к Марин и извинится за свои глупые замечания.

Глава 26. Черное и белое

Тьери Маршив уже двадцать минут выступал с презентацией, с каждой минутой набираясь уверенности. Хотя он беспокоился, что использование в докладе по теологии видеоматериалов может быть сочтено товарищами жульничеством, но его пригласили рассказать о вкладе клюнийского ордена в историю искусства, а это без слайдов сделать вряд ли было бы возможно. И еще очень помогало то, что Янн сидит в первом ряду, иногда скалит зубы и показывает большой палец. Янн сиял, глядя направо и налево, когда Тьери описывал строительное безумие клюнийского ордена в одиннадцатом-двенадцатом веках как «бум ради конца всех бумов» и подкреплял эту декларацию быстрой сменой слайдов, показывающих лишь малую долю восьмидесяти соборов и сотен церквей, больших и малых, построенных орденом. Эта тема была Тьери хорошо известна – он был влюблен в церковное искусство, а клюнийцы дали Европе много его величайших сокровищ. Особенно его радовали найденные слайды, где показано было, как разумно использовались в Средние века римские кирпичи – длинные, тонкие и красные – для фасадов церквей, а в одну включили даже римские колонны, погруженные теперь в ее толстые внешние стены, построенные в Средневековье.

– Благодаря отличной речной сети Бургундии – задолго еще до строительства каналов, – легко было доставлять материалы из соседних стран, – говорил Тьери, щелчком вызывая карту тогдашней Бургундии. Про каналы он добавил неожиданно для себя, и ему это очень понравилось. – Замечательное расположение способствовало приезду ремесленников и художников, – продолжил он. – Артели каменщиков, стеклодувов и художников ехали работать сюда из Италии.

Он перешел к своей лучшей серии слайдов – барабан в Отене.

– Такие частые и хорошо оплаченные поручения от Клюни привели к тому, что строители стали подписывать свои работы. Это было впервые – если не считать серебряного бюста четвертого века до новой эры с надписью: «Сделано Новием Платием в Риме». Резной барабан собора в Отене, как мы видим, подписан: «Gislibertus». Уже одной этой подписи хватило бы нам, чтобы изучать и восхвалять клюнийский орден еще много грядущих веков. Он поощрял свободный обмен мыслями со всеми соседними странами – что было утрачено во время Французской революции и восстановлено лишь в двадцатом веке. Спасибо за внимание.

Гарриг Дрюон быстро встала, опрокинув соседний стул, и включила свет. Прозвучали вежливые аплодисменты.

Гарриг не успела подготовить собственный доклад и потому согласилась на этом симпозиуме помочь Анни Леонетти по техническим вопросам. Ей надо было еще пару недель повозиться перед отправкой работы в Перуджу в надежде опубликоваться там в ежеквартальнике и – возможно – получить приглашение на грядущий у них в феврале симпозиум. Эта мысль ее пугала.

Тьери собрал с кафедры свои записки. Леонетти подошла и взяла микрофон – вряд ли нужный в такой маленькой аудитории, где собралось человек двадцать, – и объявила, что перед обсуждением будет перерыв на кофе.

– Классно было, – сказал Янн, похлопывая Тьери по спине.

– Правда хорошо? Тебе понравилось?

– Классно, – повторил Янн. Понизив голос, он добавил: – Клод и Гарриг даже докладов не представили. Мы правильно сделали, что подали свои.

Тьери снял шерстяной свитер – он вспотел, пока докладывал. Потом сказал Янну:

– Твой рассказ о вкладе клюнийцев в виноделие был фантастически хорош.

Янн улыбнулся.

– Правда так думаешь? И это рассуждение насчет того, что монахи дали Франции само понятие терруара – не было чересчур?

Тьери замотал головой.

– Нет-нет! Я понятия не имел, что вино, сделанное из винограда с одного участка, может отличаться от вина, сделанного из урожая соседнего. Так это монахи нас такому научили? Отлично.

Доктор Леонетти и эта красивая профессорша-юрист сидели и кивали.

– Марин Бонне?

– Да, она. Пошли поедим чего-нибудь, с голоду умираю.

Аспиранты доели последние печенья «пти лу», когда мимо них прошел Клод Оссар со словами:

– Вот это да. Кто лучше может понять чревоугодие клюнийцев, чем вы двое?

Янн закатил глаза к потолку:

– Оссар, не дай себе засохнуть!

Они вернулись в аудиторию, где у микрофона стояла доктор Леонетти, широко улыбаясь.

– Как она свободно держится, – шепнул Тьери.

– Ага. Я нервничал страшно, а она даже не вздрогнет. Могла бы быть великим политиком.

– На Корсике! – засмеялся Тьери.

– Перед тем как открыть дискуссию, я бы хотела поблагодарить всех присутствующих и особенно – наших участников. Доктора Родье – за прекрасную лекцию о вкладе монастыря Святого Бернара в духовную работу монахов-тамплиеров. Доктора Кана из Тулузы – за исследование роли ордена Клюни в восстановлении Нормандской церкви, и нашим аспирантам, храбро представившим свои первые работы в присутствии хотя и доброжелательных, но очень знающих коллег. – Аудиторию заполнили аплодисменты, и Янн ткнул Тьери локтем в бок. – А сейчас я хотела бы объявить минуту молчания в память профессора Жоржа Мута, нашего любимого дуайена, и его секретаря, мадемуазель Захари.

Аудитория смолкла, но лишь немногие участники конференции вспомнили погибших. Тьери думал только о том, как бы у него в животе не заурчало, Янн снова, слово за словом перебирал все, что сказал судье и комиссару, и тревожился, как бы их с Тьери не выгнали из университета. Анни Леонетти заставляла себя думать о дуайене и его секретаре, поскольку стояла на подиуме, будто аудитория могла прочесть ее мысли. Клод Оссар все еще возмущался излишествами клюнийцев и презрением Янна Фалькерьо. Бернар Родье мысленно составлял список покупок у Пикара, но, устыдившись этого, прочел про себя «Аве Мария», а Гарриг Дрюон размышляла о щедром предложении, только что поступившем ей.

Начались вопросы. Ветеран, доктор Флоранс Бонне, спросила доктора Кана, до какой степени, по его мнению, орден Клюни был вдохновлен святым Дунстаном Английским. Между докторами Бонне и Каном завязался разговор, а Тьери, как ни старался, не смог удержать глаза открытыми. Он на несколько минут задремал и проснулся от громких голосов и толчка Янна под ребра.

– Что случилось? – спросил он.

– Самое интересное пропустишь, – ответил Янн. – Идет битва. Пьяные дебоширы клюнийцы против чистюль цистерианцев.

– Сорок ферм требовалось только для того, чтобы прокормить монахов в Клюни! – говорил Клод Оссар срывающимся голосом. – Монахи в черных рясах ели жареных цыплят и пили тонкие вина, – он бросил взгляд на Янна, – в то время как монахи других орденов ели кашу и пили отвар!

Янн посмотрел на Клода, улыбнулся и пожал плечами.

При мысли о жареных цыплятах у Тьери потекла слюна, но он быстро вспомнил, что прочел вчера вечером, и вмешался в разговор:

– Но крепостные, переданные монастырю Клюни, считались счастливчиками… – Он замолчал, жалея, что дал себе заснуть. Сейчас ему мешала говорить непрошедшая сонная одурь.

– Продолжайте, Тьери! – сказала Анни Леонетти, указывая на него.

– Этим крепостным, попавшим под протекцию Клюни, меньше грозила дальнейшая передача или даже просто продажа. Как продают рабов.

– Совершенно верно, Тьери, – улыбнулась Леонетти. – Спасибо.

– Богатство ордена клюнийцев было беспрецедентным, как хорошо показал доктор Родье, и его следует осудить! – Клод перешел на крик. – Такое богатство, что даже женские монастыри не могли существовать, потому что их считали «нерентабельными». – Клод двумя пальцами показал в воздухе кавычки. – Ручным трудом монахи Клюни не занимались совсем, – продолжил он, не переводя дыхания, – а их священники, люди богатые, умирая, завещали свои состояния ордену. Мафия!

Марин Бонне подняла руку и встала с сиденья в задних рядах.

– Постановлением Хохенальтхеймского собора девятьсот шестнадцатого года завещания священнослужителей подлежали выполнению, их имущество могло переходить родственникам или любым лицам по их желанию. Автоматически церкви оно не передавалось.

– Под правлением аббата Петра Достопочтенного в Клюни соблюдалась очень строгая дисциплина, как указал доктор Родье, – продолжил Клод. – Но после смерти Петра… – Он запнулся, потом улыбнулся и продолжил: – В тысяча сто пятьдесят шестом орден начал разваливаться, освобождая место для менее испорченного, более дисциплинированного монашеского ордена – почтенных людей в белом, цистерианцев.

Анни Леонетти мысленно простонала: ох уж эти мужские разговоры! Где были женщины в Средние века?

Сидящий рядом с ней Бернар Родье слабо улыбался, раздосадованный вспышкой своего протеже и его постоянными и ненужными упоминаниями учителя.

– Не будем забывать, – сказала Марин, снова вставая, – что подъем английского и французского национализма не менее всех прочих причин создавал климат, неблагоприятный для существования таких всемогущих и централизованных монастырей, какой был в Клюни.

Клод Оссар покраснел. Тьери Маршив улыбнулся, взглянул на Гарриг Дрюон и увидел, что она пристально на него смотрит. Она слегка улыбнулась (или ему так показалось), приподняла брови и быстро отвернулась.

Глава 27. Стрекозы

Радья Хабиб длинными щипцами взяла осколок разбитой вазы и поднесла к свету.

– Никогда ни одной такой не видела, – сказала она, щурясь.

– Простите?

Верлак не понял, что она имеет в виду. Она наверняка видела вазы Галле: они дюжину их миновали, спускаясь по лестнице в ее кабинет в цоколе Малого дворца.

– Извините. Великолепная подделка. Стрекоза – посмотрите – идеальная, правда?

Она подняла один из крупных осколков разбитой вазы, которые Полик привез из квартиры Жоржа Мута – неровный квадратик со стороной сантиметра три, чтобы Полик и Верлак могли лучше рассмотреть. Стрекоза с черным длинным телом находилась в полете, а ее прозрачные синие крылышки еще сильнее выделялись на оливковой зелени фона.

– Красиво, – согласился Верлак. – Но если стрекоза настолько идеальна, почему вы решили, что это подделка?

Он посмотрел на мадемуазель Хабиб – темноволосую красавицу с длинным орлиным носом и почти черными глазами, подчеркнутыми черной тушью. Верлак подумал, что перед ним – более темная и более худощавая версия Анни Леонетти, красавица Северной Африки, которая еще южнее по Средиземному морю, чем Корсика.

Эксперт положила осколок со стрекозой и взяла другой, поменьше, темно-коричневый, почти черный.

– Вот эта кромка, – сказала она. – Слишком кричащий цвет, Галле бы никогда такого не взял. Но куда важнее сам срез кромки. Вы его видите?

Она подняла осколок к свету.

– Выглядит идеально, – произнес Полик, всматриваясь.

– Вот именно. Кромка отрезана машиной. Вазы Галле обрезались вручную. – Она положила осколок и обернулась к Верлаку с Поликом. – Обидно. Стрекоза выполнена отлично. – Она взяла новый осколок и рассмотрела его в молчании. – Вот еще один признак. Посмотрите на цвет фона. Как по-вашему: он матовый или полуглянцевый?

Верлак обернулся к Полику, изображая панику.

– Полуглянцевый, – ответил Полик, улыбаясь. Они с Элен красили свой восстановленный деревенский дом в Пертюи комнату за комнатой, и он мечтал никогда в жизни больше не видеть банку с краской.

– Правильно. А должен быть матовый. Галле в этом понимал толк.

Хабиб посмотрела на Верлака и улыбнулась.

– Сколько стоила бы такая ваза? – спросил Верлак.

– Ваза, подобная этой, настоящая Галле, где-нибудь от пяти до восьми тысяч долларов.

– Долларов? Покупатели все американцы?

– Да, или японцы, но те любят не все вазы Галле. Им нужны цветы, да и то лишь фиалки, розы или маки.

– Восемь тысяч долларов, казалось бы, не стоят усилий, затраченных на подделку? – сказал Полик.

– Да, но это для вазы в подобном стиле. А если занимаешься подделкой всерьез, то стараешься охватить все стили, весь диапазон, от этого до ваз «суфле», за которыми гоняются. – Увидев его приподнятые брови, она пояснила: – Вазы «суфле» еще называются выдутыми вазами. Выпуск начался после Первой мировой и продолжался после смерти Галле. Изделие строится слоями цветного стекла, потом протравливается плавиковой кислотой. Узор защищают восковым резистом, и он получается чуть приподнят над фоном. У нас наверху есть два экземпляра, которые я вам могу показать. Мастерская Галле выпустила примерно пятьдесят опок для выдувных ваз, от больших до малых. Форма остается для каждой опоки одна и та же, естественно, но меняются цвета. Для редких и более дорогих ваз используются необыкновенные тона… и стоимость некоторых из них превышает сто тысяч долларов на аукционе.

Мадемуазель Хабиб, довольная своей лекцией, откинулась на спинку стула.

– Сто тысяч долларов? – повторил Полик.

– Да. Но есть люди, которые столько платят за машину или даже за часы, – ответила Радья Хабиб, глянув на Полика и тут же переведя взгляд на Верлака.

Верлак сидел прямо. Сложив руки на груди, пытаясь спрятать то, что куратор наверняка уже заметила: часы деда, «Филипп Патек».

– Коллекционер, собирающий вазы Галле, знал бы, что вот эта конкретная – подделка? – спросил он.

– О да, несмотря на отлично сделанную стрекозу. Выдает срезанная машиной кромка.

– Спасибо, – сказал Верлак. – Не смеем больше отнимать у вас время.

– Мне это было нетрудно, у меня редко бывают посетители, – заверила мадемуазель Хабиб, собирая со стола осколки и кладя их в пластиковый контейнер, который принес с собой Полик. – Звоните, если еще будут вопросы.

Она подала Верлаку визитную карточку.

Когда они ушли, Радья Хабиб села и улыбнулась, думая, что визитеры бывают у нее в подвале Малого дворца редко, но еще реже они так странно-привлекательны, как Антуан Верлак. Внешность у него была, по ее мнению, интересная: густые черные растрепанные волосы, седеющие на висках, широкие плечи, большие красивые руки с крупными пальцами, на одном из которых не хватало венчального кольца. Сломанный нос лишь прибавлял ему обаяния. Еще она подумала, что либо он хорошо готовит, либо достаточно часто ест в ресторанах: живот это выдавал. Она сама тоже была гурманом, но просто совершенно неспособна была набрать вес, к искреннему огорчению своих четырех пухленьких сестер. Но больше всего ей понравился его нрав – его мимолетное проявление. Когда она сделала свое замечание о дорогих машинах и часах, он, пытаясь неуклюже спрятать собственные швейцарские часы, улыбнулся и подмигнул ей, как бы говоря: «Ну, я же попытался их спрятать!»

Несколько секунд мадемуазель Хабиб позволила себе пофантазировать, как угощает судью своим знаменитым таджином из баранины, разрезает пополам абрикос и половинку кладет в этот красивый рот, а он облизывает ей пальцы. Она вздрогнула от телефонного звонка. Звонил шеф, вызывая наверх на совещание всех сотрудников. Наверняка обсудить сокращение расходов.

Верлак и Полик успели на поезд с запасом в две минуты, лавируя между бабушками с чемоданами, студентами с огромными сумками и голубями, тучей летающими над Лионским вокзалом. Верлак заснул, когда поезд даже не выехал за окраины Парижа, а Полик еще несколько минут послушал оперу на своем айподе – подарке от Леи и Элен на сорокалетний юбилей. В Бургундии Верлак проснулся, и Полик предложил размять ноги, выпить кофе в вагон-баре. Они заказали по двойному эспрессо и встали около стойки, глядя за окно на пролетающие виноградники, где делали, по мнению Полика, лучшее в мире вино.

– Значит, Жорж Мут знал, что ваза со стрекозой – подделка, – сказал Полик.

– Очевидно. Что объясняет, почему он поставил вазу на комод: она не была ему дорога. Но зачем вообще было выставлять ее, если это очевидная фальшивка? – спросил Верлак, с трудом отвлекаясь от вида за окном.

Полик отпил кофе.

– Потому что, думал он, это хорошая подделка? Может, он занимался ненастоящими Галле… продавал их ничего не подозревающим иностранным покупателям?

– Это мысль. А лучшую подделку держал у себя в спальне, где ее видел только он.

– И это может быть мотивом убийства.

– Взбешенный покупатель? – спросил Верлак.

– Я бы скорее подумал насчет партнеров или сообщников в этом бизнесе с фальшивым стеклом. Обманывал их? Или хотел соскочить и угрожал их сдать?

Верлак кивнул.

– Это объясняет поездки в Италию, о которых говорил нам мэтр Фабр. И все указывает на Роккиа. Этот человек очень любит стекло.

Они молча смотрели, как по мере приближения к Лиону все более пологими становятся холмы Бургундии и Божоле, как исчезают виноградники, сменяясь полями сои и пшеницы.

Глава 28. La pata negra[34]

Без малого в восемь вечера Верлак вышел в Эксе на площадь Трех вязов. Несмотря на холодный ноябрьский вечер, уже были заняты несколько столиков на мощеной террасе, названной в честь трех вязов, растущих по углам площади. Поль и Эмилия, владельцы «Л’Эписери», где подавали еду и вино, выставили переносные нагреватели, и на каждом стуле лежало небольшое шерстяное одеяло. Хотя Поль предлагал хороший выбор и красных и белых вин, холод вечера просил красного, которое и заказывали сегодня почти все гости. Летом Поль и Эмилия клали бутылки белого и розового в фонтан на площади, чтобы охладить их. Однажды Верлак видел карту Экса, датированную тринадцатым веком. Там на месте фонтана и хорошо одетых горожан, пьющих вино, стояли две виселицы.

Верлак влетел в заведение и заказал целиком pata negra – ветчинный окорок – и к нему ящик шампанского и красного вина. Он позвонил Арно, чтобы тот заехал за вином, которое Поль сложил на тележку, а сам Верлак взял окорок, завернутый в чайные полотенца, под мышку. Поль открыл перед ним дверь и сказал:

– Зайдите по дороге в «Монопри» и купите пару кочанов латука для зеленого салата. Больше ничего к pata negra не нужно.

Свиная нога оказалась тяжелее, чем Верлак предполагал – она, пожалуй, тянула килограммов на восемь, и когда он дошел до бульвара Мирабо, руки уже ныли.

– Ну и ну! – раздался голос позади. – Вы со своим копытным другом?

Он обернулся и увидел Анни Леонетти. Взявшись за копыто, которое торчало из полотенец, она с ним поздоровалась, присмотрелась и спросила:

– Это pata negra?

– Да, – ответил Верлак, смутившись, что тащит свиную ногу.

– Не говорите моим родным, но это лучшая в мире ветчина. Даже лучше, чем у нас на Корсике. – Анни Леонетти перекрестилась, неуважительно высказавшись о родном острове. – Представьте себе черную свинью, которая питалась только травами и кореньями, а перед забоем ее кормили исключительно желудями.

Женщина улыбнулась при мысли об этом, но Верлак вспомнил, что последние слова, сказанные ею, тоже были о смерти.

– А потом ее четыре года коптили, – добавил он, не в силах удержаться.

Анни Леонетти вскинула руки, изображая восторг.

– Ah, oui![35] Но я вижу, вы торопитесь. Я могу вам чем-нибудь помочь? Вы направляетесь в «Монопри» вместе с вашим другом?

Верлак невольно засмеялся.

– Вы не могли бы туда спуститься и купить три кочана salade frisée?[36]

– С удовольствием!

Верлак перехватил окорок, прижимая к животу, полез в карман и вытащил горсть монет, подав их доктору Леонетти. Та быстро вошла в «Монопри», а он стал ждать на тротуаре под платаном, пытаясь выглядеть неподозрительно. Он перебирал, что им уже известно. Большая ваза Мута оказалась на самом деле подделкой, Роккиа и Мут несомненно обедали вместе в Перудже, Одри Захари относительно недавно получила деньги и рассчитывала получить еще. Могло ли быть, что киллер вломился в квартиру Мута только чтобы разбить вазу – предупреждением Одри Захари? Поэтому Одри выбежала из своей квартиры, из-за того ли она закричала, увидев разбитую вазу?

– Voila![37]

Верлак обернулся. Анни Леонетти протягивала ему знакомый красный пакет.

– Приятно провести время! – сказала она.

– Mille merci![38] – ответил Верлак, взял пакет и пошел прочь. Он свернул на улицу Клемансо и увидел Кароль, стоящую в дверях табачной лавки.

– Bonsoir[39], господин судья! – сказала она.

Он чувствовал себя вдвойне по-дурацки, поручив подозреваемой в убийстве купить ему три кочана салата, а теперь попасться на глаза прекрасной Кароль со свиной ногой под мышкой.

– Bonsoir, Кароль! – ответил он. Обернувшись, увидел, что к нему идет Арно. – Никогда в жизни никому еще так не радовался! – засмеялся он.

– Вино я отнес, пару бутылок шампанского положил в ваш морозильник и подумал, что надо бы пойти вам помочь.

– И отлично! Спасибо. – Верлак отдал Арно pata negra. – Вот это отнеси, если ты не против.

– Из ваших друзей некоторые уже пришли, – сказал Арно, беря окорок. – Я их впустил в квартиру, как вы велели. Они мне предложили остаться – сказали, что я могу попробовать сигару.

Верлак засмеялся, вспомнив свою первую сигару – дома, в Нормандии, с дедушкой Шарлем. Ему было примерно столько лет, сколько Арно сейчас. Сигары он полюбил сразу и на всю жизнь, но знал, что такое бывает редко. Брат Себастьян, как и отец, сигар терпеть не могли.

– Ты будешь более чем к месту.

Они прошли по улице Гастона да Сапорта и свернули направо на площадь Героев Сопротивления, потом оттуда в улочку, на которой жил Верлак. Он, полез в карман, достал связку ключей – открыть зеленую наружную дверь в дом.

– Гости наверняка проголодались, – сказал он, поднимаясь вместе с Арно по лестнице.

– А вы не волнуйтесь, один из них принес две больших пиццы – купил, когда припарковал машину. Знаете, в том заведении напротив парковки Бельгард, где пиццу делают на дровах. Когда я уходил, он у вас на кухне ее резал.

Верлак и Арно вошли в квартиру под дружное «о-ля-ля!». В воздухе было не продохнуть от дыма сигар.

– Pata negra! – воскликнули несколько голосов.

Фабрис, президент клуба, крикнул:

– Арно, тащи сюда этого зверя! Мы готовы, ножи наточены. Кстати, Антуан, они были тупые!

Кто-то сунул Верлаку бокал шампанского, и он, наскоро сказав «спасибо», осушил его до дна.

– И Арно тоже налейте шампанского. Будешь, Арно? – спросил Верлак. – А я пойду переоденусь.

Он направился в спальню.

Натягивая синие джинсы, он улыбнулся. Так приятно – полный дом друзей. Ему это напомнило дом родителей в семидесятых – частые гости, среди которых художники, знакомые с Эммелин по школе живописи, деловые знакомые дедушки Шарля и случайные соседи, которые, как Эммелин и Шарль, влюбились в эту усаженную деревьями улицу в самом неподходящем для нее районе Парижа.

– Арно едет на Кубу! – крикнул Хосе, один из членов клуба, когда Верлак вернулся в гостиную.

– Я знаю, – улыбнулся Верлак и взял у своего друга Жан-Марка новый бокал шампанского. – Он меня спас сегодня вечером, а еще согласился потом убрать весь этот беспорядок, так что мы, думаю, после сигар соберем ему немножко на поездку?

Все громогласно выразили одобрение этой идеи, и Верлак пошел к стойке, отделявшей кухню от столовой, где Жюльен тонко резал окорок, кладя каждый второй кусок на большое овальное блюдо, а каждый первый – себе в рот.

– Жюльен, передохни, дай я, – сказала Вирджини, единственная в клубе женщина, подмигивая Верлаку и Жан-Марку.

Она взяла у Жюльена нож – он не успел даже возразить – и начала резать ветчину быстро и умело. Жакоб, египетский еврей, мотающийся по работе между Эксом и Лондоном, взял у Вирджини тарелку и сказал:

– Раз я не могу это есть, то хотя бы могу раздать. А ты режь на другую тарелку.

– Есть лососина, Жакоб, – сказал Верлак.

– Я знаю. Мне Арно ее показал, когда я сообщил ему, что не могу есть эту прекрасную pata negra.

– Ты умеешь работать, Арно, – похвалил Жакоб, обращаясь к юноше. – Я всегда нанимаю молодых людей, которые проявляют тягу к работе.

Арно стоял рядом с Фабрисом, обнявшим его за плечи.

– Я тоже! – отозвался Фабрис, привлекая к себе Арно еще ближе. – У меня три дочери, каждая работала после школы и в летние каникулы у меня в магазинах и не жаловалась.

У Фабриса была сеть магазинов сантехники, появившаяся в Марселе и распространившаяся теперь до Ментоны, до итальянской границы. Арно улыбнулся и кивнул, не зная, что сказать.

– А сейчас Арно попробует широкого «Черчилля» от «Ромео и Джульетты», – объявил собравшимся Фабрис. – Это из любимых сигар Че, – пояснил он юноше, снова его приобнимая.

При упоминании своего героя мальчик просиял:

– Я готов.

– Вот этим резаком обрезаешь кончик, – пояснил Фабрис.

Арно взял сигару и резак у президента клуба. Руки у него слегка дрожали.

– Фабрис, обрежь ему, – сказал Жакоб.

– Фабрису очень жаль, что у него нет сына, – шепнул Жан-Марк Верлаку. Верлак улыбнулся и кивнул.

Сигара тут же была обрезана, зажжена и оказалась во рту Арно.

– Не затягивайся! – крикнул Верлак.

Арно кашлял, глаза у него слезились.

– Я не совсем понял…

Он поднес сигару ко рту, попытался снова, тут же закашлялся, как можно скорее выдыхая дым.

Фабрис посмотрел на пол, опечаленный, что его новый ученик, видимо, очень не скоро научится курить сигары.

– Молодец, Арно! – сказал Жозе, и все члены клуба, кроме Фабриса, разразились приветственным кличем.

Верлак повернулся к Жан-Марку – хотел ему что-то сказать, – но тот уже отошел. Верлак обнаружил его на кухне, где тот мыл салат-латук.

– Из тебя хорошая жена выйдет, – пошутил Верлак. Жан-Марк улыбнулся:

– Я всю неделю был посредником в разводах, так что не надо сейчас о браке. Мне этот институт уже не кажется привлекательным. – Он положил салат в сушилку и повернул ручку, глядя на работу прибора. – Как там Марин? Я не видел ее несколько дней.

– Я ей позвоню сегодня. У нас в последний раз была ссора: я без всякой причины обидел Сильви. Но сильно сомневаюсь насчет брака в нашем будущем, так что не переживай.

Жан-Марк слил воду из сушилки и посмотрел на Верлака:

– Марин всегда умела правильно принимать извинения.

– Ты прав. Я был раздражен из-за расследуемого дела, наверное, поэтому сорвался на Сильви.

Он решил, что надо перед десертом уйти к себе в комнату и позвонить Марин.

– Как съездили в Париж? – спросил Жан-Марк.

– Поговорили с адвокатом, у которого хранится завещание Жоржа Мута, и выяснили, что у него была куча денег – по крайней мере, на одном счету в Париже. И красавица-куратор в Малом дворце нас просветила насчет признаков подделки ваз Галле. Она подтвердила, что одна из ваз, бывших у дуайена в квартире, – копия, и он, вероятно, это знал.

– Ах, Антуан, Антуан! Вечно ты подмечаешь красавиц.

Верлак посмотрел на Жан-Марка, одного из самых умелых адвокатов Экса, а также верного друга и его, и Марин. Он подумал, как странно, что его друг – элегантный, высокий, широкоплечий, никогда ничего не говорил о женщинах, с которыми встречается. Наверняка же они все время с ним заигрывают, учитывая его изящные манеры, синие ясные глаза и коротко стриженные, всегда идеально причесанные белокурые волосы.

Жан-Марк рвал салат и бросал кусочки в большую салатницу.

– А вот это и правда странно, – сказал Жан-Марк. – Зачем выставлять напоказ подделку среди реальных ценностей? Разве что сказать: «Я знаю, что вот эта – фальсификация»?

– Мут мог держать вазу на виду в качестве напоминания, как выглядит ненастоящая Галле…

– Это если он участвовал в подделке антикварных изделий, – заметил Жан-Марк. – Или так: даже зная, что это имитация, Мут был не в силах себя заставить от нее избавиться. Это мог быть, скажем, подарок. Как подарок от матери, который не нравится, но выбросить нельзя. Стоило бы выяснить, если удастся, от кого он ее получил.

Верлак поднял брови:

– Вот и я так думаю.

Он взял с кухонного стола свой сотовый и набрал сообщение Полику, а копию отправил Фламану. Положив телефон, он хотел спросить Жан-Марка о его личной жизни, но тут в кухню вошел еще один член клуба.

– Привет, ребята! – сказал Пьер, хрупкого сложения книготорговец, точь-в-точь такой же аккуратный и подтянутый, как Жан-Марк, только с длинными волосами и сантиметров на пятнадцать ниже.

– Привет, – улыбнулся в ответ Жан-Марк. – А я тебя ждал. Вот, попробуй заправку к салату.

Пьер обмакнул палец в густой темно-желтый соус, который только что смешал Жан-Марк.

– Как всегда, идеально.

Верлак посмотрел на Пьера, потом на Жан-Марка.

– Тебе случалось готовить еду для Пьера?

Жан-Марк засмеялся и осторожно положил ладонь Верлаку на плечо:

– Слова ревнивого мужа!

– А мне повезло, да? – засмеялся Пьер.

Судья переводил взгляд с одного на другого, заметив теперь, что оба одеты в аккуратно выглаженные джинсы, дорогие кожаные мокасины и тенниски от «Лакост». Вдруг ему все стало ясно: и этот одинаковый внешний вид, и совпадающие интересы, и тот факт, что они оба в сентябре ездили на уик-энд в Барселону и отводили глаза, когда он спросил, не столкнулись ли они там случайно.

Он улыбнулся и вытащил из холодильника бутылку шампанского.

– Такое чувство, что надо за вас выпить. Вы давно уже вместе? И когда вы собирались мне об этом сказать?

– Вот сейчас говорим, – ответил Пьер. – Мы уже год как встречаемся.

Смех из комнаты, голос Жозе, поющего балладу по-испански, кашель Арно.

– Надо мальчика спасать, – вздохнул Верлак, сдирая фольгу с горлышка бутылки и открывая шампанское.

Он взял три бокала из буфета, налил шампанское и поднял бокал.

– За вас, ребята! Будем здоровы.

– Когда такое происходит, это потрясает, Антуан, – сказал Жан-Марк.

– Когда что происходит? – не понял Верлак, потягивая вино.

– Когда встречаешь наконец любовь своей жизни.

Жан-Марк подмигнул Пьеру, все трое выпили до дна.

Глава 29. Признание за граппой

К Марин Верлак пришел уже после полуночи. Он повесил пальто на вешалку и увидел, что Марин стоит в дверях, сложив руки на груди, одетая в одну из его огромных полосатых пижамных курток и большие пушистые розовые тапочки. Он подошел к ней, обнял ее, а когда она поцеловала его в щеку, прижал к себе ближе. Она запустила пальцы в его густые черные волосы, он чуть отстранился и посмотрел на нее.

– Прости меня, я очень виноват.

Марин отодвинулась.

– Тебе надо научиться быть не таким суровым с моими друзьями, особенно с Сильви…

– Я постараюсь при ней сдерживать свою вспыльчивость. С кем она спит – совершенно не мое дело. Еще раз прошу прощения.

– …и даже с Венсаном, – продолжила Марин. Ее лицо раскраснелось. – Которого ты, я знаю, считаешь отвратительным.

Верлак вздохнул:

– То, что он гей, меня не смущает. Он просто отвратительный.

Марин отступила на шаг:

– Ты уверен, что тебя не смущает, что он гей?

Верлак покачал головой:

– Регбисты отнюдь не гомофобы.

Марин кивнула:

– Да, ты прав. А вот футболисты…

– Марин, а ты личной жизнью Жан-Марка когда-нибудь интересовалась?

– Ты только сейчас понял? – засмеялась она. – Ладно, не буду жульничать, скажу правду: я тоже до недавнего времени признаков не замечала.

Она еще раз засмеялась и прижалась к Верлаку, целуя в губы.

– Перестань меня соблазнять! – засмеялся и он. – Я только сейчас, сегодня вечером понял… а я уже сколько времени знаком с Жан-Марком! Просто в голове не укладывается!

– Что именно не укладывается? – спросила Марин. – Это меняет Жан-Марка? Нет. Это меняет твои дружеские чувства к нему? Нет. Почему тебя интересует или удивляет, с кем он спит?

– Ладно, ладно. Удивился, наверное, потому что мы ни разу об этом не говорили.

– А зачем бы? Иногда мне кажется, что это единственный предмет твоих мыслей.

– Секс? Нет, это не так. – Верлак привлек Марин к себе. – Еще меня интересуют вино и сигары.

Марин шутливо ударила его по руке, но сама излучала счастье.

– Я по тебе с ума схожу, Марин. Наверное, ты это и сама знаешь.

Марин все еще не могла заставить себя улыбнуться. Верлак пристально смотрел на веснушки, покрывавшие ее лицо, шею, грудь.

– Если ты ждешь, что я сделаю предложение… – начал он.

– То зря теряю время, – перебила она. – Нет, я не жду предложения. В наши дни такие решения принимаются вдвоем, Антуан. Даже в конце пятидесятых мои родители пришли к этому вместе. Без коленопреклонения, без спрятанного обручального кольца…

– Ладно, ладно. Прости меня. Прости за все те разы, когда я тебя разозлил, когда был так нерешителен. Ты самая восхитительная женщина в мире, я не встречал таких больше. И в этом я уверен, я это сегодня понял, в Париже. Говорил с одним стариком, у него только что умерла жена…

– Антуан, будешь граппу? – перебила Марин. – Потому что я буду.

Верлак разразился хохотом:

– Разве папа не поляк?

– Я это расцениваю как «да».

Марин пошла в кухню и вынула из морозильной камеры длинную, тонкую, заледеневшую бутылку.

– Это та граппа, которую мы в прошлом году купили в Лигурии? У тебя еще осталось?

Марин улыбнулась:

– Сохранила на случай, когда ко мне вдруг любовник завалится в полночь и начнет путаться в собственных словах, пытаясь сказать, что он меня любит.

Марин посмотрела на Верлака, испытывая облегчение наконец от того, что сказала давно сдерживаемые слова. Либо он сейчас сдастся начисто, либо бросится бежать.

Верлак стоял, прислонившись спиной к кухонной двери, и смотрел на Марин – «целую вечность», – как потом она скажет Сильви.

Потом шагнул вперед, прижав Марин к холодильнику, обняв ее тонкую талию и спрятав лицо в ее волосы.

– Любимая, любимая, любимая, – шептал он снова и снова, целовал ее губы, щеки, лоб, шею. – Марин, я люблю тебя. – Он взял ее лицо в ладони, стал смотреть на нее, еще раз поцеловал в губы. – Люблю тебя, – повторил он и отступил, глядя на нее.

– Ты все мои магнитики и рисунки Шарлотт с холодильника сбил, – сказала она и наклонилась подобрать их, пряча улыбку.

– Марин? – спросил он.

Она выпрямилась, улыбаясь, взяла его за ворот, наклонила к себе и поцеловала.

– Я тебя тоже люблю, Антуан. И давай больше пока об этом не будем, ладно?

Она отнесла бутылку граппы в гостиную. Верлак пошел следом, сел на диван и смотрел на нее, пока она открывала старинный угловой буфет, доставая два хрустальных стаканчика с выгравированными изображениями стрекоз.

– Я забыл про эти стаканы, – сказал Верлак, наклоняясь к журнальному столику, чтобы их рассмотреть, благодарный ей за такт, за то, что ей не требовалось сегодня больше слушать и говорить о любви. – Понимаешь, ты сегодня со мной в Париже была повсюду. Ваза, разбитая в квартире Мута, тоже была со стрекозами.

– Это бабушкины, – пояснила Марин, разливая белую жидкость.

Попробовав, она вздрогнула:

– Я забыла, что первый глоток обжигает. А дальше – гладко, как шелк.

Она сделала еще один глоток и кивнула.

Верлак рассказал о своих парижских открытиях: что Мут держал на виду вазу заведомо поддельную и точно ездил в Умбрию, и даже на стеклодувную фабрику возле Перуджи.

– Давай посмотрим, – предложила Марин.

Она встала, подошла к книжным полкам и сняла с них коробку из-под обуви, набитую географическими картами.

Расстелив на журнальном столике карту Центральной Италии, она села и оперлась локтями на колени, разглядывая.

– Тебе адвокат сказал, что город начинается на «Ф»? Посмотрим как можно ближе к Перудже, потому что мы знаем, что там вырос Роккиа. Значит, там и все его контакты, так?

– Он вырос в Перудже?

– Да. Моя мать сейчас просто кладезь информации. – Она потянулась через Верлака и взяла с приставного столика карандаш. – Кстати, она мне дала для тебя какую-то папку, и я собиралась тебе ее отдать в тот вечер, когда так бурно ушла вместе с Сильви.

– Я же уже извинился.

– Я знаю и Сильви передам. Давай посмотрим, что мама оставила. В основном там банковские выписки фонда Дюма.

Марин открыла папку и выложила бумаги на стол.

– Никто из преподавателей, в том числе моя мать, не хотели брать на себя ответственность за стипендию и потому только недавно случайно узнали, что кто-то брал оттуда деньги.

– Прости?

– Снятие наличными, со сберегательного счета.

– Кто?

– У нас на юридическом факультете такими полномочиями обладает только главный бухгалтер, – ответила Марин. – Но мама говорит, что бухгалтер теологического факультета ушел на пенсию два месяца назад и замена еще не согласована.

Верлак засмеялся:

– И это при таком уровне безработицы во Франции!

Марин прикусила губу:

– Ну тогда скажи мне, у кого есть права обращения с банковским счетом в твоем отделе?

– У меня, у Русселя и мадам Жирар. Значит, кто-то растратил деньги? Мут? Это может объяснить, откуда у него деньги на все это барахло и почему он все свое имущество завещал факультету, конкретнее – фонду Дюма.

– Очень похоже на правду! Мама еще мне сказала, что Одри Захари на приеме в пятницу заигрывала с дуайеном. Что ты об этом думаешь?

Верлак отпил граппы и ответил:

– Мадемуазель Захари яростно стремилась контролировать факультет. Быть может, заигрывание с Мутом было еще одним способом забрать больше власти в этой маленькой империи на четвертом этаже. Что думаешь ты? Ты ведь женщина.

– М-м-м… А что, если… если действительно происходило изготовление подделок, что сегодня – то есть уже вчера – подтвердила кураторша. Одри, поскольку желала держать руку на пульсе всего, что на факультете происходит, могла об этом узнать. Стала бы она тогда шантажировать Мута? Она бы тогда имела за что его зацепить? И заигрывала с ним на приеме, только чтобы ему об этом напомнить. О той власти, которая у нее над ним есть.

– Неплохо. Но постой! – Он капнул граппы в рюмку Марин. – Одри Захари действительно внезапно разбогатела, о чем мне поведал ее бойфренд, и я видел некоторые покупки у них дома.

– А если она шантажировала Мута и Роккиа, то Роккиа становится подозреваемым в ее убийстве. У него есть алиби в ночь на вторник? – спросила Марин.

– В тот вечер, когда сбили мадемуазель Захари, он ехал из Сан-Ремо. А в ночь убийства Мута был дома в Перудже со своей женой.

– Мог и соврать. Как сказала мне мама, брак у него по расчету. А ты уточнил в том отеле Сан-Ремо?

Верлак отпил граппы, откинулся на спинку.

– Один из наших сотрудников сегодня звонил, пока мы были в Париже. Завтра утром я буду знать. Думаю, что мадемуазель Захари зашла в квартиру посмотреть, что искал вор, и обнаружила там нас, – пояснил он. – И поспешно скрылась, пока мы с Бруно были в другой комнате.

– А что она сказала, зачем приходила?

– Будто ищет заявку на грант для одного аспиранта.

– Это ведь легко проверить? Спросить того парня. Кстати, сегодня я ходила на симпозиум по Клюни и слышала, как некоторые из них докладываются. Двое этих мальчиков – кажется, Янн и Тьери их зовут, – выступили отлично. А девочка-аспирантка будто о собственные ноги спотыкалась весь день. Четвертый же…

– Клод?

– Да, он. Вот он был в ярости! Каждый, кто пытался хоть что-то сказать в пользу клюнийского ордена, злил его еще больше. Странный мальчик. Я подумала, что он просто защищает своего наставника, но кто знает…

Верлак допил граппу.

– Да, у аспирантов всегда энтузиазм бьет через край по поводу собственных исследований – как будто нашли единственно возможную точку зрения на предмет. Как выйдет в реальный мир, поостынет.

– Вот именно это моя мать сказала после заседания.

Верлак изобразил ужас перед таким сравнением, и Марин засмеялась. Взяв у Верлака пустую рюмку, она встала:

– У тебя усталый вид.

Верлак поднял на нее глаза.

– Я так утомился, что готов заснуть прямо тут на софе, не раздеваясь.

Марин протянула руку и подняла Верлака на ноги.

– Идем спать. Утро вечера мудренее.

Глава 30. «Персидские письма»

Во сне к Верлаку снова пришла Моника. Он сел в постели и сказал:

– Моника, ты же умерла.

Обливаясь потом, он рухнул на подушку, стараясь успокоить дыхание. Посмотрел на Марин, лежащую неподвижно, руки вдоль тела, голова отвернута от него, к окну.

– Что с тобой? – спросила она шепотом.

Верлак сел, откинул одеяло.

– Кошмар. Прости, если разбудил. Кофе будешь?

Объяснить Марин свое прошлое он бы не смог. Но он твердо знал, что не позволит Монике поставить под угрозу отношения с Марин. Или же он просто испугался? Ищет легкого пути?

Марин повернулась к нему, вытянула правую руку, подложила себе под голову:

– Когда я отказывалась от кофе?

– Отлично. Через пять секунд!

Верлак пошел в ванную и плеснул в лицо холодной водой. Взял со столика часы, посмотрел на время.

– Merde! – взревел он.

– Что такое? Проспали? – спросила из спальни Марин.

– Ну да! Уже почти девять!

– Merde!

– Когда у тебя первое занятие?

– Ровно в десять!

Зазвонил сотовый, Верлак бросился в спальню и схватил телефон с ночного столика:

– Oui!

– Прошу прощения, это Полик. Я хотел вас предупредить перед тем, как вы придете…

– Я буду через несколько минут. А что случилось, Бруно?

– Руссель. Он вышел на тропу войны, будьте готовы.

– Merde, merci.

Он повесил трубку, вернулся в ванную и стал чистить зубы.

– Моей книжки Монтескье в ванной нет? – спросила из гостиной Марин. – Мне она нужна на сегодняшнее занятие.

Верлак глянул на полку, где стояли с полдюжины баночек различных кремов для лица, четыре тюбика помады, каждый со снятым колпачком, духи «Шанель № 19», небольшой сборник стихов Рембо и, наконец, под потрепанным и влажным экземпляром журнала Elle – «Персидские письма» Монтескье.

– Нашел! – крикнул он.

Он посмотрел с улыбкой на вошедшую в ванную Марин:

– Неожиданный выбор для лекции по правоведению. Но твои лекции этим и знамениты. – Он легко хлопнул ее книжкой по лбу. – Я пошел делать кофе. Кстати, я на твои тюбики помады надел крышки.

Марин вошла в кухню, когда Верлак уже разливал кофе по чашкам. Она была в белых твидовых брюках, ботинках на высоких каблуках и белой облегающей блузке с узким длинным зеленым галстуком.

– Доброе утро, Энни Холл, – сказал он, подавая ей кофе. – Это одна из любимых книг у моего дедушки, – добавил он, не в силах оторвать глаз от Марин.

– «Персидские письма»? И у моего тоже, – улыбнулась Марин, приступая к кофе. – «Пусть я жила в неволе, но я всегда была свободна». Бедная Роксана! Мой дедушка любил эту цитату. Вот ее я сегодня и напишу на доске, и пусть студенты за двадцать минут набросают на нее ответ. Могут подходить с разных точек зрения – контраст между европейскими и неевропейскими обществами, преимущества и недостатки различных систем правления…

– Или природа политической власти, или даже религиозная терпимость, – перебил Верлак. – Разве Монтескье не был женат на протестантке?

– Упаси боже! – вскрикнула Марин.

Предки Верлака по отцовской линии были гугенотами, а Эммелин – преданной прихожанкой англиканской церкви.

– Ты права, это породило бы бурную дискуссию. – Верлак улыбнулся, погладил ее по густым каштановым волосам. – Жаль, ты не преподавала в Бордо, когда я там учился.

– Тогда бы мы не спали друг с другом.

Верлак улыбнулся:

– Монтескье, может, и несколько уныл, но мне всегда нравились эти два турка… как их там?

– Узбек и Рика.

– Да, спасибо. Мне всегда казалось очень забавным то, как они заблуждаются во всем, что видят.

Марин прижала книгу к груди и сказала:

– Все же Роксана живет в рабстве и самоубийство совершает именно поэтому. Так что это и уныло, и забавно одновременно. – Она погладила его по щеке тыльной стороной ладони. – Как ваш английский поэт, да?

Верлак попрощался с Марин на улице Италии и пошел дальше по улице Тьера, надеясь не встретить никого из знакомых. На повороте он увидел, что улица перекрыта, и несколько секунд думал, не отгорожен ли от него Дворец правосудия, но вспомнил, что сегодня четверг, ярмарочный день. Хотя прилавки искусно разложенных овощей и фруктов он находил красивыми, необходимость лавировать в толпе раздражала. Сегодня он этого не замечал – все мысли были только о Марин.

Он подошел к одному из своих любимых торговцев. Этот человек продавал только местное и сезонное, и сейчас перед ним лежали четыре кучки грибов: тонкие маленькие оранжевые лисички, большие черные вешенки, остроконечные рябые сморчки, толстые белые. Верлак остановился у прилавка и попросил по двести граммов каждого вида, которые продавец положил в бумажные пакетики.

– Жарить с петрушкой и лимоном? – спросил Верлак.

– И чесноком, – улыбнулся в ответ продавец и бросил в один пакет горсть листиков петрушки.

– Спасибо.

Верлак расплатился, взял свои покупки и перешел улицу, заранее представляя себе, какой ужин приготовит сегодня для Марин. Входя во Дворец правосудия, он столкнулся с Фламаном.

– Здравствуйте! – сказал молодой полицейский, пожимая руку Верлаку. – Я вчера много звонил по телефону, в том числе в отель Сан-Ремо, который нам назвал профессор Роккиа. Никакой Джузеппе, или дотторе, или синьор Роккиа в понедельник там не останавливался.

Верлак остановился.

– Спасибо, Ален.

Он взбежал через ступеньку к себе на этаж, торопясь найти Бруно Полика.

– Доброе утро, мадам Жирар! – поздоровался он, проходя мимо стола секретарши.

– Здравствуйте, господин судья, – ответила мадам Жирар и подняла ручку, которую держала в руке, будто в знак предупреждения. Верлак кивнул, уже слыша из-за угла голос Ива Русселя.

– Простите, что опоздал, – сказал Верлак, увидев возле двери своего кабинета Русселя. – Заходите же. – Он открыл дверь. – Джузеппе Роккиа не останавливался в понедельник вечером в отеле «Дез Англе» в Сан-Ремо.

Руссель промолчал, и Верлак удивленно взглянул на прокурора.

– У него нет алиби на момент убийства мадемуазель Захари, – продолжил он, – он солгал о своем местонахождении в этот вечер и о том, что никогда не виделся в Перудже с Жоржем Мутом. Ив, я не знаю, сообщил ли уже вам Бруно, но у нас есть основания полагать, что Роккиа замешан в подделке антикварного стекла, и Мут об этом знал. Это могло оказаться причиной его убийства: он грозился донести на Роккиа, или, скажем, Мут тоже был вовлечен, но вдруг в нем заговорила совесть.

Ив Руссель улыбнулся, прошелся по комнате, делая вид, что заинтересовался книгами Верлака в кожаных переплетах. Он покачался с пятки на носок и обратно – ростом чуть меньше метра шестидесяти, он носил синие ковбойские сапоги.

– Захватывающая история, Антуан, – проговорил он. – Неверная, но очень захватывающая.

Верлак посмотрел на Русселя и закатил глаза.

– Просветите меня, Ив, в чем же она неверна?

– Постараюсь. Я все утро прождал, чтобы это сказать вам. Сейчас я собираюсь произвести первый за день арест. Мог бы сделать это без вас, но хочу быть вежливым… Рассказать вам?

– Банкоматы? Вы нашли этих кретинов?

Верлак сел, положив грибы на стол.

– Нет, друг мой, это дело остается пока нераскрытым. – Руссель подошел к столу Верлака и оперся ладонями на стекло. – Я собираюсь арестовать подозреваемого в убийстве мадемуазель Одри Захари.

Верлак вскочил с кресла:

– Что? Кого?

– Янна Фалькерьо.

– Ив, вы с ума сошли? Какие доказательства?

Открылась дверь, вошел Бруно Полик.

– Простите, что опоздал.

– Ничего страшного, Бруно, – ответил Верлак, глядя на Русселя. Приход Бруно Полика был очень кстати, пусть и с опозданием.

– Я только что встретился с мадам да Сильва, экономкой Мута, – сказал Полик. – Выполнил то, о чем вы меня вчера просили в сообщении. Она не может вспомнить имя человека, от которого дуайен получил ту вазу, но помнит, что это был итальянец.

– Роккиа, – хмыкнул Верлак.

– Он не единственный итальянец на планете, – возразил Руссель. – Я уже говорил, звонил тут вчера в несколько мест, пока вы ездили в Париж. Прежде всего – префекту Седьмого округа, где мсье Фалькерьо провел вечер за решеткой по обвинению во взломе.

– Нам это известно, Руссель.

– Погодите! – Руссель поднял руку, обратив ладонь к Верлаку. – Я говорил с их сотрудником, который посмотрел рапорты за тот вечер. Агент, арестовавший Фалькерьо и напугавший его до полусмерти, получил повышение и теперь работает в Брюсселе. Так что я позвонил бывшему агенту, ныне сержанту Ад-Дауду, расспросил его о том событии. В конце концов, у нас же есть подозреваемый с криминальным прошлым? Я подумал, что тут стоит покопаться.

Руссель посмотрел на Полика, будто укоряя его, что тот упустил из виду такое важное соображение.

– Руссель, бросьте, – сказал Верлак. – Мальчишка вломился в клуб своего отца шутки ради. Богатый скучающий юнец в Париже решил попроказничать в субботу вечером.

– А также на счету этого богатого юнца столкновение с полицией в Бретани, в каком-то мелком городишке, где он проводил лето.

– Карнак, – подсказал Полик.

Его злило, что Руссель не помнит название городка, где находится одно из величайших доисторических каменных сооружений Франции.

Руссель проигнорировал и Полика, и его комментарий.

– Сержант Ад-Дауд мне сказал, что стал пугать мальчишку и попытался хоть как-то вразумить его, потому что это не первое его правонарушение. В предыдущее лето Янн Фалькерьо был задержан – знаете за что?

– Сдаюсь, – сказал Верлак, поднимая руки.

– Угон автомобиля. Кажется, мальчик знает, как замыкать зажигание напрямую. Машина принадлежала приятелю отца, который не стал подавать жалобу. У мальчика, видимо, пристрастие к «БМВ».

Верлак сел за стол, положил голову на руки.

– Бедный мальчик.

– Увы, – произнес Руссель.

– Давайте приведем сюда Фалькерьо и его друга Тьери, – предложил Верлак. – В момент каждого убийства они были вместе.

– Фалькерьо врет, а своего приятеля подговорил его прикрывать! – заверещал Руссель. – Прямо сейчас еду туда, к ним на квартиру!

– Нет уж! – возразил Верлак. – Мы их обоих должны притащить сюда, потому что алиби каждого из них строится на показаниях другого.

– Фалькерьо вел машину… «БМВ», которая переехала ни в чем не повинную женщину, и это он с помощью своего приятеля, вероятно, убил профессора Мута! Надо застать его врасплох!

– Ив, нет. – Верлак посмотрел на Полика и добавил: – Бруно, звоните им, и пусть едут сюда.

– Вы совершаете огромную ошибку! – взревел Руссель с такой силой, что мадам Жирар пришлось прикрыть телефон рукой. Она диктовала племяннице рецепт простого грибного паштета, потому что по дороге на работу увидела грибы на рынке.

– Возможно, Ив. Но мы это сделаем цивилизованно и получим от обоих ребят честные ответы. Они напуганы, они нам врали насчет прошлого Янна, но они не убийцы.

Не успев договорить, Верлак понял, что его слова наивны и, возможно, ошибочны – как у Узбека и Рики.

Зазвонил рабочий телефон. Верлак, понизив голос, поговорил с мадам Жирар и повесил трубку.

– Вам это может быть интересно послушать, – сообщил он Полику и Русселю. – В приемной – горничная, которая нашла тело Жоржа Мута.

Комиссар и прокурор удивленно переглянулись и повернулись к двери. Мадам Жирар постучала, Верлак пригласил войти.

– Спасибо вам, что пришли, – сказал он, поддерживая мадемуазель Винни Мукига под руку и помогая ей сесть.

Она сложила руки на коленях и уставилась на них.

– Вам лучше? – спросил он, глядя на высокую женщину, сидевшую совершенно неподвижно.

Женщина подняла глаза.

– Да. Прошу прощения, что не смогла прийти раньше, – ответила она.

– Ничего страшного. У нас есть рапорт полицейского, который первым прибыл на место, а комиссар Полик проинформировал меня о том, что вы ему сообщили в субботу. Вы не могли бы рассказать мне точно, что именно произошло в то утро?

Мукига, сглотнув, начала рассказ:

– Я начала уборку с конца коридора, как обычно. Там кабинет доктора Родье, а в нем порядок, так что я стерла пыль, где нужно было, пропылесосила и заперла дверь. У меня ключ есть от всех комнат.

– Рассказывайте дальше, – попросил Верлак.

– Потом я вымыла два небольших туалета… мужской и женский, а потом, четвертая дверь – это кабинет дуайена. Я там всегда немного нервничаю перед уборкой.

– Почему? – спросил Верлак, глядя на нее.

– Там столько ценных предметов, стеклянные вазы. Он очень к ним внимателен.

Верлак кивнул и мысленно отметил, что дуайен при всей своей внимательности к коллекции Галле одну вазу в своей квартире поставил на неустойчивый комод. Фальшивую.

Мадемуазель Мукига достала из сумочки салфетку и промокнула лоб.

– Но в то утро, когда я полезла в карман фартука за ключом, то увидела, что дверь приоткрыта. Я ее открыла, окликнула дуайена, но он не ответил. Я вошла, чтобы убраться, и увидела на полу папку, рядом с его столом. Подошла и подняла, а когда посмотрела через стол, то увидела дуайена.

– И что потом?

– Я обошла вокруг стола и наклонилась к нему. Я знала, что он мертв. Подумала, что у него был сердечный приступ, и только когда наклонилась ниже, закрыть ему глаза, увидела кровь на ковре и у него на виске. – Она закрыла глаза, собралась и продолжила: – Тогда я закричала. Я не собиралась, но просто слишком многое вспомнила. Моих родных в Руанде убили. Я была в гостях у тети, а когда вернулась – нашла их мертвыми. Проломленные головы и кровь на полу…

Она зажмурилась, крепко охватила себя руками.

Верлак смотрел на нее, и когда она стала дышать ровно и медленно, продолжил допрос:

– Вы вызвали «Скорую»?

– Нет, не успела. Мой крик услышала Одетта, другая уборщица, и прибежала с нижнего этажа. Она вызвала «Скорую», а мне помогла встать и отвела в соседний кабинет, посидеть. Когда я наконец успокоилась, вокруг уже был хаос, бегали медики, доктор Леонетти туда-сюда ходила, потом полиция…

Верлак подался вперед:

– Доктор Леонетти была там?

– Да, она тоже услышала мой крик. Наверное, работала в своем кабинете. Я даже не помню, говорили ли мы с ней, помню только, что она там была с нами, в кабинете секретаря.

– В полицейском рапорте с места преступления этого не было, – тихо произнес Верлак.

Горничная покачала головой.

– Прошу прощения, мне кажется, она была там.

Верлак почувствовал нетерпение.

– Большое спасибо вам, что пришли, мадемуазель Мукига, – сказал он, вставая и подходя к ней. Она тоже поднялась, и он предложил ей руку. – Я вас провожу до выхода, – сказал он.

– Спасибо, – улыбнулась она.

Через несколько минут Верлак вернулся.

– Кто будет звонить Леонетти? – спросил Руссель, вскакивая с места.

– Я, – ответил Верлак. – Попрошу ее прийти как можно скорее.

Руссель вернулся к двери, но неожиданно обернулся со словами:

– Он мог воспользоваться чужим именем.

– Простите? – переспросил Верлак.

– Для отеля. Роккиа – знаменитость, особенно в Италии. В гостинице мог воспользоваться вымышленным именем.

С этими словами Руссель вышел, сильно захлопнув дверь.

Бруно Полик встал.

– Я позвоню мальчикам, а Фламану поручу связаться с Роккиа.

Верлак кивнул:

– Роккиа позвоню я. Вы читали «Персидские письма»?

– Нет, не приходилось. Мольер? Мариво?

– Почти. Монтескье. В них два турка, Узбек и Рика, путешествуют по Западной Европе, абсолютно неверно интерпретируя все, что видят: и людей, и обычаи.

– Это вы про Русселя? – спросил Полик. – Или про Янна с Тьери?

– Нет, про нас с вами.

Глава 31. Откровенно говоря…

В следующий раз просите к телефону менеджера, а не рассыльного, – сказал Джузеппе Роккиа. – Мне приходится останавливаться в стольких отелях, что я уже не помню, где регистрировался под своим именем, а где нет. Спросите синьора Бьянко – чаще всего я это имя использую, когда езжу с… когда я не один. И спросите менеджера – он меня, без сомнения, узнал.

– Вы бы нам много времени сэкономили, если бы сказали сразу, – заметил Верлак.

– Я говорил, что я забывал. – Внезапно итальянский акцент дотторе Роккиа стал сильнее, по-французски он заговорил с ошибками, будто хотел оправдать свою неточность ссылкой на языковой барьер. – Менеджер в отеле «Дез Англэ» меня знает, и вам нечего волноваться.

– Я не волнуюсь, дотторе. Но вы точно уверены, что были в пятницу вечером в Перудже с вашей женой, а не, как бы сказать, с вашим спутником?

Роккиа засмеялся:

– Да, судья, я был в это время дома. Могу дать свой телефон… Я сказал жене, чтобы она ждала вашего звонка.

Верлак записал номер, вспомнив слова Флоранс Бонне о том, что у Роккиа брак по расчету. Все равно надо будет позвонить и получить известный заранее ответ.

– Спасибо, дотторе, – сказал он, заканчивая разговор.

– Не за что, всегда пожалуйста.

Верлак был готов набрать номер в Перудже, но тут телефон зазвонил у него в руке.

– Oui, – ответил он.

– Судья Верлак? – спросил тихий, но хриплый голос.

– Да. Это мэтр Фабр?

– Да, судья. Вчера вечером, засыпая, я вспомнил то, что мне говорил Жорж про Умбрию. Не знаю, будет ли это вам полезно, но… у меня, в общем, не слишком много дел сейчас.

Верлак встал, пошел по кабинету.

– Говорите, мэтр.

– Жорж мне сказал, что в городе, где он был, есть поразительный средневековый музей, расположенный во дворце на центральной площади. Его особенно поразило собрание музея, хотя город не слишком известен. Так что Ассизи, Тоди и Орвието можно исключить.

Слышно было, как старик отодвинул микрофон и закашлялся.

– Это очень полезные сведения, мэтр Фабр. Спасибо.

– Не за что, рад был помочь.

Верлак повесил трубку и набрал номер Марин, надеясь, что у нее перерыв.

– Oui, – ответила она после третьего гудка.

– Говорить сейчас можешь? Это я.

– Да, как раз пью кофе между занятиями. Что случилось?

– Можешь спросить свою маму насчет одного населенного пункта в Умбрии? Ищем небольшой город с отличным музеем Средневековья – это же ее специальность? – в старом дворце на городской площади. И это место совершенно не туристическое. Ты тоже бывала в Умбрии, с Сильви, искала картины Благовещения, если я правильно помню?

– Да, – ответила Марин. – Но у нас было мало времени, так что мы ездили только в Ассизи. А в Деруте купили те кофейные чашки, что тебе нравятся. Я позвоню маме прямо сейчас. Да, мы по-прежнему думаем, что город начинается на Ф?

– Да. Поработаем с тем, что дал нам мэтр. Спасибо.

Верлак повесил трубку, сел за стол и набрал домашний номер Роккиа. Поговорив на очень плохом итальянском с какой-то девушкой, видимо, горничной, он был соединен с женщиной постарше. Верлак представился, извинился за плохой итальянский язык, и синьора Роккиа засмеялась:

– У вас очаровательный акцент, господин судья. По-английски я говорю лучше, чем по-французски, и предпочла бы этот язык, если вы не возражаете.

– Меня устраивает, английский у моей бабушки был родной, – сказал Верлак уже по-английски. – В Эксе у меня редко выпадает возможность им пользоваться – разве что туристам указать дорогу.

– Да-да, у нас в Перудже то же самое. Я много лет назад училась в Лондонской школе экономики. Те дни давно миновали, но язык, слава богу, со мной остался. – Синьора Роккиа сделала паузу. – Вы звоните за подтверждением алиби моего мужа?

– Да, синьора.

Пока что, судя по разговору, синьора Роккиа была определенно утонченнее своего супруга. Если она того же возраста, то в ЛШЭ училась в шестидесятые, когда мало кто из итальянских женщин поступал в университет, тем более такой всемирно известный.

Сейчас она замешкалась на долю секунды:

– Он был здесь, господин судья.

Верлак разочарованно закрыл глаза. Он надеялся, что синьора вдруг передумает и наконец-то признает широко известные похождения своего мужа.

– Он был здесь, – повторила она. – Но меня здесь не было.

Верлак просто подскочил в кресле, и в этот момент, постучав, вошла мадам Жирар. Он замахал на нее рукой, показывая на телефон.

– Прошу прощения, синьора? А где вы были?

– Я была в нашем фамильном доме на Лигурийском побережье близ Леричи, закрывала его на зиму. Прошлой зимой из-за оползней дороги закрывали на целые недели. – Верлак вспомнил оранжевые и красные дома Леричи, качающие листьями пальмы. Он там часто проводил каникулы, в деревне на несколько километров к востоку от города.

– Вы отдаете себе отчет, что противоречите словам своего мужа, синьора?

– Отдаю, – ответила она и засмеялась. – Как сказал однажды Кларк Гейбл: «Откровенно говоря, плевать мне на это».

– Тогда откуда вы знаете, синьора, что ваш муж был дома?

– Наша горничная, которая сейчас снимала трубку, нам сказала.

– Давно ли она у вас работает? – спросил он.

– Вы имеете в виду, доверяю ли я ей?

– Да, синьора.

– Не знаю, доверяю ли, она не так долго у нас работает. Нанял ее муж – вероятно, заинтересовавшись размером бюста. – Синьора Роккиа снова засмеялась, но на этот раз искусственно.

Верлак посмотрел в редко бывающее серым небо над Эксом и представил себе итальянскую девушку в Лондоне шестидесятых, с книгами под мышкой, смеющуюся.

– Спасибо вам за честность, синьора.

Синьора Роккиа издала звук, похожий на всхлип, но продолжила говорить:

– Сказать вам правду оказалось куда легче, чем я думала. – Она шмыгнула носом. – Наверное, английский язык помог.

– Может быть, мне придется снова вам звонить, или вам может позвонить прокурор Экса.

Верлак слышал ее глубокое дыхание.

– Да, конечно, но… Меня может не быть… на месте. Давайте я вам оставлю телефон сестры в Риме. Может быть, я буду там… или она сможет вам сказать, где я. Только что до меня дошло, что мои планы на будущее как-то… растворились в воздухе, как это говорится по-английски. Извините… У вас есть ручка?

Верлак записал номер и еще раз поблагодарил.

– Я вам буду сообщать обо всех поворотах дела и всех решениях, которые будут по этому поводу приняты.

– Я буду очень благодарна.

– Удачи вам, синьора.

Верлак вышел из кабинета, проголодавшись и мечтая перекусить, но первым делом – выпить кофе.

– Мадам Жирар, прошу вас меня простить. Я был занят разговором с женой дотторе Роккиа.

– Это я прошу прощения, господин судья. Я слишком быстро вошла. Хотела только вам напомнить, что завтра выходной.

– А, да! Одиннадцатое ноября. Спасибо, мадам, я забыл совсем. Вы не хотите эспрессо? Я собираюсь его приготовить.

Мадам Жирар встала, оправляя облегающую юбку.

– Нет, спасибо, господин судья. Я сейчас иду обедать с мужем.

Верлак улыбнулся, подумав о себе и Марин, Жан-Марке и Пьере, о супругах Жирар, которые после тридцати лет брака и троих детей с удовольствием вместе ходят обедать.

– Передавайте привет мсье Жирару, – сказал он.

Есть все-таки надежда в этом мире. Может быть, синьора Роккиа найдет свою любовь в Риме, или в Бухте поэтов в Леричи, под яркими розовыми и красными бугенвиллеями, возле сине-зеленого моря, любимого Байроном и Шелли.

А может быть, уже нашла.

Глава 32. Бухта поэтов

– Менеджер отеля в Сан-Ремо узнал Роккиа, – сообщил Полик Верлаку за сэндвичами.

– А ведь он мог быть подкуплен, – предположил Верлак.

– Я тоже об этом подумал, так что навел дополнительные справки, точнее, не я, а Казаль, она немного разговаривает по-итальянски. Бармен отеля тоже узнал Роккиа из телевизора, и парковщик, у которого записаны все бронирования Роккиа.

– Merde! – Верлак посмотрел поверх прилавка на Фанни, владелицу одного из его любимых ресторанов в Эксе: небольшой бутербродной, в двух минутах ходьбы от работы, куда так удобно ходить обедать. – Фанни, где вы покупаете эти pan-bagnat?[40]

– Профессиональная тайна. Но я работала со всеми пекарями города и остановилась на этом.

Верлак ел нью-йоркский сэндвич с нарезанным кубиками гамбургером и луком, сбрызнутыми оливковым маслом, на толстом ломте хлеба.

– Люблю такие места, – сказал он Полику. – Маленькое, чистое, и готовят вкусно. И вполне можно обойтись без залетающих с улицы студентов и паспортисток.

– Ну, им же тоже есть надо, – возразил Полик, оглядывая публику. Одну паспортистку он узнал: Элен надо было срочно обновить паспорт, чтобы успеть на конференцию в Калифорнию, и эта женщина очень грубо с ней обошлась. Это был единственный случай, когда он показал значок комиссара не на работе. – Ладно, студенты пусть, а насчет паспортисток вы правы.

Они доели, расплатились и пошли обратно во Дворец правосудия. Мадам Жирар уже сидела за своим столом и кивком головы показала на Тьери Маршива, Янна Фалькерьо и Анни Леонетти, ждавших в небольшой приемной между ее конторкой и кабинетом Верлака.

– Вас хочет видеть доктор Леонетти, господин судья, – сказала мадам Жирар.

Верлак кивнул и жестом пригласил Леонетти к себе в кабинет. Поздоровавшись, он поблагодарил ее за приход.

– А какого черта я понадобилась? – спросила она больше с любопытством, чем с агрессией. – Мне пришлось отменить занятие, а студенты и так встревожены и потрясены двумя смертями на факультете.

– Тогда я сразу перейду к делу, доктор Леонетти. Мне бы хотелось знать, что вы делали на месте преступления в воскресенье утром. Уборщица на допросе показала, что видела, как вы до прибытия «Скорой» заходили в кабинет доктора Мута.

– Я не знала тогда, что это место преступления. Пришла на факультет, чтобы делать свою работу. Муж остался дома с детьми, младший лежал с простудой в постели, так что отвести детей в парк он не мог. Когда они дома, ни писать, ни читать невозможно, так что я пошла в университет.

Верлак и Полик молчали. Доктор Леонетти, покраснев, села.

– Я услышала какой-то переполох… закричала горничная, так что я вышла и пошла прямо туда. Поймите, я же не знала тогда, что Жорж убит. Я думала, у него сердечный приступ или что-нибудь в этом роде.

Верлак смотрел на Леонетти в упор:

– Зачем вы входили в кабинет?

– Убедиться, что он и правда… умер.

– Почему вы не сказали об этом на допросах? Вы что-нибудь вынесли из кабинета?

Анни Леонетти потерла руки.

– Я никогда толком не умела врать, поэтому решила, что лучше будет ничего не говорить. Мне надо было вынести одну вещь до того, как ее возьмет кто-то другой или она затеряется в хаосе, когда приедет «Скорая».

– Мне нужны подробности, доктор Леонетти.

– Ладно, – вздохнула она. – Накануне Жорж показывал мне папку с материалами Дюма. Помахал у меня перед глазами, но содержимого не раскрыл. Он говорил, что там имя человека, получившего стипендию. После нескольких минут разговора я увидела, что он положил ее на стол.

В субботу утром – Жорж убит, горничная в истерике, – я подумала, что могу зайти и взять папку до того, как появится «Скорая».

– И вы нашли то, что искали?

Доктор Леонетти опустила глаза:

– Да, на полу. Папка у меня в сумке, вот она. – Леонетти открыла сумку, достала папку и отдала ее Верлаку. – Я не хотела, чтобы ею завладел Бернар. Он очень жесткий конкурент, и я не доверяю его ассистенту, Клоду. Меня беспокоило, что он или сам Бернар подменят материалы.

Верлак отметил, что Анни Леонетти не доверяет Бернару и Клоду. Возможно, вполне естественная в подобных случаях попытка переложить вину на другого.

– Мог ли профессор Мут это напечатать? – спросил Полик, глядя на страницу вместе с Верлаком.

– Жорж? – засмеялась Леонетти. – Да он ничего бы напечатать не смог, хоть убей… – Она тут же поняла, что сказала. – Извините. Печатала для него все мадемуазель Захари.

– А получение стипендии Дюма действительно так важно? – спросил Верлак. – Сперва мальчишки туда вломились, чтобы выяснить победителя, потом вы так отчаянно хотели его узнать…

– Я бы не сказала, что отчаянно, cher juge[41]. Но да, получить эту стипендию – крупный успех. Такое редко встречается во французских университетах. Стипендиат получает финансирование постдоктората и бесплатную квартиру в одном здании с квартирой Жоржа. Работа после этого практически гарантирована, а при текущем уровне безработицы во Франции, не говоря уже о безработице среди теологов, сами понимаете, что это означает для молодого человека.

Ее речь почти слово в слово повторяла речь Флоранс Бонне.

– И вы не заменили имя победителя, когда нашли папку? – спросил Верлак.

– Нет. Там, как видите, осталась подпись Жоржа, – сказала она, показывая на дрожащие буквы, вычерченные ручкой, и улыбнулась – широко, открыто. – Мне не надо было заменять победителя. Стипендия Дюма уходит к моему ассистенту – честной и простой, спокойной и настойчивой Гарриг.

Верлак, хотя и радуясь за Гарриг, подумал о тех двух аспирантах, что сидят у него в приемной, не зная, что Дюма не светит никому из них, и до чего бессмысленны были все их хлопоты и волнения.

Он поблагодарил Анни Леонетти за то, что пришла, все еще злясь на ее нечестность. Женщина покинула кабинет.

– Войдите, – сказал Верлак молодым людям.

Полик принес еще один стул из приемной и жестом пригласил аспирантов садиться.

– Я бы постоял, если вы не против, – сказал Янн Фалькерьо. – Я так нервничаю, что сидеть мне трудно, и все это вообще моя вина.

– Стойте, если хотите, – ответил Верлак. – А я сяду и буду переваривать обед, пока вы будете рассказывать.

Янн посмотрел на приятеля, потом на судью.

– Я должен был вам рассказать про Бретань, это я виноват. Просто я думал, что раз друг моего отца не стал подавать жалобу…

– …то мы и не раскопаем, – закончил Полик.

– Ну, в общем. Но чего полицейский не сказал этому вашему прокурору, как там его…

– Господину прокурору Русселю, – жестко закончил Верлак.

– Да, ему, что в ту ночь, много лет назад, я был с самыми крутыми парнями города, ну, которые там все время живут, и старался сам быть крутым. Они мне показали, как замыкать зажигание, но я не запомнил, ужасно тогда боялся, и сейчас бы точно не смог это повторить, хоть режь меня.

– Тьери? – обратился Верлак ко второму юноше.

– Мы уже говорили, что профессора Мута нашли вместе. Он был мертв. В тот вечер, когда сбили мадемуазель Захари, мы сидели дома и занимались. Ноябрь, впереди целый учебный год. Двух человек убили, да, но учиться все равно надо.

Верлак кивнул и подумал, что впервые с момента смерти профессора Мута слышит разумное замечание. Тьери и синьора Роккиа говорили разумно, и Верлак им верил.

– И я вот о чем подумал, – продолжил Тьери. – В тот вечер нам позвонил друг, уже довольно поздно, и хотел узнать, не можем ли мы увидеться с ним в пабе. Мы не пошли, слишком устали, но он говорил с нами обоими, если это имеет значение.

– Дайте нам его имя и телефон. В какое время это было, Тьери?

Тьери посмотрел на Янна, тот пожал плечами.

– Я думаю, около часа ночи, потому что мы оба вздрогнули от звука телефона и удивились звонку после полуночи. Послушайте, я понимаю, насколько это серьезно, я даже со священником об этом говорил…

– Правда? С каким? – перебил Янн.

– С отцом Жан-Люком.

– Давайте не отвлекаться от темы, – напомнил Полик.

– Прошу прощения. Я говорил с отцом Жан-Люком, потому что очень переживал. Я понимал, что мы неправильно поступили, пробравшись на факультет, но ничего больше мы не делали. Клянусь! – закончил Тьери.

Янн наконец устало опустился на стул.

Открылась дверь, и вошел Ив Руссель.

– Ну что, сознались наконец? Это бы нам много времени сэкономило.

– Мы никого не убивали! – подскочил Янн и рухнул обратно.

– Можете идти, оба, – сказал Верлак, глядя на Янна и Тьери. – Фамилию вашего друга и его телефон – комиссару Полику.

У него загудел телефон, принявший сообщение, Верлак глянул и увидел, что оно от Марин. «Фолиньо, Умбрия». Он посмотрел на часы – половина третьего.

Полик вышел с ребятами, а Руссель сел напротив Верлака.

– А если они кого-нибудь еще убьют? Этот малыш-марселец весь дрожит.

– Ив, бросьте. Я этого не заметил. – Верлак встал и взял с вешалки куртку. – Я еду в Умбрию, прямо сейчас.

– Как? В четверг, в середине дня? – спросил Руссель, когда Верлак вежливо выпроводил его из кабинета.

– Завтра одиннадцатое ноября, длинные выходные у нас, но не у итальянцев. Я уже ездил туда, это девять часов, включая краткие остановки. Вот, держите.

Прокурор не успел ничего возразить, как Верлак вручил ему пакеты с грибами и запер кабинет снаружи.

Ив Руссель двинулся прочь, но зашагал быстрее, как только проверил содержимое пакетов. Еще не слишком поздно, он успеет вернуться до того, как жена начнет готовить ужин. А потом он заглянет к мяснику на Плас-де-Прешер и купит два poires[42], любимый вид говядины. В погребе есть «Сен-Эмилион гран-крю».

Марин сидела у себя в столовой со стопкой студенческих работ на проверку. Работы лучших и многообещающих студентов она положила сверху и заварила себе зеленый чай – читала о его пользе для здоровья, но все равно еще не полюбила его вкус. На следующий раз, подумала она, лучше заварить «Эрл грей», возвращающий ее к временам студенчества в Париже, тем более его вкус ей нравится. Время от времени она на несколько дней отказывалась от кофе, впечатленная статьями о его вреде для здоровья.

Отложив ручку, она вспомнила поездку в Италию и то, что итальянцы (да и французы) не производили на нее впечатления особенно нездоровых людей. Скорее, наоборот. Завтра, думала Марин, она вернется к добрым старым дням и будет сидеть в кресле с чашкой крепкого кофе, читая первую страницу «Монд».

Она заставила себя проверить одну работу, потом прошлась по гостиной, тряпочкой, которую всегда носила в кармане, вытирая пыль с фотографий Сильви. Она уже не могла себе позволить покупать работы своей подруги: те уходили к богатым коллекционерам Лондона и Цюриха.

Поправив одну фотографию – пугающий и мрачный черно-белый снимок церкви в северной Испании, – она подумала об Антуане. Ночью он проснулся и отчетливо произнес: «Моника, ты же умерла». Это было уже не в первый раз, но сегодня слова прозвучали очень ясно. Его дурной сон был таким же мрачным, как нечеткая фотография церкви, сделанная Сильви, когда темные облака несутся по небу, передний план пустынен, и видно, что эта сельская церковь – когда-то самое важное здание на многие километры – теперь стоит заброшенная, никому не нужная и лишняя.

– И все это остается не сказанным, – произнесла Марин.

Она смутно помнила дни, когда мать не выходила из своей комнаты, а отец сбегал в сад, украдкой куря сигареты, которые, как знала Марин, хранит в сарае. Причины этого ей объяснили в тринадцатый день рождения, будто это знание было подарком к обретению статуса подростка. За десять лет до рождения Марин у нее был брат, Тома, внезапно умерший в возрасте четырех месяцев. В доме не было никаких признаков его существования и никогда не будет.

Шарлотт, дочь Сильви, в четыре месяца казалась полноценным существом, в ней проглядывала та забавная личность, которой она стала к десяти годам. Марин не могла себе представить горя родителей и из-за него всегда чувствовала себя так, будто ходит среди них по минному полю, не зная, когда вдруг вернутся воспоминания о Тома, от которых обычно сдержанная мать застонет и скроется у себя в комнате. Сильви не раз говорила Марин, что ее родителям, да и ей самой, следовало бы проконсультироваться со специалистом, но Марин понимала, что родители никогда не согласятся. Отец ее, сам врач, гордился тем, что никогда не обращался к врачам, а мать остро осознавала и ощущала ту цену, которую французский налогоплательщик платит за каждый визит к доктору, тем более к психиатру.

Марин вернулась к столу, отпила чаю и посмотрела в окно на шпиль Сен-Жан-де-Мальт. Интересно, насколько мрачна тайна Антуана. Она подумала о столетиях бедствий и счастья, которые видело это здание, о тысячах свадеб, отпеваний, крещений. Конечно, можно поговорить с Антуаном о его демонах – если называть так дурные сны. Однажды в Каннах он сам попытался заговорить о своем прошлом, но тут зазвонил телефон, и момент был упущен. Он ее любит, он не раз сам об этом говорил, и сейчас она твердо решила спросить его о том, что Шарлотт называла «грустное и плохое».

Марин посмотрела на часы. Половина четвертого; достаточно времени на то, чтобы закончить проверку работ и вознаградить себя прогулкой к Сильви и Шарлотт за стаканом вина. Сильви все еще сердится на Антуана, и хотя Марин изначально встала на сторону лучшей подруги, она понимала и мужскую точку зрения, поскольку Сильви ни разу не дала отцу Шарлотт этой возможности: быть ее отцом.

Густав был фотографом из Берлина, женатым, с двумя детьми, которым сейчас двадцать с небольшим, и он понятия не имел о существовании Шарлотт. Марин как-то заметила, что это несправедливо и, может быть, даже эгоистично со стороны Сильви. На предложение написать Густаву Сильви ответила недельным молчанием. С тех пор Марин и Сильви в качестве тем разговоров выбирали что угодно: Шарлотт, меняющийся облик Экс-ан-Прованса, французскую политику, живопись и музыку, сплетни и книги. (Марин сейчас читала перевод на французский юмористического романа Дэвида Лоджа, где мелкие университетские дрязги в захолустном английском городке были как две капли воды похожи на интриги в ее собственном университете, а Сильви перечитывала «Мандарины» Симоны де Бовуар.)

Марин только закончила проверять вторую работу, как зазвонил телефон. Номер она не узнала и не сразу решила ответить: часто бывало, когда ей звонили и говорили, что она выиграла фарфоровый или хрустальный сервиз, надо только ответить на несколько вопросов…

– Алло? – сердито ответила она.

– Марин? Это Анни Леонетти. Надеюсь, я вам не помешала.

– Анни, здравствуйте! Я испугалась, что мне опять будут предлагать что-нибудь ненужное. Простите.

Анни засмеялась и сообщила, что ей тоже примерно два раза в день пытаются что-нибудь продать.

– Но я действительно пытаюсь вам кое-что предложить, – сказала она. – В некотором смысле. Мне очень понравились ваши комментарии во время чтений. Я сейчас работаю над книгой о святой Девоте, как вы, быть может, знаете, и мне нужна ваша консультация по истории права. Могу я вас попросить как-нибудь поужинать на следующей неделе?

– С удовольствием, – отозвалась Марин, и тут постучали в дверь. – Договорились, на следующей неделе! Извините, ко мне пришли, – сказала она, вешая трубку, и подумала: не приглашает ли ее Леонетти с какой-то задней мыслью?

Открыв дверь, она увидела мать.

– Мне какой-то мальчик открыл дверь внизу, в подъезде. Слишком беспечно, – сказала Флоранс Бонне, целуя дочь.

– Заходи, мама. Ты вряд ли похожа на воровку.

– Что ты имеешь в виду? Ты расистка?

Марин опешила.

– Нет, мама! Я хотела сказать, что женщина старшего возраста, одетая в плащ по моде семидесятых, не подходит под соответствующий образ.

Тут же Марин пожалела, что упомянула про недостаток матери – отсутствие чувства моды. Но Флоранс Бонне настолько равнодушно относилась к одежде, что даже не заметила.

– Да, наверное, ты права. К делу, потому что времени у меня немного – мне нужно на собрание в Сен-Жан-де-Мальт. Наконец-то покупаем орган и устраиваем мозговой штурм на предмет сбора средств. Кто-то даже предложил продавать вино, красное и розовое, с изображенной на этикетке церковью! Можешь себе представить?

– Звучит заманчиво. Я такое вино купила бы, и многие мои друзья тоже.

– Я не за тем пришла, чтобы обсуждать церковные дела, – сказала мать дочери, которая тут же подумала: ведь ты сама завела о них речь. – Мне все еще не звонил судья Верлак по поводу того досье, что я тебе передала.

Марин нахмурилась:

– Мама, я очень, очень виновата. Я показала его Антуану только вчера вечером. – Она пожалела, что не может рассказать матери, как Сильви, о том, что Антуан – да, имя у него тоже есть, – ее любит и наконец-то сказал ей об этом. – Сегодня же у него спрошу, я тебе обещаю.

– Если спросишь, – ответила мать, собираясь уходить. – Как я тебе недавно говорила, кто-то растратил все средства. Вот я и спрашиваю: кто? Я уже никому не доверяю.

У Марин зазвонил телефон, она быстро поцеловала мать, борясь с желанием поскорее выставить ее за дверь.

– Косяком пошли, – буркнула она, нажимая кнопку приема.

– Сейчас будут длинные выходные, а я скучаю по Италии, – сказал Верлак. – И я тебе должен один уик-энд. Конечно, еду я по работе, но все же – Италия…

– Отлично! – воскликнула Марин. – Да, тут только что была мама, спрашивала про ту папку. В машине поговорим. Я иду собирать сумку и – да – возьму непроверенные работы. Кстати, мы случайно не в Умбрию?

– Совершенно верно. Я за тобой заеду через полчаса. Ты успеешь собраться?

– Уже собираюсь, пока мы разговариваем.

После шести часов дороги и десятков туннелей они наконец приближались к месту ночевки. Из Экса выехали почти в четыре часа дня и ехали непрерывно, останавливаясь только поменяться за рулем или быстро выпить кофе.

– Разговор с синьорой Роккиа напомнил мне эту деревеньку в конце тупиковой дороги у моря, – сказал Верлак, указывая Марин съезд с шоссе на дорогу через долину, ведущую к Леричи и к берегу. – Думаю, что ее фамильный дом может оказаться в той же деревне.

– Ты хочешь с ней увидеться? – спросила Марин.

– Нет-нет, она закрыла дом на зиму. Но там есть великолепная маленькая гостиница с известным рестораном, который так нравился моим деду с бабкой.

Они туда начали ездить с начала шестидесятых, а в семидесятых брали с собой нас с Себастьяном. Настоящее семейное предприятие: мать принимает и обслуживает постояльцев, отец работает на кухне. Декор – классический капри-стиль шестидесятых: много ярких цветов, муранского стекла, керамика ручной работы.

Верлаку пришла в голову мысль, что отель могли продать или просто поменять декор и закрасить золото, яркую зелень, синеву и багрянец сдержанным бежевым.

Они поднялись на вершину, и перед ними раскинулся город Леричи со средневековым замком на восточном мысе и качающимися на воде парусными лодками.

– Бухта поэтов, – сказал Верлак. – Здесь погиб Шелли, немного не дожив до своего тридцатилетия. Вышел поплавать под парусом вокруг бухты. Море здесь неимоверно сурово для такого тихого места, нас с Себастьяном волны отпугивали. – Он показал на указатель с названием деревни, еще четыре километра вдоль побережья. – Езжай по указателям. Вообще-то лучше остановись на обочине, дальше я поведу.

Хочу, чтобы ты насладилась видом.

Пока машина ехала вдоль моря, Марин пищала то от восторга при виде искрящейся водной глади, то от страха, когда дорога будто обрывалась прямо в пучину. У въезда в деревню Верлак остановил машину перед небольшим желтым зданием и выключил мотор.

– Мы на месте, – сказал он. – Будем надеяться, что владелец не сменился.

Они вошли, держась за руки, и их приветствовал молодой человек лет за тридцать с густыми черными кудрявыми волосами. Верлак по-английски спросил, есть ли номера, а Марин стала осматривать вестибюль, глядя на собрание картин, эстампов и керамики, украшавшее небольшое помещение.

Молодой человек сообщил Верлаку, что да, есть номер с видом на море, завтрак подается ровно в девять утра. Верлак все смотрел на этого человека, одетого в наряд калифорнийского серфера, и наконец спросил:

– Alessandro?

– Si.

– Это я, Антуан! Внук Эммелин и Шарля Верлаков. Мы сюда приезжали с ними и моим братом в семидесятых. Тебе тогда было лет семь.

Молодой человек хлопнул себя по лбу, выскочил из-за стойки и обнял Верлака, крикнув в сторону кухни:

– Mamma! Papa! É Antoine Verlaque! Il nipote de Emmeline e Charles![43]

Из кухни выбежала пожилая пара. Отец, седой и с большими усами, вытирал руки фартуком.

– Salve![44]

Они обняли Верлака.

– Это мадам Верлак? – спросила синьора, глядя на Марин.

– Я его подруга, – сказала она по-итальянски. – И иногда мы вместе работаем.

Синьора сказала что-то еще по-итальянски, и Верлак посмотрел на Марин, прося перевода.

– Синьора говорит, что скучает по твоему деду.

Верлак улыбнулся и ответил:

– Grazie[45].

– Ты юрист, Антуан? – спросил Алессандро. – Ты всегда хотел быть юристом.

– Да. Уже судья.

Алессандро перевел родителям, и отец присвистнул.

– А это – дотторе Бонне, моя подруга, – продолжил Верлак. – Она преподает на юридическом факультете, а кроме того, как вы заметили, очень хорошо говорит по-итальянски.

– Permesso[46], – сказал отец, взял Марин за локоть и повел в кухню, которая, как увидел Верлак в открытую дверь, не изменилась со времен его детства. В центре стоял стол для раскатывания пасты – старый деревянный, покрытый белым каррарским мрамором, над ним висели медные горшки, а стены были заставлены зелеными деревянными шкафами с разнокалиберной глиняной посудой.

– А как Себ? – спросил Алессандро, приглядывая одним глазом за кухней и Марин. – Он что делает? В детстве хотел быть доктором.

– Ну, он большая шишка в торговле недвижимостью.

Алессандро вздрогнул:

– Только при родителях этого не говори. Они всю жизнь изо всех сил защищают этот клочок побережья.

– Имеют право, – заверил Верлак. – Кстати, по-английски ты говоришь фантастически.

– Спасибо. Научили наши англоязычные постояльцы. И наша училка начальной школы по английской поэзии с ума сходила. – Алессандро отступил на шаг и поднял руки: – «Он не исчезнет, будет он Лишь в дивной форме воплощен. Чу! Слышен похоронный звон!»[47]

– Чудесно! – воскликнул Верлак. – Шелли?

– Почти. Это Шекспир, из «Бури», но эти слова выбиты на надгробье Шелли.

– Здорово! – Верлак отвел Алессандро чуть в сторону и спросил шепотом, чтобы посетители не слышали: – Слушай, у Джузеппе Роккиа, телевизионного гуру теологии, есть тут летний домик?

Алессандро кивнул:

– У его жены. Фамильный, уже много лет у них. В конце улицы Лоуренса.

Верлак рассмеялся.

– Забыл, что у вас улицы названы в честь английских писателей, которым здесь нравилось. Ты хорошо знаешь синьору Роккиа?

– Естественно. Она здесь обедает раз в неделю, когда живет в том доме, и они с мамой обмениваются садоводческой мудростью. Лучшие подруги.

– Она человек слова? – спросил Верлак. – В смысле, ей можно доверять?

– Жизнь можно доверить, – ответил Алессандро без промедления.

– Спасибо. Я занесу сумки в номер, если можно, и перед обедом хочу принять душ. Когда твои родители закончат экскурсию, пошли Марин наверх.

– Будет сделано. Папа обожает француженок, а уж которые говорят по-итальянски…

Верлак взял сумки и ключ от номера, двинулся вверх по лестнице, на полпути остановился и обернулся. Оглядел вестибюль, радуясь, что ничего здесь не тронули. Всюду яркие теплые краски.

– Алессандро, а твой отец все еще делает эту закуску – жареные пирожки с треской?

– Ага. Они сегодня в меню.

– Это чудесно!

Глава 33. Летающие краски

– Пансион, где мы с Сильви и Шарлотт останавливались, где-то здесь, я узнаю дорогу, – сказала Марин, разложив карту на коленях и глядя в окно, где к югу от Ассизи тянулись круглые зеленые холмы. – Его владелец некто Пьеро, Сильви уверена, что он – воплощение святого Франциска Ассизского.

Верлак затянулся сигарой «898», которую обычно курил лишь в одиночестве. Он любил ее вкус, но ему не нравился вид мужчины его габаритов, держащего в руках длинную, тонкую, изящного вида сигару. Бросив взгляд на Марин, он спросил:

– Почему? Пьеро любил животных?

– Это да, животных он любил, но дело не только в этом. Пьеро первую половину своей бурной жизни прожил в Риме, потом только переехал в деревню – точно как святой Франциск бросил солдатскую службу и богатое наследство. У обоих матери – француженки из Прованса… – Правда?

– Да. Странное совпадение, не так ли? И животные тоже, десятками. У Пьеро большая, в рост человека, птичья клетка, которая очень нравилась Шарлотт, а нас с Сильви отпугивала. Птиц он называл «летающие краски». Немного не от мира сего человек.

– Судя по карте, мы с минуты на минуту приедем в Фолиньо.

Въехав в город, они припарковали машину рядом с низкой, приземистой романской церковью красного камня.

– Одним глазком посмотреть! – сказала Марин, выпрыгивая из машины и устремляясь в церковь. Пока Верлак разобрался, как оплатить парковку и начал искать деньги в карманах, потом в машине. К тому времени Марин уже вернулась.

– Нашла Благовещение? – спросил он.

– Да! И Мария улыбается! Она правда, правда счастлива!

Марин взяла Верлака под руку и направилась к массивному куполу, возведенному из бледно-розового камня.

– Если найдем этот музей, то попросим разрешения поговорить с куратором или директором и спросим, нет ли здесь поблизости стекольных заводов, – сказал Верлак.

– Сперва давай поедим, – возразила Марин. – Свежевыжатый сок и шоколадные круассаны нашей хозяйки были уже довольно давно.

– Не понимаю, как ты могла съесть этот круассан, – покачал головой Верлак, прижимая к себе руку Марин и чуть отводя девушку в сторону, чтобы пропустить велосипедиста. – Дай итальянцам что-нибудь совершенное и законченное, и они его до отказа начинят шоколадной гущей.

– И сахаром сверху посыплют! Это ты пропустил, милый.

Верлак засмеялся и посмотрел на часы.

– Четверть второго, во всех музеях перерыв на обед. Давай и мы пообедаем, но заказывать будем одно блюдо, а не все меню.

Они прошли по центральной площади, разглядывая собор. Слева от него находился музей – здание, отмеченное как Палаццо Тринчи. Музей определенно закрылся на обед и открыться должен был в три часа дня.

– Ладно, устроим себе экскурсию по ресторанам, – решил Верлак.

Марин повернулась и хотела взять его за руку, но он уже шел через площадь. Остановился посмотреть меню, вывешенное перед дверью ресторана.

– Ресторан на центральной площади? Разве это не нарушает правило Антуана номер один? – спросила Марин, подходя сзади.

Верлак взял ее за руку и повел прочь.

– Ты права. Пойдем отсюда.

Марин потерла живот.

– Я сейчас сяду и посижу вот на этой скамейке, рядом с пожилой дамой, пока ты найдешь ресторан. Я знаю, что тебя напрягают музыка и пластиковые стулья, а я сейчас слишком голодна, чтобы это меня интересовало.

– Дай мне пять минут, – попросил Верлак.

Они вышли из ресторана в половине четвертого.

– Так наелась, что идти не могу, – со смехом пожаловалась Марин.

Они заказали пробное меню из пяти блюд (которое оказалось все-таки из семи, поскольку владелец заведения был тронут их энтузиазмом и красотой Марин). Сев за стол возле стойки, уставленной местными винами и собранием путеводителей по ресторанам, Марин рассудила, что финансово разумнее заказать пробное меню, нежели порционные блюда. А Верлак утверждал, что ему захочется все, предложенное в основном меню, так что типовой заказ облегчит жизнь.

Палаццо представлял собой знаменитый средневековый дворец, восстановленный, если судить по виду, современным архитектором из Милана или Рима: большие стеклянные двери в арочных проемах, освещение скрытое и раздельное. За столом в вестибюле сидела женщина со скучающим видом, и Марин обратилась к ней, сказав, что с ней судья из Франции и они хотели бы видеть директора.

– Она всерьез разозлилась, что мы не позвонили заранее, – сообщила она Верлаку, садясь рядом с ним на скамью с кожаной обивкой.

Верлак оглядел длинный коридор, в конце которого находился выставочный зал. Людей не было ни там, ни там.

– Да, тут, видишь, работа напряженная. Может, ей пришлось оторвать задницу от стула и что-то сделать.

Марин улыбнулась, не желая провоцировать его обычные обличения гражданских служащих. Чего ей действительно хотелось – это растянуться на этой скамейке и закрыть глаза. Она прислонилась к плечу Верлака и уже собралась было заснуть, как услышала голоса и почувствовала толчок в ребра. Перед ними стоял высокий мужчина с седеющими волосами и протягивал руку.

– Добрый день, – сказал он по-французски без малейшего акцента. – Я дотторе Каморро. Извините, что заставил вас ждать, прошу за мной.

Верлак взглянул на Марин и подумал, заметила ли она эту странность: учитывая, что они явились без предупреждения, дотторе вел себя более чем вежливо.

Директор провел их в кабинет на втором этаже, столь же минималистском, сколь и первый. Там он показал на два кожаных стула и предложил сесть.

– Спасибо, что согласились нас принять, дотторе, – начал говорить Верлак. – Я судья из Экс-ан-Прованса, а это доктор Марин Бонне из университета Экса. Мы прибыли сюда, извините, что так неожиданно, – для расследования некоторых возможных следов в деле об убийстве одного из коллег доктора Бонне – некоего профессора Мута.

Директор нахмурился и кивнул:

– Продолжайте, будьте добры. Боюсь, что я никогда не слышал об этом человеке.

– В основном мы здесь по той причине, что профессор Мут коллекционировал художественное стекло, и мы знаем, что он бывал в Фолиньо. Возможно, не один раз.

– А, понимаю, – произнес Каморро, потирая ладони с длинными пальцами. Марин заметила, что они слегка дрожат.

– Мы нашли в квартире покойного среди редких и ценных стеклянных предметов, созданных во Франции, некоторые очевидные подделки, возможно, сделанные здесь. Знаете ли вы подобное место в Фолиньо или его окрестностях?

Дотторе Каморро пожал плечами.

– Нет, в Фолиньо нет. Вероятно, наиболее перспективное место в этом смысле – Венеция.

– Мы тоже так думали, но нам известно, что профессор Мут ездил сюда, в Фолиньо.

Каморро посмотрел на Верлака, на Марин и снова пожал плечами.

– Мне очень жаль, но я ничем не могу вам помочь. А теперь прошу прощения, у меня через десять минут деловая встреча. Нужно к ней подготовиться.

Директор встал, пожал руку Марин и Верлаку.

– Спасибо, – сказала Марин, пожимая ему руку. – Очень красивое здание. Вы давно здесь являетесь директором?

– Уже десять лет, доктор Бонне. Рад, что вам нравится то, как оно отреставрировано. Эта работа шла долгих четыре года.

– Выглядит прекрасно.

Верлак придержал дверь перед Марин, они вышли из музея на площадь, где уже медленно темнело.

– Не понимаю, – сказал Верлак. – Наверняка он знал бы о стекольной мастерской. Информация мэтра Фабра оказалась ложной. Бедный старик.

– Здесь есть стекольная мастерская, можешь не сомневаться, – возразила Марин, останавливаясь посреди площади. – И еще я думаю, что если медленно обернуться, то мы увидим, как дотторе Каморро смотрит на нас сквозь стекло окна своего прилизанного кабинета. У кого из нас лучше зрение?

– У тебя, – ответил Верлак. – Я тебя обниму и поцелую, а ты через мое плечо посмотришь на окна кабинета.

Верлак обнял ее и поцеловал в щеку, Марин шепнула ему в ухо:

– Бинго. Был там, я его отчетливо видела. Уже нет.

Верлак взял ее под руку, и они пошли прочь.

– Откуда ты это знаешь? – спросил Верлак.

– Пожилая дама на скамейке.

– Что?

– Я ее спросила, где тут в Фолиньо мастерская художественного стекла. Сказала, что мне надоела майолика, хочется прикупить стекла. Она ответила, что есть недалеко от города по дороге на Беванью такая мастерская, и ее внучатый племянник там даже работал какое-то время, но ушел, потому что там было sporco[48].

Верлак вопросительно приподнял брови.

– Грязно, – объяснила Марин. – В смысле нечестно, судя по ее выражению лица.

– Почему ты мне этого не сказала перед встречей с Каморро?

– Не хотела влиять на выбор вопросов, которые ты будешь задавать.

Верлак обнял ее за плечи.

– Отличная работа, доктор Бонне. Поэтому ты его и спросила, давно ли он тут директор?

– Да. Десять лет – долгий срок, а город здесь маленький. Конечно, он не может не знать о фабрике стекла рядом с городом. Поехали туда.

Верлак остановился:

– Увидят французские номера. Он, вероятно, позвонил и предупредил, что мы ездим по Фолиньо и разнюхиваем. А ведь удобно иметь на своей стороне такого деятеля? Директор музея вполне может дать инструкции, как делать безупречное с виду антикварное стекло.

Теперь Марин притянула к себе Верлака, пропуская велосипедиста – старика, везшего в корзине перед рулем кочаны капусты.

– Никогда не видела столько велосипедистов в итальянском городе, – сказала она. – Наверное, потому что местность такая ровная. – Она взъерошила Верлаку волосы и добавила: – Я знаю, как нам вывернуться. Пошли!

Глава 34. Горячий шоколад

Бруно Полик шел по бульвару Мирабо – встретить жену и дочь и выпить с ними кофе. Уже темнело, а до дома в Пертюи предстояло ехать полчаса. Каждую зиму они с Элен начинали сомневаться, правильно ли сделали, отдав Лею в школу в Эксе. Но в Пертюи не было школы рядом с консерваторией, где одаренные ученики могли переходить от академических занятий к музыкальным, а платило за обучение государство. Им редко удавалось встретиться втроем в Эксе, даже в выходные. Элен посещала местное собрание виноделов, а у Леи были уроки вокала, – и Полик прибавил шагу, предвкушая встречу со своими девочками. Завтра суббота, никуда не придется ехать и можно будет выспаться.

Платаны, в два ряда обступившие бульвар, уже сбросили листья, обнажив узловатые скелеты ветвей, а включившиеся фонари осветили золотистые стены домов. Переходя улицу Четвертого сентября, Полик глянул в сторону квартиры Жоржа Мута и подумал, кто мог туда проникнуть. Из подозреваемых Роккиа и Леонетти вряд ли могли бы проникнуть в квартиру с крыши, а вот аспиранты вполне на это способны, в том числе и Гарриг… А что вообще о ней известно? Кто ее родители? А кстати, остальные двое аспирантов? Да и Бернар Родье в хорошей физической форме – он же говорил, что регулярно играет в сквош. Надо будет завтра как следует покопаться в их биографиях.

– Папа! – крикнула Лея, когда Полик вошел на отапливаемую террасу «Ле-Мазарен». – Смотри, какой у меня большой горячий шоколад!

Полик поцеловал дочь и жену и заказал себе кофе.

– А у мамы плохое настроение! – сказала Лея, дуя на шоколад.

Полик посмотрел на жену.

– Так и есть, – признала Элен, вздыхая. – Собрание оказалось потерей времени, каждый твердил свое, и так по кругу. И еще вот это!

Она показала на припаркованный во втором ряду тюнингованный «Фольксваген-Гольф».

Лея закатила глаза и стала ложечкой зачерпывать взбитые сливки, отправляя себе в рот.

– И что тут такого? – спросил Полик. – Эти ребята всегда паркуются вторым рядом перед кафе.

– Это хамство! Как будто они одни на всей планете, сидят, лакают свою кока-колу и присматривают за навороченной тачкой. А я двадцать минут парковку искала!

– Ты и правда так не любишь кока-колу? – спросил Полик, поддразнивая жену.

– Ты и сам знаешь! – засмеялась Элен.

– А ты мне один раз ее давала, когда у меня живот болел, – напомнила Лея.

Элен обняла ее за плечи:

– Да, но ведь только один раз!

– А мне сейчас не очень хорошо, – вздохнула Лея, глядя на недопитый шоколад.

– Наверное, ты слишком быстро начала его пить, – предположила Элен и обернулась к Полику спросить, как прошел день, но увидела, что он идет к «Фольксвагену».

Ее муж заглянул в окно, и молодой человек в золотистом спортивном костюме и с сумкой «Луи Вюиттон» на плече выскочил из-за стола на краю террасы и побежал к машине. Элен с удовольствием увидела, как ее супруг показывает юнцу полицейский значок. Владелец машины бросился обратно на террасу, кинул на стол несколько монет, снова выбежал и уехал.

Лея захлопала в ладоши, когда отец вернулся к столу.

– Господи, глазам своим не верю, – прошептала Элен. – Ты снова так поступил, как тогда в паспортном столе.

– Я об этом вчера как раз вспомнил. Но твое возмущение этой машиной во втором ряду меня навело на интересную мысль касательно того дела, над которым мы работаем. – Полик положил на стол бумажку в десять евро и обнял Лею за плечи: – Я буду поздно, ужинайте без меня.

Они не успели возразить, как он уже вышел и направился по улице Клемансо к Дворцу правосудия. Остановившись перед бельевой лавкой и глядя на кружевные лифчики и трусы, он набрал номер Верлака.

– Oui? – послышался запыхавшийся голос судьи.

– Простите, что беспокою вас в Италии, но у меня случилось озарение, – сказал Полик и быстро продолжил, беспокоясь, что мог помешать Марин и Верлаку: – Вы же знаете, как эти наглые юнцы паркуются на бульваре в два ряда перед кафе?

– Да. Меня это ужасно злит, – ответил Верлак с одышкой.

– Задумайтесь на секунду. Где они при этом оставляют ключи?

– В замке зажигания, – выпалил Верлак.

– Верно.

– Значит, тот, кто угнал «БМВ» в Марселе, мог доехать до Экса, припарковаться перед кафе, оставив ключи в замке, пока сидел и отмечал свой успех, – сказал Верлак.

– Вот именно. Ведь так они и поступают? Приезжают в Экс, похвастаться машиной. Убийца мадемуазель Захари мог оказаться в нужное время в нужном месте, увидеть припаркованную машину с ключами и уехать на ней.

– А если вор и видел, как угонщик… или угонщица уезжает на этой машине, то все равно ничего не мог сделать.

– Вот именно. Это была краденая машина. Я сейчас иду во Дворец правосудия и постараюсь поговорить с Русселем. Извините еще раз, что побеспокоил.

Верлак кашлянул и сообщил Полику, чем они с Марин занимались.

– Вы – что? – переспросил Полик.

Верлак недовольно повторил и добавил:

– Вот почему я запыхался.

– Простите, больше не мешаю, – улыбнулся Полик и повесил трубку.

Он пересек небольшую площадь Сент-Оноре, в это время уже пустую. Тишину нарушало только бульканье фонтана. Пройдя еще несколько узких улочек, Полик вышел к Дворцу правосудия и быстро поднялся, надеясь застать Русселя. Одиннадцатое ноября – важная дата французской истории, и комиссар помнил, что Руссель намеревался провести этот день с мэром, собравшимся посетить памятники Первой мировой войны.

Если повезет, то прокурор еще у себя в кабинете.

– Ив! – окликнул он Русселя, идущего вверх по лестнице. Прокурор обернулся:

– Ушел уже, но забыл одну вещь в кабинете. С Верлаком вы не говорили?

– Нет, – соврал Полик. – У вас есть секунда? Хотел поговорить по делу Мута.

– Давайте тогда ко мне в кабинет, – ответил Руссель, заводя Полика в кабинет и закрывая дверь. – Что у вас? Я говорил, что у Роккиа будет алиби.

– И оказались правы, – согласился Полик.

Потом он объяснил, что сейчас видел на бульваре.

– Интересная теория, Бруно. Вполне себе представляю, что так и было. Так у кого нет алиби на вечер понедельника? – Руссель подошел к доске и начал записывать маркером имена: – Бернар Родье, Клод Оссар, Гарриг Дрюон… при этом мы предполагаем, что убийства связаны друг с другом.

– Будем держаться этого предположения. Анни Леонетти была дома с мужем, Тьери и Янн были вдвоем, а Роккиа находился в Сан-Ремо, – сказал Полик. – Бойфренд мадемуазель Захари говорит, что был дома, заснул перед телевизором.

– Преступление по страсти, – добавил Руссель.

Полик взял пальто и направился к двери.

– Приятного вечера, Ив. До завтра.

Он быстро преодолел коридор, спустился по лестнице и вышел на вечерние улицы. Про себя он подумал, что ближайший к Дворцу правосудия бар – это шумный «Золя», и через две минуты там оказался. Протолкнувшись в дымный зал – посетители давно уже забыли Сомму и Ипр, – он стал высматривать пустой столик. Таковых не оказалось, и Полик протиснулся к бару рядом с юнцом из школы искусств – слепленные краской пряди волос, кольцо в носу, пол на глаз не определяется, – и был рад увидеть того же самого бармена с татуированной строчкой Рембо на предплечье. Увидев Полика, бармен кивнул, и Полик попросил кружку «Гиннесса».

– Не самый мой любимый музыкальный жанр, – сказал Полик в ожидании, пока нальется пиво, – но вполне. Добрый старый рок семидесятых.

Бармен глянул на Полика.

– А какой у вас любимый музыкальный жанр? – поинтересовался он.

Полик принял кружку, сказал по-английски «cheers!» и сделал первый глоток.

– Опера, – сказал он.

– Подходящий для нее город, – согласился бармен. Снова посмотрев на Полика, он подался ближе, положив локти на стойку. – Вот там я вас и видел, значит.

– Вам тоже так казалось? – спросил Полик. – На оперном фестивале?

– Non, le conservatoire[49].

– Вот оно что! – Полик ткнул пальцем в сторону бармена. – Так вы тоже из родителей?

– Да уж не из учеников, черт побери, – улыбнулся бармен. – Мой пацан на фортепьяно играет.

– Не Матье, случайно?

Лея Полик взахлеб рассказывала о тринадцатилетнем пианисте, который не только экзамены сдает на раз, но еще и ас на скейте.

– Он. – Бармен протянул руку. – Патрик. Матье у нас в семье звезда. А двое других моих пацанов – просто малолетние хулиганы.

– Бруно, отец Леи Полик. Она поет.

Они пожали друг другу руки, и бармен спросил, нахмурясь:

– Сегодня вы тут один?

– Он отличный парень, если присмотреться, – ответил Полик, вступаясь за Верлака.

– Вам виднее.

– Так вы нам тогда все рассказали?

– Нет. Ну не люблю я фараонов – никого не хочу обидеть. Но меня здорово прибило новостями про смерть Одри и что вы это считаете убийством.

Собирался вам завтра позвонить, и жена настаивала. Спустимся вниз? На улице сейчас холодно стоять.

Полик взял свою кружку, Патрик отвел его в конец бара и открыл дверцу, ведущую на каменную лестницу.

– Не беспокойтесь, – улыбнулся бармен. – Там ничего, кроме бочек алкоголя да парочки случайных привидений.

В погребе было сыро, пол покрыт конденсатом.

– А правда, что в Эксе все подвалы соединены друг с другом? – спросил Полик.

– Мы нигде хода не нашли, но его могли заложить еще в незапамятные времена. – Патрик достал сигареты, предложил Полику, тот отказался. – Я вам вот чего не сказал: Одри, когда еще была жива, несколько раз сюда приходила с одним пацаном, которого я не знаю.

– Пацаном? – переспросил Полик, стараясь скрыть свой интерес.

– Да, лет за двадцать, такой ботаник с виду. Странно было вот что: она его будто боялась.

Полик кивнул:

– А описать пацана вы можете? Она его не представила?

– Нет, не представила. Она его прятала в углу, что тоже настораживало. Вообще-то она всегда со мной разговаривала, но только не когда была с ним. Описать, говорите? Хороший вопрос. Я ведь вроде как знал, что вы еще придете с тем пижоном-судьей, и копался в памяти, пытаясь сообразить, как же он выглядел, но вот одно только слово всплывает – «ботаник».

– Если я фотографии принесу, узнаете его?

– Может быть. Приходите завтра после четырех.

– А больше она ни с кем сюда не ходила последнее время?

Патрик загасил сигарету о каменный пол.

– Ну, вообще-то был еще один, но вряд ли он вас заинтересует.

– Почему?

– Да потому что он безвреден. В инвалидном кресле ездит.

Глава 35. Ex-voto[50]

– Тут так зелено, так мирно. Очень легко представить себе здесь святого Франциска, – сказала Марин, остановившись на обочине.

Верлак налетел передним колесом на заднее колесо Марин.

– Предупреждай, когда останавливаешься, – недовольно попросил он.

Марин обернулась и засмеялась:

– Не ушибся?

Верлак достал из кармана отглаженный платок и промокнул лоб.

– Не понимаю, как человек может по доброй воле ездить на такой штуке. Никогда бы не поверил, что седло может быть настолько неудобным.

– Зато мы выглядим как туристы, в чем и заключается наша цель. Особенно ты со своей сигарой.

Велосипеды они взяли напрокат в гараже, где сдавали в основном мопеды и мотоциклы – Марин заметила его по дороге в город. Сверившись с мишленовской картой, они решили выбрать южную дорогу в Беванью – небольшой местный проселок вместо забитого шоссе С-316, ведущего через северозападный угол Фолиньо.

– Та старуха на скамейке определенно сказала к югу от Фолиньо.

– Мы всегда можем свернуть и выйти опять на С-316, – сказал Верлак, глядя на карту. Вздохнув, он добавил: – Сам не верю, что мы это делаем. Сколько нам ехать до Беваньи и обратно?

Марин прикусила губу и посмотрела на карту.

– Километров четырнадцать.

Она убавила несколько километров.

– Это порядка девяти или восьми миль. Выполнимо, но вернемся мы затемно. Ну, что ж, дорогая, веди.

Марин считала это чудачеством Верлака: будучи воспитанным во Франции, он всегда расстояние считал в милях, как англичанин.

– Крикни, если надо будет остановиться, – произнесла она, начиная крутить педали и улыбаясь. Почувствовав запах дыма, развернулась: – Было бы легче, если бы ты не курил!

– Что так трудно, что этак. Но я хотя бы удовольствие получу от этого.

Марин засмеялась:

– Ладно. Когда ты пыхтишь сигарой, это увеличивает наше сходство с туристами.

Они поехали дальше. Марин останавливалась, чтобы фотографировать пейзажи.

– Смотри, какие там виноградники, – сказала она в один из таких перерывов. – Уже краснеют. – Она показала на маленький шпиль, выглядывающий из чащи деревьев. – Часовня! Знаю, знаю, у нас нет времени.

Верлак остановился перевести дыхание, радуясь, что Марин достаточно часто делает перерывы. Тут зазвонил его телефон, и Верлак, увидев номер Полика, ответил. Разговор занял меньше минуты, он закончил беседу и поделился с Марин теорией Полика о краже автомобиля.

– Здесь куда зеленее, чем в Тоскане, правда? – сказал он, оглядывая окрестности.

Марин сняла еще один кадр.

– Да, больше похоже на наш Прованс. – Она спрятала аппарат в сумку, положенную в переднюю корзинку велосипеда, и посмотрела вперед, на узкую дорогу. – Впереди поворот налево, там указатель. Я подъеду и скажу тебе, что на нем написано.

Верлак кивнул и пыхнул сигарой, глядя, как Марин отъезжает и пересекает пустую дорогу. Доехав до деревянного знака, она развернулась и показала Верлаку большой палец. Верлак поехал к ней.

– Ветро Корвиа? – спросил он, глядя на знак. – «Ветро» – это то, что я думаю? Стекло?

– Именно! – подтвердила Марин. – Поехали по этой дороге.

Верлак любовался идущей впереди Марин. Велосипеды они повели в руках, держась левой стороны, и остановились, пройдя метров двадцать. Перед ними стояло небольшое здание из бетонных блоков под волнистой металлической крышей. Возле него была припаркована машина, потрепанный «Фиат-500», а на здании висел фонарь.

– Спрячемся за тот сарай, – прошептал Верлак, гася сигару. – И будем надеяться, что нас не увидели.

– И дыма не учуют! – прошипела Марин.

Они сунули велосипеды в кусты, пригнулись, прижимаясь к маленькому кирпичному сараю. Марин смотрела сделанные по дороге снимки, а Верлак следил за облаками, плывущими по темнеющему небу. Перед тем как отключить телефон, он проверил сообщения, и было одно от Фламана: «Виделся с банковским менеджером О. Захари. У мадемуазель Захари было несколько депозитов, каждый на 5000 евро, начатые в сентябре с окончанием первого ноября. Еще она в понедельник положила на депозит 10 000 евро. Завтра совещание с бухгалтером другого департамента, которого вызвали на помощь. С наилучшими, А. Фламан».

Верлак показал текст Марин.

Кто-то вышел из здания, Верлак и Марин инстинктивно замерли, прислушиваясь. Открылась и закрылась дверца машины, включился двигатель, машина сдала назад, выехала на дорожку и свернула – Верлак видел сквозь кусты – в сторону Фолиньо.

– Пошли посмотрим, – шепнул он, вставая и помогая подняться Марин.

Небольшие с переплетами окна здания были покрыты давними слоями пыли, заглянуть в мастерскую было трудно.

– Дверь заперта, – прошептала Марин, вертя ручку. – Пошли посмотрим, не получится ли открыть окно.

Верлак посмотрел на нее с удивлением, но быстро решил, что риск оправдан.

На восточной стороне окна отсутствовали, но было одно в задней стене, высоко, и без решеток, в отличие от других. Верлак нашел старую ржавую бочку, подкатил ее к стене.

– Ты сможешь на нее встать, попытаться открыть окно и влезть? – спросил он. – Ты намного тоньше меня.

Марин ничего не сказала, но положила руку ему на плечо, оперлась и встала на бочку. Подняла руки, потянула правую створку окна.

– Пустой номер, – сказал она, глядя вниз на Верлака.

Толкнула левую створку, и окно слегка поддалось. Марин толкнула сильнее, и вся створка чуть не рухнула внутрь. Она успела ее удержать.

– Отличная работа, – шепнул Верлак. – Заглянуть внутрь можешь?

– Да, хотя свет выключен, темно. Если ты меня подсадишь, я смогу пролезть. – Она подтянулась вверх, сунула голову в окно. – Похоже, тут прямо подо мной старая софа!

Верлак кивнул, подсадил ее, она на дрожащих руках перевалилась через подоконник и упала вниз.

– Я в порядке! – крикнула Марин. Верлак увидел, как она включила свет, и быстро пошел к входной двери.

– Как ты тут? – спросил он, когда она открыла дверь.

– Отлично, приземлилась на эту софу, хотя там вряд ли осталась хоть одна пружина.

Марин потерла ушибленную руку.

– Постараемся не оставить здесь следов нашего пребывания, – сказал он, обнимая Марин и целуя ее в лоб.

Потом закрыл за собой дверь.

– А что мы ищем? – поинтересовалась она. – Наводки на Роккиа?

– Да, или на Мута. Или на обоих. Будем надеяться, что в бумагах есть их расписки, письма, что-нибудь такое.

Они разошлись в стороны, осматривая мастерскую, оказавшуюся неожиданно маленькой. На всех плоских поверхностях стояли стеклянные предметы разных форм и размеров, от цветных зверушек до больших прозрачных ваз. Верлак достал платок и попытался открыть металлический каталожный ящик, но тот был заперт.

– Жаль, Бруно с нами нет, – шепнул он Марин, подошедшей к нему. – Он мог бы отпереть и запереть этот ящик, не оставив ни малейшего следа.

Марин подошла к письменному столу и осторожно села на стоящий перед ним стул. Взяв стопку карточек, она ее проглядела, но нигде не было упоминаний имени Роккиа или Мута. Стол был покрыт большим бумажным календарем из скобяной лавки в Фолиньо.

Марин наклонилась, положив голову на руки, глядя на первую страницу календаря, разрисованную каракулями. В левом верхнем углу, под рисунком маленькой остроухой собачки, были инициалы «ДР» и номер телефона.

– Антуан, подойди, – шепнула она. – У тебя в телефоне есть номер Роккиа?

Верлак надел очки для чтения, увидел инициалы и номер.

– У меня есть его мобильный и домашний в Перудже.

Он вытащил телефон из кармана, поискал по фамилии Роккиа, потом снова посмотрел на номер на календаре.

– Номер Роккиа. Отлично!

– Тебе эта страница понадобится как улика, – сказала Марин.

Верлак пожал плечами и оторвал листок с ноябрем, сложил ее и положил в карман.

– А сейчас декабрь, – произнес он, глядя на новую страницу. – Если повезет, они решат, что кто-то из своих оторвал страницу, чтобы добраться до декабря. До рождественских заказов!

Они открыли ящики стола, проверили небольшую пачку бумаги, но не нашли ничего, связывающее Роккиа и «Ветро Корвиа».

– Вряд ли бы мы нашли счет-фактуру с указанием «Три поддельные вазы Галле по заказу Джузеппе Роккиа», – фыркнула Марин.

– Это да. К тому же темнеет. Пора возвращаться в Фолиньо, пока светло. Закроем окно и захлопнем дверь, когда будем уходить. Запереть не получится – ключа у нас нет, так что они узнают о посещении посторонних.

– Или подумают, что закрыли дверь, но забыли запереть. У меня иногда такое бывает.

Верлак вспрыгнул на софу и закрыл окно, потом выключил свет. Они вышли из здания, взяли велосипеды и направились к Фолиньо. Но не слишком далеко отъехали, когда Верлак сказал:

– За нами машина. Возьми правее.

Автомобиль притормозил, догоняя велосипедистов, потом пошел вперед, будто собирался обогнать, но не стал проезжать мимо, а пристроился за Марин и Верлаком. В новой черной «Ланчии» сидели двое мужчин, разглядывая велосипедистов.

– Что это с ними? – спросил Верлак у Марин, потом махнул им рукой, чтобы проезжали.

И снова машина поравнялась с ними. Пассажир – в темных очках, несмотря на сумерки, – посмотрел на Верлака, потом обернулся к водителю, что-то ему сказал, и наконец они проехали.

– Что-то мне это не понравилось, – сказала Марин, обернувшись к Верлаку.

Верлак не ответил. Он видел, как машина сбавила ход, свернула на боковую дорогу и стала разворачиваться. Марин инстинктивно свернула вправо, пустив велосипед по узкой каменной борозде, окружающей часовню, которую они ранее миновали. Верлак свернул за ней. Они сразу слезли с велосипедов и побежали прямо к часовне, ведя их в руках, молча поставили за зданием и направились к двери – к счастью, открытой.

Внутри было темно и пахло воском.

– Пойдем вперед, – сказал Верлак, беря Марин за руку. – Не уверен, что эта часовня видна с дороги. Рядом боковая дорожка, где они, быть может, станут нас искать.

Он не хотел говорить, что в часовне они – как сидячая утка на воде.

У Марин колотилось сердце. Она хотела что-то сказать, но тут послышался стук дверцы автомобиля. Верлак крепко держал Марин за руку. Они едва различали друг друга, и от входной двери их не должно было быть видно.

Послышались шаги на дорожке, повернулась ручка, открылась дверь. Вошедший кашлянул, сделал несколько шагов, включил свет, снова кашлянул и свет выключил. Быстро закрылась входная дверь, и в замке повернулся ключ.

– Это люди из той машины? – шепотом спросила Марин.

– Merde! Наверняка это был сторож. – Верлак проверил время на телефоне. Было пять минут седьмого. – Видимо, в шесть он запирает.

Они подбежали к двери, потянули засов, зная, что дверь заперта. Марин окликнула сторожа, подбежала к выключателю и несколько раз включила и выключила свет, надеясь привлечь его внимание.

Послышался удаляющийся звук колес по гравию.

– Видимо, сюда есть другая дорога, – предположила Марин.

Верлак ахнул:

– Посмотри сюда!

Марин оставила свет включенным и обернулась посмотреть на белые стены часовни, сплошь покрытые мелкими прямоугольными открытками. Девушка пригляделась и увидела, что это не печатные открытки, а майолика, керамические таблички, и каждая в ярких цветах, зеленый с желтым, как оформляют здесь обеденную посуду.

– Это экс-вото, – прошептала она. – Благодарности Богу, или Иисусу, или Марии за спасение от опасности. Болезни, катастрофы или чего-то в этом роде. Я видела их только рисованными, керамическими – никогда.

Верлак надел очки.

– Смотри, вот этот человек летит с мотоцикла. Какая у него старинная машина!

Марин пошла вдоль стены.

– А вот женщина в болезни. Вокруг ее кровати собрались плачущие дети. Перспектива полностью искажена. Это очаровательно!

– Бочки вина! – чуть не крикнул Верлак. – Винодела чуть не раздавили бочки, упавшие с его же грузовика! Это поразительно!

Марин щелкнула несколько снимков.

– Надо будет показать Сильви. Она обожает народное искусство.

Несколько минут они молчали, двигаясь вдоль стен, разглядывая каждую табличку. Потом Марин села на деревянную скамью, а Верлак устроился рядом с ней.

– Мы в несколько затруднительном положении, – сказал он, улыбаясь.

– Несколько! – засмеялась Марин. – Надо позвонить тому, кто нас вытащит, или спать, пока утром не придет сторож.

Верлак вытащил визитку куратора Палаццо Тринчи.

– Я ему не доверяю! – воскликнула Марин.

– Но он единственный, кого мы здесь знаем.

Верлак надел очки и набрал номер дотторе Каморро.

– Pronto[51], – ответил Каморро на третьем гудке.

Марин взяла телефон и по-итальянски объяснила, где они находятся. Ни черную машину, ни, естественно, мастерскую она не упомянула.

– А, часовня с керамическими экс-вото! Не беспокойтесь, я прямо сейчас там буду. Сторожа я знаю, а его телефон могу узнать от охранника музея… они в родстве. – Марин поморщилась, слыша, как дотторе разговаривает с кем-то другим. – Сидите спокойно. Я только должен забрать сына с занятия по карате, связаться со сторожем, а потом отвезти его к часовне. Не волнуйтесь! Я постараюсь как можно быстрее.

– Grazie mille[52], – произнесла Марин.

Они с Верлаком еще полчаса походили по часовне, потом Верлак сел.

– Что-то переел я этих экс-вото, – сказал он, снимая ботинки и кладя пиджак на скамью под голову вместо подушки.

Он вытянулся и закрыл глаза, а Марин продолжила снимать.

Разбудил его шум машины и голоса за дверью. Он сел, посмотрел на Марин, крепко спящую на скамейке напротив.

– Марин, они здесь!

Он направился к двери, надевая на ходу пиджак.

– Мы здесь! – крикнул дотторе Каморро.

Щелчок ключа в замке, и дверь открылась. Первым вошел Каморро. Марин встала и быстро направилась к двери, где чуть не столкнулась с двумя спутниками куратора, входившими в часовню. Это были водитель черной «Ланчии» и его пассажир.

Глава 36. Великолепная слоновая кость

Верлак схватил Марин за руку, притянул к себе ближе, а она выпалила по-итальянски:

– Значит, вы заодно! Так я и знала!

Дотторе Каморро едва заметно улыбнулся:

– Да, дотторе Бонне. Мы заодно. Но совсем не так, как вы думаете.

Пассажир «Ланчии» полез в карман пиджака и достал значок сотрудника итальянской полиции.

– Я – дотторе Сильвио Донадио, а это мой коллега, сержант Траменти. Мы из Рима, guardia di finanza[53], отдел защиты археологического наследия. Мы уже около полугода следим за действиями Джузеппе Роккиа. Мы считаем, видимо, как и вы, что он связан с обширной сетью торговли поддельным стеклом. Дотторе Каморро консультирует наше расследование, и он позвонил нам, как только вы вышли из его кабинета. Я надеюсь, ради успеха нашей работы, – дотторе Донадио сделал паузу и тяжело вздохнул, – что вы не нарушали границ частного владения «Ветро Корвиа».

Марин посмотрела на Верлака и промолчала. Верлак ответил по-английски:

– Боюсь, что именно это мы и сделали, дотторе. Но мы не оставили следов своего пребывания, кроме того, что не заперли дверь, поскольку у нас не было ключа.

Он пока еще не знал, стоит ли показать номер телефона Роккиа, записанный на странице календаря.

Донадио кивнул сержанту Траменти, и тот быстро вышел.

– У нас ключ есть, – сказал Донадио, изъясняясь по-английски с акцентом. – Мой коллега запрет дверь. Теперь скажите, какое право вы имели входить в то здание? Вы понимаете, что поставили под угрозу плоды многомесячной тяжелой работы, да еще и рисковали собой?

Донадио вздохнул, приподнял брови, обернувшись к куратору, а тот сложил руки на груди, сердито глядя на Верлака и ожидая ответа.

– Прежде всего я приношу свои извинения, – заговорил Верлак, – что мы проникли в мастерскую. Мы понятия не имели, что она – предмет расследования.

– Несколько телефонных звонков дали бы вам по этому поводу полную информацию, судья, – заявил Донадио.

– Мы нашли в мастерской инициалы Роккиа и его номер телефона, записанные на листе бумаги, – сообщил судья.

На лице Донадио мелькнуло удивление.

– Правда? Мы вчера осматривали эту мастерскую очень тщательно, и ничего подобного не видели.

– Он мог быть записан сегодня, – вставила Марин по-итальянски. – Его записали среди… – она поискала слово, – среди каракуль.

Верлак протянул Донадио свернутую страницу календаря. Полицейский развернул ее и улыбнулся.

– Это один из телефонов Роккиа, – сказал он. – Пока ждем возвращения моего напарника, давайте присядем, и вы мне расскажете, почему сочли необходимым приехать в Умбрию без извещения и вламываться куда вам вздумается.

– Я работаю по делу об убийстве, – принялся объяснять Верлак. Тон полицейского начинал его злить. – Точнее, о двух убийствах. Роккиа – один из главных подозреваемых. Он солгал по поводу своего алиби в ночь первого убийства. Сказал, что находился дома в Перудже со своей женой, но она мне сообщила, что на самом деле его там не было.

Дотторе Донадио поднял брови:

– Так вам сказала синьора Роккиа?

– Да. Она сама желала свидетельствовать.

– Я рад, что она, как это у вас говорится… «увидела свет»? Но это не означает, что он виновен в убийстве. Когда вернется сержант Траменти, мы проследим перемещения и местонахождения Роккиа по компьютеру. В какую это было ночь?

– С прошлой пятницы на субботу, – ответил Верлак. – Убийство произошло около полуночи, жертвой был профессор, также являющийся специалистом по стеклу Галле.

– А, стекло «ар-нуво» из Нанси, – сказал доктор Каморро. – Как звали убитого, я забыл?

– Жорж Мут, – напомнил Верлак. – Это имя вам что-нибудь говорит, дотторе Донадио?

Донадио будто под дых ударили:

– Дотторе Мут? Теолог?

Верлак и Марин в унисон подтвердили, и Донадио быстро зашептал что-то по-итальянски куратору. Верлак чуть подтолкнул Марин локтем, чтобы она подвинулась вперед и слушала, она в досаде отвела его руку. Конечно же, она попытается услышать, он что, сам не понимает?

Через несколько секунд Марин ахнула, глядя на Донадио:

– Как? Вы его знали? Вы сказали «информатор».

– Да, он был нашим информатором, – подтвердил Донадио. – Как один из лучших экспертов Европы по художественному стеклу, а также как коллега Джузеппе Роккиа, он давал нам экспертные советы.

Теперь настала очередь Верлака повысить голос:

– Если он был вашим информатором, почему вы не знали, что его убили?

– У нас с профессором Мутом проходили еженедельные беседы вечером по пятницам. Мы собирались позвонить ему позже. У нас не было никаких оснований о чем-либо подозревать.

– Кажется, вам следовало бы позвонить нам – как, по-вашему, должны были поступить и мы, – сказал Верлак.

Он вспомнил, как Полик ему говорил, что Муту звонили неделю назад из Италии, но проследить звонок не удалось. Теперь понятно почему – номера нет в списках.

Донадио слабо улыбнулся, опустил плечи.

– Вы правы, и вам, и нам следовало связаться с местной полицией. Прошу вас, давайте присядем.

Они сели на противоположные скамьи, лицом друг к другу, и Верлак продолжил:

– Для дела о фальшивом стекле начала двадцатого века ваше расследование слишком обширно.

– Тут больше, чем стекло, судья.

Верлак перегнулся через спинку скамьи и спросил:

– Они занимаются и другим антиквариатом?

– Да. Они начали воровать и продавать – или подделывать и продавать – драгоценные богослужебные предметы из наших церквей и музеев. Эту часовню взломали и обокрали несколько лет назад. Было утрачено очень много экс-вото, но благодаря труду наших следователей и помощи дотторе Каморро половина была найдена, а остальные – тщательно воспроизведены. Все время всплывает имя Роккиа, но не хватает улик его прижать. У нас, синьор судья, к преступлениям против нашего наследия относятся очень серьезно.

– Как и должно быть, – согласился Верлак. – Профессор Мут был убит ударом по голове. Били предметом, по утверждению нашего криминалиста, деревянным и возраста более семисот лет.

Вам это что-нибудь говорит?

– Писано, – ответил сержант Траменти, входя в часовню.

Донадио кивнул.

– Да. Редкая скульптура Андреа Писано. Она из слоновой кости, но на большом деревянном основании, Мадонна с младенцем, общая высота около трети метра, украдена в прошлом году из монастыря на Сицилии. Она бесценна: Андреа Писано украшал врата флорентийского собора. Марко, уточните, пожалуйста, местонахождение Роккиа неделю назад,

в ночь с пятницы на субботу.

Сержант Траменти вышел к машине, принес ноутбук. В ожидании, пока компьютер загрузится, Донадио рассказал сержанту о смерти Мута.

Через несколько минут Траменти дал нужную информацию:

– Он был дома, в Перудже.

– Откуда вы знаете? Его дом под наблюдением?

– Снаружи – да, – ответил Траменти, – а внутри у нас свой человек. Новая горничная. И она сообщает, что Роккиа всю ночь был дома.

Донадио повернулся к Верлаку и Бонне:

– Это снимает с него подозрения.

Все промолчали. Потом Донадио заговорил снова, почти шепотом:

– Мы уверены, что за этой кражей стоит Роккиа. Статуя принадлежала старейшему священнику в Рагусе, и Роккиа приезжал к нему как раз на той неделе, когда пропала статуя. Джузеппе Роккиа действует в своей манере, посещая очень пожилых верующих. Они в силу возраста не сразу замечают пропажу, и у Роккиа оказывается достаточно времени на продажу ворованного. А в этой конкретной краже есть слабый след, ведущий во Францию.

Повернувшись к Траменти, Донадио спросил:

– Марко, можете найти тот телефонный разговор, который мы слушали, когда Роккиа вернулся с Сицилии?

Верлак с Марин переглянулись. Как судья Верлак имел право подслушивать, но редко это делал.

Траменти нажал несколько клавиш компьютера и стал ждать.

– Простите. – Он пожал плечами. – Чертовски паршивая тут связь.

Все засмеялись, несмотря на усталость и напряжение.

– Ну вот, – сказал он, щурясь. – Звонок был сделан на номер в Экс-ан-Провансе, принадлежащий синьору Бернару Родье. В разговоре, где в основном Роккиа жаловался на плохое питание на конференции, он также спросил, цитата: «Тот предмет, что я дал вам на конференции в Турине, хранится надежно?» – конец цитаты. Бернар Родье ответил, цитата:

«Да, у меня в кабинете» – конец цитаты.

В этот момент на лице Верлака отразилось нетерпение:

– Почему вы не позвонили нам в Экс?

Ответил Траменти:

– Звонок был сделан с сотового телефона Роккиа, слышен фоновый уличный шум. Мы практически не могли разобрать, что они говорят. Очистить запись смогли только наши люди в технической лаборатории в Риме. Они должны были позвонить в полицейское управление Экса сегодня. Может, и позвонили, только вам еще не сказали. Может, еще не успели, учитывая, что это римляне…

– И все же, – вмешалась Марин. – Как вы сами сказали, есть слабый след: этот телефонный разговор связан с кражей статуи.

Она ощутила порыв защитить доктора Родье или любого из маминых коллег; однако горькое чувство ей подсказывало, что кто-то из них может быть виновен.

Дотторе Донадио приподнял брови:

– Согласен, но переправа краденой скульптуры через границу силами ни о чем не подозревающего коллеги на конференции для Роккиа была бы очень удобна. Таможни на границе Франции с Италией теперь нет, но проверка могла быть. Вы знаете Родье?

– Да, – ответил Верлак, глядя на Донадио, потом на Марин.

– Я тоже его знаю, – добавила она. – Работает на факультете теологии вместе с моей матерью.

– Он надежен? – спросил Донадио.

– Да, – кивнула Марин. – Если бы мне надо было что-нибудь быстро спрятать, я бы отдала это Бернару Родье. Человек ответственный, спокойный и…

Донадио подался вперед и ждал, чтобы Марин договорила фразу:

– …и немного наивный. Он преданный последователь цистерианцев, которые, как вы знаете, отвергали богатство, так что ценность Мадонны для него интереса не представляет. Передав ему скульптуру, Роккиа оставил бы ее в надежных руках. Но чего Роккиа не знал, так это что на факультете теологии много посторонних. Здания в жутком состоянии, на кафедрах, в том числе на моей юридической, не хватает работников. Из кабинета Бернара ее мог взять кто угодно.

Верлак подумал, что Марин сказала истинную правду. Тьери и Янн проникли в здание гуманитарных факультетов без малейшего труда. И все же он не готов был вычеркнуть Бернара Родье из списка. Люди меняются – особенно если им случается оказаться владельцами бесценного предмета. Родье мог и продать статую. Надо будет сегодня позвонить Полику и попросить проверить банковский счет Родье. И она ли стала орудием убийства? Зачем убивать человека скульптурой Писано?

В конце концов он сказал:

– Завтра утром мы вернемся в Экс и организуем встречу с доктором Родье у него на работе. Как только появится информация о местонахождении статуи, мы вам позвоним.

Все обменялись визитными карточками, а Марин подумала, что хорошо бы сейчас принять теплый душ и лечь в чистую постель. Будто прочтя ее мысли, доктор Каморро сказал:

– В Фолиньо есть очень неплохая энотека, которая сдает комнаты на втором этаже. Хотите, я им позвоню и спрошу, есть ли у них свободные? Велосипеды можно будет оставить здесь и вернуться за ними завтра.

Марин посмотрела на Верлака.

– Винный бар, сдающий комнаты, – это идеально. Тем более ваши вина во Франции трудно купить.

– Да, французы защищают свой рынок вин, как и итальянцы. Французское вино здесь приобрести сложно, кроме шампанского, – улыбнулся Каморро.

– А эта скульптура, – спросил Верлак, оборачиваясь снова к полицейским, – сколько ей лет? И я ее узнаю, если увижу?

Траменти повернул компьютер к Марин и Верлаку.

– Вот плохого качества снимок, сделанный отцом Росселино год назад. Да, узнаете.

– Она великолепна, – сказала Марин, глядя на фотографию.

– Жорж Мут знал об этой статуе? – уточнил Верлак.

– Да, – ответил Донадио. – Мы сообщили о ней в пятницу вечером – накануне его гибели. Он заверил, что будет ее искать, но, очевидно, такая возможность ему не представилась.

Все посмотрели на фотографию, и Траменти произнес:

– В этой статуе спокойное изящество, которое проявилось в украшении врат собора. Полнота этих форм указывает на влияние его современника, живописца Джотто.

Верлак посмотрел на молодого сержанта, погрузившегося в созерцание компьютера и в глубокую задумчивость. Жаль, что не удастся с этими людьми провести больше времени, подумал он.

Траменти на миг закрыл глаза, и Верлак вспомнил слова Поля Гогена об искусстве живописи, которые Эммелин написала красками на южной стене своей студии в Нормандии: «Чтобы видеть, я закрываю глаза».

– Смотрите, как ровно она держится, – сказала Марин. – Как она обожает своего младенца.

– Да, – согласился Траменти. – Это осанка гордой матери, а не королевы.

– Мы думаем, что статуя создана во Флоренции до того, как Писано занялся вратами собора, то есть до тысяча трехсот тридцатого года, – нарушил молчание Донадио. – Грубо говоря, возраст ее порядка семисот лет.

Глава 37. Пустые книжные полки

Бруно Полик хотел в пятницу вечером вернуться в бар «Золя» с фотографиями аспирантов, но Лею начало рвать, как только они с Элен вернулись в Пертюи. Когда они второй раз сменили девочке простыни и он уже сам ложился спать, ему позвонил Верлак – судя по шуму, из ресторана, – и рассказал о связи Жоржа Мута с Джузеппе Роккиа и с итальянской финансовой полицией. Они согласились, что все следы ведут к Роккиа, и Полик сообщил Верлаку, что в субботу поедет в Экс и снова просмотрит все материалы. Может быть, у Роккиа в Эксе есть сообщник? Надо найти, кто он, и быстро.

– У меня еще есть что вам сказать, – проговорил Верлак. – Но сейчас уже поздно и у вас больной ребенок, так что я позвоню завтра.

Элен на следующий день надо было мчаться на виноградник, поэтому было решено, что Бруно останется сидеть с Леей до ее возвращения. Он положил телефон рядом с собой, и они стали смотреть «Звуки музыки». Лея жаловалась, что ей не нравятся песни, и каждый раз, несмотря на слабость, хватала пульт и проматывала фильм, как только начинал петь кто-нибудь из семьи фон Трапп.

– Лея, это же мюзикл! – возмутился Бруно. – Песни – важная часть фильма. К тому же здесь они отличные!

Лея поудобнее устроилась на диване.

– А я их терпеть не могу. Они глупые. Мне только само кино нравится.

– Но ты же певица!

– Не такая, как эти.

Полик вздохнул, боясь, что воспитал восьмилетнего сноба.

Лея уснула как раз перед сценой свадьбы, и Полик смог досмотреть кино, подпевая. К часу дня вернулась Элен.

– Ты уж прости меня, – сказала она, садясь, чтобы снять кроссовки. – Я думала вернуться еще часа два назад. Но чтобы перекопать почву и внести навоз, всегда уходит больше времени, чем рассчитываешь. Зато я оставила резиновые сапоги на винограднике, не беспокойся.

Бруно Полик улыбнулся, глядя, как жена целует спящую Лею в лоб. Иногда он забывал, сколько физических сил требует профессия Элен. Она редко жаловалась на трудность работы – только на холод. По сравнению с ним она была просто крошечной – метр пятьдесят семь, но ее жилистая мускулистая фигура отлично смотрелась и в комбинезоне, в котором она работала в погребе или на поле, и в блестящем вечернем платье с высокими каблуками на рекламных мероприятиях и обедах.

Он вздохнул, жалея, что надо ехать в Экс, но торопился добраться до материалов и показать Патрику фотографии.

Верлак с Марин выехали обратно в Экс в субботу в девять утра – позже, чем собирались. Они провели чудесный вечер за ужином с Донадио и Траменти, которые остановились в других номерах винного бара. Было выпито приличное количество вина, Донадио хотел продемонстрировать белые из своего родного Фриули, а Траменти – густые красные вина иссушенной солнцем Калабрии. Разговор – мешанина английского, итальянского и французского – охватывал темы от живописи до чемпионата мира по футболу, от джаза и до кулинарии. В конце ужина владелец бара, коллега по увлечению сигарами, подсел к ним и принес розолио своего дяди – дижестив из розовых лепестков.

На первой остановке для отдыха, чуть к югу от Флоренции, Верлак с Марин выпили по крепкому эспрессо и стакану свежевыжатого апельсинового сока. Верлак вышел на террасу, усыпанную окурками и пустыми кофейными чашками, чтобы позвонить Полику.

– Привет, Бруно, – сказал он, глядя через окно на Марин, которая покупала ужасающе огромную банку «Нутеллы» для Шарлотт и пармезан для Сильви.

Он сообщил Полику о разговоре с итальянской полицией в часовне и попросил как можно скорее посетить Родье у него на работе.

– Я ему позвоню прямо сейчас и договорюсь о встрече в университете, – произнес Полик. – Из-за Леи у меня получается поздно.

Верлак описал комиссару статую, и они решили, что он не станет спрашивать Родье, а осмотрит кабинет в поисках скульптуры. Даже если Верлак с Марин удачно проскочат все пробки в окрестностях Генуи, то в Эксе они все равно раньше пяти часов вечера никак не будут.

– В четыре у меня встреча с барменом из «Золя», Патриком, – сообщил Полик. – Он мне сказал, что Одри Захари несколько раз приходила туда с парнем, которого он охарактеризовал как «ботаника», но у бармена сложилось впечатление, что она его побаивалась. Я на всякий случай взял с собой фотографии аспирантов-теологов – посмотреть, узнает ли Патрик кого-нибудь, – но может быть, что этот загадочный ботаник вообще к факультету не имеет отношения. Я бы попытался увидеться с ним утром, но он в суде: месяц назад его сын попался на краже мопеда.

– Как вы все это от него узнали? – спросил Верлак. – У меня сложилось впечатление, что мы ему не понравились.

– Его младший сын учится с Леей в консерватории, – ответил Полик. – Я к нему зашел вчера выпить пива, и мы друг друга узнали. И еще одно: Патрик несколько раз видел в баре Одри Захари с человеком в инвалидном кресле.

Верлак чуть не выронил телефон:

– С Лемуаном?

– Не знаю. Его фотографию я тоже беру с собой. После встречи с Родье и Патриком я вам позвоню.

Верлак и Марин поехали дальше. Верлак все время ругался на других водителей. Однажды он погудел, чтобы обогнать древний «Фиат-500», ехавший со скоростью километров восемьдесят в час. Сидевшая там пожилая пара посмотрела на Марин, улыбнулась, та улыбнулась и кивнула в ответ. Вот это Верлаку в Марин очень нравилось: она не кичится своей красотой и так доброжелательна.

– Марин, – начал он, перестраиваясь в среднюю полосу. Сзади нагонял «Феррари», мигая фарами.

К удивлению Марин, Верлак не показал водителю неприличный жест, а закончил фразу: – Ты чудо.

Через четыре часа они ели бутерброды с рукколой и ветчиной в кафе на заправке сразу за «Империей». Верлак с восторгом нашел свой любимый кофе, «Илли», который продавали в банках для подачи со льдом. Он купил целую сумку, рассчитывая дома набить банками холодильник, а Марин сфотографировала, как он прижимает к себе покупки, и тут перезвонил Бруно Полик.

– Я стою возле гуманитарного корпуса, – сказал он. – Мы встретились с Родье, вопросов не возникло, и я попросил его рассказать, где он был в вечер убийства Одри Захари, а сам тем временем оглядел его кабинет. Он уставлен книжными полками, две из них пусты. Скульптуры видно не было. Он нервничал больше, чем раньше, но это, быть может, из-за того, что его встревожил мой приход. Я там находился минут двадцать, и знаете, кто вошел?

– Это Джузеппе Роккиа, – выдвинул догадку Верлак.

– Ага. Я остался, когда понял, что у Роккиа не больше причин там быть, чем у меня. Он придумал предлог, будто хочет поговорить с Родье о цистерианцах, даже Родье несколько смутился. Чистый фарс: я сижу в углу, а Роккиа обходит кабинет, разглядывая полки и столы, и мы оба делаем вид, что слушаем доктора Родье. Роккиа очень занервничал, запаниковал, когда понял, что я не ухожу, и наконец вышел, промямлив что-то насчет того, что он опаздывает на встречу, а я ушел почти сразу после него. Я решил посидеть в соседней закусочной, выпить кофе и посмотреть, вернется ли он к Бернару Родье за скульптурой, но уже половина четвертого, а в четыре у меня встреча в баре «Золя».

Верлак улыбнулся, представив себе, как сидит Бруно Полик в кресле у доктора Родье, не суетится и наблюдает, как паникующий итальянец стреляет глазами по кабинету хозяина.

– Отличная работа, – сказал он. – Позвоните мне, когда бармен посмотрит фотографии. Мы должны быть в Эксе в пять.

Верлак отключился, но телефон зазвонил снова. Это был Фламан.

– Прошу прощения, господин судья, вы сейчас можете говорить?

– Да, Ален, у меня есть водитель. – Верлак улыбнулся Марин. – Вы виделись с бухгалтером?

– Да. Депозиты по пять тысяч евро шли из университета.

– Что?

– Мадемуазель Захари была растратчицей. Средства шли из фонда, как его…

– Фонда Дюма, – закончил Верлак.

Марин бросила на него взгляд, открыв от изумления рот.

– Точно. Бухгалтер новый, он только сейчас разобрался со всеми делами. Прежний бухгалтер недавно ушел на пенсию и, видимо, не очень усердствовал на работе.

– А депозит побольше, положенный в тот день, когда она погибла?

– Мы не знаем, – ответил Фламан. – Но он был не из фонда Дюма и наличными.

Остальной путь до Экса машину вела Марин. Сперва она нервничала, но к французской границе объезжала легковые автомобили и грузовики в туннелях так, будто сотни раз уже здесь ездила. Верлак задремал на полчасика, а она позавидовала его умению спать где угодно и когда угодно. Проснувшись, он спросил о ее родных, чем удивил. Он никогда не спрашивал о семье Бонне, и она подумала, не знак ли это, что он готов отвечать на вопросы о своей семье и загадочной Монике из его снов. Марин доставляло удовольствие вести машину по прибрежному шоссе. Когда они проехали Ниццу и Канны и шоссе стало ровным, куда более простым для езды среди зеленых виноградников Вара, она расслабилась и рассказала Верлаку все, что знала про младенца Тома.

Марин закончила, Верлак продолжал молчать.

Она спросила в шутку:

– А у тебя есть мрачные семейные тайны?

– Да, – ответил он. – Когда-нибудь я тебе о них расскажу. Может быть, даже сегодня.

Они проехали последний пункт уплаты и сбавили ход.

– Еще пятнадцать минут, и мы в Эксе, – сказал Верлак и подумал, что пункт уплаты милостиво прервал их разговор о семейных тайнах.

Глава 38. Бруно Полик тоже садится на велосипед

Во Дворце правосудия Бруно Полик нашел нужную папку, взял нужные фотографии и направился в бар «Золя». На улицах гуляли люди всех возрастов, занятые любимым субботним делом жителей Экса – шопингом. Полик лавировал между толпами, злясь на тех пешеходов, что останавливались посреди дороги читать сообщения на телефонах.

Бармен кивнул, приветствуя комиссара, что-то сказал своему напарнику и вышел, направляясь к двери погреба. Полик направился следом.

– С каких пор мы допустили, что нашей жизнью правят мобильные телефоны? – спросил он, спускаясь по лестнице.

Патрик пожал плечами:

– Не знаю, у меня своего нет. Давайте посмотрим на ваши фотографии.

Они встали под лампочкой без абажура, положили папку на штабель винных ящиков. Полик сознательно показал сперва фотографии Тьери Маршива и Янна Фалькерьо. Бармен пристально рассмотрел их и помотал головой:

– Простите, нет. Ни одного из них я не видел.

– Есть еще один, – сообщил Полик, показывая бармену фотографию Клода Оссара.

– Вот это он, – сказал бармен, постучав по ней ладонью. – Сто процентов.

– Спасибо, – поблагодарил Полик, пытаясь представить, как человек вроде Клода Оссара может быть замешан в мошенничестве с подделками предметов искусства. Он ведь фанатик цистерианцев? А они же ярые противники искусства, нет?

Он достал еще одну фотографию:

– А вот этого узнаете? Это он был в кресле?

Патрик взял фотографию, поднес к свету и кивнул.

– Он.

– Вы нам очень, очень помогли. Не возражаете, если я на несколько минут использую ваш погреб как офис? – спросил Полик.

– Не вопрос. Пива не хотите? За счет заведения.

– Сейчас – нет, но с удовольствием оставлю за собой такое право, – улыбнулся Полик, пожимая руку бармена.

Комиссар сел на деревянный стул, набрал номер Верлака, который тут же переключился на голосовую почту. Он повесил трубку и стал листать папку, пока не нашел список фамилий и адресов. Оссар жил на улице Константэн в номере восемь, не очень далеко от бара.

Полик встал, позвонил во Дворец правосудия и попросил послать полицейского встретить его на улице Константэн. Клод Оссар и Одри Захари могли быть друзьями – они почти одного возраста, – так что есть вероятность, что все хлопоты зря. Но Патрик говорил, что в присутствии Оссара Захари нехарактерно для себя нервничала. Как он на нее действовал? Или она на него? А при чем тут вообще Лемуан?

Полик покинул бар и пошел на север, потом свернул направо на улицу Шабье и налево на Матерон – улицу с особняками семнадцатого века. Свернув на Константэн, он увидел под фонарем Казаль.

– Здесь живет один из этих аспирантов? – спросила она у комиссара. – Я так и запомнила, когда их записывала.

– Привет! Я рад, что прислали вас. Да, здесь живет Клод Оссар, в доме номер восемь. Посмотрим, дома ли он, а потом я вас проинформирую. Сейчас, простите, мне не терпится с ним поговорить.

Казаль кивнула.

– Хорошо. Буду следовать вашим намекам.

Они позвонили в квартиру Оссара, но никто не ответил. Нетерпеливый Полик позвонил еще раз. На верхнем этаже открылось окно и высунулся молодой человек, весь в пирсинге.

– Вот только еще раз позвони, я спущусь и тебе…

– Полиция, – перебил его Полик. – Вы не знаете, где может быть Клод Оссар?

– Если бы и знал – не сказал бы.

– Вы не могли бы нас впустить? – крикнул Полик снизу вверх.

Он двинулся к входной двери – ему отчаянно захотелось взглянуть на квартиру Клода Оссара, – юнец высунулся из окна сильнее и спросил:

– Я так понимаю, ордер у вас есть?

– Я комиссар полиции Экса и работаю по поручению судьи!

– Это прекрасно, примите мои поздравления.

А теперь покажите мне ордер, потому что мне известно, что он вам нужен – в отличие от вашего начальника.

Полик обернулся к Казаль. Та развела руками и вздохнула.

– Этот мальчик учебники по процессуальным кодексам читает просто для развлечения? – предположил Полик.

– Похоже на то. Пойдемте, – сказала она.

Они пошли по улице, свернули налево ко Дворцу правосудия. Полик не удержался:

– С каких это пор нас все терпеть не могут?

Казаль пожала плечами:

– Последние несколько лет. Я одно время тормозила машины за превышение скорости. Водители, даже виноватые, хамили все сильнее. А детки вроде вот этого вообще никого не боятся. Моя сестра математику преподает в старших классах, так она говорит то же самое. Совсем власть не уважают.

– Вернуть бы трость, – пошутил Полик. – Давайте позвоним доктору Родье и спросим, не знает ли он, где искать Клода по субботам.

Казаль открыла папку и продиктовала номер телефона. Полик его набрал. Трубку сняли сразу.

– Я надеялся, что звонит Клод, – сказал Родье вместо приветствия. – Сижу вот у телефона и жду.

Полик, расхаживающий по комнате, остановился:

– Скажите, профессор, как давно вы его видели или говорили с ним?

– Да. Он звонил часа два назад, рвал и метал, ругал других преподавателей, студентов, аспирантов, клюнийский орден и все вообще, что есть под луной. Даже обвинил эту бедную погибшую девочку, Одри Захари. Даже его мать мне звонила, так что он, наверное, с ней тоже говорил. Хотя они много лет уже друг с другом не общаются.

– Вот как? – Полик чувствовал, как в нем нарастает напряжение. – А из-за чего они поссорились, вы не знаете?

– Из-за их богатства, конечно же, – ответил Родье. – Клод отрекся от своего наследства, назвал его грязными деньгами. Его отец – промышленный магнат в Париже. У них замок где-то на Луаре. Мадам Оссар мне сказала, что недавно Клод просил у них денег и взял часть из наследства – приличную сумму. Раньше он никогда такого не делал.

– Вы не знаете, где он может быть сейчас?

– Можно проверить библиотеку или тренажерный зал. Он ходит в тот, что рядом с парком Журдан. Я буду ждать его звонка.

Полик вспомнил Лемуана. Парк Журдан – одно из его любимых мест охоты.

Поблагодарив Родье, он повесил трубку, потом сообщил Казаль о своих подозрениях.

– Парк Журдан выходит на гуманитарный корпус; по крайней мере, холмистая его часть, рядом с качелями, – отметила Казаль. – Из кабинета профессора Мута на него открывается отличный вид.

– А из парка – отличный вид прямо в кабинет Мута, – добавил Полик.

– Особенно ночью.

– Берем полицейскую машину без маркировки и едем к парку, – сказал Полик.

– Велосипеды сегодня быстрее будут, – возразила Казаль. – К тому же мы сможем въехать прямо в парк, не вызывая подозрений.

Они побежали к Дворцу правосудия, расписались за два велосипеда, папку с делом сунули в седельную сумку и поехали по улице Тьера в сторону парка.

Глава 39. Сочувствие виновному

– Знаешь, – сказала Марин, съезжая с шоссе и проходя первую круговую развязку в Эксе, – я думаю, что могла бы пить розолио все время. Весь день, начав с той фляжки, что у меня в сумочке.

Верлак засмеялся:

– Я тебя понял. Никогда ничего не пил похожего. Невероятно тонкий вкус, даже с моей сигарой я ощущал тон розы.

– Не завидую владельцу винного бара, которому придется все паковать зимой перед ремонтом. Вот почему я оттягиваю с ремонтом квартиры… это же подобно переезду.

– Ты могла бы предложить, что подержишь его розолио у себя, – сказал Верлак, глядя на Марин. Хлопнув ладонью по приборной доске, он добавил: —

Переезд! Кто-то собирал вещи Бернара Родье, как он нам сказал на первом допросе. А Бруно мне сообщил, что у него две полки в кабинете пусты.

– А зачем? Он переезжает в другой кабинет?

– Нет, но он на это надеялся. Родье мне говорил, что Мут обещал ему должность дуайена, и в пятницу он – как выяснилось, преждевременно, – велел своему ассистенту, – Клоду, я теперь вспомнил, – разобраться в кабинете и приготовиться к большому переезду.

– Клоду? Ты думаешь, он взял статую? – спросила Марин, остановившись на красный свет на улице Гамбетта. – А она ведь – вероятное орудие убийства?

– Я так думаю. Ты говорила, что Клод вышел из себя на конференции.

Верлак взял телефон и позвонил Полику, но ответа не получил. Тогда он набрал Фламана, который ответил после первого же гудка. Верлак дал агенту описание статуи и распорядился обыскать квартиру Клода Оссара.

– Да, я теперь вспоминаю, что Клод в тот день был в настоящей истерике, – прошептала Марин.

Светофор наконец переключился, Марин включила первую передачу и поехала чуть быстрее, чем обычно водила на городской улице.

Они припарковались вторым рядом перед домом Марин. Верлак помог ей вытащить чемодан и разгрузить покупки, когда зазвонил его телефон.

– Ты уверена, что тебе не нужно помочь занести вещи? – пошутил он, отдавая ей огромную банку «Нутеллы».

– Нет, за два раза справлюсь, но спасибо. До вечера?

Верлак кивнул и помахал рукой. Сев за руль, он медленно поехал по улице, где жила Марин, и ответил на звонок. Кто бы ни звонил, терпения ему хватало.

– Господин судья? – спросил звонивший.

– Бруно? Я уже еду во Дворец правосудия. Послушайте, я велел обыскать квартиру Клода Оссара. Та статуя, про которую я вам говорил…

– Это здорово, но я вынужден вас перебить, извините. Встречаемся в парке Журдан, возле качелей. Я туда еду на велосипеде. И думаю, что Оссар там же и он как-то связан с Лемуаном.

– С Лемуаном? – переспросил Верлак. – Еду немедленно.

Он повесил трубку, свернул налево на Четвертого сентября, глянув по дороге на квартиру Жоржа Мута. Они с Поликом составили список студентов и преподавателей, способных подняться по крыше, но Оссара не учли: он казался в своей мешковатой одежде слишком толстым. Но он ходит в тренажерный зал, и Верлак вспомнил голос Тьери или Янна, рассказывающего о коллегах-аспирантах: «Когда мы уходили с приема, Клод возвращался домой с тренировки…» и «Вот больше от Клода ничего не услышишь, эти пять секунд…» – тогда это казалось нервозной болтовней.

Он проехал над кольцевой дорогой, свернул прямо за отелем «Король Рене» и остановился у задних ворот парка, выставив в окно свой значок. Ворота еще были открыты. Где находятся качели, он понятия не имел и потому пробежал мимо площадки для игры в шары, оставив ее слева, и помчался по широкой лестнице наверх, где остановился сориентироваться и перевести дыхание. Впереди была ярко-красная детская горка, Верлак приготовился бежать туда, сделал шаг – и остановился. Справа донесся стон.

Верлак быстро спустился по лестнице, ведущей к будке. На полпути была площадка, где лестница меняла направление, а на ней лежал Лемуан под инвалидным креслом. Верлак сбежал вниз, убрал кресло. Наклонившись, он увидел, что Лемуан в сознании, но очень слаб.

– Ничего не говорите, лежите тихо, – сказал он. – Я вызову «Скорую».

Лемуан упал с небольшой высоты. По виску текла струйка крови, Верлак достал полотняный платок и уверенно, но бережно прижал его к ране. Затем вызвал «Скорую» и сел, прислонившись спиной к стене и глядя на часы. Набрал номер Полика, но тот был занят. Верлак положил телефон на бетон и стал смотреть на красный символ анархии, нарисованный спреем на стене. Интересно, подумал он, как Лемуан поднялся по широким ступеням. Потом вспомнил, что с восточной стороны есть подъем без ступеней.

Лемуан снова застонал, закрыв глаза от боли, и Верлак обратил взгляд на него. Он посочувствовал этому человеку – преступнику, да, но сейчас этот несчастный боролся за свою жизнь. Верлак положил руку ему на плечо, слегка стиснул, шепча слова ободрения и утешения. Так бы, подумал он, сделала Марин.

– Марин, – сказал он, и Лемуан открыл глаза.

Верлак стал ему рассказывать о Марин Бонне, о том, как она совершенно не замечает, что она ест и пьет, но как она жадна ко всему новому, как заражает окружающих жизнерадостностью и весельем. Он рассказал Лемуану, как она читает лекции – говорят, они заканчиваются аплодисментами, – о ее скромности и доброте и как она закрывает глаза, покачиваясь под мелодии любимых бразильских песен. И уже собрался рассказать, как она любит Италию, но тут подошла бригада «Скорой». Увидев Лемуана, кто-то шепнул:

– Вот только его нам не хватало.

Верлак сказал:

– Осторожнее, у него рана на голове.

Они быстро и умело положили Лемуана на носилки и понесли к своей машине, которую сумели припарковать возле пятачка для игры в шары.

Верлак повернулся и побежал к детской площадке. Вскоре он увидел стоящих там полукругом людей. Они столпились у здания семнадцатого века – бастиды из желтого камня с красными ставнями. Постройка принадлежала городу, в ней располагалась ассоциация провансальского языка. Проталкиваясь вперед, Верлак взглянул вверх на красно-желтый флаг, развевающийся над толпой, и увидел на крыше человека, но тут же обернулся, услышав, как его окликнули. Полик взял его за рукав и сказал:

– Клод на крыше.

– Как он туда попал? – спросил Верлак.

– Здание было открыто – у ассоциации сегодня вечернее субботнее собрание. Сюда едет полицейский психолог.

– Это его мы и ждем? Я только что нашел Лемуана, он лежал у подножия лестницы.

– Он?..

– Нет. Надеюсь, выкарабкается. Оссар давно там?

– С тех пор как я здесь – минут тридцать.

Дважды он кричал, грозясь спрыгнуть. Мы убрали с детской площадки матерей с детьми, но, сами видите, толпа еще есть. – Полик повел плечом, показывая себе за спину. – В основном члены ассоциации, которые отказываются уходить.

Верлак прислушался к речи пожилой провансальской пары. Он никогда не слышал этого языка.

– Моп Dieu! – вскричала женщина за спиной Верлака.

Верлак и Полик посмотрели вверх: Клод Оссар стоял на краю черепичной красной крыши, покачиваясь, как в трансе.

– Где этот чертов психолог? – шепотом спросил Верлак, затем крикнул, шагнув вперед: – Клод, хватит! Хватит уже смертей!

– Одной больше, одной меньше, – ответил Клод негромко, но вполне слышно.

Верлак думал, что сказать. Может быть, напугать тем, что прыжок с трехэтажного здания Клода не убьет, а сделает инвалидом, как Лемуана. Но вместо этого он крикнул:

– Клод, я поднимаюсь к тебе! Не хочу, чтобы эти люди слышали наш разговор.

Не глядя вверх, он вошел в бастиду и направился по каменным ступеням, пока не оказался перед открытым окном, за которым был виден парк.

– Merde, – шепнул он. Опять Клод вылез на крышу через окно.

Тут он ахнул и шагнул назад: в окне показалось лицо Клода, покрасневшее и безумное.

– Сюда труднее попасть, чем кажется, – сказал он.

– Клод, не спустишься, чтобы мы могли нормально поговорить?

– Чтобы вы убедили меня сдаться? С какой целью?

И он исчез.

– Тогда мне придется выбраться на крышу, – вздохнул Верлак.

Он разулся, чтобы ноги не скользили, снял пиджак, положил его на пол. Мелькнула мысль, что рисковать своей жизнью и жизнью Клода – полное безумие, но прежде чем разум успел возразить, он уже стоял на каменном карнизе, держась одной рукой за нависшую сверху черепицу, другой за красный ставень. На ставне он заметил кованую рукоять сантиметров двадцать в длину, оперся на нее босой ногой и влез на крышу.

– Впечатляет, – усмехнулся Клод.

Он сидел по-турецки, глядя на Верлака.

– Спасибо, – ответил судья, как только смог перевести дыхание.

Он поцарапал руку и порвал рубашку, но других повреждений не было.

– Странное место для разговора. – Верлак в последний момент удержался от слова «допрос». – Это вы звонили Муту и назначили встречу у него в кабинете в пятницу вечером?

– Да, из телефонной будки на улице Мистраль, по дороге домой из тренажерного зала. Увидел этих идиотов, Тьери и Янна, развернулся и позвонил Муту.

– А Лемуан из парка видел вас в кабинете Мута? А потом шантажировал?

– Еще бы! Он и эта всезнайка, Одри Захари. Я им заплатил один раз, а потом так разозлился, что назначил Одри встречу здесь, в парке. Но потом я увидел, что случилось, – он закрыл глаза, – и она не смогла прийти… она погибла… но это не я!

– А что случилось в понедельник вечером, Клод?

– Я ей позвонил и назначил встречу здесь, в парке. Я соврал, сказал, что несу деньги ей и этому калеке Лемуану. Знал, какой дорогой она пойдет, и ждал ее на бульваре Короля Рене. Я только хотел напугать ее. Но когда она переходила дорогу, из переулка возле вокзала вылетела машина и сбила ее. – Он обхватил голову руками. – И даже не сбавила ход.

– И вы ушли, – сказал Верлак.

Оссар кивнул.

Верлак не стал осуждать Клода. Раскаяние было написано на лице молодого человека. Но раскаивался ли он хоть сколько-нибудь после убийства дуайена?

– За что вы убили профессора Мута, Клод?

– За все то, что он собой представлял – богатство, роскошь, ложь, – ответил юноша так, будто этот вопрос ему сильно надоел. – Он сказал доктору Родье, что передаст ему свой пост, а на приеме передумал.

– Но в пятницу вечером вы этого еще не знали.

– Знал. Подслушал разговор доктора Родье с его бывшей женой. Он с ней говорил из телефонной будки, когда ушел с приема.

– Той самой будки на улице Мистраль?

Верлаку она была видна сейчас – та, о которой они с Марин шутили, что она последняя в городе.

– Да. Я шел на тренировку и спрятался в переулке. Доктор Родье достоин этого поста, он никогда не говорит одно, делая другое, он живет так, как жили люди, которых он изучает. Он чистый человек! – продолжил Клод. – Стипендия Дюма была мне обещана Мутом в пятницу днем. А когда я зашел к нему в кабинет в пятницу поздно вечером, он уже передумал. Родители считают, что я ничего не умею, не то что мои братья из школы бизнеса. Мне нужна была эта стипендия, чтобы я мог показать, на что способен. И он обещал. А потом увидел скульптуру слоновой кости у меня в спортивной сумке и рассвирепел. Он сказал мне, что она итальянская, Пивано или как-то в этом роде, но это была неправда. Меня доктор Родье заверил, что это копия. Мы с дуайеном стали за нее драться, и я его ударил. Сперва легко, а потом три раза как следует. Это была быстрая смерть, не те мучения, которым подвергал священников Генрих Восьмой.

«И которым сэр Томас Мор подвергал протестантских проповедников», – подумал Верлак.

Оссар отвлекся, но встал, услышав внизу голоса.

– Вернитесь, Клод, – позвал Верлак, медленно поднимаясь – если придется бежать за ним.

Аспирант посмотрел вниз, повернулся к Верлаку и засмеялся:

– Растянули этот дурацкий брезент. А если я прыгну в другую сторону? Или с другого края крыши этого великолепного здания, защищающего язык, на котором больше никто не говорит?

– Вы правы, прыгнуть вы можете в любую сторону. Но вы верующий, Клод, а самоубийство – грех.

Оссар посмотрел на Верлака, и лицо его посерьезнело.

– Да. «Я убил, чтобы спасти себя». Так сказал святой Бернар.

– Но ваш случай иной, Клод. Святой Бернар говорил о Крестовых походах. А еще он писал, что душа, совершающая грех, подлежит смерти. Вы правда хотите, чтобы ваша душа погибла вместе с телом?

Верлак мысленно поблагодарил Флоранс Бонне, однажды за неуютным семейным обедом процитировавшую эту фразу, потому что Клод, кажется, внимательно слушал. И сел.

– Как я устал, – прошептал он и лег на бок, положив голову на красную черепицу крыши.

– Будем ждать, пока пожарные поставят лестницу, Клод? Что-то такому крупному человеку, как я, совершенно не хочется лезть через окно. – Верлак подался к Оссару, положил ему руку на плечо и прошептал: – Клод, кошмар закончился.

Глава 40. Все еще в надежде на пост дуайена

Около девяти вечера парк опустел. Ворота заперли. Верлак оставил машину там, где стояла, и позвонил Марин на ходу, обходя отель и переходя оживленную кольцевую дорогу.

– Есть в доме еда? – спросил он, когда Марин ответила.

– Вообще-то есть. Курица в духовке. Я надеялась, что ты освободишься и придешь. Ты где?

– Все расскажу дома, – ответил он.

Обходя фонтан Четырех дельфинов, он посмотрел на дом номер одиннадцать, гадая про себя, кто из преподавателей окажется в верхней квартире через несколько месяцев. Лично он ставил на Родье.

– Можешь сделать мне одолжение и разжечь огонь? – спросил он. – Я замерз.

– Уже разожгла восковыми кубиками. Положила их штук пять.

Верлак улыбнулся и сказал:

– Марин, есть кое-что, что я должен тебе рассказать, но не сегодня. Слишком устал. Но обещаю, что скоро расскажу.

– Не беспокойся, – произнесла Марин, но сама тревожилась, что Антуан, быть может, так никогда и не расскажет ей о своих кошмарах о Монике.

Она открыла духовку, потыкала ножом картофелины и морковку – они были готовы. Открыла бутылку красного бургундского, которое рекомендовал ей ее caviste[54] с улицы Италии. Оно было из хорошей местности, Меркюри, и caviste заверил ее, что оно не хуже своих весьма дорогих родственников, а цена в три раза ниже. Она никак не могла себя заставить отдавать за вино те деньги, которые тратил Антуан.

Сев в свое любимое кресло, она стала ждать звонка в дверь, подумав, что все-таки она человек домашний. И была бы счастлива проводить время именно так – ждать на ужин Антуана, который сейчас придет, – или возвращаться домой после лекций, где он ее ждет.

В конце концов, он же намного лучше готовит.

– Я даже не стал наливать себе кофе после того, как попробовал ваш, – сказал Бруно Полик, входя в кабинет Верлака в понедельник утром.

– И правильно. Послушайте, давайте сделаем себе эспрессо в моей машине, а потом пойдем поговорим с Клодом Оссаром. Я вчера велел обыскать его квартиру, где и нашли статую – с пятнами крови, все в той же спортивной сумке.

Ни один из них не признался перед другим, что каждый проспал в ночь на воскресенье почти двенадцать часов подряд, а днем ничего полезного не сделал – разве что Полик позвонил родителям.

– Как там Клод? – спросил Верлак. – Вы не знаете?

– Я по дороге заходил в камеры для задержанных. Он хорошо позавтракал и кажется спокойным. Сегодня из Парижа родители его приедут, а Бернар Родье уже там, ждет своей очереди с ним поговорить.

– Пойдем и мы. Вполне можем перед встречей с Клодом пообщаться с доктором Родье.

В комнату ворвался Ив Руссель, чудом не выплеснув Полику на белую рубашку кофе из чашки, которую тот держал в руках.

– Мы нашли «БМВ»! – объявил он. – И сопляков, которые это сделали.

– Машину, сбившую мадемуазель Захари? – уточнил Верлак.

– Да, никаких сомнений. Машину они бросили в лесу возле Рьяна – какой-то охотник обнаружил ее в воскресенье утром. Я послал бригаду, и они весь день работали, стараясь найти отпечатки, совпадающие со следами двух рецидивистов из Марселя. А потом – угадайте, что было? Эти два панка залегли на дно на всю неделю, а вчера поздно ночью пытались взорвать банкомат в Гарданне и попались патрульным. Те же самые ребята. Я еду в Гарданн, привезу их сюда и нагоню на них страха. – Руссель остановился перевести дыхание. – Как там тот парнишка внизу?

– Вот сейчас пойдем с ним беседовать, – ответил Верлак.

– Что ж, удачи. Я поехал! – бросил Руссель, выходя.

Бернар Родье сидел в глаженом бежевом костюме на деревянной скамье в подвале Дворца правосудия. При виде судьи и комиссара он быстро встал:

– Мне нужно увидеть Клода. После вашего сообщения вчера вечером я не мог заснуть. Оказался здесь, как только меня могли бы впустить.

– Пойдемте с нами в эту комнату, – предложил Верлак, придерживая дверь в небольшой кабинет.

Полик сообщил Родье то же, что уже говорил Верлаку: Клод выглядит спокойным и ест хорошо.

– Что мне больше всего не дает покоя, так это убийство дуайена из-за меня, – сказал Родье, вынимая платок и вытирая лоб.

– Не грызите себя, – ответил Верлак. – Мы вчера с ним долго беседовали на крыше института провансальского языка. Клод убил его прежде всего из-за себя, а потом уже из-за вас.

Бернар Родье удивленно посмотрел. Или его поразил холодный тон Верлака, или то, что разговор происходил на крыше.

– Девушку тоже он убил? – спросил Родье шепотом и уже без прежнего самолюбования.

– Нет. Он был свидетелем произошедшего. Клод позвонил ей и назначил встречу у ворот парка Журдан. Он знал, где она живет и какой дорогой пойдет, поэтому ждал ее на бульваре Короля Рене и видел, как ее сбили. Она вместе с человеком по имени Эрве Лемуан шантажировала Клода.

– Бедняга Клод, – сказал Родье вполголоса.

– Простите? – переспросил Верлак. – Он убил Жоржа Мута, а Лемуана, инвалида, сбросил с лестницы. А сейчас мне хотелось бы спросить вас о скульптуре слоновой кости, которая была использована как орудие убийства.

Бернар Родье неподдельно удивился:

– Копия, которую дал мне Джузеппе?

– Он вам сказал, что это копия?

Родье быстро закивал:

– Ну да, копия девятнадцатого века. А она разве не в моем кабинете? Я не заметил, что она пропала!

– Нет, не в кабинете. Клод ее взял неделю назад, когда вы попросили собрать ваши вещи. На крыше он мне рассказал, что упаковал все книги с двух ваших полок, и у него кончились коробки. Он опаздывал на встречу с профессором Мутом, а потому сунул статую в спортивную сумку, решив, что попросит коробку у Одри Захари, но забыл об этом. Статуя была оригиналом, ее создал Андреа Писано в середине четырнадцатого века.

На лице Родье отразилось искреннее потрясение:

– Я понятия не имел!

В голосе Верлака появилась едва заметная нотка нетерпения:

– Это мне ясно. – Мелькнуло слово, сказанное Марин о Родье: «наивный».

Видя недовольство судьи, заговорил Полик:

– Боюсь, что поговорить с мальчиком вам можно будет только через несколько часов. Вам имеет смысл вернуться домой. Я вам позвоню, как только появится возможность посетить его.

Родье встал, огладил стрелки на брюках.

– Да, конечно. Я так и сделаю.

Профессора проводили до лестницы, ведущей наверх и наружу, в хмурый день. Не говоря ни слова, судья и комиссар повернулись и спустились в комнату для допросов, где их ждал Клод. Открыв дверь, Верлак увидел вместо полубезумного комедианта с крыши спокойного и бледного молодого человека.

– Доброе утро, Клод, – сказал Верлак, когда они с комиссаром сели. – Я знаю, что ваш отец нанял для вас адвоката, и он сейчас едет сюда вместе с вашими родителями, так что у вас есть законное право не отвечать на наши вопросы до встречи с мэтром Бланком.

– Мне кажется, я уже слишком много наговорил, – заметил Оссар. – Теперь буду ждать своего адвоката.

– Вчера мы обыскали вашу квартиру и нашли статую, – произнес Верлак. – В вашей спортивной сумке, как вы мне и говорили.

Он не сказал, что на статуе все еще сохранилась засохшая кровь. Еще он сообщил, что нашли сбивший Одри «БМВ», и Клод уронил голову на руки. Верлак посмотрел на Полика, сидящего неподвижно. Потом они оба согласились, что не знали, действительно ли Оссар ее вызвал «просто поговорить», как он заявляет, или же хотел убить.

– Вы не могли бы ответить только на один вопрос: зачем вы проникли в квартиру дуайена? – спросил Верлак. – Это единственное, что я не могу понять.

Оссар пожал плечами:

– Хотел сбить вас с толку, подстроить так, чтобы произошедшее выглядело как кража. Разбил вазу и собирался как следует разнести квартиру, но меня спугнул шум из коридора. Так что я быстро вылез обратно в окно, а со мной кот, который залез за мной с крыши.

– Понятно, – сказал Верлак и встал. – Увидимся.

– Как думаете, если бы у него в сумке не было этой статуи, Жорж Мут мог бы остаться в живых? – спросил Полик, идя рядом с Верлаком по коридору.

– Вероятно, и Одри Захари тоже.

У Полика зазвонил телефон, он ответил.

– Серьезно? – переспросил он, потом поморщился. Закончив разговор, комиссар повернулся к судье:

– Эрве Лемуан чувствует себя хорошо и взялся за старое.

– Что?

– Грубо приставал к сестре. Она подала жалобу.

– Надо было бросить его на лестнице!

– Вы бы этого не сделали, – покачал головой Бруно Полик. – Даже если бы наперед знали, что я вам сейчас сообщил.

Эпилог

Тьери Маршив шагал быстро, надеясь, что не вспотеет. Трудно было соблюсти равновесие между тем, чтобы не покрыться потом и быть вовремя. Но меньше всего ему сейчас хотелось прийти в бар «Золя» с пятнами под мышками. Он вышел на бульвар Мирабо и посмотрел на часы… уже надо быть в баре, а идти еще пять минут.

Как раз в этот момент подъехала «Диаболина», электрический мини-автобус Экса. Она остановилась прямо позади Тьери – двоих пассажиров выпустить и двоих впустить. Он вспрыгнул за ними и положил в кассу пятьдесят сантимов. Потом сел напротив мужчины и женщины, обоим за семьдесят, а то и за восемьдесят – он не мог определить, – и улыбнулся. В обычных обстоятельствах ему неловко было бы ехать на «Диаболине», но сегодня было все равно. Опаздывать ему нельзя.

Автобус ехал мучительно медленно, зато в нем Тьери хотя бы не потел. Сперва по Клемансо, потом через небольшую площадь Сент-Оноре, и дальше по улице Межан.

Тьери дернул за шнурок, прося остановить, и спрыгнул на перекрестке Межан и Фошье. Поблагодарил водителя, попрощался с пожилой парой, которая помахала ему в ответ.

Бар был переполнен. Вечер пятницы, на улице слишком холодно для большинства людей, кроме самых стойких – в основном студентов из северной Франции. Он быстро проскользнул сквозь толпу, которая, кажется, всегда блокирует входную дверь. Улыбнулся, услышав, как играет Леонард Коэн, подумал о Янне и ощутил едва заметное чувство вины за то, что не сказал другу о сегодняшней встрече. Но Янн стал бы его поддразнивать, да и к тому же он сам не очень понимал, почему его сюда пригласили. Он расскажет об этом Янну завтра за завтраком.

Он поискал глазами девушку, которая назначила ему встречу, но не увидел ее. Медленно обошел бар, глядя на людей за всеми столами, пытаясь не выглядеть как тот, кого сюда пригласили и при этом, может быть, разыграли.

В глубине зала стояли три столика, и за средним он увидел девушку в красных очках и помадой под цвет очков. Она сидела одна.

Увидев Тьери, она помахала ему и улыбнулась, потом опустила руку и придержала стакан пива, будто он мог побежать через стол.

Тьери протиснулся между двумя студентами, стоящими перед стойкой и спорящими о Леонардо Коэне, и сел напротив.

– У тебя новые очки, – сказал он и тут же пожалел, что выбрал не ту фразу. Надо было сделать комплимент: «Потрясающе выглядишь». Так бы сделал Янн.

– Да, доктор Леонетти помогла мне с выбором, – ответила Гарриг, непроизвольно поднимая руку и трогая очки, будто проверяя, что действительно надела новые. – И с прической тоже помогла, а помада – это ее подарок.

Тьери заказал себе пиво, посмотрел на Гарриг и улыбнулся:

– Супер. Классный образ. Мои поздравления со стипендией, я по-настоящему за тебя рад.

Гарриг поднесла кружку к губам, а Тьери смотрел, как темно-красные очки оттеняют синие глаза, а волосы, обычно собранные в хвост, сейчас были уложены сверху будто корона.

– Я как раз об этом хотела поговорить с тобой, – произнесла она. – Насчет Дюма. – Она нервно качала стакан в руке, едва не опрокидывая его. – Я ее получать не хочу, а доктор Леонетти мне сообщила, что ты был участником конкурса.

Тьери в изумлении смотрел на нее. Действительно, совсем другая девушка, и по внешности, и по разуму. Но ведь он ее толком и не знал.

– Ты спятила? – спросил он наконец.

Он был настолько захвачен ее красотой, что едва не пропустил мимо ушей слово «Дюма».

Гарриг засмеялась. Тьери принесли пиво, но он к нему не притронулся.

– Мне предложили работу, – ответила она. – В Париже.

Тьери не отрывая глаз смотрел на нее, потом замотал головой:

– Погоди, не понял… в Париже? Объясни, пожалуйста.

– Я буду работать на телевидении.

– На телевидении?

Тьери был потрясен.

– Это не так плохо, как ты думаешь, – сказала Гарриг. – На канале «Арт». У доктора Леонетти там работает родственница, и она мне устроила собеседование. Мне предлагают должность консультанта на съемках документального сериала следующей осенью. Зарплата более чем щедрая, и занятие на два года.

Тьери присвистнул:

– Куча денег?

– Да, мне даже неловко, насколько много. Консультировать я буду по святому Августину и святому Амвросию. Такое предложение бывает раз в жизни.

Тьери поднял свой стакан, и они чокнулись.

– Что тут сказать? Не могу поверить, что ты отдаешь мне Дюма.

– Это не я, – улыбнулась Гарриг. – Ты был конкурсантом, ты ее заслужил.

– Что я могу дать тебе взамен? – простодушно спросил Тьери.

Гарриг подалась вперед:

– Ты можешь меня поцеловать.

Тьери не верил своим ушам. Все это время, пока он гонялся за девчонками по всем барам Экса, вот эта девушка, его коллега, была в него влюблена.

Он наклонился к Гарриг, поцеловал ее, и вкус ее губ ему понравился. Он поцеловал ее еще раз.

Предсвадебный роман Тьери и Гарриг длился семь лет, пока они жили в разных городах. Тьери защитил диссертацию и благодаря стипендии Дюма получил предложение занять должность ассистент-профессора в маленьком университете в Монтане. Штат этот был совершенно не похож на его родной Марсель, но Тьери со временем его полюбил, и Гарриг тоже. Она оставила высокооплачиваемую работу на Би-би-си в Лондоне и переехала к Тьери. Они поженились, и она стала вице-президентом местного телевизионного канала.

Янн женился на Сюзанн, они жили в Париже, он стал банкиром, а она – домохозяйкой, матерью пятерых детей.

Каждый год Гарриг и Тьери посылали Анни Леонетти рождественскую открытку на вожделенный адрес на площади Четырех дельфинов. Гарриг никогда не забывала приложить фотографии двух своих детей и виды Монтаны в разные времена года. Анни ставила новую открытку рядом со старыми на мраморную каминную полку в изящно оформленной гостиной под взглядами танцующих фигур потолочной фрески, а ближе к Пасхе убирала их.

Примечания

1

Она угостит тебя чаем и апельсинами, прибывшими прямо из Китая (англ.). – Здесь и далее примеч. пер.

2

Добрый вечер (фр.).

3

Бедный Бернар (фр.).

4

Дерьмо! (фр.)

5

Большой город (фр.).

6

Боже мой (фр.).

7

Конечно (фр.).

8

Господин судья! (фр.)

9

Закуска (фр.).

10

Высшие школы (фр.).

11

Несправедливо! (фр.)

12

Правда? (фр.)

13

Буквально – «стенной цветок» (англ.).

14

Чума (фр.).

15

Добрый день, дорогая (фр.).

16

Добрый день, мама (фр.).

17

Показушник, воображала! (фр.)

18

Как обычно (фр.).

19

Горячий бутерброд с ветчиной и сыром (фр.).

20

Дом так печален (англ.).

21

Вы (фр.).

22

Дом так печален; он так остался, каким его бросили – созданным для уюта ушедших, – будто надеется заманить их обратно (англ.).

23

«Два мальчика» (фр.).

24

Плитки (фр.).

25

Крыша (фр.).

26

Старый порт (фр.).

27

Приезжайте посмотреть на моих красивых коров с волнистой шерстью и лирообразными рогами, на их одежды цвета вишни и черного дерева… (фр.)

28

Это хороший признак – когда есть сердце, которое бьется (фр.).

29

Да! (фр.)

30

Дорогая мадам (фр.).

31

Да (ит.).

32

Доброй ночи (фр.).

33

Подготовительные курсы (фр.).

34

Буквально «черная нога» (исп.). Копченый окорок черной свиньи.

35

Ах, да! (фр.)

36

Кучерявый салат (фр.).

37

Вот! (фр.)

38

Тысяча благодарностей! (фр.)

39

Добрый вечер (фр.).

40

Разрезанная надвое булочка с начинкой (фр.).

41

Дорогой судья (фр.).

42

Буквально: «груша» (фр.) – деликатесный кусочек с внутренней стороны бедра говяжьей туши.

43

Мама! Отец! Это Антуан Верлак, внук Эммелин и Шарля! (ит.)

44

Здравствуйте! (ит.)

45

Спасибо (ит.).

46

Позвольте (ит.).

47

Перевод М. Донского.

48

Грязно (ит.).

49

Нет, в консерватории (фр.).

50

Приношения по обету (лат.).

51

Слушаю (ит.).

52

Большое спасибо (ит.).

53

Финансовая полиция, таможня (ит.).

54

Смотритель винного погреба (фр.).

Content

Мэри Лу Лонгворт
Убийство на улице Дюма

Глава 1. В надежде произвести впечатление

Глава 2. Истинные ученые

Глава 3. Очень глупая затея

Глава 4. В каждой работе…

Глава 5. Один на миллион

Глава 6. Нелюбящий и нелюбимый

Глава 7. Неловкий момент у Сильви

Глава 8. Утешительная еда

Глава 9. Наречение имен

Глава 10. Доктор Буве с удовольствием дразнит судью Верлака

Глава 11. Знакомьтесь: Флоранс Бонне

Глава 12. Бедный старый Жорж

Глава 13. По-настоящему скромный человек

Глава 14. Улица Сен-Лазар

Глава 15. Нарушенные обещания

Глава 16. Home is so sad

Глава 17. Поймать вора

Глава 18. Коричневый ковролин от стены до стены

Глава 19. Трепет

Глава 20. Танцующие часы

Глава 21. Кофе, пожалуйста, только итальянский

Глава 22. Кружка «Гиннесса»

Глава 23. Плата за услуги

Глава 24. 7.43 на Париж

Глава 25. Маленькая собачка у их ног

Глава 26. Черное и белое

Глава 27. Стрекозы

Глава 28. La pata negra

Глава 29. Признание за граппой

Глава 30. «Персидские письма»

Глава 31. Откровенно говоря…

Глава 32. Бухта поэтов

Глава 33. Летающие краски

Глава 34. Горячий шоколад

Глава 35. Ex-voto

Глава 36. Великолепная слоновая кость

Глава 37. Пустые книжные полки

Глава 38. Бруно Полик тоже садится на велосипед

Глава 39. Сочувствие виновному

Глава 40. Все еще в надежде на пост дуайена

Эпилог

Примечания