Гир Керстин

Где правда, там и ложь

Керстин Гир

Где правда, там и ложь

Роман

Лучшие вещи в жизни – не те, которые можно купить за деньги

Альберт Эйнштейн

Эта книга посвящается Франку,

потому что благодаря его заботам жизнь продолжается,

даже если я в это время замерла в ожидании.

Ты действительно бесценен.

1

«Держитесь подальше от идиотов»

Жизненный принцип Ленни Килмистера,

солиста рок-группы Motörhead

– Вы упали?

Нет! Я просто лежу на тротуаре и гляжу на звёзды.

– Вы поранились? – Надо мной озабоченно склонился молодой человек с симпатичным лицом и дружелюбным взглядом.

Жаль только, что он идиот.

Держаться подальше от идиотов очень трудно. Их кругом так много. Даже в этом Богом забытом городском предместье в полдвенадцатого ночи.

Сегодня я столкнулась с несколькими людьми, задающими идиотские вопросы. Первый из них прошёл мимо меня, когда я подстригала изгородь в саду моей сестры. Он некоторое время наблюдал за мной, а потом спросил: «Ну? Вы подстригаете изгородь? Сейчас, в ноябре?».

Это был тот ужасный сосед, который постоянно подавал жалобы на мою сестру и её мужа. Герр Крапенкопф. Я запомнила его имя, потому что Мими с Ронни довольно часто говорили о нём и о фрау Крапенкопф.

Я продолжала щёлкать ножницами.

– Нет, я не подстригаю изгородь, герр Крапенкопф, я дирижирую берлинским филармоническим оркестром.

– Как вы меня назвали? – Лицо соседа резко покраснело. Мне вдруг пришло в голову, что «герр Крапенкопф» – это вовсе не его имя. Хотя оно ему очень шло. – Это будет иметь последствия! – прошипел он и потащился дальше.

Позднее я встретила в супермаркете подругу Мими Констанцу. Она была милой, но к сожалению, тоже относилась к людям, которые нервируют других неинтеллигентными вопросами.

– Ах, привет, Каролина! – дружелюбно сказала она. – А что ты тут делаешь?

Ну, давайте подумаем: я иду по супермаркету, толкая перед собой тележку. Так что я тут делаю?

– Меня позвали, чтобы разрядить бомбу в сырном отделе, – ответила я. – А ты что тут делаешь?

– Ах, я быстренько закупаюсь на неделю.

– В самом деле? Надо же!

Констанца снисходительно улыбнулась и посмотрела на мою тележку. Сельдерей, пастернак, лук, сметана и куриная грудка. Для супа, который сегодня вечером будет варить Ронни. А ещё четыре бутылки красного вина и тампоны. Я ждала, что Констанца спросит: «Ты покупаешь сельдерей, пастернак, лук, сметану, куриную грудку, красное вино и тампоны?», но она этого не сделала. Она также не показала на тампоны и не сказала: «Ах, вот откуда плохое настроение!». Она просто передала приветы Мими и пожелала мне хорошего вечера.

Спасибо, тебе тоже.

Наш вечер действительно оказался хорошим. Потому что по приходу из супермаркета я сразу же начала пить красное вино. К началу ужина я прикончила первую бутылку. То есть бокал выпил Ронни за варкой супа. Вторую бутылку мне пришлось разделить с Мими и Ронни. Третью я выпила сама, когда Мими и Ронни уже отправились спать. Я погасила свет, уселась на подоконник и, попивая вино, стала глядеть в сад. Полная луна ярко светила сквозь голые ветви яблони. Она выглядела, как лимонный леденец, который кто-то приклеил к небу. Я попыталась попробовать кончиком языка, действительно ли у него вкус лимона. И в этот момент я поняла, что я на самом деле очень, очень пьяна. Поскольку у меня это было впервые в жизни, то я решила, что свежий воздух поможет мне протрезветь. Но далеко я не ушла. Шатаясь, я прошла по садовой дорожке, открыла ворота – и шлёпнулась на тротуар, потому что забыла, что там есть маленькая ступенька.

Да, и вот теперь я лежала на тротуаре.

Сама я не могла подняться. Не потому, что что-то себе сломала. У меня ничего не болело. Просто я чувствовала себя мешком, набитым мокрым мылом. Но странным образом это было забавно, во всяком случае я лежала и хихикала.

И вот теперь сюда пришёл этот симпатичный идиот, который собирался мне помочь.

– Ты меня вообще слышишь? – Он перешёл на «ты», хотя я не произнесла ни слова. – Вызвать скорую?

О Боже. Только этого не хватало. При нормальных обстоятельствах мне стало бы перед ним неудобно.

– Разумеется, я вас слышу. Я не глухая, я просто пьяная. Довольно-таки сильно. То есть я пыталась лизнуть луну. Разве она не похожа на лимонный леденец?

Мужчина некоторое время нерешительно смотрел на меня.

– Я помогу тебе подняться, только пообещай, что что ты не станешь блевать на мои туфли.

– Ну что ж, это справедливо, – сказала я и засмеялась. Это прозвучало немного хрипло, но это однозначно был смех. Да здравствует красное вино!

Ещё пару недель назад я не знала, что вино так чудесно влияет на настроение. Я никогда не выпивала больше одного бокала вина, и этот единственный бокал я вливала в себя только потому, что я не хотела признаваться, что мне не нравится вкус вина, не важно, насколько оно дорогое и особенное. Запах спелых слив, аромат фруктов, лёгкий привкус танина, минеральное послевкусие, бла-бла-бла. Со временем я пришла к выводу, что большинству культивированных любителей вина важен не его вкус, а его действие. Вся эта превозносимая ценность вина была просто предлогом для того, чтобы культурно напиться.

Но всё же что-то в этом было.

При этом если у кого-то и имелась причина напиться, так это у меня. Мне было двадцать шесть лет, и четыре недели назад я стала вдовой. А три недели назад брат моего мужа вчинил мне иск по поводу возврата «большой жирандоли в позолоченной бронзе», «позолоченной табакерки в костяном футляре с жемчужным декором» и 6-квартирного доходного дома в Дюссельдорф-Карштадте.

Среди всего прочего.

Если это не было причиной изрядно напиться, то я уж и не знаю.

Дерьмовое равновесие.

– Вы знали, что такое жирандоль?

Симпатичный идиот не ответил. Он поднял меня и поставил на ноги. В моей голове надо всё заново отсортировать. Но было непохоже, что это получится. Я старалась держать глаза открытыми. У меня в животе урчало так, как будто я проглотила какое-то инородное тело.

– А ты знаешь, сколько клеток мозга отмирает при таком опьянении?

– У меня их достаточно, – ответила я.

Мужчина строго посмотрел на меня.

– Ещё пару раз, и ты пропьёшь выпускные экзамены в школе.

Я снова засмеялась.

– Не я здесь самая глупая! Я знаю, что такое жирандоль! Это дерьмовый подсвечник. – Мне на лицо упала прядь волос, и я заправила её за ухо. – В эти дни вообще узнаёшь много нового. Вы, к примеру, знали, что у урны есть ещё и наружная урна? Я могу вам показать, у меня в комнате стоит одна очень красивая.

– Ты живёшь далеко отсюда?

Ах, молодому человеку, кажется, интересно посмотреть на урну.

– Ну да, но не ожидайте чего-то особенного. Выглядит похоже на супницу, которую мои родители унаследовали от тётушки Эльфриды. Интересно, наружные урны разрабатывают специальные дизайнеры или это те же люди, которые проектируют супницы?

Мужчина просто смотрел на меня. Я не могла определить, что было в его взгляде, но лёгкое отвращение явно присутствовало. Я широко улыбнулась ему.

– Вы вообще меня не понимаете, верно? У меня язык заплетается, я знаю, я сама едва могу себя понять, но это ничего, даже как-то забавно, почти как будто я говорю по-польски, верно? Потому что я по-польски тоже могу. Холера, але ми ши щче ржыгачь.

– Где ты живёшь?

– Это был не адрес. Это по-польски означает: «Вот дерьмо, мне плохо». Вас это не интересует, верно? – Я показала на дверь дома Мими и Ронни. – Эт недалеко, но в данный момент мне кажется, что далеко.

Надо отдать мужчине должное – он повёл себя очень по-рыцарски. Одной рукой он ухватил меня за локоть, другую положил мне на талию и повёл меня по дорожке к дому. Я сконцентрировалась на своих ногах и увидела, что на мне по-прежнему домашние тапки.

– Ключ?

Ох. Вот дерьмо. Я забыла его в доме. Как и моё пальто.

– Я могу поспать на террасе, тогда мне не придётся никого будить, – сказала я, но этот тип уже позвонил в дверь. Два раза.

– Пускай твои родители увидят, что ты пьяна, – сказал он. – С тобой могло случиться неизвестно что. Пускай они об этом подумают.

– Тс-с-с, – сказала я. – Сколько, вы считаете, мне лет? Семнадцать?

– Самое большое, – ответил этот идиот. – Собственно, даже в шестнадцать пора знать, как вреден алкоголь.

Дверь открыл мой зять. При виде меня глаза его в ужасе расширились. При этом не я, а он был в одних пижамных штанах, едва прикрывавших довольно-таки волосатый живот. У меня тихо вырвалось: «Холера!».

За ним показалась Мими, которая спускалась с лестницы, завязывая пояс своего халата.

– Что случилось?

– Ничего! Мы просто собирались посмотреть на урну, – сказала я, отчётливо услышав, что это прозвучало как «Нчмпросморурну».

Мужчина по-прежнему крепко держал меня.

– Мне бы хотелось знать, почему она так легко имеет доступ к алкоголю, – с упрёком сказал он Ронни. – Какой толк от закона защиты юношества и детства, если дети имеют дома свободный доступ к папиному винному подвалу?

– У нас было только бордо к ужину, – пробормотал Ронни. – Шато 1998… э-э-э, вы сказали, закон защиты юношества и детства?

Я захихикала, но, увидев бледное лицо Мими, замолчала. Остальные тоже смотрели довольно хмуро. Я, очевидно, была единственной, кто считал всё это забавным.

– Можете её отпустить. Мы о ней позаботимся, – сказала Мими. Её голос слегка дрожал.

– Не думаю, что она сможет стоять самостоятельно. – Хватка на моём локте ослабла только тогда, когда Ронни схватил меня обеими руками за плечи. – Она лежала на тротуаре! Кто знает, как долго.

– Как хорошо, что вы проходили мимо. – Мими прикусила нижнюю губу. – Я вам буду вечно признательна. Не хочется даже думать о том, что могло произойти. – О Боже, у неё что, в глазах слёзы?

Хорошее настроение, вызванное алкоголем, моментально улетучилось. Вместо этого возникли угрызения совести. Даже кошка, появившаяся из гостиной, чтобы посмотреть, что происходит, выглядела шокированной.

– А, урна! Жичь замкнитэ для звидзаяшых! – пробормотала я смущённо. Очевидно, я была недостаточно пьяна.

– Я же говорю, что её едва можно понять.

– Потому что это по-польски, идиот. – Внезапно мне стало плохо. Может быть, меня сейчас вырвет. Или я сейчас умру. (Будет очень драматично).

У меня начало шуметь в ушах. Наверное, это отмирают клетки мозга, которые я могла бы использовать для выпускных экзаменов. Хорошо, что у меня уже есть аттестат. Кроме того, это не имеет значения, если я сейчас умру.

– Ронни, держи её крепко!

Я едва слышу их голоса. Мне нехорошо. Это перестало быть забавным. У меня изо всех пор выступает холодный пот. В ушах шумит всё сильнее. А потом я перестаю что-либо слышать.

Я думаю, что я умерла. Или заснула.

2

«Будь как солнечные часы:

Считай только светлые мгновения»

Цитата из поэтического альбома.

Не представляю, кто автор.

Что ж, пожалуйтесь на меня!

Итого: с 21 октября 0,2 светлых часов.

Позитивное в этом: если так и дальше пойдёт,

я останусь вечно молодой.

Я не хочу льстить своей личной драме, но при всём несчастии у неё были и свои преимущества. Во-первых, я не должна была вообще ни о чём заботиться. Во-вторых, я могла всё переложить на чужие плечи. Или скажем так: можно вообще отпустить поводья, если твой муж только что умер. Внезапно и неожиданно, как говорится. Страдающей вдове можно быть противной и грубой, можно сидеть целый день, апатично уставившись в пустоту, не мыть голову, не причёсываться и не краситься. Можно посреди телевизионной передачи «Темы дня» швырнуть туфлю в Тома Бухрова (то есть в телевизор), можно до одиннадцати часов лежать в постели, не ожидая ничьих упрёков. Если внезапно захочется подстричь изгородь, то тебе тут же с восторгом вручат электрические садовые ножницы, и если ты при этом изуродуешь магнолию, которая вообще не имеет никакого отношения к изгороди, то тебе никто и слова не скажет. Можно быть эгоистичной, придирчивой, несправедливой и просто противной – тебя все за это оправдают. Даже если ты напьёшься, заснёшь стоя и не заметишь, как ты забле… э-э-э… испортила паркет рвотными массами. Более того, после этого случая мои сестра и зять хлопотали надо мной ещё заботливей. И мои родители, которые названивали дважды в день, чтобы спросить о моём состоянии, не произносили ни слова упрёка. Они только всё время говорили мне, как они любят меня и какая я храбрая. Да, моя мать даже произносила театральные фразы типа «Моя дорогая, я знаю, что это самые чёрные дни в твоей жизни, но ты всё преодолеешь, и поверь, когда-нибудь для тебя снова засияет солнце». А ведь моя мамочка, услышав подобную фразу по телевизору, закатывала глаза и переключалась на другую программу.

Единственный, кто, очевидно, не впечатлился моим личным несчастьем, был герр Крапенкопф. Может быть, потому, что он ничего о нём не знал. Ронни и Мими получили от его адвоката письмо, в котором значилось, что «персона, которая в настоящее время нелегально проживает и работает у вас», обозвала его «карповой головой» (Карпенкопф) и угрожала ему цепной пилой, и что герр Крапенкопф оставляет за собой право возбудить дело против меня, Ронни и Мими по поводу оскорбления, намеренного телесного повреждения и подпольного труда.

Мими и Ронни вначале не хотели показывать мне это письмо, чтобы я лишний раз не волновалась, но я взволновалась только по поводу того, что герр Крапенкопф вместо «Крапенкопф» услышал «Карпенкопф». Что за идиот. Мими переслала это письмо адвокату, которого она для меня наняла. Не ради герра Крапенкопфа, а из-за писем, которые я получала от брата моего мужа по поводу доходных домов, табакерок и жирандолей.

Как я уже сказала, тоскующая вдова может позволить себе почти всё. Тем не менее после случая с вином и маленького интермеццо на тротуаре Мими и Ронни стали настоятельно просить меня посетить одну психотерапевтшу. Она вроде бы была великолепна и очень помогла Ронни «в его тяжёлом кризисе».

– Я и не знала, что у тебя был тяжёлый кризис, – сказала я. Как и того, что у него такой волосатый живот.

– Был. После нашего выкидыша, – ответил Ронни. – Фрау Картхаус-Кюртен мне очень помогла.

Наш выкидыш. Типично для Ронни. Он всегда говорил «мы беременны». Без сомнения, среди всех окружающих меня идиотов он был самым милым и мягкосердечным. Ещё я знала, что он желает мне только добра.

Но тем не менее.

– Я туда не хочу. Я невысокого мнения о психотерапевтах, о людях с дурацкими двойными фамилиями и с неумеренной болтовнёй про ребёнка во мне и про мою слишком рано закончившуюся анальную фазу. И у меня не депрессия, а просто траур. Я потеряла мужа!

Как только я это сказала, у Ронни на глазах выступили слёзы. Он погладил меня по руке.

– Но тебе поможет, если кто-нибудь покажет тебе путь из траура. Назад в жизнь. Поверь мне, я знаю, о чём говорю.

– Я верю, что меня сейчас опять вырвет, – ответила я.

Ронни выпустил мою руку, схватил с журнального столика фруктовую вазу и поднёс её к моему носу. Яблоки и бананы посыпались на пол. Мими закатила глаза.

– Я это сказала скорее в метафорическом смысле, – заметила я. – От такого разговора меня просто мутит.

Мими собрала фрукты с пола.

– Будет хорошо, если ты поговоришь с кем-то, кто поймёт не только твой траур, но и твой гнев.

– Я не разгневана, – солгала я. Просто у меня довольно часто возникало желание заехать без причин кому-нибудь в физиономию или начать швыряться предметами. К сожалению, это желание было довольно-таки трудно подавить.

– Мужчина, за которым ты была замужем, в своё время забыл, к сожалению, сообщить тебе, что у него есть не только скудный доцентский заработок, но и немаленькие доходы от домов и различных вложений капитала. – Тёмные глаза Мими засверкали. – И это не вызывает у тебя гнев?

Ах вот оно что, она это имела ввиду. Нет, тогда я действительно не разгневана. Я пожала плечами.

– К деньгам я всегда была совершенно равнодушна. И Карл тоже.

– Это то, что ты думаешь!

– Да.

– Но ты ошибаешься. Ты помнишь прошлогоднее рождество? Ты хотела прилететь в Германию, а Карл сказал, что в данный момент вы не можете себе позволить купить билеты. И папа оплатил вам перелёт. – Мими фыркнула. – И всё это время этот парень сидел на приличном состоянии и никому о нём не говорил. Стоит только вспомнить о жалкой лачуге, в которой вы жили в Мадриде. А крохотная квартирка в Лондоне с неработающим отоплением! Богема! Смешно слышать. Он был вовсе не богемой, он был просто скупердяем!

– Мими! – прошептал Ронни, но моя сестра если уж заводилась, то её было трудно остановить.

– Он тебе не сообщил, что у него тяжба с братом за немаленькое наследство, – продолжала она. – Да и зачем? В конце концов ты могла подумать, что у него достаточно денег, чтобы купить тебе новое зимнее пальто.

– У меня было всё, что мне нужно.

– Да, как практично для Карла, что ему не надо было тратить своё состояние на твои скромные потребности. А папины деньги он принял не моргнув глазом.

– Может быть, это тебе стоит пойти к этой психотерапевтше, – предложила я. – Очевидно, это ты гневаешься на Карла.

– Да, – признала Мими. – И ещё как! Но я не была за ним замужем. И со мной он не не вёл себя как Эбенайзер Скрудж.

Ронни слушал нашу перепалку с растущим беспокойством, но Мими игнорировала его шёпот и выразительные взгляды.

– Мими, я не знаю, подходящий ли сейчас момент, чтобы говорить о… э-э-э… возможных…. э-э-э… недостатках Карла, – сказал он несколько громче. – Ведь речь идёт о том, что Каролине нужна помощь. И разговор с психотерапевтом – это хороший старт.

Мими ещё раз фыркнула, но промолчала.

– Пожалуйста, Каролина, – сказал Ронни. – Ты по крайней мере можешь попытаться.

Я решила сменить тактику и ответила:

– Я бы пошла, но в данный момент всё так сложно из-за медицинской страховки, жилья и вообще – без карточки…

Тут на лицах Ронни и Мими засияла улыбка, и я поняла, что проиграла. Пока я проводила дни в мизантропических размышлениях («все идиоты!»), бессмысленном копании в коробках с моими вещами (в поисках позолоченной табакерки) и тестировании воздействия вина (совсем не плохо – во всяком случае, если знать, когда остановиться), моя сестра не теряла времени даром и занялась проблемами моей медицинской страховки. И пока я впервые в жизни забылась пьяным сном, Ронни обеспечил мне перевод денег от своего домашнего врача и записал меня к этой психотерапевтше. Того самого врача, который, ни разу меня не видев, выписал мне рецепт на успокоительные и на якобы поднимающие настроение таблетки. С этим рецептом я пока никуда не ходила. Не важно, что я буду принимать – Карла этим не вернёшь. Кроме того, мне сначала хотелось испытать вдохновляющее воздействие вина.

Ну да. Эта попытка, надо сказать, не увенчалась успехом. Лежать на тротуаре, налакавшись вина – это было не то, что я запланировала. Поэтому я понимала, что на других людей я могу производить впечатление человека, нуждающегося в терапии. Но тем не менее мне терапии не хотелось. Тем более от персоны, которую зовут Керстин К. Картхаус-Кюртен.

– Я уже её ненавижу, – сказала я Мими, увидев множество «К» на стальной табличке у двери кабинета.

– Это не важно, – ответила Мими и втолкнула меня внутрь. Только чтобы быть уверенной, что на последних метрах я не развернусь и не убегу, она проводила меня до двери. – Если я тебе понадоблюсь, я буду в магазине. И не выключай телефон.

Фрау Картхаус-Кюртен не предложила мне лечь на кушетку. Мы сидели за её столом друг напротив друга, как во время интервью при приёме на работу. На столе стояли фотографии – мужчина, маленький мальчик, лохматый пёс и она сама. Мне пришлось вытянуть шею, чтобы рассмотреть фотографии.

– Прелесть, – сказала я, хотя у ребёнка была круглая, как горошина, голова и поросячьи глазки.

Фрау Картхаус-Кюртен провела рукой по волосам и с гордостью улыбнулась.

– Это мой сын Кеану.

Боже мой. Кеану со светлыми волосами. Кеану Картхаус-Кюртен. Что же будет с бедным ребёнком?

Фрау Картхаус-Кюртен ещё некоторое время задумчиво смотрела на фотографию, а потом сказала:

– Ваш зять сказал мне, что ваш муж внезапно умер от инфаркта. Это тяжёлый удар для вас. В психотерапии мы говорим о травматизации. Очень правильно, что вы решили обратиться за помощью.

Да, я охотно вам верю.

– Вы, конечно, много плачете.

Я кивнула. Да, я много плакала. Но перед фрау Картхаус-Кюртен я не уроню ни слезинки, это точно. Хотя она услужливо поставила передо мной коробку с бумажными салфетками.

– Могу я спросить, сколько лет было вашему мужу?

– В октябре ему исполнилось 53 года. За неделю до смерти.

– 53? – Фрау Картхаус-Кюртен вздёрнула брови. А ей можно так делать? Ведь терапевты должны уметь контролировать свою мимику. – А вам сколько?

– В апреле мне исполнится 27. – Спорим, это написано в моей карточке, глупая корова.

– То есть у вас разница в возрасте… – Она высунула кончик языка и снова провела рукой по безупречно уложенным волосам.

– Разница в возрасте 26,5 лет, – ответила я через пару секунд. Бог мой, эта женщина не в состоянии решить даже простейшую арифметическую задачу. Вряд ли она сможет понять мою сложную душевную ситуацию.

– А сколько лет вы были вместе?

– Пять. Четыре из них в браке.

– Хм. – Она стала что-то писать карандашом. – Вы не хотите поговорить о вашем отце?

Естественно. Можно было ожидать. Молодая девушка, мужчина в возрасте – людям сразу же приходит на ум слово «отцовский комплекс». А ещё «вид на жительство».

Не имею ничего против предубеждений. У меня самой их куча. Например, по отношению к психотерапевтам, которые четыре раза в минуту гладят себя по волосам. Или по отношению к людям, которые называют своих детей Кеану и / или носят двойную фамилию из восьми слогов. Кроме того, по поводу разведения бойцовых собак или по отношению к людям, которые моют свою машину дважды в неделю. Но надо понимать, что человек со своими предубеждениями может быть глубоко не прав. Тем более если он называет себя терапевтом.

У меня нет и никогда не было отцовского комплекса.

Я вышла замуж по любви.

Фрау Картхаус-Кюртен вздохнула – видимо, потому, что я молчала. Терапевты не должны вздыхать! Что она сделает в следующий момент – закатит глаза? Она несомненно новичок в профессии. Или просто не очень хороший врач. Поэтому Мими и Ронни смогли так быстро записать меня к ней.

– Давайте, может быть, ещё раз вместе подумаем о том, почему вы здесь, фрау Шютц.

– Разумеется, не из-за моего отца, – сказала я и внезапно почувствовала потребность защитить его. – Я думаю, что скажу от имени всех моих сестёр, что он не был отцом, из-за которого мог возникнуть комплекс. Он милый, дружелюбный, немного замкнутый министерский советник на пенсии, и вообще я за то, чтобы мы оставили в покое моё детство, потому что на мою теперешнюю ситуацию оно никак не влияет. В терапевтическом смысле, я имею ввиду.

Фрау Картхаус-Кюртен крутила в пальцах карандаш.

– Может быть, вы хотите мне рассказать, почему вы влюбились в своего мужа? – Я точно видела, что она старается выглядеть не любопытной, а профессионально-отстранённой.

Тебя это совершенно не касается. Но я вряд ли могла всё время сеанса просто сидеть здесь, молчать, как упрямый ребёнок, и размышлять о том, какой второе имя могло быть у фрау Картхаус-Кюртен. (Кримгильда? Кунигунде? Должно быть что-то ещё более ужасное, чем Керстин, иначе она бы не сократила его до одной буквы). За её стулом на стене висели часы, минутная стрелка которых едва сдвинулась с места. Поэтому я просто сказала:

– В Карла были влюблены многие студентки. Он преподавал историю искусств, и на его семинарах было всегда очень много народу. Он был просто очень… харизматичный. Необычный, умный и остроумный. И действительно привлекательный. Но я влюбилась в него не поэтому.

– Нет?

– Нет.

Она подождала некоторое время, не продолжу ли я говорить сама, а потом спросила:

– И почему вы в него влюбились?

– Потому что он был первым мужчиной, который меня не боялся.

– Вы думаете, мужчины вас боялись? – Она что-то написала в своей тетрадке и при этом кивнула.

– Многие мужчины боятся умных женщин, – ответила я.

– Ох. Это интересно. – Она вздёрнула брови, приняв слегка насмешливый вид. – Может быть, вы поясните подробнее?

Я выпрямилась на стуле и подняла подбородок.

– Мой IQ – 158. Школу я закончила в 16 лет, в 19 у меня уже был диплом геофизика и метеоролога. Мужчины, с которыми я в то время знакомилась, считали это несколько… устрашающим. – И неэротичным. Хотя мужчины любят говорить, что им важен интеллект в женщине, но они при этом не допускают, что женщина может быть умнее их самих. Во всяком случае, не так, чтобы они это заметили.

Фрау Картхаус-Кюртен недоверчиво разглядывала меня. Очевидно, в её глазах я не выглядела человеком с IQ 158. Я стала думать, стоит ли мне рассказывать ей про музыкальные инструменты и пять иностранных языков. Но тем самым я снова ткну её носом в моё детство, и она начнёт рыться там в поисках какой-нибудь детской травмы. Как известно, все высокоодарённый дети учатся играть на скрипке и могут выбрать для изучения китайский язык. Вместо этого я играла на мандолине и клавесине, потому что клавесин как часть наследства тётушки Эльфриды уже стоял у нас доме, а преподавательница мандолины ходила с моей мамой на гимнастику позвоночника. При этом преподавательница мандолины была урождённой полькой, а учитель клавесина, которого где-то откопала моя мать, был из Кореи. Поэтому я учила одновременно польский и корейский, чтобы мой незагруженный мозг не скучал. Не то чтобы всё это пригодилось мне во взрослой жизни. Но людей, когда они слышали о моих дарованиях, это впечатляло.

Фрау Картхаус-Кюртен откашлялась. Я решила, что она уже достаточно впечатлена.

– И после геофизики и метерологии вы начали изучать историю искусств и влюбились в вашего профессора?

– Это называется метеорология, – ответила я. – Нет, тогда я начала заниматься юриспруденцией. При этом я познакомилась с Лео, моим первым настоящим парнем.

– И у Лео не было страха по поводу вашей интеллигентности? – Опять в её голосе промелькнула тень насмешки.

– Нет, но потому, что он о ней не знал. – Чтобы побыстрей покончить с неприятной частью истории, я не стала дожидаться её следующего вопроса и сказала: – Мы были вместе пару месяцев, когда он представил мне своего отца. Это был Карл.

– Но это же не тот Карл, за которого вы потом вышли замуж? – Фрау Картхаус-Кюртен выдала себя окончательно: она идиотка.

– Нет, просто какой-то Карл, про которого я вам рассказываю, чтобы как-то убить время, – ответила я. – Знаете, какой был у Карла девиз? Держись подальше от идиотов. Он говорил, что это единственное, что нужно учитывать, чтобы быть счастливым. Может быть, он был прав и я потому так несчастна, что мне не удаётся после его смерти держаться подальше от идиотов.

Фрау Картхаус-Кюртен посмотрела в свои записи.

– Так что, я правильно поняла? Ваш муж был отцом вашего первого парня?

Боже мой.

– Да, вы правильно поняли. Я порвала с Лео и полетела с Карлом в Мадрид. Он как раз получил там место. Через год мы поженились.

Фрау Картхаус-Кюртен какое-то время кивала головой, как механическая игрушка. Её разбирало ужасное любопытство, я это точно видела. Она два раза пыталась задать мне вопрос, но оба раза не доводила его до конца.

– А как тогда его… я хочу сказать.. собственный сын… и ваши… то есть ваше окружение…? Никто не… разве все не…?

О, ещё как! Они буквально все были шокированы! Моя семья, его семья, его друзья – поднялся ужасный шум. Конечно, больнее всего это ударило по бедному Лео. У него были и без того напряжённые отношения с отцом. Но я сделала вид, что я не понимаю, о чём хочет спросить фрау Картхаус-Кюртен, и сказала:

– Наряду с преподаванием Карл выступал в роли эксперта в музеях, галереях и на аукционах. Мы прожили два года в Мадриде, потому переехали в Цюрих. А оттуда уже в Лондон. Где Карл и умер. – Я минуту помолчала и посмотрела на часы на стене. – Четыре недели, три дня, 23 часа и 15 минут назад. Или же 72026040 секунд.

Фрау Картхаус-Кюртен посмотрела на меня прищуренными глазами и затем кивнула, словно подсчитав всё это в уме. Конечно, она не могла меня обмануть, ведь она была не в состоянии вычислить разницу между 53 и 26. Но потом она меня удивила.

– Расскажите мне про ваш последний общий день.

Последний общий день… последнее прикосновение, последний поцелуй, последний взгляд, последние слова… Из моих глаз хлынули слёзы, и я ничего не могла с собой поделать.

Фрау Картхаус-Кюртен протянула мне коробку с бумажными платками.

3

«Живи каждый день так, как будто он последний».

Календарная мудрость, украденная предположительно

у индейцев гуппи или у другого народа, не имеющего

кредитных карточек, с которыми можно превысить

лимит и пошиковать – в последний день.

– Кофе там ещё есть? – спросил Карл.

Не отрывая глаз от газеты, я указала подбородком на кофейник. В «Обсервере» напечатали статью об исследовании коммуникации у супружеских пар. В статье утверждалось, что в среднем супруги обмениваются за день менее чем четырьмя сотнями слов. 350 из них, говорилось в исследовании, приходится на долю женщины. Самое часто используемое слово – «чай», честно, кроме шуток, за ними следуют «и» и «в». Как в «Возьми в шкафу» или «Масло в холодильнике».

А что касается чая – ну, мы же в Англии. «Любовь англичан к чаю можно понять только тогда, когда попробуешь их кофе», – всегда говорил Карл. Мы не участвовали в этом исследовании, но я была уверена, что мы обмениваемся более чем четырьмя сотнями слов. И что он говорит больше, чем я. Тем не менее я решила подсчитать шутки ради. У меня была тайная слабость к подсчётам, я подсчитывала всевозможные вещи: собак, школьников в форме, дверные ручки, двухэтажные автобусы – или слова.

В восемь мы позавтракали, прочитали «Обсервер» – и уже обменялись семьюдесятью словами.

– Кофе там ещё есть? – это уже четыре слова, а Карл спросил это два раза (кофе был итальянский).

– Отопление по-прежнему ледяное, – это были ещё четыре слова, и я произнесла их, клацая зубами. – А он утверждал, что дело в вентиле.

– Я знаю, что наш сантехник просто некомпетентный болтун, – восемь слов. – Я сегодня вечером ещё раз ему позвоню. Иногда очень обидно идеально говорить по-английски, но не знать ни одного подходящего ругательства.

– «Некомпетентный болтун» звучит хорошо, – ответила я.

– Он этого не поймёт.

– Тогда «Мазафакер», – предложила я.

– Парень вдвое выше меня и втрое шире. Мне лучше быть поосторожнее.

Я молча клацала зубами. Когда мы въехали в эту квартиру восемь недель тому назад, ещё стояло лето, но сейчас на дворе была осень. С якобы типичной лондонской погодой я могла ещё смириться, но в квартире должно быть тепло и уютно. К сожалению, в нашей квартире с этим были проблемы: если включить отопление в комнате, то бойлер на кухне становился ледяным, и наоборот. А в ванной был вообще холодильник.

– Знаешь что? Я просто обращусь к нему «Сантехник». Это слово – самое сильное оскорбление, которое приходит мне на ум.

Я хихикнула.

– Вот именно. «Вы… вы... вы сантехник, вы!».

Карл поднялся, чтобы почистить зубы. Ему не надо было об этом говорить, я знала и так. В полдевятого мы обменялись ещё десятью словами.

– Мне пора. До вечера, – сказал Карл и поцеловал меня.

А я сказала:

– Снеси мешок с мусором вниз. – Потом я очень сожалела об этих словах, потому что это был последний раз, когда я видела Карла живым. Когда я сунула ему в руку пакет с мусором, это был последний раз, когда я дотронулась до него живого. Правда, это были не последние слова, которыми мы обменялись. Около полудня он позвонил мне на мобильник, чтобы узнать пароль от нашего почтового ящика на Yahoo. В это время я находилась на Оксфорд-стрит, чтобы купить себе в магазине «Маркс и Спенсер» бельё из ангоры и тёплые носки. И, может быть, шерстяной шарф и митенки, чтобы при письме не мёрзли руки. Я снова писала дипломную работу. Мою уже третью.

– Де ве е те йот де эс эм а пе, – сказала я. В одно слово.

– Это по-польски? – Карл знал много языков, но польского он не знал. Только чтобы его позлить, я иногда записывала польские фразы в календаре. В последний раз 14 октября: «Wszystkiego najlepszego s okazji urodzin», написала я, и Карл зачеркнул это и нацарапал снизу: «Ни в коем случае я не пойду в свой день рождения к урологу!!!».

– Больше Д, маленькое в, маленькое е, большое Т, маленькое й, маленькое д, маленькое с…

– Боже мой, Каролина, – перебил меня Карл. – Как это можно запомнить невысокоодарённому человеку?

– Ну это же очень просто, – ответила я.

– «Одуванчик» – это просто, – сказал Карл. – Бессмысленная последовательность больших и маленьких букв – это как-то… – Последнее слово заглушил звук мотора проходящего мимо автобуса. Тем не менее я это слово посчитала. – Е, Т, Й… Большая или маленькая? И что это вообще за песенные буквы?

Я вздохнула. Я действительно немного попела.

– Ну хорошо! – Я быстро оглянулась, потом понизила голос и заговорщицки сказала: – Denn wenn ja Trömmelche jeht, dann stonn mer all parat.

– Что, скажи, пожалуйста?

– Denn wenn ja Trömmelche jeht, dann stonn mer all parat! – На этот раз я пропела эту фразу, не обращая внимания на удивлённые взгляды прохожих. – Kölle Alaaf, Kölle Alaaf! Alaaf с большой буквы.

– Каролина, может, мне пора начать волноваться? Это что, внезапный приступ ностальгии?

– Это код! Начальные буквы рефрена.

– А. Не так глупо. По-дурацки, но совсем не глупо.

– Ты запомнил?

– Как ты сказала? Wenn ja Trömmelche jeht? Большое В, маленькое Д, большое Т? Бог мой, кто же знает эту дурацкую песню?

Я растерялась.

– Denn wenn ja Trömmelche jeht!!! Каждый знает эту песню. Даже ты, Карл. Ты же вырос в Кёльне. Ты там жил по крайней мере двадцать лет.

– Я предполагаю, что это карнавальная песня. Во время карнавала мои родители увозили нас в отпуск. И я очень им за это благодарен. Карнавал – это для… – Снова шум автобусного мотора заглушил его слова.

– Поэтому каждый знает эти песни.

– Я нет. Слава Богу. Пришли мне смс, пожалуйста. А потом я поменяю пароль на «Одуванчик». И не важно, что ты скажешь.

– Mer losse de Dom in Kölle, – сказала я. – Это-то ты знаешь? Это наш пароль на Амазоне. Большая М, маленькая Л…

– Послушай, пожалуйста…

– Da simmer dabei, dat is prima?

– Каролина! Я спешу. Пожалуйста, пришли мне смс с паролем! – И он отключился, прежде чем я успела пропеть: «Die Karawane zieht weiter!».

То есть это были последние слова, которые мы сказали друг другу.

Последняя смс, полученная от меня Карлом, гласила: «Denn wenn ja Trömmelche jeht, dann stonn mer all parat. Superjeile Ziсk? Пожалуйста, скажи да.

И Карл ответил: «По мне, так это действительно чик-чирик».

Это было в половину первого. В полвторого Карл собирался встретиться за обедом с владельцем одной галереи во вьетнамском ресторане на улице Сент Джона. Он там так и не появился, потому что в такси на углу Фаррингтон Роуд и Чартерхаус-стрит у него случился инфаркт. Таксист среагировал образцово и помчался в приёмный покой ближайшей больницы святого Варфоломея, где после многих попыток оживляющих мероприятий врачи констатировали смерть Карла.

Если учитывать смс, мы в этот день обменялись 411,5 словами, из них один раз «Мазафакер» и два раза «Одуванчик». И четыре раза «Trömmelche». Ни одного «Чай» и ни разу «Я тебя люблю». Я была как-то рада, что мы не участвовали в исследования «Обсервера».

Когда я смотрела на мёртвого Карла и гладила его холодную руку, я хотела думать о чём-нибудь другом. О чём-то мудром, глубоком, философском. Может быть, о чём-то торжественном.

Вместо этого я анализировала наши последние 411 слов. Ещё я думала о том, как я рада, что я не таксист. Что по дороге сюда я насчитала 44 такси. Что медсестра слишком сильно нарумянилась. Что мёртвые не выглядят так, словно они мирно спят, они выглядят именно мёртвыми.

И что я охотно поговорила бы с Карлом о том, как всё это странно. И я поговорила с ним, хотя я понимала, что Карл мне не ответит. Что я никогда уже не услышу его голос. Даже на автоответчике, потому что на него наговорила я.

Много часов подряд я сидела, держала Карла за руку и чувствовала себя как под стеклянным колпаком. Потом приехала Мими, обняла меня, заплакала и сказала: «Вот почему нельзя выходить замуж за мужчину много старше себя».

Потом она утверждала, что ничего подобного не говорила.

Когда мы уходили, Карл больше не выглядел мёртвым. Он выглядел так, словно он спит.

4

«Люди в жизни всегда встречаются дважды!»

Дурацкое выражение, которое, к сожалению,

верно. И ещё хорошо, если только дважды.

Прежде чем уйти, я вымыла лицо в туалете фрау Картхаус-Кюртен. Надо сказать, с того момента, когда у меня начали литься слёзы, фрау Картхаус-Кюртен перестала быть такой неприятной. Её неуверенность и высокомерие уменьшались с каждым платком, который я использовала, и она нашла для меня много умных, утешительных слов. Странным образом она действительно меня утешила, сказав, что никто не может мне помочь вынести мою боль, и она тоже не может. «Я могу только помочь вам пережить это», – сказала она, и это прозвучало так замечательно патетично и совершенно уместно, что я согласно кивнула. Пережить – больше я ничего не хотела.

К концу мы договорились, что я приду через два дня. Кроме того, фрау Картхаус-Кюртен постаралась убедить меня подумать о хотя бы временном приёме антидепрессантов. Я показала ей рецепт, который выписал мне врач Ронни, но она покачала головой и сказала:

– С тем же успехом вы можете пить вино. Я выпишу вам нечто новое. – Когда она передала мне рецепт, она снова продемонстрировала глубокое понимание моих чувств. – Спокойно принимайте их не бойтесь из-за этих лекарств меньше чувствовать свою боль. Просто у вас пропадёт желание броситься с моста.

Мими позвонила мне на мобильный, когда я уже вышла на улицу.

– Ну что, было тяжело?

– Она довела меня до слёз. Я думаю, она так и собиралась.

– Я надеюсь, ты не обозвала её идиоткой.

– Только в мыслях. Ты знаешь, как эта женщина назвала своего сына? Кеану!

– Очевидно, при зачатии ребёнка она думала не о муже, а о ком-то другом, – сказала Мими. – Но это не запрещено.

– Но если каждый начнёт так делать, то в детских садах будет не протолкнуться от Брэдов, Колинов, Джонни и Орландо.

– И Джудов, – добавила Мими. – Ты сейчас где? Ты найдёшь одна дорогу домой? Или ты зайдёшь к нам в магазин?

– Может быть, позже. Мне надо ещё кое-что купить. – Я услышала, как Мими сделала вдох, и торопливо продолжала: – В аптеке. Кроме того, мне нужна тетрадка, потому что фрау Картхаус-Кюртен хочет, чтобы я вела дневник. Я назову его «Окружённая идиотами» и потом сделаю из него книгу. Своего рода руководство для отчаявшихся. Как это тебе?

– Ты знаешь анекдот про водителя на встречке? Собственно, это скорее притча, особенно в твоём случае. Короче, двое едут в машине по шоссе и слушают радио. Внимание, внимание, на А4 между Кёльн-Мерхаймом и перекрёстком Кёльн-Ост по встречной полосе едет автомобиль… Ха, говорят эти двое, какой автомобиль! Тут их сотни!

– И ты считаешь, что я как эти двое?

– Именно. Только надо заменить водителя на встречке на идиота.

– Как ты хочешь зваться в моей книге? Люсиль, гадкая старшая сестра?

– Мне всё подойдёт, кроме Гертруды. Купи себе толстую тетрадь. Или сразу пять, фрау Картхаус-Кюртен удивится, как много ты сможешь рассказать, когда возьмёшься за дело.

– Там на несколько страниц растянется история о том, как Люсиль, гадкая старшая сестра, пристрочила мне к голове венок из маргариток. Или привязала?

– Алло? Это же был скотч!

– Верёвка!

– Скотч! И я сделала это только потому, что ты была самым лысым ребёнком на свете, и я хотела тебя немного украсить. – Люсиль, гадкая старшая сестра, велела мне не выключать мобильник и сказала, что она меня любит.

Я ответила ей, что я её тоже люблю. С тех пор, как умер Карл, я старалась говорить приятное на прощанье. Никогда нельзя знать.

Назад от фрау Картхаус-Кюртен я, вместо того чтобы проехать три остановки на трамвае, пошла пешком. Стояла не самая оптимальная погода для пешей прогулки, но я была рада тёмному ноябрьскому небу и моросящему дождю. Солнце и весна были бы сейчас для меня невыносимы. И мрачные лица прохожих мне нравились. Они давали мне ощущение того, что я не единственный несчастный человек в городе. Час со слезами у фрау Картхаус-Кюртен немного смягчил меня, во всяком случае у меня не было потребности расталкивать людей и кричать при этом: «Прочь с дороги! Мой муж умер!».

Мими с Ронни жили в довольно фешенебельном предместье, где все улицы были названы именами насекомых. Во многих местах улочки теснились одна к другой, и их было довольно много В какой-то момент после использования обыкновенных муравьёв, стрекоз и шершней у планировщиков кончились идеи, и в поисках новых названий они, видимо, раздобыли руководство по борьбе с вредителями и использовали его под мухой. Больше всего мне понравились «Проезд долгоносика» и «Улица мебельного таракана».

В проезде Жука-бронзовки Мими с парой подруг в начале года открыли обувной магазин, который назывался «Пумпс и Помпс». Люди высказывали много предположений по поводу отсутствующего в словаре слова «Помпс», и имелась даже версия, что Помпс – это экскременты жука-бронзовки, а то и требуха этого жука. Моя мать так путалась с этим названием, что она всякий раз произносила его по-разному, к примеру, «Помп на пампе» или «Пимпс, пумпс и пампс». И даже я на прошлой неделе почти засмеялась, когда она спросила у меня по телефону, не могла ли бы я помочь Мими в «Пумпс и Пупс», чтобы у меня было какое-то занятие и мало времени для раздумий.

Концепция магазина – поменьше мейнстрима, побольше незнакомых марок, необычные сумочки, хорошенькие вещи для девочек и бесплатный капучино – оказалась безошибочной. В магазине было не протолкнуться от клиентов, а ради туфель молодого итальянского дизайнера Франческо Сантини, которые в Германии продавались только в «Пумпс и Помпс», в магазин приходили и покупательницы издалека. Даже я, которая почти совсем не интересовалась модой, считала эти туфли неотразимыми. К моему прошлому дню рождения Мими подарила мне пару бирюзовых босоножек от Сантини. У них был одиннадцатиметровый каблук, но я чудесным образом могла в них ходить. И даже простому комплекту «джинсы с майкой» они придавали нечто особенное. Только ради этих босоножек я купила себе бирюзовое платье от Ghost, ещё бирюзовые серёжки, браслет с бирюзовым бисером и бирюзовый шарфик (разумеется, я носила не всё сразу, а попеременно). Поскольку босоножки по осеннему времени я носить не могла, Мими постоянно предлагала мне спокойно посмотреть зимнюю коллекцию Сантини, пока мой размер не кончился. Но зачем мне покупать новую обувь, если Карл не может её видеть и восхищаться?

В проезде Жука-бронзовки кроме обувного магазина была ещё тайская овощная лавка, турбюро, лотерейный магазин с небольшим ассортиментом канцелярских товаров, магазин детской одежды, булочная и аптека, где я собиралась реализовать свой рецепт. Вместе со мной в аптеку вошла целая семья – мать с тремя детьми. Младшему был примерно годик. Его коляску поставили у двери. Малыш уцепился за ногу матери. На нём была шапочка с козырьком и ушами, которые завязывались под подбородком. Даже у самого хорошенького ребёнка в этой шапочке было бы лицо как блин, а я подозревала, что этот малыш и без шапочки выглядел не особенно симпатичным. Несмотря на мои противные мысли, он мне улыбнулся. При этом у него из рта выпала соска. Я нагнулась, подняла соску и передала её матери, которая тут же опустила её в сумку и достала новую.

– Это происходит постоянно, – сказала она. – Константин, маленький сердцеед! Ты опять обворожил девушку своей улыбкой. – Она победно улыбнулась мне. – Хотя он обычно предпочитает блондинок.

Ах ты Боже мой.

В отличие от моей сестры, которая при виде любого ребёнка сразу начинала лопотать всякий вздор, я и до моей злобной фазы «Все идиоты» не находила детей такими уж чудесными. Даже ребёнка моего брата, Элиану, я не особенно любила. Что, вероятно, было вызвано тем, что я её редко видела (и слава Богу) и что она, когда я её видела, всё время либо ныла («Я не буду есть кекс, он покрошился!»), либо ковыряла в носу и ела свои сопли («Мама, Каролина опять плохо на меня смотрит!»), а книжки с картинками, которые я ей приносила, презрительно забрасывала в угол («Я не хочу книжку про черепаху, хочу про принцессу!», «Я не хочу книжку про принцессу, я хочу книжку про няню, которая умеет колдовать», «Я не хочу про няню, хочу про черепаху»). Почему я всякий раз упрямо приходила с книжкой, я и сама не знала. Наверное, я просто хотела услышать, к чему она опять придерётся. Или я хотела войти в семейные анналы как глупая тётушка, которая постоянно дарит книги. Мать Элеоноры – моя невестка Сюзанна, именуемая Циркульной пилой, любила подбросить дровишек в огонь, говоря: «Почему ты не принесла подушку в виде лягушки с тайным карманом, как я тебе советовала? Тогда ни Элиана, ни ты не были бы так разочарованы». Я считала и Сюзанну просто ужасной, но здесь я была по крайней мере не одинока. Никто в семье особенно не любил Сюзанну, кроме, разумеется, моего брата, который на ней женился. «Хотя непонятно, почему», как обычно говорил Карл.

Эта мамаша здесь, в аптеке, была родственной душой Сюзанны, её сестрой-близнецом по духу.

– Марлон, я не думаю, что аптекарю понравится, если ты перемешаешь все эти чересчур дорогие пакетики с якобы полезными жевательными конфетками, – сказала она мягким голосом. «Перемешать» в данном случае означало «разбросать по полу». Аптекарь был занят с другой клиенткой и не видел, что наделал Марлон. Марлону было, вероятно, около пяти лет. Сейчас он был занят тем, что пытался растоптать один из упавших пакетиков.

– Он фофсем не вопается! – сказал он разочарованно.

Что?

– Чтобы он лопнул, на него надо хорошенько прыгнуть, – ответила его мать и повернулась к старшей сестре Марлона. – Флавия, помоги Марлону сложить пакетики с конфетами опять на подставку! Иначе нам придётся за всё это заплатить.

– Я же их не разбрасывала, – ответила Флавия.

– Пожалуйста, не начинай сначала, моя дорогая фройляйн! Немедленно поднимите эти пакетики. – Женщина переложила младенца с одного бедра на другое, и ледяной взгляд, который она бросила на свою дочь, задел и меня. Я тоже чуть не нагнулась и не начала подбирать пакетики.

Аптекарь попрощался с клиенткой и взглянул из-за прилавка. Ему было, вероятно, под тридцать, такой моложавый тип с короткими светло-каштановыми волосами и веснушками на носу.

– Ой, что это тут произошло?

– Пожалуйста, не делайте вид, что это в первый раз, – фыркнула на него мать. – Эти якобы здоровые сладости намеренно выложены так, чтобы дети могли до них дотянуться, а родители потом вынуждены покупать этот мусор.

Аптекарь выглядел озадаченным. Затем его взгляд упал на меня, и на его лице засияла улыбка.

– О, привет!

Ну, его я посчитала довольно милым, в отличие от ребёнка в шапочке.

– Сейчас наша очередь! – Женщина злобно посмотрела на меня. – И не надо на нас так смотреть!

Мой муж умер, глупая корова. Я могу так смотреть.

Флавия положила лопнувший пакетик на прилавок.

– Марлон его раздавил.

– Ницево не лаздавил! Он узе сам вопнул.

– Разумеется, я заплачу, – рявкнула женщина на аптекаря. – Как вы и запланировали, не так ли?

Аптекарь по-прежнему выглядел озадаченным, но он не возразил ей, а только вежливо спросил:

– Что нибудь ещё?

Я невольно улыбнулась.

– Вши, – фыркнула женщина. – Опять появились случаи вшей. Некоторые люди не придерживаются предписаний и старательно способствуют их распространению. Поэтому я на всякий случай хочу иметь дома какое-нибудь средство. – При этом она снова бросила на меня мрачный взгляд, как будто я тоже относилась к «некоторым людям». Я демонстративно почесала голову.

Пока аптекарь продавал женщине средство от вшей и соответствующую расчёску, Марлон пошлёпал к полке с косметикой. Я затаила дыхание, но Марлон удовлетворился тем, что стал указательным пальцем расстреливать коробочки с кремом, выкрикивая «Пуф, ты убит». Поскольку Флавия в это время обкусывала ногти, её мать купила ей горький гель для ногтей, не забыв попутно выяснить его состав. Когда эти четверо наконец ушли, аптекарь облегчённо вздохнул. Я его очень хорошо понимала.

Он снова одарил меня сияющей улыбкой.

– Очень мило, что ты зашла.

– Э-э-э. Спасибо. – Я привыкла к тому, что люди считают меня моложе, чем я есть. Причина была в том, что я была невысокого роста и довольно хрупкого телосложения, а красилась я только тогда, когда это было совершенно необходимо. Сегодня я была ненакрашена. Поскольку мою слишком длинную чёлку придерживала заколка в виде божьей коровки, которую забыла у Мими моя пятилетняя племянница, то мой вид был совсем уж невзрослым. Я протянула ему рецепт. – У вас есть это лекарство?

Аптекарь взял листок, но не посмотрел в него.

– Я думал, может, мне стоит заглянуть и спросить, как ты себя чувствуешь, но потом решил, что тебе, возможно, будет неловко. Но ты выглядишь хорошо, правда, немного бледная.

– Что? – Он что, со мной флиртует? Если да, то это был какой-то очень странный флирт.

– Ну да, и честно говоря, мне и самому было немного неловко, – продолжал он. – Я мог бы быть не таким строгим с тобой. Но для меня это острая тема, подростки и алкоголь, понимаешь?

Я с непониманием пробормотала:

– Ну за кого вы… – но тут я запнулась. О нет! Аптекарь был тем типом, который подобрал меня с тротуара после моего эксперимента с вином. Я только не запомнила его лица. А он моё, к сожалению, запомнил. Я секунду размышляла, не сказать ли мне: «Ах, понимаю! Вы перепутали меня с моей сестрой-близнецом!», но потом решила этого не делать.

– Очень мило, что вы мне помогли, – сказала я. – Спасибо.

– Любовные проблемы? – сочувственно спросил он.

– Можно сказать и так.

– Ни один мужчина не стоит того, чтобы ради него напиваться!

Ах. Это классика среди утешающих банальностей. Мне было интересно, какая будет следующей.

Он стал изучать рецепт.

– И то, и другое у меня есть. Но это сильные средства. Меня удивляет, что тебе это прописали.

В качестве альтернативы у нас есть валерьянка и чудесный чай из мелиссы.

– Терапевт сказала, что они удержат человека от бросания с моста, – пояснила я. – И я думаю, что ни один мужчина не стоит того, чтобы ради него бросались с моста, верно?

Аптекарь, казалось, несколько смутился и что-то пробормотал себе под нос. Затем он исчез между полками позади прилавка и вернулся с двумя маленькими коробочками. Тем временем в аптеке появился ещё один покупатель, пожилой мужчина.

– Мне нужна мазь, – пролаял он вместо приветствия.

– Минуточку, я сейчас подойду, – сказал аптекарь.

Пожилой мужчина застонал.

– Что, больше нет никакого персонала, Господи Боже мой?

– Извините, но моя коллега заболела.

– Тогда я лучше зайду в другой раз. Но отложите для меня мазь, я тороплюсь.

– О какой мази речь?

Пенсионер был уже на полпути к выходу.

– Так, которую я всегда покупаю. Белая коробочка с синей надписью! Господи Боже мой. Германия – это пустыня сервиса! Неудивительно, что экономика падает. – Ругаясь, он вышел за дверь.

– Постоянный клиент? – спросила я.

– Нет, – ответил аптекарь. – Но, к сожалению, таких много. Вчера пришёл один, показал мне таблетку и сказал, что он хочет точно такие же, но красные. Как он на меня рычал! Даже на той стороне улицы можно было слышать, что я самый некомпетентный шарлатан во всём городе.

– Звучит так, как будто это работа мечты.

– О да. Но не только пенсионеры регулярно радуют. Молодёжь тоже. На прошлой неделе один юноша совершенно разъярился из-за того, что мы не продаём упаковки кондомов по сто штук. То есть – Боже мой, зачем ему такая?

– Может, он хотел запускать воздушные шарики. Или у него бордель.

– Нет. Я думаю, он хотел впечатлить мою ФТА. Потому что он пришёл на следующий день и попросил средство от аллергической эрекции. – Он хихикнул и выжидающе посмотрел на меня, не засмеюсь ли я тоже. Но я не смеялась уже пятую неделю, не считая случая с опьянением.

– Что такое ФТА?

Он вздохнул и положил мои лекарства в бумажный пакет.

– Любовные заботы не дают возможности смеяться, верно? ФТА – это сокращённое «фармацевто-технический ассистент». Твоя семья из Польши?

– Почему вы так решили?

– Ну, в ту ночь ты всё время говорила со мной по-польски.

– Правда?

– Во всяком случае ты сказала, что это польский. В моих ушах, честно говоря, это звучало как пьяное бормотание.

Мне стало стыдно, что я своим опьянением повредила репутации польского языка, и я ощутила необходимость загладить произведённое впечатление.

– Польский – чудесный, музыкальный и поэтичный язык, – строго сказала я. – Он ни в коем случае не звучит как пьяное бормотание. Нет, мы не из Польши. Из Польши происходит моя учительница мандолины. Вы хотите узнать что-нибудь ещё? Или сказать что-нибудь оскорбительное про мандолину?

Он покачал головой.

– Я просто хотел немного подбодрить тебя. Любовные заботы! Брррр. Это не причина ненавидеть весь мир. – Я видела, как он напрягся, принимая деньги, а затем откашлялся. Было видно, что он хочет ещё что-то сказать.

– Такая красивая девушка, как ты, наверняка скоро найдёт себе кого-нибудь получше, – предложила я.

Он поднял голову, и я увидела, что он слегка покраснел.

– У других матерей тоже есть красивые сыновья, – безжалостно продолжала я. – И, разумеется, классическое: ты ещё такая молодая. Радуйся, что ты от него избавилась.

– Я совершенно не собирался этого говорить, – сказал он, качая головой.

– Ах, нет?

Он ещё покраснел.

– Я только хотел сказать про инструкцию. Эти медикаменты несовместимы с алкоголем. Иначе будут довольно неприятные последствия.

– Я приму это во внимание. – В следующий раз я пойду в другую аптеку. – До свиданья.

– Хорошо бы, – сказал аптекарь. Когда я уже была у двери, он тихо добавил: – Вредная колючка.

– Я это услышала, – ответила я. По-польски.

5

«Счастье – это то, что впервые замечаешь,

когда оно с треском исчезает».

Марсель Ашар

Аптекарь был прав. Я действительно вела себя как вредная колючка. А хуже всего было то, что грубости вылетали из меня совершенно сознательно. При этом раньше я была такой милой девочкой. Честно, в семье меня называли «нашим солнышком», и почти на всех фотографиях я мило улыбалась. (У меня были даже ямочки на щеках. Могут ли они исчезнуть, если ими больше не пользоваться? Как дырочки в ушах, которые зарастают, если не носить серёжки?)

Но это было до того, как я стала ощущать ужасную ярость по отношению ко всем людям, чей муж только что не умер.

Правда, этот неправедный гнев был лучше того тупого равнодушия, которое я испытывала в первые дни после смерти Карла. В первую ночь я потеряла всякое чувство времени, и без моей семьи – сестёр, брата, родителей и моего ангелоподобного зятя – я бы пропала. Время от времени я ела и пила то, что ставила передо мной Мими, иногда я засыпала на пару минут, а остальное время проходило неизвестно как. Ронни тоже приехал на пару дней в Лондон, как и мой брат, который прилетел на выходные, чтобы помочь с багажом. Надо было организовать кремацию и поминки, расторгнуть договор насчёт квартиры, разобрать вещи, найти перевозчика. Потому что без Карла мне не было смысла оставаться в Англии, и Мими с Ронни предложили мне пожить первое время у них. (Мои родители предложили мне то же самое, но поскольку они жили дверь в дверь с моим братом и его женой, Циркульной пилой, я выбрала – при всём безразличии – наименьшее зло).

Мне ничего не надо было делать, только периодически поднимать голову и говорить «да» или «нет». От меня больше никто ничего не требовал.

В Лондоне я почти никого не знала, все люди, с которыми я имела дело в течение восьми недель до смерти Карла, были его знакомыми либо коллегами, сотрудниками Института искусства Курто, где он преподавал. У него был друг в Сотбисе, были ещё галеристы и музейщики. Все они пришли на поминки, которые моя семья организовала от моего имени – день, который я, словно завёрнутая в вату, как-то прожила.

Только вечером, когда Мими помогла мне снять чёрную одежду (в эти дни мне иной раз стоило огромных усилий просто расстегнуть пуговицу), мне пришло в голову, что из семьи Карла никто не приехал, и какую-то секунду я думала, что мы забыли им сообщить, что Карл умер. Но Мими меня заверила, что ещё в день смерти Карла (я тогда была в какой-то коме – я ничего не помнила о тех часах) она обзвонила всех и прислала приглашение на поминки всем, кто значился в адресной книжке Карла, и каждому из его детей в отдельности. Кроме того, она долго общалась с Лео по телефону и просила его приехать в Лондон для участия в подготовке похорон и улаживании формальностей, но он отказался.

Всем, кроме меня, было трудно поверить, что никто из семьи Карла не посчитал нужным присутствовать на его похоронах, но именно так всё и обстояло. Моя семья была неприятно задета, разочарована и разозлена, только я апатично таращилась в пустоту и подсчитывала розы на диванных подушках (23 розы на одной подушке, 19 целых роз и 15 половинок на одной стороне, 21 целая и 11 половинок на другой – как это было возможно? Везде, куда ни посмотришь, неразъяснимые феномены). Я как раз не очень-то удивлялась. За прошедшие пять лет Карл нечасто виделся со своими детьми, отношения были – не в последнюю очередь из-за меня – сложными и напряжёнными. Лео прервал контакт со своим отцом в день нашей свадьбы. Причины этого он изложил в письме, которое Карл порвал на мелкие кусочки и выбросил в мусорку. Я около часа складывала кусочки вместе и после прочтения снова их выбросила, чтобы Карл не заметил, что я прочитала письмо. Он никогда не говорил со мной о содержании этого письма, и я не говорила ему, что я его знаю. Впоследствии я иногда жалела о своём любопытстве, потому что, увы, слова Лео навеки впечатались в мою память. Из всего того, что ты до сих пор причинил нашей матери, это самое хладнокровное и безвкусное оскорбление… Хотелось бы, чтобы ты понял, как ты смешон – мужчина, женившийся на отставной подружке своего сына и ещё ждущий, что семья за него порадуется…

В эти дни я мало спала или почти совсем не спала, и к тому моменту, когда пришло первое письмо от адвоката дядюшки Томаса, я была такой уставшей, что иногда, сказав что-нибудь, я хоть и слышала собственный голос, но думала, что за меня говорит кто-то другой. Не то чтобы я много говорила. Больше, чем «да», «нет» или «всё равно» из меня было не вытянуть. Может быть, иногда глухое «спасибо». Я мечтала о сне, о паре часов, на которые я могла забыть, что Карл умер, о паре часов, когда я могла вообще всё забыть, но при этом я страшно боялась заснуть.

Но даже тогда, когда у меня слипались глаза, я не спала и думала об одном. Карл умер. Карл умер. Карлумер. Умерумерумер.

Я заснула, когда это стало интересным. То есть когда Мими открыла письмо от адвоката дядюшки Томаса и возмущённо втянула ртом воздух.

С недоумением она начала читать письмо вслух. Мой отец в процессе чтения отпустил несколько несвойственных ему крепких словец.

– Что за бесстыдный и наглый засранец! – воскликнул он, и моя мать начала спешно искать его таблетки от давления. Я в это время ещё глубже погрузилась в подушки.

«…поэтому моему доверителю важно указать на то обстоятельство, что перечисленные ниже предметы являются объектами семейного наследия, которые покойный хранил исключительно для моего доверителя…».

Моя голова отклонилась в сторону, дыхание стало глубже, а глаза закрылись.

«Если покойный или его супруга уже реализовали эти предметы, то они должны быть возмещены моему доверителю в полном стоимостном объёме».

– Наглая свинья! – вскричал мой отец, на плечо которого я склонила голову. – Не появляется на похоронах своего брата, но не теряя времени бежит к адвокату, жадный хорёк!

– Каролина? Она что, спит? Пощупайте кто-нибудь её пульс!

– Пускай спит, – сказала моя мать. – Она измучена, а это письмо ещё ухудшит ситуацию. Читай дальше!

«Вне зависимости от запросов супруги и детей покойного мой доверитель претендует на следующие предметы…» – это было последнее, что я услышала за 14 последующих часов.

Проснувшись, я почувствовала себя ещё более уставшей и истощённой, чем до сна. И такой же равнодушной.

Мими и отец начали разбирать бумаги Карла и выяснили при этом, что действительно имеется наследство, за которое стоило бы побороться.

Наследство, о существовании которого я и не подозревала. Наследство, которое повергло бы меня в шок, не будь я уже в шоке из-за смерти Карла.

В отличие от сестры, которая невзирая на слова моего отца, что о мёртвых либо хорошо, либо ничего, называла Карла не иначе как Эбенайзером Скруждем или просто скрягой, я по-прежнему считала Карла щедрым человеком. Мы всегда жили хорошо, вопреки словам Мими насчёт зимних пальто, халуп и так далее. Наши квартиры не были огромными или шикарно обставленными, но они были неизменно в хорошем состоянии и уже поэтому стоили дорого. Кроме того, Карл выбирал такие города (к примеру, Цюрих и Лондон), где жизнь была дороже, чем в других местах. И одни только переезды стоили колоссальных денег (попробуйте как-нибудь переехать с клавесином!). В Мадриде у нас была даже домработница, сеньора Седа, которая неплохо у нас зарабатывала, потому что мы оба ненавидели уборку и мыли посуду только тогда, когда уже не оставалось чистой. (Воображаемая сеньора Седа сопровождала нас и дальше. К примеру, я говорила: «Кто-то должен опять помыть ванну», на что Карл отвечал: «Я думал, что сеньора Седа давно это сделала – кстати, она должна ещё развесить бельё»).

Карл повсюду вёл курс в университете, но эта работа не очень хорошо оплачивалась, поэтому он дополнительно работал как консультант и эксперт в музеях, страховых компаниях и аукционных фирмах, и эти деньги явно не были лишними, потому что Карл любил хорошую еду (я тоже), хорошее вино (я нет), он охотно покупал деликатесы, и по меньшей мере дважды в неделю мы ходили в ресторан. Кроме того, мы часто бывали в театре и кино, и мы оба тратили кучу денег на книги. На шмотки и дорогую косметику оставалось мало, и поэтому было очень хорошо, что я не особо этим интересовалась. Или скажем так: для меня это просто было не важно. А что касается зимнего пальто, на которое всё время намекала Мими, то у меня уже несколько лет было чёрно-белое драповое пальто, которое я очень любила и люблю до сих пор, хотя оно уже довольно-таки поношенное. Я не покупала себе нового вовсе не из-за скупости Карла, а просто новое мне было не нужно. И я не имела привычки выкидывать вещи только потому, что они уже старые.

Мои родители высылали мне пару сотен евро в месяц, официально они называли это «деньгами на учёбу», но неофициально они просто не хотели, чтобы Карл меня полностью содержал. И Карл ничего не имел против – в чём Мими его тоже упрекнула после смерти. Я иногда подрабатывала переводами, но нерегулярно и не очень много.

Когда после смерти Карла стали приходить письма от адвоката, моя семья возмутилась. Возмутилась в первую очередь потому, что Карл оставил меня в неведении относительно своего состояния. Затем из-за того, что семья Карла не нашла ничего лучшего, как коршуном налететь на это состояние. И ещё они были возмущены тем, что не была возмущена я, но потом Ронни вычитал в одной книге о четырёх стадиях скорби, что я всё ещё нахожусь в стадии шока и что возмущение пока не входит в мой эмоциональный репертуар.

Но это было не совсем так. Потому что когда они нашли в бумагах Карла своего рода завещание, листок, на котором Карл написал: «В случае моей смерти всё, чем я владею, остаётся моей жене Каролине», включая место, дату и подпись, я почувствовала довольно сильное возмущение. Я была возмущена тем, что Карл допускал, что он умрёт раньше меня. Что он вообще думал о том, что он может умереть и оставить меня одну.

Но мою семью это завещание как-то примирило с Карлом. Мой отец так обрадовался этому листочку, что он его даже поцеловал.

Сама того не зная, я вышла замуж за богатого человека. За время нашего брака он стал ещё богаче, потому что за это время один за другим умерли его тётя Ютта и его родители, и они оставили ему не только половину виллы в Кёльн-Роденкирхене, но и доходный дом в Дюссельдорфе, приличную сумму денег в наличных и акциях, а также ценные предметы искусства, среди которых была картина «Берег и натюрморт с рыбами», которую особенно хотел получить дядюшка Томас Кувшинное рыло, потому что он неоднократно упоминал этот натюрморт в своих письмах.

Мими постоянно пыталась заинтересовать меня наследством, хотя Ронни уверял её, что я ещё до этого не созрела. Иногда она забрасывала меня цифрами, надеясь, что я автоматически начну их складывать, или начинала распространяться насчёт вложения акций. Иногда она демонстрировала мне фотографии произведений искусства в интернете с указанием цен, но меня всё это барахло не интересовало. Я не знала, действительно ли Карл владел всеми теми ценными вещами, которых домогался дядюшка Томас; я их ни разу не видела, и многие предметы именовались так, как будто дядюшка Томас эти названия выдумал сам.

И мне всё это было безразлично.

Карл умер.

6

«Всегда будь первоклассной версией самого себя,

а не второсортной версией кого-то другого».

Джуди Гарленд

Мудро, мудро.

Но чтобы быть первоклассной версией самого себя,

нужно вначале знать, кто ты есть.

«Просто будь самой собой» – руководящий принцип моего детства. Мама говорила это всякий раз, когда я жаловалась, что у меня нет друзей. «Просто будь самой собой, тогда все будут любить тебя такой, какая ты есть».

Ну что тут сказать? Это неверно. Разумеется, не надо притворяться, что ты не тот, кто ты есть, но не стоит надеяться, что тебя за это будут любить. Только если очень повезёт, ты сможешь найти людей за пределами твоей семьи, которые полюбят тебя такой, какая ты есть.

Глупо, если именно этот человек умирает.

Я купила две тетради в линейку. И теперь я сидела у Мими за кухонным столом, уставившись на первую страницу. Хотя фрау Картхаус-Кюртен и сказала, что я должна писать как для самой себя, но в этом не было особого смысла, потому что для себя самой у меня в голове всё было довольно хорошо уложено. Если и записывать, то только для того, чтобы фрау Картхаус-Кюртен лучше меня узнала и тем самым эффективнее бы меня лечила.

Чтобы облегчить ей чтение, я решила начать с одного короткого эпизода, а именно с того дня, когда Лео представил меня своей матери (Помните, фрау Картхаус-Кюртен? Лео был моим первым парнем, он сын моего будущего мужа… ах да, вы это трижды подчеркнули).

Мама Лео и его сёстры жили в Оер-Эркеншвике – местечке в часе езды от Кёльна. У них там был хорошенький домик на одну семью и большой сад. Рядом жили бабушка и дедушка Лео по материнской линии. Словом, полная идиллия. Напротив их дома раскинулся большой луг с яблонями. Луг тоже был владением семьи, и Лео говорил, что бабушка и дедушка очень хотят, чтобы он и обе его сестры когда-нибудь построили себе дома на этом лугу, рядышком друг с другом.

– В Оер-Эркеншвике, – сказала я. Мне так нравилось это название, что я всё время его повторяла. Оер-Эркеншвик. Сразу и не выговоришь.

– Есть места и похуже, – сказал Лео.

Мама Лео выглядела точно как Лео, только в женском варианте: высокая, светловолосая, красивая, с яркими голубыми глазами, от которых, очевидно, ничто не ускользало.

– У вас тут пятно. – Это было фактически первое, что она мне сказала. Сразу же после «Добрый день, приятно с вами познакомиться, Карола».

– Каролина, – поправил её Лео.

Я с ужасом уставилась на свою майку – действительно, там было почти незаметное пятнышко, так сказать, пятно-фантом, наверное, от брызга зубной пасты. Я и не думала, что его можно увидеть без лупы.

Но мама Лео смогла.

– Ванная налево, если вы хотите освежиться. – По её голосу было понятно, что она считает это для меня совершенно необходимым.

Стоя в ванной и разглядывая себя в зеркале (выглядела я вроде бы свежо и безупречно), я слышала, как Лео тихо разговаривает с матерью. То есть это Лео говорил тихо, а его мать отвечала громко и отчётливо, и я не могла избавиться от ощущения, что она хочет, чтобы я услышала её слова.

– Разумеется, мой дорогой. Просто я считаю её немного… неприметной. Немного посредственной. Такая серая мышка. Ты действительно думаешь, что она тебе подходит?

Ответа Лео я не расслышала.

– Я просто думаю, что ты заслуживаешь кого-то совершенно особенного, мой дорогой, – сказала мать Лео.

Я сглотнула. Собственно говоря, я должна была радоваться, что она считает меня посредственной. Ничего особенного. Потому что сейчас я тратила немало энергии на то, чтобы не быть самой собой – совет Джуди Гарленд и моей матери я просто отбросила. Для своего второго образования в Кёльне, в городе, где меня никто не знал, я хотела всё сделать правильно. Сейчас я была в возрасте других студентов-первокурсников, и я никому не сказала, даже Лео, что у меня уже есть образование геофизика и метеоролога, ну и насчёт клавесина, мандолины, корейского языка, IQ и среднего школьного бала я тоже не распространялась. Я была действительно первоклассным образцом совершенно нормальной, милой девочки, живущей по соседству.

– Расскажи мне что-нибудь о себе, – сказал Лео на нашем первом свидании.

– Особенно нечего рассказывать, – ответила я. – Я самая обыкновенная девушка.

– Обыкновенная девушка с необыкновенно милым лицом, – сказал Лео, и я покраснела. Отчасти от смущения, отчасти из-за триумфа. (И ещё потому, что я всегда слегка краснела, общаясь с парнями, а Лео казался мне чудеснейшим из всех парней, которых я когда-либо встречала).

Лео мне нравился. Мне нравилась его внешность, его улыбка и то, как он на меня смотрел. Мне нравилось, как он брал меня за руку, и я была всякий раз вне себя от радости, когда он представлял меня как свою девушку. Наконец, наконец у меня был кто-то, для кого я была «его».

А как много друзей у меня вдруг появилось! Лео со своими светлыми кудрями, красивыми зубами и сияющими голубыми глазами был не только самым красивым студентом-юристом (Боже, как он был хорош!), он был ещё и одним из самых популярных. Когда мы стали парой, я сразу обрела двадцать новых друзей и подруг, настоящую компанию, с которой мы проводили праздники, учились, ходили ужинать или в кино и устраивали вечера с играми. Внезапно я оказалась в самой гуще, а не где-то на обочине, как прежде. Никто не считал меня фриком, никто не называл меня Альбертой Эйнштейн и не отмачивал глупые шуточки насчёт мандолины.

Я говорила себе, что будет чистой похвальбой рассказывать о своём IQ, пока меня никто о нём не спрашивает. Или хвастаться иностранными языками. Я убеждала себя, что Лео и его друзья, пардон, мои друзья, будут любить меня и в том случае, если они узнают обо мне всё, то есть познакомятся с моей ненормальной, «фриковой» частью. У меня просто не было повода им об этом рассказать.

Когда ко мне приезжали родители – а они это делали минимум раз в месяц, потому что у них был железнодорожный проездной, а между Ганновером и Кёльном курсировали скоростные ICE-поезда, – я старалась, чтобы Лео не попадался им на глаза. Осторожность прежде всего. Десять минут, и моя мать гарантированно что-нибудь бы выболтала.

«Ах, как забавно, что вас зовут Лео», – могла сказать она. – «Каролина в шесть лет написала роман, который назывался «Глупая Жасмин и гадкий Лео». Верно, дорогая?».

Точнее говоря, это был не роман, а собственноручно иллюстрированный памфлет в большом альбоме для рисования. Памфлет назывался «Глупый Лео и гадкая Дженни». Лео и Дженни – так звали двух моих одноклассников, которые не были со мной особенно милы (что произошло в памфлете с глупым Лео и гадкой Дженни, лучше не рассказывать).

Во всяком случае, от «романа» недалеко и до уроков мандолины, поэтому я всячески оттягивала встречу Лео с родителями.

Как бы то ни было, у меня было счастливое детство. Мои родители очень заботились о нас, детях, брат и сестра хотя и ругались друг с другом, но со мной были неизменно милы и внимательны – видимо, потому, что они были намного старше меня. Мими на 11 лет, брат Мануэль – на 9. Наши родители очень любили друг друга, у нас не было материальных проблем, и наш дом с садом был такой же красивый, как и у матери Лео в Оер-Эркеншвике (прошу прощения, классический случай синдрома повторения). В моём детстве были собаки и кошки, много прекрасных отпусков и образцово-чудесные бабушка с дедушкой. Мы, дети, были абсолютно беспроблемными, здоровыми, хорошо учились, не были склонны ни к анорексии, ни к наркотикам. Мой брат, правда, пережил короткую фазу того, что отец называл «хамские годы», но его самое злостное хамство состояло в том, что он во время еды ставил локти на стол, говорил «Не волнуйся, старичок» и приходил домой позже, чем обещал.

Счастье моего детства омрачалось только тем, что у меня почти не было друзей. Я пошла в школу с пяти лет и была на голову ниже других детей в классе и всё ещё с полным ртом зубов. И в отличие от других детей я уже умела читать и писать и не понимала, что же такого сложного в том, чтобы от 10 отнять 8. Большинство детей считало меня странной, притягательной и отталкивающей одновременно. К тому же мы проживали в небольшом пригороде, где все знали всех. Куда бы я ни отправилась, меня опережала слава странного фрика. Я перепрыгнула второй и шестой классы, что не способствовало приобретению друзей. Некоторые охотно со мной водились, но в первую очередь для того, чтобы я делала за них домашние задания. Было больно осознавать свою обособленность, и моя мать повторяла свою утешительную фразу «Будь просто самой собой…» почти как молитву, но в конце концов я приспособилась к своей роли фрикового чужака. Было, так сказать, делом чести соответствовать своей репутации, выигрывать олимпиады, завоёвывать призы «Музыкальной юности» и лучше всех закончить школу – лучше всех в округе Ганновер. Правда, в Нижней Саксонии я была только второй – ещё один фрик, семнадцатилетний лауреат многих премий по естествознанию, был лучше меня. Я даже подумала, не написать ли мне ему, но потом увидела его фотографию в газете и отказалась от этой идеи.

В отличие от моей сестры, у которой была куча поклонников, я до шестнадцати лет ходила нецелованной. Первым, кто меня поцеловал, был Оливер Хензельмайер, которому я помогала с уроками. Оливер был на полгода старше меня и на три класса младше. Я с самого начала подозревала, что эти отношения обречены, но мне хотелось по крайней мере попытаться. Оливер мне этого не сказал, но через третьи руки я узнала, что он порвал со мной не из-за моего интеллекта, а потому, что у меня маленькая грудь.

Из этого я извлекла два урока. Во-первых, парням всё равно, какой у тебя IQ, если с твоим размером бюста всё в порядке. Во-вторых, парень, которому безразличен твой IQ, потому что его IQ гораздо ниже, не слишком эротичен (и фамилия Хензельмайер тоже не очень, кстати говоря).

Но с Лео было по-другому. Во-первых, моя грудь нравилась ему такой, какая она есть (ну ладно, он, честно говоря, сказал, что ему важна не внешность, а внутренние качества). Во-вторых, его IQ был гораздо выше, чем у Оливера. В-третьих, у него была красивая фамилия. И в четвёртых, он говорил мне только приятные вещи. После нашей первой ночи – я бы пошла с ним в постель в первый же день, из принципа и ещё потому, что мне было уже пора – он сказал: «Я отношусь к тебе очень серьёзно, Каролина. Я считаю, что мы очень подходим друг другу».

Я тоже так считала. Хотя у меня, конечно, не было с кем сравнивать и я не знала, имел ли он ввиду нашу телесную или духовно-эмоциональную совместимость. Или и то, и другое.

После третьей ночи Лео сказал: «Я тебя люблю», и я ответила: «Я тоже тебя люблю», как и полагается. И при этом я чувствовала себя действительно, действительно хорошо. Как-то очень нормально.

Ну, а теперь я стояла в ванной комнате его родительского дома и должна была выслушивать, что я недостаточно оригинальна. Довольно забавно, если подумать.

– Вы вполне могли бы воспользоваться расчёской, – сказала мать Лео, когда я опять вышла к ним. – Она специально для гостей.

Да уж, нельзя сказать, что между нами обеими возникла симпатия с первого взгляда.

Лео представил мне своих младших сестёр, Коринну и Хелену. Две высокие, красивые белокурые девушки скептично оглядели меня с ног до головы. Коринна всё время старалась улыбаться, но Хелена постоянно одаривала меня мрачными взглядами. Лео на обратном пути объяснил мне, что Хелена очень привязана к его бывшей подружке и злится на него за то, что он порвал с ней.

– Она скорее злится на меня! – сказала я.

– Ерунда. Это было за несколько недель до нашего с тобой знакомства. Ты увидишь, в следующий раз она будет гораздо приветливей.

При этих словах меня бросило в холодный пот. Следующий раз. Следующий раз в Оер-Эркеншвике. В моих ушах это прозвучало как жуткая музыка в фильме – к примеру, во время сцены в душе в «Психо». Или «Там-там-там», который всегда звучит непосредственно перед тем, как на экране появляется плавник белой акулы.

К кофе мама Лео испекла вишнёвый пирог. За кофе она стала расспрашивать меня о моей семье. Под её взглядами я чувствовала себя неуютно, но постаралась изложить те факты, которые бы ей понравились. Я сказала, что мой отец министерский советник, мой брат врач, а сестра – экономист. Что моя сестра прошлым летом вышла замуж и сейчас ищет дом в Кёльне, что мой брат с женой ожидают ребёнка и мы все ужасно этому рады. Последнее не было ложью, скорее небольшим преувеличением. Мои родители действительно очень ждали своего первого внука, но мы с Мими радовались скорее умеренно. Мы до последнего надеялись, что наш брат бросит Циркульную пилу или она бросит его.

Потом я слегка приврала и сказала, что моя мать тоже печёт вкусный вишнёвый пирог (правда), но не такой вкусный, как мать Лео (ложь). Чтобы сделать ей приятное, я немного подлизалась – спросила её, можно ли мне получить рецепт пирога.

– Этот рецепт – семейная тайна, – ответила мать Лео с улыбкой, выражающей сожаление. – Он передаётся только членам семьи.

Окей. Я попыталась. В мыслях я выключила модуль лести.

Со своей стороны, мать Лео поведала мне, что она хотела стать учительницей музыки или оперной певицей, но из-за детей и бывшего мужа отказалась от этих планов.

– Но я очень старалась дать детям музыкальное образование, – сказала она. – Все трое унаследовали мой музыкальный талант и прекрасно играют на пианино.

– Ну, не преувеличивай, – смущённо заметил Лео. – Мы играем достаточно хорошо для домашнего употребления.

– Я не преувеличиваю, – ответила мать. – Карола, несомненно, обрадуется, если ты ей как-нибудь сыграешь.

– Каролина, – сказала я.

Мать Лео спросила, насколько в нашей семье ценится музыкальное образование. Я прикинула, что бы она хотела услышать в ответ. Упомяни я клавесин и мандолину, в её глазах это бы выглядело как «А я, а я могу в три раза больше, да-да-да!». Но я не хотела, чтобы меня считали полной культурной невеждой, поэтому я ответила (и это было правда), что в школе у нас преподавали игру на флейте.

Улыбка матери Лео подтвердила мою правоту. Если судить по её мимике, она невысоко ставила флейту, но была довольна моим ответом.

– Не все дети рождаются маленькими Моцартами, – сказала она, с гордостью и любовью оглядывая своё потомство.

Маленькие Моцарты с любовью улыбнулись в ответ.

После кофе с пирогом молчаливая Хелена Моцарт села за пианино и сыграла «К Элизе» Бетховена. «К Элизе» – очень красивая вещь, и она часто исполняется, но её чаще всего и портят. Это из-за того, что большинство людей, бравших в юности уроки музыки, при виде пианино обязательно играют «К Элизе». Правда, всегда только начало, трудную среднюю часть они, как правило, пропускают (если они вообще её учили). В качестве альтернативы они могут сыграть ещё «Балладу для Аделины» Ричарда Клайдермана. Кто не брал уроков музыки, тот играет собачий вальс.

Хелена сыграла трудную среднюю часть, но сыграла плохо. Тем не менее её мать с энтузиазмом захлопала в ладоши.

– А теперь ты, Лео!

Пожалуйста, только не «Балладу к Аделине», молча взмолилась я. Лео порадовал меня, исполнив «Весёлого крестьянина» Шумана. Я в семь лет тоже играла эту вещь.

Мать Лео чуть не лопалась от гордости.

– Великолепно! – сказала она. – Женщина, которой ты достанешься, должна считать себя счастливой. Юрист с музыкальным даром! И притом красивый, как кинозвезда!

– Мама! – смущённо отреагировал Лео.

– Но это же правда!

– И ещё он умеет чинить стиральную машину, – добавила Коринна.

– И прекрасно играть в теннис, – сказала Хелена.

– И готовить и печь, – сказала его мать.

– Но не так хорошо, как ты, мама, – ответил Лео и поцеловал её.

– Ну не надо, – заметила его мать. – Иначе Карола будет ревновать.

Карола, разумеется, не ревновала, но Каролина была… немного сбита с толку. В нашей семье все любили друг друга и друг другом гордились, но по части комплиментов мы были более сдержанны. Выражения «Красивый, как кинозвезда» у нас в доме было не услышать. Скорее фразы типа «Ты с каждым днём всё более похож на нашу собаку».

Неужели Лео – маменькин сынок?

На обратном пути в Кёльн я спросила его об отце. Отец оставил семью и Оер-Эркеншвик, когда Лео было 14 лет, и Лео до сих пор ему этого не простил. По словам Лео, его отец, известный историк искусства, дома бывал нечасто, всё время в разъездах, в том числе и за границей, а воспитание детей он полностью переложил на плечи жены и бабушек с дедушками. Непрактичный человек, даже лампочку не мог вкрутить, гвоздя забить не умел, всё по дому делал только он, Лео. Или дедушка. Отец – тщеславный эгоист, безответственный позёр, который и сейчас практически не заботится о детях. Постоянно переезжает, алименты приходят нерегулярно, и если бы не богатые бабушка с дедушкой, на пианино и теннис денег бы не хватало. Ему жаль это говорить, но его отец во всех отношениях просто подлец. Единственно хорошим, по словам Лео, в нём было то, что благодаря отцу он точно знал, каким он хотел бы быть – а именно его полной противоположностью.

Я сразу же посочувствовала Лео. Возможно, при данных обстоятельствах было нормально, что он ощущал более тесную связь с матерью и сёстрами. Из чистой солидарности по отношению к гадкому отцу.

Я бы охотно погладила его по руке, но рука лежала на руле. Поэтому я погладила его по ноге.

Лео улыбнулся мне.

– Не переживай насчёт моей матери. Она вначале всегда настроена немного критично по отношению к моим девушкам. Но у неё золотое сердце. – (Я как раз считала, что это исключено. Если сердце его матери было из металла, то в лучшем случае из олова). – Она ещё увидит твои замечательные качества. Знаешь, тебя трудно оценить с первого взгляда. Ты не похожа на фотомодель, как другие мои девушки, и не такая честолюбивая, как они, но зато и не такая капризная.

– Это верно, – с облегчением сказала я, хотя я и не была знакома с его девушками. – У тебя, видимо, было много подружек, да?

– Дело не в цифрах, – ответил Лео с кривой улыбкой. – Всё зависит от того, насколько серьёзно ты воспринимаешь свои отношения. А наши с тобой отношения я воспринимаю действительно серьёзно. У нас есть будущее.

Тут я поглядела на Лео и подумала, что не важно, какого мнения обо мне его мать.

Главное, что он любил меня такой, какая я есть. Или – э-э-э – скорее такой, какой я хотела бы быть, или же такой, какой, он думал, я являюсь… – ну да ладно, всё равно! Главное, что он вообще меня любил.

– Ты думаешь, что главное – это иметь парня, – сказала мне сестра, когда я по телефону изложила ей ход своих мыслей. – И не важно, какой ценой.

– Нет! Я так не думаю.

– Ты действительно любишь этого Лео? Или ты любишь то, что он любит тебя?

– Что?

– Не прикидывайся глупой. Ты точно знаешь, что я имею ввиду.

– Да, я люблю Лео, – ответила я с пафосом. – А он любит меня. – И если я ему когда-нибудь (когда подвернётся подходящий случай!) расскажу, что разбираюсь ещё и в геофизике и метеорологии и что в семилетнем возрасте – какое совпадение! – я заняла с «Весёлым крестьянином» первое место в конкурсе «Музыкальная юность» по разделу клавишных инструментов, он наверняка засмеётся и ответит: «Но почему ты мне никогда об этом не рассказывала? Это же супер!».

Наверняка так и будет.

Моя сестра только вздохнула.

7

«У всего есть два момента времени –

правильный и упущенный».

Стен Надольный

В течение последующих двух месяцев подходящий случай всё никак не подворачивался. Но тут бабушке Лео по линии отца стукнуло 70, и Лео настоял на том, чтобы взять меня с собой на празднование юбилея и представить меня «отцовской» ветви своей семьи.

– Не волнуйся, мой отец не появится, – сказал он, увидев, что я колеблюсь. – Он вроде бы в Мадриде, во всяком случае, последняя открытка была оттуда. Но на праздник придут мои сёстры и дядюшка Томас, кроме того, большое количество кёльнских политических знаменитостей, потому что мой дедушка много лет занимался политикой и даже дважды выбирался заместителем бургомистра города. А ещё должна прийти тётушка Ютта. Она у нас настоящая оригиналка.

Кёльнские политические знаменитости, тётушка Ютта и дядюшка Томас – это звучало не слишком завлекательно, да и новая встреча с сёстрами Лео меня как-то не вдохновляла. Но как нормальная, милая девушка, живущая по соседству, я должна была быть доступнее и как-то проще, поэтому я ответила, что охотно поеду с ним.

Лео обрадовался и сказал, что мне не надо переживать по поводу одежды. Я сразу же пожалела, что согласилась.

– Главное – никаких джинсов, – сказал Лео. – И сделай, пожалуй, что-нибудь со своими волосами.

– Что с ними не так? – в панике спросила я.

– С твоими волосами всё в порядке. Просто хвост больше подходит для теннисной площадки, чем для праздника подобного рода. Моя бабушка всегда обращает внимание на такие вещи. На волосы, ногти и туфли.

Теперь я по-настоящему испугалась.

– Я что-нибудь тебе одолжу, – сказала моя сестра. – И сделаю тебе маникюр. Ты знаешь, ногти не надо обрезать под корень каждые две недели. Есть такие предметы, называются пилочки, которые можно использовать ежедневно. – Мими и Ронни за это время успели купить дом в Кёльне, и после полугода «отшельничества» я очень обрадовалась, что теперь я могу часто видеться с кем-то из моей семьи. Хотя они оба были очень загружены по работе, а дорога к ним от студенческого общежития – на трамвае с двумя пересадками – занимала больше получаса, мы виделись почти ежедневно.

Конечно, Мими и Ронни очень хотели познакомиться с Лео, но я привела его к ужину только тогда, когда они поклялись жизнью своего первого ребёнка, что они не скажут ничего такого, что повредило бы моей репутации «не-фрика». Особенно Ронни был склонен на ровном месте задавать вопросы типа: «Каролина, что конкретно понимается под ионосферой?».

Мне пришлось, конечно, выслушать пару возражений вроде «Если ты боишься рассказать ему о себе, то что-тот здесь не так» и «Мужчина, который не любит тебя такой, какая ты есть, не стоит того, чтобы… бла-бла бла», но в итоге они пообещали не «позорить» меня.

Как обычно, они приготовили замечательную еду и вообще были очень гостеприимны. Ронни проболтался только однажды, когда он попытался втянуть меня в свои расчёты по ремонту.

– Итак, плитка стоит 74,90 за квадратный метр, но если мы купим больше пятидесяти метров, то по должности мне полагается пятнадцатипроцентная скидка. Плюс два процента за оплату без рассрочки. Нам нужно 56 метров. Сколько это будет стоить, Каролиночка?

Я посмотрела на него большими глазами и поджала губы.

– Э-э-э, сейчас я принесу калькулятор, – сказал Ронни и покраснел. Мими улыбалась, а Лео не заметил, что я чуть не выкрикнула «3493,95!».

– Милый мальчик, – сказала потом о нём Мими. Это прозвучало не очень воодушевлённо, но «милый мальчик» было большим прогрессом по сравнению с «тупым огурцом», как она назвала Оливера Хензельмайера. А между ними не было никого, кому она могла бы дать определение.

– Да, очень милый, – согласился Ронни. – Правда, он слишком часто говорит о своей матери и сёстрах, как я считаю.

– И это говоришь ты, – воскликнула Мими, которая люто ненавидела свою свекровь и золовок, что, к сожалению, основывалось на взаимности и становилось всё хуже, особенно из-за того, что у Мими и Ронни не было детей.

– Это можно рассматривать и как силу характера, – быстро ответил Ронни. – Это показывает, что он умеет брать на себя ответственность.

Я посчитала эту точку зрения очень привлекательной.

Лео, в свою очередь, очень понравились Мими и Ронни. И их кошка тоже.

– Знаешь, ты так долго не знакомила меня со своей семьёй, что я уже стал бояться, что они не очень… хм, ну, ты знаешь.

– Что?

– Э-э-э, что они менее презентабельны.

– Менее презентабельны, чем кто? – Чем его семья? Чем я?

– Ну, не важно. Они замечательные, очень симпатичные, образованные, интересные, – сказал Лео. – И дом мне ужасно понравился. Когда я познакомлюсь с твоими родителями?

– При ближайшей возможности, – ответила я и скрестила за спиной пальцы.

Мими одолжила мне на празднование 70-летия одно из своих чёрных платьев-футляров, в которых она выглядела как Одри Хёпберн. Я в этом платье выглядела как младшая сестра Одри Хёпберн. К платью я надела туфли на высоком каблуке и двойную нить жемчужных бус, которые я при первой же возможности сняла и запихнула в одолженную сумочку. Бусы были уже чересчур. Волосы я подняла кверху, закрепила кучей заколок и обильно полила лаком. Причёска получилась определённо не для тенниса.

Лео, увидев меня, пришёл в восторг.

– Ты выглядишь на десять лет старше, – сказал он. – Настоящая дама.

Я ужаснулась. По дороге в Кёльн-Роденкирхен я быстренько слизала с губ помаду и стёрла чересчур густо наложенные тени. Тем не менее, когда мы подъехали к вилле бабушки и дедушки Лео, я всё ещё чувствовала себя какой-то ряженой. Вилла была в стиле модерн, с эркерами и башенками, от берега Рейна её отделяли две улицы. Перешагнув через порог виллы, я автоматически выпрямилась. Бабушка Лео, хотя она и была матерью его отца, выглядела старшей версией его матери – светловолосая, высокая, ухоженная, с лёгкими складками вокруг губ. Я сразу же испугалась, что она углядит какое-нибудь пятно на моём платье и отправит меня мыться в ванную.

Но она была очень мила со мной. Хотя она и представила меня всем гостям – кёльнской политической элите? – как «маленькую подружку Лео», меня это не задело. Дедушка Лео был на несколько лет старше неё и выглядел как вахмистр Димпфельмозер из «Разбойника Хотценплотца», только без шлема и униформы. Наверняка он в своё время был прекрасным заместителем бургомистра, и мне как-то понравилось, что он поцеловал мне руку.

Сёстры Лео заявились в похожих платьях, тёмно-синих в горошек, и излучали оер-эркеншвикеровский шарм.

– Красивое платье, – сказала Коринна. – H&M?

– Скорее D&G, – пробормотала я, хотя и не была уверена. В дизайнерских марках я не разбиралась.

– Я считаю, тут чего-то не хватает, – сказала Коринна, показывая на мой вырез. Ну, это уже чересчур! Как она посмела намекать на мою маленькую грудь! Я стала подыскивать подходящий ответ – к примеру, показать на её голову и сказать «Лучше здесь, чем в мозгу», – как она добавила: – Колье или чего-то в этом роде.

Ох. Я была несправедлива по отношению к ней.

– У меня в сумке есть нить жемчуга, – пристыженно сказала я и вытянула бусы из сумки.

– Какие красивые! – Коринна надела ожерелье мне на шею, и на три секунды я почувствовала к ней почти дружеское расположение.

– Намного лучше, – сказал Коринна, ещё раз посмотрев на меня. – Теперь твоя плоская грудь не так бросается в глаза.

Дружеское расположение развеялось, как дым.

Хелена расчехлила свою камеру.

– Мама сказала, что я должна обязательно тебя сфотографировать, можно?

– Конечно. – Лучше сейчас, чем потом, а то вдруг я сломаю каблук или потеряю заколки из причёски. Хелена сделала не менее двадцати фотографий, из которых она потом удалила все, где я хорошо получилась. Она оставила только одно фото, где я вышла с полузакрытыми глазами и будто подшофе.

Лео подошёл к нам с двумя бокалами шампанского и мужчиной под сорок, чей взгляд задержался на моих коленках, потом поднялся кверху и снова задержался в области груди на моём колье.

– Дядя Томас, это моя подруга Каролина.

– Тот самый дядя Томас, – сказал дядя Томас. Он был стройным мужчиной, но его лицо казалось одутловатым и обрюзгшим. Он вяло пожал мне руку. – Паршивая овца семьи Шютц.

– Ах, а я думала, что паршивая овца – это отец Лео, – вырвалось у меня.

– Мой старший брат, профессор? Ну уж нет! Он любимец мамы и папы. Всё, что делает и говорит Карл, – это святое. А вот мои планы и идеи отбрасываются как сумасбродные. Ну да, такова судьба художника. – Он облизал губы. – Я работаю в кинематографе.

– Вы актёр? – Я подумала, что из него бы получился прекрасный злодей.

– Боже мой, нет! Я продюсер. У нас в руках все нити, чтобы делать big money. Но вначале надо инвестировать, иначе не добьёшься успеха. Любая мечта, которая должна стать reality, стоит денег. Невозможно поверить, как тяжело приходится при финансировании больших проектов. – Тут он оглянулся и, понизив голос, продолжал: – Казалось бы, собственные родители должны тебя поддерживать, но нет! Даже в такой день, как сегодня, тебе припоминают только те проекты, которые не удались. Да, да! Бог мой, каждый человек совершает ошибки, разве не так? Даже такой, как мой хороший друг Бернд – Бернд Айхингер, ты же его знаешь? «Россини»? «Самый желанный мужчина»? «Парфюмер»? Он тоже не застрахован от неудач. Но разве его предки его этим попрекают? И только мои закоснелые родители сидят на своих деньгах и своих попрёках, как курица на яйцах. Старик даже не хочет задействовать свои связи. При этом у нас на текущем проекте имеется даже – но это пока top secret, хорошо? – предварительное согласие Тиля. Ему очень нравится сценарий. Но разве моих родителей это интересует?

– Тиль Швайгер? – вскричала Коринна. – Класс!

– Тсс! Я же говорю, это пока top secret. Но когда мы начнём, вы можете побывать на съёмках, – сказал дядя Томас. – Для чего иначе дядюшка в кино? О, вон там я вижу ландрата. Думаю, ему не повредит немного побеседовать о культуре. Вы извините меня? Я потом вам покажу мой новый порше. Если вы хотите, я вас даже покатаю.

Лео сунул мне в руку бокал шампанского.

– Дядюшка Томас любит быстрые авто.

И кокаин, подумала я. Или какую-нибудь другую запретную субстанцию, вызывающую манию величия. Я бы тоже сейчас охотно что-нибудь нюхнула.

Лео провёл меня через всю комнату к своей тётушке Ютте. Ей было, наверное, лет сто, и она, похоже, вообще не знала, кто такой Лео.

– Который час, мальчик? – спросила она. – Мне уже пора подумать о возвращении домой. Мой маленький Томми не любит оставаться один.

– Ещё рано, тётя Ютта. Праздник только начался. Это, кстати, моя подруга Каролина.

– Я ни в коем случае не поеду на такси, – сказала тётушка Ютта. – Они точно стукнут меня по голове и отберут сумочку. Который час, мальчик? Бедный пёс не любит оставаться один.

– Мы потом ещё раз подойдём. – Лео опять отвёл меня к своим сёстрам. – Бедная тётя Ютта. Она потихоньку выживает из ума. И становится немного бесстыдной. Но все с ней очень милы, потому что у неё нет детей и большое наследство.

Хелена вручила мне свою камеру.

– Ты не можешь нас пару раз заснять – меня, Коринну и Лео? Лучше всего там, у рояля. Для мамы.

Конечно, я могла. Красивые, музыкальные отпрыски у блестящего чёрного рояля – мама будет в восторге.

Рояль был настроен, и, очевидно, на нём можно было играть. К сожалению, я бы сказала. Вначале Хелена сыграла «К Элизе», потом Коринна. Хозяевам и гостям это бренчание нисколько не мешало, но мне оно постепенно стало действовать на нервы.

– А как насчёт… Баха? – предложила я.

– Мы ненавидим Баха, Бах ужасный, – заявила Хелена, а Лео для разнообразия сыграл «Весёлого крестьянина».

После него Коринна тоже сыграла «Весёлого крестьянина». А потом Хелена.

У меня стало дёргаться правое веко.

– Или Шопена, – сказала я.

Хелена сказала, что Шопен слишком вычурный. Она стала искать в пачке нот у рояля что-нибудь другое.

– Вот! Это будет красиво. Я сейчас это сыграю. Моцарт. Соната эс-моль. Очень, очень трудная, говорит моя учительница музыки.

– Эс-дур, – поправила я её автоматически, но Хелена уже начала мучить сонату, а Лео её фотографировал.

Моё веко задёргалось ещё сильнее. Когда я уже больше не могла это выдержать, я пошла искать туалет. Первые два, которые я нашла, были заняты, и меня отправили на этаж выше. Ванная комната была здесь очень красивой, но у неё не запиралась дверь. Мне пришлось подсунуть под ручку двери ножку стула, иначе я бы не решилась поднять платье и стянуть трусики – из страха, что кто-нибудь может войти и увидеть меня. Потом я педантично посмотрелась в зеркало, всё ли у меня в порядке. Я просто не привыкла к узким платьям. По дороге назад я не стала торопиться. Соната эс-дур Моцарта была одним из моих любимых фортепьянных произведений, и мне было больно слушать, как Хелена её мучит. Если я пойду назад медленно, то она, может быть, опять начнёт играть «К Элизе».

За это время прибыли новые гости. Они стояли группками в холле и у входа. У подножья лестницы разговаривали двое мужчин. Один из них был дядюшка Томас. Другой был примерно в том же возрасте, довольно привлекательный мужчина, хотя и немного помятый – как лицо, так и рубашка. И он был в джинсах! Но это же не положено! Разве ему никто не сказал, что бабушка Лео ненавидит джинсы? Но, может быть, это ландрат, из которого дядюшка кокаинщик Томас хочет вытянуть деньги для своего фильма? А ландрату, наверное, позволено прийти в джинсах и мятой рубашке. В выходные. Поскольку я не могла их обойти, я осталась стоять на лестнице и слушать их разговор.

– Цена производства – всего лишь четыре миллиона, да, всего лишь, и не надо поднимать брови, это маленький бюджет, даже если он в итоге получится на пятьсот тысяч дороже, ты не имеешь представления, сколько денег обычно вбухивается в фильмы. – Дядюшка Томас говорил очень быстро и поминутно облизывал губы, как нервная змея. – И мне причитаются жирные двенадцать и восемь десятых процента, если всё пойдёт как запланировано. Если ты поучаствуешь, скажем, пятью сотнями тысяч или сколько ты там можешь выделить, то ты моментально вернёшь свои деньги с огромной прибылью. При запланированных шестидесяти миллионах – а это ни в коем случае не утопия, особенно при таком составе актёров, и если ты прочтёшь сценарий, то увидишь, что здесь всё должно пройти гладко, кроме того, если вспомнить, что «Безухий заяц» тоже получил 74 миллиона, эй, даже если мы не справимся и получим только сорок миллионов, чего не может быть, ты можешь быть в этом уверен, а даже если так, это всё равно будет супер, и ты учетверишь свои пятьсот тысяч евро, я называю это хорошим вложением денег, разве нет?

– Дай же мне наконец войти и поприветствовать именинницу, Томас! – сказал другой мужчина. – Даже если бы у меня были пятьсот тысяч евро…

Дядюшка Томас перебил его.

– Не говори мне «У меня этого нет», это не играет никакой роли для истинного визионера. Главное, что ты можешь их найти, это отличное капиталовложение, и упустить такую прибыль из-за чистого высокомерия – это… Ты меня вообще слушаешь? Из пятисот тысяч евро ты сделаешь примерно два миллиона. Мои другие инвесторы просто в восторге. Я предлагаю тебе только потому, чтобы ты потом не говорил, что я о тебе не подумал.

– Миллион 536 тысяч, – сказала я, сама того не замечая. Речевой поток дядюшки Томаса запустил мой обычный подсчитывательный рефлекс.

– Что? – Дядюшка Томас и другой мужчина посмотрели на меня. На какой-то момент он показался мне знакомым, как будто я его знала целую вечность. Может быть, потому, что он был немного похож на Крокодила Данди, только не такой загорелый и без ковбойской шляпы, но с выгоревшими на солнце волосами. И его глаза были такими же бледно-голубыми, как и его джинсы. Когда он улыбнулся, в уголках его глаз образовались лучики морщинок.

– Сколько?

Я почувствовала, что краснею.

– Миллион 536 тысяч.

– А даже если так! – раздражённо сказал дядюшка Томас. – Не важно. Это всё равно куча денег, колоссальная прибыль.

– Если исходить из шестидесяти миллионов прибыли, – пробормотала я. – При сорока миллионах это будет миллион 124 тысячи.

– Неплохо, – сказал мужчина в джинсах. – Я потерял нить уже тогда, когда в первый раз прозвучало слово «процент». У вас в голове, наверное, имеется встроенный калькулятор?

Я кивнула.

– О, это очень сексуально, – сказал Крокодил Данди.

Я покраснела ещё больше.

– Сорок миллионов – это нижний предел, шестьдесят миллионов – более реалистично, и те, кто читал сценарий, понимают, что мы можем рассчитывать на значительно более крупную сумму, – сказал дядюшка Томас, опять облизав губы. – Но даже если нет: пятьсот тысяч вложить и получить миллион… 120 тысяч означает доход в двести процентов. Тебе такого не предложит ни один банк мира.

– Точнее говоря, это будет доход в 104,8 процента, – сказала я. Меня кто-то словно тянул за язык.

Дядюшка Томас облизал губы.

– Я имел ввиду, что будет примерно двойная прибыль.

– А если я вместо пятисот тысяч евро инвестирую… э-э-э… 275 тысяч евро? – спросил меня Крокодил Данди. Он не сводил с меня глаз.

– Чему я тоже буду рад – это лучше, чем ничего, – сказал дядюшка Томас. – Но я уверен, что ты можешь выделить больше.

– Ну, если мы будем исходить из того, что фильм принесёт сорок миллионов, а дядя Томас из своих 12,8 процентов выделит вам двадцать процентов, – сказала я, – то это получится миллион 24 тысячи, и при вложении 275 тысяч евро это будет прибыль в… – Да, это действительно было сексуально! Как странно. – … 273,7226 процента. Если округлить.

– Сказочно, – сказал Крокодил Данди. Он, смеясь, покачал головой.

– То есть ты участвуешь? – спросил дядюшка Томас.

– Ни в коем случае, Томас, – ответил Крокодил Данди. – Во-первых, я не располагаю такой большой суммой. И во-вторых, когда какой-нибудь твой проект принёс хотя бы евро прибыли? Нет, я восхищаюсь искусством подсчёта этой юной дамы. – При этом он улыбнулся своей неотразимой улыбкой. Я ненавижу эти слова, но от его улыбки у меня подкосились ноги.

Я бы охотно посчитала для него ещё.

– Ты знаешь, что ты просто задница? – сказал дядюшка Томас. – Я это знал. Но ты можешь по крайней мере попытаться поговорить с отцом, хорошо? Это минимум, что я могу ожидать от моего старшего брата.

При слове «задница» я вздрогнула. При «старшем брате» ещё раз. Вот дерьмо.

– Надо сказать, всегда приятно вернуться домой, – сказал Крокодил Данди.

Окей. Как-то это всё было… глупо.

И тут его обнаружила бабушка Лео.

– Карл! Ах, Карл! Какой сюрприз! Тео, ты только посмотри, кто приехал!

Крокодил Данди, он же Карл, он же отец Лео, обнял свою мать.

– Ну, это было понятно, – сказал дядюшка Томас. – Когда дорогой Карл раз в сто лет замаячит на пороге, все просто вне себя от радости.

Тут появились Лео, его сёстры и дедушка Лео. Правда, не все они выглядели вне себя от радости. Глаза дедушки сияли, но дети Карла приняли его объятья несколько скованно.

– Я думал, что ты в Мадриде, – сказал Лео.

– Я был там ещё сегодня днём, – ответил его отец. – Но твоей бабушке только раз исполняется семьдесят, и я не хотел это пропустить.

– Ты мой лучший подарок, – сказала его мать.

– И мой тоже, – добавил дедушка Лео. – Хотя это не мой день рождения.

– Это было ясно, – сказал дядюшка Томас. – Если бы я появился здесь в джинсах и мятой рубашке, вы бы меня вообще не впустили.

– Наверное, он прямо из аэропорта, – сказал дедушка Лео.

– Как вы выросли, – обратился Карл к своим детям. – Вы с каждым годом становитесь всё более похожими на свою мать.

Ответом на это были брюзгливые лица.

Карл сделал вид, что он этого не заметил.

– Давайте сядем где-нибудь и расскажем друг другу, что у нас нового, хорошо?

– Хелена подала заявку на участие в «Germany’s Next Topmodel», – сказала Коринна.

– У Лео новая милая маленькая подружка, – сказала бабушка Лео и показала на меня. Я по-прежнему стояла, как пришитая, на нижней ступени лестницы.

Карл посмотрел на меня. На сей раз его улыбка получилась немного кривой.

– Привет, новая милая маленькая подружка Лео.

– Привет, – прошептала я.

– Её зовут Каролина Гаусс, – сказал Лео. – Каролина, это мой отец, Карл Шютц. Каролина на два курса младше меня.

Мы пожали друг другу руки.

– Вы изучаете юриспруденцию? Я бы подумал, что скорее астронавтику или что-то в этом роде.

– Что за ерунда, – ответил Лео.

– Они пригласили меня на кастинг, – сказала Хелена, забрасывая волосы за спину.

– Каролина подсчитала, что мой новый проект принесёт прибыль до двухсот с чем-то процентов, – сказал дядюшка Томас. – То есть стоит инвестировать, народ. Немецкая история кино скажет вам за это спасибо.

Никто не обращал на него внимания. Правда, на Хелену тоже.

– В багажнике моего прокатного автомобиля лежит ещё один подарок, – сказал Карл. – И свежая рубашка, если хотите. Томми, пойдём, поможешь мне принести? Я запарковался за таким шикарным автомобилем с дюсселдорфскими номерами.

– Это мой, – ответил дядюшка Томас.

Проходя мимо, Карл бросил на меня ещё один мимолётный взгляд. Этого хватило, чтобы я опять покраснела.

– Пойдём. – Лео взял меня за руку. – Тебе нужен ещё один бокал шампанского, чтобы оправиться от шока. – На самом деле это Лео было нужно шампанское. А мне бы не помешал холодный душ.

– Кто бы мог подумать, что он появится сегодня? Я точно нет, – сказал Лео.

– Но нам надо обязательно сделать фото, – ответила Коринна. – Ради мамы.

– Но она будет опять реветь, потому что он выглядит моложе неё, – сказала Хелен.

– Да, но если мы не сделаем фото, она будет реветь тоже, – заметила Коринна.

– Я ему обязательно сыграю на рояле, – заявила Хелена. – И покажу ему мою подиумную походку.

– Вот он опять, – сказала Коринна. – Он привёз бабушке картину. Ну, это было ясно. Пойдём в зал.

– Идите без меня, – ответил Лео. – Я должен немного позаботиться о Каролине.

Коринна и Хелена злобно посмотрели на меня, но потом оставили нас одних. Лео один за другим выпил два бокала шампанского и начал распространяться насчёт того, как это типично для его отца – всегда появляться в тот момент, когда его никто не ждёт, но никогда не быть на месте, когда он нужен.

– Три года назад моей матери надо было на несколько дней лечь в больницу. По женской части. Ты думаешь, он приехал, чтобы позаботиться о своих дочерях? Конечно, нет! Это опять легло на плечи бабушки и дедушки. Хотя Хелена со слезами умоляла его приехать. – Он схватил с подноса ещё один бокал шампанского и потянул меня в угол, где стоял рояль.

У меня опять задёргалось веко.

– И ты видишь, во что он одет? – Лео мрачно посмотрел в другой конец зала, где его отец стоял вместе с его сёстрами и бабушкой и охотно фотографировался с каждой из них. – И не важно, что он прямо из аэропорта. Костюм и галстук можно надеть и в самолёте, разве не так? И я не хочу знать, сколько недель он не был у парикмахера. Почему ты не пьёшь?

– У меня болит голова.

Лео не обратил на это внимания.

– Я точно знаю, о чём он будет спрашивать. Он спрашивает всегда одно и то же. Что меня особенно злит, так это то, что он всегда делает вид, что всё в полном порядке. А в конце он говорит, что он будет очень рад, если мы его навестим. Где бы он ни жил. Как будто мы когда-нибудь к нему приезжали.

– А почему нет?

Лео злобно посмотрел на меня.

– Почему нет? Ты что, до сих пор не поняла? Когда он нас бросил, Хелене было всего девять! Я же тебе про это рассказывал. Он повёл себя как задница. Если мы вдруг переметнёмся на его сторону, это разобьёт маме сердце.

– Но ведь речь не идёт о двух противоборствующих лагерях. Можно иметь хорошие отношения и с матерью, и с отцом, даже если они в разводе.

– Нет, нельзя, – ответил Лео. – Но ты этого не понимаешь.

Некоторое время мы молчали. Лео пригубливал шампанское и бросал на отца мрачные взгляды. И я периодически смотрела в его сторону. Я думала о его улыбке и моих подкашивающихся коленях и о том, как это всё странно. Этот мужчина – почти старик, он наверняка намного старше, чем выглядит. Ему по меньшей мере сорок пять. И он отец моего парня.

Но тем не менее.

Коринна и Хелена вернулись к нам.

– Мы сделали кучу фотографий, посмотри, – сказала Коринна.

– Он вообще не спрашивал про маму, – заметила Хелена.

– Но Хелена всё равно рассказала ему, что мама часто играет в теннис с герром Шмиттером. И что герр Шмиттер постоянно приносит нам конфеты «Ферреро».

Они обе захихикали. Хелена снова села за рояль и опять стала играть сонату эс-дур Моцарта. Или по крайней мере попыталась.

Коринна сказала:

– Если он сейчас подойдёт, мы должны сфотографировать вас вместе, Лео. Он пригласил нас в Мадрид.

– Это было ясно, – сказал Лео.

Бренчание Хелены ужасно действовало мне на нервы.

– Это тридцать вторые, – наконец вырвалось у меня. – Их надо играть в два раза быстрее, чем ноты перед ними.

– Я и сама знаю, – ответила Хелена. – Но это адажио. А адажио играют медленно.

– Тридцать вторые в любом случае в два раза быстрее шестнадцатых, – сказала я. – Всё равно в каком темпе.

– Здесь естественное ритардандо, – сказала Хелена, вызывающе вздёргивая подбородок. – Если ты знаешь, что это такое.

– Чушь, – ответила я. Ох. Отец Лео – Карл – приближался к нам. Мой пульс неприятно ускорился. – Если бы Моцарт хотел, чтобы тридцать вторые исполнялись как шестнадцатые, он бы так и записал.

– Ах да? Ты это учила на уроках флейты? – нагло спросила Хелена. Коринна захихикала.

Лео не вмешивался. Он, как и я, смотрел на своего отца. Его посреди зала задержала какая-то седовласая пара. Слава Богу. И Лео рядом со мной тоже громко вдохнул.

– Тогда покажи, как это делается, если сумеешь, – сказала Хелена. Она встала и подтолкнула меня к роялю.

– Что?

– Сыграй, как будет правильно, – сказала Хелена.

Коринна снова захихикала.

– Хел! – предостерегающе сказал Лео.

– А что? – Хелена скривила губы. – Чем критиковать, пускай покажет, что она умеет лучше. Но я могу спросить бабушку, не завалялась ли у них где-нибудь флейта.

Карл снова направился к нам.

– Осторожно, идёт отец, – прошипела Коринна.

Я опустилась на банкетку у рояля.

– О нет! – воскликнула Хелена. – Она действительно собирается это делать!

– Привет! – сказал Карл. – Вы даёте концерт?

– Да, – ответила Коринна со злорадством в голосе. – Каролина хочет показать Хелене, как играть аллегро.

– Адажио, – поправила я и неуверенно опустила руки на клавиатуру. – И я просто хотела показать, что эти тридцать вторые… и шестнадцатые…

– Давай, начинай! – сказала Хелена. – Мы внимательно слушаем!

Моё сердце билось как сумасшедшее. Карл облокотился на рояль и с улыбкой посмотрел на меня.

Нет, если я сейчас начну играть, я всё испорчу. Я не могла этого допустить. Мне надо сыграть собачий вальс, улыбнуться и встать.

Я уставилась на ноты.

Коринна и Хелена хихикали за моей спиной, как будто их щекотали. Лео сказал: «Каролина», и это прозвучало как-то нервно.

Или встать, или собачий вальс. Одно из двух.

Карл с ожиданием смотрел на меня. И я не смогла устоять. Я начала играть. Первые пару тактов мои пальцы были несколько деревянными, но через некоторое время я разыгралась, и это странным образом расслабило меня. Веко стало меньше дёргаться, а потом и вовсе прекратило. Ноты мне были больше не нужны, память о произведении возвращалась с каждой нотой. Я всегда очень любила эту сонату, и было не важно, играю ли я её на фортепьяно или на клавесине. Ноты так и ложились под пальцы. Когда я начала вторую часть, вокруг смолкли разговоры, люди стали подтягиваться к роялю и смотреть на меня. Хихиканье за моей спиной давно прекратилось.

И бабушка с дедушкой Лео подошли ближе и слушали. Мне это было не важно. Я играла для Карла.

Когда я подымала взгляд, я видела его серьёзное лицо, и по какой-то странной причине я надеялась, что он считает игру на рояле такой же сексуальной, как вычисления.

Когда я закончила играть, все вокруг зааплодировали, Карл снова улыбнулся, а бабушка Лео сказала:

– Но это было просто чудесно, Каролина. Лео не сказал нам, что вы так талантливы.

Я услышала, как Лео за моей спиной втянул ртом воздух.

– Я хотел это сделать в какой-нибудь особенный момент, – сказал он холодно.

Я прикусила губу и неверяще посмотрела на свои руки. Почему я это сделала? Я, наверное, сошла с ума! Только ради этого чужого мужчины. Этого старого чужого мужчины. Отца Лео.

Его уже взяла в оборот Коринна, которая опять принялась его фотографировать. Хелена исчезла.

Я встала и повернулась к Лео, не в состоянии смотреть ему в глаза.

– Это было хорошо, – тихо сказал Лео. – Особенно для того, кто учился только флейте.

– Я никогда не говорила, что училась только флейте, – возразила я.

– Нет, говорила, – ответил Лео. – Таким образом ты смогла особенно изощрённо унизить мою сестру. И именно на глазах у отца.

Я хотела что-то ответить в свою защиту, но Лео перебил меня.

– Ты меня извинишь? Я пойду её поищу, она точно где-то спряталась и рыдает.

И он ушёл.

8

«Это нетрудно – тяжело воспринимать жизнь.

Трудно воспринимать её легко».

Эрих Кестнер

Первая тетрадка для фрау Картхаус-Кюртен была уже наполовину исписана, и я решила сделать небольшой перерыв, потому что одна из кошек Мими запрыгнула на стол, куснула ручку и потёрлась своей большой головой о костяшки моих пальцев.

За окном уже темнело. Время принимать психо-пилюли. Я не стала подробно изучать инструкцию – возможные побочные действия у любого медикамента такие пугающие, что непонятно, как люди вообще решаются пить таблетки. Невольно спрашиваешь себя, что хуже – головная боль или вызываемые таблетками от головной боли сухость во рту и тошнота. В моём случае побочные действия были особенно курьёзными: при приёме одного из медикаментов «в редких случаях» могли возникать депрессии и перепады настроения. Хахаха.

Я как раз запивала таблетки водой из-под крана, когда зазвонил мой мобильник. Это была Мими, которая спросила, где это меня носит. Она ждёт уже несколько часов и очень волнуется. И сегодня она снова продала две пары туфель от Сантини 36-го размера. Если я и дальше буду мешкать, то на мою долю ничего не останется.

– Уже иду, – сказала я.

В «Пумпс и Помпс» как раз пили капучино.

Как обычно после обеда, магазин был полон детей и колясок, и если бы вокруг не висели полки с туфлями, то можно было подумать, что это комната матери и ребёнка.

Мими, которая с малышом на руках консультировала одну из покупательниц, махнула мне чёрным сланцем. Деловая партнёрша Мими и её подруга Констанца неожиданно чмокнула меня в щёку. В отличие от меня, у Мими всегда была куча подруг, и все они были очень милы со мной, просто потому, что я была любимой младшей сестрой Мими. Даже сейчас, когда я была гадкой и капризной вдовой сестрой Мими, они всё равно были милы и сердечны со мной.

– С сахаром или без, Каролина? – спросила Констанца.

– Без. Но побольше молочной пены, пожалуйста. И хорошо бы кусок яблочного пирога.

– Сейчас принесу! – Констанца одарила меня сияющей улыбкой.

– Э-э-э, я пошутила, – сказала я. – Я знаю, что это обувной магазин, а не кафе.

Для Констанцы это было, очевидно, новостью.

– Но я же испекла два противня яблочного пирога. Садись на диван, я всё тебе принесу.

На диване, огромном сооружении с кривыми ножками, уже сидела другая партнёрша Мими, Труди. Она кормила грудью своего ребёнка.

– Привет, печальная младшая сестра Мими, – сказала я, когда я села рядом.

– Привет, странная партнёрша Мими, которая, собственно, должна приходить в магазин только по вторникам и четвергам до обеда.

– Сижу ли я дома на диване или здесь, нет никакой разницы. О, Констанца, можно мне ещё яблочного пирога?

– Сейчас принесу! – крикнула Констанца.

Её дочь Нелли сидела на стуле за кассой и читала «Homo Фабер», наверное, для школы. Ей было около пятнадцати лет. Свои ноги она положила на стойку кассы. Туфли на ногах были разные, розовый кед на одной ноге и чёрная туфля с серебряной пряжкой на другой.

– Труди уже съела два куска, – сказала она мрачно.

– Я кормлю грудью, – ответила Труди. – Поэтому я могу есть столько, сколько захочу, и всё равно худею.

– Ты не похудела ни на грамм, я бы сказала, что ты толстая, как кочка, – сказала Нелли.

– Бочка, – поправила её Труди. – Говорят: толстый, как бочка.

– Основное тут слово «толстый».

– Не будь такой наглой с Труди! – Проходя мимо, Констанца легонько шлёпнула Нелли по плечу. – И убери свои ласты со стола! Что за шутки!

– Какие шутки! Я рекламирую ваши туфли, – ответила Нелли и оставила ноги там, где они находились. – Это называется «product placement».

Маленький сын Констанцы – имя я забыла – сидел в уголке и сортировал по цвету тюбики с кремом. Он казался погружённым в свою «работу» и тихо бормотал себе под нос.

Мими запаковала для покупательницы две пары туфель и сложила коробки в красный бумажный пакет с логотипом «Пумпс и Помпс». Покупательница была так счастлива, что она чуть не забыла своего ребёнка. Похоже, что Мими ничего не имела против.

У следующей клиентки ребёнка с собой не было, но и она в рекордный срок купила две пары туфель. Я с удивлением за этим наблюдала. Я снашивала не больше одной пары туфель в год, и мне никогда не приходило в голову в один и тот же день в одном и том же месте покупать сразу две пары. Даже если там бесплатно подавали капучино и угощали яблочным пирогом. Но, видно, люди в этой местности все сплошь шопоголики. Или их загипнотизировали. Очевидно, никто не мог покинуть магазин, не купив хотя бы шарфик. (Тут продавались шарфики, подходящие к туфлям и сумочкам. Дичь, верно?).

Ещё одна женщина, едва войдя в магазин, сразу показала на чёрную туфлю на ноге Нелли и спросила:

– У вас есть такие же 39-го размера?

Когда она ушла, унося с собой пакет с чёрными туфлями, Нелли скорчила матери довольную гримаску, сняла свои длинные ноги с прилавка и поменяла обувь на серебристый босоножек и ядовито-зелёный резиновый сапог с узором из земляники. Потом она слова уложила обе ноги на прилавок и углубилась в «Homo Фабер».

– Я её знаю, – сказала Труди, увидев на пороге магазина очередную клиентку. – Она как-то посещала мой курс ароматерапии. На-ка, подержи. – Труди передала мне ребёнка. – Она ещё должна отрыгнуть.

Захваченная врасплох, я сидела с ребёнком на руках. «Отрыгнуть» означало «заблевать тебе весь верх», как я помнила из младенчества моей племянницы Элианы. Но Трудин ребёнок приятно удивил меня: он опустил головку мне на плечо и заснул. Для такого крохи он довольно тяжёлый, подумала я. Я боялась пошевелиться из страха, что он может проснуться и отрыгнуть. Но через несколько минут подошла Мими и забрала его у меня.

– Разве она не самое милое существо на свете? – страстно прошептала она. – Эти крохотные ручки и пушистая головка. Она такая прелестная!

– Ты сказала то же самое и про Анниного крикуна, – заметила Нелли, не отводя глаз от книги.

– Она говорит это про каждого малыша, – сказала я.

– Потому что они все прелестные, – ответила Мими. – Каждый из них – маленькое чудо. О, смотрите! Франческа зевает.

Вид моей сестры с чужим ребёнком на руках и с тоской в глазах подтверждал моё плохое мнение о жизни вообще и о распределении счастья и несчастья в частности – всё это было просто несправедливо. Мими ничего так не желала, как собственных детей, но после выкидыша полтора года назад она больше не могла забеременеть. Все люди на свете постоянно рожали детей, даже те, кто никаких детей не хотел. Или те, кто баловал их сверх всякой меры, как Циркульная пила и мой брат Мануэль баловали свою Элиану. Но Мими и Ронни, которые словно были созданы для того, чтобы стать хорошими родителями, никак не могли родить ребёнка.

Мими всегда хотела не менее четырёх малышей, имя своему старшему она придумала задолго до того, как познакомилась с Ронни: Нина-Луиза для девочки и Северин для мальчика (как мост Святого Северина в Кёльне, именно, и я тоже считаю, что это совершенно… н-да, о вкусах, как известно, не спорят). Но странным образом Ронни не находил эти имена странными, и – что ещё более странно – ему эти имена очень нравились.

Когда я сошлась с Карлом, главным аргументом Мими против этого шага был именно вопрос детей.

– Если ты выйдешь за него замуж, то это будет означать, что ты выбираешь жизнь без детей, – сказала она. – Пожалуйста, не делай этого. Ты ещё такая юная.

– Но я вообще не хочу иметь детей, – ответила я.

– Пока не хочешь! Но поверь мне, придёт время, и это изменится. И тогда окажется, что ты вышла замуж не за того мужчину.

Когда я рассказала об этом Карлу, он пожал плечами и сказал:

– Твоя сестра права. Я больше не хочу иметь детей. Тех, что уже есть, мне вполне достаточно. Они постоянно тычут мне в лицо, что я как отец оказался несостоятельным. То есть не выходи за меня, пожалуйста!

Возможно, Мими была действительно права. Однажды действительно может наступить такой момент, когда я захочу детей. Но этот момент ещё не пришёл.

– Ещё кусок яблочного пирога? – спросила Констанца.

– Осталось всего два! – мрачно ответила Нелли, что наверняка означало «Только посмей забрать их у меня!».

– Нелли, уже скоро ужин! – сказала Констанца.

– Ну и что?

– Я думала, у тебя любовные страдания!

– А при чём тут еда?

– Любовные страдания давят на желудок, – сказала Констанца.

– Мне нет, – ответила Нелли. – Мне они давят только на настроение.

– Не вижу никакой разницы с твоим обычным настроением. И давай, убери ноги! – Констанца шлёпнула дочь по резиновому сапожку и повернулась к нам. – Вы видели? Сегодня купили три Гиттиных сумочки, даже ту странную в клеточку с оленем. Покупательница сказала, что она очень и очень ретро. А ведь я действительно пыталась её отговорить.

– Гитти будет рада, – сказала Мими. – То же касается шляпы и войлочных напульсников, которые никому не были нужны.

– Кроме женщины, которая считала, что это насадка на кастрюлю, – заметила Нелли.

Труди проводила к двери свою клиентку, которая уходила с двумя красными пакетами в руках. Затем Труди вернулась в магазин и снова плюхнулась рядом со мной на диван.

– Это была одна из тех, которые обычно говорят «Я только посмотрю» и держат кошелёк на замке. Мне пришлось немного подышать с ней и напомнить ей о том, что вселенная посылает нам изобилие и что каждый человек заслуживает роскоши, и она в том числе. И тогда она вдруг решила, что всё, что она сегодня здесь видит, завтра может исчезнуть. Боже мой, мне пришлось буквально уговаривать её не покупать ещё больше. Она хочет на следующей неделе прийти сюда вместе со всеми своими подругами и раскупить всё, что останется. – Труди довольно потянулась. – Я действительно верю, что мы разбогатеем.

Маленький сын Констанцы забрался Труди на колени и прижался к её пышной груди.

– Тогда мы купим корабль? – спросил он.

– Нет, Юлиус, дорогой, – ответила Констанца. – Но мы сможем оплатить плиточника. Это тоже кое-что. Ах, народ, я так счастлива. Вы даже себе не представляете, какое это классное чувство – наконец самой зарабатывать деньги.

– Пока не так много, – заметила Мими. – Но я должна признать, что наш оборот превосходит все мои самые смелые ожидания. С каждым месяцем он растёт. У нас даже не было летнего застоя.

– Ты действительно никогда не работала, Констанца? – спросила Труди. – Даже во время учёбы?

Констанца покачала головой.

– Не-а. Я в юном возрасте вышла замуж. – Затем она слабо улыбнулась и добавила: – За богатого а… – Бросив взгляд на своего маленького сына, она замолчала.

– Обалдуя? – добавила Нелли, и Труди быстро прикрыла мальчику уши. – Окурка? Огрызка?

– Адвоката, – сказала Констанца.

– Как-то тебя тянет к этим типам, – заметила Мими. Теперешний спутник жизни Констанцы был тоже адвокат. Его канцелярия представляла меня в вопросах наследства.

– Гм-м, – сказала Нелли своей матери. – Так ты у нас, оказывается, не идеал! А сама пытаешься внушить мне, что я должна разносить газеты!

– Я вспомнила, что я как-то зарабатывала деньги, – быстро ответила Констанца. – На каникулах на птицефабрике Клаасена. За 7,50 в час. Тогда это были ещё марки. Работа была ужасно грязная. По сравнению с ней разносить раз в неделю газеты – это действительно пустяк. Что ты обнюхиваешь бедную Труди, Юлиус?

– Она пахнет босиком, – ответил Юлиус.

– Не босиком, а молоком, – сказала Нелли. – Дыши через рот, я всегда так делаю. Рассказывай дальше о твоей грязной работе, мама. Я, кстати, не верю ни одному твоему слову.

– Можешь спросить у бабушки! Мне разрешалось войти в дом только после того, как меня с ног до головы обливали из шланга. – Понизив голос, Констанца добавила: – Я выдержала только две недели, потому что мне было очень жалко кур, а Клаасен сказал, что такая рёва ему не нужна.

Труди засмеялась.

– А чем ты зарабатываешь себе на жизнь, младшая сестра Мими?

Я сразу почувствовала себя неуютно.

– Я тоже вышла замуж совсем юной, – ответила я. – А сейчас я, тоже ещё молодая, получаю наследство.

– Она как раз писала диплом, когда этот… – пояснила Мими. – Когда её муж умер.

– Я тоже училась целую вечность, – сказала мне Труди. Наверное, ей хотелось меня подбодрить.

– Да, но это уже третий Каролинин диплом, – уточнила Мими, качая на руках Трудину малышку. – Сперва она изучала геофизику и метеорологию в Ганновере. Потом начала учить юриспруденцию в Кёльне. Но когда она познакомилась с Карлом, она бросила юриспруденцию и начала вместо этого учить романские языки в Мадриде. А потом она изучала экономику. В Цюрихе.

– В Санкт-Галлене, – уточнила я.

– Да, именно. Она каждое утро ездила туда из Цюриха на поезде. А вечером назад. В поезде она переводила испанские статьи для научного журнала. Чтобы подзаработать денег на домашнее хозяйство. Её жади… её муж зарабатывал как доцент не очень много. Ну да, при этом у него была парочка доходных домов и пакеты акций, но он об этом Каролине не сообщил.

– Гадкая Люсиль использовала любую возможность говорить гадости своей сестре, – сказала я. – И однажды пристрочила ей ленту к голове!

– Приклеила, старая ты лысуха! – сказала Мими. – Кроме того, Каролина прекрасно говорит на английском, испанском, французском, итальянском, польском и корейском.

– Не то чтобы прекрасно, – сказала я. По-итальянски я могла только читать, а по-корейски я никогда не говорила, только с моим учителем клавесина.

– То есть ты своего рода вундеркинд? – спросила Нелли.

– Я была своего рода вундеркиндом, – ответила я. Я уже больше не ребёнок. Не чудо-ребёнок. Разве что чудаковатая.

– Три диплома! Ого! – Труди была явно впечатлена. – И что ты теперь собираешься делать? Или, точнее, что ты собиралась делать до смерти своего мужа?

Я пожала плечами.

– В Лондоне можно было сдать на степень магистра. Вероятно, я бы этим и занялась.

– Четвёртый диплом? В самом деле? Тебе не надоело учиться?

Я промолчала.

– У тебя должны были быть какие-то планы насчёт работы, – не отставала Труди. – Какая-нибудь профессия мечты, которой тебе бы хотелось заняться.

Я по-прежнему молчала.

– Я, к примеру, всегда хотела работать с людьми и показывать им чудо вселенной – через дыхание, танец, медитацию и коммуникацию с нашими духовными водителями.

Оно и видно.

– А ты? О какой работе мечтаешь ты? Какая работа была бы для тебя оптимальной? – Труди выжидательно смотрела на меня. Собственно, они все на меня смотрели.

К сожалению, Труди задела моё больное место. У меня не было никаких профессиональных планов. Никаких мечтаний о работе. Единственное, что я твёрдо запланировала, – это стариться вместе с Карлом. Сначала он, потом я. Но несправедливая жизнь подвела черту под этими планами.

Моя проблема состояла в том, что у меня не было никаких особых дарований, я была во всех отношениях одарена одинаково. И не было ничего, чем бы я страстно хотела заниматься. Было такое ощущение, что учёба – это единственное, что я могла делать действительно хорошо. Сколько бы я ни запихивала в свои мозги, они могли выдержать ещё больше. Хорошие отметки должны вроде бы указывать на интерес человека к предмету, то есть что человеку хорошо даётся, то ему и нравится. К сожалению, в моём случае это было не так.

Возьмём, к примеру, лирику Висенте Алейсандре-и-Мерло – собственно, тоже не мой случай. Тем не менее я знала наизусть двенадцать его стихотворений, на немецком и на испанском. Честно говоря, и распределение ресурсов вместе с предполагаемой величиной выпуклости не интересовали меня ни капельки. Но мой мозг понимал всё без труда и всё усваивал. Но это не означало, что я когда-нибудь собиралась работать директором по маркетингу или учителем испанского.

– Не знаю, – ответила я. – Мечта моей жизни – вечно учиться и потом уйти на пенсию.

– У меня тоже никогда не было профессионального честолюбия, – сказала Констанца, ласково похлопывая меня по руке. – Собственно говоря, я всегда была удовлетворена своей заботой о детях.

– Но у Каролины нет детей, – заметила Труди.

Мими вздохнула.

– Но она ещё такая молодая, – сказала Констанца.

– Только по сравнению с тобой, мама, – заметила Нелли.

Труди взъерошила светлые кудри сыночка Констанцы.

– Иногда человек сразу не понимает, чего он на самом деле хочет. Для этого и нужны ангелы и духовные поводыри. Ничего не происходит без причины, понимаешь?

Ну да.

– Даже смерть твоего мужа имеет смысл, который тебе ещё откроется, – продолжала Труди.

– Если я буду правильно дышать? – Н-да, у этой Труди действительно не все дома. – Или ты хочешь сказать, что мои ангелы и духовные поводыри собрались толпой и убили моего мужа, чтобы я наконец перестала учиться?

Не показывая ни малейшего стыда или возмущения, Труди спокойно пожала плечами.

– Я только знаю, что во всём есть глубинный смысл.

– Чушь! – горячо сказала Констанца. – На свете происходит столько ужасных вещей – и мало какие из них имеют смысл!

– Это то, что ты думаешь, – парировала Труди.

Я поймала насмешливый взгляд Мими и нахмурилась. Хорошо, что она всё воспринимает с юмором. Мне бы ни в коем случае не хотелось иметь деловую партнёршу, которая возлагает вину за все неудачи и несчастья на ангелов.

– А ты сейчас действительно богатая вдова? – спросила Нелли.

– Конечно! Мне принадлежит куча жирандолей и табакерок. Вопрос только в том, где это всё находится. Я бы охотно толкнула их на ebay.

– Класс! – сказал Нелли. – Если я вообще выйду замуж, то тоже хочу за богатого. Тогда, наверное, я не буду так тосковать, когда он умрёт.

Я невольно улыбнулась. Наследство как утешение для родных – это было в принципе неплохой идеей.

– Посмотрим, что от него останется, – сухо заметила Мими. – Потому что Каролине придётся, к сожалению, делить наследство со стаей стервятников. И как все мы понимаем, наследственная масса убывает с ростом массы наследников.

– И ты действительно не знала, что этот тип купается в деньгах? – спросила Труди.

– Я нет. Но мои ангелы, вероятно, знали, – ответила я. – Они толкнули меня прямо в его объятья. – Я заметила это вскользь и хотела ещё насмешливо улыбнуться, но уголки моих губ застыли на полдороге.

Если это действительно были ангелы?

9

«Некоторые истины не нужно,

некоторые не обязательно,

а некоторые необходимо высказывать».

Вильгельм Буш

Фрау Картхаус-Кюртен для глубоко психологического толкования:

в детстве мне не нравился Вильгельм Буш, из-за Макса и Морица и

случая с майским жуком. Но теперь я думаю, что это был умный и

остроумный человек. Будь он моложе на 130 лет, я бы сочла, что

это как раз мой тип.

– Я тебя не понимаю, – сказал Лео. – Почему ты опозорила мою сестру перед всеми этими людьми?

Мы сидели в машине, припаркованной у моего общежития, и пока Лео говорил, я вытягивала заколки из волос. Голос Лео и его взгляд были – даже в темноте – такими холодными, что я ёжилась и чувствовала себя какой-то злодейкой.

При этом я просто сыграла на рояле.

– Я никогда не говорила, что я умею играть только на флейте. Я сказала…

– Перестань это повторять. Я хорошо помню, что ты сказала. Я только не понимаю, зачем.

Я серьёзно задумалась над ответом.

– Я думаю, что мне хотелось ответить так, чтобы это понравилось твоей матери. И я не понимаю, почему ты на меня злишься. – Я также не понимала, почему меня мучают угрызения совести. – Ведь Хелена настаивала, чтобы я ей показала, как играть.

– Да, но она…

– …она хотела, чтобы я сама опозорилась, я знаю. Извини, пожалуйста, что я не оказала ей этой любезности.

Лео покачал головой.

– Ей всего 17, Боже мой. А ты давно уже вышла из подросткового возраста. Ты специально загнала её в ловушку. Я не думал, что ты можешь быть такой вредной. Никак не думал! Мне всегда нравилась в тебе именно мягкость.

Сейчас он был действительно несправедлив. Я вдруг почувствовала, как к глазам подступают слёзы.

– Я считаю, что твои сёстры некрасиво себя со мной ведут, а ты делаешь вид, что этого не замечаешь. Кроме того, я не понимаю, почему ты злишься на меня только за то, что я лучше них играю на пианино.

– Ну не надо! Ты ведь специально оставила нас в убеждении, что ты всего лишь немного играешь на флейте! Для того, чтобы при первой же возможности представить моих сестёр в невыгодном свете!

– Это неверно! Всё как раз наоборот. Я не хотела этим хвастаться. Но твоя мать хвалила вас с таким восторгом… И я подумала, что ей совсем не захочется услышать, что я это умею немного лучше вас…

– Ага, сейчас уже моя мать виновата в том, что ты солгала.

– Я не лгала!

– Смолчать – это то же самое, что солгать, – сказал Лео.

– Как будущий адвокат ты должен знать, что это не так.

– С моральной точки зрения это тем не менее верно. Сейчас ты мне скажешь, что ты родилась с шестью пальцами на ноге.

Что?

– Да, и что? Ты тогда порвёшь со мной?

– Речь идёт о принципе, – сказал Лео. – Мы вместе уже пять месяцев – и очевидно, что ты не сказала мне всей правды.

Да, тут он был прав. И я не была уверена, что мне надо начинать делать это прямо сейчас. С другой стороны, если не сейчас, то когда?

– Мои родители женаты уже более тридцати лет, но отец не знает, что у матери частичный протез, – сказала я после небольшой паузы. – А моя мать не имеет понятия, что отец каждую среду играет в лотерею. Я считаю, что в отношениях вовсе не обязательно сразу выкладывать всю правду. Кроме того, это вовсе не плохо, что я умею играть на пианино. Кстати, я ещё довольно прилично играю на мандолине. – Когда Лео не ответил, я мужественно добавила: – И есть ещё много всяких вещей, которых ты обо мне не знаешь.

– Ах вот как?

– Да. – Я сглотнула, но потом решительно вздёрнула подбородок. Если он сейчас спросит, что это за вещи, я расскажу ему про Альберту Эйнштейн. А потом про Оливера Хензельмайера. Если надо, то по-корейски.

Но Лео только вздохнул. Очевидно, его мысли были где-то далеко.

Я стала искать, что бы мне такого посчитать. Подсчёт успокаивал. Я насчитала 16 освещённых окон в общежитии. 80 жемчужин у меня на шее. А теперь заколки…

– Ты что, опять считаешь? – спросил Лео через некоторое время.

– 14, 15, 16… – шептала я.

– Это странная привычка, Каролина. И другие люди это тоже замечают.

– Ты меня стыдишься?

– Что? Нет! – Лео вздохнул. – Но ты должна признать, что ты немного… странная.

– На самом деле я ещё намного более странная. – В полумраке я попыталась бросить на Лео пронзительный взгляд. – Но ты… ты сегодня очень злой. Ты напоминаешь мне одного Лео из моей школы. – Глупо, но у меня снова возник ком в горле, и мне пришлось замолчать, чтобы не разреветься.

– У меня такое впечатление, что ты пытаешься свалить с больной головы на здоровую, – заявил Лео. – Я не терплю людей, которые не умеют признавать свои ошибки и скорее откусят себе язык, чем извинятся.

– Какая такая больная голова?

– Не надо, ты совершенно точно знаешь, что ты сделала глупость.

Да, в каком-то смысле да.

– Мне очень жаль, – прошептала я.

Какое-то время царило молчание. Затем Лео к моему удивлению сказал:

– Мне тоже жаль. – Немного запинаясь, он продолжал: – Я просто… Но ты тоже… – Затем у него вырвалось: – Это из-за моего отца, понимаешь? Когда он приезжает, я всегда чувствую себя каким-то… не знаю… раздражённым. Мне тогда кажется, что я должен защищать моих сестёр, и мне хочется схватить его и хорошенько потрясти… Он появляется из ниоткуда и потом снова исчезает, при этом он переворачивает всё с ног на голову, и каждый раз я очень… злюсь.

– Понимаю, – ответила я, хотя это было совершенно не так. Какое отношение это имеет ко мне?

Лео прищёлкнул языком.

– Вместо того чтобы позаботиться о своих дочерях, он начал флиртовать с тобой. Только подумать!

– Ничего он не начал. – Как хорошо, что вокруг темно, и Лео не может видеть, как я краснею. О флирте не могло быть и речи. После игры на рояле мы с Карлом больше не разговаривали. Его взяли в оборот другие гости, в том числе дочки и родители, а меня Лео в какой-то момент утянул в гардероб и не дал мне возможности нормально со всеми попрощаться. – Вместо того чтобы стоять в углу и мрачно смотреть на него, ты бы мог к нему подойти.

– И стоять рядом как дурак, пока он охмуряет жену ландрата? – гневно спросил Лео. – Нет, спасибо, мне это не надо. Ну да, это просто у него такая манера. Он флиртует с каждой женщиной. Я иногда спрашиваю себя, как моя мать могла выдерживать это столько лет. Я бы хотел, чтобы он уделял своим детям хотя бы половину того внимания, какое он оказывает женщинам.

– Но ты непременно хотел уйти так рано. Как он мог с вами пообщаться? Ты не дал ему такой возможности.

– Ах! Это всё равно была бы одна показуха. Как можно сблизиться за такое короткое время? Завтра вечером он улетает назад в Мадрид.

Меня охватило странное чувство сожаления. Но потом я взяла себя в руки. Я вынула из причёски все 26 заколок и встряхнула волосами. Затем я спросила о том, что я уже давно хотела знать.

– Сколько же лет твоему отцу?

– 48, – ответил Лео. – Но он как-то забывает об этом. Он думает, что со своими мятыми рубашками он будет выглядеть моложе.

48. Более чем в два раза старше меня.

Престарелый. Почти что мёртвый.

– Он вообще не понимает, как он должен обращаться со своими детьми. Он постоянно говорит ерунду. Знаешь, что он ответил Хелене, когда та рассказала ему о своих планах стать моделью? – Лео злобно фыркнул. – «Колумб должен был мечтать об Индии, чтобы открыть Америку».

– «Колумб должен был мечтать об Индии, чтобы открыть Америку», – повторила я. Мне это ужасно понравилось. Ну 48. Сколько лет Брэду Питту? И разве Джонни Депп не приближается к полтиннику? Никому не придёт в голову называть их старыми, верно? Когда я заметила, какое направление приняли мои мысли, я готова была сама себе залепить пощёчину. – Но это так… поэтично и мудро.

– Это не его фраза, – презрительно ответил Лео. – Он её где-то украл. Он постоянно разбрасывается цитатами и делает вид, что это его мысли. Он обманщик.

Какое-то время мы молчали.

Я стала считать, сколько раз Лео вдыхает и выдыхает. В полумраке был хорошо виден его профиль. Как он красив. За эти пять месяцев я при взгляде на него всякий раз чувствовала, что моё сердце сжимается от гордости обладания. Мой первый парень. Мой.

Собственно, я бы хотела, чтобы это продлилось и дольше.

– Ты поднимешься со мной? – спросила я.

Лео покачал головой.

– Нет. Во вторник у меня курсовая по общественному праву, а я слишком мало учил. Мне придётся завтра рано вставать, чтобы наверстать. А потом я отвезу девочек домой. – Хелена и Коринна остались ночевать у бабушки и дедушки. – Не сердись на меня.

Нет, я не сердилась. Я была просто разочарована. Потому что Лео совершенно не заинтересовался теми вещами, которые я до сих пор от него скрывала. И потому что я больше не могла говорить о его отце.

И этот момент зазвонил мой мобильник. Это была моя мама, которая сообщила мне, что я стала тётей. Час назад у моего брата родился ребёнок. Моя мать хотела мне поподробнее всё описать – «в четыре часа отошли воды, но у Сюзанны ещё не было схваток. Мануэль позвонил мне, и я ему сказала, что у меня при его рождении воды тоже отошли раньше срока и что…» – но тут я перебила её и спросила, как там собака.

– Собака? Какая собака? – спросила мать.

Ха! Я так и знала! Стоит только появиться внукам, как о домашних животных все забывают. Как всегда.

– Циркульная пила родила девочку, – сообщила я Лео. – Завтра я на пару дней поеду в Ганновер. Иначе о бедном псе никто не позаботится.

– Почему ты называешь бедную женщину циркульной пилой? У неё такой противный голос?

– Нет, совершенно нет. Это из-за её зада. Он плоский, как циркульная пила.

– Как это злобно. Она же в этом не виновата.

– Ну, мы же не говорим ей это в лицо, – возразила я.

Но Лео не смягчился. Он снова покачал головой.

– Сегодня вечером я впервые заметил, какая ты злая. Наверное, я принимал с тобой желаемое за действительное.

Что?

– О чём ты говоришь? Лично я не хотела бы знать, что твои сёстры говорят обо мне за моей спиной!

– Да ты параноик, – сказал Лео.

Ну всё, с меня хватит.

– А ты ведёшь себя со мной довольно-таки противно! – Я открыла дверцу машины и вышла, ожидая, что Лео меня остановит. Но он не стал этого делать.

Я нерешительно застыла рядом с машиной и глядела на него через окно.

– Ну тогда… я, пожалуй, пойду, – наконец сказала я.

– Позвони, когда вернёшься, – ответил Лео.

– Что ты имеешь ввиду?

Лео вздохнул.

– У меня такое чувство, что нам не повредит небольшая пауза.

Я почувствовала глубокую неуверенность. У меня не было никакого практического опыта, но «Нам не повредит небольшая пауза» и «Между нами всё кончено» – разве это не одно и то же?

– Как надолго? – Мне пришлось опять бороться со слезами, и Лео мог это услышать.

– Может, я тебе сам позвоню, – сказал Лео.

Я попыталась разглядеть в полумраке выражение его лица.

– Да. Было бы хорошо. – Я внезапно почувствовала тяжесть в желудке, а горло заболело от усилий сдержать слёзы.

– Лео? А если бы я действительно родилась с шестью пальцами? – Мой голос прозвучал жалко, и я сразу же пожалела о своём вопросе.

– Это всё глупости. Давай поговорим об этом в другой раз, хорошо? Дай мне просто немного времени на раздумье. – Лео включил зажигание. – Тебе это тоже не повредит.

Мне не оставалось ничего другого, как закрыть дверцу машины и смотреть ему вслед, когда он уехал.

Окей. Я глубоко вдохнула. Окей. Потом выдохнула. При этом я постаралась подумать о чём-нибудь хорошем. Пять месяцев. Не так уж и мало. Абсолютный рекорд.

В любом случае это достаточно долго, чтобы привыкнуть к другому человеку.

Вот дерьмо! Я всё испортила.

10

«Некоторые находят своё сердце только тогда,

когда теряют голову».

Фридрих Ницше

Бедного Ницше заклеймили жутким шовинистом, потому что он

постоянно произносил хлёсткие фразы типа «Идя к женщине, не

забудь хлыст». На самом же деле он всего лишь вложил в уста одной

старушки из книги «Как говорил Заратустра» следующие слова:

«Ты ходишь к женщинам? Не забудь хлыст». Не важно, почему.

Э-э-э. Я просто хотела это сказать.

Пока я глядела вслед удалявшейся машине Лео, по моим щекам текли слёзы. Тут опять зазвонил мобильник. Это была Мими, которая, к моему ужасу, тоже плакала.

– …это так подло… уже столько лет… Это моё имя… только моё…

– Что случилось? – всхлипнула я.

– Циркульная пила х-х-хочет назвать ребёнка Нина-Луиза!

– Но так же нельзя! – Я перестала плакать. – Это же твоё дурацкое имя, она это точно знает!

– Да, – прорыдала Мими. – Но она говорит, кто первый встал, т-т-того и тапки, и я должна была поторопиться, и вообще имена нельзя резервировать. Мама говорит, ничего страшного, ведь есть так много других прекрасных имён. А папа говорит, что нечего из-за ерунды поднимать шум.

– А что говорит Мануэль?

– Он говорит, что ничего не может сде… сделать, Циркульная пила во время схваток вырвала у него обещание, что имя будет выбирать она, а он ответил, что любое, кроме Эрны. И не могу ли я, пожалуйста-пожалуйста, подарить им Нину-Луизу. Но я н-не могу! Это было всегда моё имя. И я не могу поехать туда и прибить её, потому что мне надо работать. И Ронни говорит, что ничего страшного. Главное, что имя останется в семье.

– Я сделаю это для тебя, – сказала я. – Я поеду в Ганновер и прибью Циркульную пилу. И позабочусь о том, чтобы ребёнку дали другое имя. – И за бедным псом тоже надо присмотреть.

– Спасибо, – всхлипнула Мими. – Ты единственная, кто меня понимает.

– Нет, – ответила я. – Но я на твоей стороне. Есть вещи, которые нельзя допускать.

Некоторое время Мими ещё сопела и хлюпала носом, а потом спросила:

– Ну как прошёл день рождения?

– Мне кажется, Лео со мной порвал, – ответила я.

– Тебе кажется? – сейчас уже Мими перестала плакать, а я, наоборот, снова начала.

– Он сказал, что нам не повредит небольшая пауза.

– Ох. – Мими на мгновение умолкла. – Ну да, похоже, он с тобой порвал. Мне очень жаль. Что случилось? Он что, выяснил, что ты вдвое умнее его, и его эго не смогло это переварить, потому что он относится к мужчинам, которые имеют дело только с теми женщинами, которые их боготворят?

– Нет. Он сказал, что я гадко поступила с его сёстрами. А на самом деле это они гадко обошлись со мной.

– Это как мы с Циркульной пилой?

Ох. Верно. Определённые параллели прослеживаются.

– Намного хуже.

– И тем не менее он встал на сторону своих сестёр? Радуйся, что ты от него избавилась, мышка.

– Но я так к нему привыкла, – сказала я.

Мими вздохнула.

– Это пройдёт, – сказала она.

– Но это больно, когда с тобой вот так порывают, – ответила я.

– Это тоже пройдёт.

– Но может быть, он вовсе со мной не порвал. Он не сказал, давай останемся друзьями.

– Алло?

– Он просто был занят другими вещами, э-э-э… не проработанный эдипов комплекс, понимаешь, травма от развода родителей, неправильно понятый инстинкт защитника… Собственно говоря, он сердился не на меня, он был просто зол на своего отца, и ему нужен был вентиль. – Наверное, мне надо было учить психологию. Я здорово всё поняла.

– Ты это серьёзно?

– Хм, так он со мной порвал?

– Похоже на то.

– Это плохо. Неприятное чувство.

– Ты должна научиться играть на опережение.

– Но…

– Поверь мне, это только вопрос правильно выбранного момента. Ты не хочешь приехать? Мы можем устроить девичник на диване.

– Что, сейчас?

– Ты можешь взять такси.

– Ну, не знаю…

– Я оплачу.

– Ну хорошо, – сказала я и закончила разговор, чтобы набрать номер вызова такси. То, что случилось потом, было одной из тех историй, которые рассказываются в основном людьми, утверждающими, что не бывает случайностей, а бывают судьбоносные события, организованные таинственными высшими силами. «Такого количества совпадений не бывает вообще», – торжественно заявляют они. Но, люди, давайте не будем подсчитывать вероятности! Может быть, такое количество совпадений и является маловероятным, но оно не настолько невозможно, что нужно всё сваливать на высшие силы.

Ну вот слушайте: за мной приехала машина с водителем по имени Дженкальп Пинарбаси, который, по его собственным словам, не спал последние 24 часа и питался всё это время исключительно кофе.

– В моих венах течёт не кровь, а кофеин, – сказал он, нажимая на педаль газа и срываясь с места.

– Шершневый проезд, 18, – трясясь, ответила я. Хорошо, что я села на заднее сиденье.

– Будем там через десять минут, – уверенно заявил Дженкальп Пинарбаси. Его имя значилось на табличке рядом с таксометром. Хотя, подумала я, может быть, это вовсе не имя. Может быть, это написано по-турецки и означает «Пожалуйста, не курите». Или «Спаси и сохрани». Я инстинктивно вцепилась руками в сиденье.

Уже шёл двенадцатый час, поэтому транспорта было относительно немного, но тем не менее хватало машин, которые Дженкальп Пинарбаси подрезал, обгонял и прижимал к обочине. Он проделывал всё это очень основательно, при этом непрерывно ругаясь на незнакомом мне языке – курдском? турецком? персидском? – и я уже начала верить, что он действительно доедет до Мими за невероятные десять минут. Но тут ему пришлось уворачиваться от своего коллеги, неожиданно выскочившего из боковой улицы. Нас занесло, и такси чиркнуло боком о тротуар. Машина на тормозах крутанулась вокруг своей оси и столкнулась на встречной полосе с тёмно-синим гольфом. Всё это произошло так быстро, что я пропустила тот момент, когда перед водительским сиденьем выскочила подушка безопасности и защитила голову Дженкальпа Пинарбаси от столкновения с лобовым стеклом. Я, несмотря на ремень, ударилась лбом о переднее сиденье. Полсекунды спустя раздался раздался новый грохот – это серебристый форд мондео врезался в тёмно-синий гольф. Такси, которое своим внезапным появлением вызвало весь этот переполох, с рёвом исчезло за ближайшим углом.

Потом наступила тишина.

– Вы живы? – с дрожью в голосе спросила я, лихорадочно вспоминая правила первой помощи, которые я учила для сдачи на права. Одновременно я пыталась проверить, всё ли в порядке со мной самой. Трудно сказать – у меня ничего не болело, но это мог быть адреналин. Ведь известны истории о людях, которые со смертельными ранениями пробегали километры. Как та женщина, которая с топором в голове доехала на попутках до ближайшего полицейского участка и назвала там имя и адрес своего убийцы, после чего свалилась замертво.

Дженкальп Пинарбаси громко выругался. Да, он был жив.

По моему лицу потекло что-то тёплое. Я в панике схватилась за лоб. В этот момент кто-то открыл мою дверцу и спросил, не ранена ли я.

Довольно глупый вопрос, ведь я истекаю кровью.

– Может быть, всё не так уж плохо, – прошептала я, но меня внезапно охватило чувство, что я купаюсь в крови.

– Мы справимся, – ответил голос, и меня осторожно вытащили из машины. И Дженкальп Пинарбаси был извлечён из-под своей подушки безопасности.

Я не удивилась, что я могу стоять – женщина с топором в голове это тоже могла, – но я посчитала странным, что мужчина, который вытащил меня из машины, просто поставил меня на ноги. Эй, разве меня не надо уложить на бок, пока не приедет скорая? Чтобы я не истекла кровью. В свете проезжающих автомобилей я посмотрела на свои мокрые ладони. Ничего.

Я ощупала свой лоб. Кажется, у меня вскочила шишка. Но крови нигде не было. Ох! Я не превратилась в женщину с топором. Наверное, с моего лба тёк пот. От облегчения у меня подкосились ноги, и я начала заваливаться на бок. Мужчина, вытащивший меня из машины, успел меня подхватить.

И только тогда я увидела, кто это.

Это был Карл. Его машина ехала за серебристым мондео и чуть сама не попала в аварию.

– У вас что-нибудь болит?

Я могла на него только таращиться. Насколько велика была вероятность всего происшедшего? Почти ноль! Только очень странное стечение обстоятельств могло привести к этой встрече. Если бы Циркульная пила не захотела назвать своего ребёнка Нина-Луиза, Мими не позвонила бы мне, и я не вызвала бы такси. Если бы Дженкальп Пинарбаси хорошо выспался и не был бы под завязку залит кофеином, он бы, наверное, ехал не так быстро и сумел бы лучше отреагировать, когда другой таксист выскочил из переулка. А сколько случайностей привело к тому, что Карл именно в этот момент появился именно на этой улице и вытащил из такси именно меня?

– Почему вы не на празднике? – спросила я.

– Я отвёз тётю Ютту домой, – ответил Карл. – Она боится таксистов. И не зря, если посмотреть на вас.

Дженкальп Пинарбаси как раз ругал водительницу тёмно-синего гольфа, с которым он столкнулся. Она тоже чудом не была ранена.

– Кажется, никто не ранен, – сказал Карл, заметив мой блуждающий взгляд. – Хотя в это трудно поверить! На всякий случай я отвёз бы вас в больницу, может быть, у вас травма шеи, с этим лучше не шутить.

То, что случилось потом, я объяснить не могу. Может быть, всё дело было в адреналине, а может быть, и в том, что в следующие минуты я поняла, как мне повезло, что я вообще осталась жива. Во всяком случае, я стала делать то, что в нормальных условиях я бы никогда не сделала. Я начала говорить. Ещё когда мы ждали полицию, из меня фонтаном полились слова. Прямо на Карла. Особенно не задерживаясь на какой-нибудь теме, я рассказала ему, что Лео порвал со мной, потому что я злая и недобрая, что с шумановским «Весёлым крестьянином» я выиграла конкурс «Музыкальная юность», потому что тётя Эльфрида завещала нам клавесин, и что Оливер Хензельмайер и Коринна посчитали, что у меня плоская грудь.

– Это очень некрасиво, что они забросили бедного пса только потому, что родился ребёнок, и если она действительно назовёт его Нина-Луиза, то я вообще перестану с ней общаться, конечно, имя дурацкое, но оно принадлежит моей сестре, Циркульная пила это точно знает, вот бестия, – без остановки тараторила я. – Мама умеет печь вишнёвый пирог лучше матери Лео, я должна была просто это сказать, в конце концов, если лгать из дружеских побуждений, то всё обернётся против тебя, но лгать – это не то же самое, что молчать, тут он может говорить всё, что угодно, и иногда ты не можешь рассказать другим о себе всё, потому что на это не хватает времени, и подходящей возможности тоже можно долго ждать, не будешь же ты упоминать как бы между прочим, что ты играешь на мандолине и говоришь по-корейски, и что ты вообще странный фрик?

В таком роде оно без перерыва продолжалось и дальше.

Карл дал мне выговориться. Он одной рукой обнял меня и слушал, не перебивая и не отвечая на мои (и без того риторические) вопросы.

После свидетельского опроса – к сожалению, я не запомнила номера второго такси, и, к сожалению, я не могла сказать ничего хорошего об образе вождения Дженкальпа Пинарбаси – я позвонила Мими и отменила наш девичник на диване. Затем Карл отвёз меня в больницу. По дороге туда, во время ожидания в приёмном покое и даже по пути на рентген из меня продолжали литься слова, правда, уже менее бессмысленные и менее бессвязные. Это произошло потому, что я заметила, что Карл действительно слушает меня. Сейчас он время от времени задавал вопросы, и я поняла, что это очень умные вопросы. Он постоянно смотрел на меня (кроме того времени, когда он вёл машину, тут он смотрел на дорогу), и у меня на самом деле было чувство, что меня никто никогда в жизни так внимательно не слушал. К тому же он не просто слушал, а совершенно точно понимал, что я имею ввиду.

Врач не зафиксировал у меня травмы шеи, то есть я вышла из больницы без специального воротника. Я была совершенно бодра и странно счастлива. По мне, эта ночь могла длиться вечно. Но когда мы пришли на стоянку к машине, я поняла, что дело идёт к концу. Карл отвезёт меня домой и завтра улетит в Мадрид. Мы, наверное, никогда больше не увидимся.

– Это так странно, что ты молчишь, – сказал Карл.

Мы нерешительно стояли друг напротив друга. В скудном свете фонарей и больничных окон сверкнула его улыбка Крокодила Данди.

– Обычно я так много не говорю, – ответила я. – Я даже скорее молчалива.

– Я знаю. Это шок, – сказал Карл. – Из-за аварии. И ещё твой друг порвал с тобой. Твой друг, который случайно является моим сыном. Я сейчас отвезу тебя домой.

– Пожалуйста, не надо. Мы не можем ещё немного постоять здесь?

– Здесь холодно.

– Вы можете меня согреть, – сказала я и сделала шаг к нему.

Вздохнув, Карл обнял меня и притянул к себе. Я слушала стук его сердца, а потом подняла к нему лицо и сказала:

– Ещё вы можете меня поцеловать.

– Ни в коем случае, – ответил Карл, ещё крепче прижимая меня к себе.

Я не шевелилась, боясь, что он меня отпустит.

– Ты смотрела фильм «Выпускник» с Дастином Хоффманом? – спросил он через некоторое время. – Где Дастин Хоффман заканчивает колледж и заводит роман с матерью девушки, в которую он влюблён?

– Это плохое сравнение, – сказала я. – Где вы будете спать сегодня ночью, миссис Робинсон?

– У меня номер в отеле.

– Я могу поехать с вами?

– Ни в коем случае, – ответил Карл.

– Пожалуйста, – сказала я.

А Карл ответил:

– Только через мой труп. – (Что, как теперь оказалось, было не без юмора. Но, в конце концов, понадобилось пять лет, чтобы Карл превратился в труп).

По дороге в отель Карл склонял глагол «сожалеть» во всех возможных вариантах. «Мы пожалеем. Ты пожалеешь! Я пожалею. Я уже жалею».

В ответ я невольно хихикала.

– Кто-то должен тебя остановить, – сказал Карл. – Неужели тебя никто не предупреждал насчёт меня?

– Конечно, предупреждал, не волнуйся. Я знаю, что ты эгоистичный и безответственный негодяй, который завтра улетает в Мадрид и вообще флиртует с каждой встречной-поперечной женщиной.

– Я же говорю, что ты пожалеешь, – сказал Карл. Он продолжал говорить это и тогда, когда в номере отеля он потянул меня на кровать и поцеловал меня.

Позднее я счастливо и немного растерянно смотрела в потолок, а потом сказала:

– Я так рада, что я не женщина с топором в голове.

– И я рад. – Карл осторожно погладил меня по шишке на лбу.

Вот так оно у нас и началось. В ночь, когда родилась моя племянница Элиана. Циркульная пила решила не брать имя Нина-Луиза, но не из уважения к Мими, а потому, что ей больше понравилось имя Элиана. И потому, что это было имя, которое выбрала её лучшая подруга для своей ещё не родившейся дочери. (Лучшая подруга – на седьмом месяце беременности – не только порвала дружбу с Циркульной пилой, но и прокляла её и её семью вплоть до девятого колена).

Мы с Карлом праздновали день рождения Элианы как день нашего знакомства каждый год – у нас он назывался «День памяти аварии Дженкальпа Пинарбаси», – и Карл каждый раз снимал комнату в отеле, и мы пытались повторить наш первый раз как можно более точно. Каждый раз это было грандиозно – как в первый раз.

Я никогда об этом не жалела.

Во всяком случае, не очень сильно.

11

«Верно, что деньги не приносят счастья.

Правда, имеются ввиду чужие деньги».

Джордж Бернард Шоу

Не знаю, в таблетках ли было дело или же в том, что время наконец стало залечивать мои раны, но на следующий день после моего первого похода к фрау Картхаус-Кюртен я проснулась и поняла, что меня страшно интересует наследство. Я всё время помнила о вчерашних словах Нелли. Действительно, у тех, кто потерял любимого человека, должна быть по крайней мере возможность утешиться его деньгами. Money makes the world go round.

Мне вовсе не обязательно тратить эти деньги на себя – тем более что я совершенно не представляла, чем же таким особенным мне хотелось бы владеть, – но я могла употребить эти деньги на какое-нибудь благое дело, например, на финансирование питомника для осиротевших детёнышей ягуара, или на покупку школьных тетрадей для индийских детей, или же на оплату колодца для эфиопской деревни. Кроме того, я не могла вечно жить в гостевой комнате у сестры и зятя и вынуждать их выносить себя, а на покупку собственного жилья тоже были нужны деньги. Я хотела квартиру с камином, на который я могла бы поставить урну. (Сначала я собиралась поехать на море и развеять пепел по ветру или закопать его под каким-нибудь деревом, но потом я постепенно привыкла к урне и как-то сроднилась с ней. Поэтому каминная полка показалась мне самым подходящим для неё местом).

Я выпрыгнула из постели так бодро, что даже сама удивилась. Хотя я полночи писала в тетради, я совершенно не чувствовала себя усталой. В пижаме я отправилась вниз на кухню, где Мими завтракала свежевыжатым апельсиновым соком, булочками из цельного зерна и таблетками фолиевой кислоты, читая при этом газету. Ронни уже поехал на работу. Он привык бегать в несусветную рань, на обратном пути покупал булочки, а перед выходом из дома накрывал на стол, выжимал апельсиновый сок и зажигал свечу. Затем он складывал газету так, как будто её никто не читал, и будил Мими, принося ей кофе в постель. (Я знаю, мне никто не поверит. Но я клянусь, что всё это правда).

Неудивительно, что у моей сестры всегда такое солнечное, ровное настроение.

– Доброе утро, дорогая. Хочешь сока?

– Я сама себе налью, не вставай. – Я выпила глоток и с удивлением поняла, что у него отменный вкус. Это тоже было новым. В последние недели всё, что я ела, имело одинаковый вкус – а именно никакой.

Я наклонилась к Мими.

– Мими, все бумаги Карла и письма дядюшки Томаса – они у адвоката, верно?

У Мими от удивления выпал изо рта кусок булки.

– Фто?

– Я спрашиваю только потому, что мне хотелось бы на них взглянуть.

– У него только копии, – ответила Мими. – Оригиналы наверху в кабинете Ронни. Но ты…

– Я знаю, – сказала я. – Я говорила, что не хочу об этом слышать. Но сейчас меня всё это очень интересует. Мне постепенно надо начинать думать о том, что будет со мной дальше. Без Карла.

– Тебя эти документы разволнуют, – сказала Мими.

– Нет, вряд ли.

– Вот увидишь. Этот дядюшка Томас – просто жадная до денег крыса и лживая к тому же. Герр Ханссен – это твой адвокат – мог бы разоблачить некоторые случаи его лжи уже на основании имеющихся бумаг, но документы Карла не полны и несколько запутаны, так что будет нелегко разоблачить всю эту ложь. И Лео с сёстрами тоже взял себе адвоката. Они хотят свою обязательную долю, лучше всего позавчера. – Мими щёлкнула языком. – На похоронах они не появились, но к адвокату побежали.

– Лео сам уже адвокат, – сказала я.

– Возможно. Но письма приходят от имени некого доктора Хеббингхауса. Задница с учёной степенью, если хочешь знать моё мнение. Ведёт себя так, как будто ты прожжённая охотница за наследством тире обманщица. Некоторые его формулировки просто на грани фола.

– Таковы адвокаты.

– Сложно не принять такие выражения близко к сердцу.

– Да, я знаю. Но тем не менее я бы хотела получить общее представление. Кроме того, мне надо в банк. Я совершенно не знаю, как обстоят дела с моими финансами. Ты уже наверняка истратила на меня кучу денег, и я больше не хочу вводить тебя в расходы. Я получу какую-нибудь пенсию или нет?

– Ты получишь 25% пенсии Карла – в течение последующих трёх лет. – Мими нахмурила лоб. – Я тебе уже об этом… Ну да, я знаю, ты меня не слушала, но ничего. Я довольно сильно поругалась с делопроизводительницей – с какой стати всего три года, но она ответила, что за это время большинство снова выходит замуж, и если бы у вас были дети, то дело бы обстояло, конечно, совершенно иначе. Алло? На какой планете живёт эта женщина? – Мими вздохнула. – Ну да, это лучше, чем ничего, для тебя дополнительная подушка безопасности. Я бы могла залепить Карлу пощёчину за то, что он не заключил страховку в твою пользу, старый скря… извини. Как я уже сказала, все бумаги наверху, мы можем посмотреть их прямо сейчас. Папа составил своего рода инвентаризационный список. Несколько вещей находилось в вашей квартире в Лондоне, но большинство предметов искусства из списка дядюшки Томаса, очевидно, где-то складированы или до сих пор находятся в доме родителей Карла.

– Может, мы просто сходим посмотрим? – предложила я. – У нас же есть ключ?

Мими засмеялась.

– Наверное, эта фрау Картхаус-Кюртен всё же не такая идиотка, как я думала.

– Это я так думала. Ты сказала, что она великолепна.

– Да, чтобы ты к ней сходила, – ответила Мими. – На самом деле я была о ней невысокого мнения. Она всё время подпитывала страдания Ронни, вместо того чтобы сказать ему, чтобы он взял себя в руки. Кроме того, у меня сложилось впечатление, что она с ним флиртует. Но сейчас я хочу сказать, что она всё же что-то понимает в своей работе.

– Почему это?

– Тебе явно становится лучше. Уже за одно это я готова целовать ноги этой курице. Наверное, эти таблетки волшебные. Я тоже бы охотно приняла одну.

У меня и в самом деле появилось чувство, что моё изменённое состояние сознания начинает потихоньку проходить. Если подумать, что я проводила целые дни с мыслями «Карлумеркарлумеркарлумер» или «Фу, какие же они все дураки», то сейчас явно наблюдался огромный прогресс.

– Что с арендной платой от доходных домов? – спросила я Мими, которая снова уткнулась в свою газету. – Такой шестиквартирный дом должен приносить кругленькую сумму. Наверняка уже накопилось немного денег, которые я могла бы выплатить тебе за долги.

– Ты ничего мне не должна! – ответила Мими. – И там два шестиквартирных дома. Они действительно кое-что приносят. Правда, они и обходятся прилично, между нами говоря. Но деньги переводятся на счёт Карла, который сейчас заморожен, пока не будет решён вопрос с наследством. Почему у тебя нет генеральной доверенности?

– Кто мог предвидеть, что один из нас умрёт? У Карла тоже не было моей генеральной доверенности. И мы никогда не говорили о деньгах. Либо их было достаточно, и мы их тратили, либо их не было вовсе, и тратить было нечего.

– У Карла деньги были всегда, – сказала Мими. – Он просто тебе об этом не говорил. Он, кстати, снял складское помещение в Дюссельдорфе – вероятно, для мебели и картин. Адвокаты хотят как можно скорее каталогизировать их, но я сказала, что ты ещё к этому не готова. Возможно, среди этих предметов есть личные вещи Карла, письма, дневники – и я считаю, что в этом случае ты должна быть первой, кто их увидит.

– А какую, собственно, роль играет во всём этом дядюшка Томас?

Мими пожала плечами.

– Мы с папой попытались воссоздать картину по имеющимся документам. Видимо, речь идёт в первую очередь о наследстве его тёти Ютты. После её смерти оно отошло к её брату, то есть отцу Томаса и Карла, который, в свою очередь, оставил его своей жене, а та – Карлу. А Карл тебе. Но Томас считает, что наследство тётушки Ютты с самого начала предназначалось ему. И он хочет его получить, всё до последней табакерки. Он уже трижды сюда звонил, чтобы поговорить с тобой, гадкий слизняк.

– Правда?

– Во всяком случае, он считал, что разговор с тобой поможет избежать передачи дела в суд. Если я хорошая сестра, сказал он, то я уговорю тебя на разговор с ним. Кроме того, он всё время спрашивал, болван этакий, было ли у Карла для тебя ласковое прозвище. Твой адвокат написал после этого его адвокату, чтобы его клиент прекратил третировать звонками его доверительницу. Это помогло.

Я отпила апельсинового сока и задумалась.

– Будет немного странно, если я получу всё, что когда-то принадлежало родителям Карла. – Даже если я употреблю это на детёнышей ягуаров и тетрадки для индийских детей.

– Ты получишь не всё, – ответила Мими, снова углубляясь в свою газету. – Тебе придётся поделить наследство с детьми Карла. А это может длиться годами.

– Хм. – У способности ясно мыслить был недостаток. Я начала испытывать страх. Перед встречей с Лео. Последний раз мы виделись пять лет назад.

При мысли о встрече с Лео у меня по коже пошли мурашки.

И тут Мими громко вскрикнула.

Я от испуга опрокинула свой апельсиновый сок.

– Ты что, с ума сошла? – вскричала я, хватая рулон бумажных полотенец.

– Не я! – крикнула Мими, судорожно переводя дыхание и тыча пальцем в газету. – Они!

Она показывала на страницу с объявлениями о рождениях и смертях, и я подумала, что кто-то опять назвал своего ребёнка Нина-Луиза.

На самом деле Мими тыкала пальцем в объявление о смерти.

– А кто умер? – спросила я, промакивая разлитый апельсиновый сок. И тут сама увидела имя.

КАРЛ ШЮТЦ.

– Ох, – поражённо произнесла я. – Какой плохой год для людей с именем Карл Шютц. Отчего умер этот и сколько ему было лет?

– Каролина! – Как всегда в минуты возмущения, глаза Мими были широко раскрыты. – Не строй из себя дурочку. Это не какой-то там Карл. Это твой Карл!

– Но мой умер больше пяти недель назад, – возразила я, по-прежнему ничего не понимая.

Мими взяла газету и расправила её перед собой, как транспарант.

– Пожалуйста! Убедись сама.

Объявление о смерти Карла занимало добрых полстраницы, это стоило, наверное, целое состояние.

Неисповедимы пути господни…

Мы прощаемся с чудесным человеком,

который осчастливил нас своей светлой личностью

и дарил нам радость и любовь.

Внезапно и неожиданно в возрасте 53 лет

умер наш любимый отец,

брат и муж

Доктор Карл Шютц

Жизнь для искусства и семьи

Скорбим

Лео Шютц

Коринна Шютц

Хелена Шютц

Томас Шютц

Моника Ланге-Шютц,

а также друзья и родные

Исполненные благодарности, мы хотим вспомнить о нём.

Всех, кто знал его, сердечно приглашаем

в четверг, 3 декабря, в 16:00 в ритуальный зал Хелльман

на маленькое поминальное торжество, посвящённое его памяти.

Вместо цветов и венков просим делать взносы в Шютц-фонд

содействия немецкому кинематографу. Номер счёта 11820056

в банке Дюсселдорфа. Всех, кто по ошибке не получил личного

приглашения, просим рассматривать данное объявление

как таковое.

Я таращилась на объявление не меньше минуты. Затем Мими опустила газету и устало сказала:

– По крайней мере они не изобразили тут венок и руки в молитве. Или сломанную розу. Карл пришёл бы в бешенство.

– Да, но что значит «неисповедимы пути господни»? Карл был атеист!

– Да, но его семья, очевидно, нет, – ответила Мими. – В четверг будет сорок дней со смерти Карла. Они, похоже, собираются отмечать сорок дней.

– «Неисповедимы пути господни»?

– На языке католиков это означает: поскольку он бросил свою семью и нашёл себе новую молодую жену, он был наказан ранней смертью и на довольно длительное время попадёт в чистилище, аминь.

– Жизнь для искусства и семьи. – У меня пересохло во рту и участился пульс. – Это почти смешно.

– Тем не менее. Они бы могли написать наоборот: сначала семья, потом искусство, – сказала Мими. – Но нет, это вообще не смешно! – Она так сильно ударила кулаком по газете, что посуда на столе зазвенела. – Честно говоря, я этого не понимаю. Это самое бесстыдное, что я когда-либо видела. Они действительно устраивают… альтернативные похороны.

– А это вообще можно делать?

– А кто им может запретить? Наш адвокат? Папа Римский?

– Но они… они же не имеют права!.. – вскричала я. – Карл у меня! – Несколько тише я добавила: – По крайней мере его прах.

– Я считаю, что они даже способны выставить пустой гроб. – Мими снова посмотрела на объявление. – Моника – это, наверное, бывшая жена. Любимый отец, брат и муж – алло? Какая наглость!

– Вряд ли в подобном объявлении можно было написать «нелюбимый бывший муж». – Я пододвинула свой стул ближе к Мими. Моника Ланге-Шютц. Я не знала, что у матери Лео двойная фамилия, но это меня не удивило. Очень подходит к Оер-Эркеншвику.

– А что это за Шютц-фонд? – спросила Мими. – Вряд ли они могут вот так просто основать фонд имени Карла. Я немедленно позвоню нашему адвокату.

– Наверное, это идея дядюшки Томаса. Карл не имел ничего общего с кинематографом, тем более с немецким кинематографом. А вот дядюшка Томас Кувшинное рыло выбросил миллионы на производство каких-то подозрительных фильмов. Только подумать! Он не только хочет урвать кусок от наследства Карла, он хочет ещё и набить карманы деньгами, которые люди потратили бы на венки.

– Вот крыса, – пробурчала Мими.

– Преступники, – сказала я. – Сплошь преступники и прожжённые лицемеры.

– Так бы их и… пнула в зад! Я бы охотно появилась на этом торжестве и высказала бы им всё, что я о них думаю!

– Я тебя благословляю. Можешь взять для подкрепления баллончики с краской. И бомбы-вонючки.

– Я серьёзно. Это нельзя просто так оставлять! У Карла уже было поминальное торжество! Пять недель назад. У нас был прекрасный ведущий, трогательные речи, белые розы, огромные свечи – а ещё в большой чаше плавали маленькие огоньки и лепестки цветов!

В самом деле? Я ничего этого не помнила. Я просто смотрела перед собой и подсчитывала всё, что можно. 46 рук, которые мне пришлось пожать. 68 ног в чёрном. 14 мужчин с бородой. 87 раз прозвучавшее слово «тяжело».

– Это были креативные, приличные, торжественные поминки. И ни один из них не посчитал нужным явиться, – сказала Мими. – Они даже не извинились.

– Не, конечно, не извинились. Они же запланировали альтернативное мероприятие. Наверное, к ним даже придёт священник и скажет что-нибудь про неисповедимость путей Господних… И про чистилище, куда попадают люди, оставившие жену и детей. В католической церкви разводы не признаются, поэтому бывшая жена Карла, строго говоря, по-прежнему за ним замужем, понимаешь? Это она сейчас вдова.

– Давай туда сходим, – предложила Мими. – Чтобы они от стыда провалились сквозь землю.

При этой мысли у меня скрутило живот

– Тогда нам придётся надеть светлые парики и тёмные очки.

– Чушь! У нас нет причин скрываться! Это им должно быть стыдно. У них нет ни капли разума. Мы отправимся туда и расскажем всем гостям, что семья бойкотировала настоящие поминки. – Мими сложила газету в квадратик размером с открытку. – И что настоящая вдова – это ты. И что они хотят отобрать у тебя имущество Карла вплоть до последней табакерки.

Я попыталась представить себе эту сцену. В моём воображении бывшая жена Карла стояла в шляпке с чёрной вуалью в окружении своих троих детей и священника, и все они презрительно смотрели на меня.

Мой живот скрутило ещё сильней.

– Я думаю, что я не решусь это сделать.

– Почему? – Мими бросила сложенную газету на стол, где она волшебным образом развернулась. – Тут нужна не решительность, а только злость. А я сейчас так зла, что меня трясёт.

Я прислушалась к себе.

– Наверное, таблетки сделали меня трусихой. Я уверена, что если мы там появимся, то они распнут нас на ближайшем дереве.

– Хм, – сказала Мими. – Может быть, ты права. Они, наверное, не понимают, как отвратительно то, что они собираются сделать. «Мы прощаемся с чудесным человеком, которого не видели пять лет»... Они классически подавили в себе чувство вины. Раз их много, то они автоматически считают себя правыми.

– Верно. Если бы им было стыдно или они чувствовали бы себе лицемерами, они вряд ли поместили бы такое огромное объявление.

– Самоуверенные гады! Им даже захотелось, чтобы ты об этом узнала. – Мими скрестила руки на груди и закусила нижнюю губу. Потом она сказала: – Да, лучше всего мы накажем их пренебрежением. Хотят они устроить своё лживое поминальное шоу – пусть устраивают, мы их просто проигнорируем.

– Вот именно. – Мне странным образом полегчало. – Мы не доставим им этого удовольствия.

– Они почернеют от злости, подумав, что ты вообще не видела этого объявления!

– Точно, – сказала я. – Устроили тут детский сад. Я буду выше этого!

Какое-то время мы молчали.

Непостижимо! Жизнь для искусства и семьи. Мой муж перенесёт вторые похороны. А я не буду при этом присутствовать.

– А урна у меня! – сказала я в конце концов.

– Верно, – ответила Мими. – И это самое важное.

12

«Ложь – очень печальная замена правде,

но другой пока не нашли».

Элберт Хаббард

Я задумчиво покусывала карандаш, размышляя, как мне объяснить тетради и фрау Картхаус-Кюртен, что нам с Карлом после первой совместной ночи стало абсолютно ясно, что мы должны быть вместе. Собственно, это нельзя объяснить, это просто было так.

Нам даже не пришлось это долго обсуждать. Я спросила Карла, когда у него самолёт, и он ответил, что он аннулирует билет.

– А если я полечу с тобой?

Сначала Карл улыбнулся, но потом стал серьёзным и сказал, что я должна взять время на раздумье.

– Не надо мне время, – ответила я, разглядывая себя в зеркале гостиничного номера. Не считая шишки на лбу, я выглядела как обычно. Но тем не менее я совершенно изменилась. За ночь всё стало совсем другим. – Я полечу с тобой в Мадрид. Буду учить испанский. У меня это пойдёт быстро, вот увидишь. Может, мне стоит пойти учиться в университет? Юриспруденция всё равно не для меня. Я поеду с тобой.

– Совершенно сумасшедший план, – сказал Карл, встал за мной и обнял меня за плечи.

– Да, – согласилась я. – Совершенно сумасшедший! – Наше отражение в зеркале смотрелось изумительно. – Ты боишься?

Карл засмеялся, но глаза его оставались серьёзными.

– Речь не обо мне. Я достаточно стар и могу себе позволить делать глупости. Но ты молода, а когда человек молод, он должен хорошо обдумывать свои поступки.

Но я была совершенно уверена, что мне не о чем думать. Впервые в своей жизни я знала совершенно точно, чего я хочу. Я хотела Карла. Я хотела быть с ним, всё равно где и всё равно как. Это было такое сильное и прекрасное чувство, что оно захватило меня целиком.

– Это всегда так, когда ты влюблён по-настоящему? – спросила я Карла.

Карл сказал, что он не может ответить на этот вопрос, это и для него в первый раз.

– Обычно любовь ко мне не приходит, а тихо подкрадывается. И часто она на полпути разворачивается и уходит. – Он пожал плечами. – И лишь на этот раз она бросилась прямо мне на шею, любовь. Такое вот странное дело. Мне всё время хочется написать стихотворение, или сочинить песню, или хотя бы нарисовать картину с кучей красных сердечек.

– И мне тоже! – восхищённо вскричала я. – Мне даже захотелось сыграть тебе на мандолине серенаду!

Карл снова начал целовать меня.

– Сейчас у Лео по крайней мере есть веская причина ненавидеть меня, – сказал он потом.

– Но ты же не виноват, – ответила я. – Это всё моя вина.

Карл убрал мне со лба прядь волос.

– Да, хорошо бы.

– Что случилось, то случилось, – сказала я, боясь, что он передумает.

– Действительно. Но ты понимаешь, что другие люди не обязательно отреагируют на это позитивно? Я могу себе представить, что твоя семья не будет в особенном восторге. Я тоже не был бы в восторге, будь ты моя дочь.

– Не говоря уже о твоей семье, – заметила я.

– Верно, – сказал Карл и вздохнул.

Я быстро подавила угрызения совести, которые попытались прокрасться в моё всепоглощающее чувство счастья.

– Может, лучше никому об этом не рассказывать?

– Не думаю, что подобное можно скрыть, – ответил Карл. – Рано или поздно всё выйдет наружу.

Возможно. Но если бы у меня был выбор, то чем позже, тем лучше. Даже с учётом того, что Лео порвал со мной, с моей стороны было достаточно некрасиво отправиться в постель с его отцом буквально через пару часов после этого. Я поняла, что меня мало кто поймёт, даже те, кто верит или знает по собственному опыту, что два человека могут влюбиться друг в друга очертя голову. А Лео меньше всего. Если бы всё было по-моему, он вообще бы ни о чём не узнал.

Но, к сожалению, всё оказалось не по-моему. Когда мы с Карлом отправились на завтрак, мы наткнулись в коридоре на дядюшку Томаса, который смотрел на нас круглыми от удивления глазами.

Шокированный Карл только и смог, что спросить его:

– Что ты тут делаешь, Томми? – а я попыталась выглядеть совершенно иначе, чем накануне вечером, очень надеясь, что у дядюшки Томаса плохая память на лица.

– Я хотел ещё раз поговорить с тобой, пока ты снова не уехал за границу, – ответил дядюшка Томас, облизывая губы и хитровато улыбаясь. – Но что делает в твоём номере маленькая подружка Лео, старший брат?

Мы могли бы найти убедительное объяснение и спонтанно состряпать какую-нибудь историю, но на мне было вчерашнее платье, а на лице крупными буквами было написано чувство вины. Поэтому я пролепетала в ответ:

– Я больше не подруга Лео.

А Карл в это же время сказал:

– Тебя это совершенно не касается. О чём ты хочешь со мной поговорить?

– О деньгах, о чём же ещё, – ответила дядюшка Томас. – Хотя, честно говоря, я не очень верю, что ты меня поддержишь. – Он посмотрел на меня и улыбнулся. У меня по коже пошли мурашки. – Правда, сейчас я думаю, что мне, наверное, всё-таки повезёт.

Карл нахмурился.

– Томас, даже если бы у меня были деньги, я совершенно не заинтересован в финансировании твоих провальных проектов.

– Очень жаль, очень жаль. Но, может быть, ты ещё раз поговоришь с родителями о небольшом финансовом вливании, как любимый сынок мамочки и папочки.

– Томми, ты постоянно пытался доить их обоих и ни разу не вернул им ни цента. А дом на улице Калькенбреннера, который они отписали тебе в прошлом году, чтобы ты мог якобы окончательно решить все свои проблемы, ты тут же тихонько продал за их спиной.

– Это было вынужденное действие, – ответил дядюшка Томас. – Кроме того, какого чёрта! У них куча домов! Ты придаёшь этому факту слишком большое значение. – Он погладил себя по подбородку. – Братик! Пожалуйста. Они тебя послушают. Скажи им, что это в последний раз.

– Я не буду этого делать, – мрачно ответил Карл.

– Тогда мне ничего другого не остаётся, как позвонить Лео и сказать ему, что ты уложил его маленькую подружку на спину, – сказал дядюшка Томас елейным голосом. – И я думаю, что я могу позвонить маме и папе – они любят слушать новости о своём любимце.

– Делай что хочешь, – сказал Карл, взял меня за руку и повёл по коридору мимо дядюшки Томаса. Я преодолела искушение вырвать у него руку и предложить дядюшке Томасу все свои деньги, лишь бы он не звонил Лео. Но, во-первых, на счету у меня было не больше 350 евро, а, во-вторых, тем самым дело было бы не улажено, а всего лишь отложено.

Сейчас я могла лишь надеяться, что я буду уже далеко, в Мадриде, когда он позвонит Лео. Или мне надо было опередить дядюшку Томаса и позвонить самой. Это было бы, пожалуй, разумнее всего, да и морально так было бы правильно. Но я, надо признать, была слишком большой трусихой, чтобы даже подумать об этом.

Мы с Карлом расстались на пару часов – мне надо было уложить чемодан и проинформировать семью о моих спонтанных планах уехать, а Карл должен был купить мне билет на самолёт. В четыре часа дня мы собирались встретиться в аэропорту Кёльн-Бонн.

Бросая шмотки в чемодан, я напропалую врала по телефону. Родителям я сказала, что Лео порвал со мной и что я настолько подавлена этим, что больше не смогу без слёз переступить порог юридического факультета. Поэтому я на пару недель отправлюсь с подругой в Мадрид, чтобы прийти в себя.

Моя мать легко проглотила эту историю – наверное, её очень отвлекло рождение внучки. Она поняла моё желание уехать и назвала Лео «бессердечным глупцом», потому что он «отказывается от такой замечательной девушки, как ты», но она хотела знать, кто такая «эта Карла». Да, конечно, я могла придумать имя и получше, но мне не пришло в голову никакого другого. Карла Мюллер. Карла была воплощением всех мыслимых достоинств, но у неё тоже были ужасные проблемы в личной жизни, и она решила сделать перерыв в учёбе. У неё не было пирсинга, она не посещала дискотек и ночных клубов и бегло говорила по-испански. А лучше всего было то, что у её тёти имелась квартира в Мадриде. Там мы сможем бесплатно жить, а тётя будет о нас заботиться и покажет нам город. Моя мать решила, что всё это звучит очень разумно. Мой отец крикнул из глубины комнаты, что он переведёт мне деньги на эту поездку, а я должна держать выше нос, мой настоящий когда-нибудь появится, и если я хочу, то он этому Лео задаст.

– Не надо, – ответила я. Мой отец в своё время «задал» и Оливеру Хензельмайеру. Он дружелюбно посмотрел на него через свои круглые очки и сказал ему: «Молодой человек, это не очень красиво с вашей стороны». Наверное, Оливеру из-за этого до сих пор снятся кошмары.

В дверь позвонили.

– Мама, я должна закончить разговор, это моя соседка, мне надо отдать ей цветы для полива. Я позвоню, как только приземлюсь.

– Мы тебя любим, моя дорогая, – сказала мать. – И помни: это не конец света. Будет ещё много мужчин.

– Хватит и одного, – крикнул из глубины комнаты отец.

– Я это и имею ввиду, – сказала мать.

Я открыла дверь. Вместо соседки в коридоре стоял Лео. Я чуть не захлопнула дверь перед его носом, но вместо этого застыла на месте и с ужасом смотрела на него.

– Привет, – сказал Лео, прошёл в комнату и чмокнул меня в щёку. У другой щеки я всё ещё держала телефон.

– До вечера, мышка, – сказала моя мать и положила трубку.

Лео выглядел отдохнувшим, его голубые глаза излучали бодрость, и он даже улыбался мне.

– Ты выглядишь ужасно, – сказал он. – Мне очень жаль.

Я открыла рот, но не смогла произнести ни звука. Правда, мне удалось дрожащей рукой положить на место телефонную трубку. Нет, эта задница дядюшка Томас наверняка ещё не позвонил Лео, иначе он не был бы таким… расслабленным. Даже в наилучшем расположении духа. Вряд ли он смог бы так притворяться.

– Иногда я бываю таким бесчувственным, – сказал он.

Я сглотнула.

Лео погладил меня по щеке.

– Извини за вчерашний вечер, мне очень жаль. И мне вдвойне жаль, потому что по тебе видно, что ты наверняка всю ночь глаз не сомкнула.

Это верно.

Взгляд Лео упал на открытый чемодан, лежащий на кровати, и на кучу шмоток и книжек вокруг.

– Такое впечатление, что ты решила надолго уехать к родителям. Ах, Каролина, я совсем этого не хотел.

Меня посетила ужасная мысль.

– Но ты же порвал со мной вчера?

– Ну да, – ответил Лео, смущённо потирая нос. – Я сказал, что мне нужно немного времени на раздумье – а это не одно и то же.

– Нет. одно и то же.

Лео вздохнул.

– Это очень по-девичьи. У вас для всего есть свой код. Во всяком случае, я пришёл, чтобы сказать тебе, что мне очень жаль.

– То есть, тебе уже не нужно… время на раздумье? – спросила я. Моё сердце стучало так громко, что Лео, наверное, его слышал.

– Нет, нужно.

Я громко вдохнула.

– То есть я хотел этого вчера вечером. Но я… слушай, мне так жаль, что я сделал тебе больно, ведь я знаю, как ты сейчас себя чувствуешь, потому что я твой первый парень и так далее… Обычно я не такой… бесчувственный, действительно не такой.

– Ладно, всё в порядке, – ответила я. – Ты был прав. Нам… нужна некоторая дистанция и некоторое время на раздумье.

– Ну да, – ответил Лео. – Если ты не против…

Что он имел ввиду, ради Бога?

– То есть мы прекратили наши отношения, это так и есть, верно?

– Ну да, – снова сказал Лео. – То есть в вашем странном девичьем коде это как-то так. Хотя и не окончательно.

Странный девичий код? Это вряд ли.

– Тогда зачем ты здесь и о чём мы вообще говорим?

– Я просто хотел быть уверен, что ты не наделаешь… глупостей.

– Что ты имеешь ввиду? Что я могу спрыгнуть с моста?

Лео пожал плечами.

– Я считаю, что у тебя несколько лабильная нервная система. Ты это знаешь и сама. Твоя привычка всё считать, твоя ложь и так далее. И я хочу, чтобы ты знала, что я действительно питаю к тебе чувства. – Он сделал маленькую паузу. – В том числе и чувство ответственности.

Окей. Если бы я не провела сегодняшнюю ночь с его отцом, я бы сейчас назвала его задницей.

– Ты разве не собирался сегодня учиться и отвезти сестёр домой?

– Да, я займусь этим прямо сейчас. Но вначале я хотел убедиться, что с тобой всё в порядке. – Он криво улыбнулся мне. – Хорошо, что ты сейчас едешь к родителям, это пойдёт тебе на пользу. И ты можешь позвонить мне в любой момент, ладно?

– Я еду не к родителям, – сказала я и тут же прикусила язык, но было уже поздно.

– Нет?

Меня бросило в пот.

– Нет. Я еду на пару недель на… на юг. С подругой.

– С какой подругой? – Лео нахмурил лоб. – Не сердись, но у тебя нет подруг. Честно говоря, это одна из твоих странностей. У каждой девушки есть лучшая подруга. У каждой! Но ты – исключение.

– Ты её просто не знаешь, – прошептала я.

– Ах да? И как её зовут? Где она живёт? И почему ты до сих пор нас не познакомила?

– Потому что она… живёт за границей, – прошептала я. Голос мне отказывал. – Сегодня я лечу к ней.

– Вот как, – сказал Лео. – И куда именно?

– Ма… йорка.

Лео насмешливо улыбнулся.

– Отлично. Желаю хорошей поездки. И хорошо отдохнуть. – Он снова чмокнул меня в щёку. Я затаила дыхание, но он действительно направился к двери. В коридоре он ещё раз повернулся ко мне.

– Не забудь купальник. И пришли мне открытку, ладно?

– Пришлю, – ответила я, и Лео подмигнул мне. Он считал, что я выдумала эту подругу, чтобы сохранить лицо. Чтобы выглядеть не как несчастная девушка, которая от любовной неудачи приползает к родителям, а как успешная девчонка, собирающаяся отлично провести время с подругой. На Майорке.

Он мне сочувствовал. Это не очень здорово, но всё же в тысячу раз лучше, чем гнев или злоба.

Мои угрызения совести чуть не убили меня, но облегчение от его ухода было сильней.

– Выше голову! – сказал мне Лео, бодро сбегая вниз по лестнице. В это время зазвонил его мобильник, и я услышала его весёлый голос этажом ниже:

– Алло?

Я закрыла дверь и повернулась к своему чемодану. Я справилась! Осталось только допаковать чемодан и вызвать такси. Надеюсь, на этот раз они пришлют мне кого-нибудь менее сумасшедшего.

Я сложила в чемодан два свитера и все мои джинсы, а также довольно потрёпанное издание «Гордости и предубеждения», которое я читала так часто, что знала некоторые пассажи наизусть. Я как раз раздумывала, не взять ли мне с собой Шнуффа, моего старого плюшевого зайца, как в дверь снова позвонили. Три раза подряд.

Моя комната была небольшой, я пересекла её за пару шагов и уже взялась за ручку двери, как мне пришла в голову мысль, что это опять не соседка.

– Открой, Каролина! – крикнул Лео.

Меня прошиб холодный пот. Выражение «кровь застыла в жилах» было как раз подходящей формулой.

– Чего ты ещё хочешь? – спросила я через закрытую дверь, хотя точно знала ответ.

– Открой, – сказал Лео. – Мне только что звонил мой дядя Томас.

– И что? – О Боже. Вдруг Лео начнёт крушить дверь? На всякий случай я придвинула к двери комод. У меня наверняка слегка помутилось в голове.

Лео услышал производимый мною шум.

– Что ты там делаешь? Немедленно открой! Мне надо с тобой поговорить! Что ты делала в отеле у моего отца? Откуда ты вообще узнала, где он остановился?

Я молчала.

– Каролина! Ты разговаривала с моим отцом? Обо мне? Зачем? Почему ты вмешиваешься в дела, которые тебя совершенно не касаются? И почему дядя Томас сказал, что на тебе утром была та же одежда, что и вчера? Открой!

– Лео…

– Открой дверь! Дядюшка Томас попытался внушить мне, что ты и мой отец… что вы… что между вами что-то есть. Я хочу сказать, хахаха – алло? Это же смешно! Я тебя знаю, ты бы никогда… то есть я имею ввиду, именно ты… ты же как… Каролина! Открой дверь, я хочу, чтобы ты мне это объяснила!

– Я не могу тебе этого объяснить, – ответила я, и Лео стукнул кулаком по двери. Во всяком случае, я подумала, что кулаком, но это могла быть и голова.

Что я должна была сделать? Позже я часто спрашивала себя об этом. Ну, у меня было много опций. Я могла бы открыть дверь – возможно, мы бы действительно просто поговорили. Или я могла и дальше разговаривать с Лео через закрытую дверь. Во всяком случае, мне не обязательно было лезть в окно и спускаться вниз по пожарной лестнице, держа в руках тяжёлый чемодан, сумку и зайца Шнуффа. Но я именно так и поступила. Что, между прочим, было не очень легко, поскольку пожарная лестница заканчивалась внизу примерно на высоте человеческого роста. Мне пришлось сбросить вниз чемодан, сумку и зайца и только потом спрыгнуть самой. Внизу я подобрала свои вещи и помчалась прочь быстрее ветра. А в моём кармане надрывался мобильник.

13

«Как счастливо жили бы некоторые люди,

если бы они беспокоились о чужих делах

так же мало, как и о своих собственных».

Оскар Уайлд

Сейчас я интерпретирую эту цитату как благородный вариант

фразы «Любопытство убивает». Которая, в свою очередь, может

оказаться вариантом высказывания «Кто подвергает себя опасности,

тот от этого и гибнет». Другими словами, никогда не делайте того,

что сделала я. Не слушайте чертёнка на своём плече. Лучше пусть

некоторые вещи остаются необъяснёнными. А ещё лучше, если

у вас на плече нет никакого чертёнка. Счастливчик вы наш.

Фрау Картхаус-Кюртен была явно в восторге от моих успехов. Она сказала, что я по-другому выгляжу и уже не произвожу впечатления беспомощного и потерянного существа. Напротив, у меня облик женщины, которая смотрит вперёд.

– У меня постепенно выкристаллизовывается мнение, что мы выбрали правильный терапевтический путь.

Постепенно выкристаллизовывается?

– Но я же начала к вам ходить всего два дня назад.

– Время тут не играет никакой роли. Такие процессы могут развиваться в течение э-э-э… – Фрау Картхаус-Кюртен взмахнула руками. – …нескольких секунд. Нужен только правильный импульс. Взгляните на себя! Вы словно родились заново.

Я была настроена несколько скептически.

– То есть дело не только в таблетках?

– Разумеется, дело в них! – жизнерадостно ответила фрау Картхаус-Кюртен. – Само собой, дело только в таблетках! Но это не играет никакой роли. Полагать, что засчитываются только те успехи, которые достигнуты ценой собственных усилий, в корне неверно. Чем лучше вы себя чувствуете благодаря таблеткам, тем увереннее вы будете действовать, тем лучше вы станете о себе заботиться и лучше будете себя чувствовать. И когда-нибудь вы сможете просто перестать принимать эти таблетки.

– Вот как, – сказала я.

Эта женщина была в крайне хорошем настроении. Я подумала, не приняла ли она что-нибудь. Она очень похвалила меня за заполненные тетради, но, к моему разочарованию, положила их на большую стопку бумаг в углу стола.

– Вы вообще будете их читать? – спросила я. – Или я писала их только для того, чтобы как-то привести себя в порядок?

– Разумеется, я их прочту, – сказала со смешком фрау Картхаус-Кюртен. – Как только закончу новый роман Карин Слотер. После триллера такая трагическая любовная история пойдёт очень хорошо.

Нет, она явно что-то приняла.

– Итак, вы решили заняться наследством, – сказала она. – Это хорошо. Это очень хорошо. Хотя и говорят, что не в деньгах счастье, но это чепуха, если вы хотите знать моё мнение. Как говорится, лишняя денежка карману не в тягость.

– Говорят, не только в деньгах счастье.

– Но никто не говорит, что в деньгах несчастье! – Фрау Картхаус-Кюртен громко рассмеялась. – Как бы то ни было. Я считаю великолепным, что вы вышли из своей пассивности и занялись вопросами наследства. Как вы собираетесь его потратить?

– Хм. Ну, как обычно. Буду искать себе жильё, жить… Может быть, создам приют для осиротевших детёнышей ягуара.

– Чудесно. Чудесно. Я обожаю детёнышей ягуара. И у меня есть для вас замечательный риэлтор. Подождите, где-то здесь должна быть визитка. Ах, новая квартира! – Она мечтательно подняла взгляд к потолку. – Это как начать новую жизнь, верно? Вы ведь не собираетесь сразу же покупать себе хоромы? Маленькая светлая квартира, где вы сможете спокойно жить. Ванная должна быть обязательно с окном – вы себе не представляете, как часто в наши дни предлагают ванную без окон. Вы хотите паркет или плитку?

– Хм? Ну, это, я думаю, безразлично.

– Нет-нет-нет! Тут ничего не может быть безразлично! Опишите мне квартиру вашей мечты. Паркет или плитка? Ковровые покрытия тоже могут хорошо смотреться, особенно если нет собаки, которая будет пачкать его грязными лапами. – Она вздохнула. – Итак?

– Паркет, – ответила я.

– Новый дом или старый?

– Ну, это как-то… Это тоже часть терапии?

– Да, – уверенно ответила фрау Картхаус-Кюртен. – Ну, не заставляйте себя уговаривать. Опишите мне квартиру вашей мечты.

– В ней должен быть камин, – сказала я. – И место для клавесина и книг. (Я не сказала ей, что камин мне нужен для того, чтобы поставить на него урну – владеть такой урной было не очень легально, да и оказалась она у меня только потому, что кремация состоялась в Англии, а я тайком провезла прах Карла в ручной клади).

– И?

– И квартира должна быть светлой, – сказала я.

– Ну вот! Вы видите, это очень интересно! Французские окна, лепнина на потолке, полы с подогревом и, разумеется, маленький балкон. – Фрау Картхаус-Кюртен выжидательно посмотрела на меня. Потом она разочарованно махнула рукой. – Ну ладно. На этом мы остановимся и вернёмся к теме средств к существованию. Очень хорошо, что вы решили сами об этом позаботиться. Вы уже думали о работе? Квартира с камином стоит денег.

– Я могла бы опять заняться переводами, – вздохнув, ответила я.

Фрау Картхаус-Кюртен пригладила волосы.

– Разумеется, вы можете. Но не считаете ли вы это расточительством по отношению к вашим возможностям? Я уверена, что с вашим образованием и вашими способностями вы могли бы найти множество рабочих мест, где бы вы зарабатывали намного больше.

– Хм, – неуверенно ответила я.

– Но ещё рано строить конкретные планы. – Она ослепительно улыбнулась. – Я просто хочу, чтобы вы потихоньку начали об этом думать. Разве что ваше наследство окажется таким большим, что вам больше не нужно будет зарабатывать себе на жизнь. – Последнюю фразу она произнесла в утвердительном тоне, но это прозвучало скорее как вопрос.

– Зависит от того, какую часть наследства я смогу оставить себе. У меня, честно говоря, нет ещё точного представления. Но на данный момент я решительно настроена прибрать к рукам как можно больше. – Я достала из сумочки газету с объявлением о повторных поминках Карла и положила её на стол перед фрау Картхаус-Кюртен. – А именно поэтому!

Фрау Картхаус-Кюртен вначале не поняла, о чём речь, но когда до неё дошло, что семья Карла, та самая семья, которая годами была с ним в ссоре, собирается провести свои собственные поминки, она сильно возмутилась (может быть, даже слишком сильно). Её хорошее настроение как рукой сняло.

– Ну, если представить, что бывшая жена моего мужа выкинет такой номер… – вскричала она. – Она на это вполне способна. Но ей это так просто не пройдёт, можете мне поверить! – Она откашлялась. – Ну, я думаю, э-э, что в данном случае я полностью разделяю вашу кровожадность. Она здесь совершенно уместна.

– Нет у меня никакой кровожадности, – ответила я. Да уж, эта женщина наверняка худший психотерапевт на свете. Не удивляюсь, что я попала именно к ней.

– Не подавляйте свой гнев. Иногда подобные чувства вполне уместны. И даже могут вам помочь.

– Но у меня нет никакого гнева.

Фрау Картхаус-Кюртен выглядела разочарованной.

– Конечно, я несколько оскорблена, – продолжала я. – И я считаю, что это ужасно безвкусно. Но если им от этого станет легче, тогда ну что ж, пускай проводят эти свои вторые поминки…

Глаза фрау Картхаус-Кюртен опасно сверкнули.

– И пусть весь мир остаётся в убеждении, что вы не играли в его жизни никакой роли?

Эй! Что это такое? Это такой тест или моя врач действительно пытается меня подстрекнуть?

– Ах, – небрежно ответила я, стараясь выглядеть равнодушной.

Фрау Картхаус-Кюртен снова принялась изучать объявление.

– «Жизнь для семьи»! «Любимый муж»… Ну, я вами восхищаюсь, у вас даже нет желания это оспорить. – Точно, она пытается меня подстрекнуть, это ясно.

Я пожала плечами.

– Люди всё равно верят только в то, во что они хотят верить.

– Да, это верно. Но я всё же не смогла бы устоять перед желанием появиться на этих так называемых поминках. – Фрау Картхаус-Кюртен убрала волосы со лба. – Тем более что ритуальный зал Хелльманн находится практически за углом.

– В самом деле?

– Да, на Хегеманнштрассе. Если вы пройдёте по Хауптштрассе в направлении центра, то это второй поворот направо.

– Ах.

– Да! Интересное совпадение, не правда ли?

– Вы так считаете?

Фрау Картхаус-Кюртен откинулась на своём стуле.

– Давайте откровенно. Я не верю в совпадения. Я – э-э-э – человек науки.

– То есть вы думаете, что существует научное – в вашем случае психологическое – объяснение тому, что ритуальный зал, который выбрала для проведения своих поминок семья моего покойного мужа, находится недалеко от кабинета моего психотерапевта?

Фрау Картхаус-Кюртен сощурилась и несколько строптиво ответила:

– Да, я так думаю.

Окей. Я уже говорила, что эта женщина – идиотка? Мне надо повысить свою дозу таблеток.

– Наше время истекло, – сказала я, поглядев на настенные часы.

– Да, действительно, – ответила фрау Картхаус-Кюртен. Она встала и протянула мне руку. – Ну, до следующего понедельника. Продолжайте делать такие же успехи. И, как я уже сказала, по Хауптштрассе налево, затем второй поворот направо.

– К сожалению, мне это не по пути, – ответила я. Ну в самом деле!

Я не успела выйти на улицу, как позвонила Мими – обычный контрольный звонок.

– Ты придёшь в магазин?

– Я хотела немного прогуляться.

– Ведь льёт как из ведра!

– Я люблю дождь, – ответила я.

– Чушь, – сказала моя сестра. – Ты ненавидишь дождь. Давай приходи. У нас здесь очень уютно. Гитти как раз принесла коллекцию зонтов, разрисованных вручную, в дополнение к нашим резиновым сапогам, а Констанца испекла изумительный малиновый торт со сливками.

– Посмотрим. Может быть, я загляну. – Я дошла до Хауптштрассе. Направо –домой, налево – к центру. Я сделала пару шагов направо, но потом повернула назад. Я ведь могу просто заглянуть в этот ритуальный зал, и всё. Поминки состоятся только завтра. На следующем перекрёстке я снова повернула обратно. О Боже, нет, это как-то ненормально. По-дурацки и никому не нужно. Если я загляну туда, то мне это ничего не даст.

С другой стороны, если я туда не зайду, меня потом будет мучить любопытство. Я опять повернула на 180 градусов. На сей раз я добралась до угла Хегеманнштрассе и снова остановилась. Я чувствовала себя персонажем мультфильма, у которого на одном плече сидит ангелочек, а на другом чертёнок.

– Посмотреть не запрещается, – шепнул чертёнок, а ангелочек возразил:

– А зачем, собственно?

Я вздохнула и с тоской вспомнила о своих таблетках. Хотя на тротуаре было достаточно места, мимо меня вплотную прошёл какой-то старичок, который меня практически толкнул.

– Какая наглость – стоять посреди тротуара и терять понапрасну время, – пробурчал он.

Что да, то да.

Увидев, что я продолжила свой путь, чертёнок довольно ухмыльнулся.

– Я всегда побеждаю, – сказал он. Ангелочек загрустил.

Ритуальный зал выглядел снаружи неброско, но очень представительно – никаких витрин с гробами и траурными одеждами, только оловянные горшки с самшитом, простая табличка на двери и звонок. И красивая серебристая дверная ручка, очень приятная на ощупь. Дверь открылась сама собой. Ну, не совсем сама собой, я на неё немного нажала, но она однозначно была не заперта, словно входная дверь какого-нибудь магазина.

Я заглянула внутрь и увидела своего рода фойе с множеством открытых дверей. На следующий этаж вела широкая мраморная лестница.

Входная дверь мягко захлопнулась за моей спиной, и раздался мелодичный звон. Дин-дин-дон-дон, медленно и в миноре.

Окей. Я могу попросту смыться. Или сказать, что я хочу купить гроб. Ведь человек может купить гроб – или для этого необходимо наличие покойника?

Я сделала пару шагов и заглянула за ближайшую дверь. Обычное бюро, не очень большое, много комнатных растений. В комнате никого. За следующей дверью было ещё одно бюро, побольше и пороскошнее, много тёмной кожаной мебели, картин в золотых рамах и персидских ковров. Это явно было бюро шефа, а соседнее – секретарши. Только где они?

– Милуются по-быстрому в туалете, – сказал чертёнок. – Знаем мы таких.

– Тьфу, нет! – возразил ангелочек. – У них закончился рабочий день. Уже больше семнадцати часов.

– Умирают и после рабочего дня, – сказала я. О Боже, если и дальше так пойдёт, мне понадобятся ещё и таблетки от шизофрении.

Следующая дверь была двустворчатой и вела в большой зал. Чудесный пол из каменной мозаики, высокий потолок и элегантные окна с видом на зелёный внутренний дворик. Ряды стульев, орган, ораторский пульт и множество пустых стоек для фотографий. Моё внимание, однако, сразу же привлёк огромный баннер у задней стены. На баннере красовалась фотография трёх светловолосых детей, прижимающихся к красивому светловолосому мужчине на фоне огромного куста рододендронов. Мужчина был Карл. С гигантской фотографии он улыбался мне прямо в глаза.

– Вот дерьмо, – сказала я.

Поверх фотографии большими чёрными буквами было написано: «Токио – Нью-Йорк – Мадрид – Лондон – повсюду как дома, но его сердце билось для семьи».

Во мне поднимался истеричный хохот. «Повсюду как дома, но его сердце билось для семьи» – хахаха. Какая изумительная ложь. Наклонив голову, я рассматривала гигантское фото. Нет, так это оставлять нельзя, тут чего-то не хватает. Я побежала в соседнее бюро и внимательно осмотрела письменный стол. Ну вот, очень хорошо, это-то мне и надо: толстый чёрный фломастер. Я вернулась в большой зал, взяла один из стульев и отнесла его к дальней стене. Взобравшись на стул, я своим самым красивым шрифтом дополнила надпись на плакате. Потом спрыгнула вниз, вернула стул на место и одобрительно полюбовалась на свою работу. Вот так-то лучше.

…Мадрид – Цюрих – Лондон – Оер-Эркеншвик. Прекрасно! Сюда стоило заглянуть только для этого.

Чертёнок на моём плече просто лопался от удовольствия, ангелочек на другом плече в отчаянии прятал лицо в ладонях. Но я не успела засмеяться – за моей спиной послышались голоса.

– Цветы пришлют сегодня в полдень, семья принесёт ещё фотографии, музыка будет на кассете, – произнёс один голос, а другой ответил:

– Говорю тебе десятый раз: ты можешь идти, Якоб, у нас всё под контролем. И это называется CD, а не кассета.

Я обернулась и увидела двух мужчин в костюмах: один постарше, другой помоложе. Я быстренько спрятала фломастер в карман.

– Но в пятницу у нас похороны Грундермана, и по поводу лилий нам надо бы ещё раз…

– И с этим мы разберёмся без тебя, – перебил его тот, что помоложе. И тут они увидели меня.

– Прошу прощения, – сказал распорядитель постарше. – Мы не слышали, как вы вошли.

– Но звонок был, динь-динь-дон-дон, – машинально ответила я. Чертёнок прошептал мне на ухо несколько возможных объяснений, начиная от «Я только хотела спросить дорогу» и кончая «Мой дедушка лежит на смертном одре, и я ищу подходящий ритуальный зал». Ангелочек онемел от страха (мне жаль это говорить, но пока от него было мало толку).

– Фрау Розер? – спросил распорядитель помоложе и протянул мне руку.

Я ничего не ответила, но сердечно пожала ему руку.

– Вы должны были быть здесь в 16 часов.

Я не могла, я ходила к психотерапевту. И, похоже, мне сейчас неплохо бы отправиться туда же.

– Разумеется, пунктуальность – одно из наших требований, – сказал пожилой. Представьте себе: здесь на похоронах сидят пятьдесят человек и ждут органную музыку – а вы не пришли.

– Я обычно очень пунктуальна, – ответила я. – Почти маниакально пунктуальна.

– Я разберусь, Якоб, – сказал молодой распорядитель. – Это быстро. – Пожилой вышел за дверь, ангелочек на моём плече очнулся от своей летаргии и закричал: «Быстро! За ним!», а молодой распорядитель в это время взял меня за руку и повёл к органу.

– Будем откровенны: между нами говоря, всё меньшему количеству людей нравится органная музыка. Большинство предпочитает музыку из консервной банки, что к тому же и дешевле. Но тем не менее – если какой-нибудь клиент заказывает органиста, мы не будем предоставлять ему любителя, который может нас опозорить. В конце концов, наш ритуальный зал не зря известен далеко за пределами города. Поэтому мы хорошо платим.

Прекрасно. Разве фрау Картхаус-Кюртен не сказала мне сегодня, что я должна задуматься о работе? Почему бы мне не стать органисткой на похоронах? Это было бы во всяком случае оригинально. И здесь по крайней мере не встретишь людей в прекрасном расположении духа, которые будут действовать мне на нервы своими счастливыми лицами.

– Ваши бумаги производят очень хорошее впечатление, четыре семестра церковной музыки в Дюссельдорфе, одиннадцать лет игры на органе в вашей общине… – Тут он нахмурил лоб. – Вы, вероятно, рано начали?

Я кивнула.

– Я своего рода вундеркинд.

– Ну сыграйте, пожалуйста. – Он приглашающе показал мне на орган.

Я села на банкетку. Огромный портрет Карла улыбался мне с баннера. У органа имелась двойная клавиатура и куча педалей. Я не буду их трогать – ни у клавесина, ни у фортепиано нет педалей, который издают звуки.

Я сыграю что-нибудь из Баха – это так подходит к органу и вообще к теме.

Я сыграла первый аккорд. Ничего не произошло.

– Разумеется, вам надо сначала включить его. – сказал мужчина и нажал на какую-то кнопку сбоку.

– Ах да, простите, – ответила я. Инструмент был, естественно, электронный, иначе у него была бы куча труб. Но по крайней мере он звучал знакомо, как клавесин. Я сыграла несколько тактов прелюдии Баха и почувствовала себя совершенно в своей тарелке. Но вдруг – чёрт его знает, почему – орган зазвучал как струнный оркестр. Ах, эти электронные инструменты вообще не стоит воспринимать всерьёз, это не для профессионалов.

– Очень красиво, – сказал мужчина. – Может быть, в вашем репертуаре есть что-нибудь более торжественное?

– Конечно, – ответила я и наугад нажала на пару клавиш. Сейчас уже левая рука играла на нижней клавиатуре как на фортепьяно, а правая – на верхней клавиатуре как на виолончели. С ума сойти. Не переношу электронные инструменты. Они притворяются не тем, кто они есть на самом деле. Я сыграла первый пассаж из «Итальянского концерта» Баха, и он прозвучал совершенно искажённо. Но похоронных дел мастеру это, похоже, понравилось, во всяком случае, он одобрительно улыбался.

– Это Бах? Мы ненавидим Баха! – услышала я женский голос и чуть не уронила ноги на педали.

– Ой, – сказал чертёнок, а ангелочек упал в обморок.

14

«Люди в жизни всегда встречаются дважды»

Я знаю, это уже было.

Но – эй! – посмотрите, как часто

эта дурацкая фраза бывает верной.

Глядя поверх органа, я увидела, что пожилой распорядитель вернулся в зал вместе с юной дамой и молодым человеком. Они несли кучу холстов в деревянных рамах. Хотя вновь прибывших я видела чуть ли не со спины, я тут же узнала их обоих. Это были Лео и его сестра Хелена.

– Пожалуйста, извините, фрау Розер, – прошептал мне молодой распорядитель. – Будьте добры, играйте дальше, только, наверное, не Баха, и немного потише.

Я временно превратилась в соляной столб и была не в состоянии что-то ответить. Хотя Лео и Хелена стояли сейчас ко мне спиной, я чувствовала себя так, как будто меня застали на месте преступления. И я никак не могла придумать, что мне сыграть. Кроме «В траве сидел кузнечик, зелёненький он был».

– О Божеобожеобоже, – стонал ангелочек, очнувшийся от обморока.

– Смывайся! – прошипел мне чертёнок. – Уползай. Исчезни. Накройся веником.

Я сухо сглотнула. Ни о чём другом я не мечтала. Огромные чёрно-белые фотографии, которые Лео и Хелена водружали на стойки, все без исключения изображали Карла. Карл улыбающийся, Карл с серьёзным взглядом, Карл вместе с толстощёким маленьким Лео, держащим в пухлом кулачке пучок маргариток.

– Это чудесные фотографии, – сказал пожилой распорядитель. – Вам действительно удалось запечатлеть на них душу вашего прекрасного отца.

– Эти фотографии сделала моя мать, – сказала Хелена. – Она изумительно фотографирует. Она сделала и кучу моих классных фотографий. Я модель, знаете ли. Поэтому вам моё лицо кажется знакомым. Возможно, вы уже видели меня в журнале или на плакате. Или по телевизору. В данный момент моё лицо можно увидеть в любом трамвае – там проводится кампания против зайцев на транспорте.

– Растворись. Соскочи. Свали в канаву, – сказал чертёнок. Ангелочек хватал ртом воздух.

Лео сложил фотографии в стопку, засунул руки в карманы брюк и огляделся. Он так коротко постриг свои кудри, что совсем не было видно, что у него именно кудри. Его костюм выглядел дорого и сидел на нём подозрительно хорошо, так что вряд ли можно было предположить, что он купил его в дешёвом магазине. Взгляд Лео задержался на баннере. Он наверняка увидел мой добавленный текст, но ничего не сказал.

– Цветы и свечи мы выставим завтра утром, – сказал пожилой распорядитель. – А музыку уже прислал ваш дядя.

– Надеюсь, это не Бах. Мы ненавидим Баха, и я уже вам по крайней мере десять раз говорила, что мы его не хотим.

– Нет, Баха там нет, насколько я знаю, – ответил молодой распорядитель. – Это сплошь современная музыка. «Иглс», «Пинк Флойд» и…

Хелена откинула назад голову и засмеялась.

– Ну, то, что люди в вашем возрасте называют современным, не так ли?

– А стульев достаточно? – Лео явно собирался повернуться, и это вывело меня из оцепенения. Я скользнула на другую сторону банкетки и встала. О-ой! Слишком поздно. Он меня увидел. Но взгляд Лео лишь небрежно скользнул по мне. Может быть, он посчитал меня статуей, потому что я опять превратилась в соляной столб. – Мы ожидаем более сотни гостей.

– Мы поставим ещё два ряда, – сказал пожилой распорядитель. – Но стулья понадобятся завтра утром на других похоронах, поэтому мы поставим их здесь только завтра в обед. Я надеюсь, вы отнесётесь к этому с пониманием.

– Разумеется, – ответил Лео. О Боже! Его лицо. В моей памяти он выглядел совершенно иначе. Красивый светловолосый парень, самый красивый из всех моих знакомых, больше ничего я не помнила. Но сейчас я поняла, что он очень похож на Карла. Форма головы, высокий лоб, нос с горбинкой, энергичный подбородок, губы… – всё было таким знакомым. И я поняла, что при других обстоятельствах я бы очень обрадовалась этой встрече. Именно что при других обстоятельствах. И совершенно точно не здесь и не сейчас.

– Да смойся же ты наконец, – пробурчал чертёнок на моём плече.

Я встряхнулась и сделала пару шагов назад в сторону двери.

– Повернись, дурища, – прошипел чертёнок. Он был прав. Лео если и заметит, то только мою спину, исчезающую в дверном проёме, и вряд ли он меня узнает.

– Фрау Розер! Куда вы собрались?

Я не ответила. В конце концов, я не фрау Розер. Я махнула рукой, надеясь, что распорядитель воспримет это как «Мне быстренько нужно в туалет». Я почти добралась до двери, когда раздался голос Лео.

– Каролина?

– Вперёд! – прошипел чертёнок, когда я вдруг застыла.

– Нет, это фрау Беата Розер, – услышала я голос распорядителя. Добежав до фойе, я ускорила шаги и перешла на бег. Добежав до выхода, я рванула на себя дверь и кубарем скатилась вниз по крыльцу.

– Каролина! – крикнул за моей спиной Лео. Очевидно, он не поверил распорядителю, что моё имя Беата Розер. Я, не оглядываясь, бежала дальше в направлении Хауптштрассе. По дороге я перепрыгнула через какую-то таксу и чуть не опрокинула какую-то старушку. Я ни разу не остановилась, чтобы оглянуться, я просто бежала, как Франка Потенте в фильме «Беги, Лола, беги». Задыхаясь, я добежала до клиники фрау Картхаус-Кюртен и ворвалась в здание через входную дверь.

Фрау Картхаус-Кюртен как раз надела пальто и красиво обматывала вокруг шеи шарфик.

– Фрау Шютц! Вы что-нибудь забыли?

– Э-э… да, – прохрипела я. Мне срочно нужен ещё один сеанс. Но, если можно, у толкового терапевта, а не у того, кто подначивает меня посещать ритуальные залы, чтобы я там ужасно опозорилась. – Вы не видели мой шарф?

– А какого он цвета?

– Зелёного, – ответила я, украдкой поглядывая в окно. Никого.

Фрау Картхаус-Кюртен с готовностью обшарила гардеробную.

– Нету. Нет, фрау Шютц, никакого зелёного шарфа. А вы не могли его забыть в каком-нибудь другом месте?

– Да, – ответила я. – Может быть. Извините, если я помешала. – Сейчас я казалась себе совершенно ненормальной. Если у кого-нибудь и были сомнения насчёт того, что я нуждаюсь в лечении, то сейчас бы эти сомнения совершенно исчезли. К шизофрении «чертёнок-ангелочек» сейчас добавилась ещё и мания преследования. Кроме того, я украла фломастер.

Выйдя за входную дверь, я ещё раз внимательно огляделась. Лео нигде не было видно. Разумеется, нет. Вряд ли бы он стал преследовать меня через полгорода. Совершенно на него не похоже. Он был слишком разумен для этого. Наверное, он сейчас думал, что ему явилась фата-моргана. Распорядитель наверняка объяснил ему, кого он на самом деле видел: Беату Розер, церковную органистку. Да, она не пунктуальна, но больше ничего плохого о ней сказать нельзя. Не считая, правда, того, что она покинула помещение посреди интервью по приёму на работу. Ну что ж, в таком случае фрау Розер ожидает отказ, поскольку ритуальный зал Хелльман известен своей надёжностью далеко за пределами города.

Ну ничего: я украсила плакат решающим комментарием, и это чертовски меня радовало. Жаль, что меня там не будет, когда они обнаружат Оер-Эркеншвик среди гламурных столиц большого мира. Под дождём я прошлёпала к Главной улице, затем повернула и пошла по параллельной улице. На всякий случай. Лео мог ехать там на машине и увидеть меня – лучше этого избежать. В странно приподнятом настроении я подошла к посёлку «Насекомые», обнаружив по дороге две новые улицы, однозначно доказывающие, что городские планировщики давали им названия в состоянии сильного алкогольного опьянения. Кто, интересно, хотел бы жить на улице «Проезд Коровякового Кожееда» или, ещё лучше, «Переулок Клопа-вонючки»? Хихикая, я фотографировала эти чудные названия на мобильник, но потом снова всё удалила, потому что вспомнила, что Карл их больше не увидит. Карл умер.

Завтра его похоронят во второй раз. Завтра будет шесть недель, как он умер. Завтра будет шесть непредставимых недель, как я без него живу.

Я начала плакать. По моему лицу текли вперемешку дождь и слёзы, и сквозь эту пелену я больше не могла читать уличные таблички, не говоря уже о том, чтобы над ними смеяться. И вообще уже давно стемнело, давно уже стемнело в этот холодный и мокрый декабрьский вечер. Здесь, в стороне от магазинов, дорогу освещали только окна жилых домов, по-рождественски украшенные звёздами, свечами и ангелами, и за каждым окном жила счастливая пара, счастливая семья или по крайней мере счастливая женщина с котиком. Я была единственным в мире одиноким существом.

И в тот самый момент, когда я об этом подумала и с заплаканными глазами и рыдающей душой сделала очередной шаг, я вступила в собачьи какашки.

Я перестала плакать и начала ругаться. Потому что мне вдруг стало ясно, что это не я тут ненормальная, это жизнь ненормальная, и не мне, а жизни срочно нужен психотерапевт.

Я тщательно вытерла туфли о траву, но собака, похоже, была размером с верблюда, потому что какашки приклеились ко всей подошве и изрядно воняли. В конце концов я сдалась и злобно пошла дальше. Ну ладно! Я прямо сейчас куплю себе пару новых туфель. Пару туфель Сантини. Самых дорогих, какие у них есть.

По дороге я намеренно вступала в каждую лужу, словно непослушное дитя. Ну, жизнь, тебе всё мало, у меня сейчас ещё и промокнут ноги. И брюки внизу уже совершенно мокрые. И вообще я могу стать ещё мокрее, только если упаду в пруд. Я что, сейчас ещё и воспаление лёгких схвачу?

В проезде Жука-бронзовки было светло как днём – наперегонки сияли витрины магазинов, над проезжей частью колыхались гирлянды рождественских огней. В витрине «Пумпс и Помпс» стояла огромная новогодняя ёлка, украшенная красными туфельками и освещённая гирляндой из белых звёзд. Даже с противоположной стороны улицы это выглядело чудесно. Внутри магазина наверняка тоже очень уютно, я сейчас выброшу туфли, сяду на диван и выпью капучино. Мими и её подруги станут утешать меня и морально поддерживать. И, конечно, они посмеются над историей с испорченным плакатом. Я уже собиралась пересечь проезжую часть, как дверь магазина открылась и на улицу вышел Лео.

Этого не может быть!

Мне хотелось сжать кулаки и потрясти ими в небо, драматически вопрошая: «Почему я? Почему здесь? Почему?». Но Лео бы тогда меня увидел. Очевидно, что он появился здесь именно из-за меня. Какая ещё мания преследования! Просто жуть, как он вообще узнал, где меня можно найти. Вероятно, он был в курсе, что Мими открыла обувной магазин, в газетах об этом много писали. И он совершенно правильно рассудил, что я должна быть где-то поблизости от Мими. Куда мне сейчас податься? Слава Богу, что меня по дороге задержала собачья кучка, иначе я сейчас попала бы ему прямо в руки.

Автомобиль, припаркованный в неположенном месте прямо перед магазином, был, очевидно, его, потому что он достал из кармана ключ и обошёл вокруг машины. К сожалению, он при этом поднял голову и посмотрел прямо на меня. Секунду мы глядели друг другу в глаза над потоками вечернего транспорта, затем у меня опять активизировался рефлекс бегства, и я повернулась и побежала. Прямо в аптеку.

– Пожалуйста – мне нужна ваша помощь, – сказала я, вытирая мокрое лицо.

На меня уставились четыре пары глаз. Трое клиентов пенсионного возраста и молодая женщина с тёмными кудрями за стойкой прилавка. Моего доброго аптекаря нигде не было видно. Вот дерьмо.

– Пожалуйста, в очередь, девушка, – сказал пожилой клиент. – Мы все стоим перед вами.

– Но мне срочно нужен… запасный выход, – вскричала я, умоляюще глядя на девушку в белом кителе. – Он тут есть?

– Э-э, мне очень жаль, но я не могу пустить вас за прилавок, у нас такие правила. – Добрая девушка наверняка посчитала меня наркоманкой, которая хочет вколоть себе морфин в задней комнате. – Юстус, ты можешь подойти? – Последнюю фразу она крикнула куда-то через плечо.

– Ну, я считаю, что это просто наглость, – сказал пожилой клиент, причём было непонятно, что он имеет ввиду.

Стоящая рядом с ним покупательница сочувственно сказала:

– Наверняка это срочно. Я могу подождать. Посмотрите, как девушка вымокла.

И другая покупательница, импозантная дама с волосами сиреневого оттенка, встала на мою сторону.

– Из-за таких людей, как вы, о нас, пенсионерах, идёт дурная слава, – сказала она пожилому клиенту и, повернувшись ко мне, добавила: – От кого вы прячетесь, дитя?

– От… от моего бывшего друга, – ответила я, и тут входная дверь отворилась, и тот самый бывший друг вошёл в аптеку.

15

«Совершенство мира всегда адекватно

совершенству того духа, который его созерцает.

Добрый находит на земле рай для себя,

злой уже здесь вкушает свой ад».

Генрих Гейне

Добро пожаловать в мой ад.

Иногда, в моменты приступов мазохизма, я рисовала себе новую встречу с Лео. Я знала, что у нас есть незакрытые счета. У него со мной, потому что в ту ночь, когда он объявил тайм-аут в наших отношениях, я отправилась в постель с его отцом, и у меня с ним, потому что… – ну да, он ведь был не очень добр ко мне, верно? Я хочу сказать, что он дал мне понять, что я недостаточно хороша для него, и он назвал меня «странной», «лабильной» и «закоренелой лгуньей». И совершенно очевидно, что его сёстры и мать были для него намного важней, чем я, а ещё он… – окей, я согласна, по сравнению с тем, что сделала я, это всё мелочи. Я не только отправилась в постель с его отцом, я вышла за него замуж и в конце концов стала его наследницей. Очень немногие мужчины были бы настолько великодушны, что простили бы такое.

В прошедшие пять лет я часто думала о том, чтобы попросить у Лео прощения. Я много раз начинала письмо к нему. Но есть вещи, за которые извиниться попросту невозможно. Даже если бы я попыталась, Лео мог воспринять мои извинения как издёвку. Прости, что я отчаянно влюбилась в твоего отца. Прости, что теперь я тоже могу говорить о большой любви. Прости, что я счастлива. Прости, что я наконец нашла того, кто любит меня такой, какая я есть.

В моём воображении наша новая встреча неизменно происходила следующим образом. Вариант 1. У Лео проблемы (на одном судебном процессе он попал в фокус внимания русской мафии и должен бежать), все в страхе отступают, а мы с Карлом самоотверженно помогаем ему выбраться из ловушки (Карл своими связями, а я своей гениальностью). В конце концов Лео благодарно падает в наши объятья и говорит, что всё прощено и забыто. Вариант 2. Лео смертельно болен, и ему нужна почка. Карл тут же хочет отдать ему свою, но, к сожалению, он как донор не подходит. Тогда я отдаю ему свою почку и тем самым спасаю ему жизнь. Нас обоих завозят в реанимацию, Лео видит меня и говорит: «Прости, что я считал тебя аморальной сучкой».

Была ещё парочка вариантов, но ни в одном из них я не была такой зарёванной, с прилипшими к голове волосами, как сейчас. И, разумеется, мои туфли не были вымазаны собачьим дерьмом. Н-да, жизнь – это не концерт по заявкам, как говорит мой отец.

Лео же выглядел изумительно. Поверх костюма на нём было элегантное чёрное пальто, и дождь не повредил его причёску. Он выглядел так хорошо, что пенсионерка рядом со мной тихо сказала:

– Ах, детка, от таких мужчин не убегают!

Ну, сейчас убегать было уже поздно.

– Так это действительно ты, – сказал он, внимательно оглядывая меня с ног до головы. Потом он коротко осмотрелся – глазеющие пенсионеры, хорошенькая девушка в белом кителе за прилавком, – и вежливо сказал: – Добрый вечер.

Кроме шуток: все пробормотали в ответ какие-то приветствия. Кроме меня, конечно.

– 17.50, – сказала девушка за прилавком ворчливому пенсионеру. Пенсионер вынул кошелёк и начал отсчитывать монеты.

Лео сделал ко мне шаг, и я должна была очень сильно напрячься, чтобы не отступить назад.

– Я узнал тебя в ритуальном зале по твоему зимнему пальто. Это всё та же старая одёжка. Почему ты убежала?

Вот именно. Почему?

Я откашлялась.

– Я подумала, что это, возможно, не лучшее место для встречи.

Лео кивнул.

– А прямо сейчас? Я думал, что ты, возможно, находишься у твоей сестры в магазине и что у тебя есть время на чашечку капучино или на что-то в этом роде. Но ты смылась, как только меня увидела.

– Я тебя не видела, мне просто нужно срочно купить кое-что в аптеке.

Лео вздёрнул брови.

– Ты всё та же закоренелая лгунья, Каролина. Это своего рода болезнь, я специально интересовался этим вопросом, только забыл научное название.

– Псевдология, – сказала я.

– Ну, ты должна знать, – ответил Лео.

– Кто меня спрашивал? – Рядом с девушкой в белом кителе появился мой аптекарь. Где он торчал, когда он был мне нужен?

– Ах нет, – сказал пенсионер и ссыпал всю мелочь назад в кошелёк. – Вы меня сбили. Сейчас мне придётся начать всё с начала. Два, три, псят три, семсят три, семсят четыре…

– Вот, – сказала женщина с лиловыми волосами, протягивая аптекарю рецепт. – Но не торопитесь, тут как раз стало очень интересно.

Аптекарь улыбнулся мне.

– Привет, маленькая колючка! – Затем он нахмурил лоб. – Что у тебя за вид? На твоих туфлях что, грязь?

– Хорошо бы, – ответила я.

– Ей пришлось убегать от бывшего друга, – с готовностью проинформировала его женщина с лиловыми волосами. – Она хотела убежать через заднюю дверь, но ваша сотрудница не пустила её. И сейчас она в ловушке.

– Ну, он до сих пор вёл себя вежливо, – сказала вторая пенсионерка. – Он считает, что она психопатка.

– Нет, клептоманка, – поправил её пенсионер у прилавка. – Я так и подумал, как только она вошла. Выглядит, по-моему, как какая-то бомжиха. Ах, дерьмо, вы опять меня сбили. Ещё раз сначала. Один, три, четыре, псят четыре…

Лео самодовольно улыбнулся и скрестил руки на груди.

– Вы бывший друг Каролины? – спросил аптекарь.

Секундочку, откуда он знает моё имя?

Лео, похоже, задал себе тот же вопрос.

– Вы знакомы?

– Действительно, – ответил аптекарь. Действительно, я продаю ей антидепрессанты и отвожу её домой, когда она валяется пьяная на улице. – И поскольку я видел, что вы натворили, я хочу предложить, чтобы вы сейчас же ушли и оставили её в покое.

Ох. Как это мило. Он подумал, что Лео разбил моё сердце и что из-за него я должна глотать таблетки.

– Что? – Лео нахмурил лоб. – Мне хотелось бы знать, кто вам обо мне рассказал. Ах нет, лучше не надо. Каролина, ты пойдёшь со мной на капучино или нет?

– Нет, она не пойдёт, – твёрдо ответил аптекарь. – Она не считает нужным возобновлять старые отношения. И у неё нет никакого желания выслушивать рассказы о вашей невесте. Хотя она давно забыла вас, так что, пожалуйста, ничего себе не воображайте.

Ась?

– Откуда вы знаете, что у меня есть невеста? – спросил Лео.

– Кольцо, – ответил аптекарь и показал на руку Лео. – Платина, сорок граммов минимум. Я редко видел кольца, которые бы так громко кричали «Привет, я богат и обручён».

Я тоже поглядела на руку Лео. На безымянном пальце красовалось массивное серебряное кольцо.

– Немного хвастливое, – сказала женщина с лиловыми волосами.

– Здесь как-то странно пахнет, – заметила другая женщина.

Пенсионер по-прежнему считал монеты.

– Из-за этого, конечно, возникает вопрос, а каким тогда будет обручальное кольцо, – сказал аптекарь.

Лео покачал головой.

– Дурацкий какой-то разговор. – Он сунул руку в карман, достал визитную карточку и положил её на прилавок. – Если ты заинтересована в нормальном разговоре, Каролина, позвони мне. Я думаю, нам многое нужно прояснить, хотя бы для того, чтобы убавить работы адвокатам и не доводить дело до суда.

– У меня будет время завтра в четыре, – сказала я. – Но ты не сможешь, потому что ты должен похоронить своего любимого, чудесного отца, который по непостижимой воле Господней был слишком рано вырван из ваших рядов.

– Да, я действительно не смогу завтра во второй половине дня, – ответил Лео. – Хотя это дело с поминками было не моей идеей. Потому что внутренне я распрощался с отцом уже очень давно.

– Не играет роли, – сказала я, чувствуя подступающие к глазам слёзы.

– Итак, если вы не собираетесь ничего покупать, то я попросил бы вас уйти, – сказал аптекарь Лео.

Лео изумлённо уставился на него.

– О нет! Надеюсь, вы не интересуетесь Каролиной? Боже мой, она всего шесть недель как стала вдовой.

Аптекарь выглядел ошеломлённо.

– Ну да, это ничего не значит, – продолжал Лео. – Она всегда была женщиной быстрых решений. Когда у нас случилась первая маленькая ссора, ей понадобилось всего три часа, чтобы найти себе другого. Ну, я желаю вам всего доброго. – Та же самодовольная улыбка. – Надеюсь, вам нравится закоренелая ложь и аутистические нарушения психики.

Вот задница. И я готова была пожертвовать ему свою почку!

– Да, – хладнокровно ответил аптекарь. – Я от них в восторге.

– Тогда всё прекрасно, – сказал Лео, открывая входную дверь. – Маленький совет, как мужчина мужчине. Никогда не знакомьте её с вашим отцом. У неё слабость к седым вискам. До свидания.

– До свидания, – хором пробормотали в ответ пенсионеры.

Затем входная дверь захлопнулась. Я схватилась за голову. Я бы с радостью присела на стул, но стула не было.

– Семнадцать псят! – торжествующе вскричал пенсионер.

– Вы чувствуете этот запах? – спросила одна из женщин.

Да уж. Я тоже его чувствовала. Собачье дерьмо на моих туфлях воняло ужасно. С другой стороны, именно этот запах, вероятно, удерживал меня от падения в обморок.

Аптекарь вышел из-за прилавка и принёс мне стул.

– У тебя такой вид, как будто тебе сейчас станет плохо.

– У меня на туфлях собачьи какашки, – сказала я. – Извините меня.

– Ничего страшного, – ответил аптекарь.

– А я считаю, что это ужасно, – сказала одна из женщин.

Я осторожно опустилась на стул и закрыла глаза.

– Откуда вы знаете моё имя?

– Каролина Шютц, 26 лет, живёт в Шершневом проезде. – Я услышала, что аптекарь улыбается. (Да! Это можно услышать!). – Так было написано в твоём рецепте. Мне неловко, что я счёл тебя семнадцатилетней. Но это, собственно говоря, скорее комплимент.

– Да, разумеется.

– Я не совсем поняла одну вещь, – сказала женщина с лиловыми волосами. – Если вы шесть недель вдова, почему этот мужчина ваш бывший друг?

– Ну что вы! Это было до её брака, – отозвалась другая женщина. – Но я не поняла насчёт отца и седых висков.

– Янина? Ты не обслужишь вместо меня фрау Камински? – спросил аптекарь. – Вот рецепт. – Мне же он сказал: – Мне позвонить кому-нибудь для тебя?

– Моя сестра работает в обувном магазине напротив, – ответила я. – Я думаю, я смогу добраться туда самостоятельно.

– Лучше я тебя отведу. Ты можешь встать?

– Конечно. – Я доковыляла до двери, чувствуя себя такой же старой, как женщина с лиловыми волосами. Аптекарь взял меня за руку.

– Я сейчас вернусь, Янина, – сказал он через плечо.

Снаружи хлестал дождь.

– Я вовсе не закоренелая лгунья, и у меня нет никаких аутистических нарушений психики, – сказала я. – Ну, иногда я подсчитываю всякие вещи. И хорошо вычисляю. И говорю по-польски, ни разу не побывав в Польше. Но это никакой не аутизм. – Мы приближались по «зебре» к магазину Мими. – Я не ненормальная. Просто у меня сейчас плохой период, это да, но многие люди впадают в депрессию, потеряв любимого человека, и я знаю людей, которые и без этого посещают психотерапевта. Это не означает, что все они сумасшедшие.

– Не волнуйся, я не считаю тебя сумасшедшей.

– Правда?

– Да. Ты не более сумасшедшая, чем все остальные.

– Вот именно. Это верно. Что касается лжи: я бы сказала, что я лгу реже, чем другие люди. Ведь все люди периодически лгут, многие каждый день. На самом же деле лгут гораздо чаще. Намного чаще, чем кажется.

– Да, – сказал аптекарь. – Это, к сожалению, верно. Ну вот, мы дошли. Мне завести тебя вовнутрь?

– Нет, – ответила я, скидывая туфли. – Теперь я сама. – Я посмотрела на него. – Спасибо. Ещё раз. Вы действительно всегда готовы помочь.

– Я знаю, – сказал аптекарь и улыбнулся. – Это мой тяжёлый комплекс. У нас в семье все такие.

– Я знаю хорошего психотерапевта, – заметила я. – Ну да, собственно говоря, она так себе.

– Эй, у тебя ямочки на щеках, – сказал аптекарь.

– О да. Я просто их редко ношу.

– Что очень жаль. – Аптекарь протянул мне визитку Лео. – На вот. На тот случай, если ты всё же захочешь с ним поговорить.

– О чём нам говорить? Он был моим первым парнем, а я вышла замуж за его отца. Он посчитал это отвратительным. И я как-то могу его понять.

– Да, – сказал аптекарь. – Я так и понял.

– И о чём на его месте вы бы хотели со мной поговорить?

Аптекарь посмотрел на меня. Затем он перевёл взгляд на аптеку и сказал:

– Тебе срочно нужно приличное пальто. С капюшоном.

– Я серьёзно. О чём он хочет со мной поговорить? И он действительно обручён? То есть я была бы за него рада, честно. Но это может быть просто какое-то кольцо, разве нет?

– Нет, – ответил аптекарь. – Я разбираюсь в подобных вещах. Кроме того, оно у него на левой руке. Так. А сейчас я бы на твоём месте как можно быстрее сбросил эти мокрые шмотки! Иначе ты рискуешь сильно простудиться.

– Спасибо, – ещё раз сказала я ему в спину.

Аптекарь был уже на «зебре». Он махнул мне рукой.

– Увидимся, маленькая колючка.

16

«Интеллигентность – это способность принимать мир вокруг себя».

Уильям Фолкнер

Хотя я купила себе пару новых туфель и продолжала пунктуально принимать таблетки, я снова провалилась в свою отвратительную чёрную дыру В мою дыру «Карлумер». Мне не хотелось вставать. Не хотелось есть. Не хотелось слышать про моё дерьмовое наследство. Даже на детёнышей ягуара (каких детёнышей ягуара?) мне было наплевать.

Мне не хотелось жить.

Фрау Картхаус-Кюртен, которой Мими в панике позвонила, чтобы спросить, что ей со мной делать, сказала, что я должна прийти на дополнительный сеанс. Я не хотела, но Мими меня заставила, пригрозив в противном случае позвонить маме. Мама сойдёт с ума от беспокойства и сразу же приедет. И, возможно, ей удастся забрать меня в Ганновер, где Циркульная пила будет каждый день забрасывать меня житейскими мудростями. («Ты знаешь, почему ты такая несчастная? Потому что у тебя нет детей! Только дети приносят в жизнь смысл. Ты просто посмотри на сияющие глазки Элианы. У тебя разве не теплеет на сердце?».

Так что я поплелась на дополнительный приём. Фрау Картхаус-Кюртен, похоже, не слишком прониклась серьёзностью положения, она в первую очередь заметила мои новые туфли и спросила, где я их купила. Я должна была записать ей название и адрес «Пумпс и Помпс», она ужасно разволновалась и спросила, продают ли нам Маноло Бланика.

– А что это? – спросила я.

Фрау Картхаус-Кюртен удивлённо посмотрела на меня.

– Вы не знаете Маноло Бланика? – Качая головой, она сделала пару заметок.

Затем она сказала, что она предвидела, что мне станет хуже, и заверила меня, что такое развитие событий совершенно нормально. Я не поверила ни одному её слову и только мрачно смотрела перед собой. Наконец фрау Картхаус-Кюртен предложила мне выразить мои чувства в рисунке.

Я ответила, что у меня нет никакого желания.

Фрау Картхаус-Кюртен вздохнула.

– А на что у вас есть желание? – спросила она и с интересом наклонилась ко мне, словно она действительно была готова исполнить любое моё желание.

Прежде чем ответить, я надолго задумалась. Затем я сказала:

– Ни на что.

– Очень хорошо, – ответила худший психотерапевт в мире и кивнула. – Это именно то, чего я ожидала.

У меня внезапно возникло желание заехать ей в лоб (разумеется, я этого не сделала).

Потом мы снова замолчали. Наше молчание время от времени прерывалось репликами фрау Картхаус-Кюртен: «Иногда хорошо помолчать» или «Слово – серебро, молчание – золото, эта старая поговорка вполне справедлива» или «Не считайте себя глупой, молчание может быть очень целительным». Боже, какая идиотка эта женщина.

Когда время сеанса подошло к концу, она широко улыбнулась и сказала:

– К нашей следующей встрече я дам вам домашнее задание.

Не хочу, чуть не ответила я, но она продолжала:

– Вы должны сходить в парикмахерскую и модно постричься.

Сейчас я больше чем когда-либо была убеждена, что фрау Картхаус-Кюртен не настоящий психотерапевт. Наверняка она просто посещала семинар (для стилистов?) выходного дня. Возможно, даже удалённо.

– И проведите, пожалуйста, курс ухода за волосами. Непременно. Когда вы придёте в следующий раз, я хочу видеть, что ваши волосы блестят. И не забывайте принимать таблетки.

Я не забывала. Я принимала таблетки, регулярно посещала эту идиотскую терапию и даже сходила в парикмахерскую. Но тем не менее я оставалась пребывать в моей чёрной дыре. Дни проходили в сером однообразии, и моим наибольшим достижением часто бывали подъём с постели и чистка зубов.

Примерно через неделю после моей памятной встречи с Лео я заболела. Всё началось с безобидного насморка и боли в горле, потом развился противный кашель и поднялась температура, и за неделю до рождества домашний врач Мими и Ронни (который таким образом получил наконец возможность познакомиться со мной) диагностировал у меня запущенный бронхит и прописал антибиотики. Дня на два после этого мне стало лучше, но затем бронхит неожиданно вернулся в более резкой и болезненной форме. Мокрота, которой я откашливалась, была такого нездорового зелёного цвета, что я никому не хотела об этом рассказывать. Вечер сочельника я провела в постели с температурой 39,5, и поскольку на второй день рождества мне по-прежнему не стало лучше, вызванный Ронни врач отправил меня в больницу. Сначала я пыталась сопротивляться, боясь, что в момент слабости меня незаметно отправят в закрытое отделение психиатрии, но Мими заверила меня, что она никогда так не поступит. От жара я была очень слабой, и поэтому спустя час я уже лежала в трёхместной палате со стенами цвета мочи. Палата была оснащена раковиной и имела номер 311.

Хотя было рождество, обе другие постели не пустовали, на них хрипели две примерно столетние дамы, одна с воспалением лёгких и катетером в мочевом пузыре, другая без конкретного диагноза. Я подозревала, что её семья просто сплавила её на рождество, потому что у неё была парочка качеств, которые наверняка не упрощали пребывание с ней под одной крышей. К примеру, она громко кричала посреди ночи, а днём по сто раз за час повторяла: «Ах, ах, ах, да».

Женщину с воспалением лёгких часто посещали её родные, приходили её сын и дочь и приводили с собой пятилетнюю правнучку по имени Шолиен. Я в какой-то момент чуть не спросила, как это пишется по буквам, но потом вспомнила, что недавно видела объявление о дне рождения «Мониек Айлиен», и сочла за лучшее промолчать. Шолиен была одной из тех детей, про которых думают, что таких не бывает. Она могла постоянно сосать леденцы и запивать их лимонадом. И от своих бабушки и дедушки, то есть детей моей соседки по палате, она училась прекрасному немецкому.

– Шолиен, абними беднаю баббушку. Она такая ббольная.

– Шолиен, пакажы баббушке твою новую егрушку. Гля, баббушка, тут есть даже интернет.

И мой абсолютный фаворит:

– Давай, Шолиен, пакормим бедную баббушку. Не, не вилкой, это ж суп.

– Ах, ах, ах, да, – сказала женщина с постели у окна.

Я хотела домой. Но мне было нельзя, потому что мой бронхит перешёл в воспаление лёгких, и мне назначили капельницу с антибиотиком минимум на десять (десять!) дней, из-за чего я должна была оставаться в постели. Моя сестра очень мне сочувствовала, они с Ронни приходили каждый день, кормили меня фруктами и обеспечивали книгами, а также айподом с кучей записанных на него аудиокниг и бодрящей музыкой. Они и ах-ах-ах-да-женщину кормили фруктами, она потом плакала от умиления, и прабабушка Шолиен тоже иногда получала виноград и мандарины, это было приятным разнообразием после настойки, которую её дочь вливала в неё столовыми ложками. «Чтобы ты сновва фстала на ноги, баббушка».

Из Ганновера приехали мои родители. Они привезли мне кучу пижам и ночных рубашек, витаминный сок и мандолину. Мандолине я не очень обрадовалась.

– Мы подумали, это на тот случай, если ты захочешь отвлечься, – сказала мама, а отец добавил:

– Ты же знаешь, музыка полезна для гигиены души.

– С книгами оказалось всё не так просто, – сказала мать и вздохнула. – Почти в каждой книге, которую я брала в руки в книжном магазине, речь шла о юной вдове, которая пребывает в трауре из-за смерти мужа, но потом находит себе нового мужчину. Мне это казалось чистой издёвкой. Но в книгах, где не было вдовы, непременно шла речь о любви!

– Я хотел привезти тебе много кровавых триллеров, но твоя мать сказала, что в данный момент это может навести тебя на глупые мысли. – Отец похлопал меня по руке. – Поэтому мы посоветовались с продавщицей. Она нам порекомендовала вот эту.

– «Я тут всего лишь кошка?»

– Да, там речь идёт о кошке – и никакой любовной истории.

– Ага. Очень осмотрительно. Еда готова.

– Книга рецептов. Никакой любви.

– «Беспричинно счастлива»?

Моя мать кивнула.

– Да, это скорее нечто эзотерическое. То есть там речи идёт о том, что можно быть счастливой, даже находясь не в самой лучшей фазе. Понимаешь?

– Да, именно что беспричинно счастливой! – сказала я и прочла текст на суперобложке. Может, мне тоже стоит заняться сочинительством книг, надо глянуть, свободны ли ещё другие названия, например, «беспричинно замужем» или «беспричинно здорова». Это будут точно мегабестселлеры.

На четвёртую ночь моего пребывания в больнице я наконец прозрела. До меня дошла пара фундаментальных истин. Первое: даже если ты себя чувствуешь преотвратительно, тебе может стать ещё хуже. Второе: Карл умер и никогда не вернётся. Третье: в больнице никто ночью не спит, кроме тех, кто храпит, причём так громко, что больше никто спать не может.

На следующий день я взялась за мандолину. Мои соседки были в восторге (одна заснула, вторая заплакала от умиления), а у двери собралась парочка пациентов из соседних палат. В последующие дни меня каждые два часа заставляли что-то играть, на концерты приходило много слушателей, даже медсёстры и врачи охотно заглядывали к нам в палату 311. Особенно нравились людям меланхоличные русские мелодии, где ямщик гнал лошадей по широкой степи, а среди долины ровныя рос высокий дуб (не беспокойтесь, я не пела, а только играла на мандолине, текст, так сказать, вплетался в ткань мелодии).

Я не могла играть долго, потому что рука под капельницей начинала гореть, опухать и болеть, но глубокий сон моей соседки после одного из концертов компенсировал мне это побочное действие музыки. Потому что её семья заглянула в дверь и прошептала: «Баббушка спит сном праведников, смотри, Шолиен, давай лучше придём завтра».

На седьмой день меня навестил аптекарь. Он сказал, что один его друг лежит в хирургическом отделении, и раз уж он здесь, то он заодно пришёл и ко мне.

Я искренне обрадовалась ему, пожалев на секунду, что у меня немытые волосы, но потом подумала, что в прошлый раз я в любом случае выглядела ещё хуже, и вдобавок с собачьими какашками на туфлях.

– Как вы узнали, что я в больнице? – спросила я.

– Я спросил у твоей сестры, – ответил аптекарь, раскладывая свои приношения на покрывале. При этом он широко улыбался. – Я подумал, что мы сделаем что-нибудь для твоей внешности. Больничный воздух не очень хорош для кожи. Здесь у нас мягкий пилинг, чудесная пенка для очистки лица, совершенно экологичная, лосьон для лица и увлажняющая маска от Ла Мер, крем для век от Луи Видмера, дневной крем и питательный ночной крем с особенно тонкой текстурой.

Я потеряла дар речи.

– Да, я знаю, что это стоит целое состояние, – сказал аптекарь. – Но ты спокойно можешь это принять, я, так сказать, сижу прямо на источнике. – Он довольно похлопал себя кончиками пальцев по щеке. – Что видно прямо по мне, я считаю. Или ты думала, что мне уже 31?

– Ты используешь увлажняющий крем?

– Конечно! С моими веснушками мне даже зимой нужен крем с высоким фактором защиты от солнца, и я никогда не забываю свой крем для век. – Он любовно сдвинул баночки и коробочки в ряд. – Эта увлажняющая маска – что-то необыкновенное. Я уже не могу без неё жить.

У меня словно пелена упала с глаз. Мой аптекарь оказался голубым! Это объясняло и то, почему он не только заметил кольцо Лео, но и сразу же его оценил. Платина, по меньшей мере сорок граммов.

– Ах, ах, ах, да, – сказала пожилая женщина с соседней койки. Мне захотелось сказать то же самое, поскольку я была слегка разочарована. Всё это время я воображала себе, что у аптекаря есть определённый интерес ко мне, так сказать, как у мужчины к женщине. Разумеется, ничего серьёзного, но мне нравилось думать, что есть ещё кто-то, кто находит меня привлекательной, хотя внешне и внутренне я пребываю в совершенно жалком состоянии.

Н-да.

– Давай начнём? – предложил аптекарь. Он вытащил из другого пакета кипенно-белые салфетки и развернул их. Затем он протянул мне обруч для волос. – Он нам нужен, чтобы убрать чёлку с лица. Кстати – ты сделала стрижку?

– Ах, ах, ах, да, – сказала я и в первый раз внимательно посмотрела на аптекаря. Да, будь я мужчиной, он вполне бы мог мне понравиться. Светло-карие глаза, длинные загнутые ресницы, как у лани. Его короткие волосы имели необычный рыже-каштановый оттенок, и я подумала, что он использует оттеночный шампунь. Хотя при ближайшем рассмотрении его щетина тоже оказалась рыжеватого цвета – даже, можно сказать, рыжего. Он правильно делает, что бреется.

– Сначала пилинг. Ляг и закрой глаза. – С двумя салфетками он отправился к раковине. – Можно? – спросил он у прабабушки Шолиен.

– С ума сойти, – сказала я, но послушно закрыла глаза – искушение было слишком велико. Я никогда не была у косметолога – честно говоря, мне было жалко денег. Кроме того, я не очень умела лежать спокойно. Сейчас, однако, мне ничего другого не оставалось. Сначала аптекарь положил мне на лицо горячий влажный компресс, потом он мягкими подушечками пальцев сделал мне массаж лица с кремом, потом опять был компресс, и в заключение он покрыл мне лицо прохладной маской. Будь я кошкой, я сейчас точно бы замурлыкала. К сожалению, во время процедуры в палату вошла семейка Шолиен («Дядя делает тётю красивой, Шолиен, давай сделаем так баббушке тоже, да? Баббушка, тебе это пойдёт на пользу, а Шолиен будет твоим косметологом, да? Давай, Шолиен, только не мажь в глаза «Нивею», баббушке будет плохо»). Это слегка нарушило расслабляющую атмосферу салона красоты.

Я не могла определить, было ли внешне заметно воздействие процедуры, но когда аптекарь снял последнюю салфетку и разрешил мне сесть, моя кожа показалась мне чудесно мягкой, гладкой и нежной. Бедная баббушка на соседней кровати выглядела как призрак, потому что Шолиен размазала ей крем по всему лицу, и только глаза, свободные от крема, боязливо оглядывали комнату. Дочь налила ей настойки для успокоения нервов, и алкоголь снова расслабил бедняжку.

Аптекарь, засовывая влажные салфетки назад в пакет, улыбался мне. Я в это время любовалась его ухоженными руками с наманикюренными ногтями.

– Ну, как ты себя сейчас чувствуешь?

Я улыбнулась в ответ.

– Беспричинно счастливой?

– Во всяком случае, ты выглядишь намного лучше. Снова на семнадцать лет. – Аптекарь посмотрел на часы. – К сожалению, мне уже пора. Но послезавтра я могу снова прийти.

– Да, поскольку мои ноги тоже срочно нуждаются в уходе, – насмешливо сказала я.

– Не вопрос, – ответил аптекарь. – У нас есть прекрасные товары по уходу за ногами. И я даже умею красить ногти, честно!

– Верю сразу. – Я покачала головой. – Не знаю, почему вы так изумительно милы со мной. То есть мне это очень нравится, но я этого совсем не заслужила. Ну, вы знаете – потому что я всё время обзывала вас идиотом и всё такое. И по сути мы едва знакомы.

– А я так не думаю. – Он стал совершенно серьёзным и снова присел на краешек моей кровати. Он осторожно погладил мою руку под капельницей. – Я сразу, как в первый раз тебя увидел, почувствовал за тебя ответственность. Я подумал, что этой девушке срочно нужен друг.

К сожалению, после его слов у меня из глаз брызнули слёзы.

Аптекарь сделал вид, что он этого не видит.

– Ну как? Мы друзья?

Я смогла только кивнуть в ответ. Аптекарь совершенно не заметил, что я очень взволнована. Он довольно улыбнулся и потащил к двери свои мокрые салфетки. Я смотрела ему вслед полными слёз глазами. Для меня дружба была очень чувствительной темой. Всю свою жизнь я мечтала о лучшей подруге, но у меня никогда её не было. Впрочем, Мими всегда утверждала, что она – моя лучшая подруга, и моя мать охотно это заявляла. Но тем не менее это были моя сестра и моя мать, а это не то же самое, что лучшая подруга. Когда аптекарь ушёл, мне стало ясно, что сейчас моя мечта сбылась: голубой друг был так же хорош (если не лучше), как (чем?) лучшая подруга.

Глупо было только то, что я до сих пор не знала его имени.

17

«Можно чувствовать себя счастливым и без счастья –

это и есть счастье».

Мария фон Эбнер-Эшенбах

Пожалуйста, прочтите это дважды. А сейчас нервно

потрясите головой. Вот именно. Я слышала,

что счастье без счастья бывает только под кокаином.

Но, к сожалению, это вредно для здоровья.

И очень дорого. Э-э, и незаконно, разумеется.

То есть я лучше останусь несчастной и подожду причины,

по которой я могла бы быть счастливой.

(Я была бы довольна и меньшим).

(Но не совсем уж мелочью).

После десятидневного пребывания в палате 311 гостевая комната у Ронни и Мими показалась мне верхом роскоши. Я была искренне благодарна за то, что могла спать в комнате одна и имела в своём распоряжении отдельную ванную. Правда, настроение в доме было каким-то странным, и Мими немедленно объяснила мне причину.

– Я беременна, – резко объявила она и предупреждающе подняла руки. – Нет! Не обнимай, не реви, не говори, что ты рада. На этот раз будем радоваться, когда ребёнок появится на свет. Если появится.

– Но ведь…

– Нет! Не говори этого, – перебила меня Мими. – Никаких заклинаний «Всё будет хорошо», поняла? Мы должны подходить к этому вопросу так трезво, как только можно. Если что-то пойдёт не так, значит, оно пошло не так. Если нет, тем лучше.

– Но как…?

– Нет! – Взгляд Мими был полон ярости. – Я не ненормальная. И я не пойду к этой чокнутой психотерапевтше. Я разберусь сама. У меня был выкидыш, то есть я знаю, чем всё может закончиться. Я смогу пережить это ещё раз, только если я буду следовать своим собственным правилам и учитывать худшие вероятности.

– Окей. Это я умею хорошо. – Я всё-таки обняла Мими. – А что сказали мама и папа?

– Ничего, – ответила Мими. – Потому что они не знают. И не должны знать. Они опять проболтаются и расскажут об этом Циркульной пиле. И она опять замучает меня своими звонками и дурацкими советами. И если это снова случится, она снова скажет: «Хотела бы я знать, что ты сделала не так», и тогда мне придётся, к сожалению, её убить. Это очень опечалит Мануэля, а Элиана останется сиротой.

– В какой-то момент это станет заметно.

– Да. Возможно. Но я скажу, что я просто поправилась. Ты должна молчать. Только ты и Ронни знаете об этом, и оно так должно и остаться.

– И мне нельзя порадоваться? Как ты знаешь, у меня в настоящий момент мало поводов для радости, и поэтому твоя…

– Нет! Извини, но нельзя. Нельзя радоваться, пока есть опасность, что радость безосновательна. Будем радоваться только тогда, когда для этого будет причина.

– Окей. Но это совершенно дико, потому что в жизни нет никаких гарантий, ты ведь знаешь?

– Мне плевать.

– Если тебе нужна гарантия, купи себе плойку для волос.

– Сама себе купи, Кудряшка Сью. – Ну, по крайней мере, я заставила Мими рассмеяться.

– Но я хочу хоть чему-нибудь порадоваться!

– Есть много других поводов для радости, – сказала Мими. – Ну ты знаешь, мелочи, которые делают человека счастливым, блаблабла. К примеру, ты можешь радоваться погоде. Или тому, что Ронни сегодня вечером приготовит лазанью. И если ты хочешь немного позлорадствовать, то ты можешь порадоваться тому, что вчера герр Крапенкопф поставил на улице новогоднюю ёлку и поскользнулся при этом на собачьих какашках.

– Точно?

– Ладно, про собачьи какашки я выдумала. Но он точно поскользнулся, и фрау Крапенкопф очень живо описала, какими цветами переливается сейчас его задница.

– Лучше я порадуюсь лазанье, – сказала я.

– Да, но помни: разговоры за столом о младенцах и всём таком прочем должны быть табу.

– Даже с Ронни?

– Именно что с Ронни, – сказала Мими.

– Она рехнулась, – высказался Ронни, когда во время готовки мы с ним на короткое время остались одни. (Я, как всегда, добровольно резала лук, при этом можно так хорошо поплакать). – Но тут ничего не поделаешь. Фрау Картхаус-Кюртер сказала, что это будет ослабевать по мере развития беременности. Гормоны станут сильней, говорит она.

– Ты что, опять к ней ходил?

Ронни покраснел.

– Я и у священника был, – признался он. – В таких ситуациях надо получать духовную поддержку где только можно. – Он смущённо почесал себе подбородок. – Но давай поговорим о тебе. Ты выглядишь гораздо лучше. Всё ещё слишком худенькая, но в остальном намного лучше.

– Это из-за увлажняющего крема, – сказала я и рассказала Ронни, что у меня чудесным образом сбылась мечта о лучшей подруге. Точнее говоря, о голубом лучшем друге, что ещё замечательней. Тем более что мой голубой лучший друг – это аптекарь, который может покупать косметику от Ла Мер с отличными скидками.

Мими вернулась в кухню и сказала:

– И это мы слышим из уст женщины, которая до сих пор даже не подозревала, что косметика Ла Мер вообще существует.

– Но аптекарь никакой не голубой, – сказал Ронни.

– Голубой, – возразила я. – Он делает себе увлажняющие маски и использует крем для век.

– И его зовут Юстус Детлефсен, – сказала Мими и захихикала. – Как тебе?

Аптекаря действительно так звали. Я его спросила. В конце концов, должна же я знать имя моего нового лучшего друга. Он немного обиделся из-за того, что я посчитала его имя забавным, но разрешил мне и впредь называть его «аптекарь». И на «ты».

– Нет, нет, – сказал Ронни. – Вы же имеете ввиду аптекаря с проезда Жука-бронзовки? Он не голубой. У него что-то есть с его сотрудницей. Этой красоткой с тёмными кудрями.

– Нет, – сказала Мими. – Она весной выходит замуж, я знаю точно, потому что они с женихом купили у нас к свадьбе пару туфель.

– Кроме того, он покрасил мне ногти на ногах, – сказала я. – И специально для этого купил лиловый лак.

Ронни сдался.

– Ну раз вы так считаете… Но это здорово, что у тебя появился друг. И если подумать обо всех детских товарах, которые он нам сможет… – ой!

Мими запустила в него мандарином.

– Будь добр придерживаться правил!

– Ладно, – сказал Ронни и подмигнул мне. В последующие дни мы разработали своего рода код, позволяющий нам обсуждать беременность Мими без риска получить по голове продуктом питания. Ребёнка мы обозначили кодовым словом «слива» (срок рождения выпадал на август, как раз на время урожая слив), гинеколог назывался «зеленщик», гормоны превратились в муравьёв и так далее.

Мими уже не могла на нас ругаться, случайно услышав, как мы разговариваем про тару для слив или про наилучший способ транспортировки слив. Правда, мы и сами иногда не понимали сказанного посредством кода. Особенно когда к делу примешивались настоящие сливы. Однажды Ронни чуть не уронил чайник, когда Мими рассеянно заявила, что ей хочется сливового мусса.

Хотя мне пока нельзя было радоваться, потребность действовать уже возникла, поскольку гостевая комната, где я сейчас жила, предназначалась для детской, когда слива появится на свет. Поэтому в январе я отправилась в риэлторское бюро, которое мне порекомендовала фрау Картхаус-Кюртен. Риэлторша была молодой, милой и энергичной, но она невысоко оценивала перспективы найти квартиру с открытым камином.

– Две комнаты, кухня, прихожая, ванная и камин встречаются так же редко, как выигрыш в лотерею.

– Но квартира обязательно должна быть с камином, – сказала я, наплевав на то, что эта женщина может посчитать меня ненормальной. – Но я готова рассмотреть вариант с ванной без окон.

– Посмотрим, что тут можно сделать, – сказала риэлторша. Я была уверена, что она найдёт мне подходящую квартиру, поскольку она казалась очень компетентной особой. Когда я описала ей моё текущее профессиональное, финансовое и личное положение, она, недолго думая, ответила:

– Мы просто напишем: «состоятельная дипломированная метеоролог» – это звучит фантастически и соответствует истине.

Возможно, в этом-то и был фокус: никакой лжи и умеренное количество правды. Вот секрет равновесия в мире.

Раз уже я так раскочегарилась (фрау Картхаус-Кюртен называла это «стабильным состоянием»), то мы смогли предпринять и давно запланированную поездку в Дюссельдорф, где Карл складировал большую часть предметов искусства и мебели. Я поехала туда только потому, что «противники», то есть Лео с сёстрами, отказались присутствовать при каталогизации, поэтому я могла быть уверена, что никого из них там не будет.

– Доверие – это хорошо, но контроль ещё лучше, – сказал мой адвокат, дружелюбный человек с собачьим взглядом и прямым пробором. – В противном случае я бы настаивал на вашем присутствии, поскольку колье или бидермайер-секретер могут очень быстро исчезнуть в сумочке, не правда ли? Я и так опасаюсь худшего в отношении интерьера виллы – туда наверняка имеет доступ и брат, а я уверен, что он приберёт к рукам всё, что плохо лежит, если уже не прибрал. Вам надо было бы с самого начала туда отправиться и всё сфотографировать.

Я попыталась объяснить ему, что мне это довольно-таки безразлично. Я только хотела, чтобы всё это побыстрее закончилось. Я хотела как можно скорее закрыть эту страницу своей жизни.

Адвокат ответил, что мне это может быть безразлично, а уж он позаботится о том, чтобы я получила полагающееся мне по закону. И пусть виллу обчистят до нитки, но в остальном дядюшка Томас не не получит даже табака из табакерки, которую он постоянно поминает. Его претензии, сказал адвокат, ни в коей мере не обоснованы, а многократно упомянутые доказательства так и не предоставлены. В соответствии с тем листком бумаги, который поцеловал мой отец, то есть тем, на котором Карл написал, что в случае своей смерти он всё завещает мне, наследство в его текущем состоянии должно быть поделено исключительно между мной как наследницей и детьми Карла как обладающими правом на обязательную долю.

– И тогда вы станете состоятельной женщиной, – сказал адвокат. – Даже после того, как выплатите мне гонорар.

Разве что дядюшка Томас вытащит из рукава козырного туза.

Лео с сёстрами составили список того, что, по их мнению, подлежало разделу по наследству. Их список в целом соответствовал перечню, который составили ещё в Лондоне мой отец и Мими по бумагам Карла. В отношении депозитов, наличных и недвижимости у нас не было никаких разногласий, нужно было только уточнить стоимость недвижимости. Несколько хуже обстояли дела с пунктами «Инвентаризация виллы в Роденкирхене» и «Различные картины, украшения, часы и предметы искусства», но тут помогли километровые списки, составленные дядюшкой Томасом. Он указал ровно 34 предмета, которые, по его мнению, должны отойти ему, поскольку они происходили из наследства его любимой тётушки Ютты и всегда предназначались для него, и ещё 22 предмета, которые он якобы должен получить по «правовым и моральным» соображениям (фраза, заставившая моего адвоката искренне рассмеяться), и Карл всё это просто для него сохранял. И действительно, на складе – Карл нанял помещение площадью более 50 квадратных метров, где предметы громоздились почти до самой крыши) – на складе мы нашли многие из упомянутых дядюшкой Томасом предметов, к примеру, регулярно упоминавшуюся картину «Берег и натюрморт с рыбами». Несмотря на утверждение Карла, что искусство – это нечто не всегда доступное даже интеллигентным людям, я поняла, что никогда ещё не видела более отвратительной картины, и спонтанно решила отдать эту вещь дядюшке Томасу.

Но адвокат сказал, что это была бы глупая ошибка, потому что по его сведениям эта картина стоит около сотни тысяч евро. После чего я посмотрела на мёртвых рыб и раков другими глазами.

Собственно, я надеялась (и боялась) наткнуться на складе на сентиментальные воспоминания и обнаружить там частицу Карла, относящуюся ко временам до меня. Но всё, что там находилось, принадлежало его родителям либо тётушке Ютте. Вероятно, Карл собирался когда-нибудь продать это (и, по моему мнению, это было бы лучшим из того, что можно было сделать с большинством этих предметов).

Целый день адвокат, его помощница и я занимались каталогизацией складированных вещей. Всё – стулья, картины, зеркала, бронзовые скульптуры – было сфотографировано, пронумеровано и кратко описано (№ 13, стеатитовая скульптура с пятью ногами, вероятно инопланетянин, высота ок. 60 см, неописуемо омерзительная), и к вечеру мы всё аккуратно закаталогизировали. Часто упоминавшаяся табакерка, часы и украшения отсутствовали, что вызвало недовольство адвоката, поскольку по словам дядюшки Томаса речь шла о вещах огромной ценности («Для моего доверителя важна в первую очередь духовная ценность этих предметов, поскольку он увязывает с ними традиции и воспоминания…»). Было и несколько картонных коробок, которые мы бегло просмотрели и записали просто как коробки, полагаясь на то, что в них нет ценных вещей. 11 коробок с книгами, 3 коробки с женской одеждой 50 размера и одна коробка с фарфором. Лучшей находкой оказалось чучело фокстерьера, чьи стеклянные глазки дружелюбно и бойко смотрели на нас.

– Он что-нибудь стоит? – спросила я у адвоката.

– Ну, если бы вы захотели отдать это мне, вы должны были бы мне ещё доплатить, – ответил он. Тем не менее мы аккуратно записали пёсика под номером 243. У него имелся ошейник с хорошенькой серебряной подвеской в виде сердца, на которой было выгравировано его имя.

Повинуясь импульсу, я забрала номер 243 с собой домой и тайно пронесла его к себе в комнату. (С начала беременности Мими у нас были строгие правила в отношении гигиены, и я боялась, что чучела этим правилам не соответствуют).

В моё отсутствие Лео позвонил Мими и Ронни на автоответчик. Он говорил коротко и скупо, словно посторонний человек. «Здравствуйте, меня зовут Лео Шютц, и я прошу Каролину позвонить мне по номеру…».

Разумеется, я не позвонила. Наша последняя встреча бросила меня в мою глубокую чёрную дыру, и сейчас, когда я сумела вскарабкаться наверх, я не хотела рисковать тем, что Лео снова наступит мне на руки, держащиеся за край ямы. Но на следующий день он позвонил снова, и поскольку Мими как раз делала свой вечерний тест на беременность (она была на седьмой неделе, но никак не могла в это поверить), я подошла к телефону.

– Лео Шютц, привет, Каролина. Я звонил вчера.

– Да, я знаю, Лео. И я помню, как твоя фамилия. – По чистой случайности такая же, как моя.

– К сожалению, ты так и не перезвонила после нашей встречи.

– Да, верно. Я была в больнице.

Вздох.

– Ты была больна?

Нет. Мне просто захотелось полежать в больничке ради собственного удовольствия. Чтобы немного пообщаться с людьми. Кроме того, мне ужасно нравится больничный запах.

– А, понимаю, – сказал Лео, хотя я ему не ответила. – В такой больнице. Надеюсь, что сейчас тебе снова лучше. Мне бы хотелось с тобой встретиться. Есть вещи, которые надо обсудить. Сегодня я получил инвентарный список от твоего адвоката. Там куча вещей, с которыми надо разобраться.

– Что значит «в такой больнице»? – спросила я. – Я не была в психиатрии, если ты это имеешь ввиду. Хотя, если хорошенько подумать, там было довольно-таки много ненормальных. Кто знает, может быть, это была всё-таки психиатрия, а я просто этого не заметила.

Лео не стал развивать эту тему.

– Так что, как ты думаешь? Ты сможешь со мной это обсудить?

– Да, – ответила я. – Я ведь регулярно принимаю мои таблетки. И у меня забрали все мои ножи и ружья.

– Отлично, – сказал Лео. – Тогда я предлагаю встретиться завтра во второй половине дня в каком-нибудь кафе. Это нейтральная территория.

– В отличие от чего?

Лео снова меня проигнорировал.

– Ты знаешь кафе «Холли» на Данкерштрассе? В 17 часов?

– Хорошо.

Когда я положила трубку, из ванной вышла Мими.

– Ну как?

– Всё ещё беременна, – коротко ответила она.

– Какая неожиданность, – заметила я. – Предлагаю тебе потихоньку прекратить делать тесты на беременность. Достаточно и раз в два дня.

– Я попытаюсь, – ответила Мими.

– Пообещай мне! Эти тесты такие дорогие! Если ты будешь продолжать в том же духе, то к рождению ребёнка вы обеднеете.

– Обещаю, – сказала Мими, но я точно видела, что она скрестила за спиной пальцы.

Я сдалась.

– Ты знаешь кафе «Холли» на Данкерштрассе?

– Я даже не знаю, где находится Данкерштрассе, – ответила Мими. – Как ты считаешь, я выгляжу беременной?

– Нет, – ответила я. – Ты выглядишь всего лишь ненормальной.

18

«Когда вспоминаешь, что все мы сумасшедшие,

странное в жизни исчезает

и все становится на свои места.»

Марк Твен

Тем же вечером позвонил ещё кое-кто – дядюшка Томас.

– Это твой любимый бывший деверь Томми, – сказал он.

Когда я услышала его елейный голос, я вначале испугалась, а потом рассердилась.

– А, дядюшка Томас. Коварный шантажист, который сдал нас с Карлом Лео.

– Точно, именно он! – Дядюшка Томас засмеялся. – Я подумал, позвоню-ка я лично, пока из-за упрямства адвокатов дело не вышло из-под контроля и не попало в суд. Я хочу тебе сделать одно предложение. К обоюдной выгоде.

– Дядюшка То… – Я замолчала. Было не очень хорошо, что я могла обращаться к этому человеку только «Дядюшка Томас». Или же «Дядюшка Томас Кувшинное рыло». Но в данный момент мне не пришло в голову ничего другого.

– Ты можешь спокойно называть меня Томасом. А как мне можно тебя называть? Как называл тебя мой дорогой братец?

– Каролина.

– Нет, я имею ввиду, какое ласкательное имя было у него для тебя?

– Иногда он называл меня своей Офелией, – сказала я. – Но вас это, разумеется, не касается. И это не означает, что он тем самым имел ввиду, что я сошла с ума, если вы так думаете.

– Хм, – мрачно сказал дядюшка Томас. – Давай к делу. Ты, конечно, знаешь, что ситуация для тебя не очень хорошая. Как только я запрошу причитающуюся мне обязательную долю наследства, станет поздно для любых компромиссов. Поэтому я предлагаю разойтись мирно. Причём для тебя это будет исключительно выгодно. Я откажусь от своих бенефиций и возьму себе только некоторые вещи, которые мне особенно дороги, согласна? Кстати, у тебя нет второго имени?

Я бы с удовольствием засмеялась (слово «бенефиций» было очень красиво), но вместо этого закашлялась. Мои лёгкие ещё не совсем отошли от болезни. Когда я снова обрела голос, я сказала: «Причитающаяся доля наследства – как это, скажите пожалуйста, понимать? Вам как брату вообще ничего не причитается».

– Ох, ох, здесь кто-то плохо знает законы, – сказал дядюшка Томас. – Я тебе советую срочно сменить адвоката. Твой вообще ничего не знает, девочка. На основании имеющихся бумаг ему должно быть ясно, что мне полагается приличная доля наследства. Тем более что у меня есть документы, которые это подтверждают.

– Если это так, то никакое приватное соглашение нам не нужно, – ответила я. – Разумеется, я хочу, чтобы вы получили всё, что вам причитается.

Дядюшка Томас хотел что-то добавить, но я положила трубку.

– Ох, как бы ты не сделала ошибки, – сказал Ронни. – Если в конце концов окажется, что он прав и что у него есть документы…

– Не думаю, – ответила я. – Этот человек врёт не краснея. Вот он-то и есть псевдолог.

– Кроме того, она и не должна бояться! – Мими похлопала меня по плечу. – Она должна, как львица, бороться за своё наследство. Придёт время, когда деньги ей очень понадобятся. И тогда она пожалеет, что уступила наследство дядюшке Томасу, Лео и его гадким сёстрам. Что ты завтра наденешь? Может, возьмёшь что-нибудь моё? Этот негодяй не должен думать, что ты всегда выглядишь так, как при вашей последней встрече. На этот раз ты воспользуешься тональным кремом для лица, я уж об этом позабочусь, даже если это будет последнее, что я сделаю.

Ронни бросил на меня многозначительный взгляд.

– Зеленщик говорил про растущую агрессивность сливового дерева, вызванную муравьями.

– Похоже на то, – ответила я.

– Ась? – спросила Мими и почесала себе живот.

Данкерштрассе находилась в том же районе, что и ритуальный зал Хелльман, только на пару улиц дальше. Здесь же неподалёку располагалась и адвокатская контора, представляющая Лео и его сестёр. У меня было подозрение, что Лео и жил где-то поблизости – это было бы очень практично.

Я посмотрела дорогу в интернете и приехала сюда на трамвае – погода была неуютная, снег с дождём, а я ещё недостаточно окрепла для длинных марш-бросков.

Пожилой мужчина, сидевший напротив меня в трамвае, оказался герром Крапенкопфом. Я была так погружена в свои мысли, что узнала его только тогда, когда он обратился ко мне.

– Ну? Вы тоже едете трамваем?

– Хмм. Да. А вы?

– Я еду навестить моих дочь и внучку. Моя жена не должна об этом знать – у них сейчас не очень хорошие отношения. – Герр Крапенкопф смущённо посмотрел в окно. – Я слышал про вашего мужа. Я очень вам сочувствую.

Странным образом у меня возник комок в горле.

– Спасибо. И очень мило с вашей стороны, что вы отозвали свой иск. – Не то чтобы этот иск имел бы успех, но тем не менее это было мило.

– Ну да. Я подумал, что у вас наверняка и без того хватает забот.

– Да, вы правы. И извините, что я вас назвала «герр Крапенкопф», герр Кр… – как вас на самом деле зовут?

– Хемпель, – ответил герр Крапенкопф. – Генрих Хемпель.

Я протянула руку герру Крапенкофу.

– Я Каролина Шютц. Ещё раз извините. Я не хотела вас обидеть.

– Я знаю, – ответил герр Крапенкопф и снова поглядел в окно.

В кафе «Холли» я зашла минута в минуту. Лео уже сидел за столиком недалеко от двери. Увидев меня, он помахал рукой. Он снова был в костюме с галстуком – возможно, пришёл сюда прямо с работы. Его светлые волосы блестели в свете ламп.

– Ты живёшь где-то поблизости? – Таким образом я избежала необходимости приветствовать его (Привет? Добрый вечер? Ты уже здесь? Дружеский поцелуй в щёчку? Рукопожатие? Похлопывание по плечу? Я просто не знала, что было бы наиболее уместно). Может быть, мой вопрос прозвучал несколько резко.

– Да, совсем рядом, – ответил Лео, показывая большим пальцем в направлении соседнего стола. – Но мы не собираемся долго жить в этой квартире. Она слишком маленькая.

Под «мы» наверняка имелись ввиду он сам и его невеста. Хорошо, что он сразу её упомянул.

– Ох, – сказала я, снимая пальто и вешая его на спинку стула. – Кто-то осливовел?

– Что?

Я села за стол.

– Всё хорошо. У меня у самой сегодня, похоже, маленькая муравьиная проблема.

– Я заказал тебе капучино, – сказал Лео. – Хочешь что-нибудь поесть?

– Нет, спасибо.

– Но ты выглядишь довольно худой.

– Спасибо. – Положа руку на сердце, таким замечанием женщину не обидеть, верно?

– Но во всяком случае лучше, чем в прошлый раз. Увидев тебя тогда, я действительно испугался. Жирные волосы, неаккуратная одежда и чёрные круги под глазами. – Лео взял в руки кусочек сахара и стал катать его по ладони.

– Мокрые.

– Что?

– Волосы были мокрые, а не жирные. И одежда была мокрая. А не неаккуратная.

– Я не…

– Кроме туфель. На них были собачьи какашки. Но ладно, я выглядела дерьмово и до сих пор чувствую себя довольно паршиво. А вот ты выглядишь исключительно хорошо, если мне позволено так сказать. Ну разумеется, позволено, потому что у меня создалось впечатление, что ты хочешь, чтобы я точно увидела разницу между нами, и я её вижу. Итак, что мы видим на моём месте? Правильно, развалину. А с другой стороны стола? Сияющего победителя. Очень ухоженный, чистые туфли, идеальная причёска, костюм тоже наверняка дорогой, суперклассное кольцо и – эй – не используешь ли ты увлажняющий крем, твоя кожа выглядит так свежо?

Лео сжал губы. Потом он глубоко вдохнул и сказал:

– Да, хорошо, что мы это прояснили. Теперь мы можем перейти к делу?

– Да. – Я вытащила из сумочки список закаталогизированных предметов. – Вы отказались присутствовать при каталогизации, поэтому я полагаю, что вы согласны с результатом. Мы обнаружили парочку симпатичных вещей. Подсвечник, которым можно убить тёщу, картины, такие красивые, что при их виде хочется плакать. И кучу стульев. Украшений и часов мы, к сожалению, не нашли, но если верить твоему адвокату, то я их давно обратила в деньги. Во всяком случае, на складе их нет.

Лео снова глубока вдохнул (Мне надо как-нибудь спросить Труди, не посещал ли он курсы по дыхательной гимнастике).

– Я хотел бы прояснить сейчас одну вещь. Если бы речь шла только обо мне, я бы не взял из этого наследства ни цента. Но речь идёт о моих сёстрах. Мы хотим только свою обязательную долю. Ту, что полагается нам по закону.

– Я этого не понимаю. Ты даже не захотел знать, как он умер.

– Твоя сестра мне детально всё описала, – сказал Лео. – И как я уже сказал…

– Он же ничего тебе не сделал, Лео. Он всего лишь влюбился в женщину, которую ты и так больше не хотел. И это была моя вина. Ты мог бы спокойно злиться на меня.

– Можем ли мы, пожалуйста…

– В кошельке у Карла всегда лежала ваша фотография – тебя и твоих сестёр, ты это знал? Он бы очень хотел иметь с вами хорошие отношения.

– Тогда он не должен был бросать мою мать, – коротко ответил Лео и продолжил деловым тоном: – Сейчас речь идёт только о том, чтобы установить стоимость наследства после вычета всех обязательных выплат, то есть надо оценить инвентаризованные предметы и недвижимость. Акции и наличные уже оценены и согласованы, то есть мы можем в ближайшее время предпринять их разделение. Ты можешь выплатить нам соответствующую часть деньгами, если не хочешь делить недвижимость. – Он замолчал. – Что ввиду высоких сумм будет скорее неизбежно.

– Вот как. – Я не поняла ни слова. Наверное, мне всё же стоило проучиться ещё пару семестров на юридическом.

– Да, вот так! Мы идём тебе навстречу. Мы можем сейчас без участия суда установить, как мы делим наследство, и тебе не придётся обращать всё в наличные.

– Как самоотверженно. – Я скрестила руки на груди.

Официант принёс наш заказ – капучино для меня и чёрный кофе для Лео.

Лео выпил глоток кофе и наклонился ко мне. Знал ли он, как он похож на Карла? Ну конечно, кое-чего не хватало. Например, высокого лба и изгиба верхней губы. И линий, придававших лицу Карла характер. Эти складки вокруг рта, которые делали его улыбку такой особенной. У меня на глазах снова выступили слёзы, и я могла только надеяться, что Лео их не видит.

– Не буду перед тобой притворяться, – сказал он. – Я бы очень хотел, чтобы мы договорились полюбовно. Я хочу получить дом моих бабушки и дедушки для себя и моей семьи. Дом уже несколько поколений находится в собственности семьи, и было бы очень печально, если бы тебе пришлось продать его, чтобы выплатить нам причитающуюся сумму.

– Да, это сказочно красивый дом, – ответила я. – Он находится в очень живописном месте. А эти чудные башенки!

Лео коротко улыбнулся.

– Вот именно. Лариса влюбилась в этот дом – именно из-за башенок. Мы собираемся туда переехать.

Когда он это сказал, меня кольнуло в сердце.

– А что с Оер-Эркеншвиком? Я думала, ты хочешь там строиться. – Лариса – что за обезьянье имя. Она наверняка высокомерная коза и очень подходит Лео.

– Я не считаю твои шутки про Оер-Эркеншвик особенно остроумными.

– Повсюду как дома – Токио, Лондон, Оер-Эркеншвик.

– Да, я так и подумал, что это ты. Как я уже сказал, это не смешно. Особенно в такой день.

– Н-да, по части юмора люди не всегда совпадают. Итак, ты хочешь виллу своих бабушки и дедушки. Что ещё?

– Рояль – для Хелены.

– Хорошо. – У меня будет проблема поставить в новую квартиру свой клавесин, не то чтобы рояль.

– Всё остальное мне безразлично. Мы можем уже на следующей неделе заключить мировую сделку. Если не вмешается дядюшка Томас. Он сказал, что у него есть завещание от тётушки Ютты, которое доказывает, что мой отец был неправомочен получить её наследство. Кроме того, мой отец якобы просто сохранял для него некоторые вещи.

– Мой адвокат считает, что если бы у него было завещание, он бы давно предъявил его в суде.

– Но именно из-за этого он вёл тяжбу с па… с Карлом, и процесс ещё не завершён.

– Нет, не было никакого процесса. Он всего лишь послал Карлу через адвоката парочку угрожающих писем.

– Хорошо, будем исходить из того, что дядюшка Томас останется не у дел – мы заключим мировую сделку, и на этом всё кончится.

– Да, меня это устраивает. Я ненавижу спорить по поводу всего этого барахла.

Лео улыбнулся несколько язвительно:

– Но то, что мой отец оставил тебя богатой наследницей, ты не ненавидишь, надо полагать?

– Я не знала, что у Карла есть что завещать.

– То, что он молчал об этом, не красит ни его самого, ни ваши отношения.

Нет, ни Лео, ни Мими не удастся убедить меня в этом. Возможно, наш брак не был идеальным, но это был хороший брак. И то, что Карл не хвастался передо мной своим наследством, доходами от акций и от сдачи недвижимости внаём, говорило только в его пользу. Потому что иначе неизвестно, сколько драгоценного времени мы бы на это ухлопали. Я радовалась каждой минуте, которую мы провели вместе и которую не потратили на разговоры о деньгах и тому подобных скучных вещах.

– Меня бы это в любом случае не заинтересовало, – сказала я. – Будь по-моему, мы бы с самого начала уладили бы всё без адвокатов. Тогда бы тебе не пришлось кидать деньги в раскрытую пасть этого доктора Хеббингсхауза.

– Не может быть и речи о раскрытой пасти, – ответил Лео. – Доктор Хеббингсхауз – мой шеф. Он с самого начала поддерживал меня. Да, можно сказать, что он для меня – тот отец, которого у меня никогда не было. Через пару лет я стану его компаньоном. Кроме того, он мой будущий тесть.

– Понимаю. Таким образом твоя карьера обеспечена. И в данных обстоятельствах этот добрый человек, разумеется, желает, чтобы ты унаследовал как можно больше. – Я посмотрела Лео в глаза. – Ты прекрасно о себе позаботился. Карл был бы за тебя рад.

– Да, – ответил Лео, не отводя взгляда. – Я очень счастлив.

– А я очень несчастна, – в тон ему ответила я.

– А что с тем аптекарем? У меня такое впечатление, что ему очень хочется тебя утешить.

– Аптекарь го… только хороший друг, – сказала я. – Лео, ты что, вообще не собираешься прощать своего отца?

Лео выпил глоток кофе.

– Возможно, украшения и прочие ценные вещи находятся в сейфе на вилле.

– Какая напрасная трата времени. Годами люди злятся друг на друга, а потом вдруг становится слишком поздно для примирения. По крайней мере, ты можешь быть уверен, что Карл на тебя не сердился. Напротив, он очень хорошо понимал причины твоей неприязни. Он неизменно брал вину на себя.

– Речь идёт об очень ценном семейном наследии, некоторые вещи даже из восемнадцатого века. И часы от Картье, целая коллекция.

Я сдалась. Глаза Лео только казались похожими на глаза Карла. За ними скрывалась совершенно другая душа.

– Да, адвокат дядюшки Томаса тоже всё время об этом пишет. Почему же он не извлёк всё это, пардон, барахло из сейфа? Или ты? Дом стоит пустой, а это лакомый кусочек для взломщиков.

– Поэтому стоило бы как можно скорее каталогизировать содержимое сейфа. – Лео развернул кусочек сахара и бросил его в пустую чашку. Очевидно, он всё же не был таким спокойным, каким пытался казаться. – Хотя его не так легко взломать, четырёхсантиметровая сталь и замок, таких больше не делают…

– Ну, раз вы мне доверили каталогизацию склада, я со своей стороны доверю тебе каталогизацию сейфа, – сказала я. У меня болела голова, и я хотела домой.

– Я бы давно это сделал, – ответил Лео. – Но сейф защищён паролем.

– Паролем? Обычно это цифровой код.

Лео вздохнул.

– Только не в этом сейфе. Это допотопный агрегат, и он функционирует с паролем из девяти букв. При жизни моих бабушки и дедушки пароль был «Апельсины» – достаточно дурацкий. Но мой отец его, скорее всего, поменял.

– Вот как. – Теперь мне кое-что стало ясно. К примеру, почему дорогой дядюшка Томас спрашивал меня насчёт ласкательных имён, которые давал мне Карл. Ласкательных имён из девяти букв.

– Ты случайно не знаешь, каким может быть пароль?

– «Обидчивый» – здесь девять букв. И «коловорот». И «нектарины». Бог мой, если хорошо подумать, то в большинстве слов девять букв. Во всех, не считая Оер-Эркеншвика.

– Может, ты перестанешь? – Лео зло посмотрел на меня.

– Что именно?

– Быть такой высокомерной? Мой отец всегда был таким.

– Я высокомерна? – Я так же зло посмотрела на него. – Кто тут на кого смотрит сверху вниз, видит круги под глазами, потрёпанное пальто и якобы жирные волосы? Ах да, и кто это недавно рассказывал окружающим, что я якобы псевдолог и уже готова к новым отношениям?

– Ох, извини, если я тебя этим оскорбил. Я просто вспомнил, как быстро ты тогда утешилась. То есть у нас была небольшая размолвка, а ты тут же поехала в отель к моему отцу и переспала с ним.

– Всё было не так. Там сыграло роль несколько совпадений, а потом… – Я замолчала, потирая виски.

– А я, болван, думал, что разбил тебе сердце, и на следующий день хотел о тебе позаботиться.

– Понятно, что тебе больше нравится твоя версия событий, – сказала я. – Карл всегда утверждал, что у каждого своя правда.

– Ц-ц-ц, – сказал Лео. – Эту мысль он гарантированно где-то украл. – Он посмотрел в окно и тем самым напомнил мне герра Крапенкопфа, которого я встретила в трамвае. (Его настоящее имя я опять забыла).

Я осторожно дотянулась пальцами до рук Лео, лежащих на столе. Лео вздрогнул, но позволил, чтобы я до него дотронулась.

– Я не хотела делать тебе больно, – прошептала я. – Я тогда повела себя трусливо и по-детски. А самое ужасное, что из-за меня ты стал ещё хуже относиться к Карлу. – Опять эти глупые слёзы. Я сдерживала их с большим трудом.

Лео молчал.

– Мне так жаль. Очень жаль, – сказала я.

Сейчас уже, думала я, и для него наступил подходящий момент сказать, что ему тоже жаль.

Но Лео покачал головой и сказал:

– Уже поздно жалеть.

Я убрала от него свои руки и сплела пальцы. Только не плакать.

– Но я на тебя не злюсь или что-то такое, – продолжал Лео. – Мне просто жаль тебя.

Я таращилась на пену своего нетронутого капучино, чтобы дать себе время справиться со слезами. Затем я встала и надела пальто.

– То есть я скажу моему адвокату, чтобы он вместе с твоим тес… адвокатом так поделили наследство, чтобы тебе досталась вилла в Роденкирхене. И, разумеется, рояль. – Мне надо срочно убежать отсюда, куда-нибудь туда, где я могла бы без помех выплакаться.

– Ты не выпила свой кофе.

– Ты тем не менее заплатишь за него? Из жалости?

Это было последнее, что я сказала, затем я повернулась и побежала к выходу. Когда я добралась до двери, по моим щекам текли слёзы.

19

«Когда фортуна подмигнёт -

Она лишь шутит с нами:

Коль день безоблачный придёт,

То вечер — с комарами!».

Вильгельм Буш

Как это верно. В этом вся суть.

Последующие месяцы, которые в будущем наверняка можно будет описать несколькими словами, на самом деле тянулись чрезвычайно медленно, день за днём. Встреча с Лео показала, что не всё можно уладить ко всеобщему удовлетворению. Есть вещи, которые уже не поправить – даже принеся самые искренние извинения. Есть возможности, которые исчезают и не возвращаются. Карл умер и больше не может сблизиться со своими детьми, это я поняла. Как и то, что тут есть и моя доля вины.

Я тайком попыталась отказаться от таблеток, вначале на пробу. Как оказалось, ни ухудшения, ни улучшения за этим не последовало, но стало легче с моими головными болями. Тем не менее я регулярно посещала фрау Картхаус-Кюртен, поскольку я уже к ней привыкла и к тому же должна была как-то проводить время. В феврале она, очевидно, посетила очередной семинар выходного дня, потому что она бессовестно использовала меня в качестве подопытного кролика для своей новой, революционной терапии «Каждый день маленькая радость».

Для этого она положила передо мной на стол пачку розовых карточек и ободряюще сказала:

– Сейчас мы запишем сюда кучу всевозможных мелочей, которые могут вас подбодрить. И всякий раз, когда вам станет хуже, вы должны будете взять одну из карточек и сделать то, что там написано. Понимаете?

– В принципе да, – ответила я.

– Ну, тогда начнём. – Она взяла верхнюю карточку, достала карандаш и выжидающе посмотрела на меня. – Капучино с большим количеством молока, корицей и сахаром! Так? Это принесёт радость!

– Э-э-э… да, – ответила я.

Фрау Картхаус-Кюртен записала своим затейливым почерком: «Капучино». Затем она снова улыбнулась мне.

– Что ещё? Прогулка! Тепло укутавшись, топать по снегу, пока не покраснеют щёки и кровь не насытится кислородом! Да, это прекрасно!

Я выглянула в окно, где мир снова погрузился в снег. Эта зима никогда не кончится.

Фрау Картхаус-Кюртен уже задумалась над следующей карточкой.

– Погладить собачку! Не правда ли? Ничто так не успокаивает.

Я подумала про номер 243, чучело фокстерьера, с которым я иногда вела долгие вечерние разговоры, и согласно кивнула. Но моя психотерапевт, казалось, совершенно обо мне забыла.

– Горячая ванна с лавандовым маслом, – радостно сказала она. – Или, ещё лучше, с розовым ароматом! – Она всё больше воодушевлялась. Высунув кончик языка, она с жаром подписывала карточки одну за другой. – Купить новое нижнее бельё, не глядя на цены. Короткий отдых на море. Пробежаться босиком по пляжу. Сходить на новый фильм с Умой Турман и порадоваться, что ты похожа на неё. Сделать пилинг из соли, мёда и оливкового масла на всё тело и затем принять холодный душ. Заставить Виолу наконец назвать адрес массажного салона и записаться туда. Сходить на выставку Хоппера, пока она не закрылась. Предаться примиряющему сексу. Выпить бокал красного вина у камелька, и чтобы тебе при этом массировали ступни. С хорошей подругой – не Тиной! – пойти покупать туфли. Сделать попкорн с ребёнком. Получить кофе в постель… – ах, как это здорово, верно? Даже планирование всех этих прекрасных вещей делает нас счастливыми, не так ли?

– Да, – ответила я, снова спрашивая себя, почему страховка безропотно покрывает вот это, но отказывается оплачивать профессиональную чистку зубов, которую я себе позволяю раз в год.

Когда наше время истекло, фрау Картхаус-Кюртен почти торжественно вручила мне пачку карточек.

– Пожалуйста! Многие часы ничем не замутнённого счастья!

– Э-э-э, разве вы не хотели оставить их себе? – спросила я, но фрау Картхаус-Кюртен ответила:

– Нет, себе я сделаю другие, а это ваши. К следующему разу вы должны выполнить по крайней мере десять из этих заданий.

Когда я показала карточки аптекарю, он сразу же выразил готовность поучаствовать. По-дурацки хихикая, он просматривал записи фрау Картхаус-Кюртен.

– Ну вот, мы пойдём в кино и порадуемся, что ты похожа на Уму Турман. Или вот – ещё лучше. Мы пойдём с ребёнком – упс, каким ребёнком? – в зоопарк и посмотрим на слонят. А после этого мы уберём в гараже. Йес! Или нет – при такой погоде мы лучше останемся дома со стаканом вина у камелька и помассируем друг другу ступни. А потом у нас будет хороший примиряющий секс.

– У тебя есть камелёк?

– Нет, к сожалению. Но есть отличное красное вино. И для примиряющего секса мы должны сначала хорошенько поссориться.

Прежде всего ты не должен быть голубым, подумала я с некоторым сожалением. Мне начинало не хватать секса – я не говорила об этом фрау Картхаус-Кюртен (она была всего лишь моим терапевтом), но сказала Мими.

– Конечно, тебе его не хватает, – ответила Мими. – Секс – одна из основных потребностей человека. Лично я буду в нём нуждаться даже тогда, когда мне стукнет сто лет. Правда, я слышала, что о сексе можно забыть на то время, пока у тебя маленький ребёнок. И секс не так вдохновляет, когда ты боишься, что тебя вырвет на партнёра.

Бедная Мими постоянно старалась, чтобы её не тошнило, и, конечно, её состояние не могли не заметить её подруги по магазину.

– Это всего лишь желудочно-кишечная инфекция, – сказала Мими и, поглядев на Трудиного ребёнка, добавила: – Не заразная.

– Ерунда! – возразила Труди. – Ты беременна! Твои груди увеличились вдвое!

Я сидела на красном диване и, подавив улыбку, примеряла туфли из новой весенней коллекции Сантини.

– Это бюстгальтер с поролоном, – ответила Мими.

– Да ладно, Мими, мы знаем! – сказала Констанца. – Я видела, как ты покупала в аптеке десять тестов на беременность. И я вижу, как ты, выходя из туалета, всякий раз улыбаешься.

– Мы просто хотим порадоваться вместе с тобой! – добавила Труди.

– Со мной? Но я вовсе не радуюсь, – сказала Мими. – Если вы кому-нибудь об этом скажете, я вас прибью. Я слишком хорошо помню, как было тогда, когда я потеряла Нину-Луизу. У меня нет никакого желания ещё раз выслушивать соболезнования от каждого встречного-поперечного. Это ясно?

– Совершенно ясно, – ответила Труди. – Ой, ты можешь взять у меня все детские вещи…

– Нет, нет и нет! – Мими решительно упёрла руки в бока. – Никаких разговоров о ребёнке, абсолютно! Сделаем вид, что ничего нет, понятно?

– И как долго?

– Пока он не родится. То есть если он когда-нибудь родится.

– Разумеется, он ро…

– Заткнитесь! – крикнула Мими. – Вы всё ещё не поняли?

– Поняли, поняли, – заверили её подруги. Но уже не следующий день – по чистой случайности я снова была в магазине, поскольку не могла решить, купить мне коричневые туфли или чёрные, – Констанца принесла двухэтажный торт, покрытый голубой и розовой глазурью. Поверх глазури белыми буквами было выведено: «It’s baby!».

Увидев лицо Мими, Констанца испугалась, что торт – бисквитная мечта с чернично-малиновым кремом – может быть брошен в стену, и торопливо сказала:

– Это не для твоего ребёнка – это для э-э-э… другого ребёнка.

– Да, и для какого же? – угрожающе спросила Мими.

– Ну… моего.

– Ты беременна?

Констанца подняла торт так, чтобы Мими до него не дотянулась.

– Ещё нет, но мы с Антоном сегодня решили больше не предохраняться и положиться на судьбу.

– То есть нет никакого другого ребёнка? – Мими сощурилась, пытаясь выглядеть опасной.

– Так сказать нельзя – сегодня ночью у нас был полностью незащищённый секс, и там внутри как раз в этот момент может зародиться ребёнок – и торт именно для этого ребёнка. Вряд ли ты можешь иметь что-нибудь против. Я принесла ещё шампанское, потому что это надо отпраздновать. И тем самым я хочу тебе доказать, что можно радоваться ребёнку, даже когда его ещё не зачали. Вот так!

Мими пробурчала что-то нечленораздельное, но поскольку в этот момент вошла очередная покупательница, торт остался нетронутым. То есть до тех пор, пока Констанца его не разрезала и не поделила. Действительно вкуснейший торт на свете. Я спросила, можно ли мне отнести два куска в аптеку, и Констанца мне разрешила. Увидев меня с тортом, Юстус обрадовался.

– Наконец кто-то нормальный, – сказал он. – Потому что сегодня к нам приходят одни тронутые и извращенцы, верно, Янина?

Его ФТА восхитилась тортом.

– О, домашней выпечки?

Я была польщена, что меня не причислили к тронутым и извращенцам. Это было совершенно новое чувство. В этот момент в аптеку зашла очередная тронутая, довольно молодая женщина, и решительно направилась к прилавку.

– Мне нужен острый перец, тмин, майоран и тархун, – заявила она. Аптекарь закатил глаза, а Янина терпеливо объяснила женщине, что, к сожалению, приправами они не торгуют.

– Но это же аптека! – возмущённо воскликнула женщина.

– А ты – красный автобус, – пробормотал Юстус, но Янина ответила ангельски дружелюбным тоном:

– Да, это аптека, и поэтому мы не продаём приправы.

– Я считаю, это неслыханно! И вы смеете говорить мне это прямо в лицо! Словно вы этим гордитесь. – Женщина развернулась на каблуках и покинула аптеку.

– Наверное, она сейчас направилась в обувной магазин – надеюсь, вы торгуете тархуном? – Юстус улыбнулся мне. – Что я могу для тебя сделать?

– Я не могу решить, купить ли мне коричневые туфли или чёрные.

– Да, это действительно проблема. Янина, ты справишься без меня пару минут?

Янина, откусив огромный кусок торта, кивнула.

В «Пумпс и Помпс» все стали с любопытством разглядывать аптекаря. Я им рассказала про моего нового лучшего голубого друга, и они мне немного завидовали. В основном, конечно, из-за продукции «Ла Мер».

Правда, Труди считала, что аптекарь ни в коем случае не голубой, потому что она была лично знакома с его бывшей подругой, посещавшей когда-то её курс дыхательной терапии.

– Нет, это исключено, – сказала я, а Мими добавила:

– Он точно голубой, Труди, у него даже фамилия Детлефсен.

Констанца сказала, что в той местности, откуда она родом, очень много людей носят фамилию Детлефсен, и среди них, насколько она знает, голубых нет.

– Но этот голубой, – сказала я и рассказала, что он покрасил мне ногти на ногах. Лиловым лаком.

Тем самым я убедила Констанцу, но не Труди.

– Ну, во-первых, я считаю это дискриминацией – почему гетеросексуальные мужчины не могут красить ногти? И во-вторых, я очень хорошо помню его бывшую подругу. Мне понадобилось довольно много времени для того, чтобы помочь ей выдохнуть аптекаря из живота.

– Наверное, это был другой аптекарь, – предположила я.

– Нет, это он, – возразила мне Труди. – Я точно помню.

– Но он голубой.

– В то время он не был голубым.

Когда Юстус вошёл со мной в магазин, Труди переложила ребёнка на плечо и стала внимательно разглядывать Юстуса. За его спиной она начала делать мне странные знаки.

– Что? – прошептала я.

– Не голубой, – прошептала она в ответ.

– Почему?

– Он ходит иначе, – прошептала Труди.

– Что? – спросил Юстус.

– Батареи горячие, – громко сказала Труди.

– Не удивительно, – ответил Юстус. – При минус восьми на улице. Ну, где туфли?

Я показала.

– Хм, – сказал Юстус, рассматривая чёрную пару. – Опять чёрные? Я считаю, что они очень похожи на те туфли, которые у тебя уже есть.

– Ох. Да, верно. Тогда я куплю коричневые.

– Коричневые очень красивые. Но, честно говоря, с чем ты их будешь носить? У тебя вообще нет коричневой одежды. И я бы на твоём месте не стал бы её покупать. Коричневый – не совсем твой цвет, к тому же он очень скучный.

Я бросила многозначительный взгляд на Труди. Ну? По-прежнему не голубой?

Труди заколебалась. Но окончательно она убедилась только тогда, когда аптекарь ухватил пару лиловых туфель и сказал:

– А как насчёт этих? Они просто изумительны.

– Ну, раз ты так считаешь… – Я торжествующе улыбнулась Труди. – Сколько они стоят? Ладно, не важно. Я их куплю. В конце концов, я богатая наследница.

Правда, наследство по-прежнему заставляло себя ждать. Адвокаты, похоже, не особенно торопились, к тому же дело тормозили письма адвоката дядюшки Томаса. Поэтому февраль и первая половина марта прошли без особых изменений. Университет Санкт-Галлена, где всё ещё ждали мою дипломную работу, получал от меня письма о том, что я по-прежнему не в состоянии работать над дипломом, симпатичная риэлторша при всём старании не могла найти для меня двухкомнатную квартиру с камином, Мими по-прежнему была беременна и всё время ворчала. Фрау Картхаус-Кюртен хотя и говорила каждую неделю, что мы должны выяснить, чего я действительно хочу от жизни, особенно в отношении профессии, но, к сожалению, ничего не делала для того, чтобы раскрыть эту тайну (да я ничего другого и не ожидала). Зато терапия розовых карточек функционировала отлично, я на каждом визите могла предъявить десять и более выполненных заданий, которые делали меня счастливой по крайней мере на время их выполнения (ну, «счастливой» – это, наверное, громко сказано). Я снова читала книги, чаще пила капучино, играла на мандолине, и Констанца с Труди два раза в неделю брали меня с собой вместо Мими на пробежку.

И ещё я проводила много времени с аптекарем. Вначале мы просто ходили вдвоём в кино, но потом стали встречаться и безо всякого повода. Иногда мы шли что-нибудь выпить, иногда гуляли, а иногда просто сидели на диване и смотрели передачу «Germany’s Next Topmodel» (дома у Мими у Ронни мне было нельзя её смотреть – Мими говорила, что от этой передачи у неё отсыхают мозги). Аптекарь жил в очень изящно обставленной (а как иначе!) квартире над аптекой. Квартира была маленькая, но светлая, с тёплым полом, с окном в ванной и большим балконом, выходящим во двор. Если бы здесь был ещё и камин, то квартира была бы воплощением моей мечты.

С Юстусом было хорошо общаться, лучше, чем с фрау Картхаус-Кюртен и даже лучше, чем с Мими, которая чуть что бежала в туалет и поэтому была не лучшей слушательницей. Я рассказала ему всё о Карле, Лео и моём детстве в качестве Альберты Эйнштейн, а он рассказал мне о своём слишком строгом отце, пьющем младшем брате и о матери, которая умерла, когда Юлиусу было 14 (теперь понятно, откуда у него потребность помогать людям). Аптека перешла к Юлиусу от отца только в прошлом году, вместе с кучей старых проблем, которые ему пришлось решать, и сложностями по финансовой части. После особенно грустных рассказов мы привыкли вытаскивать розовые карточки фрау Картхаус-Кюртен и для улучшения настроения выполнять какое-нибудь из записанных на них заданий.

Юстус считал, что благодаря карточной терапии фрау Картхаус-Кюртен он тоже чувствует себя намного лучше, прежде всего благодаря карточке «Наконец высказать Тине своё мнение», которая продвинула развитие его души на световые годы вперёд.

– То есть ты делаешь мою терапию даже тогда, когда меня нет? – спросила я. – Это нехорошо.

– Ну, ты тоже без меня ездишь на море, – ответил аптекарь. Я в ответ вздохнула и забыла спросить, кто такая Тина.

Моя мать пригласила меня на двухнедельную поездку на Майорку – чтобы посмотреть, как цветёт миндаль. Но, во-первых, когда мы туда прилетели, миндаль уже отцвёл, и, во-вторых, моя невестка Циркульная пила и её дочка Элиана тоже отправились с нами. Я об этом не знала (иначе я бы с ними не поехала), но моя мать утверждала, что она узнала об этом в последнюю минуту.

– Она хотела сделать нам сюрприз, – прошипела она мне в ухо, когда в аэропорту я вместо проявления бурной радости довольно невежливо спросила: «Но вы ведь не остановитесь с нами в одном отеле?» (что было риторическим вопросом).

– Это будет действительно классный девчоночий отпуск, – заявила Циркульная пила, у которой не было ни подруг, ни голубого лучшего друга и которую должен был пожалеть даже не столь мягкосердечный человек, как я. – Мы все четверо купим себе одинаковые шмотки и взбаламутим весь остров!

– Кому свинья, а нам — семья, – шепнула мне мать, решительно толкая меня к выходу из аэропорта.

Ну да, есть вещи и похуже, чем сидеть весной в пятизвёздочном отеле на средиземноморском острове. После затяжной холодной зимы в Германии здешняя изобильная зелень, солнечный свет и тёплый воздух были изумительно прекрасны.

И когда Циркульная пила заводила свои бесконечные монологи («Знаешь, в принципе для тебя время ещё не ушло, ты ещё можешь познакомиться с мужчиной, родить ребёнка и таким образом придать своей жизни смысл. Только для бедной Мими это будет тяжело – ей уже к сорока, она наверняка чувствует себя наказанной и покинутой Богом…»), я просто смотрела на горизонт и рассчитывала в уме квадратный корень из 423 200 с тремя точками после запятой.

Моя племянница Элиана («Боже, разве при виде неё у тебя не тает сердце?»), к моему облегчению, отказалась от привычки жевать сопли, но зато постоянно заплетала мне волосы в косы и начинала плакать, когда я после двух часов дёрганья хотела получить свою голову обратно («Пожалуйста, Элиана, не плачь. Ты можешь заплетать косу бабушке, бабушка тоже сидит тихо. Я тебе уже говорила, что тётя Каролина не очень любит детей, потому что у неё их нет, и она уже не помнит, каково это – иметь ранимую детскую душу»). Иногда, когда Циркульная пила водила Элиану в туалет, мы с мамой смывались и проводили пару часов без них. Это были, без сомнения, самые спокойные часы нашего отпуска.

Возвратившись домой через две недели, мы увидели, что в Германии тоже началась весна.

20

«Тот, кто лжёт, хотя бы думает правдиво».

Оливер Хассенкамп

Фрау Картхаус-Кюртен стала соблюдать диету и поэтому была в плохом настроении.

– Мы давно уже топчемся на месте, – заявила она. – Сегодня мы наконец поговорим о теневой стороне вашего брака.

– О чём?

– Понимаете, Каролина, после смертельного случая совершенно нормально видеть только то, что ты потерял. Но по прошествии времени надо уметь понять, что же ты при этом выиграл. И в вашем случае это что?

– Деньги?

– Я имела ввиду совсем другое! – Фрау Картхаус-Кюртен энергично покачала головой. – Я имела ввиду свободу! Сейчас, когда ваш пожилой, доминирующий и эгоистичный муж мёртв, вы наконец свободны делать всё, что захотите!

Эта женщина просто идиотка. Я всегда это знала. И у неё точно недостаток глюкозы в организме. С каждой минутой она становилась всё более раздражённой.

– Ваш восстановительный период закончен, – заявила она.

Я торопливо перечислила 34 счастливых действия за прошедшую неделю (20, если не считать капучино), но фрау Картхаус-Кюртен только отмахнулась.

– Вы не можете поощрять себя целыми днями! Да и за что, собственно? За то, что вы вообще встали с кровати?

– Э-э-э…

– А вы знаете, сколько калорий в капучино с сахаром? Как в полноценном обеде! – Она наклонилась и неодобрительно посмотрела на меня через стол. – Сколько времени вы уже ко мне ходите? Сколько это будет длиться – целую вечность? Вы можете предъявить мне какие-нибудь результаты? Нет! Вы по-прежнему живёте у сестры, вопрос с наследством не решён, и у вас до сих пор нет никаких представлений о будущей работе. Дальше так продолжаться не может.

Ясно, но то же самое относится к вам. Вы по-прежнему ужасающе непрофессиональны, переводите все разговоры на себя и постоянно убираете волосы со лба.

Фрау Картхаус-Кюртен вытащила из ящика стола пакетик с карамельками и положила его на стол.

– Разве не странно, что бескалорийная еда такая невкусная? Не говоря уже о том, что ею невозможно наесться… Впрочем, всё равно. Сегодня мы составим список того, что вы должны непременно сделать на этой неделе. Квартира! Наследство! Работа! – Она критично посмотрела на мои волосы. – И, пожалуй, стрижка.

– Как? Всё за одну неделю?

– Послушайте, Каролина. Вы здоровы! Вы больше не должны прятаться от жизни. – Она вздохнула и сунула в рот диетическую карамельку.

– Она права, – сказал аптекарь, когда я ему пожаловалась на мою бестолковую психотерапевтшу. – То есть она бестолковая, и то, что она сказала о Карле – это просто безобразие, но в остальном она права. Чего ты вообще ждёшь?

– Ну, я же не знала, что квартиру с камином так трудно найти, – ответила я. – И не из-за меня затянулось дело с наследством. Адвокат дядюшки Томаса строчит одно письмо за другим. А что касается дипломной работы…

– Ну?

– Тут мне, честно говоря, возразить нечего. Я могла бы её закончить.

– Ну так сделай это – законченный диплом гарантированно облегчит тебе поиск работы. Я бы нанял тебя как частного аудитора, а то у меня всё опять пошло вразнос. – Он вздохнул.

Я похлопала его по руке.

– Юстус, ты не можешь позволить себе нанять аудитора. Но я с радостью помогу тебе бесплатно. Цифры – это мой конёк.

Я и в самом деле всё больше времени проводила в аптеке, доводя его бухгалтерию до ума. Его отец в последние годы вёл дела небрежно, из-за чего министерство финансов предъявило им новые требования, которые мучили Юстаса хуже зубной боли. Ознакомившись с ситуацией, я посоветовала ему сменить налогового консультанта.

– Но этот работает на нас уже двадцать лет, – возразил Юстус.

– Да, и все двадцать лет он работает плохо, – ответила я. – Послушай меня! Вот ты знаешь, какие туфли мне идут, а я знаю, как превратить твою аптеку в золотую жилу.

И Юстус послушал меня и обратился к тому же налоговому консультанту, которого Мими с Констанцей наняли для «Пумпс и Помпс».

В качестве ответной любезности я пересилила себя и сообщила риэлторше, что готова рассматривать квартиры без камина. Это её очень обрадовало. За четыре дня она организовала мне семь осмотров. Поскольку и Мими, и аптекарь сошлись во мнении, что квартира-студия с большой террасой и ярко-красной современной кухней как нельзя лучше подходит мне, я подписала договор о съёме с первого июня. Конечно, до первого июня было ещё далеко, но за это время мне надо было многое успеть. Например, купить кровать.

Моя будущая квартира находилась в проезде Мух-Журчалок, недалеко от дома Мими.

– Когда ребёнок закричит, я, наверное, его услышу, – опрометчиво сказала я, но в этот раз Мими не стала ругаться («Что-что? Мы, кажется, договорились придерживаться правил!»), а схватилась за живот и закричала:

– Оно толкается!

Хотя это прямо-таки напрашивалось, я не ответила ей: «Что-что тебя толкнуло? Мы, кажется, договорились придерживаться правил!», а положила ладонь ей на живот и тоже ощутила толчок. Маленькая слива шевелилась.

Всё как-то развивалось.

В офисе аптеки я снова стала работать над дипломом. Там было спокойно и тихо, вокруг не шныряли коты, которые норовили развалиться на клавиатуре, как только я начинала печатать. Иногда я на пару минут вставала к прилавку – если собиралось слишком много клиентов или Янине с Юстусом требовался перерыв. Мне нравилось в аптеке. Нравился тихий шорох, с которым открывались шкафчики с лекарствами, нравился порядок в этих шкафчиках, нравились сложные названия лекарств и препаратов – некоторые из них звучали как стихи, особенно если называть их друг за другом. Ксилометазолингидрохлорид – это просто растекалось по языку.

На клиентов мне в основном везло, сумасшедшие и ненормальные обращались в основном к бедняжке Янине. Только один раз мне попалась женщина, спросившая тест на беременность, который бы действовал и в критические дни.

С Яниной, ФТА, я быстро нашла общий язык, она даже пригласила меня к себе на свадьбу.

– Будет просто прекрасно, если ты придёшь, тогда Юстус не будет чувствовать себя одиноким. Потому что на свадьбе все будут парами – не считая моей невозможной кузины Франциски.

– И никакого хорошенького кузена? – подмигнув, спросила я и показала глазами на Юстуса, который как раз разбирал новую партию лекарств.

–– Нет, – ответила Янина. – Все кузены или заняты, или голубые.

– Но ведь это как раз… – Меня прервал звякнувший дверной колокольчик. Я не поверила своим глазам: в аптеку вошёл дядюшка Томас. Я его сразу узнала, он не очень изменился за последние пять с половиной лет, только мешки под глазами стали больше.

– Ну-ну, кого это мы здесь видим? – развязно спросил он. – Моя любимая бывшая невестушка!

Юстус, стоявший за шкафами, вопросительно посмотрел на меня.

– Всё нормально, – сказала я ему. – С этим я справлюсь.

– Я подумал, что если уж гора не идёт к Магомету, то надо Магомету идти к горе, верно? – заявил дядюшка Томас. – Твоя сестра мне сказала, что ты здесь. Лакомый кусочек, кстати, эта твоя сестра, только в талии немного полновата.

– Чего вы хотите?

– Собственно, я хотел поговорить с тобой, сердечко, но раз уж я здесь, то куплю-ка я себе таблеток. – Он повернулся к Янине. – Мне, пожалуйста, две пачки диазепама, ягнёночек.

Раньше я не замечала, что он такой любитель уменьшительно-ласкательных слов. Очень противно.

– Тогда мне, пожалуйста, рецепт, – ответила Янина.

Дядюшка Томас засмеялся.

– К сожалению, я забыл его дома. Но я занесу его попозже, ладно? Кстати, я кинопродюсер, и я вижу в твоём лице большой потенциал. Ты когда-нибудь думала стать актрисой?

– К сожалению, без рецепта мы не можем…

– Да-да-да, – сказал дядюшка Томас. – Убогая лавчонка. И забудь про кино – ты слишком стара для этого. – Он снова повернулся ко мне и опять включил свою масляную улыбку. – Ну что, невестушка, как наши дела?

Как наши дела? Какие такие дела, наркозависимый неудачник?

– Что вы имеете ввиду? Чего вы здесь хотите, кроме как разжиться парочкой строго рецептурных анксиолитиков? – спросила я.

Юстус, стоявший между шкафами, вздёрнул бровь. Я украдкой улыбнулась ему. Такое красивое слово нельзя упускать без употребления.

– Я хотел ещё раз предложить тебе сделку, – ответил дядюшка Томас. – До обращения в суд. – Из кармана пиджака он извлёк листок бумаги и помахал им в воздухе. – А именно с этим собственноручно написанным завещанием моей любимой покойной тётушки Ютты.

Поскольку в аптеку как раз набежала целая куча народу, я решила продолжить этот разговор на улице. Юстус тоже сделал движение к выходу, но я покачала головой. Тут я действительно справлюсь сама.

– Здесь всё написано чёрным по белому, – заявил на улице дядюшка Томас. – «В случае моей смерти вся моя собственность должна отойти моему любимому Томми». – Ну разве не трогательно? Мы всегда были очень близки, моя милая тётушка и я. Правда, это было написано в 2002 году, но моя тётушка была в то время в полном душевном здравии. Любой графолог признает подлинность этого документа – у меня есть куча писем для сравнения.

– Вот как, – ответила я. У дядюшки Томаса по-прежнему была привычка во время разговора облизывать губы. И, очевидно, его псевдология развилась ещё больше. – Очень мило, что вы решили предупредить меня до подачи дела в суд.

Дядюшка Томас театрально вздохнул.

– Только потому, что я сыт по горло всей этой историей. И ещё я хочу сэкономить наши деньги. Потому что в конце концов выгоду из этого дела извлекут адвокаты, эксперты и юристы. Разве нам это нужно, невестушка? Разве нам это действительно нужно?

– Нет. Но я всё ещё не понимаю, что вы вместо этого предлагаете.

Дядюшка Томас небрежно прислонился к фонарному столбу.

– Я уже тебе говорил, что всё это имеет для меня прежде всего духовное значение. В наследстве тётушки Ютты есть несколько дорогих моему сердцу вещей. К примеру, табакерка, парочка картин, часы Картье…

– …которые принадлежали вашему отцу…

– …да, и, возможно, жирандоль, которой я восхищался ещё ребёнком. Тебе не обязательно говорить об этом Лео и моим очаровательным племянницам. Маленькие алчные гадюки и без того хорошо упакованы, они вытесняют тебя буквально отовсюду. Ты можешь просто передать мне эти вещи, после чего мы мирно разойдёмся и счастливо проживём до конца своих дней.

Я сделала вид, что всерьёз задумалась. Дядюшка Томас зорко наблюдал за мной.

– Есть одна проблема, – наконец сказала я. – Табакерка, украшения и часы до сих пор не найдены.

– Ну, тут у меня есть для тебя хорошие новости, – ответил дядюшка Томас. – Я случайно знаю, где всё это находится.

Ах нет.

– А именно в сейфе в доме моих родителей. Защищённые паролем из девяти букв. К сожалению, фирма, которая монтировала этот идиотский сейф, уже сорок лет как приказала долго жить. И, к сожалению, в Северной Рейн-Вестфалии нет ни одной службы, которая бы могла открыть этот сейф.

– Чтобы вскрыть сейф, вы вызывали специальные службы?

Дядюшка Томас пожал плечами.

– Стоило попытаться. Могу поспорить, что мой очаровательный племянник сделал то же самое. И поскольку он всё время следит за сейфом, я не мог воспользоваться газовым резаком. К тому же этот негодник оборудовал дом охранной сигнализацией наподобие Букингемского дворца. Поэтому мой план совершить кражу со взломом тоже не удался. – Он глупо захихикал. – Шутка. Но будем откровенны: содержимое сейфа может обеспечить человека до конца жизни.

– Ох, – сказала я. – Тогда у того, кто знает пароль, есть хорошее преимущество, верно?

Язык дядюшки Томаса ещё быстрее заелозил по губам.

– Ты знаешь пароль?

Я сделала вид, что считаю в уме буквы, загибая при этом пальцы. Затем я кивнула.

– Девять букв, да. Карл везде использовал один и тот же пароль. Он просто не мог запомнить никаких других.

Дядюшка Томас завопил каким-то инфернальным голосом:

– О! Боже! Мой! Я встал бы на колени и начал целовать тебе туфли, если бы не боялся испачкать брюки! Ты знаешь пароль! Она знает пароль!

– Разумеется, – ответила я и, не удержавшись, добавила: – Почему ты не спросил меня раньше?

У дядюшки Томаса был такой вид, словно ему отвесили пощёчину.

– Да, почему я не сделал этого раньше? – сказал он. – Но ещё не поздно. Мы сейчас можем открыть этот чёртов сейф и поделить между собою содержимое!

Я покачала головой.

– Честно говоря, мне ничего из этого не надо. Всё это наследство для меня тяжкий крест.

Дядюшка Томас уставился на меня во все глаза.

– В самом деле? Ну, тем лучше! То есть я могу тебя понять – деньги обременяют, и… Ты ещё молода и красива… Нет проблем, я могу взвалить это на себя.

Надо же, какая самоотверженность!

– Но как насчёт Лео, Хелены и Коринны?

– А что такое? Нет-нет, Лео и белокурые бестии не должны об этом знать. Я тебе раньше не говорил, чтобы не сеять лишних раздоров, но эта троица готова на всё, чтобы испортить тебе жизнь. И если послушать, что они о тебе говорят, то можно составить о тебе совершенно неверное представление, в самом деле. Психически больная нимфоманка – это самое мягкое, что я слышал.

Возможно, он не врал.

– То есть их мы к этому делу привлекать не будем?

Дядюшка Томас кивнул.

– Как умные люди – а мы ведь умные, верно? – мы оставим в сейфе парочку не очень интересных вещей, тогда никто не узнает, что мы уже открывали сейф. Разве это не грандиозный план?

Да. Да, план исключительно грандиозный.

– А вдруг вы потом всё же обратитесь с завещанием тёти Ютты в суд?

– Детка, не будь такой недоверчивой. – Дядюшка Томас сделал честные глаза. – Я обещаю: как только вещи попадут ко мне в руки, я на твоих глазах разорву завещание на мелкие кусочки. Я же сам буду ужасно счастлив, когда мы наконец покончим с этим делом.

Я пару раз задумчиво кивнула.

– Ладно. Я согласна. Сегодня вечером мы отправимся на виллу и почистим сейф. А мы вообще сможем туда попасть? Я имею ввиду сигнализацию.

– Да, да, не беспокойся. У меня есть ключ и разрешение Лео на посещение дома. Как я говорю, по сентиментальным причинам. В конце концов, я там вырос. А почему бы нам не поехать туда прямо сейчас?

– К сожалению, сейчас не получится. Я до вечера работаю.

– Хорошо. Вот моя визитка, позвони, когда освободишься. Мы с моим порше за тобой заедем. – Дядюшка Томас возбуждённо потёр руки. – Это будет весело.

Да, я уже тоже дьявольски радуюсь предстоящему веселью.

21

«Самый искусный лжец — это тот, кто посылает

малую ложь кружным путем».

Сэмьюэл Батлер

Когда дядюшка Томас ушёл, я осталась стоять на крыльце и смотреть в пустоту. Из этого состояния меня вывел Юстус, который вышел из аптеки и спросил, что со мной такое. Я ответила, что во мне идёт внутренняя борьба.

– Между ангелочком и чертёнком? – уточнил Юстус.

Я покачала головой.

– Нет, между двумя чертятами. Мне только что предложили прекрасную возможность – можно сказать, поднесли на блюдечке. Я могу разбогатеть и отомстить, причём одновременно.

– И о чём тут думать?

– Ну, один чертёнок хочет быть гадким и противным, а другой ещё и собирается стать преступником. Конкретнее речь идёт о том, как мне поступить – действовать самой или позвонить Лео.

– В прошлый раз он был не очень добр к тебе, – заметил Юстус.

– Верно. С другой стороны, у него уже было достаточно времени подумать о том, как плохо он себя вёл.

Юстус ничего не ответил.

– Да, я знаю. Это скорее маловероятно. – Я закусила губу. – Но я ему всё же позвоню. Тогда потом мне будет не в чем себя упрекнуть.

Аптекарь обнял меня за плечи и притянул к себе.

– Тебе нужна моя помощь?

– Нет, я справлюсь сама.

– Хорошо. Но ничего опасного ты делать не будешь?

– Нет. – Я невольно засмеялась.

– То есть я могу не волноваться?

– Да, ты можешь не волноваться.

Юстус отпустил меня и поправил мне волосы.

– И когда ты разбогатеешь, ты чем-нибудь со мной поделишься?

– Обязательно, – ответила я и засмеялась.

– Отлично. Ну давай делай своё гадкое и противное дело. А я на всякий случай буду звонить тебе каждые полчаса.

Ах, аптекарь. Мой лучший друг. Такой милый в своём белом кителе. У меня на глаза опять навернулись слёзы.

– Знаешь, я уже не могу себе представить, что я могла бы жить без тебя.

– Я тоже тебя люблю, – легко ответил Юстус. – Но не надо из-за этого реветь. О нет, в аптеке опять полно клиентов. Мне пора к Янине. – Он наклонился и поцеловал меня в губы. – До скорого, ладно? Ты со всем справишься.

Юстус часто целовал меня, но в губы ещё ни разу. Его поцелуй несколько шокировал меня, но я попыталась сделать вид, что ничего особенного не произошло, и ответила:

– Да, до скорого.

Я потом подумаю над вопросом, можно ли мужчинам-геям целовать женщин в губы. Это как если ты подсунешь человеку под нос вкуснейший земляничный торт, а потом съешь его сам (или отдашь кому-нибудь другому). Может, мне стоит обсудить эту тему с моей терапевтшей? Мы в последнее время решили столько проблем, что вполне можем осилить ещё одну. Например: «Помогите, от поцелуя моего лучшего голубого друга у меня кружится голова». У фрау Картхауз-Кюртен наверняка найдётся какая-нибудь классная теория по данному вопросу. Но, как уже было сказано, я подумаю об этом позже. Сейчас мне надо закончить другое дело.

Лео не очень обрадовался, когда я позвонила ему и сказала, что мы должны увидеться как можно скорей.

– Каролина, я работаю и не могу уйти просто так.

– Ладно, тогда я сообщу пароль от сейфа дядюшке Томасу, – сказала я. – Потому что он предложил мне одну очень интересную идею: обчистить сегодня вечером сейф и ничего вам об этом не сказать.

– Ты знаешь пароль?

– Разумеется, – ответила я. – Встретимся через полчаса возле виллы, хорошо?

– Хорошо, – сказал Лео. О своей незаменимости на рабочем месте он больше не распространялся.

Вилла его бабушки и дедушки стояла в тени старых деревьев и выглядела как прекрасный заколдованный замок. Я очень хорошо понимала желание невесты Лео здесь жить. Это был дом мечты. Просто позор, что ему пришлось так долго пустовать. Впрочем, сад выглядел ухоженным, газон и изгороди подстрижены, а на клумбах росли элегантные тёмно-лиловые тюльпаны, плывущие над морем незабудок.

Я села на ступени у входной двери и стала вспоминать тот день, когда я впервые увидела здесь Карла. День, который полностью изменил мою жизнь. Я думала, что такой день бывает только раз в жизни. Но после смерти Карла я поняла, что это не так.

Лео припарковался на подъездной аллее и вышел из машины. Издалека он выглядел как Карл, но только на первый взгляд. Его походка была другой, более жёсткой, в ней не было крокодило-дандиевской небрежности Карла. И Карл скорее бы умер, чем постригся бы так коротко. Ещё пара лет, и их сходство, наверное, полностью исчезнет. Как всегда говорит моя мама, «твоё лицо в сорок лет целиком зависит от тебя».

– Ты давно ждёшь?

– Максимум пять минут. – Я встала и отряхнула пыль с юбки. Юбка была новая, в лиловую клеточку – мне хотелось купить что-нибудь подходящее к лиловым туфлям.

– Ф-ф-фу-у, что это у тебя в руках?

– Это номер 243, – ответила я. – Любимый пёсик твоей тётушки Ютты.

– Правда? Вредная маленькая шавка? Я немного задержался, потому что в тот момент, когда я уже собрался выходить, позвонил дядюшка Томас. – Лео открыл входную дверь, зашёл в холл и выключил охранную сигнализацию. – Он сказал, что располагает собственноручно написанным и нотариально заверенным завещанием тёти Ютты и хочет предъявить иск на причитающуюся ему часть. Разве что я пойду на мировую и отдам ему определённую картину.

– Ты отделался лучше меня, – заметила я. – От меня он потребовал половину содержимого сейфа. Правда, был согласен и на всё. Он вполне может понять, что для меня деньги не так важны.

– Если тётя Ютта действительно оставила ему что-то по завещанию…

– Не оставила, – перебила его я. – Она хотела оставить всё своему любимому Томми.

– Но…

– Томми – это имя номера 243, – сказала я, подсовывая фокстерьера под нос Лео. – Видишь? Имя выгравировано на подвеске. Но, во-первых, животные не могут наследовать, а во-вторых, любимый Томми приказал долго жить ещё до тёти Ютты, поэтому всё её имущество перешло к ближайшему родственнику, а именно твоему деду. Который оставил всё твоей бабушке. А она – Карлу. Ужасно, как много собак и людей умерло за последние четыре года, верно?

Лео выглядел ошеломлённым.

– И ты совершенно уверена?

– Насчёт собаки? Совершенно, – ответила я. – Ты ведь должен помнить, что пса звали Томми, верно? Даже я это знаю, а я видела твою тётушку всего один раз. Никто не собирался оставлять что-либо твоему бедному дядюшке Томасу. Он всех достал своими постоянными просьбами о деньгах. Твой дед много лет назад лишил его наследства, но всё же продолжал подкидывать ему деньги. С этим завещанием он просто блефует, чтобы вытащить из нас хоть что-нибудь, что бы он мог обратить в деньги.

– И к тому же он прибрал к рукам тысячи, выкинув этот номер с фондом Шютца – якобы для поддержки кинематографа, ха-ха-ха, – пробурчал Лео. – Он поместил это объявление без нашего ведома. Я сразу понял, что ты или кто-нибудь из твоей семьи обязательно его прочтёт. Мне очень хотелось оторвать дядюшке Томасу голову. Вот уж действительно паршивая овца в семье.

То есть эти вторые поминки должны были пройти тихо, в узком кругу? Эта новость немного смягчила меня.

Я последовала за Лео через холл и осталась стоять у подножия широкой, элегантной лестницы, ведущей на второй этаж.

– Пароль – одуванчик, – сказала я.

Лео повернулся ко мне.

– Сейф в подвале.

– Иди без меня. Я побуду здесь.

– Ты боишься идти со мной в подвал?

– Нет. – Или мне стоило бояться? Кто унаследует мою часть, если Лео стукнет меня жирандолью по голове и запрёт сейфе с паролем «Мачеха»? Или «Вымогательница». Никто не догадается.

Лео пожал плечами.

– Одуванчик?

– Да. У Карла везде был только этот пароль. Он не мог запомнить ничего другого. Он ненавидел мои сложные коды. Когда он такой код находил, он всегда переименовывал его в одуванчик. – Я села на нижнюю ступеньку лестницы. Именно здесь я впервые увидела Карла.

Лео нерешительно остановился передо мной.

– Странно всё это получилось с вами двумя, – сказал он. – Я последний раз видел отца на похоронах бабушки. Мы не обменялись и парой фраз – ему, как обычно, пришлось вытягивать из меня слова клещами. Но потом я сделал ошибку – спросил у него, как твои дела и по-прежнему ли ты считаешь всевозможные вещи. Я, собственно, спросил с иронией, подумав, что это его смутит. Но едва прозвучало твоё имя, как выражение его лица совершенно изменилось. Он стал выглядеть абсолютно счастливым, он не мог перестать говорить о тебе. Он сказал, что ты опять заканчиваешь учёбу с лучшими оценками и будешь рада переехать в Лондон, потому что ты обожаешь ходить в музеи, и что твоя попытка пожарить стейки всегда заканчивается пожаром на кухне. И да, ты по-прежнему считаешь, но только тогда, когда ты думаешь, что он этого не видит.

– Один раз, – сказала я, глядя мимо Лео. – Только один раз был пожар на кухне.

– Как бы то ни было, – ответил Лео. – Ну, я пошёл вниз за сокровищем.

– Подожди, – сказала я и сунула ему в руки номер 243. – Надо оставить что-нибудь в сейфе для дядюшки Томаса. Пускай он там что-нибудь найдёт.

Лео ухмыльнулся.

– Ну, это жестоко!

– Да, не правда ли? – Я ухмыльнулась в ответ.

Пока Лео был в подвале, я медленно гуляла по первому этажу. Немногочисленная мебель была накрыта белыми чехлами, как это можно иногда видеть в американских фильмах. В гостиной по-прежнему стоял рояль. Я осторожно откинула чехол и открыла крышку.

Перед моими глазами возник образ Карла – когда он, облокотившись на рояль, с ожиданием смотрел на меня.

Я заиграла шопеновскую «Фантазию-Экспромт», опус 66. Рояль был, к счастью, настроен. Я ещё не закончила играть, как Лео вернулся из подвала. Его щёки пылали.

– Всё там, – сказал он и положил на рояль бриллиантовый браслет. – И даже ещё больше – я и не знал, что у моей бабушки столько украшений. Сейф выглядит так, как будто кто-то ограбил ювелирный магазин. Невозможно представить, что вся эта куча сокровищ больше года пролежала в пустом доме. Деду надо было отнести его куда-нибудь в банк и запереть в сейф, в этом смысле он поступил безответственно. Это счастье, что дядюшка Томас не смог подобрать пароль. «Одуванчик» всё-таки начинается не на букву «я»! Рано или поздно он бы на него наткнулся.

– Ты уже запер сейф?

Лео покачал головой.

– Ещё нет.

– Может, оставим для дядюшки Томаса что-нибудь ещё, не только пёсика? – предложила я.

– Ты что, жалеешь этого лгуна? Лично я ни капли!

– В сейфе была табакерка?

– О да, – ответил Лео. – Она стоит сорок тысяч.

– Сорок тысяч евро за табакерку? Давай оставим её дядюшке Томасу, он так её хотел!

– Да, потому что она так дорого стоит, – ответил Лео. – Давай лучше оставим ему парочку тех безобразных украшений, которые мой дед дарил моей матери в шестидесятых годах.

– Хорошо, но табакерку давай ему тоже оставим, – сказала я. – Пожалуйста! Можешь вычесть её из моей части.

Лео скорчил недовольную гримасу.

– Ну ладно, – сказал он.

На всякий случай я пошла с ним в подвал и своими глазами наблюдала, как он засунул в сейф номер 243 (прощай, мой маленький друг!), табакерку и шкатулку с драгоценностями.

– Подожди, – сказала я, когда он уже хотел захлопнуть тяжёлую дверцу сейфа. – А вдруг ты вернёшься и достанешь всё обратно, чтобы бедному дядюшке Томасу ничего не досталось?

Лео вздохнул.

– Ты действительно недоверчива, – сказал он. – Но если это тебя успокоит, поменяй пароль и не говори мне его.

Так вот и получилось, что через полчаса я позвонила дядюшке Томасу на мобильник и сказала ему, что он, к сожалению, должен будет открыть сейф без меня. У меня не хватит духу вернуться в дом, где я впервые увидела Карла.

– Да-да, – нетерпеливо ответил дядюшка Томас. – А какой пароль?

– Ich ben `ne Räuber, leev Marieche, ben `ne Räuber durch und durch, – пропела я. – Правда, без «durch und durch».

– Что? Тут же больше девяти букв! – воскликнул дядюшка Томас.

– Возьми только начальные буквы, – ответила я. – И учитывай заглавные и строчные символы.

– Подожди! – закричал дядюшка Томас. – Как ты сказала? Это же карнавальная песня, да? Во время карнавала наши родители всегда брали нас с собой в отпуск кататься на лыжах.

– Но ведь песню вы должны знать! Она как про вас написана.

Дядюшка Томас, похоже, не понял, на что я намекаю. Впрочем, я уже положила трубку.

Лео хохотал, запрокинув голову.

– Честно, мне бы хотелось увидеть лицо дядюшки Томаса, когда он откроет сейф и увидит пса!

– Надо было бы вмонтировать в сейф камеру, – сказала я. – Но уже поздно об этом думать. Нам пора делать ноги. Дядюшка Томас доберётся сюда быстрее, чем пожарная машина.

Лео повёз меня меня домой. Драгоценности звякали на каждом повороте, и мы с Лео всякий раз улыбались. Повинуясь внезапному порыву, я попросила Лео отвезти меня не в Шершневый проезд, а в переулок Жука-бронзовки.

Лео кивнул в знак согласия.

– Кстати, недавно я видел тебя в кино. Но я был с Ларисой, и мне не хотелось заговаривать с тобой, чтобы не приводить тебя в смущение.

– В каком смысле? – Я бы с удовольствием поглядела на эту Ларису. – Чем бы это ты привёл меня в смущение?

Лео криво улыбнулся.

– Ну ладно, это я не хотел, чтобы ты привела меня в смущение. Понимаешь, у тебя есть такая манера, то есть я думаю, что ты делаешь это не нарочно… Кроме того, ты была не одна. Ты была там вместе с этим аптекарем. Лариса знает его, она ни в коем случае не хотела с ним сталкиваться, потому что он встречался с её подругой Тиной, а потом оставил её прямо перед свадьбой.

– Нет, это исключено, потому что Юстус… – я запнулась.

– Поверь мне, Лариса знает его очень хорошо, – ответил Лео. – Она сказала, что этот тип сначала производил очень приятное впечатление, но потом он бросил её подругу за две недели до свадьбы. Подруге понадобились годы, чтобы пережить это. Ты только себе представь – приглашения давно разосланы, свадебное платье куплено, ресторан заказан, стол оплачен… – не очень красиво, верно? То есть будь с ним осторожна. – Лео затормозил перед «Пумпс и Помпс». – Но вы же просто хорошие друзья.

– Да, верно, – сказала я, стараясь скрыть своё внутреннее смятение. Юстус был гетеросексуальным? И за две недели до свадьбы он заметил, что он гомо? Мне надо срочно на внеочередной приём к фрау Картхаус-Кюртен.

– Ну вот, – сказал Лео. – Ну, удачи. Мы наверняка ещё будем пересекаться. В конце концов, мы живём в одном городе.

– Да, тебе тоже удачи. Во всём. – Я подхватила свою дребезжащую сумку и вышла из машины. Лео решил, что экспертов-оценщиков для всех этих вещей должна организовать я. Доверие за доверие, сказал он, тем более что мы так элегантно довели до конца этот дурацкий раздел имущества.

Сумка была такая тяжёлая, что я боялась, что у неё оборвутся ручки. На всякий случай я поддерживала её снизу.

– Кстати, скажи своей Ларисе, что в «Пумпс и Помпс» она сможет получить десять процентов семейной скидки. – На самом деле семейная скидка была двадцать процентов, но Лариса пока и не была членом семьи. Мне просто очень хотелось с ней познакомиться.

– О, это очень мило, – сказал Лео. – Хелена и Коринна тоже будут ужасно рады – они обе безумно обожают обувь.

М-да. Верно, ещё же есть Коринна с Хеленой.

Я подождала, пока машина Лео скроется за углом. Со своей стокилограммовой сумкой я пересекла улицу и побежала в аптеку.

Янина как раз собиралась закрываться.

– Это снова ты, – сказала она. – А Юстус уже ушёл. Он собирался на строительный рынок. Опять что-то мастерит в своём подвале.

Я водрузила сумку на ближайший стул.

– Скажи, Янина, ты знала Тину?

– Тину? Эту ведьму? Конечно, знала, – фыркнула Янина. – Откровенно говоря, я всегда её терпеть не могла, но для Юстуса она была идеалом. То есть она его совершенно околдовала. Как можно быть таким слепым? На каждой вечеринке она липла к моему парню. И к брату Юстуса Якобу. И вообще ко всем мужикам. Но Юстус говорил, что она просто дружелюбна. И немного пофлиртовать не вредно. Ну, он говорил это до тех пор, пока он не застукал её со своим братом в постели. Заметим, в своей собственной постели. Он её продал потом на блошином рынке.

– Она спала с братом Юстуса? – Неудивительно, что Юстус стал голубым.

– Именно. За две недели до свадьбы. Всё было уже распланировано до мелочей. Тинино платье стоило шесть тысяч евро. Его оплатил Юлиус. Но хуже всего в этой истории то, что его брат снова запил. А ведь он уже год как завязал.

– Бедный Юстус. Это просто ужасно.

– Да. – Янина опустила роллеты на окнах, и я помогла ей защёлкнуть замки. – Да, это действительно ужасно. Хотя мы очень порадовались, что между ними всё кончено. То есть они вообще не подходили друг к другу. А сейчас у него снова всё в порядке. Хотя эта змея до сих пор не вернула ему кольцо, которое он подарил ей к помолвке. Сказала, что потеряла. Как же! Кольцо стоило четыре штуки, такое трудно потерять. Платина с изумительно красивым бриллиантом. Юстусу и без того пришлось оплатить всю эту несостоявшуюся свадьбу. А эта дрянь бегала и рассказывала всем, какая она несчастная и какой Юстус негодяй.

– Вот ведьма. И что из неё стало?

– Ну, с тех пор уже прошло два года, и почти всё это время она упорно преследовала Юстуса. Она непременно хотела его вернуть, брала, можно сказать, на измор. Постоянно появлялась здесь и устраивала сцены. Но, похоже, что пару месяцев назад она нашла себе другого дурачка. Одна моя подруга рассказывала, что он вроде бы банкир из Бонна и что он хочет подарить ей мерседес кабрио, если она сделает на заднице татуировку с его именем. Я не верю ни одному слову, а ты?

Меня сейчас интересовало нечто другое.

– А когда Юстус после этого… ну, то есть когда он заметил… э-э-э… Ему понадобилось много времени, чтобы забыть всё это дело с Тиной?

– Оно его мучило довольно долго, – ответила Янина. – Ему было тяжело из-за того, что он оказался таким остолопом. Я бы сказала, что он действительно потерял доверие к женщинам. Пара свиданий на одну ночь – вот и всё, что у него было за это время.

– Пара свиданий на одну ночь с женщинами? – вырвалось у меня.

Янина удивлённо посмотрела на меня.

– Разумеется, с женщинами – с кем же ещё? Ты считаешь, что это плохо? Другие мужчины ходят к проституткам. Вроде как 50% мужчин ходит, причём не важно, свободны они или не свободны. Ты этому веришь? Я нет. Более того, я могу сказать, что из всех мужчин, которых я знаю, максимум двое ходят к проституткам. Каролина? Всё в порядке? Ты смотришь как-то странно.

– Знаешь ли ты, что у меня IQ 158?

– В самом деле? Ого!

– И тем не менее я наиглупейшая корова на всём белом свете! – сказала я. – И почему? Только из-за увлажняющего крема! И лилового лака для ногтей! И туфель!

Янина покачала головой.

– Ничего не понимаю. Ну что, выходим? Мне пора домой. Наша свадебная распорядительница принесёт сегодня на пробу варианты тортов. Я специально не ела целый день.

– Нет, я подожду здесь Юстуса, если можно, – сказала я.

– Конечно, можно. Как замечательно, что вы нашли друг друга, – ответила Янина. – Вы очень друг другу подходите. – Она чмокнула меня в щёку и выпорхнула за дверь.

Я села в бюро на стул, положила голову на стол и сказала на семи различных языках:

– Какая же я идиотка.

Потом вернулся аптекарь. Весело насвистывая, он вытащил из пакета свою покупку – коробочку с болтами. Увидев меня, он улыбнулся.

– Ты вернулась, маленькая колючка – живая и невредимая. Было тяжело?

Я покачала головой.

– Но у тебя такой вид, как будто ты плакала. – Он обеспокоенно сморщил свой веснушчатый нос. – Хочешь пойти со мной в мастерскую? У меня там есть кое-что, что я хочу тебе показать. Может быть, это тебя немного подбодрит.

И я второй раз за день спустилась в подвал. И второй раз за день увидела в подвале сокровище.

Аптекарь смастерил для меня камин. Из дерева. С очень широкой каминной полкой.

– Это самый красивый камин, который я когда-либо видела, – сказала я и разревелась.

– Он ещё не совсем готов, – ответил Юстус. – Надо привинтить планки. И я ещё хотел покрасить его в белый цвет. А здесь надо сделать стеклянное окно для гелиевого огня, тогда он будет выглядеть как настоящий камин. А сюда можно поставить урну. Ну не реви, пожалуйста. Ведь ничего особенного, я с удовольствием его делал …

– Ты действительно мой самый-самый лучший друг на свете, – всхлипнула я. Мой самый-самый лучший неголубой друг.

– Да, это я, – довольно ответил Юстус. Он обнял меня за плечи, я прислонилась к нему и ещё немного поревела. При этом я чувствовала себя такой лёгкой и счастливой, какой я не чувствовала себя уже давно.

Я знала, что Юстус будет рядом, когда я в один прекрасный день пойму, что готова к новой любви. И, может быть, этот день уже недалеко.

Если это случится, аптекарь ни в коем случае не должен узнать, что я считала его голубым. Пусть это навсегда останется тайной.

Content

Гир Керстин Где правда, там и ложь

Керстин Гир

Где правда, там и ложь

Роман

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21