Владимир Птах

Подарок из Египта

Ты, что привыкла лизать укротителя смелую руку

И средь гирканских тигриц редкостным зверем была,

Дикого льва, разъярясь, растерзала бешеной пастью:

Случай, какого никто в прежнее время не знал.

В дебрях лесов у нее не бывало подобной отваги:

Лишь очутившись средь нас, так озверела она.

Марциал. Книга зрелищ.

1-ая глава

В двенадцать часов дня Квинт Серпроний проснулся от мучительной голов-ной боли. Рабы уже толпились у дверей в спальню, дожидаясь пробуждения хозяина. Лишь только до них донесся его жалобный стон, рабы поспешили к своему владыке. Они обступили Квинта со всех сторон и помогли ему сесть в кровати.

Рабы суетились возле хозяина молча. Они знали, что когда у того болит голова, то нельзя произносить ни единого слова. Любой звук раздражал Квинта.

Первым делом Квинту дали вина. Он посмотрел на чашу мутными глазами и поморщился. Но уже после третьего глотка глаза у Квинта заблестели, и, осу-шив чашу до дна, он потребовал еще. Ему тут же поднесли вторую, и после нее следы недавней попойки почти полностью исчезли с лица Квинта. Головная боль стала не такой мучительной и вскоре прошла вовсе. Квинт повеселел. Это сразу заметили рабы и сначала вполголоса, а потом и в полный голос засыпали его привычной утренней лестью.

Квинт пожелал узнать, как прошел вчерашний ужин. Сам он смутно помнил подробности минувшей пьянки. Рабы наперебой стали рассказывать ему, как проходила пирушка, кто из гостей что говорил, и как все закончилось. А закончи-лось все тем, что бесчувственное тело Квинта с трудом приволокли в спальню шесть рабов. Они, конечно, умолчали об этом, Квинт узнал лишь то, что, поскольку под конец ужина он был изрядно утомлен гостями, ему помогли подняться наверх в спальню, где и уложили в кровать.

Больше всего рабы рассказывали о безобразиях гостей. Поэт Баселид до того напился, что, изображая из себя льва, стал гоняться на четвереньках за флейтистками. Они прятались от него за колоннами, а он с раззинутой пастью наскакивал на них, пока не опрокинул бронзового Гермеса, служившего подсвечником. Горящие фитили упали Баселиду на тунику, и она стала тлеть. Обожженный поэт орал и катался по полу, пока рабы не облили его вином.

Гости хохотали и требовали подать поэта к столу, выкрикивая сочиненный тут же кем-то стишок:

Нам Гермес зажарил свинку,

Дай куснуть хотя бы спинку!

— Это я придумал, — гордо сказал Квинт, и рабы наперебой стали восхвалять остроту хозяина.

Квинт осведомился о своем двоюродном брате Луции. Тот гостил у него вот уже три дня и был вчера распорядителем пира. Последнее, что всплывало в па-мяти Квинта, это толстая морда Луция, вся в жиру и креме от пирожных, которая лезла к нему целоваться.

Рабы сообщили Квинту, что Луция с трудом удалось угомонить. Он отобрал у музыканта тамбурин и, гремя им над головой, стал горланить какую-то портовую песню о рыбосолах, случайно засоливших в бочке с рыбой двух влюбленных. Квинт, усмехаясь, смаковал все эти подробности, а тем временем двое массажи-стов проворно разминали его обрюзгшее тело.

Тут до слуха Квинта донеслось бряцанье кастаньет и цимбал.

— Что это еще там за шум? — спросил Квинт слуг, прислушиваясь к странным зву-кам.

— К госпоже пришли корибанты, — пояснил один из рабов по имени Метродор,? они сейчас гадают в ее комнате.

— Опять эти кастраты приперлись! — сказал Квинт недовольно.? Сколько их?

— Двое. Плешивый, что приходил в прошлый раз, и молодой с корзиной.

— На кухню их не пускать, — строго приказал Квинт, — не хватало мне еще откармливать этих ублюдков.

— Хорошо, хозяин, — покорно сказал Метродор и добавил: — я проходил мимо комнаты госпожи, эти корибанты гремят там цимбалами, воют песни и дымят какой-то дрянью. Воняет хуже, чем от дурмана.

Квинт усмехнулся.

— А ее, дуру, и дурманом окуривать не нужно. Она и так верит всему, что ей скажут.

Квинт презирал корибантов. Все их предсказания он считал ерундой и выдумкой: чтобы дурачить глупых баб и выманивать у них кур да обноски. Но, несмотря на это, служители богини Кибелы, или как ее еще называют — Великой Матери богов, иногда бывали в доме Квинта. Их приглашала жена Квинта Юлия. Она сумела убедить мужа в том, что очень нуждается в их прорицаниях. Квинт хоть и смеялся над корибантами, но не запрещал им посещать свой дом.

Корибанты уединялись в комнате Юлии и там, приплясывая и ударяя в цимбалы, нараспев произносили непонятные молитвы на сирийском языке.

В Риме к тому времени это была единственная восточная религия, не запрещенная властями. Десять лет назад император Тиберий, пытаясь возродить добрые нравы римлян, запретил все иноземные культы. Храмы чужих богов были закрыты, а все накопленные ими богатства пошли в императорскую казну. И только лишь храм Кибелы оказался нетронутым. И не потому, что он стоял в Риме уже более двухсот лет, со времен нашествия Ганнибала, а потому что в честь Великой Матери богов проводились ежегодные Мегалезийские игры.

Во время этих игр происходили пышные церемонии и состязания на колесницах. Римляне очень любили эти представления, и они бы возненавидели того, кто лишил бы их ежегодного зрелища. И первым, кто стал бы оплакивать игры, был, конечно, Квинт. Скачки были его страстью, и он всегда заранее посылал своих рабов в цирк, чтобы они заняли ему лучшие места. Поэтому на время Мегалезийских игр Квинт смягчал свое презрительное отношение к Великой Матери, и когда толпа в цирке стоя пела в честь нее гимн, он подпевал вместе со всеми.

В самом храме Кибелы он бывал только ради любопытства, чтобы послушать восточную музыку и разноголосое пение ее жрецов. Сам Квинт считал своим покровителем Аполлона. Но в храме Аполлона всегда стояла торжественная тишина и покой, и Квинту было там скучно. Он любил веселые обряды. И нередко, когда он встречал на улице шумную, разодетую в длинные одежды процессию служителей Ки-белы, он останавливал свои носилки, чтобы поглазеть на неистовствующих корибантов.

В своих оргиях корибанты не знали меры. Они проповедовали отрешение от все-го земного и, чтобы убедить толпу в своей святости, в божественном экста-зе прилюдно хлестали себя плетьми и наносили ножами раны. Это забавляло Квинта. Он считал, что с их способностями сносить боль им самое место на арене амфитеатра. Вот кто мог бы потешать зрителей. Ведь не каждый сможет смеяться и петь песни, когда тигр откусит у него руку или ногу.

Но, по большому счету, корибанты вызывали у Квинта чувство брезгливости. Дело в том, что жрецы Кибелы были скопцами. Этого требовал старинный обычай. Предание гласило, что первый служитель Кибелы юноша Аттис дал в честь своей богини обет целомудрия, но не сдержал своего слова и соблазнил прекрасную нимфу. В наказание грозная богиня наслала на Аттиса безумие, и тот в припадке раскаяния отсек себе обломком черепка детородный орган. С тех пор все, кто хотел посвятить себя служению Великой Матери, должны были следовать примеру Аттиса.

Этот ритуал посвящения совершался на глазах у всех жрецов. Кандидата в корибанты поили притупляющим боль отваром, и он, мало что соображая, лишал себя признака мужественности. Отрезанную часть тела корибанты торжественно клали на алтарь Великой Матери. Такой поступок означал полный отказ от любых наслаждений, которые искушают смертного и мешают всецело отдаться служению боги-не.

Именно поэтому Квинт и разрешил корибантам приходить к Юлии. Служителей других богов, у которых с мужественностью было все в порядке, он бы близко к ней не подпустил. Квинт очень хорошо знал вольный нрав своей жены, и в последнее время до него стали доходить слухи, будто бы она ему изменяет. Сам он, не таясь, тешился с рабынями, когда ему вздумается, но своей жене подобного позволить не мог. Квинт слишком дорожил своим добрым именем. Все разговоры о неверности супруги он воспринимал очень болезненно. И чтобы впредь таких разговоров не было, приставил к Юлии двух своих верных рабов-германцев, которые должны были приглядывать за ней. Обо всех ее встречах и прогулках рабы вечером докладывали хозяину.

Куда бы она ни пошла: в театр или в баню, — рабы, как две тени, следовали рядом. Это раздражало и бесило Юлию, но она ничего не могла поделать. Она да-же пыталась подкупить своих стражей, но те были слишком напуганы угрозами хо-зяина жестоко с ними расправиться, если они предадут его, и у Юлии с подкупом ничего не вышло.

Однако мириться с таким положением она не хотела. Уж очень сладки были воспоминания о жарких поцелуях мускулистых любовников. У нее даже был один гладиатор с отрубленным ухом. Она с замиранием слушала его рассказы о смертельных поединках и, обнимаясь с ним в кровати, любила теребить жалкие остатки его изувеченного уха.

Но вскоре Юлии приглянулся кулачный боец Гермарх, и она бросила гладиатора ради атлета. С Гермархом Юлия познакомилась на Марсовом поле, где он упражнялся с другими бойцами. Квинт тогда еще ничего не подозревал о похождениях жены, и никакого надзора за ней не было. Юлия могла свободно встре-чаться с Гермархом, когда ей вздумается. Гермарх был красивым рослым парнем, чьи огромные кулаки на состязаниях сломали не одно ребро. Но денег ему вечно не хватало. Он был страстным игроком в кости и частенько проигрывал добытые мордобоем деньги. Мало того, он проигрывал и то, что занимал у друзей. Постоянные долги не давали ему покоя. Поэтому Гермарх с радостью согласился доставлять удовольствие Юлии своими крепкими объятиями. За это он получал от нее хорошие подарки, которые уже к вечеру проигрывал в кости.

Поначалу любовники встречались в доме сестры Юлии. Но из-за болтливых ра-бов слухи об этом просочились за стены дома и дошли до Квинта. Его ярости не было предела. Для Юлии настали тяжелые времена. Теперь за каждым ее шагом следили двое преданных Квинту рабов-германцев. Юлия была в отчаянии. Ей очень нравился Гермарх, но встречаться с ним теперь не было никакой возможности. И все-таки Юлии удалось провести своих охранников. И помогли ей в этом корибанты.

В храме Кибелы есть специальные комнатки, предназначенные для уединенного общения с Великой Матерью. Туда впускали только по одному человеку, чтобы никто не мешал верующему молиться. Вот этими-то комнатками Юлия и пользовалась для встреч со своим любимым атлетом. В условленный час она приходила в храм Кибелы и сразу отправлялась в одну из комнаток, где ее уже поджидал Гермарх. Корибантам она платила триста сестерций за каждое посещение. Это их вполне устраивало, и для удобства они даже приволокли туда мягкую перину.

Пока Юлия нежилась на перине с Гермархом, приставленные к ней рабы терпели-во ожидали свою госпожу под сводами храма, наслаждаясь пением жрецов и си-яющим ликом Кибелы. Через полчаса, с изможденным от любовных утех видом, появлялась Юлия. Вся в поту, она громко благодарила богиню за ту благодать, что проникла в нее в момент молитвы. Вечером рабы рассказывали Квинту об огромной набожности его супруги.

Квинт потешался над ее глупым суеверием, но рассудил, что лучше уж пусть она будет занята разного рода обрядами, чем с утра до вечера шататься по театрам и циркам, перемигиваясь там с наглыми юнцами. Поэтому он и терпел в своем до-ме корибантов. А ей только этого и надо было.

Сегодня корибанты уже с утра поспешили наведаться к Юлии, якобы для очеред-ных прорицаний. Комната Юлии была приготовлена подобающим для такого случая образом. Ставни окна были плотно закрыты, и от этого комната погрузилась в таинственный полумрак. На круглом столике, где обычно у Юлии находились зеркала и баночки с мазями, теперь был разостлан древний потертый пергамент, на кото-ром были начертаны магические знаки и вавилонские письмена. На пергаменте стояла бронзовая курильница. Из нее тонкой струйкой вздымался вверх и растекался по комнате белый ароматный дымок. Клубы этого дыма медлен-но перекатывались в тонких лучах света, пробивающихся сквозь оконные ставни. Юлия сидела за столом напротив плешивого корибанта, и если бы Квинту взбре-ло в голову в этот момент войти в комнату, то у него не возникло бы ни ма-лейшего сомнения, что здесь предсказывают будущее.

На самом же деле Юлия обсуждала с плешивым корибантом новые условия ее очередного свидания с Гермархом в храме Кибелы. Жадные корибанты посчитали, что они слишком мало получают за свое содействие в этом любовном деле. Для такой богатой женщины как Юлия, думали они, триста сестерций — это пыль, и ей ничего стоит прибавить еще сотню. Так-то оно так, но Юлия из принципа решила не уступать. Она вообще была женщина упрямая, и, кроме того, хорошо знала алчность корибантов. Достаточно уступить им хотя бы раз, как они завтра же запро-сят полтысячи, а потом и всю тысячу.

Пока шел спор, второй корибант, с фригийской тиарой на голове, ходил по комнате и в такт мерным ударам цимбал громко распевал сирийскую молитву. Всем, кто проходил мимо комнаты Юлии, казалось, что там свершается какое-то таинст-во. Но Юлии было не до таинств. Плешивый наседал на нее, стараясь вытянуть лишнюю сотню.

— Ты только вспомни, какое у него могучее тело, — говорил корибант о Гермархе, — такой красивый юноша, знаменитость, все бабы Рима сходят по нему с ума, а тебе жалко дать четыреста сестерциев ради встречи с ним. Я тебя не понимаю, лишаешь себя такого удовольствия.

— А что тут понимать? — бойко отвечала Юлия, — у меня лишних денег нет. Я только одному этому засранцу атлету даю каждый раз по пятьсот сестерциев, вам триста, служанкам плачу по сотне, чтобы письма носили. За бесплатно ведь никто рисковать не будет. Вот и набегает тысяча сестерциев. А где я их возьму? Муж мне уже две недели денег не дает, он до сих пор на меня злится. Я и так уж подругам задолжала несколько тысяч. Так что бери триста сестерциев, и прекратим этот бесполезный разговор.

Юлия пододвинула корибанту триста сестерциев.

Плешивый тоскливо поглядел на кучу монет, а потом устремил проницательный взор на Юлию. Какое-то время они смотрели прямо друг другу в глаза. Каза-лось, корибант хотел заглянуть ей в самую душу, чтобы проверить, врет она или нет. Но Юлия смело смотрела на него, как будто и не пыталась ничего утаить. Наконец корибант отвел глаза в сторону.

— А у тебя красивые сережки, — сказал он, криво улыбаясь.

— Ты на что намекаешь? — насторожилась Юлия.

— Ни на что. Просто у меня есть один знакомый ювелир, так он бы за одну такую жемчужную серьгу дал бы тысяч пять, не меньше.

— Нет-нет-нет, — решительно сказала Юлия, догадавшись, куда клонит плешивый. — Это подарок мужа. Он в любую минуту может спросить, где его сережки. Что я ему тогда скажу?

— А ты скажи, что потеряла серьгу в бане, когда мылась. Такое часто случается.

— Нет, — стояла на своем Юлия, — я вам и так много плачу, а вы с меня еще хотите последние серьги снять. В любом вертепе комната стоит не больше сестерция, а я вам даю целых триста.

— Нашла с чем сравнивать, — усмехнулся корибант, — то вертеп, а то храм. Ощуща-ешь разницу? Верховному жрецу надо дать, — корибант стал загибать пальцы, — служителям, чтобы молчали, тоже надо дать, а теперь еще хору приходится платить, чтобы они орали во всю глотку.

— А это еще зачем? — удивилась Юлия.

— Как зачем, чтобы ваши с атлетом стоны заглушать, — пояснил плешивый, — их же слышно во всем храме. Молящиеся уже стали недоумевать, что это за звуки. Пришлось сказать им, будто это принесли умирающую в горячке.

— Ну, спасибо! — засмеялась Юлия, — уверяю тебя, стонов больше не будет.

Но корибанта это не удовлетворило. Его могли успокоить только деньги. Спор продолжался. Юлия согласилась добавить тридцать сестерциев. Окрыленный этим успехом, корибант приложил неимоверные старания и в конце концов вымутил у Юлии еще столько же.

А в это время раб по имени Гавр, один из тех, кому был поручен надзор за Юлией, припал ухом к двери ее комнаты и, всячески напрягая слух, пытался хоть что-то понять из разговора Юлии с корибантом. Но из-за громкого бряцанья цимбал и занудного воя служителей Кибелы Гавру из всего их разговора удалось разобрать лишь три слова: засранец, в бане и в горячке.

Пораскинув своим варварским умишком, Гавр решил, что под засранцем Юлия подразумевает Квинта. Гавр хорошо знал об их ссоре, и ненависть Юлии к мужу была вполне понятной. Потом Гавр связал воедино и остальные два слова и при-шел к выводу, что корибант предсказал Юлии, будто бы на Квинта в бане нападет горячка.

Подивившись своей сообразительности, Гавр с еще большим усердием стал прижимать ухо к двери. За этим занятием его и застала Фотида, служанка Юлии. Она шла из кухни в комнату госпожи и несла под мышкой жареную курицу и копченую белугу. Эта живность предназначалась корибантам за прорицания. Увидев Гавра у двери в комнату Юлии, Фотида очень испугалась. Она была в курсе всех любовных дел своей госпожи, и от Фотиды очень многое зависело. Недаром, когда Квинт устраивал дознания по поводу слухов об измене жены, то первым делом взялся за Фотиду. Квинт правильно рассудил, что от нее можно узнать очень много интересного о своей жене. Он приказал Гавру бить Фотиду плетью, пока она не расскажет все, что знает. Но здесь Квинт просчитался. Преданная служанка мужественно снесла все побои и ни словом не выдала свою госпожу.

Однако кровавые полосы на спине Фотиды долго напоминали ей о тяжелой руке Гавра. В какой-нибудь другой раз Фотида предпочла бы не встречаться с ним, но теперь она смело направилась к Гавру, чтобы помешать ему что-либо пронюхать о замыслах Юлии.

Гавр стоял спиной к Фотиде и поэтому не заметил, как она подошла к нему сзади.

— Ну ты Гавр и обнаглел! — произнесла она громко.

От неожиданного окрика Гавр вздрогнул и быстро обернулся.

— Я все хозяину расскажу! — пыталась настращать его Фотида, — он с тебя шкуру сдерет за то, что ты подглядываешь за госпожой!

— Пошла вон отсюда! — грубо перебил ее Гавр, — или ты, может, по моей плетке соскучилась?

— Я по тебе соскучилась, Гаврик, — произнесла она весело, — а ты на госпожу заглядываешься, негодник. Ты лучше сюда поглазей!

И с этими словами Фотида, явно издеваясь над Гавром, повернулась к нему спиной и стала вызывающе вилять перед ним задом. Гавр, не долго думая, изловчился, и с размаху пнул кожаным сапожищем по ее мягким ягодицам. Фотида отлетела к противоположной стене коридора и, роняя рыбу с курицей, упала на пол. Делая вид, что она больно ударилась, Фотида завопила на весь коридор. Этот шум Гавру был совсем ни к чему.

— Заткнись, дура!.. — только и успел сказать Гавр Фотиде, как дверь в комнату Юлии приоткрылась и оттуда высунулась голова корибанта в тиаре. Он сразу догадался, в чем тут дело, и захлопнул дверь. Теперь подслушивать их было бесполезно. Гавр с ненавистью посмотрел на Фотиду. Та уже перестала вопить, но, продолжая разыгрывать боль, стонала и кривила лицо.

— Ненормальный! — ругалась она. — Ты меня чуть не убил!

— Тебя, сука, убить мало, — бросил он ей, соображая, что же ему делать дальше. В этот момент из-за угла коридора показался Квинт. Он шел в сопровождении своих рабов в триклиний, где для него уже был приготовлен роскошный завтрак. Фотида быстро встала с пола и подобрала рыбу с курицей. Однако Квинт успел заметить, как она поднималась.

— Ты что это на полу валяешься? — строго спросил он ее, подойдя ближе. — Ты что, пьяна?

— Это я ее пихнул, — пояснил Гавр, — чтобы под ногами меньше путалась.

— А-а, вон оно что, — оскалился Квинт, — правильно сделал. А утку ты зачем притащила? — спросил он Фотиду, — кастратам, что ли?

Квинт кивнул на дверь, из-за которой доносился волчий вой корибанта.

— Да, — ответила Фотида, — меня за ней госпожа послала.

— Неси обратно, — приказал Квинт, — слишком жирно для них. Так никаких уток не напасешься.

Фотида развернулась и торопливо ушла на кухню. Гавр наклонился к уху Квинта.

— Я тут, хозяин, — зашептал он, косясь на дверь, — кое-что подслушал из разгово-ра твоей жены с этими полумужиками.

— Да? — оживился Квинт, — и о чем же они там трепались?

— Корибанты предсказали Юлии, что тебя сегодня в бане охватит горячка! — сообщил Гавр беспокойно.

— Как?! — воскликнул Квинт. — Меня что там, кипятком ошпарят?

— Не знаю, — пожал плечами Гавр, — может и ошпарят. Но то, что ты будешь в горячке, — это точно.

— Типун тебе на язык, — поспешил зачураться Квинт, — вот же змея, — заговорил он о жене. — А день моей смерти она там у них не выпытывала?

— Все может быть. Я плохо слышал их разговор. Мне корибант мешал своим воем.

— А ну-ка, отойди, — отстранил Квинт Гавра от двери. — Сейчас я с ними разбе-русь!

Квинт дернул дверь и решительно вошел в комнату Юлии. Корибант в тиаре перестал петь и приплясывать. Юлия с удивлением посмотрела на Квинта. Тот бесцеремонно подошел к столу.

— Ну и что они тебе тут напредсказывали? — спросил он Юлию с наглой ухмылкой.

— Эй, Луперк! — крикнул Квинт своему рабу, — пойди, открой окно, а то тут дышать нечем, надымили здесь всякой дрянью.

Луперк быстро метнулся к окну и открыл задвинутые ставни. В комнату хлынули свет и свежий воздух.

— Квинт, ты нам мешаешь, — возмущенно произнесла Юлия. — Видишь, мы тут гадаем.

— Что, не терпится узнать, когда меня понесут на костер? — спросил Квинт, разглядывая пергамент.

— Хватит паясничать. Твоя судьба меня совсем не интересует. Мне бы со своей разобраться.

— Разберешься, потом. А сейчас я хочу знать, что вы обо мне тут болтали? И не делай вид, что не понимаешь, о чем я говорю. Ваш разговор слышали, так что давай выкладывай все и про баню, и про горячку.

Юлия побледнела, но сразу взяла себя в руки. Если Квинт несет какую-то чушь про горячку, значит, он толком ничего не знает. Это ее слегка успокоило, и она стала лихорадочно придумывать, как же ей выкрутиться.

— А у нас тут о тебе и речи не было, — смело отвечала ему Юлия. — Ах да, совсем забыла, мой друг, — она кивнула на корибанта, — предсказал, что ты скоро сде-лаешь мне щедрый подарок в знак твоей горячей любви. Вот и все.

— Я? Тебе? Подарок? И он такое предсказал?

— Да, предсказал,? подтвердила Юлия.

— Вот же бестолочь! — засмеялся Квинт, — он тебя обманул. Я тебе ничего дарить не собираюсь. Разве что только в горячке — острил Квинт, — так что гони их в шею за такие прорицания. А то они тебя тут дурят, а ты их утками откармливаешь.

Квинт презрительно посмотрел на корибанта, но тот важно сидел на стуле, не обращая на обидные слова Квинта никакого внимания. «Пусть себе гавкает»,? думал корибант, пряча в рукаве кошелек с деньгами Юлии. Квинт обернулся, чтобы посмотреть на второго корибанта.

— А это кто еще такой? — вдруг воскликнул он удивленно. — Он что, тоже корибант?

— А ты что, сам не видишь? — ответила Юлия, не оборачиваясь.

— Я-то вижу, — произнес Квинт, испытующе вглядываясь в юного служителя, — вот только слишком он молод для корибанта. Может, это твой переодетый любовник, а?

— Ты, Квинт, меньше пей. А то тебе везде одни любовники мерещатся. Так ведь и с ума сойти можно, — усмехнулась Юлия.

— Ты кого угодно с ума сведешь, — проговорил Квинт, не отрывая взгляда от молодого корибанта. — А этого сопляка надо все же проверить. Чует мое сердце, неспроста он здесь отирается. А ну-ка, юнец, — приказал он корибанту, — задирай свое платье, посмотрим, действительно ты тот, за кого себя выдаешь?

Корибант не шелохнулся. Он растерянно взирал то на Квинта, то на своего наставника.

— Чего ждешь? — торопил его Квинт, — давай задирай, а то мои молодцы быстро тебя разденут.

Квинт указал на рабов, толпившихся у двери. Ему было достаточно лишь моргнуть, чтобы они вмиг набросились на корибанта.

— Не сходи с ума! — вступилась за корибанта Юлия, — он служитель богини, она тебе потом это припомнит.

— А что это ты так вдруг заволновалась? — все больше проникался подозрением Квинт. — Боишься? Ну, уж теперь я его обяза-тельно проверю.

— Я не позволю его проверять! — вдруг внушительно сказал плешивый корибант, поднимаясь со стула, — это кощунство, мой брат под защитой богини…

— Твой брат? — перебил его Квинт, — ты хотел сказать: твоя сестра, — поправил он корибанта. — Не волнуйся, я умею обращаться с девушками. Давайте, — кивнул Квинт своим рабам, и те схва-тили молодого корибанта за руки с двух сторон. Корибант попытался вырваться, но не тут-то было. Квинт не держал у себя в доме хилых рабов. Плешивый корибант поспешил на помощь своему собрату, но широкоплечий Гавр стеною стал на его пути.

Между тем Луперк проворно задрал подол платья юного служителя Кибелы и Квинт смог воочию убедиться, что его не обманули.

— Можете отпускать, — махнул он рабам и повернулся к плешивому. — Что ж вы так юношу жестоко изуродовали? — издевался Квинт, — под самый корень ему рубанули. А был такой смазливый мальчик, — с сожалением проговорил Квинт и похлопал осрамленного корибанта по щеке.

— Ты теперь доволен? — бросила ему Юлия, не скрывая своего гнева.

— Теперь доволен, — отозвался Квинт, ухмыляясь, и направился к выходу. — Дом мне здесь смотрите не подожгите, — сказал им Квинт на прощанье. — И не дай бог, против меня колдовать начнете, — я вам тогда тут наколдую.

Квинт и его рабы вышли из комнаты. Квинт остался доволен посещением своей женушки. Он вдоволь поглумился над корибантами, и, кроме того, теперь будет что рассказать сегодня друзьям.

Спустившись в триклиний, Квинт обнаружил там своего двоюродного брата Луция. Тот уже успел влезть на ложе и, подмяв под себя подушку, смаковал медовый пирог.

Квинта это слегка огорчило. Он привык, что гости сперва дожидаются его и только тогда приступают к трапезе. Но Луций был не просто гость, он был его братом и поэтому вел себя в доме Квинта без церемоний.

— Ты чего так долго? — спросил Луций Квинта жующим ртом. — Мне сказали, ты уже давно проснулся.

— Я у Юлии корибантов проверял, — ответил Квинт, устраиваясь на ложе, — ты же знаешь, от этих кастратов всего можно ожидать.

— Это точно, — согласился Луций и полюбопытствовал, как это можно проверять корибантов.

Оказалось, что очень даже просто. Достаточно лишь заглянуть под платье корибанту и сразу станет ясно, кто перед тобой. Луций с хохотом слушал, как это проделывал Квинт.

— Ты теперь, конечно, Квинт, в баню сегодня не пойдешь, — заключил Луций в конце рассказа.

— С чего это ты взял? Думаешь, меня напугали их пророчества насчет горячки? Да ни в жизнь! — произнес Квинт бесстрашно и отломил себе большой кусок пирога.

— А я бы не пошел, — сказал Луций, отхлебнув вина. — Мало ли, а вдруг это прав-да?

— Да чушь это все, — отмахнулся Квинт. — Мой астролог мне не предсказывал никакой горячки.

— А может, он чего не доглядел в своих планетах? — предположил Луций. — Пусть еще раз посмотрит по гороскопу, да повнимательней.

— Ладно, уговорил. Эй, Луперк! — позвал Квинт слугу, — беги за Шумшером, скажи ему, пусть идет сюда с гороскопом. Послушаем, что он мне напредсказывает.

Шумшер был личным астрологом Квинта. Он жил у него в доме и пользовался большим уважением. По происхождению он был перс. Об этом красноречиво говори-ли его смуглое лицо, орлиный нос, черная густая борода и мохнатые брови. Чтобы еще больше подчеркнуть свое восточное происхождение, он носил белый тюрбан с вышитыми на нем изображениями крылатых богов и длинный пестрый халат, ниспадающий до самых пяток. При ходьбе он опирался на посох, увенчанный голо-вой льва. Где бы он ни появлялся, все с любопытством разглядывали его одеяние и особенно огромную золотую серьгу в ухе.

Шумшер своей внешностью чем-то походил на корибантов. Однако он жутко оби-жался, когда ему об этом говорили. Корибантов он ненавидел, и называл их не иначе, как сбродом кастрированных проходимцев, готовых на любой обман ради денег. Он видел в них соперников, которые своими прорицаниями могли лишить его куска хлеба. Поэтому Шумшер при каждом удобном случае настраивал Квинта против корибантов.

Когда к Шумшеру пришел Луперк и сказал ему, что хозяин ждет его в триклинии, то перс не стал особо торопиться. Сначала он подробно обо всем расспросил Луперка: во сколько хозяин встал, в каком настроении и о чем говорил со слу-гами. Шумшер всегда старался быть в курсе всех событий, происходивших в доме. За любопытные сведения он даже приплачивал рабам. Слуги об этом знали, и если кто в доме выведывал что-нибудь интересное, то сразу спешил к Шумшеру в надежде получить за новость несколько ассов. Такая осведомленность очень помогала астрологу в его ремесле. Он порой немало удивлял Квинта, предсказы-вая ему по гороскопу вещи, о которых знал заранее.

Вот и теперь Луперк подробно рассказал персу все, что произошло утром в комнате Юлии и зачем Квинт зовет его теперь к себе. Наградив раба сестерцием, Шумшер придал своему лицу глубокомысленный вид и направился в триклиний.

— А вот и Шумшер! — воскликнул Квинт, завидя входящего астролога. — Послушай, дружище, — обратился он к персу, — загляни-ка в свой гороскоп. Хочу узнать, что меня сегодня ожидает.

— Ты чем-то встревожен? — спросил его Шумшер, разворачивая свиток папируса.

— Да, мне не дает покоя дурной сон, — соврал Квинт. Он не хотел говорить, что его встревожили бредни корибантов.

— Это не страшно, — спокойно произнес Шумшер, разглядывая гороскоп, — сны часто бывают лживыми.

— Это я знаю, ты давай в гороскоп смотри, — торопил его Квинт, — и главное — глянь, ничего там не говорится про баню?

— Про баню? — с удивлением повторил Шумшер, — нет, про баню здесь ничего не говорится. Зато сказано, что какие-то брехливые прорицатели посеют в твоей душе сомнения…

— Ты слышал, Луций?! — радостно воскликнул Квинт, поглядывая на брата,? я же тебе говорил, что они все наврали.

— Ты это о ком? — разыграл Шумшер удивление, приподнимая голову.

— Неважно, — отозвался Квинт, — продолжай.

Шумшер вновь погрузился в свой папирус.

— А день у тебя пройдет как обычно, — вещал он, скользя взглядом по гороскопу. — Правда, присутствие Марса в созвездии Псов, указывает на то, что день может выдаться жарким.

— Что значит «жарким»? — встревожился Квинт, вспоминая слова Гавра о го-рячке,? я случайно не заболею?

— Ну что ты, — поспешил успокоить его Шумшер, — твоему здоровью ничего не угрожает. Скорее всего, и это подтверждают планеты, у тебя будет жаркая встреча с красивой девушкой.

— А, вон оно что, — вздохнул облегченно Квинт. — Ну, это другое дело. Если так рассуждать, то у меня каждый день жаркий, — рассмеялся он. — Ну все, можешь идти, — отпустил Квинт астролога. — А, хотя нет, стой, — попридержал он перса. — Раз ты уже здесь скажи-ка нам, когда приедет мой сын из Египта?

— Сейчас посмотрим, — сказал Шумшер и углубился взглядом в гороскоп.

Больше всего он боялся именно этого вопроса. Сын Квинта Марк мог вернуться из Египта когда угодно. И хотя уже прошло больше месяца, как он отправился в страну фараонов, и все со дня на день ожидали его возвращения, сказать точно, когда он приедет, было невозможно. Но Шумшер и виду не подал, что его смутил этот вопрос. Он только еще больше сгустил брови и важно сказал:

— Судя по тому, что Нептун благоприятствует твоему сыну, он вернется очень скоро.

— Я и сам знаю, что скоро. Я хочу знать, когда именно, — не унимался Квинт.

На это Шумшер сказал, что для более точного ответа ему нужно провести кое-какие наблюдения за ночными светилами.

— Так в чем же дело?! — горячился Квинт, — почему ты их до сих пор не провел?

Но оказалось, что вчера ночью Шумшер как раз этим-то и занимался, но ему помешали. В то время, когда он во дворе наблюдал за ходом планет, Квинт позвал его в триклиний, где шла пирушка. На этом настояли его пьяные гости, которым захотелось узнать у астролога о своем будущем. Шумшер, согласно гороскопу, дал каждому полный расклад его судьбы. На обещания он тогда не скупился. Кому-то сулил богатый урожай, другому — успех в торговле, третьему — удачный брак дочери. Благо Шумшер хорошо знал гостей Квинта и кто чем занимается. Довольные предсказаниями гости наградили перса большим кубком вина. Пока он пил вино, какая-то сволочь сняла с его головы тюрбан, и шапка астролога пошла по рукам. Пирующие с хохотом стали напяливать тюрбан на себя и, подражая Шумшеру, выдавали паскудные прорицания о своих собутыльниках. Квинту тогда предсказали, что у него родится тройня, причем один ребенок будет мавром, второй индусом, а третий эфиопом. В ответ Квинт напредсказывал своим дружкам такого, что гости багровели и давились едой от его слов. Когда гостям эта забава надоела, они отдали тюрбан Шумшеру, но заставили его выпить еще. После стольких возлияний о наблюдении планет и речи быть не могло. Планеты в глазах Шумшера двоились, расползались, а то и вовсе гасли вместе со всеми звездами. Поэтому Шумшер и не смог вчера как следует понаблюдать за ночными светилами, чтобы теперь точно предсказать день возращения Марка.

Квинт с улыбкой выслушал астролога. Он заверил Шумшера, что сегодня ему никто не помешает.

— Но только смотри, ничего там не напутай в своих планетах, — предупредил его Квинт. — Мне надо знать точно, когда приедет Марк.

— Хочешь подготовиться к его встрече? - спросил Луций брата.

— Да, надо отметить его возращение как следует. Я надеюсь, ты, Луций, не спешишь домой в свои Путеолы?

— Конечно, нет, — ответил Луций. — Разве я могу уехать, не повидав своего пле-мянника?

— Я знал, что ты не откажешься, старый пьянчуга. Клянусь Вакхом, ты не пожале-ешь, — пообещал Квинт и стал рассказывать Луцию, какие он задумал приготовить блюда для такого торжественного случая. Луций тоже знал толк в еде, и у них завязалась оживленная беседа.

Неизвестно, как долго бы они болтали, если бы Метродор не шепнул Квинту, что в атриуме его уже давным-давно дожидаются клиенты, чтобы поприветство-вать своего патрона.

— Скажи им, что я сейчас приду, — ответил Квинт Метродору и подозвал к себе слугу с полотенцем. — Пошли, Луций, со мной, посмотришь на моих клиентов, — пред-ложил он брату.

— Нет, я не хочу, — отказался Луций, уминая пирог. — Мне на этих голодранцев смотреть тошно.

— Это у тебя там, в Путеолах, голодранцы, — обиженно произнес Квинт, — а у моих морды такие холеные, что куда там твоей харе.

— Тем более не пойду, — упирался Луций, — еще чего доброго засмеют меня твои разжиревшие клиенты. Я лучше здесь вином побалуюсь.

— Как хочешь. А в баню ты хоть со мной поедешь?

— Вот в баню поеду. Уж чего-чего, а таких бань как в Риме у нас в Путеолах нет.

— Это точно, — согласился Квинт. — Тогда жди, я скоро вернусь.

И, утерев руки полотенцем, Квинт направился в атриум.

Атриум у Квинта был великолепный. На его отделку Квинт не поскупился. Он считал, что атриум — это лицо дома, и по его виду будут судить о хозяине.

В центре атриума находился бассейн с фонтаном. Дно бассейна было выложено цветной мозаикой с изображениями пожирающих друг друга рыб. Над водой вы-сился бронзовый сатир, играющий на свирели. Из свирели и мохнатых ушей сати-ра с журчанием струились фонтанчики воды. По углам бассейна стояли четыре огромные колонны из нумидийского мрамора, подпирающие высокий потолок. В потолке, прямо над бассейном, было устроено большое квадратное отверстие, через которое солнечный свет попадал в атриум. Стены атриума были расписаны яр-кими фресками. На одной из них был изображен дикий кентавр с двумя молоденькими нимфами под мышками. Нимфы кричали и вырывались, но кентавр бодро про-должал скакать в чащу леса, не обращая внимания на то, что нимфы кусали и царапали его лошадиное тело.

Клиенты Квинта уже с раннего утра собрались в атриуме и, зевая от скуки, даже не обращали внимания на все это приевшееся им великолепие. Они думали только об одном: сколько они смогут сегодня получить от Квинта денег.

Надо сказать, что в то время в Риме служба клиентом была самым легким способом прокормиться. Для богатого римлянина было просто позором появляться в общественных местах без этих прихлебателей. Чем богаче римлянин, тем больше у него должно быть клиентов. У Квинта их было около тридцати. Каждое утро они приходили к нему в дом, чтобы приветствовать своего патрона. Это была его свита. С ними он уверенно чувствовал себя и в суде и на публичных выступле-ниях. Клиенты всегда принимали сторону своего патрона. Противникам Квинта они мешали выступать, а когда начинал говорить Квинт, они, наоборот, громогласно выражали ему свою поддержку. Кроме того, клиенты Квинта были своего рода его агентами в городе. Они первыми доносили ему обо всем, что происходило в Риме, рассказывали последние сплетни и слухи. Именно от них Квинт узнал о шашнях своей жены.

За эти услуги Квинт каждый день давал им по десять сестерциев. Это, конечно, было немного, но на еду и кислое вино им хватало. К тому же на праздники или в день своего рождения Квинт проявлял щедрость и мог дать им еще по сотне. Кроме того, самых усердных, тех, кто больше всех беспрестанно восхвалял Квинта, он мог пригласить к себе на ужин, чтобы и за столом слушать льстивые слова о себе. Но такая честь выпадала не многим, и надо было сначала ее заслу-жить. Вчера ее смогли удостоиться только двое. Некий Псека, первый подхалим среди клиентов, и поэт Баселид, тот самый, что во время вчерашней пьянки у Серпрония, изображая льва, на четвереньках гонялся за флейтистками и опрокинул на себя горящий светильник.

До того, как стать клиентом Квинта, Баселид уже сменил восемь патронов. От одних поэт уходил сам, другие же, будучи не в силах сносить его вздорный нрав, выгоняли Баселида в шею.

О Баселиде Квинт слыхал уже давно. Многие его пошлые, грязные стишки, ходив-шие по Риму, Квинту нравились. Он даже приказал своим рабам записать для себя некоторые из них. Поэтому, когда Баселида выгнал из своей свиты очередной патрон и поэт, оставшись без приюта, стал набиваться в клиенты к Серпронию, тот сразу согласился взять его под свое покровительство.

Кроме поэтического дара, Баселид имел еще один дар, который пришелся по душе Квинту. Баселид был неугомонным балагуром и выдумщиком. Идиотской выходки можно было ожидать от него постоянно. И особенно поэта заносило, когда он выпивал. Тогда он откалывал такие штуки, что потом о них еще долго вспоминали со смехом.

Квинта забавляли дурачества Баселида, и он приглашал его к себе на ужин, чтобы Баселид веселил гостей. Каждый раз поэт вытворял что-нибудь новое, веселое и забавное.

Так получилось и вчера. Гости от души смеялись, когда он львом бегал на четвереньках за флейтистками, и еще пуще хохотали, когда на Баселида упал Гермес и облил его горячим маслом. Правда, самому Баселиду было тогда не до смеха. Масло обожгло ему спину, и она не переставала болеть даже на следующий день.

Баселид пришел в атриум самым последним. Он помнил, до какой степени напился вчера Квинт, и прикинул, что раньше двенадцати тот никак не встанет. Все остальные клиенты дожидались Квинта уже с раннего утра.

Псека рассказал им о вчерашней попойке, и поэтому, когда Баселид вошел в атриум, клиенты встретили его дружным смехом:

Нам Гермес зажарил свинку,

Дай куснуть хотя бы спинку! —

раздавалось со всех сторон, но Баселида это ничуть не обидело. Наоборот, ему было приятно оказаться в центре внимания. Он весело отшучивался и охотно описывал свои вчерашние проделки. Для пущей убедительности он даже стал на четвереньки, чтобы показать всем, как на пирушке прикидывался львом. При этом он корчил такие гримасы, что клиенты кругом хохотали во все горло. Когда Баселид дошел в своем рассказе до того момента, когда его придавил Гермес, то распластался на полу и скривил такую рожу, словно был в лепешку раздав-лен слоном. Под конец Баселид снял с себя тунику и выставил на всеобщее обозрение красное пятно на спине.

В этот момент в атриум вошел Квинт. Клиенты сразу увидели его и, позабыв о Баселиде, наперебой стали здороваться со своим патроном. Баселид надел тунику и тоже поздоровался.

— Что это у вас тут за веселье? — спросил Квинт, услыхав смех еще на подходе к атриуму. — Это ты тут, Баселид, дурачишься? — обратился он к поэту.

Баселид весь осунулся и придал своему лицу страдальческое выражение.

— После вчерашнего особо не подурачишься, — ответил он, намекая на бурную ночь, закончившуюся для него так неудачно.

— А что такое? — спросил Квинт с притворным беспокойством, — ты себя плохо чувствуешь?

— Как тебе сказать, — вздыхая, произнес Баселид, — знаешь, утром мне было совсем паршиво, блевал из окна больше часа. Но потом я взял себя в руки и, как видишь, нашел в себе силы притащиться к тебе.

— Молодец! — похвалил его Квинт. — Я всегда говорил, что ты у нас:

Потомок, пусть внебрачный, но Геракла!

И Квинт, вроде как по-дружески, размашисто хлопнул его рукой по спине. Басе-лид вскрикнул от боли и дугой выгнулся назад.

— А! Спина! — застонал он, вызывая у окружающих смех.

— Ах да, — произнес Квинт, улыбаясь, — я совсем забыл, тебя же вчера Гермес поджарил. Ты, наверное, давненько не захаживал в его храм, — укорял он поэта.

— Ничего себе давненько! — возмутился тот, — я только на прошлой неделе пожертвовал ему ляжку барана. Можно сказать, от сердца оторвал. А что толку? Лучше бы я ее съел, никакой благодарности!

«Посочувствовав» Баселиду в его горе, Квинт стал обходить других клиентов. Те делились с патроном последними новостями и сплетнями. Больше всего Квинта заинтересовала новость о том, что префект преторианской гвардии Элий Сеян через три дня устраивает у себя в доме ужин для сенаторов и знатных римлян. Квинту во что бы то ни стало хотелось попасть на такой ужин. На то имелись свои причины.

В Риме Сеян был полноправным хозяином, и его могущество уже затмило могу-щество самого императора. С императором его связывала давняя дружба, и Тиберий во всем доверял своему фавориту. Сеян пользовался этим, и пока император пребывал на Капри, предаваясь там всякого рода удовольствиям, префект творил в Риме все, что хотел. Друзей щедро одаривал, недругов же лишал имущества и ссылал в дальние провинции, а то и просто казнил по разным лживым доносам.

О народе Сеян тоже не забывал. В отличие от Тиберия, он часто устраивал для римлян пышные зрелища и дармовые раздачи. Так что чернь его любила и, не таясь, называла Сеяна императором. К этому все и шло. В сенате были одни его сторонники, в войсках уже цепляли изображения Сеяна на знамена, а толпа в цирке и амфитеатре ликовала при его появлении. Все назначения на государствен-ные должности происходили только с согласия Сеяна. Даже чтобы попасть в сенат, было необходимо его одобрение.

Квинта это обстоятельство больше всего волновало. Он очень хотел стать сенатором. Это была его давняя мечта. Но кроме большого состояния и толстой шеи никаких зацепок у него для этого не было. Происхождения он был не сена-торского (Квинт принадлежал к всадническому сословию), да и древностью рода он тоже похвастать не мог. О своих предках старался даже не вспоминать. Прадед его был вольноотпущенником из племени самнитов, и недоброжелатели Квинта нередко попрекали его тем, что он рабских кровей.

Чтобы хоть как-то выправить свою родословную, Квинт женился на Юлии. Она была из древнего сенаторского рода, но к тому времени совсем захиревшего и обнищавшего. Поэтому за Юлией не было никакого приданого. И если бы не ее великие предки, среди которых было немало консулов и трибунов, и которые в сенат ходили, как к себе домой, Квинт давно бы уже с ней развелся. Однако с этим браком у него появлялась, пусть небольшая, но возможность когда-нибудь облачиться в сенаторскую тогу, отороченную пурпурной каймой.

С родословной, таким образом, положение было кое-как подправлено. А остальное, по мнению Квинта, должны были сделать деньги. У Квинта уже ходили в должниках три сенатора, еще четверо были его хорошими приятелями. С их помощью он надеялся подкупить двух цензоров, которые занимались пополнением сената.

Но вся эта хитроумная затея рушилась из-за Сеяна. Без его одобрения у Квин-та ничего бы не вышло. О подкупе не могло быть и речи. Слишком ничтожно было состояние Квинта по сравнению с состоянием первого человека в Риме. И потребовалась бы чрезвычайно огромная сумма. Квинт выискивал более дешевые пути в сенат. Вот если бы ему удалось попасть на ужин к Сеяну, он бы тогда, возможно, нашел способ обратить на себя его внимание и завязать знакомство. А потом Квинт придумал бы, как втереться в доверие к префекту преторианцев.

Однако попасть на ужин к Сеяну было не так-то просто. Для этого Квинт хо-тел подкупить раба, который составляет списки приглашенных, чтобы он внес в списки и его имя. С этим рабом был хорошо знаком сенатор Руф, через него Квинт и хотел провернуть это дело. Поэтому, когда Квинт услыхал от клиентов, что у Сеяна в доме на днях намечается пир, он сразу подумал о Руфе. «Надо будет сегодня с ним переговорить»? решил про себя Квинт, и, чтобы не забыть, сказал Метродору, чтобы тот обязательно пригласил Руфа к нему на ужин.

После беседы с клиентами Квинт стал собираться в баню. Клиенты должны были сопровождать его носилки до бани и обратно, хотя в самой бане они ему были не нужны, там были нужнее массажисты; но Квинт всегда ездил в баню через форум, и вот там-то толпа клиентов ему была как раз кстати. Квинт часто встречал на форуме своих знакомых и друзей, а перед ними он хотел выглядеть подобающим образом.

Рабы собрали все необходимые для бани причиндалы и Квинт вместе с Луцием, усевшись в носилки, поехал на плечах восьми рослых сирийцев по направлению к форуму.

Чуть раньше из дома вышла Юлия в сопровождении Фотиды и двух германцев, не спускавших с нее глаз.

Юлия спешила в храм Кибелы на свидание с Гермархом. Уже было около двух часов дня, а именно в это время он должен был ждать ее в храме.

Обычно она пользовалась носилками, когда отправлялась в город, но если ей надо было в храм, то она шла туда пешком дабы показать свое преклонение перед богиней. Одевалась она в таких случаях скромно, чтобы легче было раз-деваться во время любви с Гермархом. Правда, ее прическу и лицо служанки при-украшали довольно долго. Перед своим любовником она все-таки хотела выгля-деть привлекательной. Брови и ресницы ей подвели сурьмой, губы подкрасили фуском, а отстоем красного вина навели легкий румянец. Над ее волосами слу-жанки тоже потрудились, как следует, пока не соорудили у нее на голове пыш-ную прическу.

Из-за этих приготовлений Юлия задержалась и уже опаздывала на свидание. До Палатина, где находился храм Кибелы, было не так уж и далеко идти, но день уже был в самом разгаре, а в такое время в Риме вовсю кишили суетные жители. На улице, ведущей на Палатин, было не протолкнуться, и Юлия поняла, что как бы она ни спешила, она все равно опоздает. Ее даже обогнали носилки Квинта. Клиенты Серпрония настырно расталкивали локтями толпу, расчищая дорогу своему патрону.

Луций из носилок заметил Юлию и предложил Квинту подвезти ее до храма. Но Квинт не согласился.

— Пусть идет пешком, — сказал он непреклонно, — мои рабы не мулы, им такую тяжесть носить вредно. А впрочем, — добавил Квинт, — если ты, Луций, хочешь, мо-жешь уступить ей свое место.

Однако Луций уступать своих подушек никому не собирался, и носилки, не задерживаясь, проехали мимо Юлии. А Юлия и не хотела, чтобы муж подвозил ее, еще чего доброго он заметит, как она приукрасила свое лицо перед посещением храма, и что-нибудь заподозрит.

По пути в храм Фотида незаметно передала своей госпоже золотую застежку, купленную утром в ювелирной лавке. Это был очередной подарок Гермарху. Юлия спрятала застежку в свой пояс, чтобы ее не увидели проклятые германцы. Они ни на шаг не отставали от Юлии и прямо-таки дышали ей в затылок. Юлия даже, как следует, не успела рассмотреть застежку.

В прошлый раз она подарила Гермарху перстень с сардониксом. По словам Фотиды, перстень обошелся ей в пятьсот сестерциев. Юлии показалось, что это доро-го, и она наказала Фотиде купить на этот раз что-нибудь подешевле. Фотида так и поступила и приобрела сегодня утром в ювелирной лавке золотую застежку за двести сестерциев. Точнее, она сказала, что купила ее за двести, а на самом деле купила застежку за сто пятьдесят сестерциев и преспокойно присвоила оставшиеся полсотни. Так же было и с перстнем. Его она вообще купила за трис-та сестерциев на рынке у какого-то подозрительного типа, который длинными во-лосами пытался скрыть шрам от срезанного на лбу клейма. Возможно, он был гра-бителем или вором, но Фотиде было все равно, лишь бы подешевле купить перстенечек.

Таким вот образом Фотида только на одних подарках для Гермарха уже насобирала для себя полтысячи. И чтобы эта кормушка не прикрылась, она всячески советовала своей госпоже продолжать свидания.

Вместе со служанкой и германцами Юлия вошла в храм. В храме в тот момент было довольно многолюдно. Грозная богиня восседала на своем троне, и два свирепых льва по бокам, казалось, готовы были растерзать любого, на кого им укажет Великая Мать богов. Почитатели Кибелы теснились возле ее статуи, и каждый по-своему общался с богиней. Кто-то простирался перед статуей на полу, другие же прилепляли к ее ногам восковые таблички с написанными на них просьбами или благодарениями. Были и такие, кто пытался залезть на спину льва, чтобы, дотянувшись до уха богини, шепнуть ей свое сокровенное желание. Но корибанты останавливали таких назойливых почитателей, ревностно охраняя священное ухо богини, которым, по их мнению, могли пользоваться только они.

Перед статуей дымились две большие курильницы, и Юлия стала сыпать в них ладан из своего мешочка.

Пока она возилась возле курильниц, ее заметил плешивый корибант, тот самый, что приходил к ней сегодня утром. Он уже поджидал Юлию, и когда она его увидела, корибант чуть заметным кивком головы дал ей понять, что Гермарх, как и прежде, ждет ее в комнате для молитв. Туда она и направилась, поручив Фотиде сыпать ладан в курильницы вместо себя.

Германцы проводили Юлию взглядом до самой каморки, и когда она скрылась за дверью, обратили свои взоры на хор корибантов, завывающих из темноты.

В комнате Юлию с нетерпением дожидался Гермарх. При тусклом мерцании глиняного светильника он нервно шагал по каморке от одного угла к другому. Комнатка была маленькая, и ему удавалось сделать только два шага в одну сторону и два шага в другую. Эта теснота бесила его еще больше.

— Ну, наконец-то! — воскликнул он, когда Юлия вошла в комнатку и закрыла за собой дверь. — Где тебя носит? Я жду тебя уже целый час!

— Меня муж задержал, — ответила Юлия, привыкая к темноте, — привязался ко мне с самого утра. Я еле от него отделалась.

Она попыталась обнять Гермарха, но тот отвел ее руки. Только сейчас Юлия заметила, что щека у него была расцарапана, а левая рука ниже локтя перебинтована.

— Что у тебя с рукой? — спросила она, не скрывая своего беспокойства.

— Ножом пырнули, — недовольно отозвался Гермарх. — Это все из-за твоего проклятого перстня, — грубо вывалил он.

— Как из-за перстня? — удивилась Юлия.

— А вот так. Сардоникс на твоем подарочке оказался стекляшкой. Только не го-вори мне, что ты не знала об этом!

— Не кричи, нас услышат, — постаралась угомонить его Юлия, оглядываясь на дверь, — с чего ты взял, что сардоникс не настоящий?

— С чего я взял? — возмутился Гермарх, — а с того, что меня чуть не прирезали из-за этого проклятого перстня. Если ты меня разлюбила, — го-ворил он возбужденно, — то ты так и скажи, мы разойдемся по-хорошему. А стекля-шки мне нечего тут подсовывать.

— Успокойся. Я тебе ничего не подсовывала,? проговорила Юлия, собираясь с мыслями. — Перстень покупала Фотида, она сказала, что сардоникс настоящий. Если бы я знала, что он поддельный, я бы тебе его не дарила. Давай его сюда, я по-дарю тебе другой.

— У меня его отобрали, — развел руками Гермарх, — я еле ноги унес от этих перекупщиков. Мне не до перстня было. Они меня чуть на ножи не поставили. Подумали, что я хотел их обмануть. С этими ребятами шутки плохи.

— Ты что, пошел продавать мой подарок? — проговорила Юлия с огорчением.

— Какая разница? Подарок, не подарок. Мне деньги срочно нужны были.

— Деньги? — еще больше удивилась Юлия. Она вдруг заподозрила в его словах обман.

— Что, трактирных потаскушек поить не на что было? — произнесла она с язвительной ухмылкой. — Это случайно не они тебе ногтями лицо исцарапали?

— Ну ты и стерва, — злобно проговорил Гермарх, глядя ей прямо в глаза, — нет, вижу, зря я с тобой связался.

— Это я зря с тобой связалась, — решительно произнесла Юлия, — небось пропил мой перстень с дружками, а теперь мне здесь выдумываешь всякие сказки.

— А это я тоже, по-твоему, выдумал? — Гермарх сунул ей под нос свою перебинтованную руку, — на, возьми, размотай ее. Полюбуйся свежим мясом. Я из-за этой раны теперь выступать не смогу месяца два. Или ты скажешь, что я сам себе хотел руку отрезать? Ну что смотришь? Разматывай, ты же говорила, что крови не боишься.

Гермарх продолжал тыкать ей в лицо свою руку.

— Убери ее, — отпихнула его руку Юлия. — Не хочу я ничего разматывать!

— А если не хочешь, то и не говори, что я здесь сказки выдумываю. Я от этих сказок чуть без руки не остался.

— Сам виноват. Не нужно было мой подарок продавать.

Гермарх хотел было ответить ей какой-нибудь грубостью, но промолчал.

— Ладно, не будем ссориться из-за ерунды, — спокойно проговорила Юлия, пытаясь примириться с Гермархом, — лучше посмотри, что у меня есть для тебя.

Юлия достала из-за пояса золотую застежку, приготовленную в подарок атлету, и протянула ее Гермарху. Гермарх взял застежку и небрежно повертел ее в руке.

— Тебе она нравится? — ласково спросила его Юлия, — жаль здесь темно, плохо видно. На солнце она сверкает сильней.

— Да, хорошая вещица, — согласился Гермарх и для верности попробовал застежку на зуб, чтобы убедиться, что она действительно золотая.

Однако в темноте он неудачно засунул ее себе в рот и уколол булавкой язык. Отдернув от губ руку, он сморщился от боли.

— Проклятье, — проговорил он чуть слышно, — я, кажется, язык себе продырявил.

— Ничего страшного, — усмехнулась она, — меньше будешь на меня кричать. А застежку можешь не кусать, она золотая, не сомневайся. Уж здесь Фотида ошибить-ся не могла.

— А кто ее знает? Если она безмозглая курица, ее и с застежкой могли надуть.

Юлия сзади нежно обняла Гермарха.

— Ну что, ты так и будешь сердиться на меня из-за этой глупой служанки? — произнесла она ласково, — учти, у нас мало времени.

Прохладный металл, именуемый золотом, подействовал на Гермарха успокаивающе. Он смягчился и, обернувшись, тоже обнял Юлию.

— Успеем, — сказал он и стал ее целовать.

Юлия сняла с себя тунику, и они легли на приготовленную корибантами перину. Любовники отдались во власть своих чувств, совершенно не подозревая, что снаружи к двери их комнатки, словно невзначай, подступался Гавр. Уж очень хотелось этому любопытному варвару подслушать, как там Юлия общается с боги-ней. Гавр почти не сомневался, что после сегодняшнего скандала, устроенного Квинтом, Юлия будет упрашивать богиню наслать на мужа каких-нибудь злобных духов.

Он даже решил для себя, что если это будет действительно так, то он ворвется в комнатку и помешает ее коварным ритуалам.

Гавр уже почти подкрался к двери, как вдруг увидел, что к нему из глубины храма приближаемся плешивый корибант.

Корибант хоть и делал до этого вид, что занят беседой с прихожанами, все же зорко следил за германцами, приставленными к Юлии. Заметив, что один из ее надзирателей приближается к двери комнатки, где уединились любовники, кори-бант торопливо поспешил к варвару, чтобы помешать ему, что-либо пронюхать.

— Эй, ты! — громко окликнул его корибант, — да, ты. Не отворачивайся! Я тебя уз-нал! Ты зачем сюда пришел? Здесь тебе не дадут глумиться над служителями Кибелы. Убирайся отсюда! — набросился он на Гавра, — этот храм не для таких, как ты. Тебе здесь не место!

— Не ори на меня! — дерзко ответил ему Гавр, — уйду, когда захочу!

— Ну уж нет, ты уйдешь сейчас, и немедленно! Иначе, клянусь львами Кибелы, ты очень пожалеешь, что зашел сюда!

Говоря это, плешивый корибант явно намекал на кулаки своих собратьев по вере, которые сразу сбежались на шум и обступили Гавра со всех сторон. Но их грозные взоры не испугали его.

— И что вы мне сделаете? — нагло произнес он, обводя смелым взглядом корибантов. — Может, измордуете меня своими обрубками? — издевался он над увечьями служителей Кибелы.

— Смейся, смейся, — проговорил плешивый корибант, зловеще улыбаясь, — тебе не долго осталось радоваться. Уж я позабочусь, чтобы Великая Мать сбила с тебя спесь. Можешь попрощаться со своей мужественностью. Клянусь жезлом Кибелы, ты уже завтра не сможешь сойтись ни с одной женщиной.

— А это мы еще посмотрим, — не испугался столь грозного проклятия Гавр.

— А что тут смотреть? Ты просто не сможешь, вот и все!

— Это у тебя смотреть не на что. А у меня есть, чем полюбоваться! — самодовольно ответил германец.

— Поверь мне, теперь это будет жалкое зрелище, — стращал Гавра корибант, — когда захочешь вступить в наше братство, обязательно найди меня. Я тебе посодействую.

— Ты лучше себе посодействуй, старая ворона… — обругал плешивого корибанта Гавр, и хотел уже было присовокупить к своим словам еще какую-нибудь грубость, но его вовремя оттащил к выходу второй германец.

— Ты что, рехнулся?! — пытался он образумить своего разгоряченного друга, — нашел с кем связываться, ненормальный. Ты что хочешь, чтобы у тебя действительно перестал вставать на баб? Так они тебе это быстро устроят.

— Кто? Эти кастраты? — презрительно усмехнулся Гавр, — да они только языком молоть способны. А ты что, их боишься?

— Я за тебя боюсь, — озираясь, ответил суеверный друг Гавра. — Ты Аристида знаешь? Он тоже как-то сдуру в бане стал смеяться над корибантами. Теперь с бабами у него ничего не получается.

— Не волнуйся, у меня получится. А чтоб ты спал спокойно, проверим сегодня мое мужество на твоей Хионе.

— Перебьешься! — не уступил Гавру свою девушку его друг.

Он хоть и верил, что корибанты способны насылать на мужиков бессилие, но кто знает, подействует ли их заклятие на Гавра? Уж очень он смело дерзил корибантам, видно, у него были при себе надежные амулеты, оберегающие его от всякого рода проклятий.

Перебранка Гавра с корибантами спасла Юлию. Ведь если бы варвар добрался до каморки Юлии и заглянул внутрь, то вместо богини, снизошедшей на его госпожу, он бы увидел там голую волосатую задницу Гермарха.

Вдоволь насытившись любовью, Юлия стала быстро одеваться.

— Когда мы теперь встретимся? — спросил ее Гермарх.

— Не знаю. Фотида тебе передаст когда.

— Давай завтра, — предложил Гермарх, которому не терпелось получить очередной подарок.

— Нет, завтра я не смогу. Квинт может заподозрить неладное. Он и так сегодня корибанта раздевал у меня в комнате. Думал, что тот переодетый любовник.

— Неужели? — засмеялся Гермарх, — а это неплохая идея. Надо будет ею воспользоваться. Я ведь тоже умею цимбалами бряцать.

— Ты с ума сошел, — проговорила Юлия, одеваясь,? какой из тебя корибант? Тебя же сразу раскусят. Добряцаешься тогда. Или ты забыл, что с пойманными прелюбодеями делают? Так я тебе напомню: им отрезают по самый корень, как говорит мой муж.

— У меня не отрежут. Я сам у кого хочешь отрежу, — похвалялся Гермарх, разглядывая свои громадные кулаки.

— Я вижу, как тебе не отрежут, — усмехнулась Юлия, — тебе вон уже руку чуть не оттяпали.

Она попрощалась с Гермархом и вышла из комнатки. Атлет остался ждать, когда Юлия вместе со своими провожатыми уйдет из храма. Он достал застежку и стал взвешивать ее на руке, прикидывая, за сколько сможет ее продать.

А что касается перстня, то тут он Юлию обманул. Гермарх и не пытался его продавать, он проиграл его в кости три дня назад. Но сардоникс на перстне оказался действительно поддельным, и когда утром это обнаружили дружки Гермарха, которым он его проиграл, то они пришли домой к атлету и потребовали с него четыреста сестерциев? Именно во столько был оценен перстень во время игры. Денег у Гермарха не было, да и отдавать он им ничего не собирался. Завяза-лась драка. Нападавших было четверо, но Гермарх как искусный кулачный боец дрался очень хорошо и быстро раскидал своих противников. Тогда главарь нападавших Темизон выхватил нож и бросился с ним на Гермарха. Проворный атлет сумел увернуться от ножа и убежать. Темизон только слегка полоснул его ножом по руке.

Домой Гермарх возвращаться не стал. В темном дворе его легко могли подкара-улить и подрезать. Гермарх хорошо знал, с кем имеет дело. Темизон и его прия-тели обид не прощали. Убить человека для них было делом пустяковым. Они вообще не брезговали ничем. Промышляли воров-ством, мошенничеством, сводничеством и всякими другими темными делишками, о которых Гермарх мог только догадываться.

Сошелся он с ними случайно в одном из трактиров, где целый день играл в кости. Они сразу почувствовали, что у Гермарха водятся деньжата и решили хорошенько его подоить. Ведь среди людишек Темизона были и такие, кто мог очень удачно бросать кости. То ли Фортуна была к ним благосклонна, то ли пальчики их могли так ловко подкручивать косточки, что они постоянно выпа-дали или в «Суку» или в «Венеру», но сколько Гермарх с ними ни играл, он постоянно проигрывал. Однако, несмотря на это, он частенько с ними встречался, и они до утра засиживались за игорной доской. Потом, чтобы утешить проигравшегося Гермарха, его бесплатно поили вином и подсылали к нему симпатичную девочку или мальчика.

Но кроме игры в кости Гермарх имел с Темизоном дела и другого рода. Атлет несколько раз прибегал к грязным услугам шайки Темизона. Они под видом гра-бителей палками избивали соперников Гермарха по состязаниям, с которыми тот должен был драться. Потом Гермарх легко их побеждал, а добытую таким образом награду делил с Темизоном.

Их дружба продолжалась бы и дальше, если бы не этот злополучный перстень. Темизон сам нередко сбывал фальшивые монеты и украшения, но чтобы подделку подсунули ему, такого еще не было. Не будь он в тот день пьян, он бы сразу распознал подлог. Поэтому, когда он утром присмотрелся к перстню трезвым глазом, он был взбешен.

Темизон пытался вернуть свои деньги, но у него, как известно, ничего из этого не вышло. Гермарх сбежал, выбив на прощание у Темизона два передних зуба. Темизон с дружками прождали атлета несколько дней в засаде у дома, где тот снимал квартиру, но Гермарх так и не появился. Он нашел себе жилье в другом квартале города и на время решил затаиться.

Денег у него не было, но он очень рассчитывал на подарки Юлии. Ее золотую застежку он намеревался продать за сотню, а то и больше. Этих денег ему должно было хватить до следующего раза, когда он вновь встретится с Юлией и получит от нее что-нибудь еще.

Все бы у него шло гладко, если бы он до этого не разболтал Темизону и его приятелям о том, что в него влюблена жена местного богача Квинта Серпрония и что за каждое свидание она дарит ему дорогие подарки. Хорошо, что у Гермарха хватило ума не рассказать им, где он с ней встречается. Он боялся, что дружки Темизона, ради смеха, могут подкараулить любовников в храме Кибелы и своими пьяными рожами все испортить.

Теперь Темизон вспомнил об этом и, чтобы отомстить Гермарху, решил сделать так, чтобы Квинт узнал об измене своей жены с атлетом. Он надеялся таким образом прервать их сношения и лишить Гермарха подарков. Месть, конечно, была ничтожная, не стоящая двух передних зубов Темизона. Ему было бы куда приятней избить Гермарха до полусмерти, но приходилось довольствоваться ма-лым.

Квинта Темизон знал. В своем квартале Серпроний был человеком известным. Темизон также знал, что Квинт любит бывать в императорских банях, вот там-то Темизон и хотел донести до ушей ревнивого мужа неприятную для него новость. Осуществить задуманное он решил сегодня.

Чтобы не пропустить Квинта, Темизон со своими дружками засел в император-ских банях уже с самого утра. Скучать им там не приходилось. Императорские бани? Это такое место, где не жалко было бы провести и половину своей жизни. Многие римляне так и поступали, засиживаясь в бане с утра до вечера. Места тут хватало всем.

В громадных залах, сплошь отделанных мрамором, где потолки, казалось, растворяются в небесах, людишки выглядели словно мухи. Они ползали в колоннадах, садах, цветниках, библиотеках, плавали в бассейнах с холодной, теплой и горячей водой. На них с завистью взирали бесчисленные статуи богов и глотали слюнки, когда лоточники, шнырявшие из зала в зал, сбывали разомлевшим посетителям бань вино и сласти на любой вкус.

В императорских банях было все, чего только могла захотеть привыкшая к излишествам душа. Здесь были залы и для философских диспутов, и для гимнастических упражнений, и для всевозможных игр.

Шайка Темизона поджидала Квинта в зале, где был бассейн с теплой водой. Уж этот зал, как думали они, Квинт обязательно посетит. Однако Квинт туда не спешил. Он задержался в зале по соседству, купаясь в бассейне с прохладной водич-кой.

Вместе с собой Квинт потащил в баню и нескольких своих клиентов. Ему хотелось, чтобы и в бане его окружала целая свита льстецов. Остальные клиенты дожидались своего патрона в саду.

Среди тех, кто пошел с Квинтом, был и Баселид. Однако по пути из раздевалки Баселида задержали старые приятели. Они пристали к поэту с просьбой почитать им что-нибудь новенькое из своих стихов. У Баселида было несколько свежих произведений, и он не устоял перед соблазном похвастать ими. Но для виду он все же немного поупрямился.

— Какие еще стихи, вы что! — сказал он, морщась и отмахиваясь от приятелей, — у меня башка раскалывается после вчерашней пьянки у Серпрония. Совсем в голову ничего не лезет.

— А вино полезет? — спросили приятели со смехом и предложили Баселиду полечиться цекубой. Баселид не стал отказываться и одним махом осушил объемистую чашу вина.

— Ну, теперь другое дело, — сказал Баселид бодро. — Что же вам почитать? — про-изнес он задумчиво, — про отрезанную ногу Юпитера вы слышали?

— Слышали, слышали, — загалдели вокруг, — давай что-нибудь новое! Надоела уже эта нога!

— Новое? А что же у меня есть нового? - спросил Баселид сам себя, почесывая затылок, — ах да, вот! — вспомнил он, — вчера я читал этот стих на ужине у Серпрония. Квинт чуть не подавился костью от смеха. Называется стих «Протухшая жена».

— Как, как? — переспросили Баселида приятели, и когда тот повторил название, они с удовольствием захотели послушать неизвестный им стих про тухлую жену. Баселид прокашлялся и стал читать свое произведение:

Вчера молился я Сатурну

И уронил большую урну,

Где прах жены моей лежал.

В горшок я пепел весь собрал,

Ведь урна вдребезги разбилась.

А ночью тень жены явилась

— Куда меня ты запихал? —

Ее нетленный дух орал, —

В горшок ты этот облегчался,

Теперь он мне в удел достался!

В нем вонь ужасная стоит,

Мой пепел в смраде там лежит!

— Но ведь тебе не привыкать,

Сама любила ты вонять! —

Ответил я прозрачной тени. —

Ты по своей природной лени

Полгода в баню не ходила

И вонь такую разводила,

Что ноздри у меня вспухали,

И описать смогу едва ли,

Какие муки я терпел

И как ужасно я хотел,

Чтоб ты все это испытала!

Теперь твоя пора настала!

Вдыхай горшочка ароматы,

Пусть видят все мои пенаты,

Что месть свершилась наконец!

Из роз сплету себе венец

И месяц буду пировать.

Тебе ж в дерьме моем лежать!

Хотя в сравнении с тобой

Благоухал горшочек мой!

Слушатели со смехом встретили этот стишок и весело зааплодировали Баселиду. Ощутив к себе интерес и живое внимание, Баселид разошелся и совсем поза-был о своем патроне. Вокруг него сразу собралась толпа праздных зевак, любителей сальной поэзии.

А Квинт тем временем плескался в бассейне. Он захотел, чтобы клиенты и рабы подняли вокруг него большие волны, дабы ощутить себя в морской стихии. Те залезли в бассейн и что есть силы стали волновать водную гладь. Для пущей убедительности они выли, как воет ветер, и разными звуками подражали шуму бушующего моря. Но, несмотря на все их стирания, Квинт остался недоволен бурей.

— Сильнее! Еще сильнее! — подгонял их Квинт, раскачиваясь на волнах. — Да шевелите вы задницами, лентяи! Я хочу, чтобы меня выплеснуло волной на берег, как Одиссея!

— Смотри, о скалы не разбейся! — острил Луций, сидя на краю бассейна.

— Разве это шторм? — сокрушался Квинт. — Это одна стыдуха, а не шторм. А где Баселид? — вдруг спросил Квинт, оглядываясь, — куда он запропастился? Зовите сюда этого кабанчика! Он своим пузом сможет взбаламутить мне весь бассейн.

— Отлынивает наш Баселид, поспешил донести своему патрону Псека.

— Пока мы здесь волны подымаем, он там языком чешет. Словоблуд несчастный.

— Не скули, — вступился за Баселида Квинт. — Он своими стихами и меня прослав-ляет.

— А вот это вряд ли. Я ни разу не слышал, чтобы он тебя в стихах прославлял. Он там, небось, опять про отрезанную ногу Юпитера треплется.

— Дурак, он меня прославляет своей известностью. Не у каждого патрона есть такой клиент. Мне все завидуют. А вот тому, что у меня есть какой-то Псека, мне никто завидовать не будет.

— А чему тут завидовать, — встрял в разговор Луций, — когда он даже несчастную волну для своего патрона не может как следует всколыхнуть.

— Я стараюсь, — оправдывался Псека, усиленно раскачивая свое туловище в воде.

— Ладно, хватит дрыгаться, — сказал Квинт рабам и клиентам, — помогите мне лучше вылезти.

Квинта под руки вывели из бассейна. Рабы стали аккуратно обтирать его сухими простынями. Потом Квинт уселся на скамью под статуей Минервы возле Луция. Рабы подали им кубки с вином и поставили перед ними столик с закусками.

А между тем Темизон и его дружки случайно узнали, что Квинт сидит в сосед-нем зале, и перебрались туда. Расположившись поблизости от Квинта, они присту-пили к исполнению своего замысла и в полный голос начали трепаться об изме-нах его жены.

— Ну и хитрая же она бабенка, скажу я вам, — раздавался на весь зал поганый голос Темизона. — Дурит своего мужа, как хочет. Я этому Серпронию удивляюсь. Или он полный идиот, или специально не замечает, как ему изменяет жена.

Услыхав свое имя, Квинт обернулся и прислушался к разговору.

— Любовники даже встречались у него в доме,? — продолжал Темизон как ни в чем не бывало.

— Не может быть! — удивленно восклицали слушатели, незаметно поглядывая в сторону Квинта, который багровел все сильнее и сильнее.

— Клянусь Гением Рима! — божился Темизон. — Мне Гермарх сам рассказывал, как служанка Квинта провела его ночью в дом.

— Вот же фурия!? - притворно выражали свое негодование дружки Темизона, — и как после этого верить женам? Да их просто топить надо в Тибре!

— И не говори, — согласился Темизон, — а все-таки я понимаю эту Юлию. Ты же знаешь Гермарха — красивый малый, атлет. Она, как только увидела его на состя-заниях, то сразу влюбилась.

— А что Гермарх в ней нашел? — выпытывали друзья Темизона. — Или она красивая бабенка?

— Скажу честно, я ее не видел. Но если верить Гермарху — тело у ней что надо, и в постели она сущая львица. Он после встреч с ней прямо как выжатый лимон.

— Ничего себе!? - удивленно проговорил один из дружков Темизона, — я бы хо-тел с такой порезвиться.

— Я бы тоже не отказался, — произнес Темизон, — тем более, что она за каждую встречу дарит Гермарху дорогой подарок. Он уже не знает, куда девать эти перстни и пурпурные накидки.

— А где она все это берет?

— Ясно где, у мужа ворует, — пояснил Темизон. — У него этого добра навалом. Сам знаешь, Серпроний не беден.

— А не лучше ли было бы ей отравить мужа и преспокойно жить с Гермархом на денежки покойника?

— А так оно скоро и будет, — заверял всех Темизон, — вот увидите, Гермарх ее уговорит травануть этого Серпрония. Ему ведь уже порядком надоело по сун-дукам прятаться.

Компания опять разразилась громким ржанием.

Квинт сидел как ошпаренный. Он хорошо расслышал все, что говорил Темизон, и теперь тяжело переваривал обрушившуюся на него новость. Казалось, что сейчас его вот-вот разорвет переполнявшая злоба. Он громко сопел двумя ноздрями, словно бык, увидевший красную тряпку.

Самым печальным для Квинта было то, что всю эту грязь о Юлии слышали его рабы и клиенты. Вот кто будет зубоскалить у него за спиной от души. Один из охранников Квинта, бывший гладиатор, склонился к его уху.

— Разреши, хозяин, мы сломаем этому болтуну челюсть?

Гладиатор был полон решимости, и Квинт уже готов был дать свое согласие, но его остановил Луций:

— Не торопись, Квинт, неизвестно, что это за тип. Может у него есть влиятельные друзья или родственники. Если с ним что случится, за своих рабов отвечать будешь ты. Пусть лучше с ним твои клиенты разберутся, с них никакого спросу.

Как ни велика была ярость Квинта, он все же внял этому предостережению и, попридержав верного раба, подозвал к себе Псеку.

— Видишь того мужлана? — сказал ему Квинт, указывая на Темизона. Псека утвердительно кивнул головой. — Беги быстро за остальными клиентами, и разбейте здесь этому ублюдку всю морду об стену. Ты меня понял?

— Понял, владыка, — прошептал Псека, — сейчас мы ему бока намнем.

— Его дружкам тоже ребра переломайте, — добавил Квинт.

— Сделаем, — пообещал Псека и побежал за подкреплением.

А своим рабам Квинт приказал собираться. Он хотел побыстрее уйти из бани, чтобы никто не мог засвидетельствовать в суде, если вдруг до этого дой-дет, что он имел хоть какое-то отношение к предстоящей расправе.

Темизон это заметил и решил, что Квинт торопится поскорее разделаться с неверной женой. Теперь он задаст жару Юлии, и та уже не сможет таскать по-дарки Гермарху. Посмеявшись над Квинтом, Темизон с приятелями направились к выходу.

А Псека тем временем, шлепая босыми ногами по мраморным плитам пола, опрометью выбежал из бани в сад, где Квинта дожидались остальные клиенты. Голый запыхавшийся Псека их очень удивил.

— Что случилось, Псека? — смеялись они. — У тебя что, одежду украли?

Но Псеке было не до смеха. Он вкратце рассказал им, что произошло в бане. По словам Псеки, какая-то кучка то ли гончаров, то ли башмачников прилюдно оклеветала Юлию. Патрон был просто взбешен. Квинт послал за клиентами, чтобы они разделались с обидчиками. От себя Псека прибавил, что Квинт сегодня не даст никому из них ни одного асса, если проходимцы, дерзнувшие опорочить его жену, не будут как следует наказаны.

Клиенты, все как один, тут же порешили немедля набить негодяям морды. Они гурьбой ввалились в баню, разыскивая Темизона. По пути Псека не забыл прихватить с собой и Баселида.

Баселид одобрил всеобщую жажду мести и как автор поэмы о Троянской войне взялся предводительствовать карательным отрядом клиентов. Он бодро шел впереди всех, грозно потрясая своим голым пузом.

Темизона и его дружков нашли в раздевалке, но как только клиенты их увидели, то все сразу сникли. Шесть здоровенных мужиков с разбойничьими мордами что-то мало походили на башмачников.

Клиенты даже переспросили Псеку, а точно ли это те самые проходимцы, каких они ищут. Но Псека твердо указывал на Темизона. Темизон их тоже заметил и переглянулся с дружками.

— Это они нас ищут, — сказал он им тихо, — если что, все вместе пробиваемся к выходу.

Драки Темизон не боялся. Для него это было привычное дело, но его смущала многочисленность врагов. Поэтому он приготовился к серьезным разборкам. А клиенты в нерешительности столпились у входа в раздевалку. Они не знали, что делать. Нападать ни с того, ни с сего им было неловко, но надо было что-то предпринять, иначе боевой пыл клиентов мог совсем улетучиться. Поэтому Баселид взял инициативу на себя и заорал во все горло:

— Это они! Я узнал их! Они украли мою одежду! Это воры!

И с этим криком Баселид устремился на Темизона. Клиенты подхватили его клич:

— Воры! Воры! Бей их! — заорали они на всю раздевалку и поспешили в атаку за своим голым предводителем.

Клиенты решительно напали на своих врагов со всех сторон. Те яростно ста-ли отбиваться могучими кулаками. Началась настоящая свалка. Грохот падающих скамеек, брань, крики и визги неслись наружу и переполошили купающихся. Те, кто пришел в баню просто помыться, выскакивали теперь из раздевалки, чтобы не попасть под удары дерущихся. Другие же, привлеченные шумом и криком, на-оборот сбегались к раздевалке, беспокоясь за оставленные там вещи.

Кто-то говорил, что в раздевалке поймали шайку воров и теперь ее нещадно избивают. Иные утверждали, что на раздевалку напали грабители и хотят унес-ти все вещи купающихся. В суматохе ничего нельзя было разобрать, и у неко-торых и впрямь под шумок стащили одежду. Крики дерущихся и обворованных сме-шались в общий шум.

Клиенты дрались отчаянно. Никому из них не хотелось оставаться сегодня без денег. Темизона и его дружков спасло лишь то, что половина клиентов была укутана в длинные неудобные тоги. Клиенты путались в складках своей громоздкой одежды, падали на пол, и их топтали свои же. А тут еще раздевалку наво-днила голая толпа тех, кто пытался поскорее забрать из ниши в стене свою одежду. Некоторых из них клиенты принимали за своих врагов и тоже били. Всеобщая неразбериха и толчея помогли Темизону и его приятелям ускользнуть из раздевалки. Но ушли они оттуда порядочно потрепанными и помятыми. У одного клиенты вырвали целый клок волос, другому же зубами отодрали кусок кожи на ноге. Самому Темизону разбили губу, и он еще долго слизывал сочившуюся кровь.

А клиенты торжествовали победу. Несмотря на свои разбитые носы и синяки, они были в приподнятом настроении. Патрон должен был остаться ими доволен.

Пока клиенты бились в раздевалке за доброе имя своего патрона, Квинт, сидя в носилках, дожидался у бани своего раба. Он послал его в баню проследить, как клиенты выполнят его приказ и будут мстить болтунам.

Запыхавшийся раб доложил хозяину, что клиенты устроили в раздевалке целое побоище и что он не удивится, если сюда вскоре явятся солдаты унимать драку. Довольный Квинт приказал носильщикам нести его домой. Здесь ему теперь де-лать было нечего. Он опасался, как бы его потом не обвинили в подстрекатель-стве к беспорядкам. И только Луций не хотел уезжать.

— Давай, Квинт, останемся, — упрашивал он брата, — я хочу узнать, чем все закончит-ся.

— Потом узнаешь, — пробурчал Квинт в ответ, — и так все уже ясно. Набьют этим бродягам морды — вот и все.

— Да хотелось бы глянуть, что там происходит, — порывался Луций в баню.

— Иди, смотри, — не стал удерживать его Квинт, — только учти, я тебя ждать не буду.

Луций никуда не пошел и остался сидеть в носилках. Ему совсем не улыба-лось тащиться через весь город пешком. Он тоскливо поглядел на удаляющуюся баню.

— Эх, жаль, — проговорил он с досадой, — такое зрелище пропустим.

— Зрелище я сейчас у себя дома устрою, — зловещим голосом произнес Квинт. — Эта дрянь у меня попляшет.

Квинт имел в виду свою жену. Он не сомневался, что Юлия изменяла ему с каким-то атлетом, и горел желанием отбить у нее охоту таскаться по любовни-кам. Луций одобрял порыв своего брата и советовал Квинту отправить Юлию в имение. Пусть она там среди овец и баранов ищет себе ухарей.

— Отправлю, не сомневайся, — ответил Квинт, — но сначала я хочу узнать, как она умудрилась обмануть моих германцев. Это же такие псы, что их просто так не проведешь.

— А кто тебе сказал, что она их обманула? — рассуждал Луций. — Она могла их запросто подкупить. Варвары все продажны, за денарий родную мать продадут. Она им хорошо заплатила, вот они и делают вид, что ничего не замечают.

— Навряд ли, — засомневался Квинт, — они преданные рабы.

— Не смеши меня, Квинт, у варваров подлая натура. Им пятки надо поджарить, тогда они все расскажут.

— Не волнуйся, если они в этом замешаны, я им поджарю не только пятки.

Когда Квинт подъехал к своему дому, Юлия уже вернулась из храма и сидела у себя в комнате. С ней была Фотида. Юлия устроила служанке настоящий раз-нос, и все из-за поддельного перстня. Для Фотиды это было большой неожидан-ностью. Она растерялась и обвиняла в обмане ювелира. Сказать, что она купила перстень на рынке, Фотида не могла. Юлия запретила ей покупать украшения у всяких торгашей, потому что эти жулики могли подсунуть что угодно.

— Ты где купила перстень? — допытывалась Юлия у Фотиды.

— На Аргилете, — ответила Фотида, запинаясь, — там, возле булочной есть ювелир-ная лавка.

— Больше там ничего не покупай, поняла?

— Поняла, — ответила Фотида послушно.

— И в следующий раз будь повнимательней. А то этот атлет так разорался, что я аж испугалась, как бы его крики не услышали германцы.

— А вас не было слышно, — успокоила ее Фотида, — хор пел очень громко. Да еще корибанты на Гавра набросились. Они ему за сегодняшнюю утреннюю проверку мстили. Он еле от них отбился, — весело сообщила Фотида госпоже и поведала ей о перебранке германцев со служителями Кибелы.

Своей забавной болтовней она несколько смягчила Юлию. Быть особо суро-вой с Фотидой Юлия не могла. Она еще нуждалась в помощи своей служанки, и, кроме того, Фотида слишком много знала. Правда, если бы она вздумала что-либо рассказать Квинту, то в первую очередь досталось бы ей.

Квинт вошел в свой дом, как во вражеский лагерь. Он бросал злобные взгляды на рабов, словно заранее видел в них врагов и предателей. Ему не терпелось поскорее устроить допросы всем тем, кого он подозревал в заговоре с Юлией. Он не сомневался, что сейчас без труда найдет подтверждение словам болтуна из бани. Для этого у Квинта было достаточно нужных сведений.

Начать он решил со своей жены. Однако он заранее предвидел, что с ней ему придется труднее всего. Эта изворотливая змея могла вывернуться из любой ситуации. Надо было сперва загнать ее в угол, а уж потом брать за горло: застать ее врасплох было нелегко. Поэтому Квинт отбросил первоначальную мысль ворваться к Юлии, подобно разъяренному льву. Излишняя горячность только бы все испортила. Тут необходим был другой подход. Квинт хорошо пом-нил изречение полководца Суллы Счастливого, что там, где коротка львиная шкура, надо пришить лисью. Квинт взял это на вооружение и, подавив в себе гнев, принял личину ничего не подозревающего мужа.

Насвистывая веселую песенку, он с беспечным видом поднялся к Юлии в комнату. Перед этим он шепнул своим гладиаторам, чтобы они без лишнего шума заточили в подвале германцев, приставленных следить за Юлией. С ними Квинт намеревался поговорить по-другому. О Фотиде он тоже не забыл и распорядил-ся схватить и ее.

В тот момент, когда Квинт вошел в комнату жены, Юлия сидела перед большим зеркалом на трехногом стульчике. Фотида стояла сзади и приводила в поря-док прическу госпожи. После любви с Гермархом прическа Юлии заметно растре-палась, и теперь Фотида старательно поправляла ее локоны.

Юлия чуть обернулась, чтобы глянуть, кто к ней вошел, и вновь выпрямилась, потому что прекрасно видела Квинта в зеркале.

— Ты куда-то собираешся? — спросил ее Квинт как ни в чем не бывало.

— Нет, я только что пришла из храма, — ответила Юлия, — замаливала там твои грехи перед Кибелой.

Она произнесла это укоризненным тоном, словно напоминая мужу о его утреней выходке.

— Лучше бы ты свои грехи замаливала, — сказал Квинт оскалясь.

— А мне нечего замаливать, — ответила Юлия сухо, — я богиню не оскорбляла. А ты почему так рано вернулся? — спросила она, всматриваясь в напряженное лицо мужа.

— Я друзей в бане встретил, — весьма искусно врал Квинт, — хочу с ними сей-час пообедать.

— А, вон оно что, — Юлия перевела взгляд на свое отражение, — опять будете пьянствовать до утра?

Квинт ничего на это не ответил, повернулся к Фотиде и сказал ей:

— Сбегай-ка вниз, позови сюда Гавра, он в атриуме.

— Что, больше некого послать? — произнесла Юлия недовольно, — ты что, не видишь, она прическу мне делает.

— Ничего, она сейчас вернется, — сказал Квинт, и когда Фотида ушла к поджидавшим ее внизу гладиаторам, он с кривой улыбкой подступился к Юлии.

— Пойдем, по-сидишь с нами, — предложил он ей, — все равно тебе делать нечего.

Юлию насторожило это приглашение.

— Нет. Ты же знаешь, я не люблю ваши пирушки, — отказалась она.

— Пойдем, не упрямься, — настаивал Квинт, — там есть твои знакомые, они спрашивали о тебе.

— Мои знакомые? — удивилась Юлия, — и кто же?

— Разные. Гней Руф пришел…

— Ну, это больше твой знакомый, чем мой. Я его почти не знаю. А кто еще? — по-интересовалась Юлия.

— Еще пришел Гермарх, — сочинял Квинт на ходу, — ему не терпится с то-бой повидаться.

Произнося эти слова, Квинт внимательно следил за реакцией Юлии. От него не ускользнула внезапная перемена в ее лице. И действительно, эта неожиданная новость поразила Юлию как громом. Она испуганно посмотрела на Квинта в зеркале. Их взгляды встретились. «Вот ты и попалась», — мелькнуло в голове у Квинта.

— Какой еще Гермарх? — проговорила она дрогнувшим голосом.

— Как какой, твой приятель. Ты разве его не знаешь?

— Первый раз о нем слышу, — отпиралась Юлия, с трудом овладевая собой.

— Странно, а он уверял меня, что давно тебя знает и столько о тебе понарассказывал, — усмехнулся Квинт, словно припоминая забавные рассказы Гермарха.

— Мне, Квинт, надоели твои дурацкие шуточки, — раздраженно произнесла Юлия. — Я же тебе сказала, что не знаю никакого Гермарха.

— Какие еще шуточки! — воскликнул Квинт, — да он там внизу, пойдем, ты сама на него глянешь. — Квинт взял ее за руку и потянул к выходу.

— Отстань от меня! — вырвала она свою руку, — говорят тебе, я не знаю никакого Гермарха. А на твою пьянь я смотреть не собираюсь!

— А чего ты так вдруг всполошилась? Ты его что, боишься?

Но Юлия не отвечала. Она делала вид, что занята румянами, давая этим понять Квинту, что разговаривать с ним больше не собирается.

Это взбесило Квинта. Гнев опять овладел им, и он уже не мог его сдерживать.

— Хватит морду мазать! — заорал он на нее и опрокинул ногой столик с ее мазями и румянами, — отвечай, когда тебя спрашивают!

— Ты что, рехнулся! — закричала она в свою очередь на мужа, вскакивая со стула, — ненормальный! Иди сначала проспись, а потом я буду с тобой разговари-вать!

— Это ты, тварь, сейчас у меня проспишься! Что, гладиаторы надоели, так теперь тебя на атлетов потянуло? — наступал на нее Квинт, — Хватит! Нагулялась! Можешь распрощаться с Римом. Завтра поедешь в имение, среди мулов будешь искать себе атлетов, сука! — И Квинт вышел из комнаты, громко хлопнув дверью.

— Вот же ублюдок, — проговорила Юлия в сердцах, — плебейское отродье. Тебе только баранов пасти, а не в сенате заседать.

И она в гневе пнула ногой перевернутый столик. Правда, в глубине души ее радовала ярость Квинта. Наконец-то он почувствовал то, что чувствовала Юлия уже много раз, когда Квинт у нее на глазах уводил к себе в спальню молодень-ких рабынь, а потом, не смущаясь, похвалялся своими подвигами перед собутыль-никами.

Юлию особо не пугали угрозы Квинта. Ей было лишь досадно, что так быстро закончились её амурные похождения. Еще она жутко злилась на Гермарха. Неужели этот подонок действительно смог ее выдать? Если Квинт притащит его сейчас к ней в ком-нату, думала Юлия, то это будет довольно неприятная встреча. Юлия была готова отдать что угодно, лишь бы избежать этой встречи. Она еще не знала, что весь этот разговор о гостях был не что иное, как уловка Квинта. Когда попозже Юлия об этом узнает, то вновь разозлится, но уже на себя, за то, что так легко дала себя обвести и так быстро купилась на эту хитрость мужа.

А Квинт времени зря не терял. Из комнаты Юлии он прямиком направился в свою спальню. Он хотел проверить, все ли его вещи на месте. У него из головы не выходили слова Темизона о том, что Юлия воровала одежду и украшения для своего любовника. Он просто не представлял себе, что он с ней сделает, если чего-то сейчас не досчитается в своих сундуках. Его коробило от одной только мысли, что какое-то мурло красуется теперь перед шлюхами в его накидках.

Квинт позвал с собой Метродора — своего главного спальника. У Метродора были ключи от сундуков Квинта, и он отвечал за их сохранность. Квинт приказал ему отпирать сундуки, чтобы проверить, все ли на месте. На вопросы спальника, чем вызвана такая спешка, Квинт лишь прорычал, что он скоро все узнает.

Безумные глаза Квинта не на шутку перепугали Метродора. Ведь он кое-что временами уводил из сундуков хозяина. У Квинта было валом разной одежды, и о многих своих покупках он уже давным-давно позабыл. Эти-то залежавшиеся ве-щички Метродор и брал себе. Он и подумать не мог, что хозяин когда-либо вспо-мнит о них. Теперь Метродор проклял свою алчность и с волнением открыл два сундука. Он вслух стал пересчитывать плащи и накидки.

— Здесь все на месте, — сказал он, углубившись в первый сундук до самого дна.

— А ты не врешь? — зашипел на него Квинт, устремляя проницательный взор на Метродора.

— Зачем мне врать? Все твои накидки здесь, да и где ж им быть, я ключи никому не давал. Если хочешь, я могу еще раз пересмотреть.

И он опять стал перебирать одежду.

— А где моя тирская накидка? — вдруг спросил Квинт.

— Вот она, — сказал Метродор, вытаскивая пурпурную накидку.

— А сидонская? — не унимался Квинт, — та, что я купил у одноглазого финикий-ца?

— Сейчас найду. Я ее где-то видел. Да вот она.

И Метродор извлек из сундука вторую накидку. Это была не сидонская, но похожая на нее.

— Это не она! — воскликнул Квинт, заподозрив подлог.

— Как не она, если она, — убеждал его Метродор, — я ее хорошо помню.

— А я её что, по-твоему, не помню? На сидонской накидке ворс был густой, а эта, смотри какая облезлая.

Квинт сунул накидку Метродору под нос.

— Да сидонская это накидка, — упорствовал тот, — она просто долго в сундуке лежала. Ворс в нее и вдавился.

— Я сейчас тебе в лысину этот ворс вдавлю, — повысил голос Квинт, — где моя сидонская накидка, я тебя спрашиваю?!

— Да вот она! — стоял на своем побледневший Метродор, — Клянусь Аполлоном, это она. Я что виноват, что ты ее узнать не можешь?! — повысил голос и Метро-дор, словно был твердо уверен в своей правоте.

Квинт еще раз повертел в руках накидку и швырнул ее в сундук. Он ведь сам точно не помнил, как выглядела его сидонская накидка, и хотел взять Метродора на испуг. Но спальник не сломался, хотя уже давным-давно присвоил себе хозяйскую накидку из далекого Сидона.

Квинт вспомнил еще о нескольких наиболее любимых им накидках, но все они оказались на месте.

Тогда Квинт перешел к шкатулкам с украшениями. Он высыпал содер-жимое шкатулок на стол и принялся разгребать драгоценности руками.

Чего там только не было: перстни, кольца, геммы, цепочки, ожерелья, браслеты, амулеты и разные другие побрякушки, стоимостью не меньше нескольких тысяч каждая. Квинт стал морщить лоб, припоминая, что ж у него было. Несколько раз Квинт не мог сразу найти в этой куче какой-нибудь перстень или медальон и уже радовался пропаже, как вдруг Метродор отыскивал нужное украшение.

В конце концов Квинт убедился, что и с драгоценностями у него все в порядке. Это его несколько обескуражило. Квинт так хотел обвинить Юлию в воров-стве, а тут на тебе, оказалось, что у него ничего не пропало. Видно болтун из бани все же приврал насчет краденых Юлией подарков для любовника. «Вот же брехло, — думал Квинт, — все-таки недаром ему клиенты морду сейчас бьют». Но от этого легче Квинту не стало. С подарками или без, но жена ему изменяла, а поэтому нужно было обязательно найти тех, кто ей помогал.

Квинт устремился в подвал, чтобы вырвать признание у германцев. Не успел он туда войти, как в подвал спустился и Луций. Он не мог упустить случая поизмываться над варварами.

— Пятки им поджарь, пятки, — подзуживал он Квинта.

Но Квинт не торопился сдирать шкуру с германцев. Он лишь приказал для пущей острастки приковать их цепями к стене.

— Ну что, допрыгались? — заговорил он гнусовато, как будто их вина уже была доказана, — если хотите жить, давайте, рассказывайте, сколько вам заплатила Юлия и как она встречалась с любовником.

Насмерть перепуганные германцы стали божиться всеми известными им богами и богинями, а также духами умерших предков, что они денег от Юлии не брали и что она вообще не могла ни с кем встречаться. Боги свидетели, они ревнос-тно стерегли ее от всех.

— Да что ты с ними цацкаешься, — прервал их клятвы Луций, — ты им, Квинт, в лживые глаза повнимательней посмотри. Да сразу видно, что они продали тебя с потрохами. Эй, верзила! — крикнул он одному из рабов, — давай раздувай жаровню и неси сюда железные прутья. Сейчас я тебе, Квинт, покажу, как надо вес-ти допрос.

Квинт его не удерживал. В любом случае германцы заслужили наказание. Он им доверил жену, а они так позорно проворонили любовника. Если только проворонили, а не продались. Но это Квинт надеялся вскоре выяснить. И если подтвердится худшее, германцы одними прижиганиями не отделаются.

В жаровне уже трещали пылающие дрова, уже рабы стали поплевывать на тор-чащие из жаровни железные прутья, чтобы по шипению слюны определить, насколько хорошо они раскалились, как вдруг на лестнице, ведущей в подвал, раз-дались чьи-то быстрые шаги и перед Квинтом предстал взволнованный Луперк.

— Хозяин, — начал он сбивчиво, — там прибыл гонец от твоего сына. Марк сей-час выгружается в порту Остии.

— Как?! Мой сын приехал?! — радостно воскликнул Квинт, — наконец-то! Надеюсь с ним все в порядке?

— Гонец говорит, что да.

— Хорошо. Скажи ему, что я сейчас поднимусь. Ну что, — обратился он к рабам, — гасите жаровню. Этим выродкам сегодня повезло, — Квинт посмотрел на германцев уничтожающим взглядом. — Я потом ими займусь, — добавил он.

Луций одобрил решение Квинта. Не стоило встречать Марка пытками, пусть даже презренных варваров: это было плохой приметой.

2-ая глава

Гонец ждал Квинта в атриуме. Он рассказал ему, что Марк вот-вот прибудет сам — как только разгрузится корабль. Марк привез из Египта много разных подарков и хотел лично проследить за их разгрузкой. Он только просил отца прислать ему в помощь пару десятков рабов, чтобы быстрее перевезти весь груз в Рим. За рабами дело не стало, Квинт поручил Метродору побыстрее ото-брать самых сильных, а также приготовить несколько мулов.

Пока Квинт отдавал эти распоряжения, Луций донимал гонца своими расспросами. Главное, что его интересовало, — это состояние корабля, на котором приплыл Марк. Дело в том, что Марк отправился в это путешествие на корабле Луция. У Луция было семь торговых кораблей в Путеолах, и один из них Марк выпросил у сво-его дяди для поездки в Египет. Луций сперва не хотел давать свой корабль Марку, ему это было невыгодно, но потом все же согласился, справедливо пола-гая, что за эту услугу он будет в доме Квинта желанным гостем.

Однако, то что он услышал от гонца, повергло Луция в шок. Оказалось, что его корабль затонул в Египте в Меридовом озере. Как рассказал гонец, это слу-чилось на обратном пути в Александрию. Они уже почти подплыли к каналу, со-единявшему озеро с Нилом, как вдруг корабль наскочил на мель. Чтобы снять корабль с мели, кормчий приказал выгрузить на берег все, что было на корабле. Он надеялся, что облегченное судно само сойдет с мели. Но корабль пло-тно зарылся в песок, и даже шестами не удавалось сдвинуть его с места. Тогда матросы привели из ближайшего селенья шесть подъяремных быков, привязали их длинным канатом к кораблю и дернули что есть силы. Корабль сорвало с мели, но в днище оказалась большая пробоина, так что судно за несколько ми-нут ушло под воду. В Рим Марк добрался на торговом судне, зафрахтованном им в Александрии.

Услыхав такие печальные для себя новости, Луций схватился за сердце.

— Не убивайся так, Луций, — утешал его Квинт. — Подумаешь, корабль утонул, у тебя еще шесть осталось. Главное, Марк цел, а корабль — ерунда, куча прогнивших досок. Помянем его, как следует, и все.

— Легко тебе так рассуждать, — причитал Луций. — Не твой же корабль утонул. Если хочешь знать, «Кентавр» был одним из лучших моих кораблей. Он столько бурь пережил, а затонул в каком-то вонючем озере. Слов нет, до чего обидно. Зачем Марка занесло в это проклятое болото?

Гонец пояснил, что Марк хотел поохотиться там на крокодилов.

— Нашел себе забаву! — негодовал Луций. — Ему что, львов было мало в пустыне?

Но Квинт стал доказывать Луцию, что охота на львов — это скучное занятие. Львов десятками убивают в амфитеатре, и каждый знает их повадки, как свои. То ли дело крокодилы. Они так редко появляются на арене, что про них толком никто ничего не знает. Поохотиться на них — это сплошное удовольствие. Однако легче от этих слов Квинта Луцию не стало.

— Кому и удовольствие, а кому и совсем никакого удовольствия, — бормотал он.

Квинт надеялся, что предстоящее пиршество, устроенное в честь возращения Марка, развеет его печаль. Он оставил Луция наедине со своим горем, а сам погрузился в хлопоты, сопряженные со встречей Марка.

Отослав рабов в Остию, к сыну на подмогу, Квинт призвал к себе по-вара и во всех подробностях разъяснил ему, какие блюда он хочет видеть се-годня на столе. Среди всего прочего надо было подать поросенка, фаршированного медовой смесью, журавля, обложенного латуком, печень гуся, жареных дро-здов, голубей, копченую камбалу, омаров в спарже, жареного осетра и устриц из Лукринского озера, приправленных гарумом. А самое главное, чтобы было до-статочно вина на любой вкус.

Квинт хотел удивить гостей количеством перемен. Однако времени для приготовления всего этого было в обрез, поэтому повар немедля послал слуг на ры-нок за недостающими продуктами.

Выбор гостей был не менее ответственен, чем выбор блюд. Квинт долго перебирал с Метродором своих знакомых и друзей, размышляя, кого пригласить. Пред-почтение Квинт отдавал тем, кто был наиболее ему полезен. В первую очередь, это, конечно, были его знакомые сенаторы. Потом шли все остальные, с должностями или без, но тоже довольно богатые. С бедными и невлиятельными Квинт дружбу не водил.

Приглашенных, таким образом, набралось аж шестнадцать человек. Надо было подумать, как их всех разместить в триклинии, и главное — каждому подобрать место за столом согласно его влиянию и богатству.

— Куда же положить этого Виска? — размышлял Квинт, рассматривая схему триклиния.

— Может, положим его на среднее ложе возле Порция? — советовал ему Метродор.

— Нет, только не с Порцием, они же недолюбливают друг друга. Порций потом опять будет жаловаться, что ему весь вечер пришлось нюхать ноги этого откупщика.

— Тогда приткнем его под бок к Фуску. Они вроде как друзья.

— Да. Пожалуй, там ему самое место, — согласился Квинт. — Как раз Фуску будет с кем поболтать о рассолах.

Квинт по-всякому перемешивал гостей, пока наконец не определились места для каждого.

Пока он этим занимался, из бани вернулись клиенты. По пути к дому Квинта они договорились, как лучше разрисовать своему патрону картину избиения болтунов, чтобы выглядеть в его глазах настоящими героями.

Когда Квинт закончил с распределением мест для гостей, то вышел в атри-ум к своим клиентам. Синяки на лицах клиентов и пятна крови на их оде-жде красноречиво говорили о том, что драка в бане была нешуточной.

— Ну что, — заговорил Квинт, довольно улыбаясь, — разъяснили вы этим бродягам, что значит смеяться над Квинтом Серпронием?

— Еще как разъяснили! — раздались многочисленные возгласы, и клиенты наперебой стали рассказывать, как все происходило.

Центральное место в этом повествовании занимал рассказ Баселида о его битве с Темизоном. Баселид не скупился на кровавые подробности и богато приукрашивал их жестами и телодвижениями. То он махал кулаками, показывая, как наносил удары болтуну в рыло, то изображал отлетающего Темизона и его жалкие попытки защищаться. Псека тоже вставил от себя несколько фраз о том, как он зверски приложился к поганой роже болтуна.

— А этот бродяга не сдохнет? — забеспокоился Квинт после их рассказа.

— Навряд ли, — успокоил его Баселид, — что с ним сделается? Подумаешь, сломали ему несколько ребер, от этого не подыхают. Правда беззубым ртом ему теперь болтать будет трудновато, — сострил Баселид, и Квинт довольно заулыбался.

Он распорядился, чтобы казначей выдал каждому клиенту по шестьдесят сестерциев, а Баселида, кроме того, пригласил к себе на ужин.

Через три часа к дому Квинта Серпрония подошла целая процессия рабов, груженных разными ящиками и тюками. Это прибыл из Остии Марк Серпроний. Рабы несли его вещи и подарки.

Со стороны эта веретеница рабов выглядела, как триумфальное шествие с добычей из захваченной страны. Возглавлял шествие Марк. Он с видом полково-дца гордо шагал впереди, выставляя напоказ внушительную золотую пектораль с изображением орла. Когда-то этот орел сверкал своими драгоценными камнями на груди одного из фараонов Египта, теперь же он окрылял Марка.

Египет был первой страной, где он побывал. Марк еще с детства мечтал съездить в страну фараонов, о которой он слышал столько удивительного. Пирамиды и древние храмы давно уже будоражили его воображение. И вот, не успел он закончить риторическую школу философа Цетега, как стал собираться в Египет.

Квинт был не против этой поездки. «Пусть сынок развеется, — думал он, — а то эти философы совсем запудрили ему мозги своими бреднями!» Квинт снабдил сы-на достаточным количеством денег, чтобы он ни в чем там себе не отказывал, и попросил Марка привезти из Египта что-нибудь диковинное. Квинт и сам был бы не прочь отправиться на берега Нила, но он плохо переносил морское путешествие, да и мечты стать сенатором не давали ему покоя и требовали его присутствия в Риме. Ведь само собой ничего не делается, все надо было устраивать самому.

А вот Юлия не хотела отпускать сына в Египет. Она боялась за Марка. Марку предстояло переплыть Средиземное море, а что могло быть страшнее этой безумной стихии? В Риме еще хорошо помнили о тех тридцати александрийских кораблях с хлебом, которые из-за сильного шторма затонули прямо в гавани Остии. Они плыли из Египта и не дотянули до берега каких-то пару стадиев. Море потом еще долго выбрасывало на берег тела несчастных моряков. Все в Риме только об этом и говорили, и как раз в это время Марк вздумал плыть в Египет. Юлия пыталась его отговорить, но Марк настоял на своем. Он успока-ивал мать тем, что корабль дяди Луция был вполне надежным кораблем, а пред-сказания Шумшера были очень благоприятны. Шумшер даже отстриг половину своей бороды и принес ее в жертву богам за счастливое возращение Марка.

Шумшер одним из первых узнал, что Марк благополучно возвратился в Рим, и теперь с гордым видом расхаживал по дому, стараясь, однако, не попадаться на глаза Луцию. Ведь ему он тоже предсказал, что с «Кентавром» ничего не случится, однако вышло совсем наоборот.

Квинт встречал Марка в атриуме с распростертыми объятиями.

— Марк, наконец-то, иди, я тебя обниму! — воскликнул Квинт, после чего отец и сын расцеловались. — А ты, я смотрю, загорел, возмужал. Сразу видно, уезжал мальчиком, а вернулся настоящим мужчиной, — Квинт повернулся к Луцию:

— Ты как считаешь, я прав?

— Да, Марк повзрослел, — согласился Луций и обнял племянника, но более сдержанно, чем Квинт.

Марк сразу догадался, что он уже знает о печальной участи «Кентавра».

— Ты уж, дядя, меня извини, — начал Марк натянуто, — но так получилось, — оправдывался он, — это все из-за этих проклятых быков. Они слишком сильно дернули «Кентавра». У него сразу полднища оторвало. В минуту затонул, ничего нельзя было сделать.

— Да ладно, уж, — махнул рукой Луций. — Что теперь убиваться. Затонул, так затонул. Значит, такова была воля богов.

— Правильно, Луций, — подхватил Квинт, — построишь себе новоый «Кентавр», а этот свое уже отбегал. Ну, рассказывай Марк, как съездил? — расспрашивал Квинт сына.

— Отлично, — ответил тот, — впечатлений на всю жизнь хватит.

— Я не сомневаюсь. Много убил крокодилов? — спросил Квинт, лукаво прищуриваясь.

— А ты откуда знаешь? — удивился Марк этой осведомленности отца, — тебе что, уже рассказали?

— Да, рассказали. Надеюсь, ты привез охотничьи трофеи? Есть чем похвастать?

— Конечно, привез, и еще какие. Сейчас увидите.

Марк повернулся к своему другу Теагену, бывшему гладиатору, который сопровождал Марка в этой поездке по Египту.

— Ну что там? — спросил Теагена Марк, — сгрузили Суха?

— Да, сгрузили, сейчас внесут в дом, — ответил Теаген, указывая на входную дверь, — вон они уже его тащат.

В дверях действительно появилась толпа рабов с громадным ящиком на пле-чах. Они с трудом протиснулись в проем двери и, шатаясь под тяжестью своей нелегкой ноши, вошли в атриум. Марк поспешил к ним.

— Аккуратней, аккуратней, — командовал он, суетясь возле ящика, — это вам не покойник, смотрите, не уроните!

— Куда его ставить? — спросил один из рабов, несущих ящик.

— Ставьте сюда, — указал им Марк место возле бассейна, — только осторожно опускайте. Не дай бог, я услышу, что ящик об пол стукнулся, всех сгною на мельнице.

Перепуганные рабы, напрягаясь изо всех сил, беззвучно поставили ящик на пол, словно он был стеклянный.

— Что это? — спросил Квинт, жутко заинтригованный этой ценной ношей.

— Сейчас увидите, — ответил Марк, — идите сюда.

Он сел на корточки возле ящика и осторожно открыл его крышку. Луций и Квинт склонились над ящиком и заглянули вовнутрь. То, что они увидели, зас-тавило их присвистнуть от удивления. В ящике лежал огромный крокодил.

— Ничего себе, — проговорил Луций, обозревая темно-зеленое чудовище, — это что, крокодил?

— Как видишь, — сказал Марк довольно, — можете его потрогать, он не укусит.

— Ну и здоровый же он, — произнес Квинт, с опаской дотрагиваясь до крокод-ила, — как ты, Марк, умудрился его убить?

— А я его не убивал. Он живой.

— Что значит «живой»? — переспросил Квинт и недоверчиво посмотрел на Марка. — Ты что, шутишь?

— Нет, не шучу. Он просто сейчас спит. Мы его всю дорогу вином поили, чтобы он спал.

— Не ври, я же вижу, что он дохлый, — заулыбался Квинт, прищуриваясь на Марка. Квинт не сомневался, что его разыгрывают.

— Да клянусь тебе, он живой, — уверял его Марк, тоже улыбаясь, — можешь его понюхать. От него падалью совсем не воняет.

— Сам нюхай, меня не проведешь. Небось, высушил его на солнце, вот он и не воняет.

Квинт не стал нюхать крокодила, а вот Луций решил его все-таки нюхнуть, надеясь своим тонким чутьем разоблачить обман. Но лишь только он нагнулся к голове крокодила, как сразу отпрянул назад.

— Он живой! — воскликнул Луций, — у него под веком глаз шевелится.

— Конечно, шевелится, — засмеялся Марк, — он еще бегать будет, когда проснется.

— Да ты, Луций, ему подыгрываешь, — проговорил Квинт недоверчиво, вниматель-но разглядывая крокодила, — я лично не вижу, чтобы у него, что-то шевелилось.

— Сейчас увидишь, — сказал Марк и поднял веко крокодилу.

Из-под века на Квинта глянул живой карий глаз. Квинт невольно попятился назад.

— Ну что, теперь убедился? — довольно произнес Марк.

— Ты что, совсем рехнулся! — проговорил ошеломленный Квинт, — он же нас сожрет.

— Не бойся, не сожрет. Он ручной.

— Как это? — еще больше удивился Квинт.

— А как собака, — весело ответил Марк, поглаживая крокодила, — на нем хоть катайся — он ничего тебе не сделает. Я его в храме Себека купил. Его там специально дрессировали, чтобы потом паломникам показывать.

— А нам он зачем? Ты что тут храм вздумал открывать?

— Как зачем, ты только представь, — возбужденно заговорил Марк, — ни у кого в Риме нет ручного крокодила. К тебе теперь гости толпами ломиться будут. Помнишь, ты говорил, что никак не можешь заманить к себе сенатора Юкунда? Так теперь он первый к тебе прибежит, чтобы посмотреть крокодила.

И Марк стал рассказывать, какой популярностью пользовался крокодил у себя на родине. Он жил в просторном водоеме при храме в городе Крокодилополе, и жрецы очень им дорожили. Они называли его Сухом и утверждали, что это воп-лощение бога Себека на земле. Ручной крокодил привлекал к ним паломников со всего Египта. Все, кто поклонялся богу Себеку и его священному крокодилу, считали своим долгом хоть раз в жизни побывать в Крокодилополе. Этот город лежал на берегу Меридова озера и был центром поклонения Себеку. Но Марк заплыл в озеро, движимый отнюдь не религиозными чувствами. Наобо-рот, в глазах местных жителей он совершал кощунство, потому что намеревался поохотиться в озере на крокодилов. В дельте Нила крокодилов было мало, там их никто не почитал, и тамошние жители нередко лакомились крокодильим мя-сом. Поэтому крокодилы там попадались редко, и то довольно мелкие и неказис-тые. На них охотиться не было никакого интереса. К тому же все они были пуг-ливые и днем прятались в камышах. А вот в Меридовом озере крокодилам было раздолье, и там попадались не в меру разжиревшие особи. Благо озеро было соединено с Нилом судоходным каналом и туда можно было без труда попасть на корабле. Так Марк и сделал. Провожатым у него был египтянин Трифон. Трифон хорошо говорил по-гречески и мог сносно изъясняться по латыни. Он прекрасно знал все достопримечатель-ности Египта и сопровождал вглубь страны богатых путешественников, пока-зывая им египетские древности. В запасе у него было большое множество ин-тересных сказок и легенд, которыми он в дороге развлекал гостей. Историю Египта он знал хорошо, и это ему немало помогало в его работе проводника.

Путешественники иногда попадались дотошные, их порой интересовало не только имя фараона, лежащего в той или иной пирамиде, но и сколько у него было любовниц, как их звали и в каких позах они любили отдаваться фараону. Часто Три-фону приходилось прибавлять и от себя, но врать он умел интересно, и путешественники оставались довольны его байками.

С Трифоном Марк познакомился благодаря своему другу Аннию. Тот еще до Мар-ка побывал в Египте и в своем путешествии пользовался услугами Трифона.

Это Трифон надоумил Марка отправиться поохотиться на крокодилов в Фаюмский оазис. Заодно он хотел показать Марку знаменитый египетский лабиринт, лежащий на берегу озера невдалеке от канала.

И все же главной целью Марка были крокодилы. Как только «Кентавр» миновал канал и попал в Меридово озеро, Марк устроился на носу коробля и стал зор-ко всматриваться в водную гладь в надежде увидеть плывущего крокодила. С ним рядом стоял Теаген и тоже, как хищник, глазел на воду.

В этой поездке Теаген исполнял роль телохранителя Марка. Раньше он был гладиатором и всецело принадлежал ланисте Касконию. Благодаря своей силе и ловкости, ему удалось одержать множество блистательных побед. После очере-дной его победы благодарные зрители, отдавая должное отваге гладиатора, настой-чиво потребовали даровать Теагену свободу. Устроителю зрелищ ничего не оставалось, как пойти на эту уступку, чтобы угодить толпе.

Так Теаген оказался на свободе. Однако воспользоваться ею, как следует, он не сумел. Слава у него была большая, и устроители зрелищ платили ему недур-ные деньги за каждый новый поединок. Так что Теаген сразу заработал кучу сестерциев. Но как только у него завелось золотишко, бесчисленные трактиры и притоны Рима затянули его в свою трясину. То, на что он раньше взирал с вожделением, теперь вдруг стало ему доступно, и он не смог устоять перед всеми этими соблазнами. Все свое свободное время он проводил в злачных местах. Однако частые попойки и кутежи со шлюха-ми не прошли для него даром. Его удары вскоре стали не так стремительны и точны, а сам он растерял прежнее свое проворство. Кончилось все тем, что в одном из очередных поединков Теаген был тяжело ранен. Его с трудом выходили, но все же ранение давало о себе знать и ему пришлось покинуть арену амфитеатра.

Однако слава его подвигов преследовала Теагена и после того, как он оста-вил гладиаторское ремесло. Благодаря своей известности он смог без труда пос-тупить на службу к Серпронию. Квинт немало гордился тем, что среди его телохранителей есть столь знаменитый гладиатор, и поэтому, когда нужно было выб-рать надежного защитника для юного Марка на время его поездки по Египту, Квинт, не задумываясь, доверил своего сына Теагену.

Марк и Теаген еще до этого путешествия хорошо знали друг друга. Марк часто брал бывшего гладиатора с собой, когда шел вечерком гулять по Риму с друзь-ями. Теаген был надежен как в драках, так и в попойках. Он охотно соглашался на любые проделки, и сам нередко подбивал Марка учинить какое-нибудь безобра-зие.

Идея поохотиться на крокодилов пришлась Теагену по душе. Он не только присоединился к Марку, но даже изъявил желание приготовить из убитого крокодила смачные отбивные. Поэтому теперь он вместе с Марком жадно скользил взглядом по поверхности озера, отыскивая крокодила. Каждому из них хотелось первым увидеть добычу. В этом больше повезло Марку.

— Смотрите, вон он! — закричал Марк радостно и указал на глаза и ноздри, торчавшие из воды. — Давай скорей поворачивай корабль! — кричал Марк кормчему. — Сейчас мы его загарпуним!

Кормчий Глазурий всем телом навалился на руль, корабль со скрипом накренился вправо и полным ходом устремился за животным.

Крокодил плыл неторопливо. Он ничего не боялся. В длину он был не меньше пятнадцати локтей, почти с полкорабля, и поэтому чувствовал себя в озере хозяином. За всю его долгую жизнь на него ни разу никто не нападал, наоборот, это он мог безнаказанно полакомиться ослом или бычком, если те неосторожно подходили близко к берегу. А хозяин скотины, какой-нибудь забитый религиозный селянин, только радовался этому. И если от осла оставалось что-нибудь после трапезы крокодила, то он приносил это домой как реликвию. Соседи поздравляли его, любовались следами зубов бога на копыте или обруб-ке хвоста и торопились увести своих ослов подальше от берега. И вот теперь за этим беспечным крокодилом гнался Марк с гарпуном в руке.

— Гребите быстрее! — кричал Марк гребцам, — Глазурий, заходи к нему справа, протарань его носом!

Теаген стоял рядом с Марком и сжимал в руке трезубец. Матросы тоже похватали луки и дротики и столпились у правого борта.

— Кидать только после меня! — крикнул им Марк.

Корабль приблизился к крокодилу. Шум весел обеспокоил его, и он свернул немного влево. Марк изготовился для броска.

— О, Юпитер! — воззвал он к богу, — прими от меня в жертву это чудовище!

И Марк бросил гарпун. Марк целился крокодилу в голову, но попал в чешуйчатую спину. Бросок был недостаточно силен, и гарпун не вонзился в крокодила. Марк от досады выругался и вырвал у ближайшего матроса из рук копье.

Вслед за Марком матросы с громкими криками засыпали крокодила дротиками и стрелами. Ошалевший крокодил рванулся в сторону корабля и своим мощным хвостом сломал три весла. Вокруг зверя вздыбились волны и пена. Он ре-вел и извивался всем телом. Тучи брызг взлетели вверх и ударили в лица матросам.

— Я попал! Я попал! — орали они то и дело.

— В глаза ему кидайте! В глаза! — советовал Теаген, видя, как отскакивают от крокодила стрелы.

Крокодил раззинул пасть и злобно посмотрел на обидчиков.

— Берегись! — заорал кто-то в ужасе, — он сейчас сюда прыгнет! — и матросы в страхе отпрянули от края борта.

Но крокодил не стал никуда прыгать, а с тремя вонзившимися в него дроти-ками ушел под воду.

— Он уходит! — заорали все и опять поспешили к борту.

— Кидайте сеть! — кричал разгоряченный Марк. — Чего ждете? Кидайте скорей!

Сеть бросили туда, где только что был крокодил, но это не помогло. На воде осталась только кровавая пена и обломки весел.

— Все, — с досадой вымолвил Теаген, — мы его уже не поймаем. Раньше надо было сеть бросать. А теперь поздно.

Но Марк еще не терял надежды увидеть труп крокодила.

— У него в спине три наших дротика, — сказал он весело, — надо подождать. Сейчас он всплывет дохлым.

— Не всплывет, — разочаровал его Трифон, — эти ваши дротики для такого крокодила — занозы. Вы его только спугнули.

Марк еще какое-то время с надеждой взирал на воду, по которой без толку шарили сетью матросы, но вскоре и он убедился, что крокодил действительно уд-рал.

— Проклятье! — досадовал Марк. — Говорил же я вам: кидайте сеть! — набросился он на матросов. — А вы чего вошкались? И кто это заорал, что крокодил хочет на нас прыгнуть? — спросил Марк и обвел матросов пытливым взглядом.

— Кто, кто, Фений! — указали все на маленького матроса, всегда бывшего козлом отпущения.

— Это не я! — отпирался Фений.

— А кто же еще? Конечно, ты! — наседали на него со всех сторон.

— Я вообще стоял вон там, у скамейки, а орал кто-то из вас.

— Ну конечно, он стоял у скамейки, — передразнивали Фения, — а может, ты был под скамейкой?

Матросы громко заспорили, кто поднял панику.

— Да все вы трусы! — крикнул им Теаген. — Шарахнулись к мачте при первом же вопле.

— Так ты же с нами шарахнулся, — напомнили ему матросы.

— Я за дротиком потянулся, — сказал Теаген, — мне кидать нечем было.

— И нам кидать нечем было! — засмеялись матросы.

Эта первая неудавшаяся атака на крокодила не очень опечалила Марка. Он приказал матросам высматривать новую жертву. Однако без трех весел гонять-ся за крокодилами было не так-то просто. Легкий горячий ветерок жал-ко трепал обвисший парус «Кентавра», и надеяться на то, что ветер подует сильнее, не приходилось. Надо было где-то достать новые весла. Трифон посоветовал плыть в Крокодилополь. Город был от них недалеко, и там можно было купить все, что нужно, а заодно посмотреть ручного крокодила, живущего в хра-ме Себека. Так Марк и поступил.

Через пару часов корабль причалил к обшарпаной пристани Крокодилополя. Небольшой город утопал в зелени пальм. Глиняные дома с плоскими кры-шами плотно липли друг к другу и ступенями поднимались по пологому склону вверх. С пристани было видно величественное здание храма Себека, единствен-ное сооружение в городе, достойное внимания.

Когда-то очень давно фараоны, поклонявшиеся богу-крокодилу Себеку, сделали Крокодилополь столицей Египта. Культ Себека тогда процветал по всей стране. Город украшали дворцы и храмы, и на его многолюдных улицах царило оживле-ние. Но времена менялись. Новые фараоны, отдававшие предпочтение другим бо-гам, перенесли столицу на берега Нила. Крокодилополь утратил былое великолепие, и с его улиц исчезла прежняя суета. Дворцы были разобраны и занесе-ны песком. Однако храм Себека по-прежнему стоял пугающей громадой посреди города, напоминая всем, что Себек, как и раньше, обитает именно здесь.

Его живым воплощением считался Сух — ручной крокодил, живущий в храме. О сообразительности Суха ходило много невероятных рассказов. Некоторые из них Трифон поведал Марку, и тому еще в Мемфисе захотелось непременно взгля-нуть на Суха. Оставив теперь кормчего отыскивать в порту Крокодилополя новые весла, Марк и Теаген в сопровождении Трифона отправились в храм смо-треть ручного крокодила.

По дороге к храму Марк, по совету Трифона, купил свежую рыбу, большой кусок мяса и кувшин вина. Все это должно было пойти на угощение крокодилу. С пус-тыми руками к Суху приходить было не принято.

— А вино зачем? — удивился Марк, — Сух, что, будет его пить?

— Еще как будет, — подтвердил Трифон, — думаешь, весело на трезвую голову целый день развлекать паломников?

— Да, — согласился Марк, улыбаясь, — это нелегкое занятие, — и он выбрал для крокодила кувшин побольше. — Пусть животное расслабится, — пояснил Марк свою щедрость, — а то беднягу, небось, совсем там уже заездили эти жрецы да паломники.

С такими благими мыслями римляне подошли к храму Себека.

Крокодила они увидели на берегу небольшого искусственного озера возле хра-ма. Рядом с животным стояли два служителя и принимали дары от каких-то крестьян. Но их скромную живность служители отправляли не в пасть кроко-дилу, а в корзину, стоявшую по соседству. То ли они откладывали ее на потом, а может, жалкая утка была недостойна того, чтобы ее сожрало воплощение Себека на земле. Так или иначе, но крестьяне отошли от крокодила заметно опечаленные.

После них к служителям подошел Трифон. Жрецы приветливо поздоровались с ним, как старые приятели. Они его хорошо знали. Трифон не раз привозил к ним в храм богатых путешественников, и те часто делали храму щедрые подношения. По-этому служители Себека всегда были рады видеть Трифона.

— Что-то ты, Трифон, давненько у нас не появлялся, — сказал один из жрецов по имени Псайт на египетском языке.

— Некогда было, — отвечал Трифон, пожимая им руки, — я на Элефантину ездил. Во-зил туда греков из Милета.

— А это кто такие? — спросил Псайт, поглядывая на спутников Трифона.

— Это римляне, — ответил Трифон.

— Богатые?

— Очень. На своем корабле сюда приплыли. Хотят посмотреть вашего крокодила. Вы уж им покажите все ваши штучки-дрючки, они в долгу не останутся.

— Это можно, — сказал Псайт, — пускай подходят.

Трифон махнул римлянам рукой, приглашая их подойти поближе. Однако подходить совсем близко к крокодилу Марк и Теаген не решились.

— Его на цепь нужно посадить, — сказал Марк служителю, с опаской косясь на крокодила, — а то мало ли, еще ногу кому-нибудь откусит.

— Не откусит, — успокоил их Псайт, — он у нас смирный. Да вы не бойтесь, можете его погладить, если хотите.

И Псайт сам присел возле крокодила и стал гладить его по голове.

— А он сегодня хорошо позавтракал? — спросил Марк.

— Хорошо, — ответил Псайт, — он весь день только и делает, что ест.

— Не ври! — воскликнул Теаген, — у тех паломников крокодил ничего не съел.

— Они согрешили, — ответил жрец невозмутимо, — Себек не принял их дары.

— А наши он примет? — осторожно спросил Марк.

— Если вы чисты перед Себеком, то примет.

Марк и Теаген переглянулись.

— Мы чисты, не волнуйся, — уверенно сказал ему Теаген, — на, отдай это своему питомцу.

Теаген протянул Псайту рыбу.

— Хороший подарок, — сказал египтянин, принимая рыбу за хвост, — посмотрим, понравится ли она Суху.

Псайт поднес рыбу к его зубастой пасти и подергал ее за хвост перед самым носом крокодила. Учуяв запах свежей рыбки, Сух оживился. Он приподнял голову и потянулся к лакомству. Но Псайт не торопился отдавать ее Суху. Египтянин поднял рыбину как можно выше и только после этого разжал пальцы. Сух на лету поймал рыбу зубами, громко лязгнув при этом челюстью. Римляне в страхе отпрянули назад.

— Да не бойтесь вы, — улыбнулся египтянин их испугу, — вы можете радо-ваться, Себек принял ваш дар.

— Порадуешься тут, — пробормотал Теаген, вытирая испарину со лба, — у меня сердце чуть не остановилось. Ты хоть предупреждай, когда он в следующий раз прыгать будет.

— Хорошо, — пообещал египтянин, — давайте, что там у вас еще есть для Суха?

Римляне передали египтянину кусок мяса. Псайт скормил его крокодилу так же, как и до этого рыбу. Римляне опять вздрогнули от резкого движения Суха и еще больше попятились назад. А крокодил вмиг сожрал мясо и замер как ни в чем не бывало.

— Ну надо же, — восхищенно произнес Марк, — он совсем как собака. Говорят, вашь Сух и выпить не дурак, — обратился Марк к египтянину.

— Да, вином он не брезгует, — ответил тот, — а у вас что, есть чем угостить Суха?

— Да, есть. На-ка, плесни ему в горло, — Марк протянул Псайту кувшин вина. Псайт понюхал содержимое кувшина, потом открыл одной рукой пасть крокоди-лу, а другой влил ему туда с пару кружек вина. Крокодил глотнул вино и по-тянулся к Псайту за добавкой.

— Хватит с тебя, — сказал Псайт, отстраняя кувшин.

Но крокодил упрямо продолжал лезть к египтянину.

— Да не жадничай ты, — сказал Теаген служителю, — дай ему еще. А то плеснул несколько капель. Он даже как следует и не распробовал, ты только его раз-дразнил.

— А унимать его вы потом будете? — недовольно бросил им служитель.

— Уймем, не волнуйся. Пусть выпьет за здоровье императора.

— Ну, разве что за здоровье императора, — нехотя согласился Псайт.

Он опять открыл крокодилу пасть и напоил его вином.

— Ну вот, — воскликнул Марк, — это совсем другое дело! Смотри, Теаген, как он хвостом радостно зашевелил.

— Теперь он нас не сожрет, — добавил гладиатор, — я по его глазам вижу, он нас полюбил. Я всегда знал подход к людям.

Подвыпивший крокодил, действительно, стал весело вилять хвостом и, не обра-щая внимания на окрики Псайта, пополз в тень под ближайшую пальму. Римляне со смехом сопровождали крокодила до пальмы. Они уже осмелели, и пока Сух полз в тень, римляне успели его пощупать и погладить.

Дальше — больше, Марку захотелось прокатиться на крокодиле. Но Псайт с суро-вым лицом решительно отказал Марку в этом развлечении. Он напомнил ему, что Сух не кобыла, а священное животное Себека. И ездить на нем — это значит нав-лечь на себя гнев бога. Однако Марк во что бы то ни стало хотел покататься на Сухе. Он уже предвкушал, как будет рассказывать об этом своим друзьям в Риме.

Марк отвел в сторону Трифона и стал с ним шептаться. Он просил Трифона посодействовать ему в этом деле и уговорить египтян. Свои слова он подкре-пил двумя десятками сестерциев.

Поначалу египтяне упирались и ни в какую не соглашались сделать из крокодила ездовую лошадь, пусть даже на несколько минут. Но когда Марк добавил еще с десяток сестерциев, египтяне все же дали себя уговорить. Решено было, что Марк прокатится на Сухе от пальмы до озера, но только тогда, когда возле озера никого не будет.

Дождавшись подходящего момента, Марк подкрался к крокодилу и, раскорячив ноги, осторожно опустил свой зад на колючую спину. Псайт же присел возле головы крокодила и легкими поглаживаниями отвлекал его внимание. Крокодил не шелохнулся.

— И что мне делать дальше? — спросил Марк дрожащим голосом. — Как мне его сдвинуть?

— Сейчас сдвинем, — сказал Псайт.

Он взял кувшин вина и стал разливать вино перед Сухом. Сух медленно пополз по винному следу за кувшином. Марк был в восторге от езды на крокодиле. Видно Суху не впервой приходилось проделывать это, потому что он не обращал никакого внимания на свою тяжелую ношу, а тупо полз за кувшином.

Марк осмелел. Езда показалась ему слишком медленной, и он решил пришпорить крокодила, как он любил делать это, сидя на коне. Но только Марк стукнул крокодила пятками по бокам, как тот вдруг резво вскочил на свои короткие лапки и, извиваясь, словно змея побежал к воде. У Марка перехватило дыхание. Он вцепился ногтями в крокодилью чешую и дико закричал от страха. Перепуганный этим криком крокодил прибавил скорость и, подбежав к берегу, прыгнул в воду. Марк слетел со спины крокодила. Он вынырнул из воды и как можно быстрей погрёб к берегу, выпучив глаза. Теаген помог ему выбраться на сушу.

— Ну, как тебе, Марк, эти скачки? — спросил Teaген, скалясь во весь свой зубастый рот.

— Проклятье! — ругался Марк. — Чего ты ржешь! Я чуть с ума не сошел. Ну и бешеный же у тебя крокодил, — сказал Марк Псайту.

— Ты его напутал своим криком, — ответил Псайт, тревожно оглядываясь.

Он боялся, что кто-нибудь мог увидеть Марка на спине Суха.

— Я орал ему, чтобы он остановился, — оправдывался Марк, — или я, по-твоему, пяткой должен был тормозить?

Но Псайт не стал с ним пререкаться. Он направился на другую сторону озе-ра, где из воды показалась голова перепуганного крокодила.

Марк постепенно приходил в себя. Он приложился к горлышку кувшина, где еще оставалось вино, и это окончательно привело его в чувство.

— А все-таки здорово я на нем прокатился, — сказал он Теагену, слегка захмелев. — В Риме никто еще на крокодиле не катался.

Теаген с ним согласился и добавил, что в Риме не только никто не катал-ся на крокодиле, но и мало кто видел ручного крокодила.

А крокодил тем временем уже встречал новых паломников. Но на этот раз встречал он их совсем по-другому, чем Теагена и Марка. Псайт сделал крокодилу какой-то знак рукой, и по этому знаку плавающий у берега Сух раскрыл во всю ширь свою зубастую пасть. Паломники с берега стали кидать ему в па-сть мелкие монеты. Как объяснил удивленному Марку Трифон, существовало по-верье, что если кто-то из паломников попадет в пасть монетой, то это значит, что счастливчику благоволит Себек. Крокодил был приучен не глотать монеты, и служители после церемонии вынимали у него из пасти деньги.

— Что, и золото ему в пасть кидают? — поинтересовался Теаген.

— Какое там, — махнул рукой Трифон, — паломники нынче бедные, серебро, и то редко кто бросит.

— Да-а, — протянул Марк, — неблагодарные здесь почитатели. Я бы на месте Суха обратно им в харю их медью плюнул. Пойти, что ли, ему в глотку золотым динарием засандалить? А, Теаген?

— Лучше отдай его мне, — сказал гладиатор, — все равно ты промахнешься.

— Кто, я? — воскликнул Марк, — а ну дай-ка сюда кошелек. Сейчас я покажу тебе, как я умею кидать.

— Только не кидай в него горстями, — попросил Теаген, — а то ты ему глаза повыбиваешь.

И Теаген неохотно отвязал кошелек от пояса.

— Не волнуйся, — сказал Марк, принимая деньги, — накормлю крокодила как на-до.

Марк подбросил в руке туго набитый кошелек. И тут ему в голову пришла забавная мысль. А что, если купить у египтян их крокодила и привезти его в Рим? Вот это был бы сюрприз, так сюрприз. Лучшего подарка и желать было нельзя. Марк живо представил себе, как отвиснет челюсть у отца, когда он увидит у себя в доме живого крокодила. А еще больше он удивится, узнав, что крокодил ручной. А уж сколько разговоров будет об этом — и представить трудно. Марк не сомневался, что слухи о его ручном крокодиле разлетятся по всему Риму.

Марк поделился своими мыслями с Теагеном и Трифоном. Но те не восприняли его слова всерьез. Мало ли что взбредет юнцу в пьяную голову. И только когда Марк несколько раз повторил, что он действительно намеревается купить крокодила, Теаген призадумался. Он не одобрил эту затею Марка. Уж очень хлопотное это дело — везти крокодила в самый Рим.

— Еще чего доброго он у нас сдохнет в дороге, — рассуждал Теаген.

— У меня не сдохнет, — сказал Марк, — я его буду кормить, как фараона, он еще радоваться будет, что к нам попал. Главное, чтобы жрецы мне его продали.

И Марк посмотрел на Трифона, ожидая, что тот скажет по этому поводу. Но Трифон был абсолютно уверен, что никто Марку крокодила не продаст.

— А это мы еще посмотрим, — сказал Марк, — надо поговорить с верховным жрецом. Ты отведешь нас, Трифон, к нему?

— Отвести-то я вас отведу, — отозвался Трифон, — да только без толку все это.

Трифон еще раз попытался отговорить Марка от глупой затеи, но Марк настаивал на своем. Трифон вынужден был повести римлян в храм, чтобы они могли встретиться там с верховным жрецом.

— Да он даже разговаривать с вами не захочет, — говорил Трифон по пути, не оставляя надежды разубедить Марка.

— Захочет, — сказал Марк уверенно, позвякивая кошельком, — деньги все любят, а верховные жрецы особенно. Мы для приманки пожертвуем храму пару сотен. Думаю, он на это клюнет. Скажешь им, Трифон, что мы большие почитатели Суха.

— Ничего у вас не выйдет, — покачал головой египтянин.

Трифон привел римлян во двор храма, окруженного сплошной колонна-дой. Там он подошел к лысому служителю и передал ему просьбу Марка увидеть верховного жреца. Служитель кивнул в знак согласия и принял от Теагена кошелек с деньгами. Затем попросил гостей не-много подождать, а сам пошел отыскивать верховного жреца.

Он нашел его в мастерской храма. Херемон, так звали верховного жреца, осматривал в этот момент новую статую Себека, которую должны были поставить в храме взамен старой. У новой статуи так же, как и у прежней, была крокодилья голова, однако новый Себек был одет в доспехи римского императора. Это было сделано специально, чтобы польстить номарху — правителю здешней области.

Номарх был страстным приверженцем всего римского и терпеть не мог египетских богов и местные обычаи. Он даже разрушил одно из святилищ Себека на берегу озера, чтобы взять оттуда колонны для строительства храма Юпитера. Новой статуей Себека в римском одеянии жрецы надеялись хоть как-то расположить номарха к себе.

В тот момент, когда служитель вошел в мастерскую, Херемон был занят глазами Себека. Главный мастер показал ему несколько видов стеклянных глаз разных цветов.

— Может, вставим красные? — предложил мастер, поднося Херемону красные глаза. — В полутьме храма они будут выглядеть очень зловеще. Прихожане будут в тре-пете.

— Трепет — это хорошо, — задумчиво проговорил Херемон. Он взял глаза и повертел их в руке, — только вот, — забеспокоился Херемон, — не подумает ли номарх, что этим мы хотим показать кровожадность римлян? Не забывай, Себек ведь у нас те-перь в римских доспехах.

— Тогда можно вставить голубые глаза, — предлагал мастер.

— Нет, слишком добренького бога нам тоже не надо. Вставь-ка ему лучше черные глаза. Когда свет будет в них отражаться, создастся впечатление, что блеск исходит из глубины черепа.

Херемон любил применять разного рода эффекты и механизмы, чтобы вызвать у прихожан мистический страх. В этот момент служитель, разыскивающий верховного жреца, окликнул Херемона.

— Там какие-то римляне хотят тебя видеть, — сказал ему служитель и передал Херемону кошелек Марка, — это они принесли в дар храму, — пояснил он.

— Что они хотят? — спросил Херемон, заглядывая в кошелек.

— Не знаю, — пожал плечами служитель, — с ними проводник, я видел его несколько раз, он привозил сюда разных богатых путешественников. Так вот он сказал, что римляне хотят поговорить с тобой о Сухе.

— О Сухе? — удивился Херемон.

— Да, — подтвердил служитель, — только что их видели возле Суха. Один из рим-лян попытался даже на нем прокатиться, но у него ничего не вышло. Сух прыг-нул в воду.

— Кто им позволил? — спросил сурово Херемон.

— Псайт и Ткел, — тихо сообщил служитель, — видно, римляне им заплатили.

— Проклятые римляне, — проговорил Херемон чуть слышно, — мало того, что они ограби-ли наш храм, они еще издеваются над священным животным.

Тут Херемон взглянул на кошелек Марка.

— Однако, видно эти римляне не бедные, — сказал Херемон и взвесил кошелек в руке, — пойдем, поговорим с ними, может, они хотят подарить храму что-нибудь еще.

Постукивая посохом, Херемон, в сопровождении служителя, вышел из мастерской. Он шел не спеша, величавой походкой, как и подобает верховному жрецу. Завидя его, Марк поспешил Херемону навстречу.

— Приветствую тебя, Херемон, — поздоровался с ним Марк. Имя верховного жреца он узнал у Трифона, — меня зовут Марк, а это мои друзья, — указал он на своих спутников.

— И я приветствую вас, чужеземцы, — ответил Херемон, — вы приехали к нам из-далека?

— Мы из Рима, — гордо ответил Марк, — путешествуем по Египту.

— Хорошее занятие для молодых людей. И как вам понравилось в Египте?

— Загадочная страна. Здесь столько диковинного. Я не жалею, что сюда приехал. И больше всего мне ваш Сух понравился. Про него такие небылицы рассказыва-ли. Я сначала не верил, но когда сам увидел…

— Да еще и покатался, — добавил Херемон, лукаво улыбаясь.

— А ты откуда знаешь? — удивился Марк, — что, уже донесли?

— Нет, мне никто не доносил, — усмехнулся Херемон, — но ты так кричал, что нетрудно было и самому догадаться. Только одно удивительно: Сух такой смирный мальчик, неужели он мог испугать римлянина?

— Я закричал от неожиданности, — оправдывался Марк, — он, как ненормальный, в озеро прыгнул.

— Да, Сух очень пуглив, — согласился Херемон, — с ним надо обходиться ласко-во, а ты забрался ему на спину и еще, небось, пяткой его стал пришпоривать.

Херемон посмотрел на Марка с укором.

— Откуда ты все знаешь? — еще больше удивился Марк. — Да, я двинул его слегка, но ты не волнуйся, с ним все в порядке. Ему сейчас в пасть паломники деньги кидают.

— За Суха я не волнуюсь, — ответил жрец, — что с ним может случиться? Ты-то хоть цел?

— Я? Конечно, цел. Я с лошади падал — и ничего.

— Значит, Себек на вас не гневается, — заключил Херемон, — иначе бы ты точно разбил голову о плиты. Такое раз уже случилось с одним александрийцем. Сух вильнул хвостом и сбил его с ног. Тот и стукнулся затылком о плиты. Потом оказа-лось, этот александриец любил есть крокодилье мясо.

— Да-а, — произнес Марк сочувственно, — не повезло ему. А чего ты на меня так уставился? — смутился Марк от проницательного взгляда Херемона, — я не ем крокодилов.

Херемон усмехнулся.

— Я знаю. Если бы ты их ел, ты бы сейчас разговаривал не со мной, а с Осирисом на небесах. Но Себек к тебе милостив.

— Еще бы, — произнес Марк, — после моего щедрого приношения я, можно сказать, теперь его лучший друг.

Херемон сделал серьезное лицо.

— Ты хотел со мной о чем-то поговорить? — произнес он уже надменным тоном. — Я слушаю тебя.

— Да, я хотел поговорить с тобой о Сухе, — сказал Марк, — мы хотим его у вас купить.

Херемон изобразил на лице недоумение.

— Мы хорошо заплатим, — поспешно прибавил Марк, — скажем, пятьдесят тысяч сестерциев вас устроят?

Херемон и служитель многозначительно переглянулись. Не будь у Марка на гру-ди столь внушительной золотой пекторали, жрецы бы не отнеслись к его словам серьезно. Но теперь Херемон призадумался.

— Ну, так что, продаете своего Суха? — нетерпеливо спросил Марк.

— Говори тише, — вполголоса произнес Херемон, — прихожане услышат. Пойдем, обсудим это внутри храма. Там нам никто не помешает.

Марк согласился, и римляне пошли через двор за жрецами. Марк весело подмиг-нул Теагену.

— Вот видишь, — прошептал ему Марк на ухо, — а ты говорил: «Не продадут». Они по-торговаться хотят.

— Не давай им много, — советовал ему Теаген, — они еще те жуки. Вытянут из тебя последние деньги.

— Не бойся, не вытянут. Ты, если что, поддержи меня в торге.

— Хорошо, поддержу.

Они вошли в гипостильный зал. В эту часть храма пускали только жрецов, но Херемон велел служителям у двери пропустить римлян.

В гипостильном зале массивные колонны теснились густым каменным лесом. Все они были испещрены изображениями богов и египетскими письменами. В зале сто-ял таинственный полумрак, и только гул шагов о каменные плиты нарушал торже-ственную тишину.

Марк старался не упускать жрецов из виду. Ему вспомнились рассказы Трифона о запутанных египетских лабиринтах. «Не хватало еще здесь заблудиться», — подумал Марк и ускорил шаг. А жрецы специально сделали большой полукруг, чтобы удивить римлян размерами храма. «Да эти лысоголовые никак петляют», — подумал Теаген и тоже прибавил ходу.

Но скоро жрецы вышли из колоннады зала в узкий коридор, где было еще темней. По одну сторону коридора располагались молельни для жрецов. Они были закры-ты занавесками из плотной ткани, и сквозь щели по бокам сочились узкие полос-ки света. Жрецы остановились перед одной из молелен и вошли вовнутрь.

Просторную комнату освещали четыре светильника, стоявшие по углам. Стены были разрисованы яркими фресками, за тысячу лет не утратившими своей свежести. Середину комнаты занимал большой стол, за которым сидело несколько жрецов. Стол был уставлен различными яствами и кувшинами.

Жрецы как раз собирались приступить к обеду, когда в комнату вошел Херемон, а следом за ним вошли и римляне. Жрецы удивленно посмотрели на Херемона.

— Это наши гости из Рима, — сказал им Херемон, — они сделали храму щедрое приношение. К тому же у нас есть о чем поговорить. Садитесь, — обратился он к римлянам, — вкусите с нами нашу скромную трапезу.

Херемон указал им на свободные места. Жрецы подвинулись, и римляне сели на скамейку. Херемон тоже сел.

— Угощайтесь, — подбадривал он римлян, и сам налил им вина из кувшина, — это не какое-нибудь трактирное сусло, у нас вино древнее, как сами пирамиды. Попробуйте, я уверен, вы знаете толк в вине.

— Да уж, — усмехнулся Марк, беря чашу, — в чем-чем, а в этом мы разбираемся.

Римляне выпили вино.

— Хорошее вино, — похвалил Марк.

— Превосходное вино, — подхватил Теаген, — везите его в Рим. Там вы его выгодно продадите.

— У нас его немного, чтобы им торговать. Но для дорогих гостей нам его не жалко, — сказал Херемон и подлил им еще вина.

Римляне с удовольствием выпили.

— Наверняка это вино из гробницы какого-нибудь Рамзеса или Тутмоса, — предположил Теаген.

— Нет, это наше вино. Раньше храму принадлежали обширные виноградники, но римские номархи отобрали их.

— Не прибедняйся, Херемон, — весело сказал Марк, — паломники не дадут вам умереть с голоду.

— Это благодаря Суху к нам идут паломники, — сказал Херемон, — не будь Суха — не было б и паломников.

«Ага, цену набиваешь», — подумал Марк и сделал вид, что не расслышал слов Херемона. Херемон обратился к жрецам:

— Наши гости хотят купить у нас Суха. И готовы заплатить за него пятьдесят тысяч сестерциев. Я правильно тебя понял, Марк?

— Да, — подтвердил тот, — и я плачу золотом. Если мы, конечно, договоримся.

— Соглашайтесь, — вставил Теаген, — найдете себе другого крокодила. Они здесь кишат в озере. А паломникам скажете, что Сух умер от простуды.

Жрецы засмеялись. Один из них, сухощавый египтянин со строгим взглядом, по имени Унеферт сказал:

— Это у вас в Риме богов продают и покупают, а мы богами не торгуем. Так что уезжайте лучше в свой Рим, а если вам так нравятся крокодилы, то мы можем для вас изловить парочку.

— Нам не нужны обычные крокодилы, — проговорил Марк раздраженно, — нам Сух ну-жен. Ладно, я добавлю еще десять тысяч, и давайте на этом прекратим болтовню о любимых богах.

— Ты, видно, римлянин, меня не понял, — проговорил Унеферт, нахмурясь. — Мы не продадим вам Суха…

— Не надо сcориться, — прервал его Херемон. — Давайте лучше еще вина выпьем, — он пододвинул Марку наполненную чашу. — А ты, Унеферт, не забывай — они наши гости, а гостей следует принимать радушно.

— Я вас не понимаю, — сказал Марк, осушив чашу. — Я предлагаю вам огромные деньги за какого-то крокодила, а вы еще упираетесь. Да на эти деньги целый храм можно построить.

— Если бы это был обычный крокодил, ты бы, Марк, за него таких денег не предлагал, — резонно заметил Херемон, — Мы, Марк, годами день и ночь обучали Суха. Одни боги знают, что нам стоило сделать его послушным. От его зубов за это время пострадали многие жрецы. А ты хочешь, чтобы мы вдруг сразу с ним расстались. Мы должны подумать, посоветоваться. Ты, Марк, прав, за твои деньги можно многое сделать на благо Себека, и мы должны решить, что для бога важней.

— Так решайте, — сказал Марк, — решайте, кто вам не дает? Я подожду.

— Мы решим попозже. Но сначала я хотел бы узнать, зачем вам Сух? Что вы с ним будете делать?

— А я скажу тебе, Херемон, что они будут с ним делать, — недружелюбно заговорил Унеферт, — они бросят Суха на арену амфитеатра ко львам. Так у них в Риме чернь забавляется.

Марк засмеялся.

— Я не сумасшедший отдавать такого крокодила на съедение львам, — сказал он. — Слишком дорогой обед для них. Да вы не бойтесь, ничего страшного с вашим Сухом не случится. Будет жить в доме моего отца, веселить гостей. К моему от-цу приходят очень важные гости, бывают и сенаторы. В общем, сами понимаете, с такими людьми дружить выгодно.

— Я тебе не верю, — сказал Унеферт. — Вы все равно бросите Суха на арену, когда он вам надоест.

— А какая тебе разница? — недовольно сказал Марк, — Мы вам хорошо заплатим, что вам еще нужно?

— Не горячись, Марк, — сказал Херемон. — Ты должен нас понять. Сух — это воплощение Себека на земле, и судьба его нам небезразлична.

— Хорошо, я могу поклясться чем угодно: Солнцем, богами Олимпа, своим Гением, наконец, что с Сухом все будет в порядке. Вас это устроит?

— Устроит Марк, устроит, — сказал Херемон, — А пока ты подожди нас здесь со своим другом. Мы пойдем решим, как нам поступить.

— Хорошо, — согласился Марк.

Жрецы вышли и устроили совещание в соседней комнате.

— Вот же упрямые бараны, — со злостью проговорил Марк, — Можно подумать, что этот крокодил золото у них тут изрыгает.

— Да плюнь ты Марк на них, — успокаивал Теаген своего друга — не расстраивайся, не прода-дут, так не продадут. Сам видишь, они здесь не бедствуют, — и Теаген указал на богатую закуску.

Но Теаген был не прав. Денег храму как раз очень не хватало. А тут еще приближал-ся очередной праздник Себека, и жрецам нужно было найти достаточно средств, чтобы справить его со свойственной такому дню торжественностью и пышностью. Ведь на праздник съедутся паломники со всего Египта, и он должен запомниться им на всю жизнь. Поэтому деньги Марка, предложенные за крокодила, были очень кстати. Жрецы прекрасно понимали всю трудность своего положения и склонялись к мнению Херемона продать римлянам Суха. Один только Унеферт высказался про-тив. В храме у него была репутация фанатичного сторонника культа Себека, и его возмущение никого не удивило. Херемону только еще раз пришлось напом-нить Унеферту о скудости храмовой казны и о приближающемся празднике, который при нынешнем безденежье будет совсем жалким и посеет у верующих сомнение в могущество Себека. Против этих доводов Унеферт не нашел, что возразить.

Тогда жрецы стали думать, за какую цену продать Суха. Они боялись продешевить. Им еще ни разу не доводилось продавать свое священное животное, и какова его истинная цена, они понятия не имели. Но то, что Марк предложил заведомо низ-кую цену, они не сомневались. Наверняка этот римлянин пытается их провести и купить крокодила по дешевке. Жрецы хорошо знали этих жадных и хитрых латинян, всегда готовых надуть и урвать чужой кусок.

Чтобы не опростоволоситься, Херемон решил назначить цену в двести тысяч сестерциев. Разумеется, он потом сбавит немного, как и полагается при обычном торге, но меньше чем за сто пятьдесят тысяч жрецы договорились Суха не продавать.

Вернувшись к Марку, жрецы назвали ему свою цену, за которую они готовы были расстаться с Сухом. Марк немало удивился их аппетиту. Он мог бы еще понять жрецов, если бы Сух умел петь или плясать. Тогда да, за такого крокодила не жалко отдать и полмиллиона. Но самое большее, на что был способен Сух, это разевать пасть, чтобы туда швыряли деньги паломники. Жрецы снизили цену, но все равно она оставалась слишком высокой. Марк не мог столько заплатить. Он сильно поистратился в Александрии и Мемфисе. Наличными у него еще оставалось сто пятьдесят тысяч, но он намеревался на обратном пути сделать кое-какие покупки, да и на себя тратил каждый день немало. Так что выложить за кроко-дила последние деньги он не мог.

Марк еще полчаса боролся с упрямством жрецов, но те особенно не уступали, и Марк в раздражении послал их куда подальше.

Натыкаясь в темноте зала на толстые колонны, Марк и Теаген выбрались из храма. Херемон не сомневался, что они еще вернутся.

— Есть у него деньги, я это чувствую, — говорил он жрецам, имея в виду Марка, — В крайнем случае, продаст своего золотого орла. Ты, Унеферт, прочел, что было написано у орла под крыльями?

— Да, прочел, — отозвался Унеферт. — Это пектораль фараона Аменхотепа, такой орел стоит недешево.

— Вот именно. Но наш крокодил не хуже.

Трифон дожидался римлян во дворе храма. По их быстрой походке и злому выражению лица Марка он сразу догадался, что Суха им заполучить не удалось. Трифон вздохнул с облегчением. Он побаивался крокодилов, и путешествовать с одним из этих животных, пусть даже и ручным, Трифону не очень-то хотелось.

С расспросами к Марку он приставать не стал. И так было все ясно. Марк поносил жрецов последними словами, не скрывая своих расстроенных чувств. Ему хотелось теперь завалиться в какой-нибудь трактир, чтобы успокоить свои нервы выпивкой. Теаген завсегда готов был поддержать друга в этом, и они расспросили Трифона, где здесь ближайшее злачное местечко. Трифон посоветовал им зайти в трактир грека Фрасибула под названием «Похотливый сфинкс».

Этот трактир был излюбленным местом паломников. Они, словно ненароком, всегда сворачивали сюда после молитв и жертвоприношений в храме. Здесь для них было много привлекательного: дешевое пиво, недорогая сносная стряпня и женщины на любой вкус.

Посреди трактира находилась деревянная круглая сцена, выкрашенная в красный цвет. На сцене под музыку седого флейтиста вяло танцевали обнаженные танцовщицы. Они недружно вертели своими прелестями, умело разжигая похоть в постояльцах.

К залу трактира примыкали отдельные комнатки, где изголодавшиеся по женскому телу паломники за несколько драхм могли уединиться с кудрявой эфиопкой или нумидийкой. Стены комнат были исписаны скабрезными стишками наподобие:

Ты, красотка, не пляши,

Сиськой грозно не маши,

или:

Не боюсь твоих грудей,

Видел я страшней зверей!

Над входом в трактир висела заманчивая вывеска, на которой яркой краской был изображен пресловутый сфинкс, одной лапой обнимающий красивого мальчика, а другой — не менее смазливую девчушку. Но вместо того, чтобы согласно мифу донимать их неразрешимыми загадками, сфинкс с вожделением поглядывал на сво-их голубков и облизывался в предвкушении двойного удовольствия. Марку и Теагену пришлась по душе эта вывеска, и, отправив Трифона на корабль, они шагнули в трактир.

Зоркий трактирщик приметил на груди Марка золотого орла и меч на поясе Teaгена. Он сразу смекнул, что к нему заглянули денежные гости из Рима. Попридержав слугу, он сам подошел к новым посетителям.

— Добро пожаловать в мой трактир, — заговорил он бойко. — Я вижу, вы издалека.

— Мы из Рима! — сказал Марк важно.

— О-о, Вечный Город, — протяжно произнес трактирщик, — ничто с тобой не сравнится. Но мой трактир не хуже ваших, — прибавил он.

— Ты был в Риме? — спросил его Теаген.

— Не был, — печально вздохнул трактирщик, — но наслышан, очень наслышан.

— Так как же ты можешь сравнивать свою вонючую дыру с благоухающими тракти-рами Рима?! — набросился на него Теаген. — У тебя даже танцовщицы хромые!

Трактирщик опешил. Он обернулся, чтобы посмотреть на танцовщиц, но тут же понял, что его разыграли. Римляне засмеялись. Трактирщик захихикал вместе с ними.

— Тебе показалось, — сказал он, — это такой египетский танец с приседаниями. Если хотите, за небольшую сумму они будут танцевать италийские или сицилий-ские танцы.

— Пусть танцуют эти, — сказал Марк снисходительно, присаживаясь за стол.

— А они только танцевать умеют? — спросил Теаген, опытным гла-зом разглядывая прелести танцовщиц. Трактирщик понял, куда тот клонит.

— О нет! — воскликнул он, — Каждая из них искуснее Венеры. Они у старца Нес-тора чресла расшевелить смогут. Выбирайте любую. У меня и комната есть, и возьму недорого.

— Ты что, Теаген, уже кого-то выбрал? — спросил Марк у друга, поглядывая на танцовщиц.

— На пустой желудок?! — воскликнул тот. — Ты шутишь. Надо сначала выпить, закусить, а потом видно будет. А впрочем, скажи вон той кудрявой, — обратился Теаген к трактирщику, — пусть она быстро не танцует. Я потных не люблю.

— Обязательно скажу. А есть что будете?

— Неси ваших местных уток и рыб, — сказал Марк. — Соусами их приправь тоже местными.

— И фалерн неси, — прибавил Теаген, — если он не местный.

— Обижаете, — произнес трактирщик, — для особых гостей у меня всегда припасен бочонок цекубы и фалерна. Не то, что в других трактирах: нальют сусло и еще водой разбавят…

— Давай неси, — прервал его Теаген, — сейчас попробуем, что ты держишь в своих бочонках.

И он привольно развалился на стуле, ощутив себя в привычной обстановке. Однако насладиться местными утками Теагену и Марку так и не пришлось. Не успели еще слуги уставить их стол обещанными яствами, как в трактир вошли пять римских легионеров. Это были солдаты городского гарнизона. Их лагерь располагался невдалеке от храма Себека, и в «Похотливом сфинксе» воины были частыми гостями. Вот и теперь они зашли сюда, чтобы выпить пива и порезвить-ся с девочками.

Предводителем компании был центурион Дацим, старый ветеран, служивший в армии более пятнадцати лет. Когда-то он служил на заставах в беспокойных лесах Германии и чуть ли не каждый день рубился с мохнорылыми варварами, но потом судьба занесла его в этот благодетельный оазис, и здесь, под знойным афри-канским солнцем, он заметно раздобрел, потому что безобидные египтяне кротко сносили бремя римского сапога, и Дацим чаще хаживал в трактиры, чем в караулы.

Легионеры расселись за своим любимым столом возле сцены. Два египтянина, сидевшие там до них, быстро пересели со своей порцией бобов за другой стол.

Фрасибул поспешил к своим новым гостям, которые были хорошо ему знакомы. Пока слуги Фрасибула накрывали их стол, хозяин трактира болтал с легионе-рами о всяком вздоре. Он шутил и довольно искусно смеялся над тупыми остро-тами солдат.

Из боковой комнаты вышли пять девиц совершенно без ничего и с игривыми улы-бками подсели к легионерам. Солдаты встретили их радостными возгласами. Они принялись тискать трактирных прелестниц и угощать их пивом. Девки пили из солдатских кружек и звонко смеялись. К Дациму стала ласкаться какая-то длинноволосая гречанка, но тот оттолкнул ее.

— Отцепись, — сказал он ей грубо, — сегодня я хочу Тити. Эй, Фрасибул, где Тити? — крикнул он трактирщику. — Почему она не танцует? Зови ее сюда!

— Тити отдыхает, — ответил Фрасибул, — но я ее сейчас позову.

— Поторопи ее, — сказал Дацим ему вслед.

А отвергнутая гречанка недовольно хмыкнула и, виляя задом, подсела к лысова-тому египтянину.

Вскоре появилась Тити. Это была та самая кудрявая танцовщица, на которую положил глаз Теаген. В комнате для любовных утех она ждала гладиатора, но Фрасибул решил отдать ее Дациму. Трактирщик боялся легионеров, своенрав-ных и буйных, и старался угождать им во всем.

А Тити было все равно, кого ублажать, хотя предпочтение она все же отдала бы римлянину. Легионеры скупо платили за любовь, а вот римлянин наверняка порадовал бы ее звонкой монетой. Но приходилось делать то, что требовал Фрасибул, иначе бы ей пришлось плохо.

Она села Дациму на колени и обняла его.

— Здравствуй, Дацимчик, — запела она нежно. — Чего ты так расшумелся? Неужели соскучился по своей Тити?

— Куда ты запропастилась? — спросил ее Дацим. — Ты там в каморке с кем-то была? Признавайся! Небось опять какой-нибудь шельма жрец к тебе повадился? А?

— Не ревнуй, Дацимчик. Я тебя ни на какого жреца не променяю. Ты, мой главный жрец-жеребец.

И, произнося это, Тити тоскливо взглянула на Теагена.

— Что такое? — недоуменно пробормотал Теаген, заметив свою танцовщицу в объятиях центуриона. — Смотри, Марк, этот наглый солдафон тискает мою египтянку.

Теаген не любил пользоваться женщинами сразу после кого-то.

— Ну и что, — равнодушно сказал Марк, обгладывая крылышко пеликана. — Найди себе другую, здесь их полно.

— Зачем мне другая? Я эту хочу. Я ее первый заказал, а этот трактирщик взял и отдал ее солдафону. Он совсем страх потерял. Надо разнести его трактир вдребезги.

— Оставь, — постарался унять его Марк. — Их же пятеро. Они нам морды набьют.

— Кто? Эти плюгавые солдафоны? — брезгливо сморщился Теаген. — Да я на арене таким, как они, за пять минут кишки выпускал. Давай, Марк, им бока намнем, а то я смотрю, у них служба сли-шком сладко протекает.

Марк колебался. Теаген был прирожденный драчун, и с ним Марк всегда чувство-вал себя спокойно. Избить троих или четверых для него было дело плевое. Да и сам Марк был парень рослый и знал силу своих кулаков. Будь перед ними сейчас обычные гуляки, Марк долго бы не раздумывал. Он не меньше Теагена любил ост-рые ощущения и не упускал случая размять кости. Но связываться с легионерами было рискованно. И все же Марк жаждал на ком-нибудь отыграться за свою неудав-шуюся попытку купить крокодила.

— Ну смотри, Теаген, — предупредил Марк гладиатора, — если у меня отберут моего любимого золотого орла, то я тебя продам в рабство, чтобы купить себе нового.

— Это мы у них сейчас всех орлов поотбираем, — произнес Теаген, распрямляя плечи. — Эй ты! — позвал он трактирщика. — Иди-ка сюда!

Трактирщик криво улыбнулся солдатам, словно извиняясь за то, что он их оставляет, и подошел к Теагену.

— Вам еще что-то принести? — спросил он римлян.

— Ты почему, свинья, — заговорил Теаген страшным голосом, — всякому быдлу мою девочку раздаешь?! Я же тебе сказал, что потных девок не люблю, или тебе твои поганые уши поотрезать? А? — рыкнул на него Теаген.

Фрасибул побледнел. Он бросил растерянный взгляд на легионеров, как бы ища у них поддержки. И он ее нашел. Легионеры хорошо расслышали слова Теагена и сра-зу догадались, что быдлом он обозвал именно их. Стерпеть такое от какого-то заморского гуся они не могли. А тут еще девочки все слышали, а уж перед ними ударить в грязь лицом было никак нельзя.

— А ну-ка слезай, — сказал Дацим Тити, спихивая ее с колен, — пошли, ребята, разорвем этих языкастых бакланов.

Легионеры одновременно поднялись из-за стола и направились к Теагену. Впе-реди шел Дацим. Кому, как не ему, полагалось начать расправу.

Но не успел он приблизиться к Теагену, как тот вдруг вскочил из-за стола и первый бросился на Дацима. Старый воин не ожидал этого внезапного нападения и, растерявшись, пропустил мощный удар в челюсть. Дацим повалился на стол, а Теаген, не теряя времени, устремился на второго легионера и тоже сбил его с ног. Не останавливаясь над поверженными врагами, Теаген ломился вперед, сокрушая все на своем пути. Марк же шел следом за ним и добивал пытавшихся подняться красавцев.

Девки пронзительно завизжали и разбежались в разные стороны. Фрасибул, недолго думая, ухватил стоявшую на прилавке восковую голову императора, украшенную свежим лавровым венком, и с этой ценной ношей притаился за занавеской. Оттуда он с болью в сердце созерцал, как гибнет его трактир. Столы ло-мались, посуда билась, посетители разбегались, не заплатив за выпивку. Фрасибул всем сердцем желал, чтобы этих римских уродов придушили на обломках его трактира.

Но дела у легионеров складывались не совсем удачно. Теаген раскидал их по всему трактиру и прыгал, словно лев, на тех, кто вновь нападал на него. Легионеры никак не ожидали такой прыти от своего противника. Бешеная злоба и обида за такое позорное начало драки обуяли их с ног до головы. Видя, что просто так с римлянами не совладать, они пустили в ход обломки стульев, столов и кувшинов. Но Теаген не растерялся и подхватил увесистую скамейку. Он угрожающе махал ею перед собой, отгоняя солдат, словно назойливых мух. Тогда солдаты попытались окружить смельчака, чтобы разом наброситься на Теагена со всех сторон. Не дожидаясь этого, Марк потянул друга к выходу.

— Хватит с них, уходим! — крикнул Марк Теагену и первый выскочил на улицу.

Теаген с силой швырнул скамейку в легионеров и поспешил за Марком. Оказав-шись на улице, они со всех ног бросились убегать по кривым улочкам Крокодилополя. Легионеры кинулись было за ними, но преследовать их не стали. Они ре-шили поступить по-другому: вернуться сейчас в лагерь и уже с подкреплением обшарить все гостиницы и постоялые дворы Крокодилополя. В городе их было не так уж и много, а приличных, где могли бы остановиться эти богатые римляне (трактирщик уже рассказал солдатам, что они прибыли из Рима), — и того меньше.

Тем временем Марк и Теаген пытались поскорее выбраться на пристань из тес-ных улочек города. Они понимали, что римские солдаты просто так не оставят их дерзость и будут разыскивать обидчиков по всему городу. Поэтому Марк хотел как можно скорее попасть на корабль и уплыть отсюда, пока не поздно.

Несмотря на то, что Марку и Теагену пришлось удирать из трактира, они все же чувствовали себя победителями. Вояки избиты и опозорены, трактир разгром-лен, а сами они, целые и невредимые, будут сейчас в каюте пить вино за свою победу.

Возбужденные и бодрые они по дороге делились между собой впечатле-ниями.

— Я же говорил тебе, Марк, со мной не пропадешь, — сказал Теаген, задорно толкая Марка в плечо. — Ты бы только видел, как я поддел того мордастого солдафо-на носком. У меня до сих пор нога болит.

И чтобы показать Марку, как у него болит нога, он стал прихрамывать на пра-вую ногу. Но Марк не нуждался в этих доказательствах. Он сам прекрасно видел, как отлетали от Теагена легионеры.

— Ничего, вылечим твою ногу, — успокоил его Марк. — Попаришь ее немного в вине — и все пройдет.

— В вине? Это ты хорошо придумал. Тогда я и горло попарю, а то совсем охрип в этом трактире, — притворно прохрипел Теаген.

Петляя по узким извилистым улочкам, Марк и Теаген с трудом нашли дорогу к пристани. «Кентавр» спокойно покачивался на волнах без единого человека на палубе. Все матросы сошли на берег и прятались в тени от палящих лучей солнца.

Марк взбежал по сходням на корабль. При звуках его шагов из каюты высунулось заспанное лицо матроса.

— Куда все подевались? — спросил у него Марк.

— Да вон они, в трактире сидят, — ответил матрос, указывая на ближайшее питейное заведение.

— Беги, зови всех на корабль, — сказал Марк матросу, — мы сейчас отчаливаем.

— Как отчаливаем? — удивился матрос. — А Глазурия мы, что, ждать не будем?

— А он разве не там? — кивнул Марк на трактир.

— Нет, он пошел вместе с Трифоном к храмовым проституткам. Сказали, через пару часов вернутся.

— Проклятье, — выругался Марк, — это Трифон его туда потащил?

— Если бы. Глазурий сам напросился. Ему бабу грудастую захотелось. Говорит, здесь в трактире одни худые, даже пощупать у них нечего.

— Он у меня дощупается, — недовольно проговорил Марк. — Ты вот что, давай дуй в трактир, зови всех наших сюда, а потом живо беги в храм. Отыщешь там Глазурия и Трифона и скажешь им, чтобы они бросали все и немедленно шли на корабль! Ты меня понял?

Матрос сказал, что все понял, только вот где в храме искать проституток, он не знал.

— Там спросишь, — сказал ему Марк. — Ну же, давай быстрее. Если ты не приведешь Глазурия через полчаса, мы уплываем без вас.

Матрос побежал к трактиру. Моряки, сидевшие там, вскоре уже взбирались на палубу. Марк приказал им приготовить корабль к отплытию, чтобы в любой момент можно было отчалить.

Матросы зашевелились, налаживая снасти и недоумевая при этом, к чему такая спешка. Марк стоял у борта и напряженно всматривался туда, откуда должен был появиться кормчий.

— Да где ж их носит? — нервничал Марк. — И надо же, как не вовремя потянуло Глазурия на девок. Не мог, сволочь, потерпеть до Мемфиса.

— Ничего с ним не случится, — спокойно произнес Теаген. — Сейчас вернутся.

Но Марк волновался не за него, а за себя. Если легионеры примутся их искать, то начнут скорее всего с порта. Поэтому надо было убираться отсюда как можно быстрее.

Опасенья Марка оправдались. Порядком помятые солдаты, покинув «Похотливый сфинкс», направились прямиком в свой лагерь, где подняли на ноги весь гарнизон. Солдат в лагере было немного, всего чуть больше сотни, каждый друг друга знал, и все в гарнизоне были либо друзьями, либо приятелями. Не стоит и говорить, что ког-да Дацим и четыре его легионера вернулись в казармы и всем там рассказали о дерзких наглецах, попытавшихся на них напасть, то сразу нашлось немало охотников посчитаться с ними. Дацим поведал сотоварищам, как все происходило. Си-дели они, значит, впятером в «Похотливом сфинксе», пили с девками пиво, никого не трогали, как вдруг слышат: рядом кто-то на чем свет стоит кроет римских сол-дат Крокодилополя, обзывая их то тупыми баранами, то вонючими свиньями. Ну, конечно, Дацим не стерпел и пошел затыкать рот этим выродкам. Но те первые набросились на него, и прежде чем друзья Дацима пришли ему на помощь, негодяи сбежали из трактира. И хотя им удалось улизнуть, Дацим все же разузнал у трактирщика, что нападавшие были приезжими римлянами. Теперь оставалось лишь разыскать их и наказать как следует.

Солдаты стали спорить, в какой из постоялых дворов им нагрянуть в первую очередь, но тут один из легионеров рассказал товарищам, что видел сегодня на пристани вновь прибывший корабль. Краем уха он слышал, что это корабль какого-то богатого путешественника из столицы, приплывшего в Крокодилополь, чтобы поглазеть на ручного крокодила. По всей видимости, это и есть те самые римляне, что напали на Дацима. Было решено немедленно идти на пристань и схватить их, пока они не уплыли.

Руководить поимкой взялся командир гарнизона Ценцилиан. Однако его рвение подстегивала отнюдь не месть за синяки Дацима, а неожиданная возможность пополнить свой ото-щавший кошелек. Ведь если окажется, что те римляне, чей корабль сейчас стоит на при-стани, действительно напали на его солдат, то, припугнув их судом, можно будет содрать с них немало денег.

Чего-чего, а денег Ценцилиану очень недоставало в этом захолустье. Сам он был родом из Рима и привык к роскошной жизни. От отца ему осталось хорошее наследство, но за несколько лет он все промотал, и если бы не его те-тя, которая была замужем за очень влиятельным римлянином, Ценцилиану приш-лось бы податься к какому-нибудь богатею в клиенты. Тетя выхлопотала для племянника должность легата в этой спокойной римской провинции. И вот уже, как два года Ценцилиан изнывал от жары и тоски в Фаюмском оазисе. Порой он даже мечтал, чтобы на них, для разнообразия, напали какие-нибудь дикие кочевники. Но кочевники не нападали, и приходилось проводить время или в гостях у греческих купчи-шек, заискивающих перед римскими властями, или, на худой конец, в левом крыле храма Себека с проститутками. Даже когда удавалось вырваться в Александрию, у Ценцилиана не было средств развлечься там как следует. Теперь же ему представлялась хорошая возможность потрясти заезжих римлян.

Ценцилиан быстро собрался и, взяв с собой два десятка вооруженных воинов, чтобы нагнать побольше страху на своих жертв, отправился к пристани.

На пристани они появились одновременно с кормчим Глазурием и Трифоном.

— А вот и Глазурий! — сказал Теаген Марку, кивая на кормчего. — Смотри, какой недовольный. Представляю, как ему не хотелось египтянку оставлять.

Но тут они увидели толпу солдат, приближавшихся к кораблю с другой стороны пристани. Марк и Теаген сразу догадались, что легионеры разыскивают их. Одна-ко отчаливать было уже поздно. Единственное, что Марк успел сделать, — это спря-тать под скамейку своего золотого орла.

— Присмотри-ка за моей птичкой, — наказал он гребцу, а сам направился встре-чать «гостей». Теаген был рядом.

— Не робей, Марк, — подбадривал он друга. — Делай важное лицо и не церемонься с ними. Говори им, что ты сын сенатора.

Марк кивнул головой, мол, он все понял, и тоскливо посмотрел на воду за бортом, прикидывая, куда он сиганет, если станет совсем жарко.

Легионеры, бряцая оружием, взошли на корабль во главе со своим легатом. Те-аген с бесстрашным видом устремился им навстречу.

— Что вам здесь нужно? — смело заговорил он. — Это корабль сенатора Квинта Серпрония, друга Сеяна. Вы что, хотите неприятностей? Так я быстро напишу префекту, что вы здесь вытворяете. Это ты у них главный? — подступился он к Ценцилиану.

Но легат не обращал внимания на его возмущение. Он вопросительно посмотрел на Дацима.

— Да, это они, — уверенно сказал Дацим, злобно глядя на Теагена и Марка.

— Что, привел заступничков? — насмешливо заговорил Теаген, обращаясь к Дациму, — Надеюсь, ты рассказал командиру, как со своими четырьмя головорезами напал на меня и сына сенатора Серпрония? — Теаген указал на Марка. — Это тебе с рук не сойдет. Это измена! Сеян все будет знать! Вы все под суд пойдете! — кричал Теаген страшным голосом.

— Заткните ему пасть! — послышалось из толпы легионеров. — Чего мы ждем? Тащи-те их на берег! — требовали воины, жаждавшие мести, но легат движением руки остановил их. Ему показалось, что он раньше уже видел Теагена. Он внимательно всматривался в его лицо и вдруг спросил:

— Слушай, а ты случайно не Теаген по прозвищу Резец?

Теаген в недоумении уставился на Ценцилиана.

— Ну да, это я, — проговорил он.

— Как же я тебя сразу не узнал! — радостно воскликнул Ценцилиан. — А я смотрю, что-то лицо у тебя знакомое. Думаю: Резец — не Резец. Я же на тебя пять тысяч ставил, когда ты с африканцами из Картахены бился. Помнишь, в Риме, два года назад на Аполлоновых играх?

— Ты имеешь в виду тех разрисованных обезьян в перьях? — уточнил Теаген, припоминая свой давний бой в Риме.

— Во-во, одному из них ты еще руку отрубил.

— Как же, как же, помню. Так ты говоришь, ставил на меня?

— Ну да, и выиграл.

Ценцилиан повернулся к своим солдатам.

— Это знаменитый гладиатор из Рима, — пояснил он им. — Тебе, Дацим, еще повезло, что вы ушли от него живыми.

— Это ему повезло, что он от нас удрал, — недовольно сказал Дацим.

— Перестань, — небрежно махнул Ценцилиан рукой, — Резец удирать не будет. Он вас заманивал. Я хорошо знаю все его хитрости. Это ж надо, где нам довелось встретиться, — все никак не мог прийти в себя Цен-цилиан.

— Так давайте это отметим, — поспешно предложил Марк. — Посидим у меня в каюте, винцом побалуемся. У меня восхитительное сетинское.

Ценцилиан и Дацим переглянулись.

— Да, за такую встречу стоит выпить, — согласился Ценцилиан. — Подождите нас на пристани, — сказал он своим солдатам, — мы сейчас придем.

Ценцилиан и Дацим вместе с Марком и Теагеном спустились в каюту, а солдаты, недовольно бурча, сошли на берег.

Матросы быстро принесли в каюту вино и закуску.

— Как же так получилось, — спрашивал Ценцилиан Теагена, пока тот разливал вино, — что ты сцепился с моими ребятами?

— Да это все из-за танцовщицы, — нехотя отозвался Теаген, — есть тут у вас одна в этом паршивом «Сфинксе», темненькая, из-за нее и сцепились.

— Это какая? — поинтересовался легат. — Я их всех там знаю.

— Тити, — подсказал Дацим.

— Не может быть! — воскликнул Ценцилиан. — Что вы нашли в этой сучке? Ей на-до ноги переломать, чтобы мужиков не стравливала.

Но Дацим сказал, что ее ноги могут еще пригодиться.

— Вечно из-за этих баб ссоры, — проговорил Ценцилиан, пробуя вино, — Вам еще повезло, что я здесь легат. Другой бы уже давным-давно приказал вас арестовать. Нападение на солдат гарнизона — это подсудное дело. Видели, с какой ненавистью на вас мои парни смотрели? Даже страшно подумать, что бы здесь началось, не узнай я Теагена.

— Да, вы вовремя встретились, — согласился Марк.

— И все-таки, — продолжал Ценцилиан, — мои ребята просто так не успокоятся. Было бы неплохо, если бы вы дали им на вино.

— Само собой, — согласился Марк. — Думаю, полторы тысячи сестерциев им хватит?

— Хватит.

Марк отсчитал деньги и передал их Ценцилиану, тот отдал деньги Дациму и от-правил его на берег, чтобы он поделил их между обиженными в «Сфинксе» вои-нами.

— И скажи, что римляне просят их простить, — добавил легат.

— Я понял, — кивнул Дацим и вышел.

— Ну, а это лично тебе, — сказал Марк и вложил в свободную от чаши руку Ценцилиана кошелек, — за то, что ты не забываешь наших героев Рима.

Марк похлопал по плечу Теагена.

— Такого разве забудешь, — сказал Ценцилиан, пряча кошелек. — Я на те десять тысяч, что тогда выиграл благодаря Теагену, такую дома пирушку закатил, аж вспоминать страшно. У меня был в тот день гладиатор Скорп, так и он, насколько здоровый кабан, а ползал по полу, как безногая жаба.

— А, знаю я этого пропойцу, — засмеялся Теаген. — Он сейчас уже не выступает.

— А что с ним случилось?

— Ты не поверишь, — начал рассказывать Теаген. — Представляешь, в одном из сражений его схватил хоботом слон и швырнул в зрителей.

— Да ты шутишь, — не поверил ему Ценцилиан.

— Клянусь Геркулесом, вон у Марка спроси. Об этом весь Рим только и болтал целый месяц. Я, правда, не видел, но рассказывали, что он летел, как из катапульты.

— И что, не убился?

— В том-то все и дело, что нет. Сломал лишь пару ребер да ногу в двух местах. Зато зрителям не повезло, троих сразу насмерть придавил.

— Всего лишь троих? — засмеялся Ценцилиан. — Зрители легко отделались. Этот кабан Скорп мог бы пол-амфитеатра придавить.

Теаген с ним согласился, и они разговорились о знаменитых гладиаторах Рима. Оказалось, что Ценцилиан знал не только Скорпа. В свое время, когда он еще жил в Риме и беспечно кидал деньги на ветер, гладиаторские бои были его излюблен-ным зрелищем. Он все знал про тогдашних героев арены, но теперь служба в Егип-те лишила его возможности следить за победами своих кумиров.

Сидя у Марка в каюте и потягивая тридцатилетнее сетинское, он припомнил всю свою веселую жизнь в Риме и с любопытством расспрашивал Теагена о су-дьбе того или иного гладиатора. Теаген охотно рассказывал ему все, что знал. Одни бойцы, по его словам, погибли в очередных схватках, другие же, разбогатев, пооткрывали собственные гладиаторские школы, где передавали свое мастерство новичкам.

— А я, как видишь, подался в телохранители. Теперь вот с Марком путешес-твую.

— Ну, это ты зря, — не одобрил решение Теагена Ценцилиан, — гладиатором быть веселей. Да еще с твоей славой.

— Не скажи, здесь у вас в Египте тоже весело. Вон Марка сегодня чуть ваш ручной крокодил в озере не утопил.

— Ты это серьезно? — удивился Ценцилиан, переводя взгляд на Марка.

— Да, — кивнут тот, — искупал он меня сегодня забавно.

И Марк рассказал легату, как он решил прокатиться на крокодиле, а тот с перепугу прыгнул в озеро.

— Это жрецы специально подстроили, — заключил Ценцилиан, — они ненавидят римлян. Их надо было за это самих в то озеро кинуть.

— И не говори, — вторил ему Марк, — таких жадных жрецов, как эти, надо то-пить день и ночь. Представляешь, — жаловался Марк Ценцилиану, — хотел купить в подарок отцу их ручного крокодила и давал им за него сто тысяч, не согласились.

— Сколько, сколько? — переспросил Ценцилиан Марка, и глаза у него вдруг сделались круглыми.

— Сто тысяч, — повторил Марк, — но они захотели аж двести тысяч. Совсем уже зажрались ваши жрецы.

— Так дайте мне эти сто тысяч! — воскликнул Ценцилиан. — Я вам вечером приволоку этого крокодила.

— Ты думаешь, жрецы тебе его отдадут? — засомневался Марк.

— Да я их и спрашивать не буду. Я просто скажу своим головорезам, они пойдут и заберут его.

Марк и Теаген переглянулись.

— Ну что, согласны? — торопил их с ответом Ценцилиан.

— Надо подумать, — медлил с решением Марк. — Боюсь, из-за этого большой шум может подняться. Еще, чего доброго, нас в ограблении храма обвинят.

— Да никто вас ни в чем не обвинит, — убеждал легат Марка. — Номарх мой хороший друг, он все устроит как надо, это я беру на себя. Ладно, так и быть. Восемьдесят тысяч даете? Я уже иду вам навстречу, как друзьям.

— Хорошо, — согласился Марк, чуть поразмыслив. — Только чтобы крокодил был целым и невредимым. Мне калека не нужен.

Ценцилиан поклялся, что с кожи животного не упадет ни одна чешуя. Он только посоветовал сделать до вечера для крокодила большое корыто. Ведь путь до Рима не близкий, и у крокодила должно было быть на корабле удобное место.

Покинув «Кентавр», Ценцилиан направился прямиком к дому номарха. Он не сомне-вался, что жрецы, как только солдаты отберут у них крокодила, побегут жаловать-ся правителю города. Ценцилиан хотел поделиться с ним деньгами римлян и заручиться его поддержкой в этом деле.

Номарху Ценцилиан пообещал двадцать тысяч, и тот с радостью согла-сился помочь легату. Прежде всего он научил его, как лучше поступить, чтобы в любом случае оказаться правым. Номарх был искушен в разного рода интригах и предвидел, что жрецы просто так не смирятся с потерей священного животного. Они сразу напишут жалобу префекту Египта, как это бывало всякий раз, когда но-марх покушался на их святыни. Поэтому номарх подсказал Ценцилиану, как ему необходимо было действовать.

— Было бы лучше всего, — учил он легата, — если бы крокодил сам напал на тво-их легионеров. Тогда у нас будет повод его схватить. Ты, Ценцилиан, пошли кого-нибудь из надежных людей в храм, и пусть они разыграют там сцену нападения крокодила. Только смотри, чтобы все было натурально: кровь, крики и всякое такое. В общем, чем больше шума, тем лучше. Потом ты сразу с жалобой идешь ко мне, а я уже как судья выношу приговор, по которому, во избежание подобных нападений, следует убить эту опасную тварь. Ты вылавливаешь крокодила и делаешь с ним, что хочешь.

Ценцилиану понравилась эта задумка, и он поспешил в лагерь, чтобы все так и сделать. Там он вызвал к себе троих солдат, которым доверял больше всего, и разъяснил им суть дела. Ценцилиан пообещал каждому из них хорошую награду, если они сделают все как надо. Легионеры поняли, что от них требуется, и прис-тупили к выполнению задания.

К храму они подошли уже подготовленными. У одного из воинов под латами был спрятан бычий пузырь с кровью. В нужный момент он должен был раздавить пузырь и, обливаясь кровью, разыграть жертву нападения крокодила.

У озера, где жил Сух солдаты притворились подвыпившими вояками, бесцельно слоняющимися по округе. Когда Псайт их заметил, то стал незаметно пихать Суха ногой в бок, чтобы тот поскорее залез в воду. Мало ли что могут учинить пьяные легионеры с крокодилом. Один раз ему уже пытались пощекотать ноздри мечом. Однако теперь, как Псайт ни старался, крокодил не хотел залезать в воду. Легионеры обступили его со всех сторон и стали донимать Псайта всякими дурацкими вопросами: что Сух любит больше всего есть, часто ли его спаривают с крокодилихами и как много у него зубов.

— У него шестьдесят три зуба, — ответил Псайт не задумываясь.

— А ты что, их считал? — усомнился один из воинов по имени Лабиен.

— Да, приходилось.

— А вот и неправда, — сказал второй воин, — я слышал, у крокодилов не меньше сотни зубов.

— Это может у вас в Риме стозубые крокодилы, — отозвался Псайт, — а в Егип-те таких зубастых нет.

— Что-то мне не верится. Надо пересчитать, — сказал солдат и присел у морды крокодила, намереваясь пересчитать его зубы.

Друзья стали отговаривать своего товарища от глупой затеи:

— Да зачем тебе это надо, Регул? — говорили они, — Не дури, еще за руку тебя цапнет.

— Как зачем? — упорствовал Регул. — Я слышал, есть специальный императорский налог на зубы. По-моему, эти египтяне хотят от него уклониться. Я их выведу на чистую воду. Раз, два, три… — стал считать Регул, тыкая пальцем в зубы крокодила, торчавшие наружу.

Солдаты поняли, что настал подходящий момент исполнить свой замысел.

— А вы что, — обратился Лабиен к египтянам, пока Регул пересчитывал зубы крокодила, — самку себе завели?

— Какую еще самку? — удивился Псайт.

— А вон ту, что в озере плавает, — указал легионер на озеро.

Египтяне обернулись, чтобы взглянуть на выдуманную Лабиеном самку, и тут Регул, воспользовавшись тем, что на него никто не смотрит, заорал истошным го-лосом. Египтяне быстро обернулись назад и увидели, как Регул корчится на зем-ле, обхватив свою правую руку. Его душераздирающий крик раздавался на весь храм. Бычий пузырь был им раздавлен, и вытекшая из него кровь обильно окрасила дос-пехи багровым пятном. Все вокруг стояли с ошарашенными лицами.

— Эта тварь укусила Регула! — закричал Лабиен, обнажая меч. — Я убью ее! — орал он и хотел кинуться на крокодила, но Сух, напуганный криком, вовремя уполз в озеро.

Тогда Лабиен набросился на египтян, осыпая их бранью и грозя им своим клинком.

Побледневшие египтяне не на шутку испугались. Они поверили во всю эту комедию, разыгранную легионерами, и ничуть не сомневались, что Сух укусил за руку назойливого Регула.

Они хотели было ему помочь, но Лабиен отогнал их от Регула. Со своим другом он схватил «укушенного» под руки и уволок из храма.

В храме начался переполох. На крик сбежались все жрецы и когда узнали, что произошло, то сразу поняли, в какое дерьмо они вляпались. Солдаты это просто так не оставят и обязательно придут, чтобы отомстить за своего раненого товарища. Херемон растерялся и не знал, что предпринять. Было совершенно ясно, что разъяренные легионеры захотят прикончить Суха. Спасти его не было никакой возможности. Некоторые советовали ему спрятать крокодила, но куда?

— Пусть он затаится на дне озера, — предложил Унеферт, — Привяжем ему к хвосту камень, и он до утра не всплывет.

Но это было бессмысленно. Легионеры и на дне его нащупают. Оставалось лишь уповать на Себека. Херемон распорядился подальше спрятать ценности, принадлежавшие храму. Он боялся, что разбушевавшиеся солдаты могут учинить в храме гра-беж. Кроме того, Херемон приказал увести из храма Псайта и Ткела. Он не сомне-вался, что всю вину за происшедшее солдаты попытаются взвалить именно на них, не доглядевших за крокодилом.

Легионеры не заставили себя долго ждать. Разъяренная толпа солдат во главе с Ценцилианом вскоре ворвалась в храм. С собой они уже несли сети и крючья, чтобы ловить ими крокодила. Пока Ценцилиан запугивал Херемона всеми ужас-ными последствиями, какие повлечет за собой нападение крокодила на легионера, солдаты расправили сети и, натянув их через все озеро, стали шарить сетями по воде. Жрецы им не мешали, заранее оплакивая своего любимца.

Херемон упрашивал Ценцилиана не давать делу огласки. Он понимал, что теперь, при желании, храму можно было приплести что угодно, вплоть до попытки восстания против римских властей. Ценцилиан согласился замять это дело, но только когда ощутил в своей руке увесистый кошелечек.

— И давайте, усмирите мне крокодила, — сказал он жрецам напоследок. — Не хватало, чтобы он еще кого-нибудь загрыз.

— Вы его убьете? — осторожно спросил Херемон.

— Конечно, убьем. А ты как думал? Скажи еще спасибо, что только одного его. Помри мой боец, я бы всех вас тут перевешал в вашем гадючнике, — презрительно проговорил Ценцилиан и сплюнул в сторону Херемона.

— Спасибо, — пробормотал тот тихо, в душе проклиная всех римских солдат с их легатами.

Однако сделать Херемон ничего не мог. Приходилось подчиняться. Он приказал служителям помочь легионерам изловить Суха.

Вскоре, весь перевязанный веревками, Сух был водружен на повозку. Запряженный в повозку осел, почуяв, какая у него за спиной зубастая поклажа, стал беспокойно коситься на крокодила и рваться из упряжки.

— Все, уходим! — скомандовал Ценцилиан, и солдаты с победным улюлюканьем покинули храм.

Бóльшую часть солдат Ценцилиан отправил в лагерь, а с остальными проводил повозку до корабля.

Уже смеркалось, когда они вышли на пристань. Марк с нетерпением поджидал их возле корабля. Он был очень рад, что Ценцилиану все удалось. Ле-гат получил от Марка обещанные восемьдесят тысяч, а взамен отдал крокодила вместе с повозкой. Но прежде Марк и Теаген внимательно осмотрели крокодила, чтобы убедиться, что это действительно Сух. У них было опасение, что ушлые солдаты могут подсунуть им совсем не то животное.

— Кажись, похож, — сказал Теаген, всматриваясь в знакомое рыло крокодила.

— Да, это он, — признал Суха и Марк. — Уж я то его никогда не забуду. Давайте грузите его на корабль! — крикнул он матросам.

Но матросы растерялись. Мало того, что Сух был здоровый, как лошадь, он еще ко всему злобно вращал глазами и даже связанный внушал матросам страх.

— Ну, чего уставились? — подгонял их Теаген. — Берите его с двух сторон и тащите. Не бойтесь, он вас не сожрет, у него вон челюсти веревками свя-заны.

Но это не придало матросам смелости. Все понимали, что крокодил может и хвос-том любому раздробить кости. Матросы мялись возле крокодила в нерешительности, пока кормчий не предложил вкатить крокодила вместе с повозкой на корабль и уже на палубе вывалить его в корыто. Так матросы и сделали. Крокодил плюхнул-ся в корыто и недовольно зашевелился в своем новом тесном жилище.

— Надо ему веревки развязать, — сказал Марк.

— А может, лучше в Риме? — предложил Глазурий, опасаясь освобожденных челюстей Суха.

— А кормить мы его как будем?

— Потерпит.

— Нет уж, — сказал Марк, — кормить я его буду до отвала. Так спокойней.

— Да что вы мудрите, — заговорил Теаген, — придет египтянин Трифона, пусть он его и развязывает. Эй, Трифон, — окликнул Теаген проводника, — скоро там твой разжалованный жрец придет? Может, ты сбегаешь за ним, поторопишь?

— Сам придет, — отозвался Трифон, — никуда он не денется.

Говоря о разжалованном жреце, Теаген имел в виду Рахонтепа. Когда Ценцилиан покинул «Кентавр» и поспешил в дом номарха, чтобы с его помощью заполучить ручного крокодила. Марк и Теаген призадумались над тем, а кто же будет уха-живать за Сухом? Кто будет его кормить, открывать ему пасть, заставлять показывать все те трюки, на какие тот был способен, и, наконец, кто будет его лечить, если он вдруг заболеет? Для всего этого им нужен был знающий человек. Иначе и смысла не было брать с собой крокодила в Рим. Марк обратился за советом к Трифону, нет ли у него на примете какого-нибудь знатока крокодилов. Трифон покопался в памяти и назвал имя Рахонтепа, бывшего жреца Себека. Сейчас он жил на окраине Крокодилополя и занимался врачеванием. Трифон познакомился с ним, ког-да он еще состоял при храме. Но жреческая карьера ему не удалась. Рахонтеп был слишком падок до плотских удовольствий и любил таскаться по кабакам и хар-чевням. Все были жрецы как жрецы, пьянствовали и развратничали в стенах храма, а этого просто тянуло в разные притоны, где он засиживался до утра.

— Ну что ты все время лазишь по этим кабакам? — говорил ему как-то раз Херемон, не в силах уже терпеть ночные похождения Рахонтепа, которые пятном ло-жились на все жречество. — Тебе что, мало своих девок в храме? Вон, ходи к лю-бой каждый день, если тебе так невтерпеж. Только нас не позорь. Я не хочу, чтобы про нас говорили, будто здесь в храме одна пьянь собралась.

— Да не нервничай ты так, — по-свойски отвечал ему Рахонтеп, — никто никого не позорит. С чего ты это взял?

— Не позорит?! — воскликнул Херемон. — А кто вчера в «Похотливом сфинксе» со шлюхами песни орал? Скажешь, не ты?

— Ну я, ну и что? Ты думаешь, я просто так с ними там сидел? Ничего подобного. Я приобщал их к нашей вере. Одна из них уже сегодня приходила воздать хвалу нашему богу.

— Что ты мелешь! Эти шлюхи приходят тебя соблазнять, а не воздавать хвалу. В общем так, Рахонтеп, мне это надоело, еще раз повторится такое паскудство, посажу тебя в архив храма папирусы переписывать. Ты меня понял?

Рахонтеп, конечно, возмутился такой неоправданной, по его мнению, строгостью, но Херемон остался непреклонен. Какое-то время Рахонтеп держал себя в руках, но в один прекрасный вечер не выдержал и вновь заглянул в пресловутый «Похотливый сфинкс». То, что произошло потом, Рахонтеп не любил вспоминать. Напившись до безобразия, он разбил нос одной из танцовщиц, как раз той, что недавно со слезами на глазах клялась ему в верности Себеку. Но ее верности хватило лишь на одну ночь, а потом она потребовала с пристававшего к ней Рахонтепа деньги, потому что отдаваться задарма, пусть даже и жрецу Себека, она не собиралась. Рахонтеп напомнил ей о ее клятвах быть всегда верной Себеку и во всем ему подчиняться, но она лишь рассмеялась жрецу в лицо, обозвав Рахонтепа крокодильим болтуном. Тогда разгневанный Рахонтеп покарал вероотступницу ударом кулака в нос. Но безнаказанным его безобразие не осталось. Слуги Фрасибула накинулись на жреца и долго пинали его на полу ногами, чтобы впредь он не втягивал в свою крокодилью секту танцовщиц, а как и все платил за их любовь монетами, а не словоблудием.

Наутро Рахонтеп появился в храме весь в синяках. Там уже знали о ночном происшествии в «Похотливом сфинксе», и Херемон, чье терпение, наконец, лопнуло, передал ему через служителей, чтобы Рахонтеп прямиком шел в архив и брался там за переписку папирусов. Беспечные денёчки для него закончились. Унылый Рахонтеп побрел пачкать руки в чернилах.

Это наказание лишь ненадолго усмирило его буйный нрав. Рахонтепа по-прежнему тянуло в трактиры. Но если раньше он всячески обирал прихожан и кутил на их деньги, то теперь гулять ему было не на что. Тогда он умудрился отодрать со статуи Себека серебряную пластину и продать ее одному иудею-ювелиру. По-лученные деньги он пропил в ту же ночь. В храме пропажу обнаружили лишь на следующий день, однако вора найти так и не удалось.

Это придало Рахонтепу уверенности. В следующий раз он выковырял у статуи Себека глаз из драгоценного камня и поспешил с ним к знакомому ювелиру. Но на этот раз удача изменила Рахонтепу. Ювелир предложил ему за глаз Себека слишком мало денег. Иудей догадывался, что глаз краденый, и потому на-деялся приобрести его за бесценок. Рахонтеп стал возмущаться и обругал иудея грязным торгашом с обрезанной совестью. В долгу иудей не остался. Лишь только египтянин ушел, он прикрыл свою лавочку и поспешил в храм, где и донес обо всем Херемону. После этого случая Рахонтепа с позором выгнали из храма. Он поселился на окраине города и зарабатывал на жизнь тем, что лечил больных.

О нем-то теперь и вспомнил Трифон. Beдь, кроме врачевания, Рахонтепа обучили в хра-ме и тому, как обращаться с крокодилами. Он сам не раз лечил Суха и на праздниках показывал с ним разные трюки. Когда Марк узнал об этом, то решил предложить Рахонтепу ехать вместе с ними в Рим, чтобы приглядывать там за Сухом.

Трифон взялся уговорить бывшего жреца и отправился к Рахонтепу домой. После недолгих поисков Трифон нашел его обветшалое жилище на окраине города. Дела у Рахонтепа шли плохо. После того, как его выгнали из храма, он стал пить еще больше и совсем опустился. Стоило ему заработать врачеванием несколько драхм, как он сразу шел с ними в трактир, чтобы забыться в пьяном угаре.

Трифон застал его за лечением какой-то старухи. Она жаловалась на боли в животе, и Рахонтеп порекомендовал ей пить отвар из сушеных мышиных хвостов.

— А где же я их, сынок, возьму? — ныла старуха. — У тебя случайно нет этих самых хвостов?

— Нет, — ответил он ей сухо. — Иди на базар, там найдешь. Там всего полно — и хвос-тов, и лапок, и ушей. Ты, главное, смотри, крысиных хвостов не купи, их можно лег-ко спутать.

И Рахонтеп рассказал старухе, как ей отличить мышиные хвосты от крысиных. Хвосты у Рахонтепа были, но он решил приберечь их для более богатого больно-го. А с этой немощной старушки взять было нечего. Она и так в уплату за лече-ние принесла всего лишь пучок зеленого лука.

Когда Рахонтеп стал выпроваживать бабку, к нему в комнату вошел Трифон. До этого он какое-то время стоял у двери и прислушивался к тому, что происходило внутри. Рахонтеп не сразу узнал его. Трифон всего несколько раз приплывал в храм, ког-да Рахонтеп был еще жрецом, и их беглое знакомство уже успело стереться в памяти Рахонтепа. Опухший от пьянства, бывший жрец с удивлением взирал на своего внезапного гостя, пока Трифон не напомнил ему, где они раньше виделись. Затем Трифон объяснил Рахонтепу, зачем он ему понадобился, вернее, зачем он по-надобился римлянам, которые готовы неплохо ему платить, если он будет нянчиться с Сухом.

— А что, он теперь у них? — удивился Рахонтеп.

— Еще нет, но скоро будет у них, — ответил Трифон и в двух словах пояснил Рахонтепу, каким образом Сух попадет к римлянам.

Потом он разрисовал ему все прелести жизни в Риме, где, по его словам, Рахонтеп будет чувствовать себя полубогом. Сам Трифон мало верил в то, что говорил, но нужно было как-то убедить Рахонтепа, и поэтому на красивые подробности Три-фон не скупился.

— Соглашайся, Рахонтеп, — уговаривал он бывшего жреца, — здесь ты на мышиных хвостах далеко не уедешь, а в Риме ты не будешь знать куда деньги запи-хивать.

— Ты так говоришь — произнес Рахонтеп, прищуриваясь, — как будто сам гребешь золото лопатой.

— Лопатой не лопатой, а за неделю я у них больше тысячи сестерциев заработал, — хвастал Трифон. — Эти римляне денег не считают. Ты, Рахонтеп, если не бу-дешь хлопать ушами, очень хорошо у них приживешься, поверь моему слову.

— Красиво рассказываешь. А что ты им про меня наболтал? Небось рассказал им, что я пьянчуга, выковыривающий глаза у статуй?

— Нет, — усмехнулся Трифон, — этого я им не рассказывал. Я, наоборот, тебя приукрасил, я сказал им, что тебя выгнали из храма за тайные человеческие жертвоприношения Себеку.

Рахонтеп удивленно приподнял брови.

— Ничего себе приукрасил! — воскликнул он. — Да ты их там, наверное, до смерти запугал. Они меня теперь бояться будут.

— Не будут, — заверил его Трифон. — По-моему, они вообще никого не боятся. Се-годня они даже в «Похотливом сфинксе» с легионерами подрались.

И Трифон не удержался, чтобы не рассказать Рахонтепу о драке в трактире Фрасибула. Рахонтеп с любопытством слушал его рассказ и живо представлял се-бе, как все происходило.

— Да-а, — произнес он в конце рассказа, — за задницу Тити стоило подраться.

— А у тебя, я вижу, — заговорил Трифон, лукаво улыбаясь, — с ней связаны прият-ные воспоминания?

— Еще бы. В свое время я мял ее под собой целыми ночами.

— А ведь все еще может повториться, — проговорил Трифон многозначительно. — Решайся, а то ведь римляне ждать не будут.

— А когда ехать? — спросил Рахонтеп.

— Да прямо сейчас. Вещи можешь не собирать, твои обноски там тебе вряд ли пригодятся.

Рахонтеп колебался недолго. Предложение Трифона было слишком заманчиво, и он не смог от него отказаться. Рахонтеп лишь попросил пару часов, чтобы поп-рощаться со своими родственниками и друзьями.

— Хорошо, — согласился Трифон. — Но до наступления темноты ты должен быть на корабле.

Перед тем, как отправиться в далекий Рим, Рахонтеп решил пробежаться по всем своим знакомым и позанимать у них денег. В Крокодилополь он рассчитывал вернуться не скоро, а может, вообще не вернуться, если в Риме все сложится для него удачно, а поэтому долги эти ему вряд ли придется возвращать.

Когда он под вечер наконец появился на корабле, Трифон представил его Марку. Марк с неприязнью осмотрел этого небритого новоявленного жреца, от которого разило перегаром. Но выбирать не приходилось, деньги за Суха были уже запла-чены, а значит кто-то теперь должен был с ним возиться.

Но так просто увезти Суха из его родного Меридова озера Марку не удалось. Как уже было сказано, на подходе к каналу, соединяющему озеро с Нилом, «Кентавр» наскочил на мель и затонул. Видимо, само божество этих мест не выпускало свое священное животное на чужбину. Оно поглотило «Кентавр», словно плату за Суха.

Рассказ Марка о том, как он добывал крокодила, Квинт выслушал с нескрывае-мым интересом. Он не раз перебивал Марка и переспрашивал его, если хотел ус-лышать какие-нибудь подробности. Марк с жаром вел свое повествование, а Теаген добавлял то, что Марк упускал из виду. Квинт все больше и больше проникался симпатией к Суху, и к концу рассказа он уже окончательно полюбил его и был уверен, что это полезное и нужное животное.

Квинту не терпелось удивить ручным крокодилом своих друзей, и он захотел показать Суха сегодня вечером на ужине.

— Ты его только в чувство приведи, — сказал он Марку, — а то он как неживой.

— Рахонтеп о нем позаботится, — ответил Марк и кивнул на египтянина.

Рахонтеп вышел из толпы рабов, чтобы показаться Квинту. За время, что он провел на корабле Марка, Рахонтеп заметно преобразился. Он привел себя в порядок, наголо выбрил голову, оделся, как подобало египетскому жрецу, в длинную льняную одежду, и теперь по его гордой осанке и надменному взгляду уже нельзя было сказать, что совсем недавно он влачил жалкое существование, перебиваясь грошами. Казалось, он только что вышел из древнего храма, где в поте лица воздавал хвалу богам. Квинт с любопытством осмотрел его с головы до ног. Держать у себя в доме жреца ему еще не доводилось, но он был не прочь обзавес-тись подобной диковинкой.

Квинт спросил Рахонтепа, сможет ли его крокодил вечером предстать перед гостями и поразить их своей сообразительностью. Египтянин ответил, что лучше отложить это до завтра. Сух с дороги устал и наверняка очень утомлен переез-дом.

— Никаких завтра! — воскликнул Квинт. — Я хочу показать его гостям сегодня. Можешь взять моих массажистов, они его быстро на ноги поставят, — шутил Квинт, взирая на Суха.

После крокодила пришла очередь взглянуть и на другие подарки, привезенные Марком из Египта. Рабы стали распаковывать его дорожные мешки. Чего там только не было: и статуэтки из слоновой кости, и чеканные блюда, и шкатулки из красного дерева, и хрустальные кубки, и ножи, и много разной другой утвари египетских мастеров.

Луцию Марк решил подарить своего золотого орла, которого он проносил на груди всю поездку по Египту. Как ни жаль было Марку расставаться с орлом, но после гибели «Кентавра» надо было чем-то задобрить дядю. Луций наце-пил пектораль на себя и, приосанившись, важно расхаживал в ней по атриуму, словно египетский вельможа.

Кроме подарков отцу и дяде Марк, конечно же, привез подарки и для матери. Он спросил у отца, почему она не вышла его встречать. Квинт сразу помрачнел, и Марк почувствовал, что что-то не так.

— Нечего ей здесь делать, — ответил Квинт сурово, разглядываяблюдо. — Ее место за пряжей.

— Вы что, опять поссорились? — допытывался Марк.

Все кругом притихли и не без любопытства ждали, что скажет Квинт.

— Это тебя не касается, — отрезал он и враждебным взглядом пробежал по толпе рабов.

Марк понял, что отец просто не хочет говорить об этом при всех, и пере-вел разговор на другую тему.

Больше всего Квинта и Луция заинтересовали клетки с живыми птицами и зверьками, которых Марк привез отцу для украшения его обеденного стола.

Римские гурманы платили огромные деньги за подобную экзотическую живность. Цена дичи, зверя или рыбы определялась не по вкусу, а по тому, насколько редок был тот или иной экземпляр. Иногда за какую-нибудь дрянь, обычного тушканчика или суслика, выкладывалась уйма золота и только потому, что эта тварь была поймана где-нибудь на краю ливийской пустыни.

Квинт хоть и не считал себя страстным гастрономом, но и он любил украшать свой стол какой-нибудь заморской диковинкой. Поэтому привезенная Марком дичь весьма обрадовала Квинта, да и Луций уже заранее облизывался и глотал слюну, взирая на клетки.

Пока они спорили, какую зверушку поджарить первой, Марк покинул атриум, ска-зав, что пойдет переоденется и отдохнет с дороги. На самом же деле Марк хотел повидаться с матерью. Он прихватил с собой небольшую статуэтку Изиды из янтаря и пошел с ней в комнату Юлии.

Юлия знала о приезде Марка, но как ни велико было ее желание увидеть сына, она не спустилась в атриум. Это бы только испортило его торжественное возвращение. Подвыпивший Квинт наверняка бы не удержался, чтобы вновь не затеять скандал. Однако она с нетерпением ждала Марка и знала, что ее любимый сын обязательно к ней заглянет. В этом она не ошиблась. Марк вместо того, чтобы идти в свою комнату отдыхать, завернул в комнату матери.

Встреча была такой, какой и положено быть встрече между матерью и сыном, которые не виделись больше месяца. Расцелованный и приголубленный Марк приподнес матери в подарок статуэтку Изиды. Юлия поблагодарила его за подарок и поинтересовалась, как он съездил в Египет.

— Я-то хорошо съездил, — ответил Марк, — а вот у вас что тут без меня стряслось? Чего отец на тебя так злится? Опять, что ли, поссорились?

Юлия ответила, что с таким ненормальным мужем, как Квинт, спокойно жить невозможно.

— Он уже чокнулся от пьянства, — жаловалась она сыну. — Сегодня в бане кто-то из его пьяных дружков наплел ему, что у меня есть любовник, так он мне тут после этого такое устроил… — Юлия сделала паузу, как будто у нее не хватало слов, чтобы изобразить все ужасы, учиненные Квинтом. — Сволочь, — продолжала она с лицом, полным возмущения, — он чуть меня не прибил. Еще в имение грозит-ся отправить. Думает, он меня этим напугал. Да я буду только рада уехать, чтобы его пьяную рожу не видеть.

— Да не переживай ты так, — успокаивал ее Марк, — он наверное просто перепил. Ты же его знаешь, у него бывают такие заскоки. Не бери в голову, я с ним поговорю, никуда он тебя не отправит.

— Да что с ним говорить! Он уже рехнулся на старости лет. Везде ему мои любовники мерещатся, а сам каждый день к себе в постель новую рабыню таскает. Даже меня уже не стесняется. Как будто меня не существует. Кобель проклятый. В доме уже все смеются надо мной.

— Кто смеется?! — грозно проговорил Марк.

— Да все! Особенно эта… Таида. Новая любовь твоего папаши. Она, тварь, совсем уже обнаглела. На каждом углу тут рассказывает, как она с ним в постели забавляется, и даже знаешь, до чего договорилась?

— До чего?

— Она всем болтает, что хочет заиметь ребенка от твоего отца, и что он уже якобы согласен. Так что, Марк, ожидай к весне братика или сестричку.

— Какого еще братика? — встрепенулся Марк.

— Кровного, какого же еще, — ухмылялась Юлия. Марк слегка опешил от такой новости.

— Это та Таида, — заговорил он, припоминая, — что была в театральной труппе отца?

— Почему была? Она и сейчас там. Только она теперь среди них самая первая артисточка. Еще бы, сам хозяин ее в постель таскает.

— И давно это он с ней? Он же раньше на нее внимания не обращал.

— То было раньше, когда ее еще никто не знал, а теперь она знаменитость.

И Юлия рассказала сыну, что когда он уехал в Египет, сенатор Юкунд попро-сил Квинта выставить своих артистов на его театральные состязания. У сенато-ра женился сын, и в честь этого он устраивал для народа представления в те-атре Марцелла. Вот там Таида и получила венок за самую лучшую роль. Ну а когда после этого о Таиде все вокруг заговорили, как о талантливой актрисе, Квинт проникся к ней страстью, и она легко прибрала его к рукам. Таида умело поль-зовалась любовью Квинта, вытягивая из него дорогие подарки, и выпрашивая для себя первые роли в очередных спектаклях. Слава ее росла, и вместе с ней росло и влияние на Квинта, которого она окончательно пленила и который теперь ма-ло в чем ей отказывал.

— Мне кажется, Марк, — говорила Юлия сыну, — это Таида надоумила Квинта сослать меня в имение. Я ей мешаю здесь хозяйничать. А без меня ей в доме будет сов-сем привольно.

— Здесь ей привольно не будет, — проговорил Марк зловещим голосом, словно замышляя, что-то недоброе.

— Не связывайся с ней, Марк, — произнесла Юлия тревожно. — Твой ненормальный отец из-за нее родного сына не пожалеет.

Марк ответил, что ему плевать на отца, а всяким там зажравшимся рабыням он скоро устроит и братиков и сестричек. Юлия еще больше забеспокоилась и стала просить Марка ничего не предпринимать. Она сказала, что теперь не успокоится, пока Марк не пообещает ей, что выкинет из головы эту Таиду. Марк хоть и не хотел давать подобные обещания, но Юлия все же настояла на своем, и Марк дал слово, что и пальцем не тронет Таиду.

— Вот и хорошо, — вздохнула она с облегчением, — ты лучше расскажи, как прошло путешествие. Я слышала, ты крокодила привез? — старалась Юлия перевести разго-вор на другую тему.

— Да, привез, — нехотя отвечал Марк, — отцу в подарок. Знал бы, что он тут такое вытворяет, ничего бы ему не привозил.

— А тебе-то чего на него злиться? Тебя он любит. Вон в Египет тебя снарядил, денег дал. Ты радоваться должен, что у тебя такой папаша.

Марк промолчал. Жаловаться ему действительно было не на что. Отец ни в чем ему не отказывал, и уже было готово завещание, по которому Марк получит в наследство две трети состояния Квинта. Но Марк любил свою мать, и ему было непри-ятно видеть, как отец ее унижает. Марк всегда старался их примирить, но напе-рекор отцу не шел. Квинт быстро мог его на место поставить. Марк привык жить на широкую ногу и прекрасно понимал, скольких благ он может лишиться, если вдруг прогневит отца. Однако новость о том, что у него в скором времени может появиться братик, вконец испортила Марку настроение. Хотя, если здраво рассудить, бояться ему было нечего. По римским законам дети от рабынь не имеют на нас-ледство никаких прав. Но все же, делить отцовскую любовь с сыном рабыни Марк не хотел. А вдруг со временем отец полюбит его больше и перепишет свое заве-щание. Мало ли что взбредет в голову старику.

Марк знал эту Таиду. Она была не так давно куплена Квинтом для домашнего театра. Тогда она была еще ничем не привлекательной девчонкой, но Марку она приглянулась, и он несколько раз заходил к ней ночью в комнатку. На этом все и кончилось. Марк быстро потерял к ней интерес, отдавая предпочтение искушенным в любви прелестницам Субуры.

Вдоволь наговорившись с матерью о своем путешествии, Марк пошел к себе в комнату. Из головы у него все никак не выходила Таида с ее желанием обрюхатиться от отца. «А эта девочка не дура, — размышлял Марк по пути в свою ком-нату, — метит в родню к самому Серпронию. Ну ничего, я ей породнюсь. Я подыщу для нее местечко в фамильном склепе».

Марк был настроен решительно. В его арсенале было много средств поставить на место эту шуструю артисточку. Самое простое — взять и подослать друзей, чтобы они подловили ее где-нибудь и сломали ей ногу, а лучше обе. Вот тогда-то уж она точно не сможет прыгать к отцу в постель. А к тому времени, когда она выздоровеет, Квинт к ней уже наверняка охладеет.

Так размышлял Марк, следуя в свою комнату. Все, кто встречался ему на пути, приветливо с ним здоровались, и громко восхваляли богов за его счастливое возвращение.

3-я глава

Пир в честь возвращения Марка из Египта начался, как и было задумано, под вечер. Гости собрались почти все. Не было только двух магистратов, неотложные дела которых не позволили им явиться в дом Квинта. Но, самое главное, пришел сенатор Руф. Квинт надеялся с его помощью попасть на ужин к префекту преторианской гвардии Сеяну. Ведь только с одобрения Сеяна Квинт мог получить се-наторскую тогу с пурпурной каймой.

В триклинии Квинт устроил Руфа рядом с собой и постоянно выказывал ему свое особое внимание. Но и о других гостях старался не забывать и сле-дил, чтобы каждый непременно отведал хотя бы по кусочку от всех преподнесенных рабами кушаний. Повар Квинта не подвел своего хозяина и успел приготовить множество великолепных блюд. Стол ломился от разных яств, так что гости были довольны размахом пирушки. В ход пошли африканские птицы, привезенные Марком из Египта. Это Луций уговорил Квинта порадовать гостей подоб-ным лакомством. Квинт хотел их сначала откормить как следует, а уж по-том подавать к столу. Ему казалось, что в дороге дичь сильно исхудала. Однако Луций, которому не терпелось отведать заморских индюшек, ощупал пернатых и нашел среди них несколько довольно жирненьких птичек, вполне пригодных для жарки. Гости по достоинству оценили старания повара и особенно расхвали-ли пеликанов Марка.

Марк вообще был сегодня в центре внимания. Его рассказы о том, как он путешествовал по Египту, занимали гостей не меньше, чем угощения Квинта. О крокодиле, как и было условлено с отцом, Марк пока не распространялся. Показать крокодила было решено попозже, когда гости пресытятся кушаньями и, захмелев, захотят развлечься.

А пока Марк рассказывал им о своих похождениях в Александрии и Мемфисе. Особенно красочно он расписал гостям тамошние обычаи и верования. Марк при-вез с собой из Египта человеческую мумию и теперь, показывая ее гостям, клят-венно заверял всех, что это фараон Хеопс. Его, мол, тайно вытащили из пирамиды и продали Марку за большие деньги. Гостям очень захотелось взглянуть на ли-цо знаменитого фараона. После настойчивых уговоров Марк согласился снять бе-лые повязки со своей мумии. Когда же повязки были сняты, все увидели высох-шую голову с оскалившимся ртом. Казалось, на череп просто натянули кожу, вместо глаз были черные дыры, а нос вообще прилип к щеке. Но что более всего поразило всех, так это то, что три передних зуба верхней челюсти оказались деревянными и наполовину сжеванными. Чтобы фараону вставили деревянные зубы? Да ни за что! 3олотые — возможно, но не деревянные. Марк был поднят гостями на смех. Его фараон оказался каким-то свинопасом с выбитыми зубами, и это немало опечали-ло Марка. Гости утешали его, как могли. Заодно они поинтересовались, не привез ли он еще что-нибудь интересненькое. Марк недвусмысленно заулыбался.

— Так показывай скорей! — торопили его гости. — Чего тянешь?

— Всему свое время, — интригующе произнес Марк.

— Хватит Марк, скрытничать, — напирали гости, — проговорился, так показывай, чего там у тебя есть?

— А вы угадайте, — не уступал Марк.

— Ну, ты Марк, и зануда, — произнес Фуск. — Квинт, скажи своему сыну, чтобы перестал нас дразнить.

— Сами ему скажите, — ответил Квинт, подмигивая Марку. — Сегодня он распорядитель пира.

— А я знаю, кого там Марк от нас прячет! — воскликнул Порций. — Александрийс-ких мальчиков, вот кого. Я угадал, Марк?

— Нет, не угадал, — ответил ему Марк, ухмыляясь.

— Да будет тебе, Марк ломаться, — не верили ему гости, — давай, выводи своих кудрявых виночерпиев. Мы знаем, что это они. Не бойся, мы к ним даже не притронемся.

— За это я не боюсь, — проговорил Марк с улыбкой. — Чего-чего, а прикасаться к нему вы точно не будете.

— К нему? — цеплялись гости к словам. — Ты хочешь сказать, что привез только одного пацана? Ну, ты, Марк, даешь! Квинту одного будет мало, — острили гости.

— Там такой пацан, — произнес Квинт, разводя руки вширь, — что мало не покажет-ся. За это я ручаюсь.

— Что ж там за гигант такой? — недоумевали гости. — А ну, Марк, веди его скорей сюда, мы оценим, на что он способен.

Марк не стал больше томить гостей. Он поднялся с ложа и, слегка пошатываясь, вышел из триклиния. Гости, изнывая от нетерпения, принялись гадать, что ж это мог быть за мальчик. Они все донимали Квинта расспросами, и тот с трудом крепился, чтобы не разболтать им о крокодиле.

К тому времени Рахонтеп уже привел крокодила в чувство своими отварами и ждал, когда наступит их очередь предстать перед гостями. Чтобы Суха не испугали громкая музыка и возгласы гостей, Рахонтеп предусмотрительно залепил ему уши воском. Марк накинул на себя царскую мантию и с диадемой на голове, в образе персидского царя, выехал к гостям на крокодиле. Рахонтеп тянул Суха за специальный поводок из переплетенных цветных лент. Сух шел за Рахонтепом неохотно, пугливо озираясь по сторонам. При появлении Марка музыканты заигра-ли торжественную музыку, словно в триклиний въехал триумфатор.

Гости с открытыми ртами взирали на эту картину. А Рахонтеп подвел крокоди-ла к столу и заставил его разинуть пасть. Со стороны могло показаться, что эта зверюга хочет сожрать все угощения с гостями в придачу. Гости нервно зашевелились на своих ложах, и те, кто был ближе всего к крокодилу, даже стали отползать назад.

— Эй, ты! — крикнул Порций Рахонтепу. — Держи его крепче!

Но этот возглас был бестолковым. Разве могли какие-то ленты удержать такое страшилище? Каждый это понимал и трезвел прямо на глазах. А Марк гордо восседал на крокодиле, наслаждаясь испугом гостей.

— Что, страшно? — довольно проговорил он. — Ну, кто там хотел потрогать моего мальчика? Подходите, трогайте, он весь ваш.

— Нашел дураков! — отозвался Фуск. — Такого потрогаешь, потом всю жизнь жалеть будешь.

Но Марк успокоил гостей, поведав им, что Сух слушается его, как собака. В подтверждение своих слов он сделал круг верхом на крокодиле. Гости осмелели и с восхищением стали говорить, что такого они еще никогда не видели. Каждый лез к Марку с расспросами, откуда он достал такое послушное чудовище. Марк, не сле-зая со спины крокодила, стал рассказывать гостям, как ему удалось заполучить это священное животное бога Себека.

В своем рассказе он старался ничего не упускать. Первым делом он поведал, как в Фаюме чуть было не загарпунил здоровенного крокодила длиною в целый корабль, и если бы не трусость матросов, которые с перепугу слишком поздно бросили сеть, Марк наверняка бы добыл этот гигантский трофей. Потом Марк рас-сказал, как он впервые увидел Суха и как скакал на нем вокруг пруда, пока обессилевший крокодил не прыгнул в воду, как торговался после этого с жрецами, обозвав их под конец упрямыми баранами, как бил морды легионерам в «Похотли-вом сфинксе» за потную танцовщицу, как благодаря известности Теагена сдружил-ся с легатом Ценцилианом и как, наконец, солдаты отобрали у жрецов Себека кро-кодила.

Гостей настолько увлек рассказ Марка, что они даже перестали жевать. О Себеке они слышали впервые, и поэтому, как только Марк закончил свое повество-вание, гости захотели узнать об этом крокодильем боге поподробнее. Марк и сам толком о нем ничего не знал и поэтому выдвинул вперед Рахонтепа.

Египтянина Марк представил гостям как жреца Себека, которого выгнали из храма за кровавые обряды. Услыхав это, гости оживились еще больше. Они сразу стали расспрашивать Рахонтепа, в чем заключались эти самые кровавые обряды. Однако Рахонтеп не спешил делиться с ними тайнами древнего культа. Он стал отнекиваться, ссылаясь на то, что эти тайны предназначены лишь для посвященных.

— А мы что, хуже твоих посвященных? — загудели гости. — Да ты не бойся, рассказывай, мы никому не разболтаем, — заверяли они Рахонтепа.

Рахонтеп сделал вид, что поверил им и, подогрев таким образом интерес к сво-им словам, заговорил о Себеке. А говорить Рахонтеп умел. Еще в Египте, когда он был жрецом, прихожане заслушивались его речами. Он на ходу выдумывал разные байки и так красиво умел их преподнести, что даже сами служители Себека начинали верить его выдумкам. Правда, иногда его настолько заносило, что Херемон — верховный жрец — вынужден был незаметно дергать его за одежду или кашлять ему в самое ухо, чтобы прервать трепотню Рахонтепа. Надо признаться, Рахонтеп любил почесать языком, особенно если был подвыпивши и если вок-руг были благодарные слушатели.

— Ты, Рахонтеп, ври, да не завирайся, — говорил ему как-то раз Херемон после очередной его проповеди. — Паломники не такие уж и дураки, чтобы им тут вся-кую чушь рассказывать. Что ты им там нес сегодня про каких-то львов, которые, якобы, напали на тебя возле храма? Ты хоть думай, что говоришь. Какие еще львы? Здесь последнего льва лет сто назад видели.

— Ну, мало ли, — пожал плечами Рахонтеп, — может, они с юга сюда забрели, кто знает? Чего ты, Херемон, придираешься к разной ерунде? Главное, что паломникам интересно меня слушать. Ты видел, какая толпа всегда собирается на мои проповеди?

Слова Рахонтепа были настолько убедительны, что Херемон не нашелся, что возразить ему на это. Он лишь предупредил Рахонтепа, чтобы в следующий раз ни львов, ни слонов, ни всяких там кабанов в его рассказах не было. Но Рахонтеп и без львов находил чем увлечь верующих. Потому что, как уже было сказано, болтуном он был отменным.

Вот и теперь, пользуясь тем, что гости Квинта не имели никакого представления о Себеке, Рахонтеп на ходу стал сочинять об этом боге то, что хотел.

Начал он с того, что рассказал им легенду о том, как появился Себек. Рассказал он ее, конечно же, на свой лад, подбавив туда побольше скабрезных деталей. Он ведь видел, какие перед ним слушатели, и сразу догадался, как нужно вести свое повествование, чтобы увлечь этих полупьяных изнеженных римлян. А расска-зал он им вот что.

Как-то ранним утром богиня плодородия Нейт решила освежиться в прохладных водах священного Нила. Она опрометчиво скинула с себя всю одежду и нагишом погрузилась в живительную влагу. Но как только прозрачные воды Нила приняли ее красивое тело, коварная река проникла в ее лоно и оплодотворила беспечную богиню. Нельзя сказать, что Нил сделал это со зла, наоборот, он уже давно пылал страстью к богине Нейт. Но ему все никак не подворачивался удобный случай, чтобы овладеть желанным телом. И вот теперь он осуществил свой замысел, вновь и вновь проникая в богиню. А богиня резво бултыхалась на отмели, ничего не подозревая о том, какой сюрприз будет ее ожидать от этого купания. Через какое-то время богиня почувствовала в своем теле странную тяжесть. И каково же было ее удивление, когда она узнала, что беременна. Она недоумевала, как это с ней могло случиться без ее ведома? Первой ее мыслью было: а не овладел ли ею кто-нибудь ночью, когда она спала? Но нет, она спит очень чутко. И, если бы кто-то попытался в нее проникнуть, ему бы не поздоровилось. Лишь когда родил-ся ребенок, Нейт поняла, кто был его отцом. Она догадалась об этом без труда, ведь ребенок родился с крокодильей головой. Однако, деваться уже было некуда, и Нейт приняла свое чадо таким, каким оно было. Она назвала сына Себеком и вскормила его собственной грудью. Сперва она, конечно, боялась, что Себек своими крокодильими зубами может пооткусывать у нее соски. Но все обошлось. Гру-ди богини оказались на редкость прочными, а Себек был послушным мальчиком и зря мамку не терзал.

Когда Себек вырос, то стал грозным и могущественным богом. Это он создал людей и все живое на земле. Египтяне называли его не иначе, как отец отцов и мать матерей. Своим священным животным Себек избрал крокодила. Любой, кто обижал это животное, навлекал на себя гнев бога. На крокодила нельзя было не то, что охотиться или кидать в него камни, но и плохо отзываться о нем было опас-но, пусть даже он сжирал твою последнюю овцу.

В былые времена, рассказывал Рахонтеп, еще при фараонах, подобных обидчиков бога попросту скармливали крокодилам как искупительную жертву. Однако со временем эта хорошая традиция стала угасать, пока совсем не сошла на нет в правление греческой династии Птолемеев. Греческим номархам подобные об-ряды внушали ужас. Они их запретили, или, вернее сказать, пытались запретить, потому что время от времени жрецы все же прибегали к древним ритуалам, особенно если нужно было покарать какого-нибудь вероотступника. За это Рахонтеп ратовал одним из первых, так он, по крайней мере, рассказывал.

— Я не злой, — говорил он гостям, — но по-другому в Египте нельзя. Вы же знаете, в нашей стране, что ни бог — то полузверь, ну и люди там такие же. Я сам иногда чувствую в себе что-то звериное. Бывает так и хочется впиться кому-нибудь в горло, — проговорил Рахонтеп зловещим голосом. — А вообще-то я сов-сем не злой, — добавил он, мрачно улыбаясь.

— В Риме людишки тоже сплошное зверье, — не выдержал Порций и вставил свое глубокомысленное замечание: — Так и ждут, чтобы кого-нибудь разорвали на аре-не.

Порция попросили помолчать, потому что слушать Рахонтепа было куда интересней. Рахонтеп продолжал. Он решил рассказать гостям о так называемом, суде Себека. Суд заключался вот в чем. Подозреваемого, чья вина была сомнительна, при-вязывали к столбу и выпускали на него крокодила. Если крокодил сжирал при-вязанного, это означало, что он был виновен, ну а если не сжирал, то обвиня-емого оправдывали и отпускали на все четыре стороны. Случалось, что крокодил откусывал у несчастного ногу или сразу две. Это тоже считалось доказательством его вины. Однако в подобных случаях жизнь безногому старались спасти, чтобы он мог всем потом рассказать, как был наказан Себеком. Но таких счаст-ливчиков было немного. Большинству все же приходилось расставаться с жизнью, и умирали они очень мучительно. Для примера Рахонтеп рассказал про одного воришку, которого подозревали в том, что он ночью выковырял драгоценный глаз у статуи Себека и продал его в винной лавке старому иудею. Проворовавшийся служитель отпирался как только мог, но на суде Себека крокодил, направляемый богом, не внял его мольбам, и сразу набросился на этого осквер-нителя. Рахонтеп так красочно обрисовал эту сцену кары Себека, что слушатели ясно представили ее себе во всех подробностях. Сначала крокодил, не спеша, поотгрызал несчастному ноги, а потом, когда тот еще трепыхался в предсмертных судорогах, перерубил его пополам ударом хвоста.

— Вот так Себек отомстил ему за свой вырванный глаз, — закончил Рахонтеп эту жуткую историю. — Я хорошо знал этого жадного служителя и не раз говорил ему: «Смотри, Сиремпут, доиграешься. Зубы Себека не знают жалости даже к своим служителям». И я оказался прав. Этот несчастный решил, что раз Себек остался без глаза, то он его не найдет. Но Сух своими челюстями показал ему, как он жесто-ко ошибся.

— Так это был Сух! — разом воскликнули гости. — Что ж ты, собака, раньше нам не ска-зал?!

Новость о том, что перед ними находится крокодил — людоед, повергла гостей в ужас.

— Его надо посадить на цепь! — орал Луций.

— Какая там цепь! — вторил ему Фуск. — Он ее в два счета перекусит. Его надо в клетку засунуть. Смотри, как он на нас злобно косится!

— И скольких же он сожрал? — вопрошали Рахонтепа переполошившиеся гости.

— Немногих, — спокойно отвечал египтянин, как будто речь шла о баранах. — При мне всего лишь троих загрыз. И еще одному откусил ногу по колено.

— А мне он ничего не откусит? — обеспокоенно спросил Квинт.

— На своих он не бросается, — успокоил его Рахонтеп.

— А на чужих?

— На чужих только, если я ему прикажу, — проговорил египтянин, обводя гостей пристальным взглядом, словно отыскивая среди них «чужого».

— А давайте проверим! — вдруг предложил Фуск. — Квинт, у тебя есть какой-нибудь провинившийся раб? Мы сейчас натравим на него крокодила.

— Этого мне еще не хватало, — недовольно отозвался Квинт. — У себя дома, Фуск, будешь рабов скармливать, а здесь тебе не амфитеатр.

— Не жадничай, Квинт, — уговаривал его Порций, — мы скинемся по тысчонке и заплатим тебе за раба. Правильно я говорю? — обратился Порций ко всем, кто был в триклинии.

— Конечно, скинемся! — поддержали Порция гости, а некоторые даже пообещали дать ради такого зрелища и пару тысяч.

Но Рахонтеп стал отговаривать их от этой затеи. Как он сказал: не стоило приучать Суха к человечине, а то ведь, если он к ней привыкнет, то потом уже не будет таким ручным и послушным.

— С одного раза не привыкнет, — не унимался Порций.

— Еще как привыкнет, — уверенно сказал Рахонтеп. — К вину-то он сразу привык. Теперь ни дня без вина не может.

— Так он еще у тебя и пьяница? — весело воскликнул Руф.

Гости сразу позабыли, что крокодил когда-то лакомился людьми, и захотели его напоить. Крокодил, видно, и сам был не прочь разогреться винишком, потому что при виде кувшина, как можно шире разинул пасть и держал ее открытой все время, пока Рахонтеп лил в нее вино. В крокодила без труда вошло полкувшина превосходного фалерна. Через некоторое время вино стукнуло ему в голову, и повеселевший крокодил стал тыкаться по триклинию в разные стороны. Он ша-тался, падал, ударялся рылом о колонны и кружил на одном месте, вызывая своей пьяной походкой неистовый хохот гостей. Хорошо, что Рахонтеп предусмотрительно залепил уши Суха воском, иначе бы он точно насмерть перепугался всех этих криков, которыми го-сти сопровождали каждый его шаг. Они острили и потешались над Сухом как толь-ко можно.

— Ну и уморил же он нас, Квинт, — проговорил Руф, вдоволь насмеявшись. — Хоро-ший тебе Марк подарочек сделал, ох, хороший. С таким крокодилом ты, Квинт, зап-росто на ужин к Сеяну попадешь.

— Как это? — удивился Квинт.

— Очень просто. Сеян на днях устраивает театральные представления, ну ты знаешь, в театре Марцелла, — Квинт кивнул головой. — Так вот, — продолжал Руф, — завтра я в сенате расскажу всем про твоего ручного крокодила. Уверен, там про такого еще никто не слыхал. Это, естественно, сразу дойдет до Сеяна, а Сеян любит все необычное, он начнет меня расспрашивать, что да как, ну здесь я ему и подскажу, что этого чудного крокодильчика неплохо было бы показать в те-атре на его представлениях. Мол, толпа будет в восторге от такого зрелища.

— Ты думаешь, он согласится?

— Согласится. Главное, чтобы ты согласился показать своего Суха.

— О чем речь! Конечно, соглашусь. Ты только про меня Сеяну не забудь рассказать.

— Само собой. Об этом ты можешь, Квинт, не волноваться. Представлю тебя в самом лучшем виде. Так что ужин в доме Сеяна, считай, тебе обеспечен.

Квинт несказанно обрадовался такой неожиданной возможности попасть к Сея-ну на ужин. Теперь не нужно было подкупать его рабов, а потом трястись от страха, что обман может быть обнаружен.

Квинт предложил выпить за находчивость Руфа. Все восхваляли его дальновидность и обещали прийти в театр со своими клиентами и друзьями, чтобы кри-ками и рукоплесканиями поддержать там своего любимчика. Да-да, именно любим-чика. Сух всем пришелся по душе, и каждый хотел принять участие в его просла-влении.

— Только надо придумать, — заговорил Луций, — что он там будет показывать толпе. Не станем же мы выпускать на сцену пьяного крокодила.

— А почему бы и нет, — сказал Фуск. — Все там со смеху помрут, когда его таким увидят.

— Нет, пьяным не годится, — возражал Руф, — он там все декорации разломает. Надо что-то другое придумать. Ты, Квинт, скажи своим актерам, чтобы они сочинили какую-нибудь веселую сценку, где был бы крокодил. Пусть они там на нем ката-ются, за хвост его таскают и всякое такое, в общем, ты меня понял.

— Да они же не успеют, — сказал Квинт. — Если я не ошибаюсь, выступление через два дня. Что они смогут сочинить за это время?

— А что тут сочинять? — вдруг воскликнул пьяный Баселид. — Я уже все сочинил!

До этого момента Баселид особо не высовывался. Он все больше налегал на еду да на выпивку. Но вдоволь насытив свою утробу, поэт захотел позубоскалить на крокодилью тему. А тут как раз и момент удобный подвернулся.

Сочинить он, конечно, ничего не сочинил, но надеялся придумать, что-нибудь на ходу. Недаром же он слыл в квартале первым выдумщиком. Гости прекрасно понимали, что Баселид хочет подурачиться, и приготовились услышать от него что-нибудь веселенькое. Ожидания гостей Баселид не обманул. Он, шатаясь, вылез на середину триклиния и разыграл им целую сценку, где все роли исполнял сам. Надо сказать, что у него складно получилось. Умел же толстый выдумывать. А сюжет был такой.

В египетском храме Себека царят переполох и смятение. Нужно кормить священного крокодила, а кормить его нечем. Крокодил питается только красивыми деву-шками, но в округе остались одни лишь старухи да уродины. Всех красивых деву-шек давно уже скормили крокодилу, и ни одну, подходящую для очередного обеда, найти не удалось. Тут из-за кулис выползает сам крокодил. «Где мой обед?!» — ревет он грозно, (Конечно же, ревет не он, а кто-нибудь за декорациями). Жрецы падают перед крокодилом на колени и объясняют ему, что, мол, так и так, не осталось ни одной красотки, одни старухи кругом. Но если священный крокодил очень голоден, то ему могут привести вполне сносную старушенцию. Нужно только хорошенько ее поперчить и посолить, и на вкус она вполне сойдет за молодуху. На это мерзкое предложение разозленный крокодил ответил, что поганить свои священные зубы морщинистыми старухами он не собирается, а раз жрецы не могут най-ти ему для обеда красивую девушку, то пусть ведут своих юных жен. Крокодилу, дескать, известно, что у двух жрецов есть симпатичные женушки, вот их пусть жрецы и отдают на съедение. Иначе крокодил обещал пожаловаться Себеку, а уж тот наверняка покарает Египет чумой или голодом.

Жрецы, конечно, приуныли, но выхода у них нет, и они приводят к крокодилу своих жен. Те все в слезах, они рыдают и молят крокодила о пощаде. Крокодил хоть и животное, но и его разжалобили слезы юных созданий. Он ставит им условие. Та из них, что сумеет его лучше всего ублажить, останется жить до следу-ющего обеда. Ну, а другая будет съедена сегодня.

Женам ничего не остается, как согласиться с этим паскудным условием, и они по очереди начинают ласкать крокодила. Сперва с отвращением, но потом, понимая, что от этого зависит их жизнь, все более нежно и откровенно. Крокодила при этом они называли ласковыми именами и льстиво отзывались о его мужских достоинствах: «Какой у тебя толстый хвост», — говорила одна из них, обнимая хвост крокодила ногами. «Какая у тебя мягкая чешуя», — пела вторая и терлась о колючую спину грудью. Крокодил оказался в затруднении. Обе красотки доставили ему массу удовольствия, и он не знает, какой отдать предпочтение. Он решил пустить их по второ-му кругу. Красотки совсем разошлись и уже не стеснялись в движениях. При этом они вслух превозносили перед ним свои прелести и принижали соперницу. У той, мол, и нога кривая, и глаз косой, и вшей полно где ни попадя. «Да ты на себя посмотри!» — орала другая. Так, слово за слово, началась у них перебранка, пока они с визгом не вцепились друг другу в волосы. Кончилось все тем, что крокодил не стал долго терпеть их истошные крики и сожрал обеих.

Гостям очень понравилась импровизация Баселида. Никто не ожидал, что у не-го все так хорошо получится. Гости не раз смеялись его шуткам и хлопа-ли удачным перевоплощениям. Баселид был то злобным крокодилом, то суровым жрецом, то истомленной женой. Причем, когда он изображал жреца, то старался во всем походить на Рахонтепа. Это еще больше развеселило гостей.

Квинт остался доволен сюжетом. Он согласился, чтобы именно этот сюжет был разыгран в театре Марцелла на представлениях Сеяна.

— А в стихах ты написать все это сможешь? — спросил Баселида Квинт, когда тот с победным видом улегся на свое место.

— Запросто, — хвастливо ответил Баселид, отхлебывая вино из своего кубка. — Ты же меня знаешь, Квинт, мне это раз плюнуть. Было бы вдохновение, — произнес он многозначительно, намекая на оплату.

— Будет тебе вдохновение, — пообещал Квинт. — Только нужно, чтобы завтра вся сценка была готова.

— Завтра, так завтра. Утром сяду и напишу.

— Зачем тянуть до утра? Иди пиши сейчас. У меня полно свободных комнат.

— Сейчас?! — воскликнул Баселид и скривил лицо. Ему не хотелось покидать такой шикарный стол.

— Ну да, сейчас, — настаивал Квинт. — Утром тебе будет не до стихов. Ты же сам мне сегодня говорил, что после попоек блюешь из окна целый день.

Гости засмеялись.

— Я такого не говорил, — упирался Баселид.

Но ему, все же, пришлось покинуть праздничный стол. Квинт распорядился, чтобы рабы отвели его в свободную комнату для гостей и принесли ему туда все письменные принадлежности. Когда Баселид ушел, Квинт подозвал к себе слугу.

— Ты, Луперк, — наказал он слуге, — заглядывай к нему почаще. Если он уснет, то буди его. Знаю я этих поэтов, они только жрать да спать горазды.

Квинт не сомневался, что Баселиду удастся сочинить хорошую сценку в сти-хах. В предстоящих театральных представлениях будут участвовать самые известные комедийные труппы Рима, но Квинт был уверен, что его сценка с крокодилом затмит их всех. От этой мысли у Квинта внутри все пело. Он стал очень разговорчив, со всеми шутил, острил и пил без меры.

Гости пророчили Квинту успех и благосклонность Сеяна. Луций даже согласил-ся погостить у Квинта еще несколько дней, чтобы быть свидетелем его триумфа.

Марк тоже чувствовал себя на высоте. Ведь это он привез крокодила в Рим. Марк заявил, что будет играть в сценке одного из жрецов.

— Тебе-то это зачем? — проговорил Квинт, нахмурясь.

— Как зачем? Просто хочу, и все. Я же уже выступал в театре Марцелла, помнишь? Всем тогда понравилось. Тем более, Сух меня не боится, и я ездить на нем умею.

— Нет, Марк, — сказал Квинт категорично, — на сцене тебе делать нечего. Это позорное занятие. Пусть лучше мои актеры выступают, не отбивай у них хлеб.

— Но это же я привез крокодила! — упорствовал Марк.

— Ну и что?

— А то. Я тоже хочу, чтобы меня Сеян увидел.

— Нужен ты ему триста лет, — усмехнулся Квинт. — Небось перед шлюхами с Субуры хочешь повыделываться? А?

За Марка вступились гости:

— Да пусть Марк выступит, Квинт, — просили они, — может, он прославится.

— Не нужна нам такая слава, — отвечал им Квинт. — Я не хочу, чтобы все кругом говорили, будто Серпроний заставляет своего единственного сына выступать на сцене.

— Но ты же его не заставлял. Мы же знаем, как было дело.

— Действительно, Квинт, — просил за Марка Руф, — Марк столько намучился с этим крокодилом, может же он хоть немного развлечься.

Остальные гости тоже вступились за Марка и совместными усилиями уговори-ли Квинта позволить ему сыграть разок на сцене со своим крокодилом.

Пару лет назад Марк уже играл в театре Марцелла. Труппа Квинта участвовала тогда в состязании комедийных актеров, и Марку с трудом удалось добиться у отца разрешения поучаствовать в этом представлении.

Строгость Квинта можно было понять. В Риме ремесло актера считалось презренным и грязным. Однако, несмотря на это, римляне боготворили своих любимцев. Они толпами ходили за прославленными актерами и буквально носили их на руках. Блеск и слава были постоянными спутниками кумиров толпы. Их ста-туи и портреты наводняли весь Рим. Перед ними были открыты любые двери. И да-же император не гнушался их обществом. Некоторым из этих счастливчиков удавалось сколотить миллионные состояния. И все же актер, как бы богат и зна-менит он ни был, уже не мог связать свою судьбу с государственной службой. Для тех, кто запятнал себя сценой, обратного пути не было. Однако актерскую бра-тию это совсем не волновало, потому что основная масса тех, кто посвящал себя сцене, были люди из низов или провинциалы со всех концов империи. К власти они не рвались, и главное, что им было нужно, — это деньги.

А вот родовитым римлянам, тем, кто лелеял мечту о жреческом сане или о карь-ере военного, мараться сценой было недопустимо. Цензоры без внимания это не оставляли, и можно было запросто лишиться не только сенаторского или всаднического сословия, но и потерять гражданство. Конечно, Марку, если он несколько раз выступит на сцене, это не грозило. Во-первых, у Квинта были в сенате влия-тельные заступники, а во-вторых, на баловство молодых людей из богатых семейств (а именно так это воспринималось в высшем обществе) цензоры смотрели сквозь пальцы. Квинт опасался другого: как бы его недруги не усмотрели в этом повод позлословить над ним. Теперь, когда Квинт, можно сказать, стоял на пороге сената, любая оплошность могла стоить ему сенаторской тоги. Поэтому он так настороженно относился ко всему, что могло повредить его планам.

А Марку хотелось просто покрасоваться перед друзьями. Ох, как они будут ему завидовать, если выступление пройдет успешно. А оно обязательно пройдет успешно. По-другому и быть не может. За свою роль Марк не волновался. Ведь артис-тических способностей ему было не занимать. В бытность свою школьником он любил участвовать в домашних спектаклях и достаточно поднаторел в этом де-ле. На сцене он чувствовал себя уверенно и свободно.

— Марк тебя не подведет, — сказал Порций Квинту. — Я все не забуду, как он играл Амура, когда еще был пацаном. У него тогда хорошо получалось.

— Сыграть Амура любой дурак сможет, — сказал Квинт, — машешь себе крыльями да из лука стрелы пускаешь, а вот жреца… Ты, Марк, сможешь жреца сыграть?

— Конечно, смогу, — уверенно ответил Марк. — Что там его играть. Я же и царей играл, и полководцев.

— Это было давно. Ты уже, наверное, разучился. Ты вон возьми Рахонтепа в учите-ля, потренируйся с ним. Пусть он тебе покажет, как надо играть жреца.

— А кто у тебя, Квинт, будет жен играть? — спросил Луций. — Вот кому потренироваться надо.

— Таида, кто же еще, — ответил за Квинта Фуск. — Лучше нее никто не сыграет.

С мнением Фуска согласились и все остальные. Но Квинт был более сдержанным.

— Я еще не решил, кто будет играть, — сказал он, откусывая яблоко. — Может, Таида, а может, и не Таида. Посмотрим. У меня артисточек много, есть из кого выбрать.

Гости заговорили об артистках.

В это самое время крокодил, чья морда была под столом, вдруг беспокойно зашевелился. То ли у него восковая пробка выпала из уха, и он испугался громкого смеха, то ли ему спьяну, что-то пригрезилось, но только он вдруг стал раз-ворачиваться и в тесноте зацепил рылом толстую ножку стола. У круглого мас-сивного стола из лимонного дерева это была единственная ножка, на которой он держался, и поэтому, стоило крокодилу хорошенько ее толкнуть, как стол медленно накренился набок и рухнул. Все яства и вина с грохотом посыпались на пол. Сух еще больше пе-репугался и забился под ложе, на котором возлежал Фуск. Встревоженный Фуск стал теснить своих соседей, пытаясь перебраться на другое место.

Квинт позвал рабов, чтобы они скорей прибрали опрокинутые кушанья. Гости хором сожалели, что погибли такие восхитительные яства. Но Квинт и бровью не повел. Он всем своим видом показывал, что такая мелочь не может его опечалить. Подумаешь, стол упал. Квинт не нищий, один упал, другой накроют. За этим задер-жки не будет.

Но сперва нужно было вытянуть из триклиния пьяного крокодила. А то он, чего доброго, еще раз стол опрокинет. Однако крокодил покидать свое убежище просто так не собирался. Приказов Рахонтепа он не слушал, и как египтянин ни кричал на него, Сух не хотел вылазить из-под ложа. Пришлось обмотать вокруг его хвоста крепкую веревку и вытаскивать крокодила из триклиния с помощью целой тол-пы рабов. Слугами командовал Марк. Он суетился возле крокодила больше всех и следил, чтобы Суха не поранили эти бестолковые рабы.

— Тяните его плавно, — кричал на них Марк, — не дергайте, а то хвост ему оторвете! Это вам не ящерица, второго хвоста у него не вырастет!

Хорошо, что пол в триклинии был устлан мраморными плитами. По ним крокодил без труда скользил своим желтым брюхом, царапая мрамор когтями. Суха с шумом выволокли из триклиния и потащили в цветник, где для него бы-ла приготовлена большая ванна.

На шум сбежались почти все рабы дома. Были среди них и танцовщицы. Марк любил заглядывать к ним по ночам, и особенно ему нравилась Гликерия. Уезжая в Египет, Марк пообещал привезти ей, что-нибудь в подарок. Сейчас она тоже пришла сюда со светильником в руках, чтобы самой посмотреть, из-за чего подняли шум. Марк заметил ее, и их взгляды встретились. Гликерия недвусмысленно ему улыбнулась, и Марк сразу протиснулся к ней.

— Ну как тебе мой крокодильчик? — спросил он ее, но тут же заорал на ближайшего раба. — Куда лезешь, бестолочь! Назад отойди, ты же на лапу ему наступишь.

Марк повернулся к Гликерии.

— Посвети-ка сюда, — попросил он ее, — а то я чувствую, эти бараны ему все лапы отдавят.

Гликерия подошла ближе к крокодилу и протянула над его головой светильник.

— Ничего себе, какой он большой, — проговорила она восхищенно, обегая крокодила взглядом от головы до хвоста. — Как ты его, Марк, привез?

— Это разве большой, — усмехнулся Марк. — Ты еще не видела по-настоящему больших крокодилов. Есть такие чудовища, что куда там этому малышу. Я такого чуть было не поймал в Меридовом озере. Матросы, сволочи, подвели.

Расплескивая во все стороны воду, рабы опустили крокодила в ванну.

— А он спьяну не захлебнется? — спросил Марк у Рахонтепа, глядя на погрузившегося в воду крокодила.

— Нет, не захлебнется, — ответил Рахонтеп и погладил Суха. — Видишь, вода до ноздрей не достает. Значит, все в порядке.

— Это хорошо, — проговорил Марк и, оставив Рахонтепа присматривать за крокодилом, направился с Гликерией в ее комнату.

По пути он захватил и Хиону, артисточку домашней труппы. Марку она тоже нравилась, и он решил позабавиться с ними двумя. Ведь он так долго не был дома и уже успел соскучиться по обеим.

Гликерия жила в небольшой комнатке на первом этаже с тремя своими подру-гами — танцовщицами, как и она. Подруги увидели Гликерию с Марком и сообразили, что возвращаться им в комнату в ближайший час не стоит.

По пути Марк рассказывал своим нимфам, как он охотился в Египте на гигантского крокодила:

— Я его уже загарпунил, уже стал тянуть на корабль, осталось только сеть на него накинуть, а эти трусливые матросы отбежали к другому борту и затряслись там как зайцы. Ну, крокодил, не будь дураком, перегрыз веревку да и удрал; что он их ждать, что ли, будет?

— А как тебе, Марк, египетские танцовщицы, — спрашивала его Гликерия, — понравились? Я слышала, они очень гибкие.

— Да, и еще какие гибкие, — подтвердил Марк, — настоящие змеи. Выгибаются так, что аж смотреть страшно. В Мемфисе одна как выгнулась, так переломилась пря-мо на сцене.

Девушки засмеялись.

— Ну что ты, Марк, врешь! — не верила ему Хиона. — Такого не бывает.

— Да я клянусь Меркурием, — божился Марк, улыбаясь, — я сам потом помогал ее выравнивать.

Но девушки, конечно же, ему не поверили. Они привели его в комнату Гликерии, и все вместе повалились на кровать. Марк стал целовать Гликерию и шарить рукой у нее под туникой.

— А ты, Марк, подарок мне привез? — спросила его Гликерия, отрываясь от губ Марка.

— Какой еще подарок? — удивился он.

— Как!? — воскликнула Гликерия. — Ты что, забыл? — проговорила она обиженно. — Ты же мне обещал, помнишь? Говорил, что из Египта что-нибудь привезешь.

— Ах, да, — вспомнил Марк, — конечно, привез. Он там наверху, в моей комнате, — Марк показал пальцем на потолок. — Я потом тебе его отдам.

И он опять стал лезть к Гликерии под тунику.

— А что ты мне привез? — нежно, но настойчиво выпытывала она.

— Жука скарабея, — ответил Марк.

— Жука?! — воскликнула Гликерия, — Какого еще жука?

Живого?

— Нет, серебряного. Это амулет такой. Ты что, не знала? В Египте жуки-скарабеи священны. Там все с такими жуками ходят. Ну, давай, снимай тунику.

Услыхав, что жук серебряный, Гликерия успокоилась.

— А он большой? — допытывалась она, сбросив с себя одежду.

— Кто большой? — не понял ее Марк, целуя теплые груди.

— Ну, жук твой, большой?

— Мой жук? — переспросил он ее. — Ну да, большой. Даже очень, — проговорил Марк, погружаясь в мягкую прелесть грудей.

— А куда его вешать, на шею? — донимала Марка Гликерия.

— Можешь на шею, можешь на лоб прицепить, мне все равно.

— А египтяне, что, носят его на лбу? — удивилась она.

— Да что ты пристала ко мне с этим жуком! — не выдержал Марк. — Носи его где хочешь, хоть на заднице.

— Да я просто спросила. Интересно же.

Больше Гликерия про жука не спрашивала. Ей и Хионе было не до того. Де-вушки своим искусством любви дали почувствовать Марку, что египтянки, хоть они и гибкие, как змеи, в постели с ними не сравнятся. И действительно, Марк чуть было не умер под Гликерией от наслаждения. Он сразу позабыл о смуглых египтянках и нимало не пожалел, что вернулся домой.

После получасовой любовной битвы Марк лежал в расслаблении, прижимая к себе с двух сторон своих подруг. Он похвалялся перед ними своей будущей ролью жреца в сценке с крокодилом. Марк вкратце рассказал девушкам ее со-держание. Им очень понравилось место, где жены жрецов ласкают Суха.

— А крокодилу повезло, — сказана Гликерия. — Будет все выступление скулить от удовольствия.

— Но он же тоже мужик, — сказал Марк. — И ему хочется женского тела.

И Марк еще крепче прижал к себе Гликерию.

— Ага, а вдруг он захочет это тело слегка надкусить? — сказала Хиона. — Нет, с таким чудищем страшно играть. Я бы не хотела получить роль жены.

— А тебе ее, Хиона, никто и не даст, — сказала Гликерия. — Вот увидишь, жен будут играть Таида и Леда.

— С чего ты это взяла? — спросил ее Марк.

— А разве непонятно? Они же любимицы твоего папаши, — с сарказмом прого-ворила Гликерия. — Они его попросят, он им и даст главные роли. Особенно Таида любит роли выпрашивать, ей твой отец не откажет.

— Что, он ее так слушается?

— Да, Марк, — кивнула Хиона, — пока тебя не было, эта проныра так присосалась к твоему папаше, что он для нее все делает.

— И комнату ей отдельную дал, — подхватила Гликерия, — и подарков ей уже кучу надарил. Вот-вот вольную ей подпишет.

— Ну надо же, — проговорил Марк, — кто бы мог подумать, что она так пролезет. А была такая скромная девочка. Даже раздеваться стеснялась.

— Она умеет притворяться, — сказала Хиона. — Чтоб ей крокодил ногу откусил, когда она будет выступать, — добавила она.

— Не откусит, он ручной, — разочаровал ее Марк.

— А ты его разозли.

— Ну ты и скажешь. Он же может и на меня тогда наброситься.

Марк призадумался. Ему вспомнились слова матери о том, что Таида грозилась родить ребенка от его отца. А теперь еще получалось, что она будет играть с ним вмес-те на одной сцене, и даже может прославиться на весь Рим. Не слишком ли для нее жирно? Марк вез крокодила совсем не для того, чтобы возвеличивать ка-кую-то стерву. Марк решил, что Таида выступать с ним не будет.

— А где сейчас ее комната? — спросил он у Гликерии, поднимаясь с кровати.

— Пойдем, покажу, — охотно взялась она проводить Марка. — Хочешь с ней поговорить?

— Да, — кивнул он одеваясь. — Надо мозги ей вправить. А то она совсем страх потеряла.

— Давно пора, — обрадовалась Хиона. — Только ты ей не говори, что это мы тебе про нее рассказали. А то она еще твоему отцу наябедничает. Тебе-то ничего не будет, а нас выпорют.

— Хорошо, не скажу, — пообещал Марк. — А чего вы так ее боитесь? Собрались бы все вместе, да и повырывали ей ночью волосы. Отец всех не выпорет.

— Легко сказать «соберитесь», а кто пойдет? Все боятся, — вздохнула Гликерия.

Она быстро оделась и, взяв с собой светильник, вместе с Марком вышла в коридор. Гликерия проводила Марка до комнаты Таиды.

— Вон ее дверь, — тихо проговорила она, указывая на дверь. — Ну все, Марк, я пошла. А то она меня еще увидит.

— Ладно, иди. Я к тебе завтра зайду.

— Только жука не забудь, — напомнила она ему о своем подарке.

Марк вошел в комнату Таиды. Таида была не одна. Она сидела на кровати со своей лучшей подругой Рутилой и болтала с ней о всяком вздоре. Обе девушки очень удивились появлению Марка. С их лиц сразу исчезла прежняя веселость.

— Марк? — проговорила Таида растерянно.

— Что, не ожидала? — произнес Марк с нагловатой ухмылкой. — А ты, я смотрю, неплохо тут устроилась, пока меня не было, — продолжал он. — Комнатку себе отхватила, — Марк окинул взглядом комнату, — шустрой ты, однако, девчонкой ока-залась.

Таида молчала.

— Эй, ты, как там тебя? — кивнул Марк на подругу Таиды.

— Рутила, — тихо отозвалась подруга.

— Слушай, Рутила, — сказал ей Марк, — сбегай-ка вниз, посмотри, как там мой кроко-дил поживает. Только назад не очень спеши.

То, что Марк услал Рутилу, не предвещало ничего хорошего. Таида это поняла по колючему взгляду Марка. Марк подошел к ней вплотную. Она встала с кровати и смело посмотрела ему в глаза.

— Ты со мной так и не поздороваешься? — спросил он ее, улыбаясь.

Таида поздоровалась.

— И это все? — удивленно произнес Марк.

— А что еще?

— Как что. А обнять меня, поцеловать ты разве не должна? Мы же так долго не виделись.

И Марк сам попытался ее обнять.

— Не лезь ко мне, Марк, — отстранилась она от него, — я не хочу тебя обнимать.

— Не хочешь? — притворно удивился Марк. — А раньше ты меня очень хотела. Помнишь, как мы развлекались?

— Это ты, Марк, развлекался. А меня от твоих развлечений всегда тошнило.

— Неужели? Может, ты еще скажешь, что тебя тошнило, когда я тебя вот тут ласкал?

Марк попытался просунуть ей руку между ног.

— Отцепись от меня! — оттолкнула она его руку и стала отходить назад.

— В чем дело, Таида? — недоумевал Марк, не переставая улыбаться, — Ты что, забыла, как ты стонала подо мной на весь дом?

— Я притворялась.

— Ах, ты притворялась, — разыгрывал Марк удивление, наступая на Таиду. — Тогда понятно. Посмотрим, как ты сейчас будешь притворяться.

Не успела Таида опомниться, как Марк припер ее к стене и что есть силы сжал ей правой рукой горло. А сила у Марка была. Таида сразу это почувствовала, когда стала задыхаться. Она судорожно глотала ртом воздух, и смертельный ужас отразился в ее выпученных глазах. А Марк не торопился расжимать пальцы.

— Ты вот что, сука, — шипел он ей в самое ухо, — чтобы я тебя возле отца больше не видел. Хватит к нему липнуть. Сиди в своей норе и не высовывайся. Ясно?!

Таида, как рыба, беззвучно шевелила губами, плохо соображая, что от неё хотят.

— И еще, — продолжал Марк, не убирая руки с ее горла, — я скоро буду выступать в театре Марцелла со своим крокодилом, не вздумай и ты туда сунуться. Не дай бог, ты у отца роль жены будешь клянчить, придушу тебя, тварь, как котенка. Ты меня поняла? Поняла, я тебя спрашиваю?! — рявкнул Марк.

Таида не могла ему ответить, но она кивала, моргала и всем своим видом показывала, что ей все понятно. Марку этого было достаточно. Он расжал пальцы, и Таида с хрипом и кашлем сползла на пол. Больше с ней разговаривать было не о чем. Марк развернулся и зашагал к выходу. По пути он опрокинул ногой сто-лик с украшениями и благовониями. Пусть стерва помнит, кто здесь хозяин.

Когда Рутила вошла в комнату Таиды, та сидела на полу и плакала, закрыв лицо руками. Рутила сразу поспешила к своей подруге и стала расспрашивать ее, что случилось. Таида рассказала ей, как Марк ее чуть не придушил.

— Это он тебя к отцу ревнует, — заключила Рутила, выслушав подругу.

— Ничего себе ревность, — произнесла Таида сиплым голосом, потирая шею. — А при чем здесь тогда какая-то роль жены? Чего он ко мне с женой-то приставал? — недоумевала Таида.

Но Рутила взялась ей все разъяснить. Бегая только что по поручению Марка проверять крокодила, Рутила встретила в коридоре Лесбию, и та ей рассказала, что слышала от рабов, прислуживающих в триклинии, будто бы на днях хозяин затевает какой-то спектакль, где будет участвовать крокодил. Видно в этом спек-такле есть роль жены. А Марк, скорее всего, не хочет, чтобы эта роль досталась ей.

— Но почему? — недоумевала Таида.

— Не знаю, — пожала плечами Рутила.

— А я назло ему буду участвовать в этом спектакле, — решительно сказала Таида. — Женой — не женой, но буду.

— А если он тебя и вправду придушит? Видела, какие у него были глаза ненормальные?

— Не придушит. Он своего отца боится. Я Квинту сегодня все расскажу. Этот щенок узнает, кто здесь настоящий хозяин. А то вообразил себя фараоном.

Так Таида решила отомстить Марку.

А Марк между тем, слегка постращав Таиду, в приподнятым настроении отправился искать Баселида. Поэт был его приятелем, и он хотел подсказать ему, как лучше написать сценку.

У дверей в комнату, где творил Баселид, стоял Луперк и, как ему было велено, периодически заглядывал в щелочку двери, чтобы убедиться, что поэт не спит. Но Баселид и не думал спать. Он не на шутку разошелся и уже исписал кучу лис-тов папируса. Все лицо у него было испачкано чернилами. Он то и дело нервно грыз тростниковое перо, чесал им за ухом или копался в носу. Так ему лучше думалось. Иногда он вскакивал с места и громко декламировал свои стихи, чтобы проверить, как звучит его писанина на слух.

Марк подошел к Луперку.

— Баселид здесь? — спросил он, кивая на дверь.

— Здесь.

— Он еще не уснул?

— Нет. Пишет. Только орет, как дурак.

Марк усмехнулся.

— Так надо, — сказал он глупому варвару и вошел в комнату.

— Ого! — воскликнул Марк, увидя стол, усеянный исписанным папирусом. — Ну ты, Баселид, и разошелся.

Марк стал разгребать папирус.

— Да ты тут уже, наверное, на три сценки написал.

Баселид ответил, что половину из этой кучи надо выкинуть в окно. Многое ему не нравится. Но есть и удачные места.

— Вот послушай, — сказал Баселид Марку, беря в руки кусок папируса. — Это слова крокодила после того, как его приласкали жены:

Всегда я ляжки только ел,

Но тут, жрецы, я обомлел,

Когда она мой хвост схватила,

И треньем ляжек наградила.

Теперь я ляжки есть не буду,

Свое я варварство забуду,

Я стану ляжки собирать,

Чтоб хвост об них тереть опять!

— Ну, как тебе, Марк? Нравится? — спросил Баселид.

— Да, отлично, — похвалил Марк поэта. — Продолжай в том же духе. А слова жрецов у тебя уже есть? — полюбопытствовал он.

— Да есть. Надо только доделать кое-что.

— Это хорошо. Я же, Баселид, буду играть одного из жрецов, — сообщил ему Марк.

— Ты? — удивился Баселид.

— Да, я, — подтвердил Марк. — Я только что отца уговорил. Ты, Баселид, вот что, все лучшие шутки и остроты постарайся вписать какому-нибудь одному жрецу. Я потом эту роль возьму себе. Сможешь это сделать?

— Сделаю, — пообещал Баселид. — Будешь на сцене первым остряком.

— Только не перестарайся. А меня ты, Баселид, знаешь, мне для тебя ничего не жалко. Как там твое горло, еще не пересохло? — заботливо поинтересовался Марк.

— Еще как пересохло! — воскликнул Баселид. — Вы там пьянствуете, а я здесь, как дурак, чернила облизываю.

— Сейчас мы это поправим. Эй, Луперк! — позвал Марк раба.

В комнату заглянул Луперк.

— Сбегай-ка вниз, — сказал ему Марк, — притащи сюда вина, да побольше.

— Только дрянь не неси, — добавил Баселид, — под плохое вино мне не пишется.

Луперк исчез.

— А чего он вообще здесь отирается? — спросил Баселид Марка, давно уже обнаружив присутствие Луперка за дверью. — Он что, сторожит меня, чтобы я не сбежал со своей сценкой?

— Нет, — усмехнулся Марк, — он здесь, чтобы тебя будить, если ты уснешь. Его мой отец к тебе приставил.

— Лучше бы он смазливую рабыню ко мне приставил. Тогда бы я точно не уснул.

Марк оставил своего друга дописывать сценку, а сам пошел в гости к Teaгену. Гладиатора он нашел в доску пьяным в кругу своих сотоварищей. Они тоже праздновали возвращение из Египта, но уже Теагена. Марк присоединился к их пирушке и остаток ночи провел с гладиаторами.

К этому времени гости Квинта уже разошлись. Квинт надарил им на прощанье кучу разных сластей и сказал, что будет рад всех их видеть в театре Марцелла. Квинт обещал устроить после выступления пиршество не хуже нынешнего. Пьяные, наевшиеся гости с трудом поднимались на ноги. Их расторопные рабы напрягались изо всех сил, чтобы помочь своим владыкам оторвать набитое брюхо от мягкого ложа.

Квинт хоть и был пьян, но чувствовал, что еще способен на многие подвиги. Он послал раба привести к нему в комнату Таиду. Таида не замедлила прийти. Она уже придумала, как будет жаловаться Квинту на Марка, и для придания сво-им словам пущей убедительности не стала причесывать растрепанные волосы и приводить в порядок заплаканное лицо. Пусть Квинт видит, как издевался над ней Марк. Таида даже растерла шею полотенцем и та стала красной, как будто ее душили хоботом.

Не успела Таида войти в комнату Квинта, как тут же расплакалась.

— Ты чего ревешь? — спросил ее Квинт в недоумении. — Тебя что, кто-то обидел?

Жалобно всхлипывая, Таида рассказала ему, как пьяный Марк ворвался к ней в комнату и грубо ее лапая, попытался ею овладеть. Она, разумеется, ему не далась и отбивалась от него, как могла. Тогда озверелый Марк повалил ее на пол и стал душить обеими руками. Спасло ее лишь то, что к ней заглянула подруга и подняла шум. В подтверждение этих слов Таида показала Квинту свою красную шею.

— Да я же сейчас его по стенке размажу! — проговорил рассвирепевший Квинт и уже хотел было позвать к себе Марка, но Таида удержала его от немедленной расправы.

— Не надо, Квинт, я его боюсь, — взмолилась она. — Он поклялся своим Гением, что убьет меня, если я тебе об этом расскажу.

— Не убьет, не бойся, — успокоил ее Квинт. — Ладно, — уступил он ее просьбам, — я потом с ним поговорю. Это так оставлять нельзя, а то я вижу, он себя тут хо-зяином возомнил. Ну ничего, я его поставлю на место. Щенок паршивый.

Когда первая волна гнева Квинта улеглась, Таида приступила к дальнейшей мести. Она сказала, что надругательства Марка она еще может как-то понять, но то, как он отзывался при этом о своем отце, было ужасно. Лучше бы ей было сто раз умереть от безжалостных рук Марка, чем слышать от него такое.

— Да что же он говорил? — не вытерпел Квинт и перебил Таиду.

— У меня язык не поворачивается повторить это, — произнесла она смущенно.

— Говори, я разрешаю.

Таида еще с минуту помялась, но Квинт настоял на своем.

— В общем, — неуверенно заговорила Таида, — когда он ко мне стал приставать, я ему говорю: «Отстань от меня, я не хочу с тобой обниматься!» А он мне говорит: «Это еще почему? Может, ты отца ждешь? Думаешь, он сейчас придет и пристроится у тебя между ног? Так ты напрасно его ждешь, он не придет. Он сейчас пьяный валяется в триклинии и только мычать может. Так что я теперь вместо него». Ну, тут он опять стал лезть ко мне, я его опять отпихнула, а он говорит: «Что ты брыкаешься? Я ведь лучше отца, не упрямься. Что ты вообще нашла в этом дряхлом старике? Скоро он совсем ни на что не будет способен. Я удивляюсь, как у него еще с тобой, что-то получается. С ма-терью он уже давно ничего не может. Ей, бедняжке, приходится бе-гать по любовникам, чтобы они ей насовали. А то ведь она без му-жика с ума сойти может. От осла ей и то больше пользы, чем от своего мужа». Я, честное слово, Квинт, как могла, пыталась его перебить, но он меня по-валил и стал душить.

Таида замолчала, украдкой поглядывая на Квинта. Квинт был ошарашен этой новостью. От кого-кого, а от Марка он такого не ожидал. Видно, вконец уже зажрался сынок. Ну, ничего, он еще придет к нему за деньгами.

Таида воспользовалась моментом и стала подсказывать Квинту, как надо поступить с Марком. Самое лучшее, если Квинт поскорее отправит Марка служить в Сирию. Квинт уже давно задумывался над дальнейшей судьбой Марка. Карьера военного выглядела для него весьма перспективной. С теми связями, какие были у Квинта, он мог устроить сына центурионом в одну из азиатских провинций. А потом, давая взятки, продвинуть его вверх до легата или начальника конницы. Но Марка не прельщала военная служба. Он не хотел покидать Рим и уезжать в провинцию. Поэтому Квинт колебался, как ему поступить. Или пристроить Марка в комиссию по городскому судопроизводству, где у него было бы туманное будущее, или всё-таки армия.

Теперь же, после того, как Квинт узнал, какова благодарность Марка, он уже не сомневался, как ему поступить, и решил услать сыночка куда-нибудь подальше — разнашивать солдатские сапоги. Слова Таиды о Сирии лишь укрепили его в этой мысли.

— Нечего ему тут в Риме прохлаждаться, — подстрекала она Квинта, — он тут все твое состояние просадит да в кости проиграет. Он мальчик сильный, я сама в этом убедилась, так что пусть он лучше варваров в Сирии хватает за горло. Из него получится хороший командир.

Судьба Марка была предрешена. Таида добилась своего и внутренне радовалась, что смогла отомстить Марку. Она понимала, что Марк это просто так не оставит. Нужно было как-нибудь уберечься от его кулаков, пока он не уедет в Сирию. Таида взяла с Квинта обещание, что он оградит ее от возможных козней Марка и не даст в обиду. Ну а взамен покровительства Квинта она одарила его неж-ными поцелуями, которые плавно перешли в постельную возню.

Таида старалась, как могла. Она применила все свое умение, и под конец любовных утех Квинт полностью размяк. Он ощутил себя на небесах среди сонма богов. Теперь Квинт был опять в хорошем расположении духа. Он разговорился и сказал Таиде, что предстоит небольшое выступление его актеров в театре Марцелла, и главным в этом небольшом спектакле будет ручной крокодил, привезен-ный Марком из Египта. Ради этого крокодила и затевается спектакль, но там будет роль и для Таиды. Квинт в двух словах передал ей суть придуманной Баселидом сценки.

— Если хочешь, — сказал он ей, — можешь сыграть роль одной из жен.

Таида обрадовалась и с радостью согласилась. Но не только ради того, чтобы досадить Марку, ей самой очень хотелось еще раз блеснуть на большой сцене. Театр Марцелла, где все будет происходить, это сорок тысяч зрителей. Выступать на его сцене — это не то, что выступать в доме Квинта перед кучкой пьяных гостей. Именно в театре Марцелла Таида и прославилась, когда три недели назад получила там венок за лучшее выступление. Не заработай она тогда эту почетную награду, Квинт бы до сих пор не обращал на нее внимания. Однако восторженные крики толпы сделали свое дело, и она засияла не только в глазах Квинта, но и, что немаловажно, в глазах его друзей. Они превозносили ее при всяком удобном случае, и Квинт еще больше проникся к ней страстью.

Квинт был так уверен в успехе своей новой сценки, что даже не посовето-вался насчет нее со своим астрологом Шумшером. Обычно, перед всяким начинанием, Квинт интересовался расположением звезд и их влиянием на то или иное задуманное дело. А вот сегодня он в первый раз этого не сделал. А зря. Спроси Квинт Шумшера, что предвещают ему звезды, тот бы долго на планеты не смотрел, он бы сразу сказал, что вся эта задумка с крокодилом не сулит ничего хорошего и лучше было бы вообще избавиться от Суха. Но не крокодила боялся Шумшер, а Рахонтепа. Как только египтянин появился у них в доме, перс сразу почувство-вал в нем своего соперника. Он подробно расспросил Марка о Рахонтепе, и услышанное обеспокоило его еще больше. Оказалось, что Рахонтеп знал толк не только в крокодилах и медицине, но, что хуже всего, прекрасно разбирался в астрологии. Он привез с собой кучу египетских гороскопов, намереваясь всерьез заняться в доме Квинта предсказанием будущего. Однако по-настоящему Шумшер испугался, когда услышал, как Рахонтеп умеет говорить. Во время пирушки Шумшер стоял в дверях триклиния и из темноты внимательно наблюдал за всем, что происходило в зале. Он думал, что Квинт рано или поздно позовет его для предсказаний, но не тут-то было. Все заслушались речами Рахонтепа. Его магический голос пленял и завораживал. Шумшер понял, что в этом ему с Рахонтепом тягаться будет не под силу. Квинт предпочтет его Шумшеру, и придет время, когда египтянин выживет перса из этого дома.

Шумшер предвидел надвигающуюся грозу и решил нанести удар первым. Он не бу-дет ждать, когда его вышвырнут на улицу. В его черной голове под белым тюр-баном созрел коварный план. Он слышал о предстоящем выступлении в театре Марцелла и решил воспользоваться этим в своих целях. А замысел его был очень прост. Он хотел подсыпать крокодилу в питье перед выступлением какой-нибудь жгучей дряни, чтобы крокодил, мучаясь болями в животе, взбесился, и его не смогли бы вытащить на сцену. За сорванный спектакль Квинт отыграется на Рахонтепе, а его крокодила если не изжарит, то по крайней мере продаст в амфитеатр. «Двоим нам здесь делать нечего», — ухмылялся про себя Шумшер, предвидя изгнание Рахонтепа. Завтра Шумшер пойдет в лавку к своему земляку, торгующему разными лекарствами, и купит у него нужное зелье. После этого дело останется за малым: подсыпать зелье перед выступлением в питье крокодилу.

* * *

В десять часов утра Баселид, наконец, закончил свое творение и дописал последнюю строчку. В открытые ставни окна лился яркий солнечный свет и падал на стол, усеянный кусками исписанного папируса. Сценка была готова. Оставалось только собрать воедино разрозненные отрывки и прочитать все Квинту. Но на это у Баселида уже не было сил. Ему страшно хотелось спать. Он решил подре-мать на своем столе часок-другой, а уже потом со свежими силами добить сцен-ку. Баселид сладко зевнул и улегся на свое сочинение.

А в это время за дверями его комнаты, сидя на полу и облокотившись о сте-ну спиной, на весь коридор храпел Луперк. Он крепко проспал почти всю ночь и только сейчас проснулся. Продрав глаза, он сразу вскочил на ноги, сам не понимая, как это он смог так неосторожно уснуть. Да, видно, не стоило ему так часто отхлебывать вино из того кувшинчика, что он принес Баселиду ночью по прика-занию Марка. Луперк поспешил заглянуть в комнату Баселида и к своему великому ужасу увидел, что тот спит. Наверняка Баселид уснул, как и он, посреди но-чи, и уж, конечно же, ничего не написал. Луперк в страхе стал будить Баселида.

— Эй, ты! Вставай! — тормошил он поэта за плечо. — Писать надо! Квинт может сейчас нагрянуть!

Баселид открыл красные мутные глаза и тупо посмотрел на Луперка.

— Что, проснулся? — проговорил Баселид вяло. — А ты знаешь, варвар, что из-за тебя я ничего не написал!

— Как это из-за меня? — испугался Луперк.

— А вот так. Почему ты меня ночью не разбудил? Теперь я Квинту скажу, что по твоей вине я уснул и ничего не написал. Так что выдерет он тебя за это по-страшному. Будешь знать, как дрыхнуть под дверью.

Перепуганный варвар стал просить Баселида не выдавать его хозяину.

— Ладно, так и быть, — смилостивился Баселид, — Квинту я не скажу, только когда я проснусь, чтобы рядом со мной стоял полный кувшин вина. Тебе все ясно?

— Все, — кивнул варвар и побежал с пустым кувшином на кухню.

А Баселид опять ткнулся лицом в свою писанину и заснул.

Слуги разбудили Марка в двенадцатом часу утра и сказали ему, что его немедленно хочет видеть Квинт.

— Зачем это я ему понадобился? — спросил Марк у слуги.

— Не знаю, — пожал плечами тот. — Но хозяин не в духе, — добавил он шепотом.

Марк подумал, что после вчерашней попойки даже слон будет не в духе. Но как ни было Марку муторно, ему все же пришлось встать. Надо было уважить отца и узнать, чего он хочет. Марк опасался, что отец, проспавшись, передумает и запретит ему выступать в театре Марцелла.

Однако в комнате отца его ожидал совершенно иной разговор. Квинт встре-тил сына суровым взглядом исподлобья.

— Ты что, Марк, себе позволяешь?! — набросился на него Квинт, лишь только Марк переступил порог его комнаты. — Или у тебя руки чешутся? Так я их тебе живо пообрываю!

— А что случилось? Чего ты на меня кричишь?.. — произнес оторопевший Марк.

— Ты тут дурачка из себя не строй! — напирал на сына Квинт. — Ты прекрасно знаешь, что случилось. Ты чего к моим артисткам лезешь, гаденыш?

— Да ни к кому я не лез, — оправдывался Марк, — с чего ты взял? А, хотя я догадываюсь, откуда ветер дует. Это что, Таида тебе тут наболтала? Так она все врет! Она…

— Я сам знаю, что она, — перебил его Квинт. — Еще раз ты хоть пальцем ее тронешь, я тебя с дерьмом смешаю! Я вижу, ты, Марк, себя уже хозяином тут возомнил, привык деньги швырять во все стороны, так я тебя быстро бобы жрать приучу. Будешь, как мои клиенты, по десять сестерциев в день получать, если хоть одна царапина появится на Таиде. Ты меня понял?

— Да она все врет! Я ее вообще не трогал! — попытался выкрутиться Марк. — Я у Гликерии был, она подтвердит. А к Таиде я и не заходил. Зачем она мне нужна?

— Вот и хорошо, что не нужна. К другим артисткам, чтобы ты тоже не лез. Я их не для тебя покупал. Иди шлюх на Субуре души, там твои девки. А здесь все для меня. Ты меня понял?

Марку ничего не оставалось, как сказать, что он все понял.

— Иди, чего стоишь? — указал ему Квинт на дверь.

— Я это, — начал Марк, запинаясь, — хотел о матери поговорить. Пусть она останется до моего выступления. Я хочу, чтобы она посмотрела, как я буду играть.

— Меня не волнует, что ты хочешь, — отрезал Квинт, — она уедет сегодня. И скажи ей, чтобы она больше не подсылала тебя ко мне. Ей меня уже не удастся оду-рачить.

Марк покидал покои отца раздавленным и взбешенным. Ох, как ему хотелось придушить Таиду или хотя бы подолбить ее головой об стену. Злоба прямо-таки разрывала Марка. Попадись она ему сейчас на пути, Марк бы точно не сдержался и повыбивал ей зубы. В голове его рождались планы мести один страшней другого. Самым подходящим ему казалось прокрасться к ней ночью в комнату и грохнуть ее по голове стулом. Кто там потом будет разбираться, чья это работа? Рабов в доме много. Мало ли кто ее прибил. Но в ближайшее время не стоило это делать. Отец сразу подумает на Марка. И кто знает, чем это тогда обернется для него. Нужно было подождать какое-то время, а потом, когда все забудется, Марк посчитается с этой стервой. Кроме того, не всегда же она бу-дет любовницей отца. Когда-то он ее обязательно разлюбит. Такое уже было не раз, сегодня с одной, завтра с другой. Вот тогда Марк припомнит ей все.

Марк направился к Баселиду. Он заглянул к нему в комнату и увидел, что Баселид развалился на столе среди листов папируса и сопит в обе ноздри на всю комнату. «Я так и знал», — подумал Марк и пожалел, что послал вчера ночью Луперка за вином.

— Баселид, подъем! — крикнул Марк над самым ухом поэта.

Баселид вздрогнул и поднял голову.

— А, это ты Марк, — проговорил он сонным голосом, — Чего орешь? Дай поспать.

— Хватит спать, — тормошил его Марк, — ты всю ночь спал. Давай работай!

— Кто всю ночь спал? — возмутился Баселид. — Да я всю ночь писал как проклятый. Вон, даже ни одного глотка не сделал, все некогда было, — и Баселид кив-нул на полный кувшин вина.

Это Луперк только что приволок его из кухни и поставил на стол Баселиду, как и было условлено. Но Марк об этом не знал и с удивлением заглядывал в кувшин.

— Что совсем не пил? — не верилось Марку.

— Да ни капли, — уверял его Баселид. — А знаешь, как хотелось. Но я сказал себе: «Пока все не напишешь — не прикасайся», — и Баселид потянулся к кувшину.

— Так ты что, все уже написал?

— Конечно, написал. А ты как думал? Я же сказал, что напишу, значит напишу. Осталось только слепить куски, но это ерунда, на полчаса работы.

— А моя роль хорошо получилась? — поинтересовался Марк.

— Лучше всех, — обрадовал его Баселид. — Так что готовься, Марк, пожинать лавры.

Баселид поставил кувшин и взял в руки один из листов, но тот задрожал у него в руках, как на ветру.

— Проклятье, — пробормотал Баселид, — руки трясутся. Как я буду писать?

— Вина еще выпей, — подсказал ему Марк. — А я сейчас переписчика приведу. Продиктуешь ему, он все запишет.

Через полчаса работа по переписке сценки была в самом разгаре. Баселид рылся в своей писанине, отыскивал нужные стихи и диктовал их переписчику. Марк помогал Баселиду в этом. По ходу сценки он что-то вставлял свое, что-то совсем выкидывал, а что-то исправлял. Марк ведь тоже был не лишен поэтичес-кого дара и привнес в сценку много ценного. Баселид не всегда с ним согла-шался, и тогда они горячо спорили друг с другом. Баселид при этом вскакивал со стула и начинал нервно расхаживать по комнате.

— Нет, Марк, — стоял Баселид на своем, — что ни говори, а мое было лучше. Я не пойму, чем тебе не нравятся эти две строчки:

И выберу из вас красотку,

Которая полезет в глотку.

— Да чушь все это, — отверг вариант Баселида Марк, — по-твоему получается, что она сама полезет к нему в пасть. Что она, дура, что ли? Он ее просто сожрет, да и все. Лучше напишем так:

Кто даст мне меньше наслажденья,

Того оставлю на съеденье

Баселиду не удалось отстоять свои две строчки, и их заменили на стишки, придуманные Марком. Но таких замен было немного. Баселид хорошо постарался ночью, и почти все, что он написал, Марку нравилось.

Когда кувшин на столе опустел, сценка была окончательно переписана. Квинт уже несколько раз посылал своего слугу узнать, как продвигается работа над сценкой. Он хотел первым услышать ее целиком. Квинт даже ради этого не пошел в баню, решив дождаться, когда все будет готово.

Наконец Баселид продиктовал переписчику последнюю строчку. Марк облегченно вздохнул, еще раз пробежался глазами по написанному и, оставшись довольным сценкой, пошёл вместе с Баселидом читать ее отцу.

Квинт выслушал их с нескрываемым интересом. Луций, который также присутствовал при чтении сценки, даже захотел переписать из нее некоторые отрывки, чтобы, вернувшись домой в Путеолы, потешить своих друзей.

Квинт похвалил Баселида и велел казначею отсчитать ему в награду восемьсот сестерциев. Затем Квинт отпустил поэта домой отсыпаться, а сам призвал к себе руководителя домашней труппы Урбика. Вручил ему сценку и приказал начать репетировать ее прямо сейчас. Ведь выступление было на носу, и надо было торопиться. Квинт также назвал Урбику и имена артистов, которые должны были участвовать в спектакле. Роли двух жреческих жен достались Таиде и Леде. Марк, Телесфор и Кастрик должны были играть жрецов.

— И учти, Урбик, — сказал Квинт напоследок, — время поджимает, через два дня выступление. Гоняй своих артистов как следует. Марка тоже не жалей. Когда я вернусь, покажете, что вы там нарепетировали.

Сделав эти последние распоряжения, Квинт поспешил в суд на помощь своему знакомому квестору. Квестора обвиняли в хищении государственных денег, и Квинт обещал поддержать его своим авторитетом и горластыми клиентами. Надо было перекричать толпу, которую приведет с собой обвинитель, чтобы у присяжных создалось впечатление, будто симпатии римского народа на стороне под-судимого. Клиенты Квинта, как всегда, дожидались патрона в атриуме и были готовы послужить ему своими глотками. Только сегодня среди них не бу-дет Баселида. Освобожденный от клиентских обязанностей, он с полным кошель-ком денег спешил теперь домой.

А Урбик, получив от хозяина все необходимые наставления, не мешкая, послал за актерами. Они должны были собраться в комнате для репетиций. Таида пришла туда вместе с Ледой. Она еще не знала об утреннем разговоре Марка с отцом, но по тому, как злобно посмотрел на нее при встрече Марк, она дога-далась, что Квинт уже прищемил ему хвост. Однако сделала вид, как будто между ней и Марком ничего не произошло. Она не стала строить из себя побе-дителя и добивать Марка своими ехидными усмешками и обидными намеками. Зачем его зря злить, нервы у Марка не железные, он запросто может сорваться и двинуть ее хорошенько. А это ей сейчас было ни к чему. При случае она даже была бы не прочь помириться с Марком. Еще ведь неизвестно, когда он уедет в эту далекую Сирию, а до тех пор им придется жить под одной крышей.

Марк старался не встречаться с Таидой взглядами. Он так и думал, что она получит роль жены. Наверняка отец сделал это ему назло. При распределении ролей, произнося имя Таиды, Квинт бросил на Марка суровый взгляд, словно напоминая о своих утренних угрозах. Хоть Марк и решил держать себя в руках, но его так и подмывало врезать кулаком по ее милому личику. Как бы чувствуя это, Таида держалась от него подальше.

Урбик не был в курсе их вражды и во время репетиции придумывал всякие неуместные сцены. Например, когда жен жрецов отдавали крокодилу на съедение, Урбик потребовал, чтобы они, рыдая, падали в объятия своих мужей. Таиде как раз выпала роль жены Марка. Она хотела было поменяться ролями с Ледой, но Урбик решил, что роль первой жены ей подходит больше. Он только удивлялся, почему это Таида так вяло и ненатурально обнимает Марка.

— Что это за объятия? — нервничал Урбик. — Кто так обнимается? Где страсть? Где любовь? А ты, Марк, как играешь? Твою жену сейчас крокодилу скормят, а ты как будто, даже рад. Где твое горе? Ты убиваться должен, волосы на голове рвать, а не рожу кривить.

— Сам знаю, как играть, — отрезал Марк. — Ты лучше ее поучи, — кивнул он на Таиду.

— Научим, не волнуйся. Давайте еще раз, и побольше страсти.

Все эти объятия раздражали Марка. Но и Таиде было не очень приятно кидать-ся ему на шею. Однако Урбик настаивал, чтобы все было натурально. Пришлось Таиде на время припрятать свою гордость и разыграть из себя любящую жену. Марк почувствовал у себя на груди ее возбужденное дыхание. Он старался не смотреть ей в глаза и по-прежнему не желал подбавлять в свою игру страсти. Урбику он сказал, что достаточно мусолить эти объятия и что пора репетиро-вать следующие сцены. Урбик решил оставить объятия на потом, а пока взялся доводить до ума все остальное. Репетиция продолжалась.

Вместо крокодила Урбик поставил на середину комнаты скамейку и сказал, чтобы «жены» отрабатывали на ней свои нежные движения. Марк воспротивился такой замене и потребовал, чтобы привели крокодила.

— Надо, чтобы он к ним привык, — пояснил Марк. — А то на сцене Сух может их к себе не подпустить. Я его знаю, он ко мне дней десять привыкал.

Урбик счел доводы Марка убедительными и послал за Рахонтепом, чтобы егип-тянин привел к ним своего крокодила. Таида и Леда были не в восторге от этой идеи, но рано или поздно им все равно пришлось бы тренироваться на Сухе.

С крокодилом они уже успели познакомиться. Утром они ходили в цветник и смотрели, как Сух плавает в ванне. В воде он им не казался таким страшным, как про него рассказывали, но когда теперь Рахонтеп привел это страши-лище в комнату для репетиций, Таиде стало не по себе.

— Ну вот, — сказал Марк, поглядывая на Таиду. — Теперь начинайте с ним нежить-ся. Только осторожней, он может и за руку цапнуть, — пугал Марк девушек.

Чуть заметная улыбка скользнула по его губам. Рахонтеп хотел было сказать, что Сух безопасен, но Марк взглядом дал ему понять, чтобы он помолчал.

Таида первой должна была ласкать крокодила. Она в нерешительности подступилась к Суху.

— Смелее, Таида, — подбадривал ее Урбик. — Да не смотри ты так на его зубы, они еще никого не загрызли.

— Еще как загрызли, — вставил Марк, злорадно ухмыляясь. — Вон спроси у Рахонтепа, он тебе расскажет. У него вчера пальцев на руках не хватило пересчитать все откусанные Сухом ноги.

— Ты что, Марк, специально меня пугаешь? — раздраженно бросила ему Таида.

— Я и не думал тебя пугать, — ответил тот спокойно. — Просто, если ты боишься его зубов, то начинай ласкать с хвоста. Там зубов нет.

— Я сама знаю, откуда мне ласкать.

— Если знаешь, то приступай. Чего тянешь? Время-то идет.

— А ты не подгоняй. Ты здесь не главный.

Таида закусила губу и, пересилив свой страх, склонилась к крокодилу. Кое-как, стараясь не прикасаться к Суху, она проделала над ним движения, напоминающие ласку.

— Нет, так не пойдет, — сказал ей Урбик. — Зрители не поверят. Ты, Таида, словно неживая. Расслабься. Тебе что, очень страшно?

Да, ей было очень страшно, но об этом она не сказала. Хотя и так было видно, что она вся дрожит.

— Не буду же я тереться об него, — произнесла она недовольно.

— А что ты будешь? — издевался Марк. — По-моему, в сценке так и написано: «Жены трутся об крокодила». Вот и трись. Или ты хочешь все переделать под себя?

Таида промолчала, но Леда, которой тоже предстояло тискаться с крокодилом, поспешила подруге на помощь.

— А давайте ему пасть веревкой перевяжем, — предложила она, — так будет спокойнее.

— Ты лучше себе пасть веревкой перевяжи, — грубо ответил ей Марк, — а то больно умная. Он же задохнется.

— А ноздри ему зачем? Он ноздрями дышать будет.

— Как он ими будет дышать? У него же насморк. Ты что, не слышишь, как он сопит? Так наклонись, послушай.

Леда не стала наклоняться и притихла.

— Чего ждешь? — обратился Марк к Таиде. — Давай, тренируйся. А то мы тут так до утра простоим.

Таида еще раз попыталась прислониться к крокодилу, произнося при этом слова, предписанные ей ролью. Но стоило крокодилу чуть двинуться в ее сторону, как она в страхе отпрянула назад.

— Он шевелится, — оправдывалась она, глупо улыбаясь.

— А ты что думала? — заговорил Марк, — что он будет лежать здесь, как бревно? Он же живой. Он и на сцене будет шевелиться, привыкай.

— На сцене я сделаю все как надо, а сейчас я не хочу. Давайте дальше репетировать.

— Не сделаешь ты как надо! Если ты сейчас не можешь сыграть с ним как сле-дует, то на сцене и подавно не сыграешь. Ты же сорвешь нам все выступление!

— Не сорву я выступление, не волнуйся.

— Еще как сорвешь. Если ты не можешь, то сразу скажи, мы найдем тебе замену.

— Я могу, — упрямо проговорила Таида.

— Ну так покажи нам, что ты можешь. А мы посмотрим.

Все кругом стали ободрять Таиду и советовали ей, как лучше облапать крокодила. Кастрик даже взялся показать ей, как это делается. Он был посмелее Таиды, и поэтому у него здорово все получилось.

— Вот видишь, — сказал Кастрик Таиде, — ничего страшного со мной не произошло. Крокодил меня не съел. Давай, Таида, сделай как я, и все будет нормально.

Таида собрала все свое мужество и вновь попыталась сыграть роль жены так, как от нее хотели. Но и на этот раз она сплоховала. Марк не замедлил выска-зать ей свое недовольство:

— И это ты называешь хорошей игрой? — возмущался он, — Ты же, как калека над ним трясешься. Нет, по-моему, ты не хочешь, чтобы мой отец стал сенатором. Ты ду-маешь, зрителям понравится такая игра? Да они камнями нас закидают!

— Что я, по-твоему, должна его обнимать?

— Да, должна. Я думаю, ради того, чтобы мой отец попал в сенат, можно не только пообнимать крокодила, но и в пасть ему залезть, если это потребуется.

— Сам лезь ему в пасть! — бросила Таида Марку и быстро вышла из комнаты.

Хоть здесь Марк отвел душу. Но он и виду не подал, что этот срыв Таиды его обрадовал. Он стал громогласно сокрушаться, что сценка под угрозой срыва. Если эта истеричка не вернется и не сделает все как надо, то лучше вообще на сцену не выходить. Отец им позора не простит.

Леда побежала за Таидой. Таида лежала на кровати в своей комнате и плакала в подушку. Леда стала ее успокаивать.

— Чего это Марк к тебе прицепился? — недоумевала она, гладя подругу по голове. — Пьяный он, что ли?

— Сволочь он, вот и все, — произнесла Таида и вытерла слезы.

Ей было обидно, что она даже не могла пожаловаться на Марка Квинту. Все его слова, пусть даже и такие враждебные, были правдой. Она, действительно, боялась это чудовище и ничего не могла с собой поделать. Леда посоветовала подруге выпить побольше вина для храбрости и сама сбегала на кухню за кувшином. Вино успокоило Таиду и придало ей смелости. Подруги навеселе вернулись в комнату для репетиций.

В то время, как артисты репетировали сценку, Шумшер, под предлогом того, что ему нужно пообщаться с купцами из Вавилона, покинул дом Квинта. Никаких купцов на самом деле не было. Оказавшись на улице, Шумшер прямиком нап-равился в лавку своего земляка Астарходона, торгующего всякими травами и сна-добьем. Он хотел купить у него какое-нибудь жгучее зелье, от которого кроко-дил взбесится и сорвет выступление, намеченное на послезавтра.

Астарходон встретил Шумшера по-восточному приветливо и пригласил его во внутреннюю комнату, где им никто не мог помешать. Знакомы они были уже давно, с того времени, когда Шумшер был еще малоизвестным астрологом и прорицал будущее за сестерций возле Большого Цирка. Там они и познакомились. В многолюд-ном Риме персиян было не так уж и много, и встретить земляка вдали от роди-ны всегда приятно. Шумшер предсказал тогда Астарходону хорошее будущее, так оно и случилось. Астарходон открыл свою лавку на Священной улице, и дело его процветало.

— Ну как, Шумшер, твоя поясница? — спросил земляка Астарходон, приглашая Шумшера сесть в кресло. — Боли прошли?

— Да, прошли, — ответил Шумшер, присаживаясь. — Хорошую мазь ты мне дал в прошлый раз. Теперь хоть мешки на себе таскай.

— Зачем мешки, ты лучше девушек таскай, — посоветовал ему Астарходон, улыбнувшись. — Лю-бовь хорошее лекарство.

— Не до девушек мне нынче, — печально вздохнул Шумшер. — Боюсь, скоро и впрямь мешки в порту таскать придется.

И Шумшер рассказал земляку о своей беде. Хозяин, которому Шумшер служит, привез с собой из имения огромного пса, и надо же так случиться, что эта кобелина почему-то невзлюбила Шумшера. Шумшер подозревает, что собаку на него науськивает главный спальник, с которым у Шумшера была давняя вражда. Теперь Шумшеру совсем нет житья в доме. Он боится выходить из своей комнаты. Того и гляди, эта псина загрызет его. Он даже стал носить с собой нож, чтобы при случае было чем отбиваться. Но нож ненадежная защита, тем более, если Шумшер по-ранит любимую собаку хозяина, ему несдобровать. Поэтому нужно придумать что-то другое, чтобы избавиться от пса. Лучше всего, если Астарходон даст ему какое-нибудь зелье, после которого собака взбесится и перекусает всех слуг. Тогда хозяин отошлет этого злого пса обратно в имение. Астарходон вниматель-но выслушал друга.

— А не проще было бы отравить собаку? — предложил он.

Но Шумшер ответил, что ему жалко пса. И потом, если пес сдохнет, могут заподозрить, что его отравили, начнется дознание, рабы разболтают, что собака боль-ше всего кидалась на Шумшера, и тогда подумают на него.

— Лучше все-таки, если она взбесится, — сказал Шумшер. — У собак же такое бывает.

— Ну что ж, — задумчиво сказал Астарходон. — Есть у меня одно средство. Только боюсь, как бы после него твоя собака действительно не взбесилась.

— Ну и пусть. Главное, чтобы она не сдохла.

— Не сдохнет, я тебе дам маленькую дозу.

— Лучше дай побольше, — попросил Шумшер. — Вдруг с первого раза не получится. Тем более, собака здоровенная, как теленок, на нее ничего не действует.

— Мое зелье подействует, — сказал Астарходон и щедро отсыпал Шумшеру темного порошка. — Дашь ей половину, — сказал он, — остальное прибережешь до следующе-го случая.

— И через сколько оно подействует? — спросил Шумшер.

— Ну, если собака такая огромная, как ты говоришь, то, я думаю, часа через два.

Шумшер поблагодарил земляка и, расплатившись, пошел домой, унося в кармане отраву Астарходона. Теперь у него было средство, чтобы как следует насолить Рахонтепу.

4-ая глава

Когда Квинт вернулся из суда, сценка была уже отрепетирована. Правда, не столь хорошо, как хотелось бы Урбику, но в запасе был еще один день, и завтра Урбик рассчитывал поднатаскать своих актеров как следует.

Квинт был в приподнятом расположении духа. Дело его знакомого квестора было отложено, и это уже считалось успехом. Немалую роль в этом сыграли клиенты Квинта. Они старались, как могли, и, не жалея горла, то возмущались, то поддерживали выступавших.

Квинт велел Урбику привести актеров в триклиний, и пока он обедал, они разыграли перед ним сценку. Квинт остался доволен их исполнением, тем более что Урбик пообещал выжать завтра из артистов все, что можно.

— Выжимай, выжимай, — одобрил стремление Урбика Квинт, — а то, если вы плохо сыграете, выжимать буду я.

Все поняли намек хозяина и пообещали постараться. Урбик дал актерам время для отдыха, но через час опять предстояла репетиция.

Однако у Марка были другие планы. Ему не терпелось встретиться со своими друзьями и поделиться с ними впечатлениями о поездке в Египет. Вместо себя Марк оставил актера Галеза, чтобы тот на репетиции читал его слова.

Но сперва Марк заглянул в комнату матери. Он хотел с ней попрощаться пе-ред тем, как она уедет. Юлия уже собрала свои вещи и готовилась отправиться в имение. Роскошная вилла в Умбрии была для нее чем-то вроде ссылки. Скуч-ные однообразные дни представали в ее воображении и тоской отзывались в сердце. Ей страшно не хотелось покидать эту кипучую, яркую столицу.

Марк с сожалением сообщил матери, что ему не удалось уговорить отца разрешить ей остаться в Риме хотя бы до его выступления.

— Жаль, ты не увидишь, как я буду играть, — тяжело вздыхая, проговорил Марк. — Я так хотел, чтобы и ты была в театре. Но ничего, я тебе напишу, как все происходило.

— Только прошу тебя, Марк, — предостерегала Юлия сына, — будь осторожней с этим крокодилом. Мне рассказали, как вы вчера над ним издевались. Это добром не кончится. Если у твоего отца мозгов нет, то хоть ты думай головой, куда лезешь. Откушенную руку ты потом себе обратно не пришьёшь.

Марк пообещал, что будет беречь свои руки. Он попрощался с матерью и поспешил в «Каледон». Так назывался трактир на Субуре, где любили собираться его друзья. Они уже ждали Марка. Новость о том, что Марк вернулся из Египта, уже несколько раз обошла Эсквилин и обросла удивительными подробностями.

Одни говорили, что он привез из Египта дрессированного крокоди-ла, который ходит на задних лапах и, как собака, приносит брошенную палку. Другие же утверждали, что это был крокодил-людоед, который настолько при-вык к человеческому мясу, что уже ничего другого не ел, и отец Марка, якобы, послал своего приказчика на невольничий рынок, чтобы тот выбрал там рабов пожирнее и помясистей.

Но Марк развеял все эти домыслы и рассказал друзьям, что на самом деле представлял из себя его ручной крокодил. Заодно Марк рассказал им и про свое путешествие по Египту, угощая всех при этом обильной выпивкой и закуской. Обычное застолье быстро переросло в настоящую пирушку. Друзей собралось много, и «Каледон» то и дело сотрясался от хохота молодых людей. Марк потчевал приятелей египетскими байками и хвастал перед ними большим количеством обольщенных египтянок. С особым удовольствием Марк поделился с ними новостью о том, что на днях он будет выступать в театре Марцелла со своим крокодилом. Все обещали непременно прийти на выступление, а потом соб-раться всем вместе и как следует отметить это событие. Пировать было решено в «Каледоне». Марк поклялся, что зальет вином всю Субуру.

На следующее утро в дом Квинта пришли посланцы от Сеяна. Руф сдержал свое обещание и рассказал вчера в сенате Сеяну о ручном крокодиле Квинта. Кроме того, Руф посоветовал ему не упускать такую возможность и разнообразить свои зрелища этим диковинным животным. Сеян послал своих людей в дом Серпрония, чтобы они посмотрели крокодила и на месте решили, стоит ли его показывать на представлениях.

Квинт радушно встретил посланцев Сеяна, и актеры специально для них разы-грали сценку с крокодилом. Посланцам понравилось выступление, и они договори-лись с Квинтом, что завтра его актеры выступят в театре Марцелла.

— Пусть они утром подходят в театр, — сказал один из людей Сеяна. — Их там встретят и скажут, когда выступать. Только крокодила привяжите, чтобы не убежал.

Посланцы ушли, оставляя Квинта преисполненного надежд на будущее. А свое будущее Квинт видел в сенате.

К концу дня все уже было готово для выступления. Костюмы подобраны, декорации нарисованы. Квинт даже приказал всем, кто играл жрецов, остричься наголо. Он кивал на лысый череп Рахонтепа и хотел, чтобы головы актеров точно так же блестели на солнце. Марк попытался было отстоять свои локоны, но и ему пришлось побриться. Он отнес волосы на домашний алтарь и посвятил их пенатам.

За приготовлениями актеров внимательно следил Шумшер. Он уже подмешал зелье Астарходона в вино и ждал только удобного момента, когда можно будет незаметно влить эту отраву в пасть крокодила. В том, что крокодил не откажется от вина, Шумшер не сомневался, но его смущал охранник, приставленный к Суху, который отгонял от ванны с крокодилом безмозглых рабов, кидавших ему в ванну хлеб и объедки. Если он и ночью будет сторожить крокодила, то это поме-шает планам Шумшера. Перс до самой ночи думал, как ему избавиться от охранни-ка.

Но еще до наступления темноты Шумшер попался на глаза Квинту. Квинт вдруг вспомнил, что не спросил у астролога, каков будет исход завтрашнего выступления. Хоть Квинт и так знал, что все будет отлично, но, отдавая дань традиции и желая услышать приятные для себя прорицания, он подозвал Шумшера. Смуглое лицо перса было теперь совсем черным. На вопрос Квинта он ответил, что пла-неты не предвещают ничего хорошего.

— С чего бы это? — неприятно удивился Квинт. — А ты внимательно смотрел в свои гороскопы? Может, ты их вверх ногами рассматривал?

— Нет, Квинт, — сказал Шумшер, — рассматривал я их как надо. Это боги замышляют что-то недоброе.

— Боги? — проговорил Квинт задумчиво, и тут до него дошло. Он же не принес должные жертвы богам, поэтому они на него и дуются. Ну, конечно же! Это все и объясняет. Квинт решил немедленно загладить перед богами свою забывчивость. Он тут же дал указание Метродору отнести в храм Аполлона и Юпитера по белой овце. А Шумшеру Квинт поручил повнимательней понаблюдать сегодня ночью за планетами, чтобы конкретней разузнать, чего от него хотят боги.

Шумшер так и думал, что Квинт не придаст большого значения его словам. «Ну что ж, — размышлял про себя перс, — посмотрим, как ты заговоришь завтра, когда сорвется выступление». А ночью Шумшер взял свои инструменты, с помощью которых вычислял ход планет, и отправился в цветник наблюдать за звездами.

Цветник представлял из себя небольшой дворик под открытым небом. Со всех сторон он был окружен мраморной колоннадой. В центре дворика струился фон-тан, украшенный разноцветной морской галькой. К фонтану тянулись дорожки, меж-ду которыми были разбиты клумбы с цветами.

Деревянная ванна с крокодилом стояла под колоннадой, а Шумшер обычно располагался возле фонтана, оттуда лучше всего было видно звезды. Вот и в эту ночь он разложил свои инструменты на прежнем месте и поставил между ними кувшин с вином.

Ночью в цветнике было тихо и безлюдно. Раб, охранявший Суха, очень быстро заскучал и стал приставать к Шумшеру с разными расспросами. Больше всего ему хотелось услышать о своем будущем. Шумшер наговорил ему всякого вздора и среди прочего сказал, что его скоро отпустят на волю и он, наконец, увидит свое варварское селение в Галлии, откуда был родом. Но варвар не очень этому обрадовался. Он не хотел возвращаться в свою деревню.

— А что я там буду делать? — скривил варвар лицо, — Долбить мотыгой землю? Нет, лучше я здесь останусь.

— Оставайся, — равнодушно ответил перс, — только мне не мешай. Видишь, я за планетами наблюдаю.

Тут варвар приметил кувшин Шумшера. Он по-всякому стал набиваться к Шум-шеру в компанию.

— Одному пить неинтересно, — резонно заметил варвар. — Давай вдвоем по чуть-чуть булькнем и будем наблюдать звезды?

Шумшер нехотя согласился. Они выпили, но варвару этого показалось мало, и он нагло потянулся за добавкой. Шумшер сделал вид, что очень занят вычислениями и не замечает, как варвар хлебает из его кувшина вино, словно свое собственное. Захмелевший варвар совсем распоясался и уже, видимо, считая Шумшера своим закадычным другом, стал бесцеремонно хватать его инструменты и разворачивать гороскопы. Шумшер грозно на него прикрикнул:

— Убери руки! Или хочешь, чтобы я на тебя лихорадку наслал? — проговорил перс и устремил на варвара свой демонический взгляд.

— Насылай! — отрешенно махнул рукой пьяный варвар. — Все равно у меня не жизнь, а одно мучение.

И он тихо затянул какую-то свою галльскую песню. Шумшер еще немного понаблюдал за звездами и, прибрав свои инструменты, поднялся к себе в комнату.

Вернулся Шумшер посреди ночи. Как он и полагал, варвар, опившись вина, крепко уснул, облокотившись на ванну с крокодилом. Шумшер подошел к ванне и вытащил из-за пазухи киаф с отравленным вином.

— Ну что, дракон, — сказал он крокодилу, поднося к его носу киаф, — теперь и тебе пора выпить за мой успех!

Проснувшийся крокодил почуял вино и открыл пасть. Шумшер вылил ему на язык свою отраву.

С раннего утра в доме Квинта все были уже на ногах. Артисты последний раз прогоняли сценку, но без крокодила. Возиться с Сухом не было времени. Рабы пытались втащить его в тележку, специально сколоченную для того, чтобы везти крокодила в театр. Тележка была низкая и туда легко можно было втянуть Суха. Но это только так казалось на первый взгляд. Крокодил, назло всем, извивался и пытался уползти в сторону. Его с трудом удалось втащить в тележку, но и там он беспокойно шевелился, и тележка скрипела и трещала, как будто на ней занимались любовью.

— Что-то он у тебя сегодня больно дерганый, — сказал Рахонтепу один из ра-бов.

— Он волнуется, — ответил Рахонтеп. — Он же никогда в театре не выступал.

— Так уйми его. А то мы так его до театра не довезем.

Рахонтеп не понимал, что происходит с Сухом. Египтянин влил ему в пасть немного настойки опия, чтобы он успокоился. Рахонтеп постоянно носил с собой маленькую глиняную баночку с опием на случай, если крокодил вдруг начнет показывать свой характер. После опия Сух стал постепенно утихать и вскоре уже не так грозно махал хвостом.

Артисты к тому времени собрали свои костюмы и были готовы отправиться в театр. Квинт решил сказать им напутственную речь.

— Смотрите мне, не опозорьтесь, — стращал он их. — Сыграйте так, чтобы весь Рим заговорил о Квинте Серпронии. Ты, Кастрик, кричи погромче, а то в прошлый раз тебя не слышали в последних рядах. Это и остальных касается. Горла не жалейте. Когда зрители начнут смеяться, дайте им утихнуть и только потом продолжайте. Рахонтепу скажите, чтобы он вам подыгрывал, а не стоял столбом возле кроко-дила. И главное, не робейте. Богов я задобрил, так что об этом не волнуйтесь. И помните, на вас будет смотреть сам Сеян. Сегодня на своих плечах вы должны внести меня в сенат!

Актеры прониклись пылкой речью хозяина, и по их глазам было видно, что они гордятся своим высоким предназначением.

Квинт отпустил актеров и стал сам готовиться к походу в театр. Ему незачем было торопиться, его рабы и так займут для хозяина лучшее место.

К двенадцати часам дня театр Марцелла был уже забит народом. Погода выда-лась удачная, и устроителям зрелища даже пришлось отдать распоряжение натя-нуть над театром полотняный навес, чтобы знойное солнце не напекло зри-телям голову.

Для каждого сословия в театре были отведены особые места. Перед самой сце-ной в креслах сидели сенаторы. За ними четырнадцать рядов занимали всадники, а все остальные места отдавались на откуп простому люду. Так было заведено еще со времен Августа, чтобы знать не толкалась из-за мест с пронырливой чернью.

Квинт по праву всадника разместился в первых рядах. Его клиенты, которые сопровождали своего патрона до театра, сидели выше, прямо над ним, чтобы Квинт мог хорошо видеть, как они будут хлопать его актерам. Среди клиентов Квинта был и Баселид. Поэт, не умолкая, рассказывал приятелям, как целую ночь писал в доме Квинта сценку:

— Он запер меня в комнате и сказал, что не выпустит, пока я ему все не напишу. Даже ночного горшка не оставил, из окна пришлось поливать. Зато денег не пожадничал. Я себе новую тунику купил, думал надеть ее сегодня, но в этой давке ее обязательно запачкали бы.

Насчет давки Баселид не соврал. Зрители заполнили театр до самого верха, и, казалось, вот-вот выплеснутся наружу. Толпа гудела и ждала зрелищ. Однако представление задерживалось. Не было главного виновника торжества — префекта преторианской гвардии Элия Сеяна.

Но народу не давали скучать. Люди Сеяна ходили по рядам с большими корзинами и раздавали всем желающим булки. Там, где нельзя было протиснуться, разносчики кидали угощение через ряды. Зрители на лету хватали булки, а те, кому не доставалось, требовали кинуть еще разок.

— Кидай сюда! Сюда! — кричали разносчикам со всех сторон и махали им руками. Клиенты Квинта тоже окликнули разносчиков, и в их сторону полетело нес-колько булок. Псека оказался самым проворным, и ему удалось схватить одну булочку.

— А ты чего не ловишь? — спросил он у сидящего рядом Баселида. — Или боишься, что тебе опять в глаз попадут?

— Нет, я аппетит не хочу портить, — важно отозвался Баселид, — я же у Квинта сегодня ужинаю. А у него, ты сам знаешь, есть придется много.

— Я знаю, — завистливо вздохнул Псека и откусил свою булку.

Наконец в театр, в окружении толпы сенаторов, вошел Сеян. Зрители с ликующими криками и рукоплесканиями повскакивали с мест и стоя приветство-вали хозяина Рима. Преторианцы, расставленные в проходах, взметнули вверх копья. Сеян, приветливо улыбаясь ликующему народу, прошел в первый ряд и сел в кресло посреди сенаторов. Кивком головы Сеян разрешил начинать представ-ление.

Заревели трубы, загремели барабаны, и все сорок тысяч зрителей устремили свои взоры на сцену. Когда музыка смолкла, на середину сцены вышел глашатай и объявил название первого спектакля. Глашатай перечислил имена задействованных в нем актеров. Некоторые из имен зрители встретили шумными рукоплес-каниями. Еще бы. Сеян ведь не поскупился и пригласил выступить лучших коме-дийных актеров Рима. Ему пришлось немало раскошелиться на этих знамени-тостей. Но они того стоили. Публика ловила каждое их слово и смеялась над любыми их шутками и кривляниями.

Первой выступала труппа известного во всем городе актера Париса. Его выступление не разочаровало зрителей, и он был награжден громом аплодисментов. Сенаторы тоже хлопали, но сдержанней, чтобы не растерять всю свою важность, какую они старались на себя напустить.

Консул, сидевший рядом с Сеяном, склонился к префекту.

— И во сколько он тебе обошелся? — спросил консул Сеяна, указывая взглядом на Париса.

— Кто? Эта шельма? — отозвался Сеян. — И не спрашивай. Сорок тысяч за стервеца заплатил.

— Он их отработал, — проговорил консул, поглядывая на ликующую толпу.

— Попробовал бы он мне их не отработать, — усмехнулся Сеян и для вида похлопал Парису.

— А за ручного крокодила ты сколько отдал? — продолжал выпытывать консул.

— Нисколько, — ответил Сеян. — Хоть этот мне даром достался. Говорят, его хозяин, какой-то Квинт Серпроний, боготворит меня. Он еще был рад, когда узнал, что его крокодила покажут на моем представлении. Надо будет пригласить этого Серпрония к себе на ужин. Преданные люди мне не помешают.

— Тебе весь Рим предан, — льстиво заметил консул.

— Да? Тогда почему эти комедианты задаром тут для меня не выступают?

Консул не нашелся, что ответить на это, и перевел взгляд на сцену.

За Парисом выступала труппа Атилия. Ему Сеян заплатил шестьдесят тысяч. Занавес поднялся, и взору зрителей предстали Сицилийские горы. Они были красочно нарисованы на огромном куске полотна. По сюжету именно в этих горах разворачивались основные события спектакля.

После труппы Атилия должны были выступать актеры Квинта. Они дожидались своей очереди в помещениях за сценой. Перед самым их выходом крокодил опять беспокойно зашевелился. Рахонтеп накрыл ему голову плащом. В темноте Сух всегда становился смирным, но только не сейчас. Плащ Рахонтепу не помог, и египтянин вынужден был вновь прибегнуть к опию. Он вылил ему в пасть все, что у него оставалось, но настойка мало подействовала на крокодила. Марк за-подозрил неладное.

— Что с ним такое? — спросил он у Рахонтепа, кивая на Суха. — Он таким никогда не был.

— Это из-за криков, — ответил Рахонтеп. — Слышишь, как зрители орут? Он к такому шуму не привык.

— А как же мы его тогда на сцене удержим?

— Удержим. Я дал ему лекарство, сейчас оно подействует.

— Быстрее бы, — обеспокоенно проговорил Марк. Он подозвал Таиду и Леду.

— Наш Сух что-то разнервничался, — сказал он им. — Когда будете его обнимать, придерживайте, чтобы он не уползал со сцены.

— Твой крокодил, ты его и придерживай, — усмехнулась ему в лицо Таида. — Ты за хвост его возьми и держи. Зрителям это понравится.

Она мстила ему за те издевательства, которые ей пришлось претерпеть от Марка во время репетиций. «Ну, сука, ты у меня допрыгаешься», — подумал Марк и отошел к Рахонтепу.

А между тем настал черед выступать актерам Квинта. Занавес вновь опустился, и у артистов было несколько минут, чтобы подготовить сцену к своему выступле-нию. Они кое-как выволокли на сцену крокодила и до поры до времени спрятали его за декорацией, которую развернули работники сцены, сидевшие на перекрытиях под потолком. На этой полотняной картине была изображена внутренность египетского храма. Художник Квинта нарисовал храм со слов Рахонтепа, и своим видом он очень походил на храм Себека в Крокодилополе.

Пока за кулисами шли эти последние приготовления, глашатай объявил зри-телям, что сейчас они увидят невиданное доселе зрелище — ручного крокодила. Он настолько ручной, что будет участвовать в сценке вместе с артистами Квин-та Серпрония.

Услыхав о крокодиле, зрители удивленно переглянулись. В объявлениях, написанных на стенах домов и касающихся сегодняшних выступлений, ничего не говорилось ни о каком ручном крокодиле. Для многих это оказалось приятной неожиданностью. Все решили, что так и было задумано, чтобы нежданным зрелищем порадовать публику. Лишь знакомые Квинта знали, что им предстоит сегодня увидеть. При произнесении имени Серпрония они обернулись и посмотрели на него. Квинт весь сиял, чувствуя на себе многочисленные взгляды всадников.

Он гордо восседал на своем месте, свысока пог-лядывая на окружающих. Но вскоре глашатай ушел, и зрители все свое внимание обратили на сцену. Занавес поднялся, и началось представление.

Артисты Квинта играли не хуже, чем до этого римские знаменитости. И лучше всех играл Марк. Он прямо лез из кожи и корчил такие гримасы, что их было видно даже в самых последних рядах. Зрители от души смеялись над его шутками, но все ждали крокодила.

Наконец настал и его черед. Появление крокодила зрители встретили аплодисментами. Сух обвел взглядом все это скопище оголтелых людей и остановился. Рахонтеп стал подталкивать его сзади ногой. Сух упирался, но все же сделал еще несколько шагов вперед. Несмотря на то, что Сух лег не совсем удачно, ар-тисты продолжали играть. Зрители не были посвящены во все эти тонкости и соч-ли, что так и нужно. Однако после слов крокодила:

Кто не захочет попотеть,

Тому придется умереть!

Сух вдруг приподнялся на своих лапах и ринулся вниз со сцены.

Все произошло так быстро, что ни Рахонтеп, ни Марк не успели ничего предпринять. Крокодил устремился прямо на Сеяна. За каких-то несколько мгновений Сух оказался возле него. Сеян вскочил со своего кресла и отпрыгнул в сторону. Но споткнулся и упал между креслами сенаторов. Крокодил с разбегу вре-зался в сенаторские ряды, сбивая и опрокидывая все на своем пути. Сенаторы с воплями повскакивали с мест и шарахнулись от крокодила в разные стороны. Началась давка и столпотворение. Кто-то из сенаторов пребольно наступил башмаком на пальцы Сеяна. Сеян заорал диким голосом. Он попы-тался встать, но наступившая на его пальцы сволочь не убирала ногу. Увидя Се-яна на земле, извергающим нечеловеческие вопли, окружающие подумали, что он ранен.

— Сеян ранен! — закричал один из его друзей и стал продираться к префекту.

Этот крик был подхвачен сенаторами и мгновенно перекинулся на ряды всадников, а оттуда его подхватили остальные зрители, через минуту во всем театре раздавалось только одно:

— Ранен! Ранен! Сеян ранен!

Кто-то из сенаторов возьми да и крикни сдуру, во весь свой зычный голос:

— Сеяна убили!

И тут же его крик подхватили быстрее прежнего, и во всем театре стало отдаваться эхом:

— Сеян убит! Убит! Убит!

Толпа волновалась, как бушующее море. Зрители изо всех сил вытягивали шеи, чтобы самим увидеть, что же происходит внизу. А внизу царила полная неразбериха. Крокодил, сметая всех, кто ему попадался, дополз до того места, откуда начинались ряды всадников, развернулся и пополз обратно, устрашающе разевая свою пасть.

— Он возвращается! — орали сенаторы, отскакивая кто куда. — Возвращается!

При этом крике друзья Сеяна подхватили префекта на руки и, словно ему угрожала смертельная опасность, потащили к выходу. Сеян кричал им, чтобы они его отпустили, но из-за общего шума его никто не слышал и Сеяна на руках вынесли из театра.

Сцену и все пространство перед ней мгновенно наводнили преторианцы с обнаженными мечами. Они помогли вынести из свалки своего вождя и готовы были изрубить любого, кто встал бы у них на пути. Преторианцы ничуть не сомневались, что на Сеяна напали и хотели убить. Озверелые солдаты рыскали по сцене, хватая актеров, которые, как они полагали, и были главными заговорщиками.

Марка сбили с ног и стали нещадно избивать. Рахонтеп хотел было спрятаться за декорациями, но его выволокли оттуда и учинили над ним не менее жестокую расправу. Остальные актеры тоже оказались в руках легионеров и испытали на себе всю прелесть солдатских сапог.

Квинт, наблюдавший за всеми этими событиями, чуть было не лишился рассудка. Он безумными глазами смотрел на кричащую внизу кучу сенаторов и опомнился только тогда, когда Сеяна, неся над головами, вытащили из театра. Теперь в са-мом разгаре была ловля «заговорщиков». Какая-то гнида услужливо указала преторианцам на Квинта, мол, это его актеры выступали на сцене, и тут же с десяток солдат, расталкивая копьями встречных, стал пробиваться через ряды всад-ников к Серпронию. Квинт понял, что солдаты ломятся именно к нему, и попытался затеряться в толпе. Но его предательская пурпурная накидка была хорошо видна издали, и как Квинт ни нагибался, прячась за спины соседей, его настигли, сорвали с него накидку и стали бить.

Из всех причастных к спектаклю с крокодилом удалось сбежать только Баселиду. Он видел, как схватили Квинта и вовремя догадался, что дело дрянь и что пора отсюда убираться. Баселид бочком протиснулся к проходу и одним из пер-вых улизнул из театра. Его примеру последовали и другие клиенты Квинта. Сво-его патрона они уже считали мертвецом. Все видели, как Сеяна вынесли на ру-ках из театра, а это означало, что он или убит, или ранен, но в любом случае пре-торианцы будут мстить за него безжалостно.

Толпа в театре рвалась наружу. О продолжении представления не могло быть и речи. Всем и этого зрелища было достаточно. Но среди зрителей нашлись и такие, кто ринулся на сцену, чтобы собственными руками разорвать заговорщиков. Преторианцам с трудом удалось сдержать разъяренную толпу и не дать ей растерзать артистов. Их под плотным кольцом охраны выволокли из театра.

На крокодила тоже набросились и издали забросали его сенаторскими крес-лами. Очень скоро крокодил был погребен под целой грудой изломанных кресел. Это и спасло Суху жизнь, иначе бы легионеры изрубили его мечами в куски. Потом, когда театр опустеет, крокодила поймают сетью, крепко скрутят веревками и отвезут в амфитеатр, где было большое количество клеток для разных диких зверей.

Как только Сеяна вынесли из театра, он потребовал, чтобы его немедленно поставили на землю. Он был совершенно цел, и только отдавленные пальцы руки сильно болели. Преторианцы обступили префекта со всех сторон, как будто опасность еще не миновала и враги могут напасть снова. Сеян был вне себя от ярости.

— Зачем вы меня вынесли, придурки?! — набросился он на сенаторов и воинов, — Я же вам кричал, чтобы вы меня отпустили! Куда вы меня выволокли! Чего вы вооб-ще переполошились? Несчастного крокодила испугались?

— Мы тебя спасали, — оправдывались сенаторы. — Они тебя хотели убить.

— Кто? Эти актеришки? — усмехнулся Сеян.

— Ты зря смеешься, — ввязался в разговор военный трибун Росций, один из дру-зей Сеяна. — Актеры специально натравили на тебя крокодила. Это заговор. Я приказал схватить этого Серпрония и его лицедеев. Мы им быстро языки развяжем. Они нам всех своих сообщников назовут.

— Что ты несешь? Какой заговор? — недоуменно произнес Сеян и посмотрел на Росция, как на помешанного.

— Обыкновенный, — с невозмутимым видом отвечал Росций. — Ты чудом спасся. Вот увидишь, заговорщики сами во всем скоро признаются и назовут нам кого надо.

Слова «кого надо» трибун выделил особо. Его лукавый взгляд не ускользнул от Сеяна. Префект, наконец, стал понимать, что имел в виду военный трибун.

— А ведь, действительно, — проговорил Сеян, чуть улыбаясь, — это очень похоже на заговор.

— Не сомневайся, это заговор. Видишь, как народ радуется, что ты остался жив.

Росций кивнул на толпу, собравшуюся вокруг Сеяна. Люди громкими криками выражали ему свою поддержку и требовали безжалостно покарать заговорщиков. Сеян прислушался к их крикам и сразу уловил настроение толпы. «Ну что ж, — подумал он, — раз они уверены, что это был заговор, то пусть будет заговор. Это даже к лучшему».

Изобразив на своем лице тревогу, как и подобает при раскрытии заговора, Се-ян сел в носилки. Трибуну он приказал сесть рядом с собой и уже в носилках давал ему последние распоряжения.

— Ты вот что, Росций, — говорил Сеян трибуну, — направь-ка сейчас же своих людей в дом к этому Серпронию. Пусть они там все возьмут под охрану. И проследи, чтобы ни один стул оттуда не исчез, пока я не приберу его дом к рукам.

Росций понимающе кивнул головой.

— Узнай также, — продолжал Сеян, — сколько у Серпрония земель, где его имение и чем он еще владеет.

— Будем конфисковывать? — спросил Росций, потирая руки.

— А как же, он ведь заговорщик. Ты же сам сказал.

И оба рассмеялись. Затем Сеян распорядился, чтобы Росций держал своих людей наготове. Когда из Серпрония выбьют имена всех, кто причастен к «заговору», надо будет быстро к ним нагрянуть и всех их арестовать. Сеян не сом-невался, что в списки попадет много толстосумов. Их имущество, как и имущество Серпрония, подлежало конфискации. Формально все конфискованное добро отходило государству. Однако Сеян, как это уже было не раз, выкупит его через некоторое время за бесценок, а потом продаст уже по высокой цене. Вот так он и обогащался.

— Однако удачно я сходил сегодня в театр, — проговорил Сеян, ухмыляясь. — Я думаю, мы из этих «заговорщиков» вытрусим миллионов десять, не меньше.

— Уж я постараюсь, — пообещал Росций.

— Постарайся. Одно только обидно, — продолжал Сеян, — теперь все в Риме будут болтать, что меня чуть не сожрал крокодил.

— Это ерунда, пусть болтают. Несколько хороших зрелищ, и об этом все забудут.

— Но только не я! Представляешь, мне какая-то тварь пальцы на руке отдавила, когда я упал, — Сеян потер ноющие пальцы, — ну ничего, я запомнил этот башмак. Попадись он мне только на глаза, с ногой оторву.

Росций вылез из носилок Сеяна и поспешил выполнять его приказания.

За носилками шла немалая толпа народу и выкрикивала благодарность богам, спасшим их благодетеля. Слухи о покушении быстро разнеслись по городу.

Преторианцы во главе с Росцием недолго искали дом Серпрония. Нашлись преданные Сеяну люди, которые указали солдатам, где обитает это чудовище, дерзнув-шее лишить жизни первого человека Рима. Солдаты ворвались в дом Квинта и похватали остальных его рабов. В этом вражьем гнезде, как они думали, все пропитано духом заговора, и каждый в нем если не заговорщик, то, по крайней мере, сочувствующий им. Но в руки преторианцев попали не все рабы. Некоторым уда-лось ускользнуть. В основном это были те, кто в качестве зрителей присутствовал на представлении, и на чьих глазах схватили Квинта. Домой возвращаться они не стали, а разбре-лись по городу кто куда. Раз хозяин арестован, то они посчитали себя свобод-ными, правильно полагая, что их теперь никто искать не будет.

Но несколько человек, наиболее преданных своему господину, не мешкая, отправились прямиком в имение Квинта, чтобы предупредить об опасности его жену Юлию.

Юлии повезло, что она за день до всех этих печальных событий покинула Рим. Иначе бы и ее поволокли в тюрьму.

Не успела она еще распаковать свои вещи, как ночью, еле живой от усталости, из Рима пришел первый вестник дурных новостей. Это был раб Квинта Галез. Он целые сутки пешком добирался из Рима до имения и совершенно выбился из сил. Переведя дыхание, он сообщил Юлии о беде, постигшей ее мужа. Юлия не на шутку взвол-новалась.

— А Марк? Что с Марком?! — в ужасе вскрикнула Юлия тряся Галеза за плечо.

Галез вздохнул и скорбно проговорил, что Марку досталось еще больше, чем Квинту, и Галез не знает, жив ли он еще или его прикончили там же на сцене. От этих слов Юлия пошатнулась. Слезы навернулись ей на глаза, застилая взор. Она стиснула зубы, чтобы не разрыдаться перед рабами. Судь-ба отнимала у нее сына, и она ничем не могла ему помочь. Но она не даст прихлебателям Сеяна возможность поглумиться и над ней. Юлия хорошо знала, что бывает с семьей заговорщика, власти с ней церемониться не будут. Для нее теперь было самое разумное — не теряя ни минуты, покинуть Рим. Но сделать это самовольно Юлия не могла: в имении она находилась под своего рода домашним арестом. Квинт приставил к ней четырех германцев, чтобы они никуда не отпускали Юлию из имения. Однако германцы тоже жили в Риме не первый год. Им было известно, как поступают с рабами тех, кто обвинен в каком-нибудь гнусном преступлении против властей.

Юлия заметила растерянность германцев, предчувствующих свою печальную участь. Она предложила им собрать все ценное, что можно было унести, и вместе с ней бежать в Испанию к ее родственникам.

— Ну что, согласны? — спросила она своих охранников.

В ее тоне звучала решительность и смелость.

— Согласны, госпожа, — ответил главный из германцев, и они стали спешно собирать вещи.

Бежать с ними согласились и управляющий имением, и еще несколько надсмотрщиков за рабами. Один из рабов тайком подстрекал германцев выдать Юлию властям. Он их убеждал, что за эту услугу они получат свободу и хорошее вознаграждение. Однако главный германец сурово ответил ему:

— Может, это у вас, в Каппадокии, предают своих господ, а у нас в Германии служат им до конца.

Германцы навьючили самым ценным добром несколько мулов и вместе со своей госпожой быстрым шагом двинулись к побережью.

Но это произошло уже потом, через несколько дней после неудачного выступления артистов Квинта. A пока что очевидцы нападения на Сеяна растекались из театра Марцелла по городу, и Рим быстро наполнился противоречивыми слухами о покушении. Всем было ясно, что последуют неминуемые аресты, но кто еще заме-шан в этом заговоре, кроме Квинта Серпрония, оставалось только догадываться. Главный виновник всех этих внезапных событий астролог Шумшер почуял опасность и для себя. Наблюдая в театре разыгравшуюся перед ним драму, Шумшер ужаснулся тому, что он натворил. А он-то, несчастный, хотел всего лишь сорвать выступление актеров Квинта. Шумшер и представить не мог, что все так обер-нется. Выходило, что он сам, собственными руками, лишил себя столь прибыльного местечка в доме Квинта. Куда он теперь пойдет? Опять к цирку предска-зывать будущее за сестерций? Все это не укладывалось у него в голове. А между тем надо было подумать и о своей безопасности. У него была слишком яркая внешность, и при желании его легко можно было отыскать. Рим кишел со-глядатаями, и чтобы укрыться от их вездесущих глаз, нужно было раство-риться в толпе, стать, как другие, и до поры до времени забыть свое ремесло. Сначала Шумшер решил избавиться от своей мохнатой бороды. Он завернул в пер-вую подвернувшуюся ему парикмахерскую и попросил брадобрея гладко его выб-рить. Брадобрей усадил его на стул и не спеша выбрал подходящую бритву. Между делом он полюбопытствовал, с чего это вдруг Шумшер захотел лишиться своей бороды. Ведь такую знатную бороду, какая была у Шумшера, нужно было отращивать не один год. Шумшер ответил, что он недавно женился, но молодая жена оказалась на редкость страстной натурой. В постели, в момент наивысшего сладострастия, она, сама того не желая, всегда почему-то хватается за его пышную бороду и рвет ее.

— Вчера она мне огромный клок из бороды вырвала — притворно жаловался Шумшер. — Нет уже моих сил терпеть. Для меня постель — сущий кошмар. Я после ночи с ней по всей комнате собираю свои волосы.

Брадобрей посочувствовал его горю и с еще большим усердием продолжал скрести бритвой щеку Шумшера.

Пока он этим занимался, в парикмахерскую завернули двое приятелей и, увидя, что брадобрей занят, сели рядом на скамейку дожидаться своей очереди. Один из них возбужденно рассказывал другу о том, что произошло час назад в театре Марцелла.

— Говорю же тебе, Критон, никто не ожидал, что эти актеры с дрессированным крокодилом нападут на Сеяна, — взахлеб рассказывал посетитель. — Все шло как обычно, но тут вдруг один из актеров, переодетый египтянином, как крикнет на весь театр: «Тирану смерть!», а потом своему ручному крокодилу: «Фас! Загрызи его!» и показывает крокодилу на Сеяна. Крокодил как прыгнет на него, да как вцепится Сеяну в руку. Ну, все, думаю, конец нашему префекту. Но Сеян опытный воин, его просто так не загрызешь, он вырвался и давай быстро уползать от крокодила под креслами. Крокодил за ним, но сенаторы его задержали.

Брадобрея так поразила эта новость, что он совершенно перестал следить за своей рукой и резанул Шумшера бритвой.

— Осторожней! — крикнул Шумшер брадобрею, хватаясь за свою порезанную щеку.

Но брадобрей не обратил на его возмущение никакого внимания. Он стал расспрашивать посетителей о покушении на Сеяна. Узнав, что актеры, натравившие крокодила на префекта, были рабами Квинта Серпрония, он произнес:

— Знаю я этого Серпрония, его клиенты частенько у меня бреются. Мне один из них как-то рассказывал, что у этого Серпрония в доме живет перс-астролог. Препаршивейший, говорит, варвар. Я думаю, это он привез крокодила из Египта, чтобы с помощью этой твари убить Сеяна.

— Вот бы поймать этого перса, — мечтательно проговорил Критон. — Уверен, за его голову дадут немало денег.

Все с ним согласились, и брадобрей посоветовал приятелям сходить на форум и узнать там приметы этого перса. Вдруг им посчастливится, и они его поймают.

— А ты его не знаешь? — обратился Критон к Шумшеру. — Ты ведь тоже, кажется, перс.

— Нет, я сириец, — спокойно ответил Шумшер. — А о Квинте Серпронии в первый раз слышу. Но думаю, его перса уже поймали.

— Навряд ли, персы народ хитрый, хитрее вас, сирийцев. Скорее всего, он улизнул.

— Надо сходить на форум, — сказал приятель Критона. — Там точно скажут, поймали этого перса или не поймали.

— Эх, попался бы мне этот перс, — проговорил брадобрей, делая зверскую гримасу, — я бы ему с удовольствием своей бритвой горло перерезал.

Шумшер невольно втянул голову в плечи и мысленно обратился к своему всесильному богу Ахурамазду, чтобы его поскорей побрили.

Луцию, как и Шумшеру, удалось невредимым выбраться из театра. На представлении он сидел рядом с Квинтом, но когда того стали вязать солдаты, он смешался с толпой и избежал участи брата. Правда, какой-то тип попытался удержать его за тогу. Но он двинул наглеца кулаком в зубы и был таков.

Долго не раздумывая, Луций устремился в Остию. Переждать разразившуюся над его двоюродным братом, а значит и над ним, бурю Луций решил в Африке. В Карфагене жило много его знакомых купцов, и у них он рассчитывал отсидеться, пока все не утрясется.

«Эх, братец-братец, — рассуждал про себя Луций, быстро перебирая ногами. — Не под счастливой звездой ты родился, нет, не под счастливой. Погубил тебя твой сынок со своим подарочком. И я еще в этом оказался замешан, — с досадой думал Луций. — Лучше бы ты, Марк, утонул в Меридовом озере на моем корабле. Честное слово, всем было бы теперь легче. Пьянствовал бы я сейчас на твоих поминках, а не бегал, как дурак, из города в город. Но я-то еще побегаю, с меня не убудет, а вот бедняга Квинт свое уже отбегал. Жаль, я денег у него не занял. Все равно у него все отберут. Как бы теперь и до меня не добрались». И Луций ускорил шаг.

Допросы главных «заговорщиков» начались в тот же день, как их взяли. Проводил дознания Тонгилий, матерый палач, хорошо знающий свое дело. Через его руки прошли десятки осужденных по лживым доносам. Чего только не напридумывали люди, чтобы погубить ближнего своего. Тонгилий, бывало, долго смеялся над той клеветой, какую приходилось ему читать в доносах. То кто-то жаловался, что у соседа в доме висит картина с изображением пронзенного мечом Минотавра, причем в бычьей морде Минотавра ясно проглядывают черты императора. Другой же доносил на приятеля, который, якобы, уронил в нужник монету с профилем Тиберия и не хотел доставать ее из нечистот, а наоборот, еще сверху помочился на императора, приговаривая: «Вот тебе тиран! Чтоб ты захлебнулся!»

Подобных наветов Тонгилию приходилось читать много. Абсурдность обвине-ний его не смущала, потому что в его руках обвиняемый признавался во всем. Тонгилий мог найти подход к любому. Он с первого взгляда определял, что пе-ред ним за человек и как за него лучше взяться. Сразу пытать он не любил. Ему было интересно вначале поизмываться над своей жертвой без пыток. Попугать ее, насладиться ее страхом, понаблюдать, как она будет при этом изворачиваться, валить все на других. Интересно дать ей почувствовать, что ей почти по-верили, что она почти выкрутилась, благодаря своей хитрости, а потом бац — и на дыбу.

Конечно, если его подопечные упирались или время поджимало, Тонгилий без лишних слов надевал забрызганный кровью передник и брался за клещи, которыми обычно отрывал пальцы, носы и уши. Сегодня ему пришлось оставить в покое всех прежних преступников и взяться за заговор актеров. От Тонгилия требовалось выбить из Квинта имена основных участников заговора.

Когда Квинт узнал, что на него взвалили обвинение в заговоре, ему стало плохо. Сидя в застенках Мамертинской тюрьмы на Капитолии, он еще по-настоящему не осознал всю величину постигшего его несчастья. Будь он беден, он, может быть, еще и отделался каторжными работами, но его богатство стало для него смертным приговором.

Квинт всячески отгонял от себя подобные мысли и надеялся, что все еще образуется. Он же не виноват, что этот проклятый крокодил прыгнул на Сеяна. Все знают, как Квинт любит префекта преторианской гвардии и восхваляет его при каждом удобном случае.

«Ничего страшного, — успокаивал сам себя Квинт, — Сеян во всем разберется, и меня отпустят. Преторианцев тоже можно понять. Они люди нервные, чуть что, сразу за мечи хватаются. Неудивительно, что они на меня набросились. Но Сеян во всем разберется. Надеюсь, он не сильно ударился, когда падал. Не будет же он из-за этой ерунды мне мстить. Мне ведь и без того здорово досталось от солдат». Так утешал себя Квинт, уповая на милость Сеяна и помощь своих друзей в сенате.

Он каждую минуту ждал, что двери его камеры вот-вот откроются и тюремщики скажут ему с улыбкой:

— Расслабься, Квинт, мы пошутили. Можешь идти домой. Вот только крокодила твоего прикончили. Но ты, надеемся, не в обиде?

— Какая может быть обида! — воскликнет Квинт. — Бог с ним, с этим крокодилом, туда ему и дорога.

Но двери не открывались, и Квинта никто никуда не отпускал. А ночью его повели на допрос.

Тонгилий уже допросил актеров и некоторых рабов из дома Квинта. Ни о каком заговоре они, конечно же, не знали и никогда о нем не слышали. Но после «беседы» с Тонгилием стали припоминать, что да, действительно, их хозяин готовил покушение на Сеяна, но он так их запугал, что они боялись на него донести. После их показаний все стало очевидно. Квинт представал в этом деле главарем заговора. Он, как выяснилось, уже давно планировал убить Сеяна и для этого послал своего сына Марка в Египет привезти оттуда дрессированного крокодила. С помощью этого крокодила Квинт и хотел убить префекта преторианцев, а потом разделаться и с самим императором. Оставалось только узнать, кто еще был причастен к заговору.

Квинту Тонгилий сказал, что если он хочет сохранить себе жизнь, то ему не стоит выгораживать заговорщиков. Разумнее всего — выдать их всех властям и этим подтвердить свое раскаяние. Квинт плакал и клялся, что никакого за-говора не было.

— Ну как это не было? — притворно удивился Тонгилий. — А вот твои рабы все как один сказали, что был заговор. Что ты приказывал им точить ножи и сам их учил, как лучше ударить кинжалом в шею, чтобы прирезать наверняка.

— Кто? Я их учил? — взревел Квинт. — Это вранье! Они меня все ненавидят. Они хотят моей смерти за то, что я наказывал плетьми этих ленивых тварей!

— А Рахонтеп? — спросил Тонгилий, прищуриваясь.

— Что Рахонтеп?

— Он тоже хочет твоей смерти?

Квинт догадался по лукавому взгляду Тонгилия, что и Рахонтеп оклеветал его, спасая свою шкуру.

— Да! — воскликнул Квинт. — Этот египтянин меня больше всех ненавидит. Я над его крокодилом издевался. А он для него дороже матери. Это его бог. Это он натравил крокодила на Сеяна, чтобы отомстить мне.

Тонгилий откинулся на спинку стула.

— Странно у тебя однако получается, Квинт, — рассуждал он, — все тебя ненавидят, один ты всех любишь. Но, признайся, ты ведь завидовал Сеяну, его богатству, его славе. Тебя грызла эта зависть и не давала тебе спать. Вот и рабы показывают, — Тонгигий кивнул на папирус, — что ты ночью часто кричал во сне: «Я убью его! Бейте его в сердце!».

— Они все врут! Я во сне никогда ничего не кричал. Я всегда хорошо спал и никому не завидовал. А Сеяна я люблю больше всех. Кто угодно это подтвердит.

— Как же ты его любишь? — недоумевал Тонгилий. — Когда у тебя в доме не было ни одной его статуи, ни одной его картины? По-моему, ты его терпеть не можешь.

— Это не так, клянусь своим Гением, это не так, — оправдывался Квинт. — Я заказал его статую хорошему мастеру, чтобы он был, как живой.

— Ты хочешь сказать, что во всех лавках, где продают статуи Сеяна, он как мертвый? — запутывал Квинта Тонгилий.

— Нет, я другое имел в виду…

— Я знаю, что ты имел в виду. Тебе везде мерещился мертвый Сеян, потому что ты мечтал его убить. Ты день и ночь грезил этой бредовой идеей.

— Я не хотел его убивать!..

— Хотел, — перебил Тонгилий Квинта, — это уже доказано. Нам только неизвестно, кто еще принимал участие в заговоре. Ты должен назвать нам их имена.

— Не было никакого заговора! Не было! Не было! — рыдал Квинт.

— Хорошо, пусть не было заговора. Ты только скажи, кто в нем участвовал, и, может быть, тебя простят, — издевался Тонгилий.

Но Квинт не торопился себя оговаривать. Он был не так глуп, чтобы собственными руками затянуть петлю на своей шее. Он продолжал утверждать, что заго-вора не было. Его нытье порядком надоело Тонгилию, и тот решил развязать ему язык другим, более проверенным способом.

Он повел его в соседнюю камеру, где производились пытки. При виде орудий истязания Квинту совсем поплохело. Ему захотелось тут же упасть на пол в бесчувствии, чтобы ничего этого не видеть, но его поддерживали с двух сторон под руки и водили за Тонгилием. Тонгилий подробно объяснял Квинту назначение каждого приспособления. Все они были в крови, и кое-где на них болтались куски отодранной кожи.

— Но больше всего, — говорил Тонгилий, — я люблю вот этот крюк.

Он подвел Квинта к большому крюку, подвешенному цепью к потолку. На крюке висели ошметки человеческого мяса, а под крюком чернела лужа крови.

— Я называю его «Крылья Пегаса», — сказал Тонгилий. — Знаешь, как его применяют?

— Нет, — с трудом выдавил из себя Квинт, дрожа от страха.

— Очень просто. Его цепляют за твое ребро, например, вот за это, — Тонгилий нащупал у Квинта нижнее ребро, — и тянут за вон тот конец веревки, пока тебя на крюке не подымут к самому потолку. Ощущение, скажу я тебе, незабываемое. Только вот толстым, как ты, часто не везет, — с сожалением проговорил Тонгилий. — Ребра у них не выдерживают и вырываются вместе с мясом. Вот видишь это ребро? — Тонгилий указал на ошметки мяса, болтающиеся на крюке. — До тебя тут висел один не в меру упитанный. И минуты не провисел. Только-только, можно сказать, стал ощущать удовольствие от полета на «Крыльях Пегаса», как вдруг: хрусть — и он уже на полу, а ребро осталось на крюке. Жалкое зрелище. Мой тебе совет, Квинт, в следующий раз, когда будешь затевать заговор, похудей. Худому намного легче висеть на крюке, поверь моему слову.

— Не было заговора, — жалобно лепетал Квинт.

Но Тонгилий словно не услышал его слов и продолжал как ни в чем не бывало:

— Вот недавно, — оживленно рассказывал он, — повесили мы на крюк одного святотатца. Маленький такой, худенький, висит себе преспокойно на крюке и еще мне, сволочь, в лицо смеется. Оно и понятно, он легкий, ему почти не больно, вот он и смеется. Я терпел, терпел, да и не вытерпел, взял и повис у него на ногах. Ну, тут конечно ему стало не до смеха, тут уж я вдоволь натешился, — Тонгилий усмехнулся, словно припоминая этот забавный случай. — Так что, Квинт, сам понимаешь, худой ты или толстый, а мы все равно из тебя имена заговорщиков вытянем. Ну что, хочешь полетать на «Крыльях Пегаса» или все-таки вспомнишь имена?

Зловещий голос Тонгилия резанул Квинта, как ножом по сердцу.

— Полетай, не бойся, — зашептал ему с издевкой Тонгилий в самое ухо, — такой случай только раз в жизни выпадает. У тебя ребро крепкое, я думаю, несколько минут оно тебя продержит. А потом расскажешь мне, каково там под потолком.

Но Квинт отказался от полета на «Крыльях Пегаса» и сказал, что лучше уж он назовет имена заговорщиков. Только вот не знает, с кого начать.

— Начинай с самого богатого, — подсказал ему Тонгилий. — Только не забывай адреса называть.

Квинт понял, чтó от него хотят услышать, и стал называть имена своих зажиточных друзей и приятелей. Секретарь записывал все его показания.

— Ты никого не забыл? — вкрадчиво спросил Тонгилий, перечитывая имена на папирусе.

— Нет, всех назвал.

— А сенатор Руф? Разве он не в заговоре? — спросил Тонгилий и пристально посмотрел на Квинта.

— Что, и сенатор Руф в заговоре? — испуганно проговорил Квинт.

— Ты у меня спрашиваешь? Это ты должен знать, в заговоре он или нет. Но по твоим глазам я вижу, что он в заговоре, ведь верно? — и Тонгилий недвусмысленно посмотрел на Квинта.

— Да, в заговоре, — печально проговорил догадливый Квинт.

Он надеялся на помощь Руфа и поэтому не называл его имени, а тут выходило, что сенатору самому скоро потребуется помощь.

— Я забыл его назвать, — добавил Квинт виновато.

— Понимаю, — снисходительно проговорил Тонгилий. — Ты устал, напуган, ну ничего, пойдешь сейчас в свою камеру, успокоишься, может, еще кого-нибудь вспомнишь. Ведь вспомнишь?

Тонгилий качнул крюк рукой.

— Вспомню, — пообещал Квинт, испуганно косясь на «Крылья Пегаса».

— Вот и хорошо. Уведите! — приказал Тонгилий солдатам.

Квинта увели, а Тонгилий подозвал к себе одного из помощников и передал ему списки «заговорщиков».

— Пусть отнесут это военному трибуну Роспию, — сказал Тонгилий тюремщику. — А я пока займусь сынком этого слизняка. Как он там? Вы его еще не убили?

— Нет, еще живой, — ответил тюремщик.

— Он признался в заговоре?

— Пока нет.

— Нет? — удивился Тонгилий. — Чем же вы там с ним занимались?

— А ты у него спроси, — недовольно ответил тюремщик, — если он еще сможет тебе ответить.

— Я спрошу, но ты меня, Патагат, удивляешь. Не можешь вытянуть признание из какого-то мальчишки. У меня он сейчас за несколько минут во всем признается.

— Ну конечно! — воскликнул Патагат. — У тебя тут вон сколько всего. Одни эти «Крылья Пегаса» чего стоят. А у меня что? Сапоги да кулаки.

— Уметь надо, Патагат, уметь. Я готов с тобой поспорить на двести сестерциев, что развяжу мальчишке язык одними вот этими руками.

Тонгилий повертел своими ладонями перед носом у Патагата.

— Что, без клещей? — засомневался Патагат.

— Разумеется, без клещей. Голыми руками.

— Давай, попробуй, — согласился Патагат, — посмотрим, как это у тебя получится. А то ты, Тонгилий, очень шустрый, чуть что — так сразу вешаешь на свои «Крылья Пе-гаса». Так любой дурак признание выбьет.

Эти слова задели Тонгилия за живое. Он загорелся желанием доказать Патагату, что тот ошибается и мальчишка в его руках не то что заговорит, а запоет. Тонгилий приказал притащить к нему Марка, а сам пока разминал свои громадные кулаки.

Из всех «заговорщиков» Марку досталось больше других. И причиной тому было его выступление, пусть короткое, но весьма яркое. На сцене Марк выделялся среди других актеров, и поэтому солдаты решили, что именно он и есть главный заговорщик, и били его, не жалеючи. Когда Марка притащили в Мамертинскую тюрьму и там выяснилось, что он, вдобавок ко всему, еще и сын Квинта Серпрония, то ни у кого не осталось сомнения, что в покушении на Сеяна Марк должен был сыграть главную роль — убийцы. За это ему и в тюрьме досталось. Его били до тех пор, пока он не терял созна-ния. Потом давали ему время прийти в себя и били снова. Но напрасно Патагат добивался от Марка признания. Марк решил стерпеть все и не признаваться в покушении на Сеяна. Он понимал, что этим признанием подпишет себе смертный приговор. Пока в нем оставались силы, Марк достойно сносил побои. Однако вид у него был жуткий. Опухшее, все разбитое в кровь лицо совсем не походило на ли-цо прежнего Марка. Когда Тонгилий его таким увидел, он удивленно приподнял брови.

— А ты, Патагат, я смотрю, времени зря не терял, — сказал Тонгилий, повернув к себе лицо Марка. — Хорошо постарался.

— Тут еще преторианцы руку приложили, — сказал Патагат. — А эти звери с одного удара могут мозги вышибить.

— Вот я и смотрю, на нем живого места не осталось. Как бы его теперь так… поаккуратней, чтобы не убить, — размышлял вслух Тонгилий.

— Не бойся, если убьешь, я с тебя денег не возьму.

— Ты думаешь, мне денег жалко?

— А что, мальчишку? — усмехнулся Патагат.

— Смейся, смейся, — проговорил Тонгилий. — Посмотрим, как ты будешь смеяться, когда твои двести сестерциев окажутся в моем кошельке.

— Ну-ну, посмотрим.

Тонгилий приступил к допросу Марка. Сначала Тонгилий старался бить его поаккуратней, чтобы он действительно не испустил дух. Но упорство Марка взбесило Тонгилия, и вскоре он уже метелил Марка изо всей силы и куда попало.

— Ты у меня заговоришь, — злобно повторял Тонгилий между ударами. — У меня и немые говорили.

— Бей нежней, — смеялся над ним Патагат. — Что ты как с цепи сорвался? Ты же его убьешь, он и так еле дышит.

— Не мешай, — огрызнулся Тонгилий и стукнул Марка головой об стену.

Несколько раз Марк терял сознание, и его обливали из ведра холодной водой, чтобы привести в чувство.

— Ну что, — обратился Патагат к Тонгилию, когда Марк в очередной раз вырубился, — мне уже подставлять кошелек для своих двухсот сестерциев?

— Перебьешся, — отозвался Тонгилий. — Я еще не закончил.

И он послал солдата за водой. В дверях солдат столкнулся с вольноотпущенником Сеяна Помпонием. Тонгилий его хорошо знал. Это он рассказал Тонгилию, что произошло вчера в театре и какие признания надо выбить из «заговорщиков».

— Ого! — воскликнул вольноотпущенник, увидя на полу окровавленное тело, — кого это вы так отделали?

— Сына Серпрония, — ответил Тонгилий.

— Марка, что ли?

— Да его.

— Ну, вы даете. Его и не узнать. Он хоть жив?

— Жив, что с ним сделается?

— Вы, ребята, явно перестарались, — проговорил Помпоний, склонясь к Марку, — вы что, хотели, чтобы он назвал заговорщиками всех, кого только знает?

— Да все нормально, — не разделял его тревоги Тонгилий. — Чего ты так переживаешь? Сейчас водой его польем, он и оклимается.

— А если не оклемается?

— Оклемается, не волнуйся.

— Это вам волноваться надо. Сеян приказал мне вам передать, чтобы Марк через десять дней был бодр и полон сил.

— С чего это вдруг? — удивился Тонгилий.

— А с того. Через десять дней Сеян устраивает гладиаторские бои в честь сво-его спасения. А Марка как главного убийцу хотят кинуть на растерзание львам. Теперь вам понятно? Сеян хочет видеть, как он будет бегать с воплями по арене. А он у вас не то что бегать, ползать не сможет.

— И что нам теперь делать? — растерянно спросил Тонгилий. — Может, нам еще лекаря этому ублюдку привести?

— Не знаю, не знаю. Но я бы, на вашем месте, не стал портить Сеяну праздник. Ему уже один вчера испортили.

Вольноотпущенник ушел, а тюремщики всерьез призадумались.

— Проклятье, — ругался Тонгилий, — придется нам его теперь выхаживать.

— А пусть его лечит этот египтянин, как его… Рахонтеп, — предложил Патагат. — Он же, кажется, врач?

— Да врач, — подтвердил Тонгилий. — А это хорошая идея. Пусть лечит. Не будем же мы с ним возиться.

— Вот именно. Ты его припугни, что если он не подымет Марка на ноги, то ты его подымешь на свои «Крылья Пегаса».

— Да что ты прицепился к моим «Крыльям»? — недовольно проговорил Тон-гилий. — Сдались они тебе.

— Но ты же без них не можешь, — весело отозвался Патагат. — Ты из-за них так обленился, что чуть было не проиграл мне двести сестерциев.

— Но-но. Если бы не Помпоний, я бы вытряс из Марка всю душу.

— Не сомневаюсь. Вытрусить душу много ума не надо. А вот заставить говорить без «Крыльев Пегаса» — это сложней.

Тонгилий не стал спорить с Патагатом. Его охватило двойственное чувство. С одной стороны, он радовался, что не лишился своих денег, а с другой стороны, ему было досадно, что он не смог развязать язык какому-то сосунку, и теперь вместо того, чтобы подвесить Марка на крюк, его придется лелеять и беречь для львов. Но как ни хотелось Тонгилию покатать Марка на «Крыльях Пегаса», идти против воли Сеяна он и не думал.

Следуя приказаниям вольноотпущенника, тюремщики оставили Марка в покое, и чтобы он быстрее поправился, посадили к нему в камеру Рахонтепа.

Памятуя о «Крыльях Пегаса», Рахонтеп неустанно хлопотал возле Марка, при-меняя все свое искусство врачевания. Допросы не прошли для Марка даром. Три дня провалялся он в бреду и горячке. Рахонтеп вытирал его пылающее жаром тело влажной тряпкой, поправлял повязки на его ранах и кормил Марка, как ребенка, из собственных рук.

На четвертый день Марку стало легче, и даже Тонгилий порадовался его выздоровлению. Тонгилий приходил к Марку в камеру, чтобы узнать, не сдох ли он еще. Марк в первый раз крепко заснул спокойным сном, и Тонгилий, взирая на его покрытое синяками и струпьями лицо, остался доволен лечением Рахонтепа.

— Мне нужно, — сказал он египтянину, — чтобы через неделю Марк бегал как олень.

— Это трудно будет сделать, — задумчиво ответил египтянин. — С такой кормеж-кой он вряд ли так быстро наберется сил.

— Что, мало кормят?

— Да, маловато, — сетовал Рахонтеп. — Всего лишь миску бобов в день дают.

— Что?! — воскликнул Тонгилий. — Целую миску! Да вы тут жируете! Другие эту миску по три дня не видят и не жалуются, — Тонгилий пристально посмотрел на оторопевшего египтянина. — А ты случайно не съедаешь его порцию? — подозрительно проговорил Тонгилий. — Что-то мне кажется, у тебя щеки потолстели.

И Тонгилий схватил Рахонтепа за щеку.

— Смотри, какие жирные, — произнес он, оттягивая щеку египтянина. — Признавайся, ты своего дружка объедаешь?

— Кто? Я? Да у меня и в мыслях такого не было, — оправдывался египтянин. — Я даже свое ему отдаю.

— Не ври. Если бы ты отдавал, мне бы вообще не за что было у тебя схватиться. А тут вон какая хомячья щека, хоть высмаркивайся в нее.

Тонгилий потрепал Рахонтепа за щеку и отпустил.

— Ладно, — заговорил он вновь, но уже не столь сурово, — я прикажу, чтобы вам давали больше еды. Пусть он жир нагоняет, — кивнул Тонгилий на Марка. — Для императорских львов мне не жалко.

— А его, что, отдадут на растерзание львам? — спросил египтянин.

— Да, а ты что, не знал? Думаешь, мы для шлюх его бережем? — засмеялся Тонгилий. — Если бы не львы, он бы уже давно на крюке висел. Тебя, кстати, тоже на арену бросят.

— А меня за что?! — воскликнул Рахонтеп. — Я же во всем сознался!

— А ты бы у меня и так во всем сознался. Или сомневаешься? — бросил ему Тонгилий и захлопнул дверь.

Рахонтеп был ошарашен этой новостью. Во время допроса Тонгилий обещал сохранить ему жизнь, если он признается в заговоре и оговорит Квинта. Рахонтеп ему поверил и признался. А на Квинта он наговорил такое, что сам Тонгилий приказал потом секретарю вычеркнуть половину его показаний, уж очень они казались неправдоподобными. Рахонтепу было наплевать и на Квинта, и на Марка, и на всех римлян, вместе взятых. Пусть они себе грызутся, убивают друг друга, до них ему дела не было, и страдать из-за них он не собирался. Поэтому Рахонтеп и дал по-казания против Квинта, надеясь этим спасти свою жизнь. И Рахонтеп уже считал, что ему удалось выкрутиться. А тут на тебе, выясняется, что его скоро отпра-вят на арену, где под радостные крики римской черни он будет разодран львами на куски.

Рахонтеп не находил себе места. Он шагал от стенки к стенке и проклинал этот кровавый Рим и тот день, когда он согласился сюда приехать.

Как только Марк проснулся, Рахонтеп поспешил рассказать ему, для чего их тут держат.

— Так что сожрут нас, Марк, через неделю и не подавятся, — тяжело вздохнул Рахонтеп.

— Ну и хорошо, — ответил Марк равнодушно.

— Что ж тут хорошего? — недоумевал египтянин.

— А то, что это будет аж через неделю, — пояснил Марк. — Нам еще здесь целую неделю отдыхать.

— И тебя это радует? А меня это совсем не радует. Эта неделя пролетит как минута, и оглянуться не успеем. Зачем я только сюда приехал? — причитал Рахонтеп. — Лучше бы я сидел сейчас в Крокодилополе, лечил мышиными хвостами старух и горя не знал. Нет же, я все бросил и приперся в этот проклятый Рим, чтобы ме-ня здесь львы разорвали. С ума сойти можно! Ты, Марк, только представь себе, на твоей груди сидит эта мохнатая зверюга и жрет тебя по кусочкам. Хорошо, если я сразу помру, а если нет, что тогда? Терпеть, пока эта тварь меня обглодает?

— Да уж, — согласился Марк, — приятного здесь мало.

Рахонтеп еще долго метался из угла в угол и сам себя пугал жуткими подробностями своей лютой смерти. Заодно он и Марка поверг в глубокое уныние своим нытьем. По Марку уж лучше было умереть от кулаков тюремщиков, чем от львиных клыков. Недостойно римлянина умирать подобным образом. Рахонтепу, как и Марку, была противна смерть на арене. Египтянин предложил Марку покончить жизнь самоубийством. Так, по его словам, поступали все великие люди и, благодаря доброволь-ной смерти, избегали мучений и позора.

— Все так делали, когда другого выхода не было, — ораторствовал Рахонтеп. — Вон даже Клеопатра, слабая девушка, и то не захотела отдаваться на поругание ваше-му зверю Августу. Она была настоящей царицей и красиво умерла. А мы что, хуже? Я жрец, ты родовитый римлянин, неужели мы будем подыхать на арене, как под-лые рабы?

Марк согласился с египтянином, но он не знал, как осуществить этот замысел.

— Очень просто, — сказал Рахонтеп, — умереть можно от чего угодно, было бы желание.

Он стал искать взглядом что-нибудь подходящее для самоубийства.

— Можно повеситься, — предложил Рахонтеп.

— На чем?

— Да хотя бы на твоих повязках. Они тебе уже не понадобятся, — сказал египтянин и принялся снимать с головы Марка окровавленные повязки. — Сейчас я скатаю из них тонкую удавочку — и вперед!

— А за что мы зацепим твою удавочку?

— Нашу удавочку, — поправил его Рахонтеп. — Нашу. А цеплять мы ее будем за вот это.

Рахонтеп вытащил откуда-то большой медный гвоздь и показал его Марку.

— Что там у тебя? — спросил Марк, в темноте не разглядев гвоздя.

— Гвоздь, — ответил Рахонтеп.

— Где ты его взял?

— Выдрал из лежанки. Я знал, что он мне пригодится. Сейчас мы его вставим между кирпичами и повесим на него удавочку.

На том и порешили. Гвоздь Марк советовал вогнать как можно выше, чтобы ноги свободно болтались и не касались пола.

— Сам знаю, — сказал египтянин, ощупывая руками стену. — А ну-ка подсади меня.

Марк приподнял Рахонтепа, но тут же его опустил.

— Нет, я тебя не удержу, — произнес Марк, со стоном хватаясь за свою разболевшуюся руку.

— Вот что, — сказал египтянин, — давай становись у стены на четвереньки, а я залезу тебе на спину. Когда я все сделаю, я надену петлю, ты отойдешь — и все, львы меня не дождутся.

Марк согласился с этим планом и стал у стены на карачки. Рахонтеп проворно взобрался ему на спину. Однако истерзанная спина Марка болела не мень-ше, чем его рука, и, чтобы не заорать от боли, Марк закусил губу. Рахонтеп, переминаясь с ноги на ногу, пытался втиснуть гвоздь между кирпичей.

— Скоро ты там? — подгонял его Марк.

— Сейчас сделаю, — отвечал Рахонтеп, пыхтя от натуги. — Потерпи немного, он уже наполовину влез, чуть-чуть осталось. Надо же его глубже всунуть, чтоб не выскочил.

— Так всовывай быстрей, — скулил Марк. — Чего тянешь? Всовывай!

Тюремщику, что бродил по коридору за дверями камеры, все эти стоны показались очень странными. Он лязгнул засовом и открыл дверь.

— Что это вы тут всовываете? — прорычал тюремщик, всматриваясь в темноту.

Рахонтеп успел спрыгнуть со спины Марка и спрятать удавку. Тюремщик заме-тил Марка, стоявшего на карачках, и понимающе заулыбался.

— А, так вы тут решили перед смертью урвать немного удовольствия? — усмехнулся он.

— Да, — проговорил Рахонтеп, глупо улыбаясь. — Делать все равно нечего.

— Правильно. Зачем время зря терять. Жрать хотите? — спросил вдруг тюремщик и, не дожидаясь ответа, сказал: — Знаю, что хотите. Сейчас я хлеба принесу и приведу своего друга. Он тоже любит бороздить мальчиков. Вам с нами понравится. — И он почесал себя ниже живота.

Тюремщик ушел, а Рахонтеп и Марк засуетились сильнее прежнего. Последние сомнения исчезли. Надо было спешить и удавиться раньше, чем из них сделают женщин. Узники торопились умереть, чтобы остаться мужчинами. Рахонтеп опять влез на спину Марка и что есть силы ковырял гвоздем кирпичи.

— Да не танцуй ты на мне, — стонал Марк под ногами Рахонтепа, — больно же!

— Потерпи, — отвечал ему тот. — По-настоящему будет больно, когда этот громила вернется сюда со своим дружком. Вот тогда точно будет больно. Надеюсь, мы успеем их опередить. Интересно, надругаются они над нашими трупами? А? Как ты, Марк, думаешь?

— Ты не болтай, ты гвоздь всовывай! — отозвался Марк снизу.

Рахонтеп еще немного повозился с гвоздем и наконец облегченно вздохнул.

— Все, всунул, — сказал он довольно. — Осталось только петлю сделать и готово. Но это я мигом.

Рахонтеп скрутил петлю и надел ее себе на шею. И только он хотел было ска-зать Марку, чтобы тот отползал, как вдруг вспомнил.

— Слушай, Марк, — обеспокоенно заговорил Рахонтеп, — а как ты будешь вешаться? Ты же не смо-жешь меня снять. У тебя же рука болит.

— Не беспокойся, сниму. Давай, быстрей вешайся, я уже еле стою!

— Нет, ты меня не снимешь, — сказал Рахонтеп уверенно и вынул голову из петли. — Давай лучше ты первый вешайся. Так будет надежней. У меня уж точно хва-тит сил тебя снять.

Марку было все равно, первым вешаться или вторым, лишь бы скорее удавиться. Попадать в руки тюремщиков у него не было охоты. Заботливый Рахонтеп стал на его место, а Марк взгромоздился ему на спину. Просунул голову в петлю и мысленно обратился к Плутону, чтобы он приветливо встретил его душу.

— Ну что, отходить? — спросил Рахонтеп Марка.

— Отходи!

Рахонтеп отошел, и ноги Марка повисли. Удавка впилась ему в горло.

Марк с жутким хрипением стал извиваться и биться о стену. Он судорожно пытался содрать с себя руками петлю, но она стягивалась все туже и туже. Рахонтеп замер на полу, ожидая, чем это все кончится. Глядя на предсмертную агонию Марка, ему до ужаса стало страшно умирать. А между тем Марка покидали силы. Вот он уже стал дергаться слабее, а его хрип перешел в шипение, и казалось, что близок его конец, но тут вдруг гвоздь не выдержал и вырвался из стены. Марк упал на пол и из последних сил освободил свое горло от петли.

— Проклятье, — выругался Рахонтеп. — Я так и знал, что гвоздь не выдержит. Сейчас я его покрепче вколочу.

— Нет, — прохрипел Марк, частыми вздохами глотая воздух, — я не хочу вешаться.

— Как не хочешь? Но они же сейчас придут!

— Давай лучше знаешь, как сделаем, — проговорил Марк, тяжело дыша.

— Как?

— Когда придут эти два жлоба, мы набросимся на них. Я пырну их гвоздем, а ты так их бей. Прибегут солдаты и прикончат нас. Мы умрем, как воины в бою.

— Ну что ж, — задумчиво проговорил Рахонтеп, — давай как воины. Только какой из тебя воин? Ты еле на ногах стоишь.

— Ничего, когда надо будет, я и скакать смогу. Нападем на них сразу. Пока у них глаза к темноте не привыкли.

И они стали готовиться к нападению на тюремщиков. А тюремщики тем временем уже направлялись к ним.

Тот, что обещал узникам вернуться с другом, сдержал свое слово и теперь вел товарища навстречу неприятностям. Но о поджидавшей их засаде они и не подозревали. Наоборот, предвкушали получить сейчас немало наслаждений.

— Хожу я, значит, Басс по коридору, — рассказывал первый тюремщик своему другу, — вдруг слышу крики: «Всовывай глубже! Еще глубже!»; заглядываю к ним, а они там вовсю друг друга жарят. Увидели меня и давай звать к себе. Ну, тут я о тебе вспомнил. Ты же меня знаешь, я про друзей никогда не забываю. Говорю им: «Сейчас мы придем» — и пошел за тобой. Ты, Басс, не пожалеешь. У этого Марка сма-зливое личико.

— Было смазливое, — поправил его Басс, — пока им Тонгилий как следует не занялся.

— А какая нам разница, что у него за лицо. Все равно в темноте не видно.

— Вот именно, — согласился Басс. — Главное, чтобы задница была удобная, а на остальное наплевать.

— Только учти, с Марком я первый. Ты уж потерпи, пока я с ним буду развлекаться. Правда, если хочешь, займись египтянином.

— Египтян я еще не пробовал, — усмехнулся Басс.

— Ну вот и попробуешь. Когда еще такой случай подвернется?

Так они делили своих «мальчиков», пока не дошли до их камеры. Тюремщики открыли дверь и шагнули внутрь.

— А вот и мы! — произнес первый из них, оглядываясь по сторонам.

Не успел он это произнести, как Марк налетел на него из темноты и несколько раз всадил ему гвоздь в живот почти по самую шляпку. Тюремщик завопил от боли и с силой отпихнул от себя Марка. Египтянин между тем прыгнул на второго тюремщика и повалил его на пол. Это был Басс. Paxонтеп вцепился ему руками в горло и стал душить. Пробитый гвоздем друг Басса — Кердон — перескочил через дерущихся и, вырвавшись наружу, стал звать на помощь.

— Сюда! Скорей сюда! — разнесся по каземату его пронзительный крик.

Пока он так орал истошным голосом, Басс легко справился с египтянином и почти уже вырвался из рук Рахонтепа, но Марк вовремя подоспел ему на помощь и нанес Бассу удар гвоздем в бок. Разъяренный тюремщик что есть силы ударил Марка ногой в живот и попытался выползти из камеры на четвереньках. Однако египтянин вцепился ему в ногу и втянул Басса обратно.

— Добей его, Марк! — орал Рахонтеп. — Он уползает! Добей!

Тюремщик старался вырваться и бил свободной ногой египтянина по лысине. Но тот мертвой хваткой держал ногу Басса и призывал Марка добить беглеца. Марк поднялся и вонзил тюремщику в спину гвоздь. Басс взревел, словно раненный зверь, и, схватив Марка за ногу, притянул к себе. Марк упал на него и, не выпуская из рук гвоздя, стал исступленно тыкать им в тело Басса. Не подоспей вовремя солдаты, Марк бы, наверное, убил тюремщика. Однако солдаты оглушили Марка ударом рукоятки меча по голове и оттащили его от своего окровавленного товарища. А Рахонтепа, пытавшегося защищаться, забили кулаками.

На крики тюремщиков прибежал и Тонгилий. Он отогнал разъяренных солдат от Марка, чтобы они его не убили.

— Хватит, — остановил Тонгилий расправу солдат. — Он мне нужен живым!

— Живым! — прохрипел Басс. — Да он меня чуть не прикончил! Я убью его!

И Басс со зверским лицом двинулся в сторону Марка.

— Назад! — рявкнул Тонгилий. — Ты меня что, не понял?

Басс остановился, держась обеими руками за свой пробитый бок.

— Чем это он тебя? — спросил Тонгилий, глядя на окровавленную тунику Басса. — Ножом?

— Не знаю, — огрызнулся Басс. — Но то, что я сейчас сдохну, я знаю точно.

— Он его гвоздем ударил, — сказал один из солдат с факелом, протягивая Тонгилию гвоздь.

— Гвоздем? — удивился Тонгилий. — Тогда это не страшно. Перевяжите их, — кивнул он на тюремщиков, — А этих, — Тонгилий указал на Марка и Рахонтепа, — тащи-те за мной.

Солдаты уволокли узников, а Басс, хромая, подошел к своему раненому приятелю.

— Ты как, в порядке? — спросил Кердон Басса.

— Какой там в порядке! — злобно ответил ему Басс. — Я весь в дырках, как вестинский сыр, — Басс сморщился от боли. — Вот это мы сходили к мальчикам, так сходили, — проговорил он со стоном. — Ну ты, сволочь, мне и удружил.

— Откуда я знал, что они на нас набросятся? — оправдывался Кердон. — Он и меня ударил. Видишь, кровь. Ну ничего, мы еще до них доберемся, — грозился тюремщик.

Но добраться до них теперь было трудно. Марка и Рахонтепа заточили в самой глубокой части подземелья. Их приковали цепью к стене, чтобы они ничего боль-ше не смогли учудить.

Перед тем, как уйти, Тонгилий сам проверил их цепи. Он поднес факел к ли-цу Марка.

— Что, Марк, не терпится умереть? — проговорил Тонгилий, злорадно усмехаясь, и показал Марку удавку, скрученную Рахонтепом из его повязок. — Легко отделаться хочешь? — издевался Тонгилий. — Не выйдет. Я тебя для львов целеньким сберегу.

Как только Тонгилий ушел, Рахонтеп звякнул в темноте своей цепью.

— А все-таки здорово мы на них напали, — прошепелявил он беззубым ртом.

— Да, — отозвался Марк и сплюнул кровь, — они нас надолго запомнят.

Подземелье, куда их засунули, отдавало холодом и сыростью, но менять его на залитую солнцем арену ни Марку, ни Рахонтепу очень не хотелось. Они были не прочь посидеть в своем погребе и полгода, лишь бы оттянуть момент, когда лев оторвет им голову. Но судьба отмерила им только семь дней. Эти семь дней, как и говорил Рахонтеп, пролетели быстро. Марк окончательно поправился и мог теперь довольно проворно убегать от львов. Это и нужно было Сеяну.

После того, как в Риме узнали о покушении на префекта преторианской гвар-дии, все в городе жаждали отмщения. Оно не заставило себя ждать. Названые Квинтом «заговорщики» были немедленно арестованы и брошены в тюрьму. Сеян нало-жил свою властную руку на их имущество и уже подсчитывал барыши от про-дажи конфискованных домов и земель. А сами «заговорщики» ждали приговора сената. Впрочем, надеяться на милость сенаторов им не приходилось. Многим сенато-рам, тем, кто был в дружбе с Сеяном, кое-что перепало от богатств «заговорщиков», и теперь они были заинтересованы в их смерти.

А пока продолжалось следствие по этому делу, Сеян решил порадовать народ гладиаторскими боями. Представление устраивалось в честь его спасения. Сеян как бы выражал этим свою благодарность народу за поддержку и сопереживание. Кроме того, Сеян хотел отвлечь внимание толпы от арестов и конфискаций. Он не хотел, чтобы об этом много говорили. Пусть лучше говорят о гладиаторских боях и восхваляют его щедрость. Однако подготовить по-настоящему пышное зрелище не было времени. Все делалось наспех. Зато у этого зрелища была своя изюминка: на арену против трех львов обещали выпустить неудавшегося убийцу Сеяна — Марка Серпрония и его ручного крокодила. По замыслу Сеяна, это придаст зрелищу нужную остроту и занимательность. Пусть толпа увидит, как будут растерзаны львами главные исполнители покушения.

Сеян не ошибся в своих расчетах. После нашумевшего представления в театре Марцелла в Риме только и судачили, что о дрессированном крокодиле-убийце. Столица наполнилась невероятными слухами о его способностях. Чего ему только не приписывали. Пожалуй, его только не наделяли способностью летать и говорить. А так, по слухам, он мог все, даже лазать по деревьям.

Неудивительно, что когда в объявлениях, возвещающих о гладиаторских боях, все прочитали строчку, где говорилось о поединке этого самого крокодила со львами, народ толпами повалил в амфитеатр в назначенный день. Всем не терпелось увидеть знаменитого крокодила, чуть было не сожравшего Сеяна.

Кроме Марка и Рахонтепа, на растерзание львам предназначалось еще несколько узников Мамертинской тюрьмы. Это были актеры, игравшие египетских жрецов вмес-те с Марком, и с десяток преступников, обвиненных в убийствах и поджогах.

Всех этих обреченных собрали рано утром в день представления и на двух повозках повезли в амфитеатр. В одной повозке с Марком сидели Кастрик и Телесфор. Они уже смирились со своей участью и утешали себя мыслью, что даже сын их бывшего хозяина не смог избежать страшного приговора и едет теперь вместе с ними навстречу своей гибели. Видно не помогли ему ни деньги отца, ни его связи. Что уж тут говорить о них самих, жалких рабах, чья жизнь, как пыль: подуй — и нет.

Повозки громыхали по мощеной улице, и горожане, спешившие в это прохладное утро в амфитеатр, отходили в сторону на тротуар, чтобы пропустить приговорен-ных к смерти. Прохожие с любопытством всматривались в узников, догадываясь, что именно они вскоре и будут веселить их на арене. Один из преступников не выдержал этих пристальных взглядов и плюнул в ближайшего прохожего. Оплеванный прохожий послал ему вдогонку ругательства и проклятия. Но своими прок-лятиями он не мог их напугать. Сделать им хуже уже было нельзя.

Телесфор придвинулся к Марку.

— Жаль, среди нас нет Баселида, — проговорил он.

— А Баселид нам зачем? — удивился Марк.

— А он бы своей кабаньей тушей накормил всех львов, — попытался сострить Телесфор.

Марк криво усмехнулся.

— Ты плохо знаешь Баселида, — сказал он, — этот выдумщик придумал бы, как выкрутиться. Он бы мертвецом прикинулся, а львы падаль не едят.

— Хорошая мысль, — оживился Телесфор, — мне, что ли, так сделать?

— Попробуй. Вонять — ты уже воняешь, может получиться.

— Нет, не получится, — вздохнул Телесфор. — У меня сердце от страха будет стучать на весь амфитеатр. Лев меня сразу раскусит.

— Ничего, — вмешался в разговор Кастрик. — скоро тебе вырвут твое предательское сердце.

— Скорей бы, — печально проговорил Телесфор. — А что ты жуешь? — спросил он Кастрика. — Дай мне чуть-чуть.

— Я не жую. Это у меня монета во рту.

— Монета? — удивился Телесфор. — Ты что, Кастрик, львов подкупить вздумал?

— Нет, это плата Харону. Не хочу, чтобы моя душа после смерти скиталась без приюта.

В словах Кастрика был свой резон. По представлению греков и римлян, душа умершего прежде, чем попасть в загробный мир, должна была переправиться через подземную реку Стикс. Но единственным лодочником на этой реке был старик Харон. Он перевозил через реку только тех, кто ему заплатит. Поэтому умершему, перед тем как его похоронить, всегда клали под язык монету, чтобы душе покойника было чем расплатиться с Хароном. У кого денег не было, того Харон не пере-правлял в загробный мир, и душа несчастного была обречена на вечное скитание по земле, нигде не находя себе покоя.

То, что Кастрик запасся деньгами и теперь без труда войдет в царство теней, нагнало на Телесфора еще большую тоску. У него-то монеты не было, и, значит, его душа никуда не попадет.

Телесфор поинтересовался, какая у Кастрика монета и, узнав, что серебряная, попросил откусить ему половину. Для Харона, убеждал он Кастрика, и половины серебряной хватит.

— На, откусывай, — согласился Кастрик и протянул другу монету.

Телесфор отгрыз себе половину, и на душе у него сразу полегчало. Хоть на том свете он найдет себе приют и не будет прогнан, как заблудшая собака.

— А тебе, Марк, дать кусочек? — предложил Кастрик Марку.

— Не надо, — отказался Марк, — я все равно его проглочу, когда буду орать от боли.

— А может, тебе повезет, и ты умрешь сразу.

— Не повезет. Если б я был такой везучий, я бы с вами на этой телеге не сидел.

— А ну-ка, рты там позакрывали! — гаркнул на них охранник, утомленный их болтовней. — А то я вас сейчас накормлю монетами!

Заключенные притихли. Телега въехала под темный свод амфитеатра. Несмотря на раннее время, в амфитеатре царило оживление, как в муравейнике. Приготовления к зрелищам шли полным ходом. Из глубины темных коридоров доносилось гул-кое рычание свирепых львов. Они метались в своих тесных клетках, предчувствуя скорую поживу. В разные стороны сновали рабы, таская гладиаторское снаряжение, носились с инструментами музыканты, шныряли актеры, акробаты, танцоры, и все те, кто будет веселить сегодня публику в перерывах между боями.

Узников Мамертинской тюрьмы рассовали по тесным камерам с остальными, обреченными на смерть. Там они дожидались своей очереди.

Вскоре, по звукам труб, пленники догадались, что началось представление.

Теперь ждать им осталось недолго.

Сеян сидел в императорской ложе и руководил зрелищами. Согласно традиции гладиаторы в самом начале представления, под торжественную музыку прошли по арене перед зрителями, и когда поравнялись с Сеяном, дружно прокричали ему: «Идущие на смерть приветствуют тебя!». Сеян, в свою очередь, поприветствовал гладиаторов, и они скрылись в центральном проходе.

Зрители внимательно всматривались в лица гладиаторов, пытаясь разглядеть среди них своих любимчиков. Сеян и на этот раз проявил щедрость и выста-вил на арену много прославленных бойцов. Они ему обошлись недешево, но разве мог он пожадничать на зрелища, устроенные в честь его спасения от заговора? В такой день зрители должны были повеселиться на славу. Они уже горячо спорили между собой, кто победит, и бились об заклад.

Но перед тем как начнутся бои гладиаторов, им предстояло увидеть кое-что новенькое. Это было увеселительное зрелище под названием «Недосягаемый Олимп». По сути, это было обычное растерзание людей львами. Но преподнесено все это было весьма необычным образом. В центре арены возвышалось деревянное соору-жение наподобие горы. Это и был своеобразный Олимп. На вершине Олимпа были прикреплены статуи богов. Самый главный из них, Юпитер, восседал на своем золо-том троне с орлом на правой руке.

Олимп предназначался для обреченных. Они могли карабкаться на эту гору, чтобы спастись от львов. Однако практически залезть на нее было невозможно. На первый взгляд, Олимп казался легкодоступной горой. Склоны его не отли-чались особой крутизной и имели много разных углублений и выступов. Но ухва-титься за них как следует было нельзя. Мало того, что сами доски были очень гладкими, так еще сверху по ним тоненькими струйками растекалось олив-ковое масло. Оно делало поверхность Олимпа чрезвычайно скользкой. Как бы человек ни старался на него взобраться, он все равно соскальзывал вниз. Все было сделано так, чтобы ни один обреченный не смог спастись от львов на Олимпе.

Идея зрелища была проста: боги, как и власть предержащие, были для простых смертных недосягаемы.

Однако узники не подозревали, какое разочарование ожидает их на этом обманчивом Олимпе. Каждый считал, что именно ему посчастливится спастись на нем от львов. Обреченные, в большинстве своем, были людьми проворными и крепкими, так что деревянная гора для них казалась легкодоступной. Все обрели надежду на спасение.

Зрителей, как и узников, ввел в заблуждение этот Олимп с его пологими склонами, облитыми маслом. Когда глашатай объявил, что узники могут на него забираться, зрители посчитали себя обманутыми. Что ж это будет за зрелище, думали они, если половина заключенных залезет на Олимп и станет преспокойно попле-вывать оттуда на львов? Зрители неодобрительно загудели. Но, несмотря на их недовольство, представление продолжалось.

На арену выпустили приговоренных. Марка среди них не было, зато были Рахонтеп и узники из Мамертинской тюрьмы. За обреченными служители амфитеатра выгнали из клеток львов. Те с рычанием выскочили на арену и погнались за обезумев-шими от страха людьми.

Зрители стали кричать львам, чтобы они побыстрее разорвали на куски этих бродяг, осквернивших себя убийствами и заговорами. Кроме криков толпы, львов еще подгоняли и так называемые загонщики. Но эти уже действовали не только криками, но и длинными острыми копьями. Они обступили львов со всех сторон, не давая им разбредаться по арене, и гнали их на обреченных.

Рассвирепевшие от уколов копьями, львы, словно догадываясь, чего от них хо-тят, устремились на узников. А те в свою очередь со всех ног пустились к Олимпу и попытались поскорее на него залезть.

И только теперь зрители увидели, как много забавного таила в себе эта деревянная гора. Несчастные никак не могли за нее зацепиться. Они бегали вокруг Олимпа, ища удобное для подъема место, но едва хватались за выступы, как неминуемо соскальзывали вниз и под хохот зрителей падали на землю. А на земле на них набрасывались львы.

Амфитеатр наполнился жуткими воплями умирающих, рычанием львов и смехом толпы. Напрасно узники пытались вскарабкаться на Олимп. Казалось, они хотели впиться в него ногтями и зубами, лишь бы удержаться. Некоторым, ценой невероятных усилий, удавалось немного пролезть вверх, но львы без труда доставали их, поднявшись на задние лапы.

Очень скоро они поняли, что Олимп действительно недосягаем и что их всех ждет смерть. Однако продолжали отчаянно цепляться за жирные от масла склоны, беспомощно скользя по ним руками.

Рахонтеп дважды подступался к Олимпу и каждый раз неудачно.

— Попробуй с разбегу! — хохоча, орали ему зрители.

Рахонтепа душила злоба от своей беспомощности. Он уже не надеялся спас-тись на Олимпе. Вдруг Рахонтеп заметил, что один из загонщиков слишком близко подошел к ним, чтобы копьем раздразнить ленивого льва. Рахонтеп сбоку налетел на этого загонщика и сбил его с ног. Загонщик упал и выронил из рук ко-пье. Рахонтеп проворно подобрал копье и, вооружившись подобным образом, с воинственным криком грозно потряс своим оружием.

Зрители встретили поступок Рахонтепа одобрительными рукоплесканиями. Они подстрекали его напасть с копьем на загонщиков. Пусть эти ротозеи немного расшевелятся. Но загонщики, увидя обезумевшего египтянина с копьем в руках, предусмотрительно отошли назад. И только львов копье Рахонтепа не напугало. На египтянина бросилось сразу два льва. Одному из них Рахонтеп с размаху всадил копье в глаз. Дикий рев раненого льва разнесся по арене. Рахонтеп быстро вырвал у него из глаза копье и с окровавленным наконечником обратился против второго хищника. Лев бил копье лапой, злобно рычал и с раз-ных сторон пытался приблизиться к Рахонтепу. Египтянин метил ему копьем в глаза и медленно отступал к Олимпу. Одержанная победа над первым львом воодушевила его и придала ему сил. Он исступленно тыкал в льва копьем, пока не ра-нил его в лапу. Лев предпочел больше не связываться с этим сумасшедшим егип-тянином и на трех лапах заковылял прочь. Рахонтеп возомнил себя непобедимым воином и уже сам стал нападать на львов.

Тому, что рвал на куски Кастрика, он одним ударом пробил брюхо. Зрители ревели от восторга не меньше, чем умирающий лев.

— Убей их всех! — орали зрители Рахонтепу. — Выколи им глаза! Отомсти за друзей!

Однако одолеть всех львов Рахонтепу было не под силу. Рано или поздно они бы его загрызли. Рахонтеп оглядел поле битвы и увидел, что почти все обреченные были растерзаны хищниками. Один он еще оставался живым и невредимым. Загонщики решили отомстить ему за нападение на своего товарища и принялись сгонять на Рахонтепа львов со всей арены. Львы неохотно оставляли тела своих жертв и с окро-вавленными мордами семенили в сторону египтянина. Рахонтеп не стал дожидаться, когда львы все разом набросятся на него. Он подошел к Олимпу и, приставив свое копье к горе, быстро пополз по нему вверх, насколько это было возможно. Когда древко копья под ним закончилось, он лихорадочно стал шарить по плотно сби-тым доскам, ища какую-нибудь выемку, чтобы за нее зацепиться. Под ним уже соб-ралась целая стая львов. Они рычали, били себя по бокам хвостами и пытались лапой опрокинуть копье. Рахонтеп приготовился к худшему, но тут судьба ему вновь улыбнулась. Его рука нащупала, наконец, подходящую щель. Он втиснул в нее пальцы правой руки и, благодаря этому, удержался на скользком склоне.

Мастера, сколотившие Олимп, не предполагали, что кто-то из обреченных воспользуется копьем. Поэтому они только снизу тщательно оглядели деревянную гору, забивая там все щели и полагая, что выше десяти локтей никто не подымется. Эта их оплош-ность спасла Рахонтепу жизнь.

Львы опрокинули копье, но Рахонтеп продолжал висеть как ни в чем не бывало. Зрители ожидали, что он вот-вот соскользнет прямо на разъяренных львов. Но Рахонтеп глубоко всунул пальцы в щель и теперь мог сколько угодно пролежать на склоне Олимпа.

А внизу загонщики ударами копий раздразнили львов до бешенства. Львы стали прыгать на Олимп, стараясь зубами схватить Рахонтепа за ногу. Но египтянин следил за львами одним глазом, и когда очередной лев прыгал, он поджимал ноги, и хищники никак не могли его достать. Олимп сотрясался от их прыжков. Львы лязгали зубами у самых пяток Рахонтепа и ни с чем съезжали по склону вниз.

Зрителям быстро наскучила эта сцена. Однако о том, что Рахонтеп спасся, они ничуть не жалели. Такой смельчак был достоин жизни. На этом представление «Недосягаемый Олимп» закончилось.

Трубачи протрубили условный сигнал, по которому загонщики должны были вер-нуть зверей в клетки. Когда львов прогнали с арены, Рахонтепу сказали, чтобы он слезал с Олимпа. Рахонтеп и сам рад был спуститься, но не мог. Его пальцы застряли в щели, и как он ни старался их выдернуть, у него не получалось. Служителям амфитеатра пришлось становиться друг другу на плечи, чтобы дотянуться до Рахонтепа и снять его с Олимпа.

— Осторожней! — покрикивал он на них, — пальцы оторвете! Львы ничего не откусили, так не хватало, чтобы вы меня покалечили.

— Не скули, — грубо отвечали ему, — радуйся, что жив остался.

— Это львы пусть радуются, я их пожалел.

Рахонтеп покидал арену с гордым видом. Он только тоскливо покосился на растерзанных преступников. Их уволокли с арены за ноги, а кровавые лужи присыпали песком.

Зрелища продолжались. На арену выпустили гладиаторов. Они бились между собой и парами, и целыми отрядами, и пешими, и конными. Были даже амазонки на боевых колесницах.

Победители обеими руками загребали монеты, приветливо махали зрителям лавровыми ветками и, переступая через трупы поверженных врагов, счастливые и довольные, покидали арену. В самом крупном сражении — мавретанцев с паннонийцами, где учас-твовало одновременно более двухсот человек, — победили мавретанцы.

Те, кто поставил на паннонийцев и проиграл свои деньги, стали возмущать-ся, утверждая, будто бы на стороне мавров дрались перекрашенные в черный цвет германцы. Они-то и определили исход сражения. Но подобные доводы не помогли проигравшим вернуть деньги и послужили для них лишь слабым утешением.

Трупы павших в сражении прожгли для верности раскаленным железом и только тогда уволокли с арены. Зрители сами могли убедиться, что никакому подлому трусу не удалось их обмануть, прикинувшись мертвецом.

Этим большим сражением бои гладиаторов закончились, но расслабляться зри-телям было еще рано. Им предстояло увидеть схватку крокодила со львами. А заодно полюбоваться, как от львиных зубов умрет неудавшийся убийца Сеяна Марк Серпроний.

Пока арену приводили в порядок, зрители наспех впихивали в себя свой нехитрый обед, чтобы к началу нового зрелища рот был свободен для криков.

И вот долгожданный момент настал. На арену вывезли клетку с крокодилом и вытряхнули его на песок. Крокодил злобно заревел на своих притеснителей, угрожающе приоткрыв зубастую пасть. Служители поспешили поскорее убраться с арены, видя, как крокодил неторопливо прохаживается по песку, высматривая, на ком бы отыграться. Публика нетерпеливо заерзала на своих скамьях, с любопытством рас-сматривая крокодила. Многих разочаровали его размеры. По рассказам, ходившим по Риму, крокодил, напавший на Сеяна, был не меньше тридцати локтей в длину. А этот никак не тянул на тридцатилоктевого. Некоторые забеспокоились, а не подменили ли им крокодила? Но споры об этом отложили на потом. Рассуж-дать, тот это крокодил или не тот, было некогда. На арену вывели Марка, и все, в ожидании начала зрелища, устремили свои взоры на него.

Чтобы придать зрелищу большую остроту, Марку решили выдать кин-жал. Раз он такой заядлый убийца, то зачем пропадать этому таланту? Пусть покажет свое мастерство на арене, в битве со львами. Этим он и себе жизнь прод-лит и зрителям доставит удовольствие.

Глашатай объявил, что Марку выдали тот самый кинжал, какой у него был в момент покушения на Сеяна. Тогда он, якобы, не успел им воспользоваться: доблестные преторианцы вовремя его обезоружили и скрутили. Зато теперь Марку возвращался его кинжал, чтобы он последний раз в жизни насытил свою кровожад-ную свирепость убийствами львов. Конечно, было опасение, что он может себя же им и пронзить, чтобы избежать мучительной смерти от клыков хищников. Но Сеян посчитал, что Марк на это не решится. А если даже он и вонзит себе в грудь кинжал, то это будет очень походить на самоубийство Брута, который зарезался тем же ножом, которым убил до этого в сенате Гая Юлия Цезаря.

Когда Марк ощутил в ладони рукоятку кинжала, дрожь прошла по его телу. Теперь он покажет, как умирает настоящий римлянин. Он не будет с жалкими воплями убегать от львов. Он встретит смерть лицом к лицу и погибнет достойным своих славных предков.

На арену выпустили трех громадных львoв. Это были самые большие и свирепые звери, каких только удалось найти в Риме. Гривы у них были выкрашены в разные цвета: в красный, черный и синий.

Зрители сразу же стали заключать между собой пари, какой из цветных львов первым поразит Марка. Больше всего ставили на красного льва. В нем зри-тели без труда узнали знаменитого хищника по кличке Ужас Пустыни. На его счету была не одна оторванная голова. В последний раз он дрался с громадным быком. Их привязали друг к другу цепью, чтобы они не разбежались и дрались до конца, Квинт был на том представлении и поставил тогда на быка десять тысяч сестер-циев. Уж очень ему показался рогастым и свирепым этот бык. Но Квинт прогадал, Ужас Пустыни перегрыз быку горло в считанные минуты. Поэтому многие сейчас отдавали предпочтения Ужасу Пустыни и ставили именно на этого льва.

Загонщики погнали львов на Марка и крокодила. Марк стиснул кинжал и приготовился к своей последней схватке. Он держался рядом с крокодилом и старался стать так, чтобы Сух был между ним и львами. Он словно хотел спрятаться за ним от львов. Сух недоброжелательно покосился на стоящего рядом Марка. Это уже был не тот послушный ручной крокодил, каким знал его Марк.

За десять дней скотского с ним обращения крокодил превратился в свирепейшую тварь, какую только порождали воды священного Нила. В голодном, избитом палками и камнями, в нем проснулась вся его звериная сущность, перед которой тысячелетиями трепе-тали египтяне. Попади он сейчас в реку, она бы вскоре получила название Река Смерти, потому что Сух убивал бы всех, кто встречался на его пути. Марк почувствовал это в холодном взгляде, который бросил на него крокодил. Но вместе с тем ему показалось, что Сух его узнал и теперь не тронет. Марк стоял к нему очень близко, и крокодилу ничего не стоило изогнуться и сомкнуть че-люсти у Марка на ногах. Однако крокодил, словно не замечал Марка, он перенес все свое внимание на львов и не выпускал их из виду.

Львы, впервые увидавшие такого невиданного зверя, насторожились. Но их неуверенность длилась недолго. Природная свирепость и острые копья загонщи-ков подтолкнули первого из них, черногривого, напасть на Марка. Лев подбежал к крокодилу и хотел было перепрыгнуть через него, но не успел он к нему приблизиться, как Сух мгновенным броском схватил льва за морду. Туча песка и пыли взметнулась вверх. Лев ревел, выл, скулил и пытался лапами отодрать крокодила от своей морды. Он дергался в разные стороны, но Сух уперся всеми четырьмя ла-пами в землю и не отпускал своего врага. Остальные львы замерли в испуге, наблюдая за этим смертельным поединком. Они явно не ожидали, что эта ползучая тварь так опасна.

Крокодил разжал челюсти и выпустил черногривого. Лев с истерзанной мордой, обливаясь кровью, побежал прочь от крокодила. Он спотыкался, падал, опять вставал, пока не наткнулся на копья загонщиков. Они попытались вернуть дезертира обратно, но доведенный до бешенства лев бросился на загонщиков и погиб под ударами копий.

Зрители визжали от удовольствия. Начало было многообещающим. Те, кто ставил на черногривого, проклинали крокодила, одним укусом «сожравшего» их сестерции.

Но за черногривого было кому отомстить. Все возлагали особые надежды на Ужас Пустыни. Он усвоил опыт своего собрата и не стал лезть на рожон. Лев обошел крокодила со стороны хвоста, чтобы беспрепятственно напасть на Марка. Но Марк перепрыгнул через Суха и опять оказался под его защитой. Зрителям понравилась его тактика. Они с нетерпением ожидали, чем же все это закончится. Синий лев попытался обойти крокодила со стороны рыла, но Сух стремительно побежал на него и схватил льва зубами за заднюю лапу. Лев с ревом изогнулся и вонзил свои клыки в верхнюю челюсть крокодила. Завязалась жестокая борьба. На этот раз Марк не стал, сложа руки, наблюдать, как Сух бьется за его жизнь, он подбежал к синему льву и ударил его кинжалом в бок. Лев отпустил крокодила и обратил свою пасть против Марка, но Марк вовремя отскочил назад.

В это время Ужас Пустыни набросился на крокодила с другой стороны и впил-ся ему клыками в шею. Он прокусил его чешую и стал сжимать челюсти, лапами придавливая крокодила к земле. Сух извивался как змея, размахивая своим смертоносным хвостом. Видя, что Сух погибает, Марк в отчаянии прыгнул на спину Ужасу Пустыни и, вцепившись левой рукой в гриву льва, стал бить его кинжалом куда придется. В этом было что-то дикое и безумное. Зрители ожидали всего, но то, что Марк оседлает льва, никто не предполагал. Сто тысяч зрителей ревели и сходили с ума. Лев выгнулся, чтобы зубами достать Марка, но тот встретил его мор-ду ударами кинжала. В этот момент хвост крокодила ударил льва по лапам, и тот рухнул на землю. Марк упал вместе с ним, но даже, оказавшись на земле, ни на секунду не переставал колоть льва кинжалом, пока тот не издох от ран. Убедившись, что лев мертв, Марк выдернул свою ногу из-под его туши и поковылял на помощь Суху. Крокодил по-прежнему не отпускал синего льва, вцепившись в его ногу мертвой хваткой. Марк подобрался ко льву поближе и несколькими ударами кинжала прикон-чил его.

Зрители приветствовали победителя стоя. Все львы погибли, а значит те, кто на них ставил, остались при своих деньгах, и это никого не разочаровало. На-дежды зрителей увидеть сегодня что-то необычное оправдались с лихвой. Все были уверены, что Марк руководил своим дрессированным крокодилом и натравли-вал его на львов. А крокодил, как верный пес, не жалея себя, сражался за своего хозяина. Такого действительно еще никто не видел. Все были восхищены мужес-твом Марка и преданностью его крокодила. Прежняя ненависть за покушение на Сеяна сменилась горячей симпатией. Зрителям захотелось вознаградить столь отважного юношу. Все знали, что он приговорен к смерти и расстанется с жизнью, несмотря на свою победу. Это, по их мнению, было несправедливо. Народ потребовал от Сеяна даровать Марку жизнь. Зрители стали дружно махать над головами платками, плащами и шляпами, чтобы префект догадался об их желании и пощадил Марка.

Сеян не ожидал такого поворота событий. Ему говорили, что этих львов Марку одолеть будет невозможно. За каждого из них он выложил по тридцать тысяч сестерциев. А теперь они валялись перед ним дохлыми на арене, а невредимый Марк вкушал ликующие клики толпы. Однако когда Сеян несколько минут назад напряженно наблюдал за сражением, он поймал себя на мысли, что переживает за Марка. Где-то в глубине души он, может, и не хотел его смерти, но сам бы он ни за что не даровал ему жизнь. В глазах друзей и приближенных Сеян хотел выглядеть безжалостным к своим врагам. Но теперь, делая вид, что он подчиняется настойчивой просьбе толпы, Сеян велел объявить, что смертный приговор Марку заменяется работами в рудниках. Зрители встретили это решение радостными кри-ками. Сеян еще раз показал всем свое великодушие. Однако друзьям, сидевшим ря-дом, он сказал вполголоса:

— Сегодня мальчишке повезло. Но, я думаю, в рудниках он долго не протянет.

Росций как надо понял эти слова своего командира и чуть заметно улыбнулся. Это означало, что Марк и до рудников навряд ли дотянет. Ему помогут умереть, избавив его от каторжных работ.

Но это будет потом, а сейчас Марк грелся в лучах славы. За то короткое время, что он бился со львами на арене, Марк вдруг стал знаменитым на весь Рим. Многие пожалели, что он не связал свою судьбу с ремеслом гладиатора. Из него получился бы отличный боец.

Зрители сторицей вознаградили Марка рукоплесканиями, и под эти овации он покинул арену. Уходя, Марк оглянулся и посмотрел на Суха. Крокодил провожал его печальным взглядом, как будто прощался с Марком навсегда.

Загонщики окружили Суха и издали забросали его копьями. От множества глубоких ран крокодил умер, устремив свой потухающий взор на ворота, в которых только что скрылся Марк.

Когда Марка и Рахонтепа вновь привезли в Мамертинскую тюрьму, у Тонгилия глаза полезли на лоб. Чтобы из амфитеатра кто-то из заключенных вернулся живым, такого еще не было. Подробно расспросив у охранников, что происходило на арене, Тонгилий удивился еще больше. Такой прыти от своих подопечных он никак не ожидал. Поэтому он побоялся сажать их в одну камеру, где они обязательно опять замыслят какое-нибудь нападение или побег, раз уж поодиночке умудрились усеять арену трупами львов.

Слава преследовала Марка даже в тюрьме. У заключенных он пользовался осо-бым почетом. Марк по многу раз пересказывал им свой смертельный поединок со львами, и все кругом сходились во мнении, что без помощи божества сотворить ему такое было бы не под силу.

Впервые за все время пребывания в Мамертинской тюрьме Марк уснул спокойным, безмятежным сном. Теперь бояться ему было нечего. Жизнь он свою отстоял, а что будет впереди, известно лишь одним богам.

В эту ночь Марку приснился очень странный сон. Ему снилось, что он лежит на берегу Нила на песочке и нежится в теплых лучах солнца. Но тут он замечает, что местные египтяне, пасущие коров, в страхе разбегаются от него. Они испуган-но кричат друг другу, что нужно скорей уводить коров от берега, иначе кроко-дил их сожрет. Марк хотел им крикнуть, что тут нет никаких крокодилов, но вдруг с ужасом увидел, что он сам и есть крокодил. Лапы, хвост и морда — все у него было крокодилье. Не успел Марк опомниться, как откуда-то появились артисты Квинта и стали на нем репетировать сценку. Марк силился сказать им, что он не крокодил, но артисты не понимали его рева. Больше всех к нему льнула Таида. Она всем говорила, что Марк будет очень зол на нее, если она не научится как следует ласкать крокодила. Ей было невдомек, что этот крокодил и есть тот самый Марк, который требовал от нее побольше страсти. Таида обнимала его, целовала, и Марк ощутил несказанное удовольствие от ее прикосновений. Марк не пожалел, что он стал крокодилом и всем своим видом показывал Таиде, чтобы она его не боялась и действовала смелее. Таида разошлась, и неизвестно, до чего бы дошли ее ласки, если бы вдруг не появился отец Марка. Он стал орать на Таиду за ее чрезмерную страсть к животному. Таида оправдывалась, говоря, что у нее такая роль, и она просто старается сыграть ее как можно лучше. Однако Квинт ей не поверил и стал бить ее кулаком, подозревая в измене с крокодилом. Марк пытался своим длинным рылом отстранить отца от Таиды, но тот пнул его в морду ногой и схватил убегающую Таиду за волосы. Тогда Марк кинулся на отца и перекусил его пополам своими острыми, как кинжалы, зубами.

Здесь Марк проснулся. Он чувствовал, как бешено колотится его сердце. Сон был настолько реалистичным, что он до сих пор ощущал, как у него по губам стекает кровь перекушенного отца. Марк невольно вытер губы рукой и задумался над своим сном. Что он мог предвещать? Марк попытался разгадать сон и связать его со своей дальнейшей судьбой.

Он решил, что, возможно, его сошлют на медные рудники в Египет, и там от тяжелой работы он настолько озвереет, что станет свирепее крокодила. Лучшего объяснения своему странному сну Марк придумать не смог и вновь уснул, горюя о своем нелегком будущем в рудниках.

5-ая глава

Однако этот сон предвещал совсем другое. Никаких египетских рудников Марку так и не довелось отведать. Хотя внутренне он уже готовил себя к нелегкому труду рудокопа. Но Марк обдумывал не только то, как он будет ползать по штольням и долбить породу кайлом, он уже мечтал о побеге. Кайло рудокопа — это хорошее оружие, и если его с размаху вогнать охраннику в голову, то надзира-теля никакой шлем не спасет. Марк молил богов, чтобы вместе с ним в рудники послали бы и Рахонтепа. Этот неугомонный египтянин обязательно согласится бежать вместе с ним. А если их еще отправят на рудники в Египет, то там Рахонтеп будет незаменим. В своей стране Рахонтеп обязательно найдет, куда спрятаться от преследователей, так что с ним Марк не пропадет.

Подобным размышлениям Марк предавался на нарах Мамертинской тюрьмы всего шесть дней. Через шесть дней в Риме произошли события, которые перевернули не только всю его судьбу, но и судьбы тысяч людей.

Глубокой ночью в Рим, с письмом от императора, прибыл человек по имени Макрон. Письмо было очень важное и предназначалось консулам для прочтения в сенате на следующее утро. Тиберий в последние годы только так и общался с сенаторами через письма, не покидая Капри. Он тяготился их раболепием и подозревал сенаторов в коварных замыслах против себя. Мало было людей, кому Тиберий по настоящему доверял. И одним из таких людей был Макрон, бывший командир пожарных частей Рима, не обремененный государственными должностями и древностью рода. Именно ему Тиберий доверил опасное, но тщательно спланированное предприятие — низложить Сеяна. Тиберий в последнее время стал бояться непомерно возросшего влияния своего любимца. Не для того он возвышал и наделял Сеяна властью, чтобы теперь он возомнил себя правителем Рима. Раньше с помощью Сеяна подозрительный Тиберий избавлялся от тех, в ком он видел для себя угрозу своей власти. А покончив с неугодными, пришла пора устранить и самого Сеяна, пока он, командуя преторианскими когортами, не замыслил что-нибудь худое против Тиберия. Шутка ли, вся преторианская гвардия была у Сеяна в руках. С такой силой можно было в одночасье подчинить себе весь Рим со всеми его неисчислимыми богатствами. А там и до Капри рукой подать. Мнительному Тиберию эта мысль не давала покоя, и в голове своей он вынашивал планы, как бы поскорее покончить с могущественным временщиком. Но осторожность и хитрость, свойственную Тиберию, он проявил и здесь.

Утром Макрон явился в дом Сеяна и обрадовал префекта новостью о том, что привез с Капри письмо с хорошими для него вестями. Император якобы по достоинству оценил заслуги Сеяна и в письме к сенату назначает его народным трибуном. Должность очень весомая и многообещающая. Она делала Сеяна почти что соправителем Тиберия и открывала большие перспективы на будущее. Тиберий был уже стар, а после его смерти императорскую власть наследовал бы его несовершеннолетний внук Гемелл. Сеян рассчитывал стать регентом при малолетнем правителе и уж тогда бы он вершил судьбу государства по-своему.

С такими радужными мечтами, не догадываясь о западне, Сеян поспешил в храм Аполлона Палатинского, где уже с утра заседал сенат. Невдомек ему было, что Макрон еще ночью, перед тем как придти к нему, побывал в доме одного из консулов Регула — старого друга и приверженца Тиберия. Регулу Макрон открыл истинную причину своего внезапного приезда в Рим, а также показал приказ Тиберия о назначении Макрона новым префектом преторианцев. Консул без колебаний согласился помочь Макрону. Вот только на кого можно было опереться, чтобы арестовать Сеяна? Городские когорты, которые обеспечивали порядок в Риме, сочли не вполне надежными. Многие из ихних солдат водили с преторианцами дружбу. Поэтому было решено положиться на пожарные части, которыми не так давно командовал сам Макрон, и где хорошо помнили своего прежнего командира. Пожарники люди сильные и отважные (а главное не обласканные Сеяном), вполне подходили для такого опасного дела. Конечно, в прямом столкновении с гвардией пожарникам бы не поздоровилось, но такого поворота событий нужно было постараться избежать.

Сеян ничего не знал о тайной ночной встрече и о грозящей ему опасности. Утром преторианцы проводили своего префекта до храма Аполлона Палатинского и остались ждать снаружи. Вслед за Сеяном в храм вошел Макрон и вручил письмо Тиберия консулу Регулу для прочтения сенаторам. Затем Макрон сразу вышел и предъявил преторианцам приказ императора о назначении его новым префектом гвардии. Он также пообещал от имени императора каждому преторианцу по тысячи динариев. Солдаты обрадовались такому щедрому подарку и благосклонно встретили нового командира. Макрон поскорее увел послушных ему преторианцев в лагерь, а храм Аполлона Палатинского оцепили вооруженные пожарники.

Участь Сеяна была предрешена. Когда он остался без защиты консул Регул распечатал письмо и громко зачитал его Сенату. Тиберий упрекал в нем Сеяна в нерадивом исполнении своей должности, а двоих его приспешников вообще обвинил в государственной измене и потребовал их казни. Коварный старик и здесь проявил свою хитрость и не стал открыто обвинять Сеяна в чем-то серьезном, чтобы в приступе безысходности тот не совершил отчаянные поступки. Сеян был ошарашен этой новостью и недоуменно взирал на консула, решительно затягивавшего петлю на шее бывшего префекта.

Прозорливые сенаторы поняли, что звезда Сеяна закатилась и уже не сомневались в том как себя повести, чтобы самим не пасть очередной жертвой Тиберия. На Сеяна со всех сторон посыпались обвинения и угрозы. Даже его прежние товарищи, из страха за свое будущее, теперь наперебой ругали бывшего префекта гвардии. Однако Регул, вопреки заведенному в сенате правилу, не стал опрашивать каждого сенатора в отдельности и тем оттягивать задуманное. Он спросил только у одного сенатора, заслуживает ли Сеян ареста и, получив утвердительный ответ, велел командиру пожарников взять его под стражу. Бледного Сеяна вывели из храма и препроводили в тюрьму, туда, куда он до этого многих отсылал сам.

Вечером сенаторы спешно собрались вновь, но уже в храме Согласия, поблизости от тюрьмы, где содержался Сеян. Бывшего префекта гвардии обвинили в измене и единогласно приговорили к смертной казни. Приговор немедленно привели в исполнение, а труп изменника и заговорщика крюками выволокли на всеобщее обозрение.

Народ толпами сходился поглазеть на обезображенное тело и радостными возгласами одобрял решение сената. От прежней любви к Сеяну не осталось и следа. Его статуи спешно разбивались, картины сжигались, а кругом воцарилось веселье, как будто Рим избавился от жестокого узурпатора. День его казни было решено отмечать всенародным празднованием.

А Тиберий в своей мести заставил содрогнуться весь Рим.

* * *

Друзья и приверженцы Сеяна пребывали в страхе и трепете. Доносы на них потекли нескончаемой рекой. Многие, не дожидаясь ареста, сами вскрывали себе вены или пронзали грудь мечом, чтобы не попадать в руки палачей. Кровавое колесо возмездия завертелось в обратную сторону.

Зато как возликовали недруги Сеяна! Те, кого прежде сторонники префекта лишили имущества и обрекли на изгнание, возвращались теперь из ссылок и принимались мстить своим притеснителям. Из тюрем были выпущены все прежние враги Сеяна. И в первую очередь освободили Квинта и его сына Марка. Теперь они были героями. Еще бы, о том, что они неудачно покушались на префекта, знал весь Рим. Чуть ли не полгорода были тому свидетелями. Марка так вообще узнавали на улицах и провожали долгими взглядами.

Квинту вернули его дом и бóльшую часть конфискованных земель. Однако его радость была омрачена тем бедственным положением, в каком пребывало все его хозяйство. Дом Квинта был полностью разорен. Все, что в нем находилось, распродали и разграбили вольноотпущенники Сеяна. Из всех рабов Квинту удалось вернуть только четвертую часть. Остальные или разбежались, или уже давно были перепроданы.

Первое время Квинт старался не замечать разорения. Он дни и ночи напролет пьянствовал, празднуя свое освобождение. Деньги на пирушки он занимал у своих друзей, тех самых, кого он еще недавно называл палачу Тонгилию в числе заговорщиков. Многие из них тоже были арестованы, но затем выпущены, как и Квинт. Некоторые после этой его «услуги» не могли простить ему застенков Мамертинской тюрьмы и навсегда отвернулись от своего «друга». Однако потеря прежних друзей не очень опечалила Квинта: у него сразу же появились новые. Ведь он считался злейшим врагом Сеяна, пытавшимся его убить, и дружба с Квинтом была неплохим прикрытием для тех, кого подозревали в симпатиях к бывшему префекту. Самые дальновидные даже попытались примазаться к «заговору» Серпрония. Квинт охотно соглашался принять их в соучастники, но только после того как новоиспеченные «заговорщики» занимали ему большие суммы денег на неопределен-ный срок. Ему охотно давали в долг, и Квинт закатывал на эти деньги загульные пиры.

Попойки следовали одна за другой. Квинт гулял с таким размахом, как будто он жил последний день и завтра его должны были повести на казнь. Он все никак не мог избавиться от преследовавших его ужасов Мамертинской тюрьмы. По ночам ему то и дело грезились проклятые «Крылья Пегаса» и окровавленные клещи Тонгилия. Один раз ему приснилось, что его подняли на крюке к самым не-бесам, но тут его ребро не выдержало, и он со страшной высоты шмякнулся об землю. Другой раз ему снилось, что все его ребра уже болтаются на крюке, и он слезно выпрашивает их обратно у палача Тонгилия.

Вино позволяло Квинту хоть как-то забыться. Марк пил вместе с отцом, и пьяными они делились между собой впечатлениями о кошмарах Мамертинской тюрьмы. С ними пьянствовал и Рахонтеп. Поначалу Квинт и видеть не хотел этого вредоносного египтянина. Он считал его главным виновником всех обрушившихся на него бед. Но Марк заступился за Рахонтепа и свалил всю вину на растерзанного львами Кастрика. Это он, якобы, во время представления наступил Суху на лапу, и обезумевший от боли крокодил наделал столько переполоха. Рассказал Марк отцу и о том, как Рахонтеп спас ему в тюрьме жизнь, выхаживая и залечивая его раны. В довершение этих лестных для Рахонтепа отзывов Марк рассказал, как они вдво-ем напали на тюремщиков, которые чуть было не завладели его задом. Выслушав все это, Квинт смягчился и позволил Рахонтепу остаться у себя в доме. Квинт рассудил, что египтянин может ему пригодиться, ведь врач Квинта бесследно исчез, а тратиться на нового ему не хотелось.

Как только Квинт оказался на свободе, сразу же объявились и его клиенты. Они поздравляли своего патрона с освобождением и клялись, что неустанно мо-лили богов о его спасении. Псека даже, не без гордости, сообщил, что дал обет покончить жизнь самоубийством, если его горячо любимого патрона казнят. Он уже будто бы и нож для этого приготовил, и завещание написал, но когда пришло известие, что Квинт на свободе, Псека отнес свой нож в храм Юпитера Капитолийского и посвятил его богу.

— Это ты поторопился, — сказал ему Квинт. — После тюрьмы я себя совсем плохо чувствую. Может, долго и не проживу. Так что ты, Псека, купи себе новый нож. У тебя еще будет возможность исполнить свой обет у моего погребального костра.

От таких печальных слов у клиентов блеснули на глазах слезы. Псека сказал, что боги не допустят кончины столь славного римского мужа. Ему вторили и остальные клиенты, и Квинт, глядя на их слезы, пообещал по крайней мере сегодня не умирать. Он принарядился и с прежним блеском, в окружении толпы своих клиентов, отправился в императорские бани.

К себе в носилки Квинт посадил Баселида и всю дорогу слушал его новую поэму, посвященную заговору Квинта против Сеяна. Поэт состряпал ее за несколько дней, чтобы польстить своему патрону. К большому удовлетворению Квинта, Баселид громко читал ее теперь на всю улицу:

И Марс, и Юпитер ему помогали,

Точили кинжалы, советы давали,

Как с извергом справиться лучше всего,

Как ночью до горла добраться его,

Как вырвать зубами из горла кадык,

Чтоб не был услышан солдатами крик.

Но лучше всего натравить крокодила,

Что жрет египтян у далекого Нила.

От этой зверюги Сеян не спасется,

Один лишь бросок — и уж сердце не бьется.

Ошметки мясные, раздроблены кости,

Сеян к Прозерпине отправится в гости!..

Сопровождаемый подобными высокопарными стихами, Квинт приехал в баню.

Там он встретил множество своих знакомых и приятелей. Все они были уже наслы-шаны о заговоре Квинта и выпавших на его долю лишениях. Они приветливо с ним здоровались и любезно справлялись о его здоровье. Всем не терпелось узнать, как он себя чувствует после пыток. То, что Квинт их не миновал, никто не сомневался. О Мамертинской тюрьме в Риме ходили очень жуткие рассказы. Каждый, кому посчастливилось выбраться оттуда живым, обязательно уносил с собой какие-нибудь увечья. Поэтому знакомые Квинта с любопытством осматривали его голое тело, но, к своему большому удивлению, не наблюдали на лоснящейся коже ни единой ссадины, ни единого синячка. На недоуменные вопросы приятелей, где шрамы, Квинт отвечал, что его пытали не огнем и железом, а кирпичами, которые в огромном количестве ставили ему на грудь, чтобы он задыхался от этой невыразимой тяжести. Поэтому шрамов и не осталось.

— На меня целую пирамиду Хеопса навалили, — острил Квинт, притворно кашляя время от времени. — Мне до сих пор дышать больно.

Однако все старания палачей, как говорил Квинт, не увенчались успехом. Им не удалось вырвать у него признания, и за это изверги кинули его сына Марка на растерзание львам.

Рассказывая друзьям, как он стойко переносил тюремные невзгоды и истязания, Квинт заметил в бане курульного эдила Гая Цезония. Эдил подошел к Серпронию с приветствием и, как и все, поинтересовался здоровьем Квинта и самочувствием его геройского сына Марка.

В Риме курульный эдил вел надзор за городскими рынками и водопроводами, кроме того, на нем лежала обязанность устраивать за собственный счет общест-венные игры и зрелища во время государственных праздников. А как раз один из таких праздников, а именно Плебейские игры, должен был состояться на днях. И хотя казалось, что в городе всем было не до праздников, но народ легко менял свои настроения, и стоило только затеять какие-нибудь зрелища, как в Риме сразу забывали о казнях и арестах и толпой валили на представления. Гай Цезоний, вместе со своим напарником по должности, хотел провести Плебейские игры с размахом, чтобы показать всем, что смерть Сеяна — это великая радость для всего римского народа. Курульные эдилы договорились между собой, кто какие зрелища будет устраивать, и Цезонию выпало отвечать за театральные представления. Он уже заранее хлопотал о том, что будет показывать зрителям, и рассылал пригла-шения лучшим комедийным труппам Рима.

Заметив в бане Серпрония, Цезоний решил, что было бы очень кстати, если бы на его представлениях выступили и актеры Квинта с той самой сценкой про крокодила, которая, якобы, послужила прикрытием для покушения на Сеяна. Все хорошо помнили о том скандальном выступлении, и сценка должна была вызвать немалый интерес у зрителей.

Цезоний изложил просьбу Квинту, и тот с радостью согласился дать курульному эдилу своих актеров под это дело. Цезоний только просил его, чтобы среди актеров обязательно был и Марк. После его удачного сражения в амфитеатре со львами в Риме все его знают, и зрители будут рады вновь увидеть полюбившегося им Марка на сцене.

— Надеюсь, — шутливо заговорил Квинт, — на этот раз его никто там головой о подмостки бить не будет?

— Ну что ты, — с улыбкой проговорил Гай, — его на руках носить будут. К тому же крокодила нет, кидаться на сенаторов некому.

И Гай заговорил о том, что вместо крокодила можно нарядить в подходящий костюм какого-нибудь артиста, и пусть он ползает по сцене, как когда-то ползал Сух.

После разговора в бане с курульным эдилом Квинт направился домой, где поспешил поделиться хорошей новостью с Марком. Марк был не прочь еще раз блеснуть на сцене и вновь пустить о себе разговоры по Риму. Он уговорил отца доверить ему руководить репетициями труппы, он ведь уже доказал, что умеет превосходно играть, и обещал отцу сделать сценку не хуже, чем она была в прошлый раз. Квинт уступил его просьбам, и главным образом потому, что прежний руководитель труппы Урбик так и не появился после ареста.

Марк рьяно взялся за дело. Сперва надо было найти замену растерзанному львами Телесфору, который в сценке играл второго жреца. Марку пришла в голову мысль вместо Телесфора задействовать в сценке Рахонтепа. Хоть он и никогда не выступал в театре, но у этого подвижного египтянина должно было неплохо получиться. Кроме того, в Риме еще многие помнили, как он в амфитеатре провор-но присосался к склону Недосягаемого Олимпа и, вопреки всем ожиданиям, спас-ся от кровожадных львов. Тогда в амфитеатре его окрестили Пиявкой и еще дол-го потом обсуждали его поразительную липучесть. Марк был уверен, что зрите-лям будет любопытно вновь увидеть Пиявку, но уже в качестве артиста. И если Рахонтеп примет участие в сценке, она от этого только выиграет. Одно лишь было плохо, Рахонтеп с заметным акцентом говорил на латыни, и чтобы улучшить его произношение, с ним придется повозиться. Но Марка эти трудности не пугали. Тем более что сам Рахонтеп пообещал, что будет зубрить свою роль день и ночь, пока не станет выговаривать слова, как истинный римлянин.

С женами жрецов дело обстояло проще. И Таида, и Леда живыми и невредимыми вернулись из Мамертинской тюрьмы. Спасло их то, что на артисточек положил глаз один из вольноотпущенников Сеяна. Он выпросил их у префекта преторианцев себе в подарок и позаботился, чтобы в тюрьме девушек не покалечили.

Однако похотливых рук надзирателей они все же не миновали. Через Таиду и Леду «прошла» чуть ли не половина всех тюремщиков. Привлеченные их красотой и популярностью, тюремщики, как мухи на мед, слетались к ним в камеру, чтобы собственноручно провести «допрос». До смерти запуганные девушки не сопротивлялись насилию и покорно отдавались этим потным и липким скотам. Один даже приперся к ним с отрубленной рукой и, дико хохоча, гладил ею по голым телам несчастных пленниц. Таида и Леда со слезами выносили подобные издевательства, подчиняясь животным потребностям своих палачей. Эти посещения не прошли для них даром и даже теперь, когда все уже было позади, отзывались ночными кошмарами и беспричинными слезами.

Когда Квинт прознал, что его любовницей Таидой попользовалось полтюрьмы, то сразу к ней охладел, увлекшись новенькой танцовщицей.

От Марка не ускользнула размолвка отца с Таидой. Марк мог радоваться: для него, наконец, настал удобный момент отомстить Таиде за то, что она в свое время жаловалась на него отцу. Однако прежней злобы на Таиду у Марка уже не было. Все склоки, бурлившие в доме Квинта перед последним выступ-лением в театре Марцелла, теперь казались Марку ерундой и пылью по сравнению с душераздирающими впечатлениями Мамертинской тюрьмы и амфитеатра, перед ко-торыми меркли все прежние интриги.

Марк уже не трепал Таиде нервы на репетициях, как делал это в прошлый раз, заставляя ее обниматься с крокодилом. Да и крокодила уже не было, и репетировать стало намного проще. Однако от колкостей в адрес Таиды Марк все же удержаться не мог. До него дошли разговоры о «веселом» пребывании Таиды в тюрьме, и он решил этим воспользоваться, чтобы время от времени портить ей настроение.

— Что, живот болит? — спросил он ее как-то раз в перерыве между репетициями, заметив, как Таида присела на пол у стены, обхватив живот руками и сморщив лицо.

— Нет, — ответила она, — бок что-то заколол. Сейчас пройдет.

— А-а, вон оно что, — понимающе произнес Марк, — а то я уж было подумал, что в тебе маленькие тюремщики зашевелились, ножками затарабанили, — смеялся Марк. — У тебя там должна быть их целая когорта. Если вдруг будет невмоготу, ты скажи, а то еще разродишься прямо здесь.

Таида на эти злорадные оскорбления не отвечала. Но по ее глазам было видно, как люто она ненавидела в такие минуты своего обидчика. Искать от этих нападок защиты у Квин-та она уже не могла. Не будет же она жаловаться на Марка за то, что он дразнит ее тюремщиками, которые насиловали их с Ледой день и ночь. Такое говорить Квинту она не хотела. Подобные напоминания ей бы только на-вредили. Квинт и так стал брезговать Таидой и пользовался ее любовью только вдрызг пьяным. Теперь у Таиды не было прежнего надежного заступ-ника, и ей приходилось терпеливо сносить злые насмешки Марка. Но один раз она не сдержалась и тоже его поддела.

Случилось это, когда Марк очередной раз хвастал перед актерами, как на допросах палачи не могли вытянуть из него ни единого слова, хотя били его так, что и в кошмарном сне не привидится. В доказательство он показывал актерам свои шрамы на теле.

— А твое мужество, Марк, тебе случайно не отбили? — язвительно спросила Таида, созерцая шрамы Марка на его бедрах.

Девушки, бывшие в комнате, захихикали.

— Нет, с этим у меня все в порядке, — заверил ее Марк, усмехаясь. — Если не веришь, сама можешь пощупать. Мое мужество, хвала богам, цело и невредимо.

Он задрал свою тунику и подошел к Таиде вплотную.

— Смелее, не стесняйся. Ты же тюремщиков не стеснялась.

Марк взял ее руку и хотел ей, было, помочь ощупать свое свисающее мужество, но Таида вырвала руку.

— Отцепись, — сказала она ему. — Не хватало мне еще руки об тебя пачкать. Ты сначала иди подмойся.

В комнате опять захихикали.

— Я-то подмоюсь, — ответил Марк с прежней усмешкой, — это не трудно. Заодно могу и тебя подмыть. А то ты сама не справишься. Вымыть из себя пол-Мамертинской тюрьмы дело не шуточное. Это на год работы. Я бы на твоем месте в бане бы и ночевал.

В комнате все покатились со сеху. Таида покраснела, но ничего не ответила, и Марк решил, что достойно заткнул ей рот, сделав из нее всеобщее посмешище.

На следующий день после этого грязного состязания в острословии Марк повстречал Таиду в цветнике у семейного алтаря, посвященного ларам — духам-покровителям дома. Таида приносила в жертву ларам вино и пыталась зажечь в куриль-нице ладан. Марк заметил Таиду у алтаря и усмехнулся ее тщетным попыткам добыть огонь.

— Что ты тут вошкаешься? — бросил он ей задиристо. — Дом, что ли, подпалить хочешь?

Таида обернулась и враждебно посмотрела на Марка.

— Да, вместе с тобой, — дерзко ответила она.

Марк засмеялся.

— Зря стараешься, — сказал он, — я сейчас ухожу на улицу.

— Вот и уходи. Чего стал?

— Уйду, не волнуйся. Но сначала посмотрю, как ты над нашими семейными духа-ми будешь издеваться. У тебя же все равно ничего не получится.

— Это почему?

— Да потому. У нечестивцев ладан никогда не загорается. Ты что, разве об этом не знала?

Марк опять затрясся от смеха, довольный своей остротой. Таида метнула на Марка злобный взгляд.

— Можно подумать, что у тебя загорится, — произнесла она сквозь зубы.

— Еще как загорится, — ответил Марк. — Давай сюда спички. Вот смотри, духи меня любят, не то что некоторых.

Марк зажег спичку и поднес ее к ладану. Однако ладан, видно, был сырой и не хотел загораться. Марк осторожно подул в курильницу, чтобы раздуть искры, но из этого у него ничего не вышло, ладан по-прежнему не занимался. Таида злорадно заулыбалась.

— Надо же, — усмехнулась она, — в этом доме одни нечестивцы собрались. Даже плюнуть некуда.

— Ты лучше помолчи, — бросил ей Марк через плечо. — Ты мне мешаешь.

Нетерпеливый Марк еще раз дунул в курильницу, но не подрассчитал свой могу-чий выдох и выдул из курильницы весь ладан.

— Что ты сделал! — воскликнула Таида, всплеснув руками.

— Паршивый был у тебя ладан, — сказал Марк Таиде без сожаления. — Духи его не приняли.

— И что мне теперь делать? — горестно вопрошала Таида.

— Ничего, — ответил Марк, — пошли ко мне, я дам тебе другой.

Она пристально посмотрела на Марка, стараясь понять, шутит он или нет.

— Пойдем, чего стоишь? — кивнул ей Марк по-приятельски и направился к выходу. — А то духи на нас осерчают, если мы их дымком не почтим. Мой ладан не то, что твой, сразу загорится. Ты свой, наверное, потными руками перетирала, вот он и отсырел.

Таида ответила, что у Марка руки не лучше.

— Зато у меня ладан лучше, — сказал Марк. — Все духи сюда сбегутся, лишь только его учуют. Даже от соседей притащатся. Вот увидишь.

— А из преисподней придут? — умничала Таида, следуя за Марком.

— Обязательно, — подхватил ее идею Марк. — И в первую очередь эти придут, как их… Ну, наши артисты, которых львы растерзали.

— Кастрик и Телесфор, — подсказала ему Таида.

— Да, они. Этим бедолагам наверняка никакая сволочь жертвы не приносит. А они были славными парнями.

Марк рассказал Таиде, как Телесфор и Кастрик перед смертью поделили между собой серебряную монету, чтобы беспрепятственно попасть в загробный мир.

— Они и мне предлагали откусить кусочек, — рассказывал Марк, — но я не захотел.

— Почему? — спросила Таида, внимательно выслушав Марка.

— А зачем? — отозвался он. — Я и так знал, что жив останусь. Мой Гений меня в беде не бросит.

— Хороший у тебя Гений, — произнесла она.

— Если ты будешь со мной дружить, — сказал он, — мой Гений и тебя возьмет под свое покровительство.

Марк посмотрел на Таиду лукавым взглядом.

— А мы с тобой и не ссорились, — ответила она.

— Тем лучше, — обрадовался Марк. — А то ты всегда смотришь на меня, как на врага, словно ножом пырнуть хочешь.

— Это потому, что ты меня, Марк, постоянно задеваешь, — ответила ему Таида.

— Когда это я тебя задевал? — разыгрывал Марк удивление.

— Да всегда. Вон хотя бы сейчас у алтаря, забыл, как меня нечестивой обозвал?

— Так я же шутил, — весело отозвался он. — Ты что, шуток не понимаешь?

— А мне твои шуточки, Марк, уже в печенках сидят. Лучше бы ты молчал.

— А я не могу молчать. Из меня само прет. Я не только с тобой так шучу, но и с другими, и никто не обижается.

— Ну вот с другими и шути. А со мной не надо.

— Ладно, не буду, — пообещал Марк. — Ты только на меня так грозно не смотри, хорошо?

Таида пообещала смотреть на Марка ласково. И в подтверждение сказанного одарила его нежным взором.

— Ну вот, — довольно произнес он, — это совсем другое дело. А то смотрела на меня, как Горгона Медуза.

— Ты опять! — воскликнула она. — Мы же договорились.

— Само вырвалось, — оправдывался Марк, улыбаясь.

— Я тебе, Марк, рот зашью, чтобы у тебя ничего не вырывалось, — пригрозила ему Таида.

Марк сказал, что этого делать не надо, а то он с зашитым ртом целоваться не сможет.

— Ничего, потерпишь, — сказала она ему. — В тюрьме же ты терпел, и ничего, жив-здоров.

Да, в тюрьме он терпел. С кем, с кем, а с женщинами там было туго. Зато Таиде в тюрьме скучать не приходилось. Марка так и подмывало напомнить ей о тюремщиках, но он пересилил себя и не стал портить непринужденный разговор.

Он весело болтал с Таидой, как будто прежде между ними и не было никакой вражды. Старая неприязнь исчезла, и у Марка даже промелькнула мысль, а не попробовать ли ему затащить Таиду в постель, когда они окажутся в его комнате. Но Марк отогнал от себя эту скабрезную мыслишку, хорошо понимая, что для ее осуществления пока еще не настал подходящий момент. Может быть, потом, когда-нибудь, ему это и удастся, но только не сейчас. Улыбчивость Таиды и ее дружелюбный тон могли быть просто игрой. Он же не знал, что творилось в ее душе, но подозревал, что она еще хорошо помнит, как задыхалась под его пальцами. Марк чувствовал это по ее взгляду, который хоть и был ласковым, но в глубине своей таил настороженность.

Так оно и было. Таида не доверяла обходительности Марка и не теряла бдительности. Для нее он был пока еще врагом. И его примирительные слова не могли так просто подкупить ее. Она умело разыгрывала добродушие, пытаясь догадаться, что скрывается за этой попыткой Марка подружиться с ней, и нет ли здесь какой-нибудь западни.

Но Марк ничего плохого против нее в голове не держал. Он, действительно, шел на примирение, ведь Таида была, все-таки, привлекательной девушкой, и Марку было приятно даже просто с ней поболтать.

Придя к себе в комнату, Марк стал не спеша рыться в своих шкатулках, отыскивая ладан. Между делом Марк рассказал Таиде свой странный сон, приснившийся ему в тюрьме, в котором он представал в облике крокодила и где Таида ласкала его, не подозревая, с кем она на самом деле обнимается. Таида внимательно слу-шала Марка, соображая, куда он клонит.

— Ты этот сон только что придумал? — засомневалась Таида, когда Марк окончил рассказ.

— Ты мне не веришь? Да я клянусь своим Гением, я ни одного слова не выдумал. Я как сейчас помню на себе твои поцелуи. Ты меня целовала здесь, здесь и вот здесь. — Марк пальцем показал на своем теле, куда его во сне целовала Таида.

— Как ты думаешь, — продолжал Марк, — это вещий сон? По-моему, да.

«Ах, вон куда ты клонишь, — наконец догадалась Таида. — Ишь, чего захотел, пере-бьется». А вслух она сказала, что сон Марка ложный и будет лучше, если Марк его забудет.

— Хотя на крокодила ты похож, — добавила она.

— Что, такой же грозный?

— Нет, такой же скользкий.

— Я скользкий? Это еще почему?

— Потому, — отозвалась Таида и, поблагодарив Марка за ладан, ушла, так и не пояснив, что она имела в виду.

После ее ухода он все размышлял, почему это она вдруг считает его скользким. Марк рассудил, что, скорее всего, она хотела этим сказать, что он непредсказуем. То он готов был ее придушить и всячески глумился над ней, а теперь заиг-рывает, делая недвусмысленные намеки.

В этот день Таиду Марк больше не видел. Они встретились на следующее утро на репетиции. Таида мило улыбнулась Марку, и он поинтересовался у нее, хорошо ли тлел его ладан.

— Да, очень даже хорошо, — ответила ему Таида и еще раз поблагодарила Марка за ароматную смолу. — Только вот что-то духов из преисподней не было видно, — пошутила она.

— Так на то они и духи, чтобы их не видеть, — пояснил Марк. — А в том, что они сбежались понюхать мой ладан, ты не сомневайся. Если тебе еще понадобится моя смолка, ты приходи, я тебе отсыплю. Для тебя мне не жалко.

— Нет, мне, Марк, пока не надо, — любезно отказалась Таида, — у меня еще своя есть.

— А ты приходи, когда кончится, — настаивал Марк, — или можешь даже раньше, твой же ладан все равно плохо тлеет, зачем с ним мучиться?

Но Таида ответила, что она уже просушила свой ладан и мучиться ей теперь не придется.

По тону Марка она догадалась, что он пытается заманить ее к себе в постель, а благоухающий ладан был лишь предлогом. Она поняла это еще вчера, сладострас-тный взгляд Марка красноречиво говорил об этом. Но прыгать в его объятия Таида не торопилась. Хотя в ее положении такой любовник, как Марк, ей бы не помешал. Квинт от нее почти отвернулся, и Таиде уже не приходилось рассчитывать на его подарки и прежнее покровительство. А с Марка можно было бы немало поиметь. Таида по себе знала, что Марк не жаден и любит делать приятное сво-им девочкам. Когда она полгода назад появилась в доме Серпрониев, Марк не упустил возможности опробовать новенькую артисточку. Однако за полученное удовольствие он оставил ей на прощанье пару золотых ауреев. Так что многие в доме заигрывали с Марком, надеясь обратить на себя его внимание. Ради этого в ход пускались разные уловки и ухищрения, а тут Марк сам набивался к ней в постель. Необходимо было только как следует опутать его любовными сетями, чтобы он не забыл о ней после первой же близости.

Таида полночи думала, как ей лучше всего окрутить Марка. Для начала она решила его немножко подразнить. Во время репетиций, когда Марк, по сюжету сценки, начинал с ней обниматься, она льнула к нему крепче обычного, и он хорошо ощущал на себе прикосновение ее мягких грудей. При этом ее полный нежности взгляд въедался ему в душу. Но лишь только репетиция заканчивалась, Таида, как ни в чем не бывало, весело болтала с подружками, не замечая Марка, и все ее недав-ние страстные объятия выглядели, как хорошо сыгранная роль и не более.

Однако для Марка они не прошли даром. Его влекло к Таиде все сильней и сильней. Один раз, обнимая Таиду, он даже не сдержался и дал волю рукам. Они шарили по ее телу так бессовестно, будто Таида полностью принадлежала ему.

— Не увлекайся, Марк, — шепнула она своему египетскому мужу. — Ты, кажется, переигрываешь.

Но Марк сказал ей, что чем больше страсти, тем лучше для сценки. Именно так их, кажется, учил прежний руководитель труппы Урбик.

— А, ну если сам Урбик так учил, — произнесла Таида саркастически, — то тогда конечно, Марк, ты можешь не стесняться.

— А я и так не стесняюсь. Вот только не мешало бы нам еще потренироваться с тобой где-нибудь наедине.

Эти слова Марка были уже не просто намеком, это уже было явное домогательство, и Таида сразу изменилась в лице, придав ему сердитое выражение.

— А вот насчет этого, Марк, — произнесла она недружелюбно, — Урбик ничего не говорил. С другими тренируйся, — отшила Таида Марка и больше с ним уже не любезничала.

Пусть он не воображает, что ему так легко удастся ее заполучить.

Отказ Таиды очень раздосадовал Марка. Однако отступать он и не думал. Упрямство Таиды только еще больше распалило его желание во что бы то ни стало овладеть ею. Но он не знал, что предпринять. Рассыпать перед ней нежные слова и клясться в любви он не хотел. Ему мешала его гордость. Он ведь столько раз унижал Таиду и старался ее обидеть, что теперь ему было не с руки играть роль кроткого влюбленного. Это бы означало, что он полностью ею побежден и готов подставить свою могучую грудь под ее восхитительную ножку. Чего доброго, она еще возомнит себя его повелительницей и захочет над ним поизмываться, припоминая ему прежние обиды. Марк не представлял, как ему теперь завоевать Таиду. Не будет же он ее насиловать, в конце концов. Это и неинтересно, и чревато конфликтом с отцом. Хоть Квинт и увлекся танцовщицей, Таида по-прежнему считалась его любовницей, пусть и без былого влияния на хозяина. Марк не знал, как ему поступить.

Таида тоже пребывала в затруднении. Своим резким ответом она дала понять Марку, что все его попытки затащить ее в постель будут решительно пресекаться. Дружба — это ведь еще не значит любовь, и пусть он не строит иллюзий по по-воду ее нежных улыбок и знает, что дальше приятельских разго-воров Таида не пойдет. Не такая она девушка, чтобы сначала выслушивать от Марка всякие гадости, а потом послушно ему покоряться только потому, что он снисходительно поманил ее ласковым словом.

Однако своим решительным отказом она и себе связала руки. Теперь ей было неудобно заигры-вать с Марком. Раз она показала, что просто так обиды не забывает, то нужно было и дальше играть роль гордой и неприступной де-вушки. Она надеялась, что Марк будет постепенно идти с ней на сближение, и тогда все у них произошло бы само собой. Но Марк поторопился, нежные взгляды Таиды расценил как ее согласие разделить с ним ложе и своим наско-ком все испортил. Начинать все снова было утомительно. Таида решила поторопить события. И помочь ей в этом должен был Рахонтеп.

Таида уже успела с ним познакомиться. Она несколько раз пользовалась его услугами, как врача. Таида знала, что она нравится Рахонтепу, и хотела использовать это в своих целях. Египтянин не скрывал свою жгучую к ней симпатию и даже как-то раз попытался было овладеть Таидой, воспользовавшись тем, что она сняла с себя одежду, приготовившись к осмотру. Но Таида его припугну-ла, что расскажет обо всем Квинту, а уж этот ревнивец сотрет в порошок любого, кто посягнет на его любовницу. Рахонтеп струхнул, и больше к Таиде так грубо не приставал. Квинта он боялся и считал для себя лучшим не становиться у него на пути, чтобы не оказаться на улице. Однако Рахонтеп по-прежнему делал Таиде сальные намеки, когда она приходила к нему за каким-нибудь лекарством или с жалобами на разные боли. Но и тогда Таида ставила неугомонного египтя-нина на место. В последнее свое посещение Таида даже обругала Рахонтепа, почувствовав, что он опять покушается на ее тело.

— Ну и свинья же ты, Рахонтеп, — говорила она, лежа перед ним на кровати без туники и повернувшись к нему спиной, — у меня поясница болит, а ты меня лапаешь, как шлюху. Перестань!

— Лежи спокойно, — одернул ее Рахонтеп, — должен же я тебя как следует прощупать, чтобы узнать, что у тебя болит.

— Так у меня же не там болит. Щупай выше, а на ягодицах и болеть-то нечему.

— Ты ошибаешься. Как раз там много чего спрятано под жирком, — сказал Рахонтеп, вдавливая свои цепкие пальцы в мягкую попку Таиды.

— Ты что, Рахонтеп, хвост у меня хочешь отыскать? — смеялась она. — Хватит меня мять, давай лучше какое-нибудь лекарство.

Рахонтеп сказал, что у него есть одна хорошая мазь, но втирать ее надо по-особому, так может втирать только он. И если Таида хочет избавиться от болей в пояснице, пусть приходит к нему каждый вечер, и Рахонтеп будет втирать ей эту мазь. Таида сразу поняла, что он заботится не столько о ее здоровье, сколько о своем удовольствии и возможности лишний раз ее полапать.

— Ну и хитер же ты, египтянин, — проговорила она, глядя ему прямо в глаза. — Чего ты добиваешься? Я же тебе сказала, чтобы ты оставил свои мерзкие уловки. А ты опять за свое? Нет, видно все-таки придется нажаловаться на тебя Квинту. Надоел ты мне, Рахонтеп.

— Ты зря, Таида, так нервничаешь, — пошел на попятную египтянин, — я хотел как лучше. Хочешь сама втирать, так и скажи, мне все равно, бери, втирай. Только за результат я не ручаюсь.

Таида забрала у Рахонтепа мазь, рассчитывая обойтись без его помощи. В крайнем случае она попросит подруг помочь ей, лишь бы не чувствовать на себе по-хотливых рук египтянина.

Таида прекрасно справлялась с втираниями сама, но когда теперь ей потребовалась помощь Рахонтепа, чтобы окрутить Марка, она вновь пришла к нему поздно вечером, под тем предлогом, что мазь ей не помогает.

— Видно я неправильно ее втирала, — предположила Таида, виновато поглядывая на Рахонтепа, которого весьма обрадовал ночной визит Таиды.

— А я тебя предупреждал, — сдержанно ответил он. — Если бы ты сразу мне доверилась, я бы сделал все как надо. А ты только мазь перепортила.

— Не сердись, — нежно запела Таида, — я сама вижу, что была не права. Поэтому и пришла. Ты мне поможешь?

Рахонтеп сурово морщил брови, но лицо его светилось от радости.

— Ладно, — смягчился он, — так и быть, проходи, ложись. Полечу тебя. Но чтобы в следующий раз ты мне тут не фыркала, поняла?

Таида обещала впредь безропотно делать все, что он ей скажет. Рахонтеп ве-лел ей снять тунику, чтобы он мог смазать ее поясницу. Таида покорно сняла одежду и легла на кровать, подставляя египтянину свою спину. Рахонтеп старательно принялся втирать ей мазь, с вожделением взирая на ее обнаженное тело. Между делом он назидательным тоном говорил ей, что врачей нужно слу-шаться, иначе лечение пройдет даром.

После процедуры Таида сказала, что ей стало намного лучше и поясница уже почти не болит. Рахонтепу как врачу было приятно это слышать.

— Ну вот, видишь, — сказал он, — а ты не хотела, чтобы я тебе втирал. Завтра не забудь прийти. В лечении не должно быть перерывов.

Таида обещала непременно прийти, но уходить пока не собиралась и не спеши-ла одеваться. Она сказала Рахонтепу, что ее в последнее время беспокоят боли в правой груди.

— Может ее нужно прощупать? — осторожно спросила она.

— Обязательно, — подхватил Рахонтеп. — По-другому никак не определить, что там за болячка. Садись ближе, сейчас прощупаю.

Таида пододвинулась к Рахонтепу, выпячивая вперед грудь. Рахонтеп, с видом знатока, стал прощупывать грудь Таиды.

— Здесь болит? — спросил он ее, вдавливая пальцы ей под сосок.

— Нет.

— А здесь?

— Вроде тоже нет.

— А с этой стороны?

— Нет, не болит, — покачала головой Таида. — Ты знаешь, Рахонтеп, по-моему, у меня уже перестало болеть. Твои чудные руки меня вылечили.

Она посмотрела на Рахонтепа так обворожительно, что у него аж испарина на лбу выступила. Он, наконец, догадался, к чему его подбивает Таида, и стал дейст-вовать смелей.

— Мне знакома эта болезнь, — сказал он Таиде, придвигаясь к ней поближе. — У меня даже есть для тебя лекарство.

— И какое? — хитро улыбаясь, спросила Таида, ощущая на себе возбужденное дыха-ние Рахонтепа.

— Сейчас узнаешь, — сказал он и, не в силах больше сдерживать свой порыв, страстными поцелуями покрыл груди Таиды.

— Не увлекайся, Рахонтеп! — засмеялась Таида. — У меня только правая грудь болела.

— Ничего страшного, — отвечал он между поцелуями, — мое лекарство и левой не помешает.

— Мне нравится твое лекарство, — сказала Таида.

Она обняла египтянина, увлекая его за собой на кровать, где они предались неистовым поцелуям, словно любовники после долгой разлуки. Но Рахонтеп явно жаждал большего, чем невинные поцелуи. Он хотел уже, было, залезть на Таиду, но она плотно сжала ноги.

— Подожди, — остановила она Рахонтепа, — я должна тебе что-то сказать.

— Потом, Таида, потом, — нервничал Рахонтеп, пытаясь раздвинуть ее упрямые ноги.

— Нет, сейчас, — настаивала Таида. — или я уйду.

Она сделала вид, что собирается уходить. Рахонтеп ее удержал и согласился выслушать. Таида пристально посмотрела на Рахонтепа.

— А я могу тебе доверять? — спросила она его.

— Конечно, можешь. А что случилось? — допытывался заинтригованный египтянин. — Говори, не бойся.

— Поклянись, что не выдашь меня, — потребовала Таида.

Рахонтеп поклялся всевидящим оком Солнца, что он не проболтается, даже если его начнут жечь на костре. Таида сделала вид, что поверила ему, и призналась египтянину, что очень сильно любит Марка.

— А меня? — недоуменно воскликнул Рахонтеп.

— И тебя, — успокоила его Таида, — но только меньше.

— Мне этого достаточно, — проговорил он и опять стал льнуть к Таиде.

— Это еще не все, — отстранилась она от него.

Таида сказала Рахонтепу, что если он хочет получить чуточку ее любви для себя, то должен помочь ей переспать с Марком. Рахонтепа удивила эта просьба.

— А разве это так трудно? — спросил он. — Возьми да и зайди к нему сейчас в комнату. Только после меня, конечно. Марк не дурак, я думаю, сообразит, что надо делать. Тем более, что ты ему, по-моему, нравишься. Я видел, как он обнимал тебя на репетиции, так и казалось, что сейчас на пол повалит. Ты разве этого не заме-тила?

— Заметила.

— Ну так вперед, и не бойся.

Но Таиду этот вариант не устраивал. Она рассказала Рахонтепу, что не так давно у нее с Марком произошла крупная ссора и ей теперь неудобно приставать к нему. Вот если бы Марк первым сделал шаг ей навстречу, тогда другое дело. Но Марк на это не решается. Он боится своего отца. Марк знает, что она его любовница, и опасается с ней связываться, потому что Квинт с соперниками обходится круто. Рахонтеп внимательно выслушал Таиду и взялся ей помочь выйти из этой щекотливой ситуации.

— Я с Марком поговорю, — пообещал он Таиде.

— И что ты ему скажешь?

— Я найду, что сказать. Если он тебя действительно хочет, мне удастся его расшевелить. Вот увидишь, он к тебе скоро придет.

— Нет, так не годится, — отвергла его план Таида. — Надо действовать по-другому.

— И как же? — спросил Рахонтеп.

Таида раскрыла ему свой заранее обдуманный замысел, как ей с помощью Рахонтепа затащить Марка к себе в постель. Выдуманная Таидой интрига развеселила египтянина. Вся ее затея показалась ему неправдоподобной и наивной.

— Думаешь, Марк купится на это? — выразил он свое сомнение по поводу услышанного.

— А ты ему завтра предложи, и увидим.

— Нет, он сразу догадается, что его хотят одурачить.

— А это уже, Рахонтеп, от тебя будет зависеть, догадается он или не догадается, Если плохо сыграешь, то, конечно, догадается.

Рахонтеп еще помялся немного, но в конце концов согласился провести Марка, как предлагала Таида. Уж очень ему хотелось поскорее овладеть ее телом. Однако Таида только тогда отдалась египтянину, когда он клятвенно пообещал ей сде-лать завтра все так, как она просила. На всякий случай она припугнула Рахонтепа, что если он проболтается, то она расскажет Квинту о ее связи с ним, и тогда египтянину не сносить своей лысой головы.

На следующий день Марк, как обычно, созвал артистов для очередной репетиции. Рахонтеп пришел самым последним, и вид у него был очень недовольный. Марк заметил кислое выражение его лица и поинтересовался, почему он такой мрачный.

— Ты что, не выспался? — спросил он Рахонтепа.

— Выспался, — ответил тот неохотно.

— А чего ты такой хмурый?

— Да надоели мне, Марк, эти репетиции, — вывалил Рахонтеп. — Долбим каждый день, как дятлы, одно и то же, а зачем? У нас же все хорошо получается. Зря только время теряем.

— Не зря, Рахонтеп, — ответил Марк. — Я сам знаю, сколько нужно репетировать. Ты лучше над произношением своим поработай. А отдыхать будем после выступления.

Рахонтеп тяжело вздохнул, но перечить Марку не стал.

После репетиции, когда они с Марком шли в триклиний, Рахонтеп тихо сказал ему:

— Я знаю, почему тебе, Марк, нравятся эти репетиции.

— Почему? — удивился тот.

— Это все из-за Таиды, чтобы лишний раз ее пообнимать, ведь верно?

— С чего ты взял?

— Не притворяйся, Марк, я же вижу, как ты на нее смотришь. Небось каждую ночь с ней кувыркаешься, а?

Рахонтеп по-приятельски подмигнул Марку и толкнул его в бок локтем, словно хотел сказать этим: «Полно тебе, Марк, скрытничать. Я же твой друг, мне ты можешь рассказать все».

Марк усмехнулся и нехотя признался Рахонтепу, что Таида действительно ему очень нравится, но насчет последнего египтянин ошибся. Ночи Марк с ней не проводит, но хотел бы. Рахонтепа удивили его вздохи.

— Так в чем же дело? — сказал он Марку. — Веди ее к себе и делай с ней, что хочешь. Она такому красавцу не откажет.

— Уже отказала. Думаешь, я не пробовал ее уломать? Еще как пробовал, не хочет, — развел руками Марк и рассказал Рахонтепу, как еще до выступления в театре Марцелла он душил Таиду в ее комнате. Наверное, она до сих пор не может ему это простить и сторонится его.

— Да, положение у тебя, конечно, Марк, незавидное, — сочувственно произнес Рахонтеп. — Но я могу тебе помочь, — предложил свое содействие хитрый египтянин.

— И как ты мне поможешь?

— Ты только, Марк, не удивляйся, но это очень верный способ.

— Говори, я тебя слушаю.

— Есть у меня, Марк, — начал Рахонтеп, — щепотка одной чудной травы, я привез ее с собой из Египта, так вот, если из нее сварить отвар и дать выпить Таиде, то она на всю ночь станет твоей.

— Как это? — удивился Марк.

— А вот так, ей будет казаться, что она спит, и все что бы ты с ней ни делал, она воспримет как сон.

— Так она что, будет спать?

— Что-то вроде этого, полусон-полуявь. Такое вот непонятное состояние. Но ты овладеешь ею без труда.

— А если она проснется?

— Не проснется. За это не волнуйся, трава надежная, я сам ее проверял, когда еще был жрецом при храме.

И Рахонтеп рассказал Марку, как он якобы опаивал в храме приглянувшихся ему прихожанок и резвился потом с ними всю ночь. Наутро они просыпались, и как ни в чем не бывало шли домой. Правда, некоторые из прихожанок со смущенным видом рассказывали Рахонтепу свой сон, в котором они занимались любовью со жрецом, и просили растолковать им это видение.

— И ты растолковывал? — спросил со смехом Марк.

— А как же. Все как полагается. Говорил им, что сны ниспосланы нам богами, и нужно выполнять все, что боги доносят в них до нас.

— И они выполняли?

— Еще как выполняли. У нас народ набожный, не то, что здесь.

— Ну ты и плут, — усмехнулся Марк. — А у нас ты еще никого не опаивал своим любовным напитком?

— Нет, не опаивал, — ответил Рахонтеп и сказал, что у него очень мало этой самой диковинной травы и он берег ее для особого случая. Именно теперь как раз и настал такой подходящий случай.

Рахонтеп сказал, что ему ничего не жалко для друга и он готов пожертвовать ради Марка щепоткой своего дивного зелья, чтобы тот смог без труда овладеть предметом своего страстного вожделения.

Марк колебался недолго. Соблазн был слишком велик. Пусть хоть и обманом, но все же он получит Таиду на всю ночь.

— А она точно не проснется? — забеспокоился Марк.

— Нет, — успокоил его Рахонтеп, — она будет спать как убитая. Точнее, почти как убитая, — поправил он сам себя.

Его слова покоробили Марка.

— Ты только, Рахонтеп, смотри, не перестарайся со своим зельем, — предупредил Марк египтянина. — Я не хочу, чтобы ты мне подсунул мертвую Таиду. Я вообще люблю, когда девушки подо мной шевелятся. А тут я чувствую, никакого удовольствия не получу, — проговорил Марк таким тоном, словно он уже жалеет, что сог-ласился на эту авантюру.

— Да ты только начни, — убеждал его Рахонтеп, — а она зашевелится так, что ее еще потом удерживать придется. Короче, Марк, если ты не хочешь, я использую эту травку по-своему. Мне уже давно Леда приглянулась.

Но Марк сказал, что он не отказывается. Они договорились с Рахонтепом, что Марк придет к нему сегодня ночью в комнату. К его приходу египтянин должен будет уже напоить Таиду своим зельем. Сделать это будет нетрудно. Таида вот уже несколько вечеров подряд приходит к Рахонтепу, чтобы лечить свою поясницу, должна прийти и сегодня. Тут он и даст ей выпить новое «лекарство».

Марк не догадывался, что вся эта затея с зельем — ловкая проделка Таиды. Никакого любовного напитка у Рахонтепа и в помине не было. Это Таида научила египтянина, как провести Марка, чтобы он, не подозревая об обмане, сошелся с ней. Такое приключение должно было еще больше разжечь его страсть к Таиде. А уж потом она сможет воспользоваться этим спектаклем и надолго заполучить Марка в любовники. На этот счет у нее уже были кой-какие мыслишки, но вначале нужно было провернуть задумку с зельем.

До наступления темноты Марк пару раз встречался в доме с Таидой, но заговорить с ней не пробовал, как это он делал в последние дни, и лишь загадочно ей ухмылялся.

Таида уже была оповещена Рахонтепом о том, что Марк согласился на его паскудное предложение опоить Таиду, чтобы любой ценой добраться до ее тела. При встрече с Марком она искусно разыгрывала беспечность и, глядя на нее, можно было подумать, что она ничего не подозревает.

Марку это придало уверенности. Хотя, чем ближе была ночь, тем больше он начинал нервничать. В такой необычной ситуации ему еще не доводилось бывать. А вдруг, думал он, Таида проснется? Сразу поднимется крик-шум, все сбегутся на него, как на вора. Но, с другой стороны, если все пройдет гладко, то будет что рассказать друзьям в «Каледоне». Кроме того, он, хоть и спящей, но все же овладеет Таидой, вопреки ее упрямству. Рабыни должны ублажать своих господ, а не строить из себя неприступных девиц.

В условленный час, когда в доме все уже спали, Марк направился к комнате Рахонтепа. Чтобы не привлекать внимания, Марк не взял с собой светильника и осторожно продвигался в темных коридорах. У двери в комнату египтянина Марк заметил чью-то темную фигуру. Это был Рахонтеп. Он специально поджидал Марка у двери, чтобы Таида, услышав их голоса, приготовилась к встрече своего «возлюбленного».

— Рахонтеп, это ты? — шепотом спросил Марк, всматриваясь в темноту.

— Да, я, — тихо отозвался Рахонтеп. — Ты, Марк, вовремя. Таида только что заснула. Можешь заходить.

Он взял Марка за руку и потянул его к двери. Тут вдруг Марк заметил сочившуюся из-под двери узкую полоску света.

— Ты что, светильник не погасил? — произнес Марк тревожно, словно это могло испортить все дело.

— А зачем? — спокойно отозвался Рахонтеп. — Свет тебе, Марк, не помешает. Ее уже до утра ничто не разбудит.

— А ты уверен, что она уснула? — колебался Марк.

— Уверен. Я сам проверял. Я ее даже раздел, чтобы ты с ней не возился. Ну, давай, Марк, не теряй время, она тебя ждет.

Рахонтеп с трудом сдерживался, чтобы не рассмеяться. Он приоткрыл дверь и подтолкнул Марка в комнату. Но Марк сперва просунул в комнату только голову, чтобы осмотреться. Увиденное поразило его.

В комнате чувствовался сладкий запах ароматной смолы, какую обычно курят в храмах при богослужениях. Все стены комнаты были старательно расписаны египетскими иероглифами. Рахонтеп специально нанес их мелом на стены, чтобы создать ощущение чего-то таинственного. Мерцающее пламя светильника, стоящего на столе, причудливыми тенями прыгало по стенам, и от этой пляски иероглифы казались какими-то магическими знаками. На кровати у стены, томно раскинувшись, лежала обнаженная Таида. Она выглядела, как жертва, приготовленная богам на заклание. Глаза у нее были закрыты, но из-за дрожания теней на ее лице казалось, будто ее веки шевелятся.

На Марка вся эта мрачная картина произвела гнетущее впечатление. Он обвел комнату взглядом и попятился назад.

— Что ты сделал с комнатой? — спросил Марк Рахонтепа. — Зачем ты ее изрисовал?

— Так надо, — важно ответил Рахонтеп. — Чтобы тебе помогли боги.

— Какие еще боги?

— Мои, египетские. В этом деле ваши римские боги не годятся. Ну, чего стал? Заходи, Себек тебе поможет. А я здесь пока покараулю, чтобы никто не подсмотрел.

Марк, наконец, решился и шагнул в комнату. Он ощущал робость от своего нелепого положения и не знал, с какой стороны подойти к Таиде. Марк боялся к ней прикоснуться, чтобы не разбудить. Рахонтеп заглянул в комнату и, увидев, что Марк в нерешительности стоит перед кроватью, подстегнул его едким упреком:

— Что ты, Марк, пялишься на нее, как мальчик? Раздвигай ноги и вперед!

Громкий голос Рахонтепа прорезал тишину комнаты, и Марк с опаской покосил-ся на Таиду, ожидая, что она вот-вот проснется.

— Да не ори ты так! — зашипел Марк на Рахонтепа. — Мне свет мешает.

— Тогда погаси его, — разрешил ему Рахонтеп. — И не бойся ее, Марк, она не укусит.

— Сам знаю, что не укусит, — пробормотал Марк себе под нос и задул светильник.

То, что происходило потом в темной комнате, Рахонтеп никак не мог рассмотреть, хоть он и старался что-нибудь увидеть, всматриваясь в темноту. Ему было жутко интересно, как Таида станет изображать любовь в состоянии сна. Он поэтому и не хотел гасить светильник, чтобы увидеть все собственными глазами. Но в комнате было так темно, что кроме контуров мнущейся на кровати черной фигуры Марка, Рахонтеп ничего больше не различил. Однако возня на кровати длилась недолго. Заметив, что Марк подымается, Рахонтеп бесшумно при-крыл дверь и стал дожидаться, когда Марк появится снаружи. Вскоре дверь скрип-нула, и из комнаты вышел Марк.

— Ну как? Все прошло отлично? — поторопился Рахонтеп с расспросами.

— Не совсем, — угрюмо отозвался Марк.

— Что значит «не совсем»?

— А то и значит. У меня с ней ничего не получилось.

— Как не получилось? — еще больше удивился Рахонтеп, но тут же все понял.

— Как, как, а вот так, — пробурчал Марк, — не получилось и все. Не возбуждает она меня, что-то. Это все из-за твоих паршивых знаков. Разрисовал ими всю комнату, колдун несчастный.

— Знаки тут ни при чем, — оправдывался Рахонтеп. — Ты просто перенервничал, это не страшно. Сделай глубокий вдох, — учил Марка Рахонтеп. — Вот так. Теперь выдох. Еще раз вдох, выдох. Ну что, чувствуешь прилив сил?

— Нет, не чувствую.

— Ничего, иди к ней, там обязательно почувствуешь.

— Что, опять?

— Ну да. Неужели ты так и уйдешь от нее с поджатым хвостом? Ты же мужик. Вот и устрой ей штурм Карфагена, чтоб она аж во сне завизжала.

— Ладно, попробую, — неуверенно проговорил Марк.

— Я знаю, у тебя получится, — похлопал его по плечу Рахонтеп. — Эх, мне бы Марк войти туда вместо тебя. Ей богу, до утра бы на ней прокачался.

Марк открыл дверь и хотел уже было войти в комнату, как вдруг отпрянул назад и захлопнул дверь.

— Она сидит на кровати! — с ужасом сообщил он Рахонтепу.

— Как сидит? Что ты несешь? Этого не может быть!

— Сам посмотри, что я слепой, что ли. Она, наверное, проснулась.

Рахонтеп осторожно заглянул в комнату.

— Тебе, Марк, показалось, — вздохнул он с облегчением, — Она лежит, как и лежала. Иди скорей к ней, пока она действительно не проснулась.

Марк заглянул в комнату через плечо Рахонтепа и увидел, что Таида по-прежнему лежит на кровати.

— Да я тебе клянусь, она сидела, — прошептал он Рахонтепу.

— Ты, наверное, Марк, хлебнул слишком много. Тебе уже всякая чушь мерещится. Ну что, идешь? — кивнул Рахонтеп в сторону Таиды.

— Да ну ее к Стиксу, — не захотел Марк. — То встает, то опять ложится. Еще набросится на меня. Нет, лучше я с ней как-нибудь потом порезвлюсь. А то от твоего зелья, я чувствую, она мне горло перегрызет.

— Ну как хочешь, — не стал его больше уговаривать Рахонтеп.

— Пошли лучше ко мне, — звал его с собой Марк. — Пусть она спит.

— Ты, Марк, иди, я потом подойду. Надо ее одеть, чтобы она ничего не заподозрила, когда проснется.

— Одеть? — усмехнулся Марк. — Знаю я тебя, как ты будешь одевать.

— Ты думаешь, Марк, что я с ней стану того?.. Нет, она же твоя, как я могу. Ты же на нее глаз положил.

— Ну ты и сказанул: «Твоя». Пока еще не моя.

— Так будет твоей. Боги тебе помогут.

— Уже помогли, — угрюмо проговорил Марк. — Ладно, как управишься с ней, давай, дуй ко мне.

Рахонтеп пообещал Марку прийти, и Марк зашагал по коридору, растворяясь в темноте. Рахонтеп дождался, пока его шаги стихнут, и вошел в свою комнату.

— Все, можешь расслабиться, — сказал Рахонтеп Таиде, — он ушел. Даже убежал. Ты его до смерти напугала.

— Я его напугала? — воскликнула Таида, приподнимаясь.

— Ну не я же. Зачем ты встала с кровати?

— Я думала, он больше не вернется, — оправдывалась Таида.

— Я думала, — передразнил ее Рахонтеп. — А я для чего за дверью стоял? Только зря его уговаривал, — Рахонтеп сел на кровать рядом с Таидой. — Что, у него ничего не получилось? — спросил он ее.

— Не знаю, — пожала она плечами. — Я все ждала когда он наконец приступит, а он что-то копошился тут на кровати, а потом ушел. А он что, сказал тебе, что у него не получилось?

— Да, сказал. Я его подбодрил, как мог, обратно к тебе запихнул, а ты все испортила.

— Ничего я не испортила, — недовольно проговорила Таида. — У него все равно бы не вышло. Ушел — так ушел. Не бежать же теперь за ним.

— Правильно, мы и без него обойдемся.

Рахонтеп стал обнимать Таиду, но она была совсем не в настроении.

— Тихо! — остановила она Рахонтепа. — Кажется, он возвращается.

Они замерли, испуганно прислушиваясь к тишине. Первым зашевелился Рахонтеп.

— Нет, тебе показалось, — сказал он Таиде, вновь давая волю рукам.

— Да ну тебя, — отстранила она его от себя. — А вдруг он вернется?

— Чего это он будет возвращаться?

— Не знаю. Подумает, что ты тут решил моментом воспользоваться и порезвиться со мной вместо него.

— Не подумает. Он сейчас с горя напьется и нам не помешает.

— Все равно, пойди лучше утешь друга. Так будет спокойнее. А завтра я к тебе приду.

— Точно придешь? — недоверчиво произнес Рахонтеп.

— Разве я тебя когда-нибудь обманывала?

Рахонтеп еще с минуту решал, как ему поступить, но уговоры Таиды пересилили его похоть, и он пошел к Марку, чтобы поддержать его в трудную минуту.

На следующий день репетиции не было. Марк не хотел встречаться с Таидой. Он чувствовал, что будет испытывать перед ней неловкость, как будто она вчера не спала, а все видела и была свидетелем его позора. Марк постарался поскорее уйти из дома и до самой ночи пропадал с друзьями в «Каледоне».

На другой день он вновь не стал собирать артистов. О своем неудачном ноч-ном приключении Марк постарался как можно быстрее забыть. Его мысли были за-няты красотками с Субуры, с которыми у Марка все проходило гладко и кото-рые не забывали высказать ему свое восхищение его мужскими способностями. А Таиду он всячески избегал, как будто был виноват перед ней.

Но на третий день Таида неожиданно сама пришла к Марку в комнату. Он уже собирался было уходить к своим друзьям в «Каледон» и примерял на себе но-вую тунику, как дверь вдруг отворилась и в комнату с чуть заметным смущением вошла Таида. Марк поднял на нее глаза, отрываясь от туники, и их взгляды встретились.

Мягкий приятный взгляд, с каким смотрела на него Таида, пленил Марка. Сердце бешено заколотилось в его груди, и совсем обезоруженный ее кротким взглядом, Марк не мог произнести ни слова.

Первой заговорила Таида. Она сказала, что зашла узнать, почему они больше не репетируют. Марк придал своему лицу, насколько это было возможно, равнодушное выражение и ответил, что они уже достаточно хорошо играют сценку, и если и будут еще репетировать, то только перед самым выступлением. Таида, казалось, была разочарована этим ответом.

— Жаль, — сказала она. — Теперь нам с Ледой и заняться нечем будет.

— А ты Метродору об этом скажи, — посоветовал ей Марк с улыбкой, — он вам сразу работу найдет.

— О нет, только не Метродору! Мы с Ледой от него раньше постоянно прятались. Он к чему угодно может придраться.

Они опять замолчали.

— А помнишь, Марк, — вновь заговорила Таида, — ты рассказывал мне свой сон? Ну, тот, где ты был крокодилом, — напомнила она ему.

Марк ответил, что помнит.

— Представляешь, — произнесла она, внимательно наблюдая за Марком. — мне недавно приснилось нечто подобное.

— Ты что, была крокодилицей? — оживился Марк.

— Нет, крокодилицей я не была, но все остальное было так же, как у тебя во сне.

— Ты хочешь сказать, я тебя целовал? — договорил за нее Марк, догадываясь, что ее сон есть не что иное, как недавнее покушение Марка на ее тело.

— Странно все это, Марк, правда? — проговорила она, устремляя на Марка долгий взгляд. — И тебе, и мне снятся одни и те же сны.

— А что тут странного? — мгновенно оценил ситуацию Марк. — Сны посылают нам боги. Значит, они хотят к чему-то нас подтолкнуть, — рассуждал Марк. — Только вот к чему?

Он подошел к ней вплотную и взял ее за руки.

— По-моему, — заговорил Марк вновь, — они хотят, чтобы мы были вместе. Как ты думаешь?

Таида подняла на него свои глаза, и Марк прочел в ее завораживающем взгляде однозначный ответ. Он склонился к ее губам и запечатлел на них долгий поцелуй.

Content

Владимир Птах
Подарок из Египта

1-ая глава

2-ая глава

3-я глава

4-ая глава

5-ая глава