Ирина Зарубина

Запретное кино

Этот сон уже мучил Клавдию Васильевну несколько дней. И до того он был мрачный, что она даже родным о нем рассказать не могла. А просыпалась каждый раз в ужасе и страхе, с колотящимся сердцем и жутким отвращением к самой себе. Ведь получалось, что это в ее сознании (или подсознании) жили все эти изощренные мерзости и грязь.

Это была какая-то киносъемка. Хотя Дежкина не видела киноаппаратов, не видела осветительной аппаратуры, суетливого режиссера, но какой-то дух показухи витал надо всем творившимся на ее глазах. Страшный дух. Так бывает во сне: заранее уже знаешь, где все происходит, и обстоятельства как бы являются данностью. Вот теперь это была киносъемка. Что-то из жизни Древнего Рима. Все люди были одеты в белые туники или латы. И всех их казнили. Казнили разнообразно, с выдумкой, кроваво и безжалостно.

Рубили головы, распинали на крестах, отдавали на растерзание львам. Впрочем, таких казней уже видено было в кино несметно. Много красной краски, неубедительные манекены, примитивные спецэффекты… Но, чувствовала Дежкина, что и самих киношников все это не устраивает, что задумали они еще что-то необычное, что-то «новенькое», чтобы встряхнуть заскучавшего зрителя.

Во сне Дежкина шла мимо всех этих ненастоящих смертей, как мимо досадных, но малозначительных помех и почему-то знала, что ей срочно надо вон туда, к нагромождению белых шатров, что именно там будет самое главное, чего она боится, но к чему ее тянет непонятное и гадкое любопытство. Вот это-то любопытство и мучило ее потом больше всего.

Она поспевала как раз в тот момент, когда на землю бросали еще одно человеческое тело.

И тут начиналось самое страшное. Круглое лицо патриция со слегка горбатым носом и тонкими губами, оплывшие щеки, вьющиеся черные, коротко стриженные волосы — дородность и властность неподдельные. Дежкина особенно подробно останавливалась на этом лице именно потому, что боялась каждый раз двинуться в своем сне дальше и сознаться себе в том, что и было настоящим ужасом. Тело это не муляж и не манекен. Это было настоящее человеческое тело. Труп. Она понимала это по тому, как мертвенно вздрагивали от удара о землю жировые складки на его теле.

В каком морге раздобыли это тело? Что за несчастный бомж с лицом римского вельможи оказался тут, на съемочной площадке? Дежкина даже не пыталась ответить себе на эти вопросы, она вдруг бросалась бежать от этого места. Чтобы не видеть дальнейшего. И в один момент оказывалась за белым шатром, успевала перевести дух, заклиная себя не смотреть, не смотреть, не поворачивать голову, убежать… но все равно каждый раз словно не сама по себе, словно по чужой воле вскидывала глаза и видела, как труп вздергивался над шатрами ногами кверху. На ступни были накинуты железные тросы — вранье в историческом смысле, — а тросы эти растягивались желтыми автокранами, не видными, впрочем, из-за шатров.

Труп долю секунды висел в воздухе, болтая руками, — этого Дежкина почти не видела, только самым краешком глаза, даже скорее как бы догадывалась, но вот именно тут что-то заставляло ее повернуть голову, и уже самое мерзкое она видела ясно и четко, как, должно быть, и фиксировала невидимая кинокамера: тросы резко натягивались в разные стороны, и тело беззвучно и легко разрывалось пополам: раскрывался синий желудок, вываливались кишки, обнажались белые ребра, голова оставалась слева…

ВТОРНИК

1.12–7.14

Сегодняшнее ночное бдение имело две главные причины. Во-первых (или во-вторых), Клавдия безмерно увлеклась компьютером. Во-вторых (или во-первых), она уже панически боялась спать, поскольку кинокартинка с каждым разом становилась все подробнее и страшнее. Пила, помнится, транквилизаторы — еще хуже, обращалась к врачу, но тот только обругал ее, дескать, люди с настоящими болезнями пробиться на прием не могут, а вы со своими глупостями… Кленов, знакомый психиатр, только разводил руками и снова говорил об отдыхе и о перемене обстановки.

— В каком смысле обстановки, мебель передвинуть? — спрашивала Клавдия.

— Боюсь, это паллиатив. Нужны кардинальные изменения, — философски щурился Кленов.

— Развестись, детей бросить?

— Увы, и это полумера.

— Работу?

— Вот, уже горячее. Но мало, мало…

— Мало? Поменять страну, что ли?

— А у вас есть такая возможность? — заинтересованно встрепенулся Кленов. Видно, его эта тема сильно волновала.

— Есть. Я меняю ее каждый день, — не без гордости заявила Клавдия. — Надеюсь, к лучшему.

Словом, сон замучил Клавдию. И теперь она ночи напролет просиживала в Интернете.

Сначала Макс радовался; они за завтраком перекидывались с матерью непонятными для непросвещенного словами — сайт, чат, Веб, модем, навигатор, сервер к полному неудовольствию Федора и Ленки. Муж угрюмо утыкался к газету, дочь презрительно надувала губки.

— Хватит уже, слишком умный, да? — обращала она свой сарказм к брату, как бы ненароком задевая и мать.

Но потом Макс поумерил свой энтузиазм. Мать просиживала в его комнате ночи напролет.

— Ты мешаешь мне спать, — недовольно стал говорить он.

Но, по правде говоря, дело было вовсе не в этом. Максу самому хотелось безвылазно торчать в Интернете, а осуществить это вместе с матерью было невозможно. Она выбирала какие-то скучные странички — история, география, коллекции античности, оружия, марок и политические новости. Все. Ни разу не поинтересовалась игрушками, которыми Интернет набит под завязку, ни разу просто так, ради интереса, не открыла музыкальные сайты или киношные. А что интересного в этой политике? Ну читает мать газету на день раньше, чем она попадает в почтовый ящик. И что?

А Клавдия и сама считала, что в ее возрасте и положении проводить все свободное время у монитора — несерьезно. Но вот же зараза! Интернет уже не отпускал.

И как-то в воскресенье она, сославшись на дела, тайком, как замышлявшая недозволенное школьница, отправилась на Горбушку, чтобы купить диск с новой системой поиска (об этой системе она тоже узнала из Интернета).

О Горбушке она слышала много, но бывать в этом рассаднике пиратства ей не доводилось. Она представляла себе тайное место, где много темных личностей сторожко оглядываются по сторонам и распахивают полы своих одежд, являя интересующимся краденую продукцию. Это наверняка будут волосатые, грубые люди в коже. И как она вообще найдет эту Горбушку, как подойдет к темным личностям — Клавдия и представить не могла. Но ее это не остановило, она доехала на метро до «Багратионовской» и тут поняла, что никакой тайны нет. Толпа народа двинулась к Филевскому парку, Клавдия с незаинтересованным видом отправилась следом, выискивая взглядом волосатых и мрачных типов. Но народ был обыкновенный. В основном молодежь. Хотя были и солидные люди тоже.

«Мало ли, — подумала Клавдия, — может быть, они совсем не к пиратам идут».

Но солидные люди шли как раз туда.

Никаких черных флагов с черепом и скрещенными костями Клавдия не увидела. А был бесконечный ряд матерчатых палаток, изобилие аудио, видео и компьютерной продукции, от которой глаза разбегались. Никто ни от кого не прятался, не распахивал тайно полы одежд и тем более не оглядывался испуганно по сторонам.

Клавдия быстро нашла требуемый диск, купила его за смехотворную, по сравнению с компьютерными салонами, цену, но сразу уйти, как она решительно постановила себе заранее, не было никаких сил. Дежкина бродила по рядам, скупая сборники классической музыки, фильмы новые и старые, наши и американские, приобрела еще несколько компьютерных энциклопедий, среди которых была и «Автомобили мира» (вот порадую Федора!), даже игру «Детективное расследование», которую продавец — милый аккуратный мальчик в очках — расхваливал как высокоинтеллектуальную, и тут поняла, что истратила все деньги.

Дома она спрятала диски в кухонном шкафу, куда не заглядывал никто, кроме нее, а потом ночью, тайно, когда все спали, стала их изучать.

Тут ее ждало некоторое разочарование. Половина дисков не инсталлировались (компьютер отказывался их считывать). Еще несколько были с таким жутким переводом с английского на русский, что Клавдия вообще ничего не могла понять. Правда, каждый диск был снабжен бумажкой с надписью «Гарантийный талон», что давало ей право диск этот в течение недели обменять.

Поэтому в следующие выходные Клавдия снова была на Горбушке. Пираты не обманули — диски поменяли честно. Правда, на совсем другие, которые Клавдии были вовсе не нужны. Из обменянных тоже половина была бракованной. И очередное воскресенье опять пришлось проводить на Горбушке. Только через два месяца, когда ее уже узнавали продавцы дисков, Дежкина кое-как выпуталась из бесконечного обмена. Но в Филевский парк ее теперь тянуло каждое воскресенье, словно на любимую работу.

От этих посещений оставалось двоякое чувство — с одной стороны, как следователь по особо важным делам Прокуратуры Москвы, Клавдия понимала всю порочность нарушения прав интеллектуальной собственности, но с другой, как компьютерный фанат (а Клавдия теперь честно признавалась себе, что именно фанатом она и стала), дешевизна компьютерной продукции манила ее неудержимо.

Сегодняшнюю ночь Клавдия посвятила изучению странички «Карта, адреса и телефоны Москвы и Подмосковья». Она видела диск с таким же названием и у пиратов, но уж его-то купить ей совесть не позволила, Она знала, что данные попросту украдены из МВД. Однако любопытство взяло верх.

Она, конечно, первым делом нашла свой телефон и с удовольствием узнала, что здесь трубку могут поднять Клавдия, Федор, Максим и Елена Дежкины. Был и точный адрес. По адресу же своей помощницы Ирины Калашниковой она узнала ее телефон, который, впрочем, и так помнила назубок. По фамилии своего бывшего помощника Порогина узнала и его координаты.

Тогда, внутренне напрягшись, задала компьютеру номер своего кабинета в прокуратуре. Тот сразу же выдал все тайны.

Вот так, подумала Клавдия. Ничего теперь скрыть нельзя. Она набирала фамилии, адреса и телефоны своих знакомых — компьютер ни разу не ошибся. Даже фамилии подследственных тут же снабжались подробными данными.

Вот так — нажал кнопку и все знаешь.

— Ма, ты спать будешь? — пробурчал Макс.

Клавдия вскинула голову и в который уже раз ахнула — она опять не заметила, как пролетела ночь.

— Все, все, ухожу.

— Ну что там в сегодняшних газетах?

— Обещают весну, — сказала Клавдия. — И падение рубля.

— В падение верю, в весну — нет, — сказал, позевывая, сын. — Все хорошее, что они обещают, никогда не сбывается, а плохое — как штык.

10.20–11.01

— Ну и молодец, Клавдия, — нежно погладил рукой аккуратную папку Малютов. — Ну и хвалю. Родина тебе этого не забудет.

— Звучит угрожающе, — сказала Клавдия без обиды. Настроение у нее было превосходным. Наконец она закрыла дело о заказном убийстве.

Заказные убийства раскрыть можно. Очень даже можно, только требует это долгого, скучного, начетнического труда. Никаких документов, явных улик, свидетельств ни заказчики, ни исполнители не оставляют. Поэтому поиск ведется по древнему правилу — кому это выгодно Начинаются опросы свидетелей, родных, близких, коллег, нащупываются связи. И вдруг оказывается, что смерти несчастного к его, скажем, тридцати годам желали чуть ли не все окружающие. Во всяком случае, у каждого из них могла быть довольно веская причины нанять убийцу. Темный лес! Клавдия часто удивлялась, как человек вообще дожил до своих лет. Он пил, изменял жене, бил детей, надувал сослуживцев, не отдавал долги, подличал направо и налево, был замешан в нескольких весьма подозрительных делах, более того, случалось, что покойный при жизни сам убивал людей. Получалось, что убийца чуть ли не выполнял благородную миссию — избавлял землю от подонка.

Но Клавдия знала, что эту миссию на земле имеют право исполнять только две инстанции — суд и, разумеется, Бог.

— Не проколешься на процессе? — спросил осторожный Малютов.

Клавдия и сама понимала, что найти участников заказного убийства — даже еще не половина дела, а только треть, если не меньше. В судах эти дела рассыпались, как карточный домик. Каявшиеся во всех грехах подследственные вдруг ни с того ни с сего начинали все отрицать, плакались, что следователи выбивали из них показания силой, бедных овечек силком загоняли в тюрьму. Да так слаженно, так в унисон, таким стройным хором, что только ахнешь. Оно и понятно, обвинение в этих случаях держалось чаще всего и исключительно на показаниях самих обвиняемых и свидетелей, в восьмидесяти из ста таких дел никаких вещественных доказательств не было. Кто-то запугивал свидетелей, и те тоже начинали от всего отнекиваться. Вот все и разваливалось замком на песке.

— Не проколюсь, — уверенно сказала Клавдия. У нее в деле как раз были вещественные доказательства — у главного подозреваемого нашли в гараже пистолет, из которого стреляли. Даже — о чудо! — с отпечатками пальцев.

— Ну и молодец, ну и хвалю, — повторил Малютов и нажал кнопку селектора, давая понять, что торжественная часть, собственно, как и вся аудиенция, закончена.

Клавдия развернулась на каблуках, чуть ли не прищелкнув ими по-военному, и замаршировала к двери.

— А как там Калашникова? — вдруг остановил ее Малютов.

— Отлично! — бодро отрапортовала Клавдия.

— Как думаешь, можно ее брать к нам?

— Нужно! — горячо воскликнула она.

— А раньше ты говорила, что…

— Что я говорила?

— Ну, ты была не так уверена.

— Когда это? Я всегда…

— Ну, было, было, — примирительно остановил ее Малютов.

Действительно, Клавдия один раз, когда Калашникова только начала стажировку под ее чутким руководством, высказалась в том смысле, что к Калашниковой еще надо присмотреться.

— Ладно, подумаем, — сказал осторожный Малютов. — Есть мысль дать ей самостоятельную работу.

— Чудно! — от всего сердца сказала Клавдия.

— Может, передашь ей дело Сафонова?

Энтузиазм Клавдии как-то сразу испарился. Над делом Сафонова Дежкина билась уже не первый месяц. Начала в буквальном смысле с нуля. Потому что ни свидетелей, ни улик, ни самой малой зацепочки в этом деле не имелось. Сафонов жил анахоретом. У него не было даже знакомых, родные вообще забыли о его существовании. Он нигде не работал, давно сидел на пенсии, из дому почти не выходил. И тем не менее его зверски убили — сначала избили палками, а потом вытащили в сад и повесили на яблоне. Сафонов жил в поселке художников на Соколе. Хотя сам художником не был, а проработал всю жизнь инспектором санэпидстанции. Его убийство походило на явную месть, но за что?!

Только в последние недели Клавдия начала нащупывать, даже скорее проинтуичивать что-то, но настолько призрачное и зыбкое, что, передай она сейчас дело другому, все пойдет прахом.

— А почему Сафонова?

— Да засиделась ты на нем, Дежкина. Глаз замылился, — сказал Малютов. — Нужны свежие идеи. Или ты все-таки считаешь, что Калашниковой рано давать самостоятельное дело?

— Я подумаю, ладно?

— Ну думай, думай.

— Только этим и занимаюсь, — буркнула Дежки на и вышла из кабинета.

Настроение было испорчено.

12.17–15.33

Настроение было испорчено. Но не только тем, что Малютов, вот же иезуит, сунул ей в руки неразрубаемый узелок.

Клавдия, еще когда шла по коридору в свой кабинет, вдруг поняла, что вовсе не дело Сафонова и не Калашникова ее тревожат.

Какая-то глухая неудовлетворенность вытекала из совершенно иной причины.

Это я просто не выспалась, подумала Клавдия. Надо заканчивать с этими ночными бдениями. Что я как маленькая? — ругала она себя. И понимала, что дело в чем-то другом.

Это как в предстоящем споре. Заранее бодро и остроумно придумываешь разительные, убийственные, саркастические аргументы, мысленно побеждаешь оппонента, просто растаптываешь его, уничтожаешь, а в действительности оппонент почему-то не подает тебе нужных реплик, спор перерождается в нудную ссору, в которой победителей нет.

Клавдия с ужасом поняла, что бодрая ее уверенность в благополучном завершении дела о заказном убийстве обманчива. Она вдруг нутром почувствовала — что-то важное в этом деле от нее ускользнуло.

Клавдия сидела в кабинете, тупо глядя в стену. И не слушала Калашникову, которая делилась своими открытиями в походах по глобальной компьютерной сети.

Ирина намеренно болтала без умолку. С некоторых пор разговоры об Интернете стали у двух женщин излюбленной темой, как когда-то мода и кулинария. Она видела, что ее наставница явно не в себе, и пыталась ее честно отвлечь.

— Я знаю, Клавдия Васильевна, что вы не любите сексуальные темы, но я нашла очень смешной сайтик. Называется «Что мы хотели бы знать о сексе, но всегда стеснялись спросить». Какого-то Вуди Аллена страничка. Я прохохотала всю ночь напролет. Вот это секс!

— НТВ, — сказала Клавдия вдруг.

— Что НТВ? — Калашникова решила, что Клавдия просто ответила невпопад.

— Часто его картины крутит. Это известный американский режиссер. У него и фильм такой есть. Мне нравится.

— Да? — Ирина была крайне удивлена. — А я думала, что вы меня не слушаете…

— Прости, не слушала, — согласилась Клавдия.

— А что случилось? — спросила Ирина.

— Ничего не случилось. Морок какой-то, пройдет.

За это время она успела не один раз прокрутить в голове все обстоятельства дела, но причин своей неудовлетворенности найти не могла. Все было завязано в тесный, логичный, тугой клубок. Никаких дыр и сомнений. Это немного успокоило.

— Ты дело Сафонова читала? — спросила Клавдия.

Ирина почему-то ответила не сразу.

— А давайте чаю выпьем, Клавдия Васильевна, — сказала она после паузы.

— Давай, — немного удивилась Клавдия. Неужели Малютов уже успел через голову Дежкиной предложить это дело Ирине?

Калашникова шустро организовала чайную церемонию и уже раскрыла было рот, чтобы ответить на Клавдин вопрос, как в кабинет робко заглянул Порогин.

— О, Игорек, — слишком восторженно приветствовала его Калашникова. — Чаю? Пирожков? — и бросилась к чайнику.

Порогин, когда-то бывший таким же стажером у Клавдии, а теперь самостоятельно бороздивший моря и океаны следовательской работы, обрадовался искренне Сыновний синдром в нем никак не исчезал. Даже по всякому пустяковому делу он шел советоваться к Клавдии. Но в последнее время появилась и еще одна причина его частого появления в кабинете Дежкиной. И эта причина сейчас наливала Порогину чай в большую чашку.

— С чем пожаловал, Игорь? — спросила Клавдия.

— Чапай меня в Швейцарию посылает.

— Куда? — хором переспросили обе женщины.

— В Швейцарию, — неумело скрывая довольную улыбку, сказал Порогин.

— Ого, так ты у нас на международный уровень выходишь? — восхитилась Клавдия. — Это по делу Сосновского?

— Ну. А я французского языка не знаю.

— Главное, Игорек, знать по-французски одну фразу: шерше ля фам, — сказала игриво Калашникова. — Тем более что тамошний генпрокурор — женщина.

— Еще мерси, бонжур, силь ву пле, пардон и чао, бамбино, сорри, — пожал плечами Порогин.

— Вот, а ты скромничаешь! — улыбнулась Калашникова. — Да с таким джентльменским набором тебе все женские сердца открыты.

— Молодец, — сказала Клавдия, — я, правда за тебя очень рада. Когда отправляешься?

— Завтра. Вот, можно сказать, пришел попрощаться.

— Привези мне сыру, — нахально попросила Калашникова. — Или нет, лучше — часы.

Игорь невольно громко сглотнул.

— А вам, Клавдия Васильевна?

— Тебе суточных много выдали? — иронично сказала Клавдия. — Смотри там, с голоду не помри.

Потом они пили чай, тщетно пытаясь вспомнить, чем еще знаменита Швейцария и что оттуда можно привезти. Но больше ничего не вспомнили.

— Ну так что по поводу Сафонова? — спросила Клавдия, когда Игорек ушел, поцеловав обеих — одну уважительно, другую робко.

— Я думала, вы забыли, — неохотно отозвалась Ирина. — Честно?

— Честно, конечно, — настороженно ответила Дежкина.

— Мне кажется, Клавдия Васильевна, что вы — только не обижайтесь — неверную версию разрабатываете.

Клавдия почти минуту молчала. Уже давно Калашникова не рубила, что называется, правду-матку в глаза. Уже намного осторожнее была в суждениях и выводах и вдруг — на тебе.

— Интересно, — осипшим голосом проговорила Клавдия. — Я, правда сказать, пока еще ни на одной версии не остановилась.

— Ну как же! Вы считаете, что это была месть.

— Ну, Ириша, это даже не версия… Это одно из предположений. Согласись, об ограблении говорить не приходится. Грабителям не до показательных казней. Запугивать некого — у Сафонова не было хотя бы приблизительного круга знакомых. Националистические мотивы? Вряд ли. Не еврей, не кавказец, не знаю, была ли у него вообще национальность — фигура-то никакая. Маньяк? Тоже сомнительно. Ничего подобного по всем самым давним сводкам. И ничего подобного потом. Заказное убийство? Так это вообще смешно, если есть что-то смешное в убийстве. Но отпечатков пальцев, следов — полно. Дилетанты…

— Дилетанты?

— Скорее всего.

— Или косили под дилетантов.

— Тогда бы мы их пальчики хоть где-то встретили. Просто садисты? Изверги? Не совсем уверена, но, скорее всего, нет.

— Почему?

— Потому что тупые они. Потому что в первый раз, скорее всего. Отсюда двойная казнь — избить палками до полусмерти, а потом повесить — почти исключается Тут, понимаешь, какой-то план был. Какая-то задумка. Надо было именно сначала палками, а потом повесить.

— Вот вы же сами все говорите — мне кажется, почти исключается, скорее всего…

— Именно! Именно! — вскинула указательный палец Клавдия. — Я ни в чем не уверена. Тут все на таких тоненьких ниточках, все на такой интуиции…

— А я считаю, что это было обыкновенное ограбление, — перебила Калашникова.

— Здрасьте, — сказала Клавдия. — В доме ничего не пропало, да и нечему там было пропадать. И потом, я же тебе только что…

— Вот! Именно! — теперь уже вскинула палец Калашникова. — Они все точно рассчитали. Мы же не знаем, пропало или не пропало. Вообще никто не знает. Это — раз. Во-вторых, грабителям не до казни. Тут-то и ловушка. Это мы по логике вещей судим, а грабителям того и надо.

— Подожди, подожди, но почему ограбление?

— Знаете, моя бабушка рассказала, как они после революции жили в Кремле. Да, прямо там, на территории. Там вообще много людей жило. Даже какой-то бывший царский генерал. Нищий, как крыса церковная. Одна железная кровать стояла в комнате с матрасом грязным и все. Его соседи по очереди кормили. А когда он помер, собирали деньги, чтоб хоть похоронить по-человечески. Тихий был, скромный старичок. Ну вот, похоронили, даже поминки справили, а потом пришли из ЖЭКа, или как он тогда назывался, чтоб кровать его вынести, за матрас взялись, а поднять не могут — распороли, а там…

— Золото?

— Но сколько! Комиссия две недели считала Понятно, к чему я это?..

Клавдия не ответила, она вдруг встала и, накинув пальто, схватилась за ручку двери:

— Если меня будут спрашивать, я в архиве.

Настроение стало куда лучше. Калашникова права — искать надо было в прошлом Сафонова. В давнем-давнем прошлом.

21.30–23.44

На вечер Клавдия постановила себе:

а) Постирать.

б) Приготовить еды на неделю.

г) Поговорить с Ленкой и проверить, как она учится.

д) Постричь Федора и Макса.

е) Всем переменить постельное белье.

ж) Почитать на ночь Довлатова, который лежал открытым на двадцать восьмой странице уже три месяца.

И, наконец:

з) исполнить свой супружеский долг.

О последнем пункте Клавдия думала с некоторым смущением — ловко ли вставлять подобное в план мероприятий? И с замиранием сердца, потому что с любимым Федором не была уже столько же, сколько с вызывающим ее любопытство Довлатовым.

Федор по вечерам многозначительно вздыхал, неловко, так, как только он умел, говорил всякие ласковые слова и как бы ненароком прикасался к Клавдии. Она все, конечно, понимала, обещающе улыбалась, но перед самым сном решала буквально на полчасика заглянуть в Интернет. А когда спохватывалась и летела в спальню, Федор уже обиженно спал. Наутро он был, естественно, хмур и раздражителен. Но никогда, ни разу не высказал истиной причины своего дурного настроения, ни разу просто не сказал, что он хотел бы и так далее. Федор был еще более целомудрен, чем Клавдия.

Все, хватит, помучала и сама помучалась, сказала себе Клавдия, сегодня обязательно.

Ее бурная деятельность вечером немало удивила семью.

— Ты моя хлопотунья, — сказал Федор и протяжно вздохнул. — Может, тебе помочь?

— Спасибо, Федюша, я сама, я быстро, сегодня по раньше ляжем.

У Федора на щеках вспыхнул огненный румянец, он искоса глянул на Макса, но тот, кажется, ничего не услышал.

Макс торопился поесть, потому что понимал — нынешняя ночь в Интернете принадлежит ему.

Ленка, предчувствуя неладное (мать уже сказала, что собирается с ней побеседовать), надувала и без того пухлые губки, преувеличенно морщилась, всем своим видом вопия: что-то мне так плохо, наверное, заболела.

Клавдия быстренько сварганила украинский борщ (если борщ может быть какой-то другой национальности, то это не борщ), нажарила котлет, настрогала салата оливье (сам сэр Лоуренс Оливье клялся, что никакого отношения к этому салату не имеет) и заварила четыре огромные миски фруктового желе. Машинка выдавала порции стираного белья, которое Клавдия сразу развешивала на балконе.

— Сегодня стрижка! — заявила она после ужина. — Первый — Макс.

— Не, я после отца, — заныл Макс, стремясь к заветному компьютеру.

— Ага, ладно, — согласился Федор. — Мне потом надо будет несколько звонков сделать.

Клавдия в этой жизни умела многое. Во всяком случае, все, что делается руками, она освоила. И даже странным считала, если кто-то говорил, что не умеет, скажем, шить или ремонтировать сантехнику. Она не без основания считала: то, что делается руками, всякая механическая работа доступна любому. Вот умственная — далеко не всем, поэтому почти боготворила писателей, музыкантов, художников и прочих творческих личностей.

— Как, покороче? — спросила она Федора.

— Нет, подлиннее.

— Так весна уже!

…Поход в архив ничего не дал. По милицейским сводкам Сафонов не проходил ни разу. Она подняла дела за самые мохнатые годы — ничего. Это ведомство скромный врач-эпидемиолог не интересовал никогда. Но Клавдия, честно говоря, и не надеялась на успех. Она почти не сомневалась, что Сафонов никогда не был уголовником. И близко не стоял. Она проверила на всякий случай. Но не отчаялась, потому что впереди были самые главные архивы, на которые Клавдия уже надеялась всерьез, — военный и ФСБ.

Ей все не давала покоя эта страшная казнь старика Сафонова. Избили палками… Вся его спина была в синяках. Нет, это неспроста… Что-то ей все это напоминало, но вот что?

— Ма, я спать собралась, мне что-то плохо. Может, завтра поговорим? — почти предсмертной походкой вплелась на кухню Ленка.

Правда, румяные щеки дочери намекали, что до смерти ей еще ой как далеко.

— Заболела? Давай градусник поставим, — предложила Клавдия.

— Да у меня не температура, мне просто плохо. — Градусника Ленка боялась, как детектора лжи.

— Сейчас проверю твой дневник, может, тебе еще хуже станет, — угрожающе сказала Клавдия.

— Ну и проверяй, — забыв о своем недомогании, очень бодро ответила дочь.

— Баки покороче, — попросил Федор.

Но и в архиве МВД, и сейчас дома, в суете и хлопотах, Клавдия никак не могла отвязаться от глухо и тоскливо ноющего — что-то она сделала сегодня не так, что-то непоправимое.

Уже в который раз себя проверила, в десятый за сегодняшний день, а вообще — в тысячный, не менее.

Убийца, у которого нашли пистолет, все отрицал. Но это понятно. И показания свои поменял не сразу, а только когда Клавдия постепенно припирала его к стене. Алиби на тот день у него не было. На его обуви осталась грязь, которая была и на месте убийства. С заказчиком он встречался неоднократно, и даже были свидетели, когда тот уже после убийства передавал ему деньги. Более того, нашли и эти деньги. Они были спрятаны под телевизором в конверте, на котором было написано «Расчет».

Но и это не самое главное. Клавдия провела следственный эксперимент, и убийца с точностью до мелочей показал, как все было. И почему-то Клавдия не могла успокоиться.

— Ма, на секунду, — влетел на кухню Макс.

Клавдия как раз закончила стричь Федора.

— Ты упадешь! На секунду.

— Что там?

— Я сервер нашел — умереть и не встать!

Это было что-то новое, вернее, давно забытое старое. Если Макс успевал первым залезть в Интернет, он мать не звал. Раньше, когда хотел на свою голову приобщить к информационной сети, — да, бывало. Но теперь…

— Федь, я на минуту, ты белье повесишь, когда достирается?

— Опять? — недовольно пробурчал муж.

— Ну на минуту, честное слово.

Вообще-то Клавдия никогда не лгала…

СРЕДА

00.07–3.58

— Я тебе давно говорил, заведи себе кредитную карточку, — весело щелкал мышкой Макс, разыскивая в Интернете нужный сайт.

Клавдия только ухмыльнулась — сын острил, знал, что у них денег еле хватает дотянуть от зарплаты до зарплаты.

— Ну что тут? Быстрее.

— Ага, быстрее, купи пентиум три, тогда будет быстро.

Клавдия нетерпеливо переминалась у Макса за спиной, глядя, как возникают картинки, надписи, таблицы. Макс живо находил в них нужные слова, активные окна, перескакивал из одного сайта в другой, пока наконец не остановился и не обернулся к матери:

— Ну, читай.

Клавдия склонилась поближе к монитору и прочла название сайта: «То, что вы всегда хотели увидеть, но никогда не видели».

Клавдия улыбнулась:

— Вуди Аллен?

— Нет, тут не обозначено имя. А вот реквизиты обозначены.

— Какие реквизиты?

— Сайт платный.

— И за этим ты меня звал? Пойдем стричься.

— Да погоди ты. Тут есть демо-страничка. Ну, вдохни побольше воздуха…

И Макс нажал кнопку…

Круглое лицо патриция со слегка горбатым носом и тонкими губами, оплывшие щеки, вьющиеся черные, коротко стриженные волосы — дородность и властность неподдельные. Тело это было не муляж и не манекен. Это было настоящее человеческое тело. Труп. Это было видно по тому, как мертвенно вздрагивали от удара о землю жировые складки на теле.

В каком морге раздобыли это тело? Что за несчастный бомж с лицом римского вельможи оказался на съемочной площадке?

Труп вдруг вздергивался над шатрами ногами кверху. На ступни были накинуты железные тросы, а тросы эти растягивались желтыми автокранами.

Труп долю секунды висел в воздухе, болтая руками, а затем тросы резко натягивались в разные стороны, и тело беззвучно и легко разрывалось пополам: раскрывался синий желудок, вываливались кишки, обнажались белые ребра, голова оставалась слева…

«Чтобы посмотреть весь сайт, переведите двадцать долларов…»

Клавдия пошатнулась. Задела журнальный столик и почти плашмя рухнула на пол.

Макс вскочил как ошпаренный, бросился к матери, тоже задев злополучный столик.

— Ха-ха, — нервически даже не засмеялась, а просто произнесла Клавдия. Если бы ей сказали, что ее страшный навязчивый сон она увидит когда-нибудь наяву, она бы решила, что пророк сумасшедший. Сейчас приходилось признать, что умом тронулась она сама.

Клавдия подумала было, что это сон, но уж больно ощутимо стукнулась она локтем, когда упала, — видно, содрала кожу.

— Ты где это нашел? — выдавила она, сама же понимая, что спрашивает глупость. Но лучше было задавать дурацкие вопросы, чем верить происшедшему.

— Да там… — Макс глуповато улыбался.

Клавдия села. Компьютер равнодушно гудел, монитор уже работал в режиме экономии энергии и показывал время.

— Давай еще раз, — сказала Клавдия.

Макс внимательно посмотрел на нее.

— Мне надо, — твердо сказала Клавдия.

Макс пожал плечами, снова сел к компьютеру и снова нажал нужную кнопку.

После третьего просмотра демонстрационной странички Клавдия записала все реквизиты страшного сайта и спросила:

— Это наши?

— Кто его знает, — пожал плечами Макс. — Написано, как видишь, по-русски. Но это ничего не значит. Могли из какой-нибудь Австралии запустить.

— И что это такое?

— Это, ма, документальные съемки разных видов смерти. Вот они пишут, что у них более двухсот видеороликов.

— А войти никак нельзя?

— He-а, пароль. Ты посылаешь деньги, тебе сообщают пароль.

— И почему ты не хакер? — вполне искренне огорчилась Клавдия.

— А тебе что, интересно? — Макс действительно не ожидал такой бурной реакции матери.

— Мне противно, — сказала Клавдия. — Но моя работа вся не очень красивая.

Клавдия, конечно, слегка лукавила. К ее работе это не имело отношения. Но как человек трезвомыслящий, воспитанный в материалистическом духе она хотела с этими чудесами разобраться.

К ней прорывались на прием нервные люди, которые шепотом сообщали, что за ними установило слежку ФСБ и насылает на них радиоволны. Они якобы слышат в голове какие-то голоса и видят какие-то картины. Клавдия старалась быть с этими людьми тактичной, как бывают тактичными с ненормальными.

Господи, с ужасом подумала она, теперь кто-то будет так же тактичен со мной!

Она вышла из комнаты Макса и заглянула к Ленке. Дочь притворялась, что спит.

— Ну-ка, открой глазки, — резковато произнесла Клавдия.

Ленка с трудом разлепила глаза и ошалело уставилась на мать:

— Ты че? Я сплю. На часы посмотри.

Клавдия взглянула на часы и обомлела. Было около четырех утра.

Ну вот, из семи пунктов плана она выполнила только два: «а» и «б».

5.22–9.31

Клавдия проснулась от того, что кто-то тряс ее за плечо.

— А? — вскинулась Дежкина.

— Тихо-тихо-тихо, — сказал Федор. — Ты кричишь. Приснилось что?

Клавдия уставилась на мужа недоуменно. Ей как раз ничего не снилось.

— Нет. А что я кричала?

— «А» и «б» сидели на трубе, — серьезно сказал муж.

— Правда?

— Правда-правда. Спи.

Привет из Кащенко, подумала Клавдия. Дожила. Завтра же отпрошусь в отпуск.

Но ни завтра, ни послезавтра, ни через неделю в отпуск Клавдия не пошла. Она даже забыла о своем ночном решении. Не до отпуска было.

Калашникова поднялась навстречу Дежкиной бледная и испуганная.

— Что? — спросила Клавдия, уже чувствуя, что из-за пустяка Ирина не взволнуется так.

— Семашко покончил с собой.

Клавдия не стала задавать никчемных вопросов и ахать: как? повтори, что ты сказала, не может быть. Она сняла пальто и села за свой стол. Ноющая тоска, глухая боль, которые преследовали ее вчера и сегодня, вдруг отступили. Так вот о чем ее предупреждала эта боль.

Семашко и был тем самым наемным убийцей.

— Как это случилось?

— Украл у сокамерника очки, разбил стекло и вскрыл себе вены. Туда следственная бригада выехала.

— Наши кто-нибудь поехали?

— Да, сам Чапай.

Василий Иванович Чепко был начальником следственного отдела прокуратуры, за созвучие своих ф.и.о., естественно, получивший прозвище Чапай.

— А меня не искали?

— Искали, — не сразу и как-то нехотя ответила Ирина.

— Так мне ехать?

— Нет. Ехать вам не надо, — снова после паузы сказала Ирина.

Клавдия внимательно посмотрела на нее.

— Что? Почему?

— Я не верю, — вскинула глаза Калашникова. — Пусть они там что хотят говорят, а я не верю.

Клавдия поняла, что самая неприятная новость еще впереди. И она уже догадывалась, что это будет за новость.

— Он оставил записку? — спросила Дежкина.

— Да, — еле слышно произнесла Калашникова.

— Во всем обвиняет меня? — еще тише спросила Клавдия.

Ирина только кивнула.

Клавдия знала о таких случаях. Подследственные пытались свалить всю вину на следователя. Однако чаще всего попытки самоубийства не удавались. Но в ее практике это было впервые.

И снова вернулась тоскливая ноющая боль. Нет, этого не должно было случиться. Что-то здесь вопиюще не так!

— И что там написано?

Ирина протянула Дежкиной листок бумаги, исписанный ее четким почерком. Видно, текст записки продиктовали по телефону:

«Ухожу из жизни добровольно. Больше нет сил терпеть следовательский произвол. Я не убивал. Дежкина заставила меня подписать заведомо ложные показания. Меня били в специальной камере, грозили, что уничтожат мою семью, что расстреляют якобы при попытке бегства. Еще раз повторяю — я никого не убивал. Все свои показания, данные следователю Дежкиной, я отвергаю как ложные. Передайте мое последнее прощай жене и сыну. Семашко».

Сильно. И страшно.

Что-то и в этой записке Дежкину насторожило, но она уже не могла сосредоточиться.

Вдруг захотелось разреветься, просто, по-женски пожаловаться кому-то. Но напротив сидела ее ученица, которая верила ей безоговорочно. И Дежкиной пришлось до боли закусить губу, чтобы слезы не покатились из глаз.

— Мне надо поехать, — сказала она сухо.

— Не надо, Клавдия Васильевна. Малютов сказал, чтобы вы ждали, он вас вызовет.

— И что, я так и буду сидеть, ждать у моря погоды?!

Дежкина встала. Это действительно было невыносимо. Она должна была сейчас, сразу же пойти и во всем разобраться, оправдаться, доказать…

Она вылетела в коридор и наткнулась на Патищеву.

— Дежкина, я по поводу взносов. Ты собираешься?.. — и осеклась. Клавдия только мимоходом посмотрела на профорга, но, видать, так посмотрела, что грозная Патищева словно растворилась в прокуренном воздухе коридора Московской прокуратуры.

— К нему нельзя, он занят, — вскочила наперерез Клавдии секретарша, но никто сейчас не мог остановить Дежкину. Какое-то мощное энергетическое поле отшвырнуло секретаршу на место, а Дежкина беспрепятственно вошла в кабинет.

— А, Клавдия! Привет, проходи, я сейчас, — неуместно весело приветствовал ее прокурор.

Клавдия подошла вплотную к его столу, тяжело оперлась о столешницу и дослушала конец неинтересного телефонного разговора.

— Я тебя как раз хотел вызывать, — сказал Малютов, положив трубку.

— А я сама пришла…

— Так что по поводу Калашниковой? — заглянул в календарь, чтобы вспомнить тему беседы, прокурор.

Клавдия даже не сразу сообразила, о чем речь.

— А? Что? Какой Калашниковой?

— Здрасьте! Стажерки твоей. Мы вчера говорили.

— О чем?

— Ты что, забыла? Дело ей передать Сафонова.

— Владимир Иванович, вы что, издеваетесь?

— Так ты считаешь, не готова пока?

— Какой-то дурдом! — выпалила Дежкина слово, которое все время вертелось у нее на языке.

— A-а… Ты про Семашко? — лениво «догадался» Малютов.

— А про кого же еще?!

— Знаю, доложили. Ужас, правда? Что там охранники смотрели? Это же безобразие. Человек кончает с собой, а они даже не…

— Вы про записку слышали?! — не выдержала Дежкина и чуть не стукнула кулаком по столу.

— Слышал, — равнодушно кивнул Малютов.

— И что?

— Да ничего. Дело уже в суде. Ну, проведем процесс без одного из фигурантов. Слушай, а что, Калашникова вправду еще не тянет?

Тут уж Дежкина не сдержалась. Она таки треснула кулаком по столу.

— Виктор Иванович, вы что, не понимаете? Мой подследственный кончает с собой и пишет в предсмертной записке, что это я довела его! Вы этого не понимаете?

— Я читал. Понимаю, — немного испуганно ответил Малютов. — А что, имеет под собой основания?

— Нет.

— Так все. Иди работай. Дело, повторяю, в суде.

Клавдия отшатнулась от стола, потерла ушибленную руку и сказала тихо, но четко:

— Дело надо вернуть.

— Как это? — искренне не понял Малютов. — Почему?

— Потому что Семашко не убивал.

12.42–16.01

Даже когда подъезжали с Ириной к военному архиву, когда показывали на входе документы, когда дежурный куда-то звонил, справлялся, когда раздевались и шли по тихим коридорам, даже когда уже сидели у компьютеров и перебирали именные файлы, у Дежкиной в ушах все еще стоял крик Малютова.

Ох, как он орал! Как топал ногами и стучал кулаком — крепкое стекло на его столе раскололось, слава богу, Малютов не поранился.

Дежкина никогда его таким не видела. Даже секретарша прибежала с охраной, решили, что Клавдия напала на прокурора.

А Клавдия этот крик приняла как освежающий душ. Только улыбалась уголками губ, а когда прокурор выдохся, повторила, что дело надо вернуть на доследование.

На вторую порцию истерики прокурора уже не хватило, он только устало махнул рукой, дескать, катись отсюда, Дежкина, чтоб глаза мои тебя не видели.

Только теперь, когда крик в ушах потихоньку стихал, Дежкина попыталась сама разобраться в причине своего нахальства. Что за черт дернул ее за язык сказать, что Семашко не виноват? Ведь она сама накануне десятки раз прокручивала дело и ни на секунду не усомнилась. И вдруг ляпнула…

— Клавдия Васильевна, кажется, нашла, — позвала из-за соседнего стола Ирина. — Посмотрите, это он?

Клавдия подошла.

И увидела на мониторе молоденького бравого капитана с орденами и медалями на груди.

— Он, — сказала Клавдия. — Давай-ка почитаем.

Ирина стала листать файл, и они узнали о славном боевом пути капитана Сафонова. На гражданке работал зубным техником, в сорок первом пошел на фронт, попал в артиллерийскую учебку, потом воевал. Бился под Сталинградом, брал Кенигсберг, войну закончил в Праге. В сорок третьем был ранен в грудь, но вылечился. Получил еще несколько ранений и контузий, но менее опасных. После войны демобилизовался и вернулся в Москву. Работал в городской санэпидстанции.

— М-да… — сказала Дежкина. — Все это мимо.

— А чего вы ждали? — спросила Ирина.

— Ох, Ириша, страшная у нас работа. Вот ведь — замечательный человек, ветеран войны, как говорится, скромный герой. На таких скромнягах Россия и стоит. А я вот, видишь ли, недовольна. Самой от себя же противно.

— Ничего себе, — вытаращила глаза Ирина. — Почему?

— Ну правильно, вы книжек про войну не читаете. Скоро вообще будут думать, что во второй мировой победили американцы, спасая рядового Райана. А мы в свое время…

— Господи, Клавдия Васильевна, во-первых, при чем тут это, а во-вторых, вы так говорите, словно вам пятьдесят лет.

Клавдия усмехнулась. Для Ирины пятидесятилетняя женщина — это уже древняя старуха.

— Ну, ладно-ладно, — смутилась Дежкина, хотя ей было очень приятно. — Я почему-то думала, что это месть. Военная память, понимаешь?

— А что, такие случаи бывали?

— Раньше — никогда. Но сейчас — все возможно.

Она минуту подумала, а потом сказала:

— Ну, отрицательный результат — тоже результат. Можно этот документ распечатать?

— Запросто.

Так почему же она решила, что Семашко невиновен?

А вот потому и решила, что он покончил с собой. Нет, на Клавдию не подействовали предсмертные обвинения подозреваемого. Вины за собой она не чувствовала. Но была тут запятая, закавыка, которая всю ее долгую работу сводила на нет.

Настоящие убийцы, во-первых, почему-то с собой не торопятся кончать. И даже в таких протестных целях. Так подстраивают, что попытки самоубийства вовремя останавливаются. Правда, могло статься, что и Семашко на это надеялся, да что-то не рассчитал. Но существовала еще и записка. Если бы Клавдия не знала покойника, другое дело. Но она провела с подозреваемым месяца два в длительных беседах. И с адвокатом, и один на один, и на перекрестном допросе, и на очных ставках. Лексикон покойника был скуден до безобразия. Почему-то он решил, что паразитическое «как бы» придает речи интеллигентность. Собственно, этим «как бы» и ограничивался словарный запас Семашко. Клавдия, правда, подозревала, что он в совершенстве владеет ненормативной лексикой, но при ней он этот набор использовать не решался Вот и оставалось ей угадывать, что может значить такая, например, фраза:

— Я, ну, как бы, понимаете, это.

Дежкиной приходилось по нескольку раз переспрашивать подозреваемого, что, собственно, он пытался сказать.

Поэтому написать, например, «ухожу из жизни добровольно», «следовательский произвол», «отвергаю как ложные», да еще верно расставить все знаки препинания и не допустить ни одной грамматической ошибки Семашко никак не исхитрился бы.

Кто-то ему это продиктовал. Надо было, конечно, дождаться результатов графологической экспертизы, но Дежкина не сомневалась — почерк был Семашко.

И скорее всего, бедняге как раз и пообещали — ты только сделаешь вид, что кончаешь с собой, а тебя спасут. Ох, надо будет хорошенько расспросить его сокамерников и дежурного. Что-то там сильно нечисто.

Но стройная эта картина, собственно, распадалась в пух и прах, когда Клавдия вспоминала, что на следственном эксперименте Семашко показал все точно.

— Ну что, Ириша, поехали?

Калашникова сложила в папку бумаги.

— Может, все-таки ограбление?

— Знаешь, мне вчера Макс один жуткий сайт показал. «То, что вы всегда хотели увидеть, но никогда не видели», — перевела разговор Клавдия. — Я до сих пор в себя прийти не могу.

— И вы его видели? — удивилась Калашникова.

— И ты? — удивилась в свою очередь Клавдия.

— Бр-р-р… — красноречиво передернула плечами Ирина.

— Найти бы этих сволочей. Но я сначала должна все увидеть. Только выпишет ли наша бухгалтерия под это дело двадцать долларов?

— А зачем?

— Так там пароль.

— Пароль там «Death penalty». В переводе на русский — смертная казнь.

20.43–Четверг. 2.55

Дежкина все знала и все понимала. Она сто раз спрашивала себя: тебе это по делу или все-таки интересно, волнует кровь, пускает адреналин?

И сто раз отвечала себе: по делу.

Чем цивилизованное общество отличается от дикарей? В цивилизованных странах не казнят публично. Это «развлечение», слава Богу, отошло в прошлое. Но в людях еще осталось какое-то животное любопытство — а как там все происходит? Как человек дергается в агонии, как он истекает кровью, как у него вываливается язык от удушения, как пули разрывают его тело, а электричество заставляет глаза лопаться и вытекать?

Клавдия не была ретроградом, она не считала, что преступниками становятся, насмотревшись боевиков. Такая причина лежала на поверхности, а стало быть, не имела отношения к действительности. Во всяком случае, ей ни разу не попадались убийцы, которым удалось бы все свалить на плохое кино. Нет, конечно, они называли разных там «Прирожденных убийц» или «Пятницу, тринадцатое», но Клавдия в это не верила. Она понимала — это просто желание себя оправдать, обвинить, так сказать, среду, которая, дескать, заела. И еще эстетизировать свои гадкие делишки. Но до того, как эти подонки видели Фредди Крюгера или человека-бензопилу, они уже вешали кошек, избивали слабых, воровали и резали ножами. Кстати, в советское время эти киноманы ссылались на партизан, разведчиков и пионеров-героев.

Поэтому, вдохнув поглубже воздух, Клавдия набрала пароль и стала ждать.

Компьютер был, конечно, слабоват, видеофайлы загружались долго. Клавдия успела даже сходить на кухню и проследить, чтобы не сгорели пирожки.

Семья осуждающе посмотрела на нее. Разумеется, она настрого приказала никому не заходить в комнату, сославшись на служебную тайну. Особенно тоскливыми были глаза у Федора.

На сегодня хватит времени посмотреть только десять — пятнадцать роликов, подумала Клавдия. И понимала, что все это страшная, невыносимая работа, что и одного бы с нее было достаточно.

Но снова задала себе вопрос — это по делу? И с внутренним тяжким вздохом ответила — да. Только по делу.

Первым был ролик, который прокрутили почти все каналы телевидения — расстрел в Чечне. Только здесь все было подробнее и крупным планом.

Противное зрелище. И это в России конца двадцатого века.

Генеральная прокуратура тогда завела по этому поводу уголовное расследование, но все так и повисло в воздухе. Кто пошлет в Чечню следственную бригаду, если там воруют и куда менее заметных людей?!

Потом прошло несколько роликов про разные казни в каких-то то ли латиноамериканских, то ли юго-восточных странах. Качество изображения было ужасным, но Клавдию это как раз не волновало. Она, сцепив зубы, смотрела, как погибают люди. Возможно, преступники, злодеи, а возможно, невинные, но и это не имело значения — равнодушный монитор показывал смерть людей.

На седьмом или восьмом ролике Дежкина решила, что вообще зря затеяла весь этот тайный просмотр. На сайте были кинокадры, которые так или иначе мелькали в документальных фильмах на экранах телевизора. Она бы и прекратила это само издевательств о, если бы не помнила о демо-ролике, том самом, который снился ей почему-то уже почти полгода.

— Ма, я спать собираюсь, — осторожно постучал в дверь Макс.

— Хорошо, еще полчасика, — ответила Клавдия через дверь.

Она была уверена, что на большее ее не хватит.

Но как только шаги Макса стихли, на экране возник какой-то кривой кадр. Сначала было темно и непонятно, что и где происходит. Потом Клавдия рассмотрела, что это как будто чердак. Ряды толстых деревянных балок, слуховые окна и пол, на котором множество следов.

Посреди чердака стоял стол, который долгое время был центром внимания телеоператора. Он обходил его то слева, то справа, водя дрожащей камерой по металлической столешнице. Клавдия рассмотрела, что стол — медицинский, может быть, хирургический. От его стерильной пустоты и мерцания в слабом свете становилось особенно жутко. Камеру явно держал кто-то неумелый, так снимают домашнее видео.

Но потом оператор отодвинулся вглубь, оставив в центре кадра все тот же стол, Клавдия вдруг услышала:

— Можно?

Это прозвучало за кадром по-русски. И очень отчетливо. Мужской голос.

Другой голос ответил что-то неразборчиво.

Клавдия только тут опомнилась и остановила изображение — надо было это записать на компьютер.

Она запустила запись и снова включила изображение.

На экране возникли две фигуры — скорее всего, мужские. Лиц видно не было — трикотажные шапочки оставляли открытыми только рот и глаза. Эти двое неловко приблизились к столу и поставили на него чемоданчик. Потом почему-то поклонились камере и снова ушли за кадр.

Камера приблизилась к столу, но ничего особенного не рассмотрела — чемоданчик как чемоданчик.

И тут снова появились двое в черном, но теперь они вели кого-то под руки. Это была девушка, и совершенно голая.

Ей помогли лечь на стол. И стали привязывать ее руки и ноги. Девушка спокойно приподнимала голову, чтобы наблюдать, как скручивают веревками ее конечности.

Камера снова приблизилась. И снова мужской голос произнес:

— Скажи что-нибудь.

— Привет, — сказала девушка. — Меня зовут Света.

Тут камера опять отъехала. Двое в черном склонились к девушке, что-то говоря ей. Один из них раскрыл чемоданчик и достал оттуда шприц.

— Ну ты чего? — спросила девушка.

Тогда один прижал ее голову, а другой впрыснул что-то в руку.

Девушка еще немного пошевелилась и затихла.

Клавдия даже не заметила, что вцепилась в подлокотники кресла, словно ее могло выбросить.

— Сейчас мы ей удалим аппендицит, — сказал в камеру один черный.

И сразу после этих слов, достав из сумки скальпель, полоснул девушку по животу.

— Э, э, э! — пробормотала Клавдия.

Кровь хлынула на железный стол.

Клавдия отвернулась.

Все тело дрожало противным киселем. Зуб на зуб не попадал.

Клавдия поняла, что сейчас ее вырвет. Она сцепила зубы, замотала головой, крепко зажмурив глаза.

Надо было все сразу же выключить. Надо было выбежать на улицу и дышать, дышать, дышать…

Она услышала, как кто-то засмеялся из компьютера. Решила, что все это шутка и открыла глаза.

И увидела, как от тела девушки отделилась голова. На полу уже валялись отчлененные руки и ноги.

Она схватила монитор руками и встряхнула его.

Экран погас. Но не потому, что монитор выключился. Просто кончился этот жуткий ролик.

— Вы у меня попрыгаете. Вы у меня посмеетесь, сволочи, — шептала Клавдия. — Я вас поймаю, негодяи.

Экран снова вспыхнул.

Начался новый ролик.

Что-то остановилось в Клавдии. Она смотрела теперь на экран сухими, трезвыми, почти равнодушными глазами. В этих глазах была только ненависть.

Снимали откуда-то с высокого места.

Улица, двор, видно, раннее утро. Возле подъезда стоит, прислонившись к дереву, человек. Мимо проходят люди, не обращая на него внимания. Потом человек посмотрел на часы. Пнул ногой консервную банку. Снова прислонился к дереву.

Эта запись шла без звука.

Без звука проезжали машины, безмолвно разговаривали люди, беззвучно открылась дверь подъезда и из нее вышел мужчина.

Человек оторвался от дерева, что-то спросил у мужчины, потому что тот обернулся.

И потом мужчина упал.

А человек, который стоял у дерева, подошел к нему и… (тут камера резко наехала) выстрелил лежащему в голову.

Клавдия вскочила.

Дальше нечего было смотреть. Экран снова погас.

А дальше и не надо было смотреть.

Клавдия увидела заказное убийство. И стрелял, конечно, не Семашко.

9.11–15.33

— Ничего, скоро суббота, — повторяла Клавдия. — Скоро поедем на Горбушку.

— Я ни разу там не была, — сказала Ирина.

— Ты многое потеряла.

— Но там пираты, — как барышня гусара, испугалась Ирина.

— Надеюсь, — загадочно улыбнулась Клавдия. — Надеюсь, там настоящие пираты. И мы с тобой их найдем.

Видеоролик с утра был показан Малютову, тот почесал затылок и признал:

— Ты права, Дежкина, ты, как всегда, права. Выходит, твой прокол? — тут же попытался он снизить уровень похвалы.

— Я не отказываюсь. Жаль вот Семашко…

— Нечего его жалеть. На нем других дел — мало не покажется.

— Это, во-первых, еще надо доказать, а во-вторых, смерти он все равно не заслуживал.

— Может, еще как заслуживал, — махнул рукой прокурор. — Все, иди, дело возвращаю тебе.

Клавдия и сама понимала, что ей придется начинать все сначала.

— Виктор Иванович, а как по поводу Интернета?

— Подумать надо. Тут и не знаешь, как за это взяться. Я еще с таким не сталкивался.

— Ну так надо начинать!

— Подумаем, подумаем. Иди.

Пока видеоролик будет крутиться в лаборатории, а та попытается вытащить из него портрет убийцы, Клавдии приходилось сидеть в кабинете, попивать чаек и заниматься своими будничными делами. Их у Дежкиной было, как всегда, невпроворот. Но мысли будничными не становились. Они вертелись в голове самым лихим музыкальным клипом: ничего не понятно, но ужасно занимательно.

— Клавдия Васильевна, я тут думала про Сафонова, — подала голос Калашникова.

Клавдия выключила видеоклип. Ну как она сама могла забыть?! Хотя столько всего навалилось.

— И что ты придумала?

— Да ничего особенного. Я просто заметила одну странность.

— Какую странность?

— Да вот, в его деле. — Она вынула из папки отпечатанные с компьютера листки. — Помните, он до войны был зубным техником?

— Ну.

— До войны.

Черт побери, а девчонка делает успехи!

— Ну-ну, — тихо сказала Дежкина, стараясь не спугнуть.

— А недавно мы с вами с одним старичком познакомились, тоже зубной техник. До сих пор коронки ставит и мосты.

— Да, было.

— Вот я и подумала — дело-то прибыльное. И возраст этому делу не помеха. Зубные техники всегда хорошо жили. Я и решила — были, были у старичка деньги.

Нет, сорвалось-таки, внутренне подосадовала Клавдия.

— Ты все об ограблении?

— Ну да.

— Не получается, — развела руками Клавдия. — Ты знаешь, что такое зубной техник?

— Ну конечно.

— Нет, я не вообще спрашиваю, а подробности.

Ирина прикусила губу. Подробностей она не знала. Пока что ей это, слава Богу, не понадобилось — вон зубы какие, «Бленд-а-мед» отдыхает.

— Так вот, Ириша, это целое производство. Формы, печки, инструменты, материалы… А ничего этого в доме старика не нашли.

Ирина опустила голову. Приуныла.

— Но ты молодец, — совершенно искренне похвалила Дежкина. — Ты настоящий «следак». Я вот как-то не подумала, а ты заметила. Меня вчера Малютов спрашивал, можно ли тебе это дело передать.

— Прокурор? — почему-то шепотом переспросила Калашникова.

— Да, Виктор Иванович.

— И?

— И я сказала — запросто, — соврала Клавдия. — Ты хоть понимаешь, к чему это?

— К чему?

— Я думаю, к хорошему домашнему столу, с салатами, горячим, десертом и добрым вином.

— В смысле?

— В прямом. Я не слишком нахальная? Угостишь по такому случаю, ты же кулинар — первый класс.

— По какому случаю? — все еще не понимала Ирина.

— По случаю твоего плавного перехода из категории стажера в штат прокуратуры.

Ирина громко сглотнула.

— К-как? Уже?

— А чего тянуть? Я же говорю — ты настоящий следователь.

— Клавочка Васильевна! — выскочив из-за стола, Калашникова бросилась обнимать и целовать Дежкину.

— Ну-ну, — скромно уклонялась Клавдия. — Ты меня помадой измажешь.

— Нет, дайте я вас поцелую. Не измажу. У меня «Макс Фактор».

Она таки исхитрилась и влепила Дежки ной звонкий поцелуй в щеку.

И как раз в этот момент дверь открыл Левинсон.

Обычно напористый и малотактичный, он вдруг смутился и попятился в коридор.

— Ох, извините, я… это… простите…

— Да заходи, извращенец! — расхохоталась Клавдия. — Ты что подумал, старый развратник? Это чисто деловой поцелуй. Можно сказать — дружеский.

— Да-да, конечно, я и подумал… — Левинсон приостановил свое отступление.

— У тебя дело или так просто пришел?

— Так это… ну, как бы… из лаборатории… Фотография…

— Покажи! — вскочила Дежкина.

Левинсон опять шарахнулся к двери.

— Да что вы сегодня такой пугливый? — укоризненно покачала головой счастливая Калашникова.

— Испугаешься тут с вами, — робко подошел к Клавдиному столу Левинсон. — Вон, мужиков до гроба доводите.

— Фотографию дай! — вдруг рявкнула Клавдия. — И пошел вон отсюда.

Левинсон положил на стол черный пакет и моментально исчез.

Хорошее настроение как рукой сняло.

— Да бросьте вы, Клавдия Васильевна, — тихо сказала Ирина. — Ну подумаешь, мало ли дураков на свете.

— Он не дурак, — тяжело ответила Клавдия. — Он вообще не свои слова говорит. Это вон, выйди в коридор, по всем углам шепчутся — Дежкиной подозреваемый с собой покончил.

Ирина какое-то время оценивающе смотрела на Клавдию, а потом тихо произнесла:

— А я не думала, что вас это волнует.

— Меня сейчас только это и волнует, — так же тихо ответила Клавдия.

Она достала из пакета фотографии и разложила их на столе.

Технари в лаборатории сделали чудо. Клавдия даже не предполагала, что размытое, не в фокусе, дрожащее изображение можно сделать таким четким.

Это был парень лет двадцати пяти: низкий лоб, узко посаженные глаза, большой губастый рот, чуть оттопыренные вверху уши, и даже — вот уж совсем магия! — шрам на скуле.

Беда одна — Клавдия никогда раньше этого человека не видела.

— Теперь все понятно, — сказала она, оторвавшись от фотографий.

— Что понятно, Клавдия Васильевна?

— Меня все мучило, откуда Семашко знает подробности убийства. А он его просто видел. Ему показали эту съемку.

— Вы думаете?

— Уверена. Знаешь, я поняла, что это мое дело, только когда убийца выстрелил.

— Почему? Неужели не узнали двор, дом?

— Господи, Ириша, ты «Иронию судьбы» видела? Разве наши дворы можно узнать? Да я даже улицу не узнала, хотя была на ней десятки раз. Только по расположению тела. Вот он упал, и я сразу узнала. Такая гадкая профессиональная черта памяти. Но уж этого, — она ткнула пальцем в фотографии, — я узнаю точно.

— Только бы его найти, — сказала Ирина почти мечтательно.

— Ничего, скоро суббота, поедем на Горбушку.

16.24–20.12

Он сидел на самом краешке стула и все время оглядывался на дверь. Звали его как-то несовременно — Порфирий Игнатович. А фамилия была словно специально придумана для его должности — Замков.

— Вы ведь теперь в подчинении министерства юстиции? — спросила Клавдия, пока заполняла шапку протокола допроса.

— Так точно, товарищ следователь.

— Здесь вам товарищей нет, — обворожительно улыбнулась Калашникова. — Мы, в конце концов, дамы, имейте совесть. Называйте нас просто — госпожи следовательницы… Нет, господа… Нет. Ну, в общем, так. Госпожа Дежкина и госпожа Калашникова.

Несчастный контролер следственного изолятора, в просторечье вертухай, от этих слов вообще сдвинулся даже с краешка и каким-то чудом теперь висел в воздухе.

— Ну, расскажите, Порфирий Игнатович, как дело было? — оторвалась от бумаг Клавдия. Но тут увидела лицо контролера и чуть не прыснула. Такая нечеловеческая мука была изображена на нем, словно ему задали бином Ньютона. — Да вы не пугайтесь, следователь Калашникова пошутила.

Слова «следователь Калашникова» Дежкина подчеркнула специально для Ирины. Та оценила.

— Ну так мы вас слушаем.

— А чего? Я, как всегда, заступил на дежурство в ночь. Ну проверил всех по списку. Как раз ужин носили. А потом чего — отбой.

— Как часто вы должны заглядывать в глазок?

— По инструкции?

— По инструкции.

Мука на лице контролера сделалась невыносимой. — Так это, часто.

— Ну и?

— Да мы заглядываем. Мы и чаще заглядываем. Да толку что.

— В каком смысле — что толку? — спросила Ирина.

Теперь Клавдия чуть не рассмеялась, глядя на свою ученицу. Та решила затеять игру в плохого и хорошего следователя. На себя взяла роль изверга.

— А так, что вот, понимаете… — развел руками Порфирий Игнатович.

— Очень содержательная речь, — не отставала Ирина. — А если по-русски?

Замков умоляюще обернулся к Клавдии:

— Так понятно же — народу в камерах набито, как кильки. Тут заглядывай не заглядывай — разве чего углядишь? Я и не углядел.

— Ну-ну, — погрозила пальцем Ирина. — Вы отвечайте по существу — вы нарушили инструкцию или нет?

— Никак нет. Легулярно заглядывал. — Он так и сказал «легулярно». — Как раз очередь Семашки была спать. Он на полу лежал, под шконкой.

— Под чем? — сморщилась Ирина.

— Извиняюсь, под нарами. Местов нет.

— Подождите, как это его очередь была?

— Так они по очереди спят. Местов нет.

— А остальные, кто не спит?

— Те сиднем сидят. Или стоят, как придется.

— Понятно.

— Значит, вы ничего не видели и не слышали? — спросила Клавдия.

— Почему? Я все видел.

— Здрасьте, — сказала Ирина. — Вы же только что сказали…

— А чего я сказал?

— Вы сказали, что ничего не видели.

— Когда?

— Да только что.

— Не. Я только что сказал, что все видел.

— Ну и что вы видели?

— Кого очередь была, те спать легли, а остальные сиднем сидели, потому что народу много, а…

— А местов нет, — закончила за него Ирина. — Понятно. Дальше.

— А дальше — все. Труп.

— Но вы же только что сказали, что все видели.

— Да, я сказал, что все видел.

— Ну?

— Так я раньше еще сказал, что не углядел.

Ирина обалдело смотрела на Замкова. А тот, словно одержав моральную победу, снова уселся на стул.

— Когда вы обнаружили Семашко?

— В три часа двадцать восемь минут московского времени, — выпалил Замков.

— Такая точность? — засомневалась Ирина.

— А мы обязаны отмечать происшествия.

— Как вы его обнаружили? — спросила Клавдия.

— Так позвали меня.

— Кто позвал?

— Подследственный Чирков. Он не спал как раз, потому что не его очередь была. Он сидел как раз, потому что народу…

— Много, а местов нет, — снова договорила Ирина.

Замков с удивлением посмотрел на нее, откуда, дескать, она знает.

— Да… И увидел, как юшка потекла из-под шконки.

— Юшка — это кровь?

— Ну, юшка, — согласился Замков. — Я позвал дежурного, и мы вошли. А там — все. Труп.

— Кто спал рядом с Семашко?

— Чалидзе и Суханов.

— Чалидзе, Чалидзе… — проговорила Клавдия, вспоминая. — Это какой же Чалидзе?

— Это грузин Чалидзе, — весомо сказал контролер.

— Он по какому делу? — спросила Ирина.

— Этого нам знать не положено.

Клавдия еще раз посмотрела в список сокамерников Семашко. Нет, его подельников там не было. Но все равно надо будет проверить все дела тех, кто был тогда в камере.

— А скажите, Порфирий Игнатович, в последние часы, перед тем как Семашко покончил с собой, вы ничего странного в нем не наблюдали?

— В Семашке? Нет, мужик как мужик. Подследственный — одно слово.

— Или в камере? Может, он с кем-нибудь разговаривал?

— Это когда? За ужином или перед сном?

— Да все это время.

— За ужином он с Горбатовым говорил.

«Горбатов, — подумала Клавдия. — Это дело у Игоря. Кажется, там наркотики».

— А перед сном?

— А перед сном он с Чалидзе разговаривал.

Да что же это за Чалидзе? — все не могла вспомнить Клавдия.

— У кого он украл очки?

— У Горбатова как раз и украл.

Или тот ему сам отдал.

— А разве очки не положено отбирать перед отбоем?

Вот теперь Замков по-настоящему занервничал. Заерзал на стуле, тупо глядя то на Клавдию, то на Ирину.

— Господин охранник, — сказала Ирина. — Вам, кажется, задали вопрос.

— А чего?

— Вы должны отбирать очки перед отбоем?

— По инструкции?

— По инструкции.

— А так, что вот, понимаете…

— Отвечайте на вопрос, — отникелировала свой голос Ирина.

— Так точно, положено.

— Почему же вы не отобрали?

— О-о-й, — как-то по-бабски вздохнул Замков. — Говорил я, а они — «гуманность, гуманность»…

— Кто они и что это за гуманность?

— Так комиссия у нас была. Мы ж теперь в министерстве юстиции, это вы верно заметили. Ну, новая метла… У нас как? У нас народу много, спят они по очереди, потому что…

— Место в нет?

— Потому что на всех нехватка, — нашел новую формулировку Замков. — Половина спит, а половина…

— Сиднем сидит, — вставила Ирина.

— Да, притулятся где попало, — снова соригинальничал Замков. — У них отбой днем наступает. Такие дела. Вот и пожаловались комиссии, что ночью ни почитать тебе, ни телевизор посмотреть. Те и начали — гуманность, гуманность. А я им говорил.

— Ясно, — сказала Дежкина.

А про себя отметила, что это надо будет проверить.

— Ну ладно, Порфирий Игнатович, вы вот прочитайте и распишитесь. Знаете как? — Она протянула ему протокол.

— Да чего читать? Я вам верю.

— Вы все-таки прочитайте, — настояла Клавдия.

И на свою голову. Замков читал протокол больше, чем шел сам допрос. Потел, пыхтел, вздыхал, мучался несказанно. Но осилил, когда рабочий день давно уже закончился.

Клавдия отпустила контролера на все четыре стороны, поняв, что зря потратила на него время.

Лучше бы она сегодня сходила в архив ФСБ.

20.43–22.17

Надо было скорее идти домой. План домашних забот занимал все больше букв алфавита. Но домой идти было некогда.

— Ириш, не в службу, а в дружбу, сбегай в архив, узнай, что у нас есть на этих вот людей. Тем более что я теперь тебе не начальник. — Клавдия передала Калашниковой список сокамерников Семашко.

— Ого, это надолго, — сказала Ирина, взглянув на список.

— А ты только отдай и возвращайся. Мы тут с тобой, пока они там будут искать, потолкуем.

Как только Ирина скрылась за дверью, Клавдия позвонила домой. Подошел недовольный Федор.

— Федюша, соскучился? — промурлыкала Клавдия виновато.

— Ты это кончай, знаешь, — вдруг сразу же обиделся муж. — Сначала — ля-ля, Феденька, милый, а потом раз — и на всю ночь к дурацкому компьютеру. Я его вообще разобью.

— Я сама его разобью, — пообещала Клавдия. — Вот только одно дело доделаю.

— Так… Значит, сегодня тоже поздно тебя ждать?

— Да нет, почему, вот еще полчасика посижу и…

— Значит, в десять дома будешь?

— Наверное.

— В одиннадцать?

— Скорее всего.

— Ты сегодня хоть вообще вернешься?

— Конечно, я почти уверена.

Федор бросил трубку.

Клавдия не стала перезванивать, потому что это была не ссора. Это была у них такая любовная игра. Разве можно двадцать лет прожить вместе и не возненавидеть друг друга, если не придумать себе какие-то невинные забавы, игры, маленькие хитрости. Это всегда держит в тонусе.

— Все, отдала.

Ирина, запыхавшись, упала на стул.

— У тебя как со временем? — спросила Клавдия.

— Сейчас? Или вообще?

— Да, — остроумно ответила Клавдия.

— Всегда, — парировала Ирина.

— Тогда одевайся, не будем тут просиживать юбки, а смотаемся на Сокол.

— К Сафонову?

— К нему. Должна же я тебе передать это дело чин чином.

По улице шли молча, потому что в толпе особенно не поговоришь, а вот когда спустились в уже пустеющее метро, Ирина сказала:

— Я все равно не понимаю, зачем он все это брал на себя? Семашко ваш.

— Вот и я не понимаю, но я еще многого не понимаю, Ириша. Я уже столько всего не понимаю, что совсем близко подошла к главному.

— Интересная мысль. Чем меньше понимаешь, тем больше знаешь?

— В точку. Классиков читала? Я понимаю, что я ничего не понимаю.

— Ага, а что самое главное вы не понимаете?

— Как эта пленка появилась в Интернете.

Ирина себе этого вопроса не задавала. И поэтому сейчас глубоко задумалась.

В вагоне сели рядышком на пустой диванчик, но не успели и рта раскрыть, как рядом галантно присел человек интеллигентного вида.

— Простите, барышни, вы не подскажете, как проехать в библиотеку?

— Вам в какую? — поинтересовалась Клавдия.

— В вашу домашнюю, — серьезно ответил интеллигент.

Клавдия только рот разинула. А Ирина хоть бы что.

— Клавдия Васильевна, у вас дома есть библиотека? У меня, например, книг вообще нет. Хотя нет, есть одна, я ее под холодильник подсунула, там ножка отломалась. А вы что, любите читать? — обернулась она к мужчине.

— Обожаю, — сказал интеллигент.

— А я обожаю заниматься сексом, — сказала Ирина. — Извините.

Интеллигент сник. Но никуда не ушел. Так до Сокола следовательницам поговорить и не удалось.

Сафонов жил на улице Репина. В этом поселке вообще все улицы носили имена русских художников. Он и строился когда-то как артистический оазис посреди каменной трудовой столицы. Когда-то здесь в каждом дворе, наверное, с утра стоял человек у мольберта и писал пейзаж. Возможно, здесь тогда было весело. Но сейчас здесь было грязно, темно и пустынно, как в заброшенной деревне.

— А я тут никогда и не была.

— В Москве много таких странных мест, — сказала Клавдия. — Как-то на место преступления выезжали. Ночью меня привезли, так я решила, что на Магнитку тридцатых годов попала — сплошные бараки, в каждом по десять — двадцать семей. Ужас.

Клавдия подошла к калитке небольшой деревянной дачки, вошла во дворик и сорвала печать с двери.

Подергала выключатель — света не было.

— Тьфу ты, надо было фонарик захватить, — только сказала она, как вспыхнул яркий луч и пробежал по стенам. — Вот молодец, — похвалила Клавдия Ирину, — а я не додумалась.

— А что мы тут будем смотреть?

— Что будем смотреть? — задумчиво повторила Дежкина. — Да все посмотрим еще раз. У нас теперь есть новые версии, вот и проверим их на месте.

— Какие новые версии? — опешила Ирина. — И как мы их тут проверим?

— Ой, не знаю, Ириша, не знаю, что-то ты слишком много вопросов задаешь, на которые у меня и ответа нет.

Клавдия немного лукавила. Она приблизительно знала, что хочет найти. Очень хочет. Она, правда, не знала, как это должно выглядеть, из какой это может быть области, вообще возможно ли это найти, но уж очень хотелось.

— Но какая все-таки новая версия?

— Посвети-ка, — попросила Клавдия и показала на дверь.

Дверь открылась легко. За ней шла лестница наверх. — Пойдем посмотрим. Там чердак.

— Клавдия Васильевна, вы не ответили.

— Да, — согласилась Клавдия. — Ты это верно заметила.

Ступеньки скрипели под ногами так угрожающе, что Клавдия невольно держалась за стену. Это, впрочем, вряд ли помогло бы, если бы лестница под ней и Ириной вдруг провалилась.

Чердак оказался таким большим, что даже не верилось. Наверное потому, что он был совершенно пуст.

Клавдия потопталась, прислушалась, дождалась, пока поднимется Ирина, и забрала у нее фонарь.

Нет, ничего интересного. Чердак как чердак. Ряды толстых деревянных балок, слуховые окна и пыльный пол, на котором множество следов. Потоптались тут оперативники, да тоже ничего не нашли.

Странно, конечно, что он пуст, но с другой стороны — не все же хранят на чердаках никому не нужную рухлядь, некоторые, наверное, умеют старые вещи выбрасывать.

— Мы все-таки что ищем? Свидетельства того, что он был зубным техником? — спросила Ирина, когда спустились снова вниз.

— Нет, он не был зубным техником, — ответила Клавдия загадочно. — Ну-ка, сюда пойдем.

Это был уже подвал. Белые стены, низкий потолок с большой лампой на шнуре, каменный пол с трещинами, тоже совершенно пустой, и только в углу лежало что-то непонятное. Клавдия подошла, чтобы рассмотреть, это было колесико, на каких возят огромные баулы.

— Ну, все, — сказала Клавдия, — можно идти. Только еще дерево тебе покажу, на котором его…

— Это называется «спокойной ночи, малыши»? — язвительно спросила Ирина.

— Это называется — следственные действия.

Яблоня была единственным деревом в саду Правда, она была высокой. Клавдия осветила ствол — нижние ветки были аккуратно спилены и замазаны. Видно, хозяин ухаживал за своим единственным плодовым деревом.

— Ужас, — сказала Ирина. — И кто его первым увидел?

— Дети, — вздохнула Клавдия. — Представляешь, шли ребятишки поутру в школу и видят такую картину.

Ирину аж передернуло.

— Сволочи, — сказала она, что, конечно, относилось не к детям.

— Ну что, — сказала Клавдия, — кажется, не зря смотались.

22.25–23.54

— Ну ладно, не буду тебя мучить, — сказала Клавдия, когда они снова оказались в метро. — Давай, спрашивай.

— Что, где, когда?

— Ну, ты так сразу… Давай по порядку. Давай вот откуда начнем. Помнишь, ты сказала — и очень верно сказала, я даже позавидовала тебе, ну что там — мозги молодые, ум хваткий, наблюдательность — сто процентов…

— Это вы обо мне? — спросила Ирина.

— О тебе.

— Знать бы еще, за что вы меня так саркастично хвалите?

— Никакого сарказма, Ириша, восхищаюсь. Ну так вот. Сафонов, как ты верно заметила, был до войны зубным техником.

— Вот именно! — самодовольно вставила Ирина.

— А после войны вдруг — санитарный врач.

Самодовольство с Калашниковой слетело вмиг.

— С чего бы это такое стремление к чистоте, к довольно бедной, заметь, чистоте, когда есть же золотая в прямом и переносном смысле профессия — зубной техник.

— Да, об этом я не подумала, — призналась Ирина.

— Ничего, я подумала. И вот до чего додумалась: он никогда не был зубным техником.

— Как это?

— А вот так… Все, тебе выходить. Ты ведь домой?

— Нет, — твердо сказала Калашникова. — Я с вами. Я теперь от вас не отстану.

— Так я еще в прокуратуру, заберу дела на сокамерников Семашко.

— И я в прокуратуру. Продолжайте.

— А на чем я остановилась?

— На том, что Сафонов не был зубным техником.

— Да, я даже думаю, что он не был и Сафоновым, — сказала Клавдия.

Ирина только пошире распахнула глаза.

— Ну, посуди сама, в голодное и бедное время денежные профессии не меняют на безденежные. Это во-первых, но не в последних.

— Ни фига себе… — пробормотала Ирина. — Откуда же такие далеко идущие выводы?

— Это не выводы, а только предположения, но вполне обоснованные. Вот когда мы перероем все архивы, когда найдем настоящие, не липовые документы на Сафонова, тогда и будем делать выводы.

— Хорошо, а откуда такие предположения? На чем основаны?

— Нет, ты все-таки молодец, — вдруг как будто поменяла тему Клавдия. — Меня, когда мы читали его дело, что-то царапнуло, а что — даже не задумалась, а ты сразу поглядела и тут же все поняла моментально…

— Я сейчас позову на помощь, — пригрозила Калашникова.

— Основаны мои предположения на том, — тут же переменила тон Дежкина, — что не все ладно у Сафонова с его ранениями. Помнишь, там написано, что у него было ранение в грудь, он долго лечился, а потом получил контузию.

— Ну.

— С ранением он пролежал в госпитале два месяца, а с контузией полторы недели.

— И что?

— А после войны он лечится от чего?..

— От контузии, — растерянно проговорила Ирина.

— Это не странно?

— Почему? Так часто бывает. Мелкая болячка, а потом как всплывет…

— Бывает. Все, конечно, бывает, — согласилась Клавдия. — Но не в нашем случае.

— Да почему?! Ну вылечился человек. На совесть лечили, вот и вылечился. Ведь за два месяца могли основательно на ноги поставить?

— Могли.

— Так почему?

— Да потому, что не было у него никакого ранения в грудь, — сказала Клавдия. — Я заключения медэкспертизы читала. Никаких шрамов.

— И вы до сих пор… — обалдело пробормотала Ирина.

— Пошли, наша, — встала Клавдия.

Ирина послушно поплелась за Дежкиной.

— Но как же это, Клавдия Васильевна? Он что, кто-то другой?

— Боюсь, что совсем другой.

— И никто ничего не знал?

— А вот это, похоже, не совсем так. Впрочем, я расфантазировалась. Может, я и не права.

— Как не права? В чем?

— Не важно. Ты другое заметила? Он воевал до сорок третьего в одной части, а после госпиталя — в другой.

— Я…

— А это тоже очень странно. Люди обычно в свои части после госпиталя возвращались. Это и понятно. А Сафонов почему-то в другую часть.

— Так он же не Сафонов.

— Это уже мы предположили, — кивнула Клавдия. — Мы дальше с тобой соображаем. Мы соображаем что?

— Что? — завороженно спросила Ирина.

— Мы соображаем, что если подмена и произошла, то или в госпитале, или сразу после госпиталя. Скорее всего, после госпиталя. Надо запросить архивы военных госпиталей.

— Погодите, я уже все поняла, но какое это может иметь отношение к убийству?

Они как раз вошли в прокуратуру и поднялись в свой кабинет.

— Давай чайку, — предложила Клавдия. — И сахара побольше, чтоб мозги работали.

Ирина бросилась суетиться насчет чая, а Клавдия снова позвонила домой.

— Федюша, это я, я уже выезжаю.

— А я уже сплю, — грубо ответил муж.

Клавдия улыбнулась и положила трубку. Ничего, сегодня она реабилитируется. Федор, конечно, еще не спит. Ждет ее с двумя равно значимыми целями — поругаться или… совсем наоборот. Словом, что получится. Клавдия постарается, чтобы… совсем наоборот.

— Меня само его убийство и натолкнуло на эту фантазию, — сказала Клавдия, когда чай был готов. — Понимаешь, это, собственно, было не убийство, а какая-то казнь. Тут ниточки тонкие, еле ощутимые, но… предположим, вернее, снова пофантазируем. А ты меня поправишь, если я не права кардинально и окончательно.

— Хорошо, — с готовностью ответила Ирина.

— Если мы согласились с тем, что человек во время войны вдруг решает поменять вообще всю свою биографию, что, впрочем, еще нужно доказать, то мы спросим себя — почему? Ответ простой — прежняя биография этого человека была ему в тот жестокий момент опасна. Что-то он такое натворил, что заставило его… Я не знаю, как это можно было сделать иначе, боюсь, только убить настоящего Сафонова. А ты, наверное, слышала и про заградотряды, и про СМЕРШ, эти ребятки особенно не воевали, но солдат положили немало. Наших солдат. Понимаешь, как надо было бояться своего прошлого, чтобы не побояться СМЕРШа. А за что тогда карали сурово? Да за все. За дезертирство, за разглашение тайны, за спекуляцию… Но пуще всего за предательство.

— Вы хотите сказать?..

— А интересно, — отхлебнула чаю Клавдия, — что я хочу сказать?

— Что он был предателем? Что он был каким-нибудь полицаем? Ну да, вы же про казнь упомянули.

— Вот именно. Это очень по-немецки было — сначала палками, а потом повесить. Так вот я и говорю, что, видно, он так и не спрятался, что нашли его и — казнили.

— С ума сойти, — выдохнула Ирина. — Просто сойти с ума. И что же теперь делать?

— Теперь пустяки остались — начать и кончить. Завтра же будем снова шерстить архивы. А сейчас не в службу, а в дружбу, может, там дела на сокамерников Семашко пришли, надо поглядеть.

ПЯТНИЦА

2.11–3.04

Федор сбегал в ванную и, вернувшись, сладко уснул у Клавдии на плече.

Клавдия подождала, пока он по-детски засопит, осторожно высвободилась и встала.

Накинула халат, вышла в коридор, достала из сумки дела и уселась на кухне.

Заглянул Макс. Он был счастлив — мать не заняла сегодня его компьютер.

— Ты чего не спишь? — спросил он без особого интереса.

— Да так, книжку дали почитать на один вечер, — соврала Клавдия, а когда Макс вышел, сама расхохоталась. Ну как в плохой советской пьесе — даже в постели о делах. Правда, у Клавдии было оправдание — в постели она о делах не говорила.

Итак, кто тут у нас?

Клавдия быстро перелистала бумаги и нашла Чалидзе.

Господи, Георгий Чалидзе! Гоги Ювелир! Когда же это было?! Еще при коммунистах. Чалидзе тогда торговал золотом и валютой. Ну, правильно, началась волна эмиграции в Израиль, отъезжающие семьи продавали все, Гоги на этом здорово нажился.

Что же теперь совершил лог старый спекулянт? (Теперь уже и слова такого не помнят — спекулянт.)

Ага, злостное хулиганство. Что?! В пьяном виде разбил три зеркальные витрины ресторана «Макдоналдс» и цинично приставал к посетителям. Ничего себе! А на психиатрическую экспертизу старика водили? Было дело. Нормальный.

Клавдия снова хохотнула, представив себе этого седого, представительного, обаятельного мужчину в костюмах от лучших московских портных, разбивающего витрины американской забегаловки и цинично пристающего к посетителям.

Интересно, что значит — цинично?

Нет, старик не иначе как умом тронулся. Предлагал молоденьким официанткам «устроить гамбургер». Оправдывался тем, что принял перед этим виагру.

Бывает же! — подумала Клавдия, откладывая дело. Седина в бороду, а бес в ребро.

Так, теперь посмотрим на Горбатова.

Ага, тут теплее. Тут намного интереснее. Тут как раз подпольный цех по производству видео- и аудиопродукции.

Тут просто горячо.

У Клавдии даже захватило дух, как удачно все складывается. Вот он, настоящий видеопират. Вот откуда ноги растут. Теперь только бы дождаться утра. А там она с этим Горбатовым, как бишь его, Леонидом Марковичем, плотно побеседует. Им есть что сказать друг другу.

Клавдия честно просмотрела и остальные дела. Но там больше ничего любопытного не нашла.

И тут она сама себя остановила.

Погоди, милая. Что-то ты загнала лошадей. Что-то ты бежишь впереди паровоза.

Что мы имеем на сегодняшний день?

Мы имеем самоубийство Семашко при очень подозрительных обстоятельствах. Записку ему явно продиктовали.

Мы имеем гуляющую по Интернету видеосъемку заказного убийства, где стреляет вовсе не Семашко.

И еще мы имеем поганый, мерзкий, ублюдочный сайт с разными видами казней.

Почему ты связываешь этого пирата со всем вышеприведенным?

Клавдия покусала губы, потерла лоб, подвигала плечами — никаких мыслей.

Одно убеждение, неизвестно на чем основанное.

Но — убеждение.

И сколько раз, сколько раз она себя так проверяла и не находила ничего даже намекающего, но убеждение было. А тут — жирно подчеркнуто, так чего же думать?

Только одно непонятно — зачем это запретное кино пустили в Интернет?

Клавдия снова напрягла извилины, но никакого разумного объяснения не нашла. И это ее немного успокоило. Ее пугало как раз то, чему всегда было разумное объяснение. Так бывает везде, только не в России. В России, наоборот, очень хочет какой-нибудь министр спрятать свои темные делишки, уж столько сил на это кладет, а какой-нибудь дурной пацан случайно эти делишки находит и пускает по белу свету.

Очень может быть, что убийца и заказчик про съемку даже не знали. И скорее всего не знали…

Нет, стоп, как же не знали, они этот ролик должны были показывать Семашко.

Что за ерунда? Значит, знали.

Или…

Или Семашко сам это снимал! И сам запустил в Интернет, когда припекло. Надеялся, что кто-то увидит.

И ведь угадал.

А зачем снимал?

Боялся, что на него повесят всех собак. Ой-ой-ой… Если так, то что же получается — он специально водил ее за нос? Получается — специально. А для чего? А для того, чтобы потянуть время.

Да, времени он у Клавдии отнял достаточно.

А зачем ему было тянуть время?

— Ма, ты мне пароль не скажешь? — уже в пятый раз за сегодняшний день спросил Макс. Очень уж ему хотелось тоже посмотреть на убийства.

— Нет, — сказала Клавдия.

— Ага, а сама смотрела.

— Мне это нужно для дела. А тебе должно быть стыдно.

— Да. Вон у них в день до трехсот пользователей. А мне должно быть стыдно…

Клавдия вскочила.

— Ну-ка, пойдем! — схватила она сына за руку. — Иди сюда. Вот Ленка спит, — распахнула она дверь. Ленка даже не шелохнулась. — Вот отец, — открыла она собственную спальню. — Федор тихонько храпел. Клавдия закрыла дверь. — Вот я, — ткнула она себя в грудь пальцем. — И вот ты. Вас у меня всего трое. Не триста, соображаешь, даже не тридцать. Всего трое. Ты понял меня?! Ты мой сын, только мой. И я не хочу, чтобы грязь интересовала тебя.

— Ну ладно, чего ты… — испуганно пробормотал Макс. — Я просто так… Мне стыдно.

— Не надо, сын, — уже мягче сказала Клавдия. — Это, правда, мерзко. Я не хочу, чтобы ты это видел. Я хочу, чтобы ты все-таки уважал человечество.

— А ты?

— Я уже закоренелый оптимист, меня трудно изменить. А ты гибкий пока. Сломаешься.

15.37–17.48

— Еще не приводили? — Клавдия влетела в кабинет, словно фурия. Только веселая фурия.

— Кого? — растерянно ответила Ирина.

— Горбатова. Должны были к половине четвертого.

— Нет, пока не приводили.

— Ну что, Ириша, можешь меня поздравить! — Клавдия сняла пальто, в котором днем уже было жарковато (правду сказали в газетах — скоро весна). Уселась за свой стол и игриво подперла кулачками щеки.

— С чем?

— Все оказалось так легко и просто, что даже не верится, — мечтательно проговорила Клавдия. — Ты извини, что я тебя с собой не взяла. Я прямо с утра в архив ФСБ поехала. Если бы с тобой, это мы бы на согласования всякие неделю бы потратили, а у меня там знакомство. Я тебе потом передам.

— И что? — Ирина пропустила мимо ушей извинения — ее волновала суть дела.

— Нашла. Нашла я нашего Сафонова. Думала провожусь месяц, а нашла за час. И знаешь почему?

— Да хвастайтесь уж, хвастайтесь.

— Имею право, — кивнула Клавдия. — Потому я его так быстро нашла, что до меня буквально месяц назад его разыскивали в архивах другие люди.

— Да вы что?! — ахнула Ирина.

— Вот они провозились долго. А мне все — на блюдечке. Значит, так, фамилия Сафонова с рождения была Симкин. Родился и всю жизнь до войны прожил в городе Пскове. Работал знаешь кем? Санитарным врачом. А потом, когда началась война, скрылся. И объявился уже в городе Могилеве. Понимаешь, что важно, не в плен попал, не в концлагерь, а сам, добровольно пошел к немцам.

— А почему это важно?

— Потому что в лагере людей ох как ломали. Россия же не подписала Женевскую конвенцию. У нас пленных не было, понимаешь? Никакой Красный Крест, никто не мог им помогать. Мы отказались от своих граждан. И с ними делали что хотели. Их даже не убивали. Пули не тратили. Их просто не кормили. Это ужасно. И люди там ломались, только бы вырваться. Этих еще можно понять. Да и нужно простить. А Симкин сам пошел.

— Может, по идейным соображениям?

— Если бы… До войны был комсомольским активистом. Одно время даже выступал общественным обвинителем на судах. Так сказать, с корнем вырывал из советской земли вредителей. Видела я там статью в газете. «Передовой врач» называется. И фотография молодого Сафо… Симкина. И еще одну интересную бумажечку нашла — письмецо товарища передового врача в органы. С просьбой разрешить ему присутствовать на казнях врагов народа.

— Сволочь, — сказала Ирина.

— М-да… Но это, так сказать, голубое детство и юность «героя». А вот к фашистам он устроился следователем. Такой, понимаешь ли, наш с тобой коллега. А в конце сорок третьего года и от фашистов сбежал. Ну, дальнейшая его судьба нам с тобой известна.

— Следователем? — разочарованно произнесла Ирина.

— Это только так называется. Следователи там были немецкие. Он тоже, собственно, брал у людей показания, но… Не дай бог. Это гнида еще та была. Слов для него нет, даже мата жаль.

Клавдия замолчала. В деле Симкина она прочитала показания, данные свидетелями его «следовательской работы». И тогда снова внутренне ахнула. Какая-то женщина подробно описывала изобретение Симкина, которое тот называл «мясорубкой». Клавдия читала и вспоминала свой сон и видеоролик. Все было один к одному, с той только разницей, что там разрывали мертвого человека, а Симкин разрывал живых. Он разрывал детей на глазах родителей. Специально для этого две лебедки были приспособлены.

— Знаешь, когда мы вчера в его доме были, я уже все до конца поняла. Это тоже трудно объяснить, но человек не держал старых вещей совсем, никаких. Все выбрасывал подчистую.

— И что?

— Наверное, опасался любых материальных свидетельств своего существования. Хоть чем-то боялся себя выдать. Я понятно говорю?

— Понятно, — кивнула Ирина. — Мне самой жутко было. Еще все время это дерево вспоминаю.

— Да… — Клавдия помолчала. — И вот теперь решай — искать нам тех людей, что его казнили, или оставить в покое?

Ирина не успела ответить, потому что в дверь постучали.

— Да, — сказала Клавдия.

Заглянул милиционер.

— Следователь Дежки на?

— Я.

— Горбатова привели.

— Заводите.

Первое, что сказал Леонид Маркович, войдя в кабинет, было:

— Госпожам следовательницам мое глубокое почтение.

Клавдия с Ириной переглянулись.

— Снимите с него наручники, — попросила Клавдия сопровождающих, — и побудьте в коридоре.

Милиционеры выполнили просьбу. Горбатов прищурился близоруко, деловито осмотрелся и сказал:

— Отпустите меня на свободу, я обязуюсь в месячный срок произвести в вашем кабинете евроремонт.

— Сами будете ремонтировать?

— Нет, турецкие рабочие сделают все в лучшем виде.

— А если всю прокуратуру? — спросила Клавдия.

— Тогда лучше оставьте меня в тюрьме, — ответил Горбатов.

— Ну что, Леонид Маркович, как ваше дело движется? — спросила Клавдия, заполнив протокол.

— Ни шатко ни валко. Что вы! Со мной такие злодеи сидят, разве вам до меня, скромного сеятеля разумного, доброго, вечного.

— Тут какая-то неувязочка: это вы — разумный, добрый и вечный или то, что вы посеяли?

— А вы тонкая дама, — обрадовался Горбатов. — Заметили. Правильно. И то и другое. Вот вы мне скажите — готовы вы платить двести рублей за видеокассету, которую раз посмотрите и выбросите? Нет, не готовы. А семьдесят? О, вижу, уже глазки блестят.

— Это я зеваю, — сказала Клавдия. — Извините. Вы большой радетель о счастье народа, но я вас вызвала совсем по другому делу.

— Да уж догадываюсь. Про Семашко речь?

— Да.

— Я уже говорил следователям, что мне, собственно, рассказывать нечего. Я только увидел, как из-под нар вытекает лужа крови, и позвал верту… простите, контролера. Вот и все.

— И все?

— В общем и в целом.

— А в частности?

— Вы про очки? Ох, госпожа следователь, знаете, с чего все началось? Еще когда я учился во ВГИКе, мне казалось, что очки придадут…

— Вы учились во ВГИКе? — переспросила Ирина.

— Да, на экономическом факультете.

— На экономическом?

— Кино — тоже производство, — развел руками Горбатов. — Так вот, я начал носить темные очки, которые, как мне казалось, придают мне солидности. И испортил себе зрение. Знаете, пластмассовые носил, стекла царапались, все время зрение напрягал и сорвал…

— Это очень поучительная история, — остановила его Клавдия. — Но, если можно, ближе к делу.

— А что вас интересует?

— Как вы думаете, когда Семашко украл у вас очки?

— Вот! Если бы я знал… Между прочим, очки-то были от Ив Сен Лорана. Одна оправа триста долларов. А он так варварски… Вообще-то ужас, конечно. Но очки жалко. Мне их так и не вернули.

— Вы ведь с Семашко разговаривали перед отбоем?

— Да.

— О чем?

— О чем… О жизни. Он у меня все Горбушкой интересовался.

— Как? — не поверила своим ушам Клавдия.

— Ну, рынок такой есть…

— Я знаю.

— Вот. Он считал почему-то, что я там торгую. А я не торговец, я производитель.

— А зачем ему нужна была Горбушка, не говорил?

— Да так, намекал больше. Дескать, есть у него какой-то фильм, хочет его подороже продать.

Клавдия внутренне напряглась.

— Что за фильм?

— Не знаю, говорил — сенсация.

Да уж…

— И что вы ему посоветовали?

— Так я же не торговец, повторяю.

— Ну-ну, будет вам скромничать. Вы ведь и швец, и жнец, и на дуде игрец.

— Ну правда, знаю я кое-каких людей. Но я же все следователю сказал.

— А Семашко?

— Нет. Ему не сказал. Он у меня не вызывал доверия.

— Хорошо. У меня такой вопрос тогда — кто из ваших «кое-каких людей» занимается документальным кино?

— Ага. Вы имеете в виду порнографию?

— Нет.

— А что?

— Убийства.

Горбатов минуту смотрел на Клавдию настороженно и восхищенно.

— Вы для этого меня вызвали?

— И для этого.

— Вот тут я с вами буду сотрудничать на все сто. Мне самому противно. Я один раз посмотрел такую кассету…

— Назовите.

— Шуранов. Вадим, по-моему. Впрочем, если его искать, то лучше говорить — Шура, с ударением на последнем слоге.

— А где искать-то?

— На Горбушке. Только смотрите не в палатках, а в самом ДК. Там, знаете, где рокеры тусуются.

— Завтра и пойдем. А можно сказать, что мы от вас? — спросила Клавдия.

— Нет. Проколетесь. Все знают, что я на нарах.

— А Шуре есть чего опасаться?

— А вы сами подумайте. Откуда он эти кассеты берет? Да убийцы ему и поставляют. Это, знаете, теперь такой жуткий бизнес начался. Меня тошнит.

Клавдия не без сочувствия посмотрела на Горбатова. Она испытывала те же самые эмоции.

Они еще поговорили с Леонидом Марковичем. Клавдия расспрашивала, с кем приятельствовал в камере Семашко, как вообще жил, чем занимался. Ничего нового, впрочем, она не узнала.

— Ну, госпожам следовательницам мое почтение, — попрощался видеопират, когда милиционеры надевали на него наручники.

— Заходите, — вырвалось у проникшейся симпатией к Горбатову Ирины.

— А с виду добрый человек, — сказал Горбатов.

Как только закрылась за ним дверь, зазвонил телефон.

— Да, — ответила Клавдия. — Молодец, сынок, записываю. — Она что-то черкнула в блокноте и встала.

— Все, Ириша, пора.

— Куда? На Горбушку?

— Нет, это завтра. А сейчас мы поедем, — она заглянула в блокнот, — на улицу Василисы Кожиной, дом двадцать, квартира пять. Там живет человек, который разыскивал Сафонова.

— Откуда вы узнали?

— По фамилии. Есть такая программа, называется «Карта, адреса и телефоны Москвы и Подмосковья». Макс в Интернете нашел. Но я завтра обязательно на Горбушке диск куплю.

19.01–20.12

От метро «Филевский парк» надо было пройти с полкилометра до улицы Василисы Кожиной, которая, как рассказала Ирина, была героем Отечественной войны 1812 года.

Вот так, давнюю историю они знают лучше, чем новейшую, подумала Клавдия. И тут же спохватилась. Да что это за «они»? Или я уже старею?

Нет, она не чувствовала себя старой, она просто завидовала молодым, которые учат что хотят, говорят что хотят и отвечают за себя сами.

— Во, может, зайдем? — кивнула на вывеску магазина «Интим» Ирина.

— Да уже закрыто, наверное, нет? — вслед своим недавним мыслям расхрабрилась Клавдия.

— А мы посмотрим.

Ирина подошла к магазину и прочитала график работы.

— Да, увы, пять минут как закрылся, — к облегчению Клавдии сообщила она.

— Значит, вы все-таки решили, что нельзя оставить этого человека в покое? — сказала Ирина, когда уже подходили к дому номер двадцать четыре.

— Нет, — резко качнула головой Клавдия. — Нельзя, Ириша, ты ведь понимаешь.

— И что, арестовывать его?

— Не знаю. Не думаю. Но хоть поговорить с ним я должна.

Было уже темно. Люди торопились с работы. Какой-то старичок стоял на пустынной дороге и держал поднятой руку, пытаясь остановить хоть одну из редких машин.

Хотелось сказать что-то философское типа «старость — не радость», но Клавдия промолчала. Сейчас вся ее философия ой как понадобится.

Подъезд оказался закрыт. Кодовый замок.

— Ну вот, — сказала Клавдия. — Этого не хватало.

— Делов-то, — легкомысленно махнула рукой Ирина. — Тут где-нибудь обязательно написано.

И действительно, скоро она нашла три нужные цифры на исписанной двери подъезда и замок открылся.

— Его зовут Владимир Николаевич. Фамилия Коркин, — прошептала Клавдия, когда уже нажала на кнопку звонка.

— Горкин? — переспросила Ирина.

— Коркин, от слова кора.

За дверью довольно долго не было никаких признаков жизни.

— Надо было сначала позвонить, — с досадой сказала Клавдия.

Но в этот момент кто-то прошаркал к двери и защелкал замками.

— Старик, — опять тихо сказала Клавдия. — Никак не научатся спрашивать, кто пришел.

Дверь открылась, но на пороге стоял не старик. Это была кругленькая, седенькая, немного сутулая аккуратная старушка.

— Здравствуйте, — сказала Клавдия. — А мы к Владимиру Николаевичу.

— Здравствуйте, — как-то нараспев ответил старушка. — Из ЖЭКа?

— Да нет, — немного замешкалась Клавдия. — Владимир Николаевич дома?

Но старушка не ответила. Клавдия заметила, что она как-то опасливо посмотрела за спины пришедшим.

— А вы откуда?

— Мы из прокуратуры, — сказала Ирина.

Клавдия не успела ее остановить. А потом решила, что так вернее.

И тут старушка совсем занервничала.

— Из прокуратуры? Правда?.. Ага… Ой… Вы что же? Вы к Владимиру Николаевичу?

— Да. Он дома?

— Нет. Ой, милые, нет его дома, — вдруг чуть не всхлипнула старушка. — Не могла я его удержать. Ушел он. Я говорю — куда же ты, ты же еле ходишь. А он — нет, пойду. Такси поймаю.

— Спасибо! — быстро сказала Клавдия. — До свидания.

И опрометью бросилась по лестнице вниз.

Ирина растерянно побежала за ней.

— Клавдия Васильевна, вы куда?

— Быстро, Ира, может, еще успеем!

И действительно, они успели. Старик все еще стоял на дороге и ловил машину.

Но, видно, ему везло сегодня больше. Потому что не успели Ирина с Клавдией увидеть его, как возле старика затормозили белые «Жигули» с непокрашеным черным крылом.

— Владимир Николаевич! — крикнула Клавдия, но было поздно. Старик сел в машину, и та рванула с места.

— Да откуда вы взяли, что это он? — задыхаясь спросила Ирина.

— Я его фотографию видела! — отмахнулась Клавдия. — Сразу вот не узнала.

Она подбежала к дороге и подняла руку.

Им тоже повезло, потому что рядом остановилась «Волга».

— Поехали, — сказала Клавдия водителю, усаживаясь на переднее сиденье.

— Куда?

— Пока что выезжайте на Минскую улицу, а там посмотрим.

Водитель пожал плечами.

Нет, наверное, все-таки больше сегодня везло Клавдии. Она сразу же увидела те самые «Жигули» с черным крылом.

Они стояли перед светофором и, конечно, тронулись раньше, чем подъехала «Волга».

— Сможете догнать ту машину? — спросила Клавдия.

— О, детектив? — осклабился водитель.

— Вроде того.

— Как только, так сразу, — сказал водитель и поудобнее ухватился за баранку.

Но — легко сказать. В час пик в Москве уже не найдешь улиц без пробок. Догнать «Жигули» нечего было и думать. Только бы из виду не потерять.

— Дамы, а как расплачиваться будем? — вспомнил наконец водитель.

— Натурой, — не моргнув глазом, ответила Ирина.

Водитель с опаской оглянулся на нее и пропустил момент, когда можно было обогнать впереди идущие машины и приблизиться к «Жигулям».

Если бы они поехали по Кутузовскому, догнать машину было бы проще простого. Но «Жигули» свернули к Филевскому парку. А здесь — столпотворение.

Потом на мосту они чуть не потеряли белую машину. И догнали ее только на Хорошевском шоссе.

«Жигули» ехали в сторону центра.

Что он надумал? — соображала Клавдия. Решил скрыться? Но почему так поздно? Чего так занервничала его жена? Терпеть не могу гонки И Федору все время говорю — куда летишь?

— Ну чего мы плетемся? — спросила она у водителя.

— У меня пропеллера нет, — резонно ответил тот. — А если я вмажусь в кого, вы и натурой не расплатитесь.

— Лучше бы я села за руль, — в сердцах сказала Ирина.

— Вот будет своя машина — сядешь, — снисходительно улыбнулся водитель. — А че, неверного мужа ловим?

— Нет, любовника. Вы на дорогу смотрите, — сказала Ирина.

И только когда «Жигули» свернули на Ленинградку и покатили к аэровокзалу, Клавдия стала догадываться, куда едет Коркин.

Поэтому она больше не погоняла водителя. И даже позволяла себе смотреть по сторонам, когда стояли в пробках.

Потом свернули с Ленинградки, и тут Ирина удивленно посмотрела на Клавдию.

— Нет, — сказала та, — он не прятаться собрался.

И здесь они потеряли «Жигули» из виду.

20.17–21.53

— Фонарь взяла? — спросила Клавдия.

— Да.

— Не свети сразу. Так и инфаркт можно схватить.

— Ладно, не девочка, — кивнула Ирина.

Как ни старалась Клавдия ступать осторожно, чтобы не напугать Коркина, следопыт из нее был никакой.

Она поднялась на крыльцо, открыла дверь и позвала:

— Владимир Николаевич!

В доме никто не ответил.

Клавдия шагнула вперед. Темнота и тишина.

— Владимир Николаевич, вы здесь? — снова спросила она.

И тут услышала, как скрипнула лестница на чердак.

— Владимир Николаевич, не бойтесь, — сказала она. — Его нет здесь.

Минуту еще была тишина, а потом испуганный голос спросил:

— Вы кто?

— Мы из прокуратуры, Владимир Николаевич. Меня зовут Клавдия Васильевна, я следователь по особо важным делам. У вас есть оружие?

— Есть! — выкрикнул старческий голос.

— Отдайте нам. Не надо ничего бояться.

Снова заскрипела лестница, а потом осторожно открылась дверь.

Даже в темноте было видно, как дрожит Коркин. Он что-то протягивал Клавдии, той показалось, что пистолет.

— Тихо, тихо, спокойно, — говорила она, подходя ближе. — Я сейчас у вас это заберу. Вы только не волнуйтесь.

Она подошла вплотную и взяла из рук Коркина… молоток.

— Это все? — спросила она удивленно.

Старик не в силах был отвечать. Он только кивнул.

Клавдия положила молоток на полку и обернулась к Ирине:

— Включи, пожалуйста, фонарь.

Ирина деликатно стала светить в угол.

— Владимир Николаевич… — начала было Клавдия, но старик вдруг резко оттолкнул ее и бросился к двери. Впрочем, убежать ему не удалось. На пути его встала Ирина.

Он не смог оттолкнуть и Ирину. Он уставился на нее исподлобья и проговорил сквозь зубы:

— Пустите меня. Я сказал — пустите! — Хотя Ирина и не думала ему возражать. — Вы пустите меня или нет?

— Владимир Николаевич, успокойтесь, — снова попросила Клавдия. — Давайте поговорим.

— Я не хочу с вами ни о чем говорить. И так и знайте, вы его не спрячете, я его все равно найду.

— Зачем, Владимир Николаевич?

— Мне надо. Понимаете, я должен его найти. Я еще время потрачу, но я найду его. И вы меня не остановите. Слышите, я все равно найду его и убью! — выкрикнул старик и взметнул сухонькие кулаки.

Клавдия положила руку ему на плечо и тихо сказала:

— Владимир Николаевич, Симкин умер. Его убили.

И как раз в эту секунду, то ли нарочно, то ли случайно, Ирина перевела луч света на лицо старика.

Клавдия еще долго будет помнить это лицо. Она так и не поймет, чего же в то мгновение было в нем больше — радости, что не ему, старику, пришлось приводить свой приговор подонку в исполнение, разочарования, что не он отомстил за замученных людей, пустоты от исполненного жестокого желания или веры в торжество справедливости, трагедии или счастья. Но именно в почти эпических категориях.

У Клавдии перехватило горло. Она увидела, что у Ирины тоже задрожали губы, вот-вот расплачется.

— Когда? — спросил старик. — Когда его покарали?

Да, он так и сказал — покарали. И Клавдию эти слова не резанули пафосностью. Старик имел на это право.

— Месяц назад.

— Как?

— Его избили палками, а потом повесили.

Клавдия специально выговорила это, думая доставить Коркину мстительное удовлетворение.

Но оказалась не права.

У старика изменилось лицо. Оно теперь стало жалким и растерянным.

— Ужас, — сказал он на выдохе. — Какой ужас…

И Клавдия поняла, нет, она была не права, даже если бы старик нашел Симкина раньше, даже если бы привел с собой других людей, они бы не стали издеваться над Симкиным. Они, возможно, даже не смогли бы его убить. А если бы и убили, то быстро и брезгливо, как убивают таракана.

— Кто это мог сделать? — спросил старик.

Если бы он знал, что этот вопрос теперь мучил Клавдию не меньше, а куда больше, чем его.

Но ответить Клавдия не успела, потому что за спиной Ирины вдруг тихо раскрылась дверь.

Ирина тоже это почувствовала и резко обернулась. Луч переметнулся на дверь.

На пороге стояли слегка испуганные двое парней.

— З-здравствуйте, — немного запнувшись, сказал один из них. — Вы кто? — И дальше говорил только он.

Что-то сегодня нам часто задают этот вопрос, подумала Клавдия.

— А вы кто?

— Да мы местные. Едем, смотрим, в доме кто-то есть, вот, решили проверить.

— Мы из прокуратуры, — сказала Клавдия. — Все в порядке.

— Вы же знаете, что хозяина убили? — спросил парень.

— Знаем, конечно, — ответила Клавдия. — Поэтому мы и здесь.

— И что, нашли убийц?

— Ищем, — дежурно ответила Ирина.

— А можно все-таки ваши документы посмотреть? — наконец подал голос второй.

Клавдия вынула из сумки удостоверение и показала парням.

Те внимательно прочитали.

— Извините, у нас тут тихо, потому что мы на милицию не надеемся, сами за порядком следим, — виновато сказал первый. — Еще раз извините. Мы пойдем?

— Идите.

— Можно?

Клавдия кивнула.

Парни попрощались и вышли.

— Ну и нам пора, Владимир Николаевич, давайте мы вас до дома довезем.

Они вышли на крыльцо.

Парни уже сидели в машине. Один из них помахал им рукой.

— Найдите убийцу! — крикнул он.

Клавдия опечатала дверь.

— Ну вот и все, — сказал старик.

И в его голосе была пустота.

СУББОТА

10.07–16.41

Ирина оказалась на Горбушке впервые. И Клавдия в ней узнавала себя. Калашникова словно забыла, зачем они сюда пришли, застревала возле каждого ларька, начинала беседовать с продавцами, потом торговаться и наконец покупала какой-нибудь диск.

— Всего семьдесят рублей! — шептала она Клавдии.

— Ага, вот и глазки загорелись, — отвечала та словами Горбатова.

Впрочем, долго носить на лице снисходительную мину Клавдии не пришлось. Очень скоро она была разоблачена.

— Здрасьте, Клавдия Васильевна, — крикнул ей какой-то продавец.

И, хотя Клавдия сделала вид, что ничего не произошло, Ирина все заметила и спросила:

— Откуда он вас знает?

— Да так, проходил по мелкому делу.

Но когда поздоровался второй, а потом и третий, и четвертый, легенда рассыпалась. Ирина, кстати проявив такт, перестала спрашивать Клавдию, дескать, неужели вся Горбушка проходила по мелкому делу, а стала просто советоваться с Клавдией как с завсегдатаем и знатоком.

Клавдия поняла, что так быстро они тут не обернутся, поэтому специально сводила Ирину к надежной палатке и посоветовала ей, что стоит приобрести. Сама купила наконец диск с адресами и телефонами.

— Ой, а я все деньги потратила, — сказала Ирина до боли знакомые слова.

— Ну тогда пойдем искать Шуру.

В сам ДК Клавдия заходить не любила. Тут гремела металлическая музыка, носился запах марихуаны, толкались кожаные фанаты рока, от которых несло пивом. Да и покупать тут Клавдии было нечего. Рок она не любила.

Ирина, как они с Клавдией и договаривались заранее, надела свою самую авангардную одежду, которую даже Клавдия, не любившая современного новояза, могла назвать только — прикид.

— План такой, — сказала Ирина. — Мы его находим, я к нему кадрюсь, колю, потрошу и приношу вам на тарелочке с голубой каемочкой.

Она уже вживалась в роль.

Клавдия не очень-то верила в быстрый успех Такие люди крайне осторожны. Но другого плана все равно не было. Поэтому она остановилась у лестницы, рассматривая видеокассеты, а Ирина с независимым видом вошла в ДК.

Клавдия искоса посмотрела Ирине вслед и снова уставилась на лоток с кассетами.

Зачем Семашко было тянуть время?

Зачем, зачем? Дать кому-то скрыться? Но это делается быстро, в тот же день.

Нет, тут что-то другое. Видно, когда Семашко арестовали, начался торг. Семашко, скорее всего, через адвоката пригрозил, что покажет кассету. Ему стали что-то сулить. Он отказывался, ставки росли. Все это не так быстро делается.

Да, скорее всего это был торг.

И договорились. Таким нехитрым способом — через фиктивное самоубийство — хотели вытащить Семашко. Или пообещали ему, что вытащат. А в последний момент передумали. Надули. Убили, чтоб уж без вариантов.

Ну а Семашко, видно, тоже застраховался на всякий случай. И дал кому-то на воле задание — если со мной что-то случится, показать кассету.

Да, теперь хоть какой-то смысл в этом есть.

Надо будет потом поговорить с адвокатом.

Как ни странно, но с адвокатами разговаривать проще. Одна только угроза лишить права на адвокатскую практику быстренько развязывает их языки. Они знают, что клиентов будет еще немало, а вот профессию они потеряют навсегда.

Скорее всего, Семашко передал кассету этому Шуранову. Ну, с ним пусть теперь Ирина разбирается.

А мне надо еще вот над чем подумать…

— Простите, что вы сказали?

Клавдия подняла голову.

С ней разговаривал продавец.

— Вы что-то сказали? — спросил он.

— Нет.

— Чем интересуетесь?

— Да так, смотрю просто.

Клавдия двинулась к следующему лотку. Там стояла кучка парней и чем-то живо интересовалась.

— Это какая копия? Тряпичная?

— Нет, лазерная, — убежденно говорил продавец. — Видите же, фирма.

— Можно? — протянул руку к кассете один из парней.

Клавдия остановилась.

Остановилась и попятилась.

Попятилась и спряталась за угол палатки.

Она, собственно, и сама не смогла бы объяснить причину своего странного поведения.

Ну и что? Что особенного? На Горбушке бывают все. Почему им нельзя?

Она чувствовала себя по-дурацки. Надо было выйти и поздороваться. Но она протиснулась меж палаток, отошла подальше и стала наблюдать.

Добровольные защитники правопорядка в художественном поселке прошли мимо, о чем-то оживленно беседуя. О чем, Клавдия не слышала, а очень хотела бы.

Поэтому она подошла поближе, но в шуме толпы, галдящей у лотков, слов разобрать было нельзя.

Это паранойя, ругала себя Клавдия. У меня окончательно крыша поехала. Это я всех, кого встречу во второй раз, буду подозревать. Да глупость, ерунда.

Но она шла и шла за парнями, пока те не сели в машину и не укатили.

Она возвращалась, ругая себя на чем свет стоит. Ирина могла показаться в любой момент, а она пошла погулять, показалось ей что-то, видите ли…

Но Ирины еще не было. И Клавдия снова уставилась на лотки.

Кто убил Семашко?

Об этом догадаться нельзя, подумала она. Тут дедукция не поможет. Слишком мало данных. Это мог сделать любой из тридцати пяти сокамерников.

Но это точно не были Горбатов и Чалидзе.

И на том, и на другом слишком мало висит, чтобы совать голову в петлю.

Горбатова, скорее всего, вообще не посадят. Отделается крупным штрафом, а содержание под стражей пойдет в счет срока.

Ну, про Чалидзе и думать не стоит.

У этого давно обрусевшего и даже, если можно так выразиться, омосквиченного грузина заиграла вдруг горская кровь. Вот он и покуражился.

Клавдия оглянулась. Ирина все не шла. Это был неплохой признак — значит, есть контакт, как говорят летчики. За Калашникову Дежкина была спокойна. Та умела постоять за себя, чему Клавдия уже не раз была свидетельницей.

Хотя обстоятельства в жизни бывают разные, а в их жизни особенно, есть вещи, на которые можно опереться в любом человеке. Особенно в Ирине.

А почему только в Ирине? — подумала вдруг Дежкина. Почему только в ней? Господи, как же я раньше не сообразила?! О чем я думала, следователь по особо важным делам. Ну, конечно! Ну ясно же как белый день…

На прикид Ирины, когда она вошла в ДК, никто не обратил внимания. Здесь это называлось — по делу упакована.

Ирина потопталась у лотка с виниловыми дисками — кто их сегодня берет? — и спросила продавца как бы мимоходом:

— Шуру не видел?

Продавец вскинул рассеянный взгляд и пожал плечами:

— Нет.

Поскольку лоток с пластинками был у самого входа, продавец явно не мог пропустить Шуранова.

— Я отойду на минуту, а ты посмотри.

— Куда?

— «Куда». Никуда. Если Шура притащится, скажешь мне.

— А ты его не знаешь, что ли?

— Да я отойду. По делам, понял?

Продавец снова пожал плечами.

— Иди.

Разговор, таким образом, занял полминуты.

Но когда Ирина вышла из ДК, Клавдии нигде не было.

Калашникова растерянно оглянулась — нет.

Клавдию, конечно, не так уж просто заметить в толпе. Никакого яркого прикида. Одета строго, хотя и довольно изящно, отмечала про себя Ирина. У Калашниковой так одеваться почему-то не получалось.

Ирина побрела по рядам, высматривая русую голову Клавдии. Добрела до выхода и вернулась обратно. Клавдии не было.

Ладно, подумала Ирина, переходим в режим автономного плавания.

— Появился Шура? — спросила она у продавца пластинок.

Тот кивнул.

— А куда двинулся, не видел?

— К Бобу, — ответил продавец загадочно, но по слегка заметному кивку головой Ирина поняла, в какую сторону.

Горбатов описал Шуранова, но теперь Ирина понимала, что это описание могло их удовлетворить только в кабинете. «Длинный такой, в коже весь, волосы сзади в косичке, борода лопатой». Здесь каждый второй был с косичкой и с неопрятной бородой.

Ирина решила, что раз Шура здесь такая известная фигура, то надо искать человека в центре внимания.

И действительно, в дальнем углу фойе, где торговали куртками, майками, флагами и прочей рокерской ерундой, она увидела кучку людей, обступивших длинного с косичкой и бородатого.

Шел какой-то полусленговый разговор о «трэше». Ирина пробилась внутрь толпы и тихо сказала:

— Шура.

К ее вовремя скрытому удивлению откликнулся вовсе не человек в центре толпы.

Парень рядом окинул ее с головы до ног быстрым взглядом и спросил:

— А кто его ищет?

Ирина когда-то уже давно открыла для себя закон общения с так называемой современной молодежью. Несколько словечек сленга и набор дежурных реплик из американского кино. Вообще американское плохое кино было здесь негласным эталоном поведения. Манеры героев блокбастеров превращались в идиотские ужимки, подстрочные переводы штатовских острот звучали еще менее по-русски, чем с экрана. И добрая доля английских слов произносилась с варварским рязанским акцентом.

— Ну так кто его ищет? — переспросил парень. И это тоже была реплика из какого-то фильма.

— Дочь моей матери, — в такт ответила Ирина.

— Мамаша постаралась, — оценил ее по достоинству парень.

— Отойдем на минутку, что-то у меня в горле пересохло, — сказала Ирина.

Они двинулись сквозь толпу к скудному буфету, который здесь именовался громко — бар.

— Скотч, бир, кока? — спросил парень.

— Я ищу Шуру, — повторила Ирина.

— Продолжай, мне интересно.

— Кока, — попросила Ирина.

Шура взял себе бутылку пива и уставился на Калашникову.

— Я по поводу ньюзрилов.

Парень ее не понял. Английского в самом деле эти рокеры не знали. Документальное кино, такого английского слова он не знал.

— Ты о чем?

— Я про черное кинцо, — наконец, кажется, нашла нужные слова Ирина.

Парень настороженно оглянулся.

— Кто передавал мне привет?

— Долгая история, — уклонилась Ирина.

— Бай или сел?

— Нет, не купить. Продать.

Рокер, ни слова не говоря, быстро отойдя от бара, снова двинулся в глубь фойе.

Ирина уже испугалась, что все сорвалось, но тут парень оглянулся, идет ли она за ним.

Он открыл дверь под лестницей и завел ее в пустую комнату.

— Ты бы еще тату на лбу сделала, — сказал он раздраженно. — Что у тебя, показывай.

— Кажется, я ошиблась адресом, — очаровательно улыбнулась Ирина. — Целуйте фикус, поливайте бабушку, — отсалютовала она бутылкой коки и повернулась к двери.

— Погоди, посиди тут минутку, — сказал он и вышел из комнаты.

Ирина оглянулась — стол и два стула, как в следовательском боксе Бутырки. Правда, была в стенке маленькая дверца, что-то, наверно, пожарное или сантехническое.

Куда же подевалась Клавдия? Нельзя же так, ведь договаривались.

Парень вернулся через минуту, но не один. Рядом был действительно длинный, действительно с косичкой, действительно борода лопатой.

— Она? — спросил настоящий Шура.

— Она.

— Свободен.

Парень удалился.

— Я вас слушаю, — несколько неожиданно начал Шура.

— Мне сказали, что вас может заинтересовать документальное кино, — сказала Ирина.

— Кто сказал? — спросил Шура.

— Долгая история.

— Ничего, у меня есть время.

И тут Ирина пошла ва-банк.

— Семашко.

Глазки у Шуры забегали.

— Вы от него?

— Слишком много вопросов.

— Работа такая, — сказал Шура.

— У меня три ролика.

— Наше, импортное? Импортное не идет.

— Наше.

— Чечня? Сербия?

— Москва.

— Это интереснее. Вэхаэс? Супер? Стэдикам? Восьмерка?

— Стэдикам, — ответила Ирина, хотя мало понимала, о чем речь.

— Это нужно в Крылатское ехать. Тут у меня вертушки нет.

Ага, это он о типе видеозаписи, догадалась Ирина.

— Когда?

— Давайте на будущей недельке.

— Нет. Сегодня. В крайнем случае — завтра.

— Завтра.

Шуранов достал из кармана бумагу и написал адрес.

— Видеомонтажная, вы спросите, вам покажут. В одиннадцать вас устроит?

И в этот момент за пожарной, как ее определила Ирина, дверцей что-то зашуршало.

Шура вдруг ни с того ни с сего громко прокашлялся. Ирина и не обратила бы внимания на это шуршание, но уж больно неумело пытался скрыть его Шуранов.

— Ну, до завтра? — спросил он и протянул руку.

Ирине стоило большого труда эту руку пожать.

Не успела она выйти из ДК, как кто-то дернул ее за рукав.

— Ну, как?

Дежкина.

— Я вас обыскалась, Клавдия Васильевна, — напустилась на нее Ирина. — Вы куда пропали?

— Да так, знакомых встретила. А что у тебя?

— На завтра назначили встречу. Хочет посмотреть, что я ему принесла на продажу.

Ирина подробно рассказала о разговоре.

— Это хорошо, — кивнула Клавдия. Казалось, что она слушала Ирину вполуха. — Только постой, а где ж мы возьмем эти ролики?

— А нигде, — сказала Ирина. — Мы с ним побеседуем.

Тем не менее она вернулась к машинам, с которых коробками продавали видеокассеты, и купила упаковку стэдикама. Оказалось, жутко дорогая пленка. Лучше бы она назвала VHS.

Клавдия торопилась.

— Ириша, пойдем скорее. Надо кое-что проверить.

— Так сегодня выходной, — напомнила Калашникова.

— В Интернете выходного не бывает, — сказала Клавдия.

17.32–18.22

Решили поехать к Ирине, но не потому, что до Дежкиной ехать было дальше. Клавдия боялась, что Федор не сдержится и скажет что-нибудь о нормальных семьях, у которых бывают нормальные выходные. А Клавдии сейчас было не до домашних выяснений отношений.

Компьютер у Ирины был куда современнее и мощнее, чем у Дежкиных. Но оказалось, что для Интернета это совсем не существенно. Так же медленно загружались файлы, так же муторно «скачивались» видеоролики.

— Так, первые пропускаем, — командовала Клавдия. — Сразу давай тот, где девушку режут.

— Нет, — вдруг отшатнулась от монитора Ирина. — Во-первых, я это больше смотреть не буду. А во-вторых, может, объясните в конце концов?

— Ириша, умоляю, включай, — попросила Клавдия. — И смотри. Мне ничего тебе не надо будет объяснять. Ты сама все поймешь.

Ирина вдохнула побольше воздуха, как это сделала в свое время Клавдия, и нажала кнопку.

И снова был чердак. Ряды толстых деревянных балок, слуховые окна и медицинский стол-каталка посредине.

Каталка!

Клавдия даже хлопнула себя по коленям, от чего Ирина вздрогнула и обернулась:

— Что?

— Ничего-ничего, это я так, смотри. Видишь?

— Это ужасно, Клавдия Васи…

Доходит, догадалась Дежкина, когда Ирина замолкла на полуслове и приблизила лицо к экрану.

— Это же… — проговорила она.

— Узнала?

— Не может быть. Он что, один из этих двоих?

— Нет.

— А кто же?

— Симкин, Ириша, все это снимает. Но сейчас помолчи. Дай мне послушать.

Чердак, чердак, чердак, стол-каталка — вот что за колесико нашла Клавдия в подвале, от этого стола, — а потом за кадром:

— Можно?

Клавдия прикрыла глаза. Все. Теперь уж точно все.

— Я где-то слышала этот голос, — вдруг осторожно произнесла Ирина. — Клавдия Васильевна, где-то совсем недавно. Шуранов? Нет. Нет…

— Это те парни, — подсказала Клавдия, — которые вчера застали нас с Коркиным.

— Точно! — вскрикнула Ирина. — Господи, они же были у нас в руках.

— А я им еще и документы показала, — улыбнулась Клавдия. — Молодцы, негодяи. Лучший способ защиты — нападение. Я их сегодня на Горбушке видела. Это я за ними шла. Шла и ругала себя. Выходит, зря.

— А как мы теперь их найдем?

— Найдем, — легкомысленно ответила Клавдия. — Я номер их машины запомнила. Но сейчас мы снова поедем на Сокол.

— Зачем?

— Они не зря приходили. Накануне мы с тобой сорвали печать, вот они и решили попользоваться. Что-то им там нужно было забрать. И мы это найдем с тобой раньше их.

— Да, может, они уже там побывали?

— Нет. Вчера мы их спугнули, а сегодня они придут. Но мы будем там раньше. Ведь еще нетемно?

19.48–23.42

Пока они добирались до дома Симкина, настал уже глубокий вечер.

Только об одном молила Клавдия — опередить, успеть раньше. Она еще не знала, что и где они будут искать, но они найдут, обязательно найдут.

— Вам не кажется, Клавдия Васильевна, что мы занимаемся не своим делом? — спросила Калашникова, когда подходили к темному дому.

— Кажется, Ириша, но я такого вопроса от тебя не ожидала.

— Почему?

— Ты мне меньше всего кажешься кабинетным работником.

— Значит, я похожа на оперативницу?

— Ты, слава богу, ни на кого не похожа.

— Спасибо, — буркнула Ирина.

Клавдия вдруг остановилась.

— Что?

— Нет-нет, ничего, — бодренько ответила Калашникова.

— Давай, Ириша, не будем. Что случилось?

— Да ерунда, не обращайте внимания.

— Ну-ка, Ириша, я тебе друг или портянка? — заглянула в глаза Калашниковой Клавдия. — Что произошло?

— Да в том-то и дело, что ничего, — вдруг взорвалась Ирина. — Со мной вообще такого не бывало. Я крепкая, здоровая, российская баба. Ну, девушка, ладно. А тут, как институтка какая-нибудь. Какие-то глюки, предчувствия, миллион терзаний… — Она так же неожиданно смолкла и вдруг добавила тихо: — Мне почему-то страшно, Клавдия Васильевна.

Клавдию как снегом осыпало. Тоже вдруг стало как-то не по себе. Темная улица деревни посреди Москвы, скрипящий фонарь на столбе и дом военного преступника, садиста, подонка рода человеческого смотрит на них черными глазницами окон.

Во что Клавдия верила безоговорочно, так это в свои предчувствия. Вот уж что никогда не обманывало.

— Может, ну их к черту? — спросила Ирина. — Позовем милицию, нагоним оперативников?

— Да, — сказала Клавдия. — Так и сделаем. Ты фонарь взяла?

— Да.

— А я вот тоже прихватила. Еще на Горбушке. Они там дешевые.

Печать была на месте. В доме — мрак и тишина.

— Ты — на чердак, а я в подвал. Посмотри все внимательно, что-то там должно быть.

— Что?

— Найдешь, узнаем.

Обе почему-то говорили шепотом.

— Знаете законы фильмов ужасов? — спросила Ирина.

— Какие?

— Никогда не ходить по одному, раз. Если в доме никого нет, бежать оттуда…

— А если страшно, то ничего страшного, — добавила Клавдия. — Успокойся, Ириша, мы в этом фильме всю жизнь живем, ты разве не привыкла?

Калашникова вздохнула и открыла дверь на чердак.

Если ничего не найду, подумала Клавдия, прихвачу хотя бы колесико. На нем могут быть отпечатки пальцев этих мразей.

Посреди лестницы она остановилась и прислушалась. Нет, в доме было тихо.

Дверь в подвал была открыта, метнулась от луча фонаря по белой стене тень от лампочки, Клавдия шагнула через порог и посветила в угол.

Колесика не было.

И все было плохо.

Когда вспыхнул свет, Клавдия только чуть прищурилась, она даже не испугалась, даже не удивилась. Она просто еще раз подумала — в предчувствия надо верить.

Железная дверь подвала за ее спиной с грохотом закрылась.

— Опа! — сказал парень, выходя из-за ее спины. — На ловца и зверь.

В руках его была маленькая видеокамера.

Еще не поздно, подумала Клавдия. Еще можно исправить.

— Вот молодцы, ребята, — сказала она бодро. — Это редко сейчас встретишь. Это вы здорово придумали. Наверное, дома в этом поселке дорогие до чертиков?

Нет, вопросов не надо задавать, не надо давать им опомниться. Надо быстро-быстро говорить и меняться с ними ролями. Не я жертва, а они, не у них сила, а у меня. Этого не может быть, чтобы сила была у них.

Парни переглядывались.

А Клавдия все говорила и говорила, какие они молодцы, что следят за порядком в поселке, вот бы им в милицию прийти, хотя, впрочем, зачем им милиция, они найдут в своей жизни более достойный путь.

— Вас как звать? — спросил первый.

Это было уже хорошо. На «вы» — это уже хорошо.

— Клавдия Васильевна. Мой отец был Василием, поэтому я Клавдия, — уже несла она полную околесицу. — А фамилия моя…

— Вас как грохнуть, Клавдия Васильевна? — перебил ее второй. — У нас тут много интересного есть.

А второй больно ткнул Клавдию кулаком в спину. Клавдия метнулась, но не к двери, а к противоположной от нее стене.

Они схватили ее, прижали к этой стене лицом и задышали в затылок.

Клавдия вдруг совсем не к случаю вспомнила анекдот.

Хоронят милиционера. Идет старушка и говорит жалостно: «Отсвистелся, болезный».

А как про меня скажут? — подумала Клавдия. Про меня так весело не скажут.

Клавдия закричала дурным голосом. Даже сама не ожидала, что у нее такое громкое меццо.

Не потому закричала, что Ирина должна была ее услышать — отсюда ни один звук не прорывался, — а совсем по другой причине.

Только кричать надо было громко и протяжно.

— Заткнись! — заорал первый. — Побереги свою глотку, нам ее резать…

А потом два хрустящих удара, и Клавдия наконец отшатнулась от стеньг.

Ирина стояла над телами подонков, сжимая в руках молоток, тот самый, что принес в дом Коркин. Вот ведь, оказалось, все-таки оружие.

— Я не слышала, как вы кричали, — виновато сказала Ирина.

— Я кричала для того, чтоб они не слыхали, как ты откроешь дверь.

Потом уже, сидя у Ирины дома, они одну за другой смотрели найденные у парней три кассеты.

Первая была им знакома, на второй эти подонки долго мучили обезумевшего от боли парня. Симкин за кадром давал им указания.

А вот на третьей — на третьей была уже казнь самого Симкина. Все подробно — как били, как потом повесили.

Хотелось сказать что-нибудь вроде — собаке собачья смерть, но Клавдии почему-то было жаль этого мерзкого старика. Перед смертью все люди — просто люди.

— А ведь он давно готовился, — сказала Ирина. — Помните дерево, яблоню? Ни разу не видела, чтобы у яблони нижние ветви срезали. Это он виселицу готовил. Выходит, для себя.

Клавдия еще раз позвонила в больницу, куда отвезли парней.

На этот раз ей ответили, что один выжил, но останется на всю жизнь инвалидом, а вот второй умер.

Все-таки покарал Коркин злодеев. Все-таки успел.

Ирина с Клавдией еще долго сидели рядом, то говорили, то молчали. Клавдия даже забыла позвонить домой.

— Я все того интеллигента в метро вспоминаю, — сказала Клавдия на прощание.

— Который библиотеку искал? — улыбнулась Ирина.

— Знаешь, почему? Ищешь одно, а находишь совсем другое. М-да, чего-то меня на мелкую философию потянуло.

ВОСКРЕСЕНЬЕ

11.04–13.12

Шура появился не один. С ним шла веселая девушка, смотрела на него влюбленными глазами и все время поправляла длинные красивые волосы.

— Здравствуйте, — сказала Ирина. — Знакомьтесь, это Клавдия Васильевна.

Шура виновато улыбнулся девушке и сказал:

— У меня дела, ты подождешь?

— Конечно, мне уйти?

— Нет, думаю, это ненадолго.

А потом повернулся к Ирине и Клавдии:

— Проходите. Легко нашли?

— Легко, — сказала Клавдия.

— Заинтригован, честно скажу, — говорил Шура, пока шли по коридору студии. Она занимала первый этаж двадцатиэтажного дома. Из разных комнат доносились звуки музыки или людские голоса — аппаратные работали вовсю. В каждой комнате куча мерцающей аппаратуры, микшеры, мониторы. На окнах — крепкие решетки и изящные жалюзи.

— Они что, не отдыхают сегодня? — спросила Ирина.

— Они и по ночам работают, — сказал Шура.

Он открыл обитую кожей дверь и, засунув в комнату только голову, спросил:

— Вадик, можно Галка у тебя посидит с полчаса?

Вадик, видно, ответил утвердительно, потому что Шура, приобняв за талию свою длинноволосую девушку, впустил ее за кожаную дверь.

— А нам, — сказал он Ирине и Клавдии, — сюда.

От этой аппаратной у него был собственный ключ.

— Собственно, — сказала Ирина, — я вас свела, мне больше тут делать нечего. Я позвоню. Можно сюда? — спросила она Шуру.

— Можно.

Ирина записала номер.

Шура любезно попрощался, указал Клавдии на кресло и сам сел напротив, кинув на стол ключи.

— С чем пришли? Вы, как я понимаю, тоже посредник?

— Тоже, — кивнула Клавдия.

— Ну, меня больше ничего не интересует. Только качество. У вас, кажется, стэдикам?

— Да, — кивнула Клавдия.

— Ну так давайте смотреть.

— Знаете, я первый раз, а вы так прямо сразу…

Клавдия очень убедительно играла простушку.

— А что вас волнует?

— Ну, мне сказали, чтобы я сначала о цене договорилась.

— Здрасьте-пожалуйста. Как же я буду говорить о цене, не видя материала? Нет уж, давайте сначала посмотрим.

— И все-таки, ну приблизительно, самое малое, сколько вы дадите?

— Самое малое — ничего не дам. Если у вас тут кошка ест мышку, то сами смотрите перед сном. Если уличный мордобой — тоже не по адресу. Я беру только дип дес.

Что это такое? — соображала Клавдия. Deep по-английски, кажется, глубокий, а Death — смерть. А, вот что: тяжелая смерть.

— У меня как раз такое, — сказала она. — Очень дип. И сильно дес.

— Ну, тогда долларов пятьдесят могу заплатить.

— Сколько? — переспросила Клавдия. — А! Вы торгуетесь?

Шура смотрел на нее все ироничнее и ироничнее:

— Да, я торгуюсь. Но обычно я слишком далеко от первоначальной цены не ухожу.

— Ну, тогда не стоит.

Клавдия встала. Ей вообще сейчас хотелось быть не здесь, а на месте Ирины. Из этого субчика много не вытянешь.

— Всего доброго, — вежливо попрощался Шура.

Клавдия пошла к двери. Она знала, что он ее остановит. Но ей этого не нужно было.

Она остановилась сама.

— Ну, это слишком мало, — жалобно сказала она.

— Больше не плачу, — жестко сказал Шуранов. — Я деньги не печатаю. Хотите показать — давайте, может, мне понравится. Не хотите — дело ваше.

Клавдия снова села.

— Ладно, я покажу.

Она достала из сумки пустую кассету и положила себе на колени.

— Только такое дело — там лица видны. Вы можете их, не знаю, как это, заклеить?

— Во-от! — возмущенно протянул Шура. — Так там еще и работа нужна. И это все за мой счет? Вы хоть думаете? Можно, конечно, но это сразу, — он провел ладонью сверху вниз, давая понять, что цена резко упадет. — Я только за эту аппаратную бешеные деньги плачу. Вы хоть понимаете, сколько мне приходится тратить? Все думают, что я тут наживаюсь. А кассеты купи, видаки купи, сбыт обеспечь, а дело опасное, ментам заплати, крыше отстегни…

— Хорошо, — сказала Клавдия. — Три тысячи долларов.

Шура впервые посмотрел на нее серьезно.

— Вы от Черныша?

Запомним, сказала себе Клавдия.

— Нет.

— От Валерки?

Тоже запомним.

— Я не скажу.

— Но он меня знает?

— Я не скажу.

— Две пятьсот. Если материал качественный, — подумав, сказал Шура.

— Ой, жарко здесь, можно форточку открыть?

Шуранов кивнул, Клавдия открыла окно и снова села.

— Три тысячи. Мне сказали, что это в самый раз.

— Ладно, показывайте.

— Сейчас-сейчас, — Клавдия раскрыла коробку и «случайно» выронила кассету. Тут же подняла, снова сунула в коробку.

— А где тут туалет?

— В конце коридора.

— Я быстро.

— Так давайте я пока кассету вставлю.

— Вы включайте, я сейчас, — не отдала кассету Клавдия и выбежала в коридор.

Ирине надо было успеть, пока Клавдия морочила голову Шуре.

Еще вчера, когда они обсуждали дело Семашко, Ирина вдруг очень захотела посмотреть, что же там шуршало в комнате под лестницей, где принимал ее Шура.

Она еще не знала, что там увидит, но — опять! — предчувствие. Теперь она уже его не боялась. Теперь она поняла — это не слабость ее, а сила. У мужиков логика. У женщин интуиция.

Если рассуждать теоретически, то логическое мышление приходит к выводу, основываясь на сотне, пусть тысяче исходных данных.

Вот, например, Ирина помнила, как шла в университете сдавать английский. Язык она знала и любила. С преподавательницей у нее отношения были почти приятельские, билеты она вызубрила на отлично. А вот шла и так противно было на душе. И получила всего-навсего «уд». Да что там, чуть «неуд» ей приятельница не влепила.

Уже потом, много времени спустя, она узнала — муж этой преподавательницы ушел накануне к другой, очень на Ирину похожей. Вот откуда это может знать логика? А интуиция берет сразу все исходные, правда, и результат выдает только в виде чувства: будет плохо или будет хорошо.

Но на первых порах — вполне достаточно.

Она прикатила на Горбушку, когда там было особенно людно, к ДК пробилась с трудом.

В фойе на нее глянул подозрительно знакомый продавец виниловых дисков, но Ирина не обратила на него внимания. Только бы вчерашний лже-Шура был здесь.

Шестерка Шуранова оказался на месте.

— Есть дело на сто баксов, — сразу перешла она на киношный язык.

— Круто.

— Я вчера в комнате этой сережку выронила. Открой на минутку.

— Деньги вперед.

Клавдия пошла не в туалет.

Она открыла кожаную дверь и позвала:

— Галя, можно вас на минутку?

Девушка удивленно вскинула голову и снова поправила волосы.

— А что?

— Выйдите сюда, пожалуйста, — попросила Клавдия.

Галя грациозно вышла в коридор.

— Вы Шуру давно знаете?

— Кого? — не поняла девушка.

— Ну Шуру, — руками показала Клавдия воображаемую бороду.

— Алешу?

— Да, Алешу.

— А вы сказали Шуру. Он не Шура, он Алексей.

В точку, подумала Клавдия.

— Да, мы знакомы уже пол года. А что?

— Идемте со мной.

— Алеша меня звал?

— Да-да, звал. Двадцать девятая аппаратная. Догоняйте.

И Клавдия бегом бросилась обратно.

Как она и рассчитывала, Галя шла за ней медленно и степенно. Значит, полминутки у нее есть.

Перед дверью она сбавила ход, успокоила дыхание и, войдя, сказала:

— Вот кассета, ставьте. Только она на конце, надо перемотать.

Видеомагнитофон уже работал. Шуранов вдвинул кассету в ячейку и нажал кнопку перемотки.

— Да нет, она на начале.

— Тогда включайте.

Он нажал пуск и как раз в этот момент дверь распахнулась.

Шестерка распахнул дверь.

— Ищи. Только быстро.

— Ты не поможешь? — спросила Ирина.

Шестерка опрометчиво шагнул за ней.

Ирина глянула на свою узкую юбку и сказала смущенно:

— Не посмотришь под столом?

Шестерка наклонился.

И Ирина коротким ударом ребра ладони по третьему позвонку заставила сначала нелепо мотнуться его голову, а потом все тело обрушиться на пол мешком с костями.

— Господи, что я делаю? — сказала она еще по инерции американских реплик и взялась за дверцу в стене.

Шура вскочил, нажав сразу же на кнопку «стоп».

Клавдия даже не успела обрадоваться.

— Ты чего? — опешил Шуранов. — Я же просил подождать.

— А чего ждать? — подошла к двери Дежкина, не давая ответить девушке. — Пусть тоже посмотрит. А то потом скажете, что вам не понравилось. Включайте.

— Галка, иди, пожалуйста, к Вадику. Я скоро, — сказал Шуранов, испепеляя взглядом Дежкину.

— А что вы хотите смотреть? — простодушно поинтересовалась девушка.

— Дип дес, — сказала Клавдия.

— А что это такое?

— Да включайте, Шуранов. Пусть ваша девушка увидит, чем вы торгуете.

Шура впал в ступор. Этого Клавдии и нужно было.

Она вынула из-за спины умыкнутые из-под носа Шуранова ключи, быстро на два оборота заперла дверь, а потом размахнулась и метко запустила ключи в открытую форточку.

Дверца скрипнула и отвалилась.

На Ирину пахнуло застоявшимся людским потом. Она включила фонарь и посветила внутрь. Нет, это был не сантехнический и не пожарный шкаф — это была тюрьма.

Узкий, пол метра в ширину коридор шел вниз. Ирина стала пробираться боком в глубь его, пока не наткнулась на что-то теплое и мягкое под ногами. Она посветила — на полу, прикованный наручниками к скобе, сидел старый карлик. Рот у него был заклеен скотчем.

Ирина рывком сорвала липкую полосу и только тогда поняла, что это был не старый карлик — это был мальчишка. Только здесь он превратился в старика.

— Сядьте, — спокойно сказала Клавдия. — И выньте вторую кассету. Он, знаете, Галя, хотел мою пленку задаром переписать. Такой ушлый мальчик. Хоть и с бородой.

— Алеша, это что? — пролепетала девушка.

— Это не Алеша, — сказала Клавдия. — Это Шура. Видеопират. Хотя для него слабовато звучит. Знаете, какие фильмы он продает?

— Закройся, тетка! — заорал Шура. — Ты сдурела, да?!

— Он продает фильмы об убийствах людей. Какие-нибудь подонки ловят бомжа или просто несчастного человека, забираются куда-нибудь подальше от людских глаз и начинают его убивать. И все это снимают на видео. А потом несут вашему кавалеру. И он платит за эти мерзости…

— Я тебя убью сейчас, — набычился Шуранов. — Ты совсем не сечешь?

Сядьте, Шуранов. Никого вы не убьете. А меня тем более. — Она достала из сумки удостоверение и ткнула Шуре под нос.

— Читать умеете?

И в этот момент зазвонил телефон.

Клавдия взяла трубку.

Долгое время только слушала, а в конце произнесла:

— Хорошо. Хорошо. Дальше, как договорились. Да, срочно.

Она положила трубку, села и сказала устало:

— Ну а теперь расскажите, Шуранов, самое главное — кто вам приказал спрятать у себя Чалидзе?

— Какого Чалидзе?

— Мальчика. Сына Георгия Чалидзе.

ПОНЕДЕЛЬНИК

16.27

— Арестованные кололись, как орехи, — сказал Левинсон. — Как думаешь, Клавдия, можно такую фразу выдать журналюгам?

— Ты еще по фене с ними ботай, — сказала Клавдия.

— А как?

— Ну, скажи, что по делу о заказном убийстве есть кое-какие существенные подвижки, — голосом Малютова произнесла Клавдия.

— Шутишь?

— Имею право, — сказала Клавдия.

Вчерашний день плавно перешел в сегодня. Она только в два часа ночи вспомнила о том, что надо позвонить домой.

Всю ночь оперативники по Москве брали заказчиков и исполнителей убийства.

Шуранов назвал двоих, а уж за ними потянулась цепочка. Да так быстро, что только успевали мотаться от одного адреса до другого.

К утру все уже сидели в Бутырке. Только самого киллера не взяли.

Его убрали в тот же день. Он был одноразовый.

— Я тоже вспоминаю теперь того интеллигента, — сказала Ирина. — Искали одно, а случайно нашли другое.

— Все нашли, — сказала Клавдия. — И не случайно.

— Ну как же, кто заставлял этого идиота Шуранова, у которого сын Чалидзе был спрятан, запускать в Интернет ролик с настоящим киллером?

— Никто. Это доля его такая горемычная. Больно жаден. Но мальчишку мы все равно бы нашли. Не сегодня, так завтра.

Это верно. Они уже допрашивали Чалидзе, тот плакал совсем не по-мужски, каялся и все благодарил, благодарил…

Конечно, не мог он на старости лет просто так бедокурить. Ему надо было в Бутырку сесть. А уж там он выполнил все, что ему приказали.

Клавдия, вообще-то, понимала его. Для сына на многое можно пойти. Хотя не на все.

Малютов несколько раз заходил, сиял, как новый гривенник. Поздравлял Ирину. И долго-долго тряс руку Дежкиной.

— Ну что? — сказала Калашникова, когда Левинсон, разузнав подробности, ушел. — Пора и по домам.

— Имеем право, — кивнула Клавдия.

— Ох, сейчас спать завалюсь, — мечтательно протянула Ирина.

— Привет из солнечной Швейцарии!

Порогин стоял в дверях, лучезарно улыбаясь.

Женщины бросились его целовать. Он смущался, сам поздравлял их.

— Наслышан, наслышан, что у вас тут за дела. Прямо ух!

— Да что у нас? Ты рассказывай, как у них?

— А я вам подарки привез.

Игорь открыл кейс и достал две коробки.

Одна большая, а вторая поменьше. Красивые, элегантные.

— Это вам, — сказал Игорь и дал Клавдии маленькую коробку. — А это тебе, — отдал Ирине большую.

Клавдия распахнула свою и обомлела — часы. Настоящие швейцарские часы.

— Это что? — спросила Ирина.

— Это энциклопедия. «Вся Швейцария» называется.

В большой коробке оказался маленький диск.

Увидев на лице Ирины плохо скрытое разочарование, он стал оправдываться:

— Ты не думай, это очень ценная энциклопедия, по правде сказать — уйму денег стоит. Правда, не обижайся.

— Дурачок, — нежно сказала Ирина. (Клавдия тактично отвернулась.) — Лучше бы ты сыру привез. А это и на Горбушке можно купить.

В этот день Клавдия опять вернулась поздно. Была немного пьяна, потому что сидели у Ирины и отмечали.

Она легла спать и сразу уснула.

В эту ночь ей снилась солнечная Швейцария.

Внимание! Представляем новые криминальные повести Ирины Зарубиной в серии «Госпожа следователь»

Необъяснимо жестокое, немотивированное убийство старика и загадочная гибель в тюрьме человека, подозреваемого в заказном убийстве… Что может быть общего у этих двух — таких разных — преступлений?

«Госпожа следователь» не сразу понимает, что связь существует, — и даже не подозревает пока, какими невероятными, нетрадиционными методами ей предстоит вести расследование…

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Ирина Зарубина
Запретное кино

ВТОРНИК

1.12–7.14

10.20–11.01

12.17–15.33

21.30–23.44

СРЕДА

00.07–3.58

5.22–9.31

12.42–16.01

20.43–Четверг. 2.55

9.11–15.33

16.24–20.12

20.43–22.17

22.25–23.54

ПЯТНИЦА

2.11–3.04

15.37–17.48

19.01–20.12

20.17–21.53

СУББОТА

10.07–16.41

17.32–18.22

19.48–23.42

ВОСКРЕСЕНЬЕ

11.04–13.12

ПОНЕДЕЛЬНИК

16.27