Непотерянный рай

ПРЕДИСЛОВИЕ

Польской литературе Михал Русинек посвятил шесть десятилетий своей жизни, точнее сказать — всю сознательную жизнь. Он служил ей прежде всего своим пером как прозаик и драматург. Но кроме того, деятельно участвовал в организации литературной жизни в Польше, много сил отдал пропаганде достижений польской литературы в других странах. Один из старейших польских писателей, он и на склоне лет по-прежнему активен: публикует новые книги, участвует в общественной жизни.

В творчестве Русинека нераздельность непосредственных жизненных впечатлений, того, что видел и пережил сам автор, и той действительности, которая предстает перед нами со страниц написанных художником книг, выступает особенно наглядно. Это относится не только к произведениям строго мемуарного или очеркового жанра, но и в значительной степени к рассказам, повестям, романам, к творениям, где доминирует художественный вымысел. Жизнь писателя всесторонне отразилась в его книгах. А она, эта жизнь, большая, деятельная, честно прожитая, охватывает целую эпоху в истории польского народа, богатую острыми конфликтами, трагическими испытаниями в период немецкой оккупации и серьезными социальными переменами.

В раннем детстве будущий писатель хорошо узнал жизнь бедных и скромных тружеников, тех жителей капиталистического города, кто с трудом сводил концы с концами. Поэтому естественными и органическими для писателя были симпатии к левым политическим течениям, связь с прогрессивной общественностью, хотя непосредственного участия в политической борьбе он не принимал.

Михал Русинек родился 29 сентября 1904 года в Кракове. Этот древнейший польский город находился тогда под властью Австро-Венгрии: польского государства в то время не было на политической карте Европы. Родители писателя горожанами стали сравнительно недавно: нужда выгнала их из деревни (Галиция славилась крестьянским малоземельем и нищетой) и привела в город. Семья была довольно большой, а заработок отца, служившего рассыльным, истопником, швейцаром, — весьма скромным. И все-таки родители стремились, отказывая себе во всем, проводя строжайшую экономию, дать детям образование. Конечно, и самим детям сызмала приходилось трудиться. Михал, младший из четверых братьев, должен был, чтобы окончить гимназию, заниматься репетиторством, разносить газеты и рекламные объявления, развозить уголь. Аттестат зрелости он получил уже в независимой Польше, в 1922 году.

Русинек поступает на службу, чтобы обеспечить себе хотя бы очень скромный постоянный заработок, начинает учиться на филологическом факультете старейшего в Польше Ягеллонского университета и одновременно записывается в Высшую торговую школу. Уже в молодости литературу он рассматривает как свое жизненное призвание: в этом утверждают его и университетские занятия, лекции преподававших тогда в Кракове крупнейших польских филологов, и связи в студенческих кругах (где были весьма сильны левые настроения), и первые литературные опыты.

Первое его стихотворение, «Похороны гусара», было напечатано в 1924 году в одной из краковских газет. Стихи Русинек пишет и в последующие годы (в 1930 году выпускает даже сборник «Голубой парад»), но не они определили его путь в литературе, оставшись лишь данью молодости. Довольно рано Русинек пробует свои, силы в прозе, пишет произведения приключенческого, фантастического и психологически-бытового содержания. Повести, изданные в 30-е годы («Гроза над мостовой», 1932; «Человек в воротах», 1934; «Взвод с Дикого луга», 1937; «Земля, медом текущая», 1938), имели у читателя успех и принесли автору известность: первая из книг была отмечена премией города Кракова, а о «Земле» одобрительно высказалась в печати такая признанная писательница, как Мария Домбровская. Героями повестей были те, чью жизнь писатель хорошо знал: дети из бедных городских семей, молодые люди, стремящиеся ценой огромного труда, а подчас и компромисса с совестью подняться вверх по социальной лестнице.

Бросить службу и рассчитывать только на литературный заработок молодому писателю в те годы было нельзя. Но Русинеку удается свои служебные занятия перенести в сферы, связанные с литературой и культурой и более соответствовавшие его склонностям. Он в 1932 году переезжает в Варшаву и получает место в департаменте искусств министерства вероисповеданий и народного просвещения. Одновременно в 1933 году он становится заведующим канцелярией существовавшей тогда Польской академии литературы. Возможности этих учреждений были весьма скромны (в буржуазной Польше культура финансировалась скупо), тем не менее Русинек стал известен как энергичный и умелый организатор, пользующийся уважением в кругах творческой интеллигенции.

Наступили черные дни гитлеровской оккупации. Писатель в 1939—1944 годах не покидает Варшавы, принимает участие в работе подпольной сети польских учебных заведений, преподает историю литературы на тайных занятиях в Высшей торговой школе. Когда летом 1944 года в Варшаве вспыхнуло восстание против гитлеровских оккупантов, Русинек был в польской столице. Из разрушенного врагами города он попал в гитлеровский концентрационный лагерь, вначале в Маутхаузен, потом в Мельке и Эбензее; там от голода, болезней, непосильного труда гибли тысячи заключенных. Только солидарность и взаимопомощь узников — а Русинек был среди тех, кто старался морально поддержать товарищей, используя для этого и свои литературные способности, — давали возможность в этих нечеловеческих условиях сохранить надежду на спасение, веру в завтрашний день. Писателю удалось дожить до освобождения. Повстанческие и лагерные дни он описал в книге воспоминаний «С баррикады в долину голода» (1946). Рассказать правду о гитлеровском терроре — это была одна из неотложных задач польской литературы первых послевоенных лет. Широкую известность — и не только в Польше — получили тогда созданные польскими писателями и мемуаристами Тадеушем Боровским, Зофьей Налковской, Полей Гоявичиньской, Севериной Шмаглевской, Кристиной Живульской и другими художественно-документальные свидетельства о недавнем прошлом. Книга Русинека была одной из первых, стала документом, отразившим зверства врага и стойкость жертв. Она явилась одной из первых польских книг, переведенных на русский язык в СССР после второй мировой войны.

В народной Польше Русинек сразу же отдает свои знания и способности делу культурного строительства. В 1945—1947 годах он возглавляет департамент театров в министерстве культуры и искусства, работая под руководством замечательного писателя-коммуниста Леона Кручковского. С этого же времени он ведет активную деятельность в писательских организациях, после 1957 года некоторое время является заместителем председателя главного правления Союза польских писателей, в 1966—1972 годах возглавляет Авторское агентство. На этих постах, а в последние годы как председатель правления польской секции Общества европейской культуры, Русинек много делает для развития контактов между писателями разных стран и для пропаганды польской литературы за рубежом. Известна и его антифашистская деятельность как одного из организаторов и руководителей Объединения бывших узников концлагерей. В течение всех послевоенных лет он постоянно обращается к читателям с новыми литературными произведениями. Тесно связанный в этот период с театром, он создает и публикует несколько пьес, но все-таки по-прежнему основной его вклад в литературу — это проза. Романы, повести, рассказы, путевые записки, воспоминания.

Жанровые пристрастия писателя разнообразны. Но на всем, что он публикует, виден отпечаток его личности — человека и гражданина, художника, всю жизнь симпатизировавшего силам прогресса, патриота, безраздельно преданного делу развития национальной культуры, антифашиста и гуманиста, человека долга, сторонника активного отношения к жизни.

Пожалуй, наибольшую популярность — во всяком случае, если судить по количеству переизданий — завоевала у польского читателя историческая трилогия Русинека, посвященная Кшиштофу Арцишевскому, талантливому военному деятелю XVII века, инженеру и артиллеристу, вынужденному долгие годы пребывать в изгнании (он принадлежал к радикальному крылу реформации в Польше — арианству), участнику войн в Европе и Южной Америке, состоявшему на французской и голландской службе, дослужившемуся до чина генерала артиллерии и адмирала. Трилогию составили романы «Весна адмирала» (1953), «Мушкетер с Итамарки» (1955), «Королевство спеси» (1958); последний в 1963 году был издан на русском языке. Читатели трилогии узнали из нее много для себя нового: и о главном герое, человеке выдающемся, но историками долгое время оставлявшемся в тени, и о его времени, которое в художественной литературе было изображено с меньшей выразительностью, чем, скажем, события середины XVII века, легшие в основу романов Сенкевича. В критике отмечалось, что классическая традиция польского исторического романа автором трилогии об Арцишевском была освоена — в меру его сил — широко и плодотворно. По примеру Сенкевича он стремился к увлекательности и живости рассказа, к яркости описаний и образов. Влияние Жеромского и в известной степени Кручковского чувствуется на тех страницах романов, которые носят трагическую окраску и посвящены социальным противоречиям эпохи, крепостной неволе в Польше, неудачам, которые терпит гуманный и широко мыслящий герой в столкновении с корыстными интересами власть имущих. Соглашаясь с польскими критиками, советский литературовед И. Горский отмечает, что «Русинек выступил во всеоружии повествовательной техники», что «его романы дышат подлинным драматизмом»[1].

В 1969 году Русинек публикует воспоминания. Их название — «Невыдуманные рассказы». Заглавие это вполне уместно: для книги характерны простота изложения, обилие фактов и умение объективно оценить события прошлого и свою роль в них, благожелательное отношение к людям, которые встретились на писательском пути. Польский критик В. Садковский заметил, что воспоминания «покоряют читателя своей глубокой, временами просто поразительной подлинностью (что за феноменальная память, сохранившая не только детали, но и «локальный колорит» жизни самых разных кругов общества, и мимолетную подчас атмосферу времени!), своей искренностью и непосредственностью»[2]. А поскольку Русинек был активным участником польской культурной жизни, знал многих виднейших ее представителей, книга стала ценным историческим источником.

Отмеченные выше особенности писательской манеры Русинека дают себя знать и в его социально-бытовой и психологической прозе. Эта линия его творчества восходит, как отмечалось, к 30-м годам. После войны Русинек публикует ряд повестей и романов («Закон осени», 1947; «Проказы неба», 1948; «Разукрашенная жизнь», 1965), циклы рассказов («Молодой ветер», 1949; «Птицы небесные», 1961; «Дикий пляж», 1970). Используются в них и воспоминания о довоенной действительности, разрабатываются темы, связанные с войной, изображается и современность, послевоенные годы. Если попытаться оценить эти произведения в совокупности, нельзя не заметить, что писатель неизменно верен себе, выработанной в течение жизни концепции действительности и творческой манере, не склонен следовать литературной моде и силу свою видит в умении писать просто, использовать в качестве материала для повествования богатый запас жизненных наблюдений, всегда оптимистически осмысляя жизнь человека.

Роман «Непотерянный рай» (1979) может, как представляется, дать читателю достаточно полное представление о психологически-бытовой линии творчества Русинека. Пожалуй, здесь нет необходимости со всею обстоятельностью разбирать это произведение. Легко заметить, что оно не нуждается в каких-либо специальных объяснениях и пространных толкованиях, что и без дополнительного комментария смысл его будет читателю ясен. Простота художественной конструкции, понятность сюжетных линий и выводимых на сцену образов, соответствие языковой ткани книги привычным литературным нормам в «Непотерянном рае» настолько очевидны и подчеркнуты, что выглядят, рискнем заметить, даже несколько нарочитыми, даже несколько удивят, наверное, искушенных читателей современной зарубежной прозы.

Довольно часто, например, мы встречаемся с произведениями современных авторов, в том числе и польских, которые исходят из того, что сложность процессов, происходящих в современном мире, должна непременно найти отражение и в усложненности повествовательной структуры литературного произведения. И понимаем обоснованность различного рода поисков и опытов, с интересом следим за ними, даже если не бываем до конца убеждены в плодотворности тех или иных авторских решений.

Автор «Непотерянного рая» верен совершенно другой концепции литературы. Ему представляется излишним, например, стремление предельно усложнять психологические партии повествования, добиться изощренности в исследовании различных аспектов человеческого сознания. Ему чуждо тяготение к подробностям до фантастичности необычным, но зато «высвечивающим» авторскую мысль. Он пользуется деталями нам хорошо знакомыми, укладывающимися в повседневный опыт. Романист не прибегает и к таким, в частности, приемам, как смещение и калейдоскопическая смена различных временных пластов в рассказе о событиях (хотя есть в книге и воспоминания о прошлом, и «проигрывание» героем одного из вариантов будущего). Для писателя гораздо дороже легкость устанавливаемого с читателем контакта (и — как следствие — обращение к возможно более широкому читательскому кругу), чем приобщение этого читателя к новейшим мировоззренческим проблемам, к исканиям в области формы, чем внушение ему мысли о сложности и трудности постижения действительности, о непригодности в нынешнем мире усвоенных прежде норм и представлений. Уравновешенный (если можно так выразиться) подход к действительности, ориентированный на здравый смысл рядового современника, опирающийся на веру в человека и вместе с тем требовательность к нему, тоже может, как настаивает Русинек, явиться основой для художественного обобщения. Безусловно, найдутся читатели, которые заявят, что такой подход не нов, в литературе многократно использовался, и предпочтут Русинеку других писателей. Но автор «Непотерянного рая» обращается к своему читателю, читателю, который хочет, чтобы романист просто и без претензий рассказал об увиденном в окружающей жизни и обозначил свое к ней отношение. Многогранность и подлинность читательских наблюдений в этом случае приобретают первостепенное значение. Такая подлинность в романе Русинека, безусловно, ощущается. Мы чувствуем, как детально знает писатель жизнь сфер, связанных с современной массовой культурой, видим достоверность сделанных им зарисовок Варшавы: и улиц, и популярного у «служителей искусства» кафе, и привычек служащих современных учреждений, и отношений между поколениями, и много другого, понимаем, что, изображая жизнь за рубежом (Венеция, Канн), он пишет о том, что видел собственными глазами.

В создаваемых Русинеком картинах доминируют опять-таки уравновешенность и простота. Он не стремится выхватить из окружающего вещи, способные поразить читателя, с тем чтобы придать им особое значение, сделать как бы фокусом происходящего. Ровный тон повествования не мешает, однако, писателю дать тому, что он описывает, оценку достаточно ясную. Когда он пишет, например, о роскошных витринах капиталистического Запада, о дорогих отелях и ресторанах, о том, что предлагается имеющему средства туристу, он не обличает, не издевается, не прибегает к сатирическому гротеску, но в своем простом и спокойном рассказе недвусмысленно дает понять, что за яркой витриной скрывается и тяжелое, и жестокое, и грязное, что мишура славы, создаваемой подчас «индустриально», и прелести «суперкомфорта» имеют куда меньшую значимость, чем искренние чувства, честность в человеческих отношениях. Читая «варшавские» главы книги, мы видим, что при той шкале оценок, которой пользуется автор, получают соответствующее воздаяние делячество, служебное интриганство, хлопоты тех, кто кормится около искусства, составляет клан «полезных людей».

Взгляд автора на изображаемую современность достаточно емок. По ходу рассказа в поле зрения романиста попадают самые разные вопросы. Можно здесь указать, например, на проблему той части молодого поколения, которая оказывается подчас жертвой неоправданных надежд на успех в искусстве. Или проблемы, мучащие главного героя, художника Анджея: необходимость иметь постоянный заработок и желание всецело отдаться творчеству, утвердить себя как мастера, познать меру своих возможностей. И все-таки глубокое художественное исследование таких проблем нельзя считать авторской целью. Они возникают лишь постольку, поскольку не может обойтись без «привязки» к конкретной действительности рассказываемая писателем простая житейская история, поскольку важны эти проблемы для раскрытия отношений между героем и героиней, начинающей эстрадной певицей Эвой. Изложенная в книге история не нова, подана в традиционной манере, без стремления взволновать читателя (она и кончается пока что благополучно) или заставить его улыбнуться. Тем не менее, предлагая вниманию читателей эту историю, романист настаивает на вещах, которые, по-видимому, важны для него, и не только для него.

О чем же эта простая история? О любви. Любви человека, чья молодость стала прошлым, и девушки, только что вступившей в жизнь.

Повествуя о любви, писатель стремится к психологической точности, к многогранности в изображении чувств. Он говорит о силе любви, способной круто изменить человеческую жизнь, возвратить — хотя бы на время — молодость, «потерянный рай», вызвать благодарный отклик в душе другого человека. Он верит, что такая любовь может родиться среди самой что ни на есть будничной жизни. Он видит, что любовь ставит человека иногда перед очень трудным выбором — между долгом и чувством, — заставляет идти на жертвы, отказываться от легких решений, не уступать соблазнам, что доброе отношение к одному человеку оборачивается злом по отношению к другому — и нельзя освободиться от сознания вины тому, кто нарушил верность. Он заставляет героя сознавать, что любовь не вечна, но все-таки имеет свои права и власть. Он настаивает на том, что любовь, если она полна и истинна, должна быть свободна от деспотического эгоизма (хотя существуют, разумеется, и ревность, и сомнения, и страдания), что в искренней заинтересованности судьбой другого человека, в нежелании обмануть его и помешать свободному выбору она только и может обрести настоящую силу, сохраняя цельность и пробуждая взаимность.

Все это, как заметит читатель, не преподносится в романе как художественное открытие. Касаясь проблем, вечных для литературы, писатель утверждает лишь, что прекрасные истины, выработанные многовековым человеческим опытом, отраженным в искусстве, наш век отнюдь не отменил. Настаивание на том, что традиционные моральные ценности отнюдь не потеряли силы, что самоотверженность в любви и ныне возможна, что понять это может и тот, кто прожил большую часть жизни, и тот, кто принадлежит к молодому поколению, что любовь способна врачевать самые тяжкие душевные раны, — это тоже позиция в споре о современном человеке.

В романе Русинека эта позиция выражена со всей ясностью. Можно спорить, пожалуй, о том, всегда ли убедительны те сюжетные решения, с которыми мы встречаемся в книге (например, результат посещения героем казино, играющий существенную роль в подготовке концовки романа). Нельзя отрицать, однако, что характер повествования является частью писательского замысла и авторской позицией полностью обусловлен. Думается, что знакомство с «Непотерянным раем» в чем-то дополнит и несколько расширит представление нашего читателя о современной польской прозе, заставит его задуматься о многом важном и серьезном в жизни каждого человека, если человек хочет прожить эту жизнь честно.

Б. Стахеев

I

Возвращаясь памятью в прошлое, он теперь ясно видел, что все началось в тот вечер.

Весь день ему не работалось. Одолевала хандра. Он бездумно расхаживал по комнате, в голову ничего не шло. Сбросил со стола последний картон, открыл окно. Наружный термометр показывал плюс пятнадцать. Многовато для этого времени года, но не духота так действовала ему на нервы. В эту пору раскисают только хилые и пожилые люди, а ему всего лишь несколько лет назад исполнилось сорок, да и слабаком он себя никогда не считал. Нет, дело тут не во времени года и не в плохом самочувствии, это совсем другой недуг, и о нем он старался не думать.

Швырнул в окно недокуренную сигарету. А выкурил их целый штабель, полынная горечь никотина разъедала ему горло.

Теперь, спустя годы, он понял, что всему виной не физическое состояние, не хандра и даже не неудовлетворенность своими способностями, в которых он, впрочем, как и всякий художник, сомневался. Повод был совсем прост — именно в этот день он почувствовал, что нет у него ни покоя, ни самообладания. Все рушилось, дошло до предела. Собственный дом стал невыносим. Угнетала убогость жизни, будничная скучища, прозябание, творческое бессилие…

И тогда он решился.

Вышел в переднюю, протянул руку за шляпой. Рената услышала его шаги:

— Ты уходишь?

— Ничего не получается, не нахожу себе места. Немного пройдусь.

Он не смел посмотреть ей в глаза, был уверен, что увидит в них огорчение и растерянность: он очень редко выходил из дому по вечерам.

— Ты плохо себя чувствуешь? Может, заварить крепкого кофе, от него тебе всегда лучше.

В ее словах звучала забота, но, пожалуй, скрывалась и уловка, попытка удержать его дома.

— Не сердись, вот уже несколько дней я делаю все, чтобы засесть за какую-нибудь работу, и не могу. Сам себе опротивел.

— Преувеличиваешь, Анджеек, ведь ты каждый день работаешь в институте. Это тоже труд, ты все время в творческой среде.

— Чепуха, это не творческий труд, а канцелярщина, поденщина ради пропитания. Тебе никогда не понять, чего я ищу. Пойду-ка, может, встречусь с Петром, разговор с ним всегда действует на меня вдохновляюще. Вот уж кто умеет трудиться, он нравится мне, и, пожалуй, я ему даже немного завидую.

Но этим объяснением ему не удалось скрыть правду, которую, кажется, уже уловила Рената. В глазах ее отчетливо мелькнул испуг, но у нее хватило сил сдержаться.

— Ну ладно, иди, Анджей, только не засиживайся, уже семь.

В другое время подобное соизволение, да еще обставленное условиями и намеком на время суток, взбесило бы его, потому что все это он называл «приемчиками» слежки, а кому же охота мириться с лишением свободы. Но сегодня он схитрил, пропустил мимо ушей, только бы уйти, во что бы то ни стало уйти, иначе он задохнется в этой гробнице от тоски и немощи.

— Постараюсь вернуться не поздно.

Он ласково коснулся ее плеча. Пальцы легко скользнули по красной кофточке, уловив тепло знакомого тела. За этот жест нежности она отблагодарила его напутственной улыбкой.

На улице он вздохнул полной грудью. Наконец-то! Сейчас он свободен. Один! И пусть только на один вечер, но перед ним открылся другой мир. Можно встретиться с Петром, можно и одному пошляться по городу, поглазеть на этот мир, красивый, заманчивый. А в такой вечерний час можно и вовсе брести неизвестно куда, без цели, без забот, наобум, по городу, полному соблазна, и быть свободным, никому и ничем не обязанным человеком, вольной птицей в счастливый миг полета. В эту минуту он почувствовал себя почти таким же свободным, как в молодости, когда был наедине со своими мечтами, надеждами, обуреваемый жаждой жизни, дерзанием завоевать мир, сладость которого он предвкушал, глядя на прогуливающихся красивых женщин, на проносящиеся мимо авто, на рекламные огни театров и кино, баров и кафе. И все это можно было завоевать, мир был распахнут настежь, ждал своего завоевателя.

Так было когда-то. А сегодня он шагал, наслаждаясь минутным чувством свободы. Но не так уж и долго длилась радость от того, что решился вырваться из тревожной тишины и пустоты собственного дома. Не успел он дойти до автобусной остановки, как заговорила совесть.

Он оставил Ренату дома одну, да еще так неожиданно, прежде он не допускал и мысли о том, чтобы причинить ей огорчение. И вообще не следовало выходить из дому. Встречи с Петром всегда были для него интересны, и он не лгал, утверждая, что разговор с Петром как-то подхлестывает его, но можно было договориться о встрече, скажем, на завтра перед обедом, в служебные часы, которые не так уж и обременяли его. Правда, пришлось бы пораньше выйти из дому, но это было в порядке вещей и не вызывало у Ренаты ни огорчения, ни подозрения.

«Если не застану его, пошатаюсь по городу и вернусь пораньше, — подумал Анджей. — Даже если перехвачу Петра где-нибудь, поговорим накоротке, не стану засиживаться».

Успокоив себя таким решением, сулившим в перспективе полное искупление грехов, он, ускорив шаги, направился к автобусной остановке.

Он всегда успокаивался, когда попадал в окружение незнакомых людей. В автобусе он оказался соседом молодой матери, державшей на коленях ребенка, а напротив сидел старик инвалид, ушедший с головой в чтение «Экспресса». Анджей позавидовал такой увлеченности. С некоторых пор, читая газеты, он лишь скользил взглядом по заголовкам, иногда выхватывал отдельные фразы из наиболее важных сообщений. Но сосредоточиться хотя бы на одной статье было для него немыслимо.

Взгляд молодой светловолосой женщины — на вид ей нельзя было дать и семнадцати — излучал спокойную материнскую радость и серьезность, что совсем не шло к ее девчоночьему лицу. Со своим двухлетним сыном она разговаривала терпеливо и с достоинством, как человек, обладающий ясной целью в жизни и чувством хорошо исполняемого долга. Несмотря на довольно поздний час, ребенок был бодр и все время болтал.

— А где мы были, мамочка?

— В банке.

— А зачем в банке?

— Чтобы получить денежки.

— А зачем денежки?

— А затем, что у бабушки именины.

— А зачем у бабушки именины?

— Чтобы сделать ей приятное. У тебя тоже были именины.

— А денежки зачем?

— Чтобы купить бабушке подарок и цветочки.

— А какие цветочки?

— Может быть, розы, может, гвоздики. Завтра купим, Яцек.

До этого момента разговор был вполне серьезен. Но тут мальчик, внимательно глядевший матери в глаза, замахал ручонками и, шлепая ее по плечу, закричал с внезапной решимостью:

— Розы, розы, мамочка. Я хочу розы, и бабушка тоже так хочет.

Решительность маленького мужчины исключала всяческие возражения. Видя, что Анджей прислушивается к их разговору, мать улыбнулась ему и сказала малышу:

— Я согласна, купим розы. Ведь отдавать цветы бабушке будешь ты.

Маленький Яцек молниеносно соскочил с материнских коленей и запрыгал, застучал красными туфельками по полу автобуса, оповещая всех пассажиров о своей радости:

— Я буду отдавать цветочки, я буду отдавать цветочки, я буду отдавать цветочки.

Теперь заулыбались все: и мать, и старый инвалид, который на минутку оторвался от «Экспресса», его глаза цвета грязной мыльной пены посветлели. Рассмеялась и только что вошедшая в автобус молодая парочка — они стояли рядом, шурша нейлоновыми куртками.

— Да-да, цветы отдашь ты, но стой спокойно, а не то упадешь и ушибешь голову, — сказала мать, притягивая ребенка к себе.

«Она сказала «голову», — подумал Анджей, — и по одному этому можно судить, что она мудрая мать, не признает сюсюканья. Будь у меня сын, я воспитывал бы его точно так же».

Еще немного — и он проехал бы свою остановку, они были уже на площади Трех Крестов. Автобус поворачивал, огибая ротонду костела.

— Славный сынок у вас, — сказал Анджей счастливой матери, выходя из автобуса.

Она с улыбкой кивнула ему, наверняка не догадываясь, что в похвале была и тихая зависть человека, который после многих лет супружества так и не смог насладиться радостью отцовства. Может быть, именно это…

Через минуту он уже входил в зал, где часто сиживал Петр — иногда в компании композиторов, а иногда и в одиночку за рюмкой водки и чашкой черного кофе. Он вовсе не был пьяницей, но считал, что после работы — а по вечерам он никогда не работал — ему полагается награда за труд, упорный и каждодневный. Да, Петр что-то значил в своей среде, а вот он, Анджей, все время сидел меж двух стульев.

Пройдя через оба зала, он не нашел Петра — видимо, было еще рановато. Да и время других завсегдатаев этого клуба еще не подошло, потому и было полно свободных мест.

Он сел за двухместный столик в углу, оттуда было удобно наблюдать за входом.

Спинка стула упиралась в стену, так он чувствовал себя покойно и уверенно. Он не любил ходить в кафе или рестораны, но уж если попадал туда, то высматривал себе место, обеспечивавшее безопасность с тыла. Такова привычка со времен войны. Даже идя по улице и слыша за спиной чьи-то шаги, он помимо воли останавливался под любым предлогом. Недоверие к окружающим? А ведь он знал, что люди ему нужны, он не собирался жить в башне из слоновой кости. Одиночество, особенно уже в такие годы, не только беспокоило, но даже пугало его.

Официантка в коротенькой юбочке, к тому же еще и подтянутой вверх, балансировала перед столиком, выставив напоказ розовые коленки и делая вид, что вытирает стеклянную поверхность стола.

— Что прикажете?

— Пожалуй, только кофе, А там придет мой приятель, закажем еще что-нибудь.

— Большую чашку или маленькую?

— Большую.

Он был, конечно, смешон: ни маленькая, ни большая чашка кофе не могла вызвать восторга официантки.

И все-таки в зале народу прибывало, кое-кого он знал по сцене и видел по телевидению, которое еще только входило в жизнь. Эти личности, по большей части второстепенные, не возбуждали в нем никакого интереса, а известные актеры появлялись здесь значительно позже, после окончания спектаклей. На какое-то время его внимание привлекла известная актриса с обворожительно миниатюрными чертами лица. «Безупречное личико, — подумал он, — рафаэлевская мадонна, однако чертовски трудно перенести ее на холст в новой манере, к тому же с этим лицом никак не гармонировали широко раздавшиеся бедра, потому-то ей и приходится играть только в классических пьесах, в длинных платьях и кринолинах. У костюмеров почти не бывает хлопот при пошивке туалета для нее. Ну а в подходящем туалете со своим очаровательным детским личиком она всегда напоминает фарфоровую статуэтку».

С помощью этих пустых рассуждений он немного разогнал свою хандру и решил продолжить поиски более точных определений. Он «выдал» бы ее портрет темперой, в голубоватых тонах, этакой огромной Евой с раздутым, как воздушный шар, выменем, с бедрами, как лохани, а что же над этой плотью самки? Маленькая головка ангелочка?

Анджей махнул рукой. Так или иначе, получилась бы очередная мазня вроде тех, что он последнее время раздраженно сдирает с доски и швыряет в корзину. Пачкотня с четким клеймом убожества. А ничто так не пугало его, как мысль о том, что он может полностью погрузиться в болото середнячества. Неужели у него за душой нет ничего, кроме этого жалкого талантика, дающего ему лишь право на принадлежность к своему ремесленному цеху?

И неоткуда ждать вдохновения, и стимула никакого! А Рената? Конечно, он не прав, когда в мыслях сваливает на нее всю вину за свое творческое бесплодие. К сожалению, ей нравится любой его опус, она глядит бараньим взглядом на все, что бы он ни наляпал на холсте или на бумаге. Поделки — вот что ей нравится, потому и ведет себя как ребенок, который подолгу простаивает за спиной художника, рисующего натуру, и с восхищением следит за каждым движением кисти или карандаша. А Петр? Тот всегда смеется, и если кое-кто с пренебрежением отзывается о рутине, то Петр говорит о ней без ложного стыда, он гордится своим ремеслом. Он верит в себя и кое-чего добился в жизни, хотя и не отрывается от театра. Крепкий парень! Умеет смеяться, даже когда в разговорах об искусстве ему намекают, что он ремесленник. Так, например, случилось недавно, когда зашел спор вон с теми двумя лохматыми юнцами, что сейчас расселись с графином водки у стены. Тогда Анджею привелось быть свидетелем их разговора.

Разнузданные молодчики. Они готовы и Матейко вышвырнуть из музея, чтобы, как они изволили выразиться, не осквернять и не занимать попусту стен. Нахлещутся водки, а потом позволяют себе насмехаться над теми, кто преклоняется перед Рембрандтом или Рубенсом, картины которых эти молодчики, по их собственным словам, повесили бы в ванной, потому что все это кустарщина, мазня или скучное копирование жизни с помощью кисти, которое было необходимо тогда, когда еще не изобрели цветную фотографию.

Все это мазня, твердил один из них с упрямой заносчивостью. Рафаэль? Мурильо? Они все делали в угоду публике, в расчете на середнячков. Религиозная или патриотическая мазня. Картина с содержанием — это та же мазня, у которой за плечами целые века жизни, потому что она всегда нравилась простакам, заказавшим ее.

Поглядывая на сидящих у стены и ожидая Петра, он продолжал размышлять. Вот такие валяют дурака, паясничают друг перед другом, но о чем-то они все-таки думают, мечтают, на худой конец бранятся, поносят все святое, ибо кровь в них все-таки бурлит, они охочи до славы, ждут чего-то нового от этого мира. И Петр таких защищает, хотя сам не позволяет себе в работе никаких чудачеств, он признает за ними право на бунт и протест, потому что, как он выражается, мир уже не тот, что был раньше. Петр даже не прибегает к банальным ссылкам на атомную бомбу, на атомный гриб, не вспоминает о космосе и компьютерах, он объясняет все по-своему:

— Дружище, все прет вперед, кипит, бродит, клокочет. Сунешь руку — обожжешься, не сунешь — скажут, что осторожен сверх меры… Такая уж это эра хаоса. Не так давно, во времена гитлеровского одичания, втоптали в грязь все человеческие права, и попробуй теперь вынуть что-нибудь чистым из этого болота. Вернутся и законы этики, возникнут и новые законы эстетики, но нужно подождать. А пока все кипит и кипит. Я вот смотрю на эту пену, но делаю свое.

Жаль, что Петра нет рядом и разговор с ним приходится вести мысленно. Анджей глотнул кофе, минуло уже добрых полчаса, как он пришел сюда. Зал начал заполняться. Оставив пачку сигарет на столике, чтобы его не заняли, он направился в гардероб:

— Пана Зембу знаете? Ну, проще говоря, пана Петра?

— Да кто ж его не знает?!

— Он каждый день приходит?

— Не так чтобы каждый, но очень часто. Просто для него еще рановато.

— Скоро десять.

— Вот именно. У нас, — не без заносчивости перед новичком подчеркнул гардеробщик, — только сейчас, после театра, самый разгар начнется.

Анджей отблагодарил его чаевыми за науку и вернулся в зал. Направляясь в свой угол, он пытался протиснуться через узкий проход мимо стула, на котором сидела совсем юная девушка в желтом свитере. Он не заметил ее раньше. Она сидела в одиночестве за своим столиком спиной к залу, лицом к поржавевшей настенной лампе. Ей, видимо, не хотелось смотреть на людей.

— Простите.

Она не отодвинула стул.

— Прошу прощения.

Она не шевельнулась. Тогда он на цыпочках, втянув живот, кое-как протиснулся между стульями.

Она подняла пышноволосую голову и окинула его отсутствующим взглядом. Для нее он был не более чем обладателем шершавого рукава, коснувшегося ее плеча.

И ни слова.

Пьяна или задумалась? На первый взгляд она не казалась такой уж красивой, но в ней было что-то беспокоящее. Он с юных лет боялся красивых женщин, да и сейчас еще этот страх не прошел. Сердце забилось сильнее, и он в третий раз произнес, хотя уже миновал самое узкое место:

— Простите.

Злясь на самого себя, он сел за свой столик. У сигареты по-прежнему был привкус полыни, но он продолжал курить, так как глупо было торчать здесь не двигаясь, без всякого дела.

Девушка в желтом свитере все еще сидела одна. Теперь он видел ее сбоку. На розовой стене вырисовывался правильный профиль. Чистая линия лба, прямой нос, чуть пухлые губы.

Она то и дело откидывала волосы, спадавшие на глаза, но в этом не было ничего кокетливого. Встряхивала головой, словно не соглашалась с чем-то.

Через некоторое время она повернула голову и из-под полузакрытых век посмотрела почему-то под его столик. Только тогда он увидел все ее лицо целиком. Перехватив на лету взгляд девушки, он с изумлением заметил, какую ледяную грусть источают эти незрячие, но такие глубокие глаза.

И только сейчас заметил, что у нее на столе стоят недопитая чашка кофе и пустая стопка. Как раз в эту минуту незнакомка сказала что-то проходившей мимо официантке, и тут же на столе появилась новая стопка водки.

«Пожалуй, и двадцати нет, а пьет в одиночку», — подумал он не столько с осуждением, сколько с оттенком боли, будто дело касалось очень близкого человека.

Он не знал, как назвать то чувство, которое охватило его. Сочувствие, страх, беспокойство?

А Петр все не приходил, значит, пора собираться домой, он сдержит данное Ренате обещание, но сознание какой-то необходимости остаться здесь удерживало его. Он был уверен, что в его жизни именно в этот момент должно что-то произойти. Одни верят в интуицию, другие утверждают, что ничего подобного не существует. Как бы там ни было, но предчувствие, что он здесь понадобится, не оставляло его.

Анджей заказал еще кофе и рюмку коньяку. Ему совсем не хотелось пить, но этот реквизит был необходим. Он придавал какую-то раскованность движениям и позволял делать вид, что человек занят делом. А по существу, он мог теперь с напускной небрежностью наблюдать за девушкой, которая по-прежнему ни на кого и ни на что не обращала внимания.

Он не верил, что она сидит совершенно бездумно. Да уж не так она и пьяна, похоже, скорей, что борется сама с собой, со своими мыслями. Наконец, кроме откидывания волос, она сделала новое движение. Сняла с подлокотника сумочку, вытащила из нее листок бумаги и, подперев руками голову, вся ушла в чтение бумажки, а еще через минуту медленно и старательно разорвала ее в клочки над пепельницей.

Ровно в десять оплатила счет и встала. Она была стройна, но шла небрежной походкой, словно в полусне, не обращая ни на кого внимания. Так шагают только по безлюдной площади или по чистому полю.

В раздевалке надела модное светло-коричневое пальто, сильно суженное в талии. В зеркале видно было, как она небрежно всовывает руки в рукава, как застегивает пальто далеко не на все пуговицы, но, несмотря на это, пальто выглядело элегантно, оно стало неотъемлемой частью ее девичьей фигурки, а не куском шерстяной ткани, подогнанной на манекене.

Она не остановилась у зеркала, даже не посмотрела в него. Манера, самоуверенность или полное безразличие ко всему?

Анджей поспешно расплатился за кофе и недопитый коньяк, а еще через минуту поторапливал гардеробщика.

— У меня всего две руки, — отрезал гардеробщик, и не думая пошевеливаться.

Анджей выхватил у него пальто и выбежал на улицу, напоминая студентика, погнавшегося за девчонкой. Просто захотелось еще раз увидеть ее, ему и в голову не приходила мысль познакомиться с ней.

Никогда в жизни, даже в юности, он не знакомился на улице с женщинами. Не то чтобы у него было какое-то предубеждение, он знал, что случайное знакомство может быть куда важнее, чем знакомство, завязанное в светской гостиной, но он не делал этого — видно, потому, что ему не хватало смелости и опыта. Бывший его одноклассник Лешек еще и сейчас, как рассказывают, пристает в Лазенковском парке к девчонкам лет на тридцать моложе его. Друзья посмеиваются над ним, а может, и завидуют столь откровенному бесстыдству.

В Уяздовских Аллеях его окутала тьма. Правда, фонари здесь светили ярче, чем где бы то ни было в городе, но все равно света было мало, чтобы различить что-нибудь и сразу разобраться, куда идти: налево или направо. Ему вдруг стало страшно, что он больше не увидит ее. Самому-то ему нужно налево, на площадь Трех Крестов, там несколько автобусных остановок, стоянка такси.

Он снова увидел ее на углу Княжеской. Куда она шла? Не задержавшись, миновала автобусную остановку. Не намерена же она идти через мост? А вообще-то, это было бы Анджею по пути. Но дальше он за ней не пойдет, сядет в автобус.

Возле мрачного, мертвого в эти часы здания Национального музея она, как он и предполагал, свернула на мост. Тут уже совсем никого не было, пустая пешеходная дорожка вдоль проезжей части моста и утомительный для глаз густой гребешок балюстрады над Вислой. Анджей еще подумал, что незнакомка спустится по лестнице на Повислье, но этого не случилось, той же походкой лунатика она миновала обе башенки, эти саркофаги, откуда начинается спуск вниз будто в царство теней.

«И зачем я, собственно, волокусь за ней, — ханжески попрекал себя Анджей. — Сопляк какой-то. Идти дальше или не идти? Не пойду».

Как раз рядом была остановка попутного автобуса и трамвая, но он пошел дальше по мосту. Вода под опорами напоминала черную похлебку, на поверхности которой кружились белые пятна, словно кусочки застывшего сала.

Услышав, что за ней кто-то идет, девушка замедлила шаг. Неужели она… — в мозгу у Анджея зародилось подозрение, — нет, пожалуй, так же, как и он, она предпочитает, чтобы случайный попутчик шел не позади, а впереди. В момент, когда он обходил ее, она остановилась и облокотилась на перила моста, повернувшись спиной к тротуару. Речной ветер относил ее волосы за спину.

Загрохотал подкативший к остановке трамвай. Идти дальше или остановиться? Все эти колебания были обыкновенным самообманом, ведь в глубине души он был уверен, что остановится тут, должен остановиться.

— Простите, вы не боитесь идти одна по мосту в такое время?

Ни слова в ответ. Лишь проводила холодным, как туман, взглядом пробежавший трамвай.

— Безлюдное место. К тому же суббота, — продолжал он. — Не лучше ли сесть в трамвай?

— Не ваше дело!

Он услышал ее голос. Это уже хорошо. Пусть говорит что угодно, только бы говорила.

— Не мое, но меня тревожит ваше состояние. Возможно, у меня дурные предчувствия.

— Прошу вас, не мешайте. Мне хочется побыть одной.

— Я понимаю.

— Что вы понимаете?

— Я наблюдал за вами в клубе.

— Вы?

Она встряхнула льняными волосами, повернулась к нему, но не подняла головы. Взгляд ее был устремлен куда-то вниз, ему под ноги, как тогда, за столиком.

— Ах, это вы? — Наконец она подняла глаза и окинула его взглядом с ног до головы. — Не тратьте время попусту, ничего у вас не выйдет, — в ее глуховатом голосе прозвучали злые нотки. — Поищите в другом месте, советую возле гостиницы «Бристоль».

— Вы ошибаетесь, дело совсем не в этом.

— Высшая школа верховой езды, — продолжала издеваться она, — знаю все эти штучки: вы хотите стать моим утешителем в какой-нибудь укромной комнатушке, за рюмкой коньяку. Прошу вас, оставьте меня в покое.

— Да я женатый человек!

— Ну и аргумент придумал! Нет у меня никакой охоты с вами разговаривать. Ступайте отсюда!

Несмотря на эти обескураживающие слова, он все же почувствовал какое-то удовлетворение. Заговорила все-таки, хоть и зло, но все-таки заговорила, не бурчит, как прежде. Это уже кое-что, а может быть и многое. Не проститутка она, это точно. В глубине ее серых, как зола, глаз появился первый живой огонек. Будто ветер расшевелил искру в погасшем костре.

С противоположной стороны, от Саской Кемпы, доносились шумные голоса. К ним приближалась пьяная компания.

— Я постою здесь, пока они пройдут, а там уж оставлю вас в покое.

— Не боюсь я ни их, ни вас. Никого не боюсь. Оставьте меня в покое, черт возьми!

Пьяная троица поравнялась с ними, но не задела их. Только один, самый крикливый, повернул к Анджею свою крысиную физиономию, подмигнул и скорчил понимающую гримасу.

— Подцепить хочет, — сказал он, обращаясь к своим дружкам.

— Заткнись, — отрезал другой. — Не видишь, пожилой тип стоит?

Эта сомнительная похвала заставила Анджея улыбнуться. Чуть за сорок, а для них уже пожилой. Пожалуй, и девушка, заглядевшаяся на воду, рассуждает так же.

С грохотом промчался еще один трамвай. И она снова проводила тупым взглядом красную обшивку вагона.

— Ну, вот и прошли. Теперь я могу уйти, но если вы не возражаете, я провожу вас до конца моста. А там обязательно оставлю вас.

— Уходите, мне никто не нужен, — сказала она уже несколько другим тоном.

— В таком случае извините.

Он посмотрел на часы. Двенадцатый. Рената, наверное, уже добрый час глядит в окно, хотя и не признается в этом, скажет, что допоздна завозилась с неотложными домашними делами. Гордая женщина, не какая-то там истеричка.

Анджей поклонился незнакомке, которая теперь внимательно смотрела на плывущую по Висле баржу, подмигивающую красным глазком, и решительно зашагал прочь. Он был зол на самого себя. Какого черта он так долго просидел в харчевне, да еще от скуки, от отупения, наконец, под влиянием идиотской хандры влип в глупую историю. Какое ему дело до этой жеманной девицы! Сейчас такими хоть пруд пруди. Расскажи он кому-нибудь, так обязательно посмеются над ним.

Он ускорил шаги. До дома минут двадцать пешком. К его приходу Рената еще не ляжет спать. Сегодня она даже нотации ему не прочтет, отложит до следующего дня, но не простит, чтобы не отбился от рук. В конечном счете во всем виноват только он сам. Ну, она старше его на десять лет, но кто другой так заботился бы о нем, так радовался его успехам. Он, только он, повинен в том, что мысли его витают где-то, что при первой возможности бежит из дому, вместо того чтобы остаться там, пересилить себя, собраться в кулак и начать наконец осуществлять хоть один из своих замыслов, а не откладывать все мало-мальски значительное на завтра, все более сомневаясь в своем таланте. Где-то глубоко в нем сидит этот чертов дух беспокойства и все нашептывает, что ему не обойтись без вдохновения. И даже если вместо Ренаты в доме появится хоть сам ангел, все равно никакой ангел-хранитель не возьмет вместо него в руки палитру или карандаш.

И все же сегодняшнее бегство из дому, хоть на какое-то время, в мир свободного передвижения и независимых мыслей придало ему, вероятно, немного энергии, если он почти вслух сказал себе:

— Все, что бродит в моей голове, чепуха. Петр одинок как перст, но никакая сила не оторвет его от работы, пока он не выполнит свою дневную норму. Утречком разогреет молочный суп с овсяными хлопьями — и сразу за работу. Все говорят — ремеха, а он только отшучивается, потому что это неправда, и знай делает свое. А я, вместо того чтобы сидеть за работой, топчусь как дурак на мосту, и на черта мне какая-то пьяная девчонка. Дьявол с ней!

Подгоняемый этими мыслями, Анджей зашагал еще быстрее. Но в этот момент позади раздался стук каблучков. Он невольно замедлил шаг — видно, сработала привычка пропускать всех, кто идет позади.

И вдруг кто-то, да не кто-то, а именно она, он уже знал это, схватила его обеими руками за плечо.

— Не оставляйте меня одну!

Он почувствовал, как дрожат пальцы, судорожно вцепившиеся в его плечо.

II

На первом этаже они прошли мимо лифта и стали подниматься по лестнице. Значит, она живет где-то невысоко. А между тем они поднимались уже на пятый этаж.

«Понятно, почему пешком, — подумал Анджей. — Глупейшее положение — вот так оказаться вдвоем в клетке лифта, пожалуй, девица легкого поведения не упустила бы такой возможности. Значит, она не из тех». — И он вздохнул с облегчением.

Как и в большинстве жилых домов, здесь были ступеньки из прессованной каменной крошки, холодные, неприветливые. Перила, казалось, наэлектризовались от скользящих по ним рук.

Девушка шла впереди, постукивая острыми «шпильками».

Когда они остановились у дверей ее квартиры и она стала рыться в сумочке в поисках ключа, Анджей попрощался:

— На этом моя миссия окончена. До свидания.

— Нет.

Он снова ощутил ее дрожащую руку на своем плече.

— Пожалуйста, войдите со мной. Просто войдите. Я вас очень прошу.

Он согласился. Она опустила руку.

— Только прошу вас извинить меня за неприглядный вид моего жилья. Мне и без того стыдно, — сказала она, поворачивая ключ.

Между тем стыдиться было нечего. Квартирка имела вполне опрятный вид. Небольшая чистенькая кухонька, комната, обставленная без всяких претензий, просто здесь несколько дней не убирали. Из вазочки на столе свисали пересохшие, как древесная стружка, гвоздики, да на креслах было разбросано кое-что из ее одежды. Все это не вызывало неприятного чувства, не производило впечатления неряшливости, разбросанные вещи скорее свидетельствовали о недавней спешке их владелицы. Она сбросила свое светло-коричневое пальто, и снова засиял цветущим подсолнухом ее желтый свитер.

— Присядьте хоть на минутку. Хорошо, что вы здесь. Только не смотрите на меня таким взглядом.

— Смотрю самым обыкновенным взглядом.

— Знаю, как на психически больную.

— Не пойму, почему вы так думаете?

— Не прикидывайтесь. По-иному быть не может.

Она то и дело прикасалась рукой к виску, откидывала пушистые пряди волос. Неожиданно он услышал ее голос:

— Вы должны со мной выпить, ну хотя бы одну рюмку.

— Спасибо. Я не буду. Да и вам не следовало бы…

— Сделайте для меня. Мне это просто необходимо! А там думайте обо мне что хотите.

Она достала из тайничка в книжном шкафу бутылку водки и рюмку. Только сейчас он заметил, что на столе стоит еще рюмка. Она наполнила обе.

Когда поднимала рюмку, у нее дрожала рука. Она выпила залпом, он только пригубил.

По ее лицу словно пробежал холодок, и чуть-чуть рассеялась дымка в грустных глазах.

— Вы разглядываете мои тряпки.

— Нет, нет, что вы, — улыбнулся он. — Какое это имеет значение?

Стряхнув с себя апатию, она быстро собрала разбросанную одежду и вместе с пальто сунула в шкаф. На полке в шкафу он успел заметить аптечные пузырьки и коробочки. Она поспешно захлопнула дверцы.

С минуту она нервно расхаживала по комнате от открытого окна к двери и обратно, будто забыв, что не одна. Это состояние было ему знакомо. По вечерам он и сам метался в своей комнате, как зверь в клетке, но у него были, конечно, совершенно другие причины. У этой девчонки не могло быть подобного внутреннего разлада.

Но сейчас, именно здесь, он успокоился. Молодость этой девушки (а он почему-то все больше утверждался в мысли, что она не замужем), ее красота, которая ожила в движении и стала куда ярче, чем там, за столиком, — не могли не привлечь внимания. Он отлично понимал, что пришел сюда не как добрый самаритянин, на как прекраснодушный посланец провидения, бескорыстно спешащий на помощь. Если бы от нее не исходило волнующее очарование и покоряющий аромат молодости, его наверняка не было бы здесь. Разумеется, любой старушке он всегда поможет перейти через перекресток, но на большее у него не хватит доброты, ведь так уж повелось, что не очень волнует нас участь посторонних и альтруистов мы строим из себя только ради собственного спокойствия. Но здесь еще не разгаданная им боль этой девушки и его мужской эгоизм слились воедино. Переливы золотистых волос, спадающих на плечи, движения ресниц или плеч были наградой за его нарождавшуюся отзывчивость. И в то же время у него росло желание узнать правду или хотя бы частицу правды о человеке, который так заинтересовал его.

Анджей курил, когда разговор замолкал на минуту, он усиленно пускал клубы дыма и все время размышлял, что же случилось с нею? Что она пережила? Давно ли находится в таком состоянии? Истерия, наркомания, алкоголизм? Пожалуй, нет, хотя разумеется, сейчас с ней что-то происходит, но это уже следствие, а не причина. А главный мотив наверняка тот, что встречается чаще других, — неудачная любовь. А может быть, материальные затруднения? Комната была скромная, бедная. Бесспорно, она сняла ее вместе с мебелью, а ей самой здесь принадлежат разве что одежда, фотографии актеров и иностранных певичек да огромная кошачья голова на цветной фотографии. Ребячество.

Но картинки эти привели его в умиление, он никогда не попадал вот в такие девичьи комнатки, где томится молодость. Снова вспомнил о своем возрасте и почувствовал ответственность за свое пребывание здесь, пусть и по воле случая, а впрочем, о каком случае может идти речь, если он сам поволокся за ней по улицам, ведь она вела себя без тени кокетства.

Нужно было что-то сделать, чтобы она перестала молча расхаживать по комнате, как-то остановить это нервное хождение.

— Сядьте, пожалуйста.

— Зачем?

— Теперь я вас прошу.

— Не могу. Мне так лучше. Я не могу сидеть на месте. Вам этого не понять.

— В клубе-то вы сидели?

— Потому что пила. Вы не видели, я сидела спиной к залу.

— Я видел. Еще раз прошу вас, присядьте.

Безрезультатно. Каждый ее ответ, произнесенный тихим голосом, плыл как бы в другом потоке, уходя от главного сплетения мыслей. Как же вырвать ее из этого плена не дающих ей покоя и, возможно, болезненных мыслей?

От просительного тона он перешел к решительному:

— Садись, говорят тебе!

Она остановилась и зло посмотрела на него:

— Это еще что?

— Садись! Если не сядешь, я сейчас же уйду. Я вовсе не обязан терять здесь время.

— Можете идти, все вы одинаковы.

Он взял со стола коробку спичек и пачку сигарет. Она стояла рядом. Ну вот, сейчас снова начнет возмущаться. Губы ее дрожали, она сдерживала готовые сорваться слова.

И вдруг:

— Если вы уйдете, я тут же! — и показала взглядом на открытое окно.

Шантаж? А может, и в самом деле? Он по-прежнему ничего не знает о ней. Кто она, черт возьми, почему так странно ведет себя? Какова история ее жизни? Он уже какое-то время наблюдает за ней, но только одно представляется ему бесспорным: она не лжет, ее глаза говорят правду. Она действительно несчастна. Он нежно прикоснулся к ее плечу.

— Ну пожалуйста, сядьте, так будет лучше. Может, хоть немного успокоитесь.

Она покорно разрешила подвести себя к креслу. Отпуская ее плечо, он почувствовал, что сейчас совершенно необходимо, чтобы его ладонь легла на ее руку, покоившуюся на подлокотнике кресла, он не должен ее убирать. И самым теплым тоном, на какой только был способен, изрек избитую фразу:

— Поговорим спокойно.

— О чем?

— О вас. Очень хочется, например, узнать, как вас зовут?

— Вы задаете вопросы, как какой-нибудь студентик. Зачем вам нужно?

— Вы правы, в моих устах это звучит смешно. Такие вопросы я задавал лет двадцать назад. А сегодня делаю то же ради вас, чтобы легче было разговаривать с вами.

— Вы не уйдете?

— Пока нет. Я вижу, что вам нужно чье-нибудь присутствие, в данном случае даже мое.

— У меня дурацкое имя Эва, такая уж я от рождения.

Вот уже и есть над чем подумать, будто напал на след. Он держал ее руку, не испытывая никакого чувственного наслаждения. Понимал, что его теплота, его спокойствие целительно действуют на девушку.

Ему было приятно, что она не убирает руку и что пальцы ее постепенно расслабляются.

— Пани Эва, эта случайная встреча для меня совершенно необычна. Даже не знаю, случайность это или судьба. Я вам уже сказал, что я человек женатый, не ищу приключений. И никакой я не бабник, хоть вы и обвинили меня в этом на улице.

— Так почему же вы за мной пошли?

— Сам не знаю. Что-то потянуло. Что-то заговорило во мне. Я не мог остаться равнодушным к вашей тревоге, а может, почувствовал, что вы пытаетесь скрыть от людей свое горе. А я немного разбираюсь в том, что такое несчастный человек. Разве я ошибаюсь?

— Ничего-то вы не понимаете. Разве вы когда-нибудь ощущали, что весь мир рушится под ногами? Что вы летите в пропасть, в бездонный колодец, где не за что ухватиться, где нет никакого спасения? Пустота и небытие.

— Все это я хорошо понимаю.

— Не верю. Вы мне кажетесь человеком уравновешенным, живущим в покое и ничего не знающим о подлинном несчастье, когда утрачена всякая надежда.

— Оставим разговор о сегодняшнем дне, но вы забываете, что я по крайней мере лет на двадцать старше вас и пережил войну, тогда я был совсем молод.

— Тогда весь мир рушился, и не у одного вас, а у всех сразу. Это ведь совсем другое дело — переживать катастрофу, борьбу, страдания вместе со всеми. Несчастье одиночки куда тяжелее.

— Может быть, но о войне вы опять-таки ничего знать не можете, вы были тогда ребенком.

— Ребенок тоже может кое-что помнить. Мой отец много пережил и бесконечно рассказывал мне об этом.

— Ага, вот я уже знаю, что у вас есть отец. Наверное, и мать есть?

— Матери нет, — нахмурилась она. — Все выпытываете?

— Просто проверяю, все ли совпадает с тем, что я предполагал. И никакого допроса я вам не учиняю. Пытаюсь втянуть вас в разговор, вам это необходимо, чтобы отвлечься от собственных мыслей. Пани Эва, в ваши годы, — он усмехнулся, — любое горе мимолетно, преходяще. Вы молодая, красивая, милая женщина…

— Что вы сказали? — перебила она. — Может, вы грубо ошибаетесь. Почему вам это пришло в голову?

— У вас добрые глаза.

— Услышать бы это кому-нибудь другому, — с горькой иронией произнесла она.

— Вот вы и улыбнулись, браво! Сейчас вы совсем другая! Я для вас человек посторонний, мы, собственно, и незнакомы, но ваша первая за истекший час улыбка — это моя маленькая победа. Думаю, вы не станете отрицать.

— Я впервые улыбнулась не за час, а за много-много часов.

— Тем лучше. Я когда-то прожил несколько лет без единой улыбки на лице, а вот сейчас, спустя годы, способен радоваться в полную меру… А ведь ваш возраст с моим… Боже мой.

— Хватит все время говорить о годах, это смешно. Я предпочла бы быть и постарше, но чтобы за плечами у меня была другая жизнь. Можно до старости сохранить молодое лицо.

— Но, пани Эва, не следует все воспринимать столь трагически.

— А как воспринимать — шутя? Вы же не знаете, кто я. Грош мне цена, пьяной дуре с испоганенным прошлым, без завтрашнего дня, без всякой надежды. Стану такой же шлюхой, как те, у «Бристоля», которые расплачиваются с парикмахером долларами. Я не хочу, не хочу.

Этот неожиданный взрыв обескуражил его.

— Успокойся… детка!

— «Детка», говорите? Я сама себе опротивела. Хотела стать человеком, а вышло… Весь мир — сплошная пакость!

Она расплакалась и слова застревали у нее в горле.

— Мне стыдно, что реву.

— Не стесняйся, это все на пользу.

Он осторожно обнял ее рукой. Почувствовал, как постепенно стихает дрожь в ее теле. Затихал и плач, она прижалась мокрым лицом к его прохладной руке, что-то говорила вполголоса, он не мог разобрать смысл ее слов. Он и не стал расспрашивать, что она говорит, счастливый тем, что его присутствие приносит ей успокоение.

И лишь спустя некоторое время он разобрал ее шепот:

— Как это мучительно держать все в себе, ни с кем не поделиться. Вас я не знаю, но почему-то вы внушаете мне доверие… Вам я могла бы…

Она подняла голову и заглянула ему в глаза. Анджей понял, что она хочет ему что-то сказать, признаться в чем-то.

— Говорите, вам станет легче.

И она заговорила. Анджей слушал. Время бежало незаметно. Все реже раздавался за окном шум проезжающих автомобилей, все больше становилось темных окон в домах, погасла часть уличных фонарей.

Они лежали рядом на тахте. Анджей слушал и удивлялся самому себе: кто же он теперь? Исповедник или спаситель? Он, человек, страдающий множеством пороков, неудачник в личной жизни, раскисший и разочарованный, должен выступать здесь в роли исцелителя? Приносить другому утешение одним только своим желанием выслушать его? До чего же странное стечение обстоятельств. Голос ее становился все спокойнее, по мере того как она рассказывала, проходило и нервное напряжение. Речь текла спокойно, и наконец она сказала:

— Вот видите, с кем вы познакомились. Сумасшедшая. Зачем вам это понадобилось?

— Вот теперь хорошо, дитя мое, лежи спокойно! Только помни, что ты обещала. И мне, и себе самой.

— Пообещала и постараюсь сдержать слово, а вот вы завтра же обо мне забудете.

На протяжении всей этой исповеди он чувствовал себя довольно неловко. Он говорил ей «ты», она обращалась к нему на «вы», и это все время напоминало ему о той разнице в годах, которая разделяла их.

— Не забуду, дитя мое, — снова употребил он это избитое ласковое обращение, будто рядом с ним была девочка, а не зрелая женщина. И казалось, служит оно ему каким-то объяснением, оправданием всего происходящего.

— Вы иногда обращаетесь ко мне как к дочери… Мне это даже приятно.

— Нет у меня дочери.

— Неважно. Может, я и ошибаюсь, но вы не такой, как все другие, кого я знала.

— Обыкновенный человек.

— Неправда. Вы сами себя не знаете. И не знаете, каковы сейчас мужчины.

Они замолчали. Она снова подавила нервную дрожь. Анджей лежал, уткнувшись лицом в ее волосы, от которых шел какой-то теплый запах. Весной так пахнут молодые луга, согретые первыми утренними лучами солнца. Да и сама она напоминала ему раннее утро.

Он бережно погладил ее волосы. Она подняла голову и посмотрела на него, в ее взгляде он уловил светлый луч доверия.

Ему очень хотелось, чтобы она уснула, сон был бы для нее спасением. Она уже призналась ему, что боится ночи, одиночества, бессонницы. И несколько суток не спала, временами впадая в забытье.

И наконец он услышал мерное, спокойное дыхание. Обессилевшая рука Эвы соскользнула с его груди на тахту. Тогда он бесшумно поднялся, осторожно прошел по коврику.

Пошарил глазами по стенам, гасить или не гасить? Как бы не разбудил ее щелчок выключателя.

Вынув из бумажника визитную карточку, он написал на ней несколько слов и тихо вышел.

III

Когда он вышел на улицу, было около двух часов ночи. Пришлось искать такси. На стоянке их не было, он суетливо и безнадежно выбегал на перекресток. Теперь минуты приобрели другой вес: они были не такие, как там, наверху, где он вообще забыл о времени.

Нужно было торопиться домой, он понимал, что Рената бодрствует и ждет его. Он не раз убеждался в этом, когда поздно возвращался домой. Вот и сегодня он переступит порог, в квартире будет тихо и темно, но стоит только наклониться над ночником в спальне, как он почувствует щекой тепло от еще не остывшей лампочки.

Так уж повелось, она ждала его не гася света и выключала его в тот миг, когда доносился звук открываемого замка.

«Притворяется, что спит, хотя наверняка до последней минуты кипела от негодования и злости», — подумал Анджей, прокрадываясь по-воровски к своей постели. Он еще с минуту постоял, прислушиваясь к ровному дыханию Ренаты, чтобы в который раз прийти к тому же заключению, что и обычно. «Странная женщина. Знаю, как она нервничает, когда я задерживаюсь, но, стоит мне вернуться, куда девается ее гнев, она тут же успокаивается и засыпает. Сколько же в ней самообладания».

Сегодня ему нужен был покой. Бесшумно скользнул он под одеяло, хотя заранее знал, что все его осторожные движения приведут лишь к одному — он не уснет. Обычно это угнетало его, но сегодня, наоборот, он предпочел бы не засыпать. Он лежал недвижно, затаив в душе новую свою тайну, уносясь мыслями далеко за пределы собственной квартиры.

Все вокруг него было чужое, ненужное. Скорчившись на постели, он, как мальчишка, стал заново переживать недавнюю встречу, вызывая из темноты облик девушки, натянув при этом одеяло на уши, чтобы не слышать мерное дыхание спящего рядом человека, который, несмотря ни на что, был для него пока самым близким. Нет, все это нужно подавить, заглушить. Оно никому не нужно, оно мешает жить.

Лучше бы между ними вспыхнула серьезная ссора, тогда бы всплыла на поверхность вся правда их отношений. И ему не нужно было бы притворяться, в таких вещах лучше всего ясность.

Дальше так продолжаться не может. Тоска, лицемерие, ее убийственное спокойствие. При ней он чувствует себя молокососом. Так было всегда на протяжении двадцати лет их совместной жизни; конечно, молокосос, да и кем он был, когда они познакомились: сопляк, а не мужчина, но разве он виноват в этом? Рената была уже тогда зрелой, опытной женщиной.

К нему она относится как к младшему брату, со снисходительностью взрослого человека, лучше знающего жизнь, да еще со своей чертовой выдержкой. Никогда ни в чем не упрекнет, но как долго можно терпеть такую бесцветную, бездумную жизнь, остановившуюся навсегда в этой будничной, мутной, как мыльная вода, посредственности!

«Может быть, после моего позднего возвращения уже завтра, точнее, сегодня утром произойдет все-таки спасительная ссора. Наверное, она сама начнет, и тогда я наконец скажу правду, выложу все», — мысленно повторял он и не мог заснуть, а может, и не хотел быстро засыпать. В памяти всплывал весь рассказ Эвы, ее девичьи переживания, какой-то Роберт — не то хулиган, не то пройдоха, и все эти сумасброды, в компанию которых она попала.

«Вопреки всему, что кажется, вопреки тому, что она сама о себе говорит, она действительно неиспорченная девушка. Влюбилась в того типа, отсюда и все несчастья».

Он не гнал эти мысли, потому что сон сейчас ему был не нужен, хотелось продолжить воспоминания о минувшем вечере. Он не считал их встречу пустым развлечением, хотел, чтобы она стала предначертанием судьбы. Может, это и есть долгожданная перемена?

С надеждой на перемену он заснул лишь под утро.

Завтракали они всегда вместе, и день их начинался с утреннего разговора. Для Ренаты это было очень важно, поэтому она вставала пораньше, и к тому моменту, когда подходил к концу его ежедневный и достаточно шумный акт бритья, который он совершал в последнюю минуту, уже одетый, Анджея ждал накрытый стол, опрятный, с вкусной едой. Всегда кофе, кувшинчик с молоком, яйца всмятку в желтых фаянсовых чашечках, какой-нибудь сыр, от стоявшего на столе тостера шел запах поджаренного хлеба.

И на этот раз все было как обычно. Сразу же после бритья он сел за стол. Рената выключила плитку, сняла подрумянившиеся гренки и, разложив их по тарелкам, спокойно, будто ничего не произошло, сказала:

— Тебе хватит? А то поджарю еще.

— Мне больше не нужно, спасибо.

«Пока что тихо, — размышлял Анджей, — но сейчас начнется, сегодня она выглядит необычно, круги под глазами, ведь я еще никогда не приходил так поздно. Она сумеет сдержаться, пока едим, но, как только проглочу завтрак, разгорится ссора. Впрочем, я сам начну».

Он исподлобья посмотрел на Ренату и решил, что она уже готова высказаться, приближается скандал.

— Ты поздно вернулся.

Он был прав. Сейчас нужно небрежно пробормотать что-нибудь. Пусть знает, в каком настроении он сегодня. Пусть наконец начнется долгожданный день правды!

— Да, поздно.

Так и сказал. Без всяких оправданий подтвердил то, что сказала она. Невежливо, но зато откровенно, ясно.

— После твоего ухода звонил Петр, у него какое-то дело к тебе. Он позвонит сегодня на работу, вчера он не мог прийти в клуб.

Он был ошеломлен ее словами. Что же это делается? Она опережает его, хочет уберечь от лжи, ведь он мог влипнуть, прикрываясь Петром, с которым будто бы встретился.

— Его там действительно не было.

Он протянул руку за гренком, энергично намазал его маслом. Движения были решительны, пусть знает, что он уверен в себе, что совесть его чиста, что бы он ни делал вообще, а в частности, и нынешней ночью, это не грех, не позор, не стыд и не повод для оправданий.

Сейчас она спросит, где же он все-таки был, вот тогда он ей и выложит, что у него есть полное право делать, что ему заблагорассудится, что он не раб. И пора кончать, и хватит, и впредь их жизнь полностью изменится. Разумеется, это совершенно не связано с ночным происшествием, которое является простым эпизодом, а решение о разрыве этой безрадостной связи он вынашивает уже давно.

Уплетая завтрак, он следил за ней. Так-так, по ее движениям видно, что приближается решительный момент. Сейчас начнутся упреки, сейчас заговорит.

— Попробуй сыр, самая натуральная брынза. Удалось вчера купить на базаре у каких-то горцев. Из овечьего молока, ты всегда любил его, вот я и купила, попробуй, Анджеек!

— Ага, люблю.

Дался ей этот сыр, и что означает неожиданно теплое «Анджеек»? Подвох? Хочет усыпить его бдительность, чтобы потом было легче атаковать.

Он съел несколько кусочков брынзы, не почувствовав ее вкуса.

— Правда хорошая? — спросила Рената.

— Да-да, очень хорошая. А ты почему не ешь?

— Я ем, ты просто не замечаешь. А вот ты сегодня не пьешь молоко. Холодное, как всегда, из холодильника.

— Молоко? Правда, я и не заметил, что оно стоит здесь, — попытался оправдаться он, все более теряясь.

Уж очень тяготил его этот завтрак. Разговор то и дело обрывался, ожидаемое столкновение не наступало. Он предпочел бы находиться сейчас вне дома, у себя на работе. Там на него не давит атмосфера этого дома, на полдня он забывает о лицемерии, о мучительном застое, который с некоторых пор угнетает его в этих четырех стенах.

Он выпил молоко. Потом сгреб ладонью крошки со скатерти, сложил салфетку. На том все и кончилось.

Поднявшись из-за стола, он машинально взглянул на часы и так же машинально положил руку на плечо Ренаты. Непроизвольно поцеловал ее в висок чуть повыше уха и вышел, сохраняя на своем лице запах ее волос.

IV

За дверью ему очень захотелось вслух обругать самого себя. Черт возьми, опять то же самое, его гнетет это ложное спокойствие, мешающее прийти к какому-либо решению в этой сложной обстановке. Почему она не накинулась на него с упреками, неужели так доверяет ему? А он…

Нет, он не мужчина, не может разорвать эти путы, никогда не будет человеком свободным, способным к полету. Остается только служба, без которой, по правде говоря, он не мог бы так сносно жить, потому что творчеством, художественной амбицией не прокормишься, чепуха все это. Что бы он ни затевал, все откладывал на потом, ничего у него не получалось. Он мог бы стать ремесленником от искусства и даже преуспевать, но ведь как раз этого он и боялся.

И только мысленно вернувшись к вчерашней встрече, он обрел некоторую веру в себя. Выходит, он все же чего-то стоит, если сумел завоевать доверие совсем юной девушки, а может быть, и нечто большее, чем просто доверие.

Он как бы почувствовал на себе ее взгляд, манящий своей таинственной глубиной. Ускорив шаг, он вошел в холл института. Гардеробщик Матеуш, от которого уже попахивало первыми утренними ста граммами, приветствовал Анджея, как обычно, покровительственной улыбкой.

— Доброго здоровьица. Вы сегодня выглядите о’кэй, дорогой председатель.

— Стараемся, пан Матеуш. Закурите? — Он всегда угощал гардеробщика.

— Thank you, mister.

Голос Матеуша, спиртной дух и жест, которым он принял пальто, вернули Анджея на землю. Вот оно, здание института, вот Матеуш, который приветствует всех «заграничными» выражениями и преувеличенными титулами, ведь Анджей здесь вовсе не председатель. Но Матеуш присваивал титулы на вырост, как бы предугадывая чью-нибудь карьеру, и, надо сказать, нередко оказывался провидцем.

Этот Матеуш, который ссужался у всех сотрудников, в том числе и у Анджея, но, впрочем, обязательно рассчитывался в получку, первого числа, гордился своей жизненной философией. Он считал, что долги и водка нисколько не портят репутацию, наоборот, делают его равным с высокими должностными лицами института. Когда проводились торжественные встречи, особенно с зарубежными гостями, Матеуш мог легко убедиться, что его начальство отнюдь не брезгует спиртным. К выводу о равенстве с окружающими его склоняла и личная гордость: ведь он пил простое зелье, но на свои, хоть и взятые в долг, деньги, а начальство на приемах распивало, конечно, напитки подороже, но за счет учреждения.

К тому же, работая здесь с незапамятных времен, он видел своих начальников насквозь, многим из них оказывал конфиденциальные услуги, выступая в роли передатчика писем, цветов или устной, весьма интимной информации, и благодаря всему этому сам стал независимым и неприкосновенным. К тому же, получив на старости лет молодого помощника, он не обязан был сиднем сидеть в раздевалке и караулить чужие пальто. Можно было напиться до потери сознания, и тогда сослуживцы покрывали его, отвозили домой, а можно было и вообще в период трехдневных запоев не появляться на службе, все смотрели на это сквозь пальцы.

По правде говоря, его любили. Технический персонал, курьеры и даже служащие были ему многим обязаны, нередко, попав в критическое положение, искали у него протекции. Он, как никто другой, мог уговорить председателя, шефа, заведующего, мог защитить бедного работника от служебных или бытовых неприятностей.

И уж когда наступал момент, что нужно было уговорить какого-нибудь большого начальника, он подавал тому пальто не сразу, тянул, разглаживал воротник, отыскивал пятна, отчищал их и все время приговаривал:

— Дорогой председатель, этот Калиновский из отдела рекламы очень порядочный человек, а его хотят перевести куда-то. Неужели это правда?

— Правда, он очень часто опаздывает на работу.

— Ну, опаздывает. И как же ему, бедняге, не опаздывать? Мало того, что сын у него неряха и лодырь, так еще и невестка такая же попалась. Вот он и носится с утра по магазинам, стирает пеленки и чуть дыша прибегает ко мне раздеваться.

— Пеленки, говорите?

— Я знаю, что говорю, разбираюсь в людях. Он человек ангельского терпения, мученик.

И председатель махнет рукой, Калиновский останется на работе, а Матеуш выпьет двести граммов за здоровье мученика, и все будут говорить:

— Наш Матеуш многое может, он всех здесь переживет.

И Матеуш переживал всех, особенно больших начальников: председателей, ответственных секретарей, сменявшихся чуть ли не через год, и директоров, которые, оказавшись совершенно непригодными в институте, переходили, как правило, на более высокую должность. А Матеуш, как и прежде, подавал пальто, к молоденьким сотрудницам обращался «Зося», «Малгося», иногда прибавлял местоимение «наша», никогда никого не называл по фамилии, не обращался «пан» или «пани» и уж никогда не употреблял слово «гражданин». Он великолепно обходился одними титулами с различными прилагательными: уважаемый директор, дорогой председатель, золотой заведующий.

— Такое мыслимо только под нашей крышей, — поговаривали сотрудники, — потому что учреждение и не государственное, и не частное, чудом сохранился этакий общественный институт.

Именно об этом Матеуше подумал Анджей, поднимаясь в лифте. Может, стоит послать его с цветами, заодно разведает, что там делается. Если она не позвонит до обеда, надо будет так и сделать.

На третьем этаже он энергично прошагал мимо целой шеренги стендов с рекламными экспонатами, рисунками, этикетками, деревянными фигурками в псевдонародном стиле и вошел в приемную. Как всегда, не смог сдержать улыбки при виде невозмутимого лица секретарши пани Зофьи и свежих цветов, которые она любила ставить в скромной вазочке на угол стола. Через открытую дверь из соседней комнаты потянуло холодом.

— День добрый, пани Зося!

— Добрый день, — на лету бросила она, направляясь в кабинет, чтобы поймать там развевающиеся занавески и прикрыть окно.

Он последовал за ней, положил портфель на стол и выслушал нарекания своей энергичной сотрудницы:

— Никогда толком не проветрят. Никотин застрял во всем вашем кабинете, в мебели, в коврах. Если не перестанете курить, отравитесь насмерть этим никотином. Каждый месяц слышу, что с первого числа бросите курить, и ничего у вас не получается, чепуха какая-то.

— Вот увидите, какого-нибудь первого числа возьму да брошу. Клянусь.

— Ба-ба-ба. Никогда вам не избавиться от этого.

— Избавлюсь или не избавлюсь, но мне следует поблагодарить вас за то, что вы так заботитесь о моем здоровье.

— О своем забочусь, ко мне тоже проникает через дверь эта отрава.

«Тебе-то здоровья не занимать», — подумал он, глядя на ее безукоризненно гладкую, розовую кожу, на пышный бюст, распирающий красный свитер.

— Боровца еще нет?

— Председатель предупредил, что придет в половине девятого. Сегодня пятница, в одиннадцать у вас заседание совета.

— Ну да, эта чертова пятница.

Она подала ему папки с эскизами и несколько писем. Он отодвинул бумаги на край стола. Ну вот и вторая печаль — нехитрая функция канцелярского робота. Подписывай заключения, заполняй бланки, просматривай папки, которые сегодня интересуют тебя еще меньше, чем обычно. Вполне достаточно, если он просмотрит их там, на заседании, а потом быстренько набросает ответы. На такое у него опыта хватит.

Секретарша растерянно следила за его движениями, они сегодня были то чересчур энергичными, то совершенно небрежными. Она собралась уйти, но он остановил ее.

— Пани Зося, почему вы не присядете?

— Вы сегодня чем-то озабочены, я уж лучше постою. А то вопрется какая-нибудь и тут же раззвонит, будто я тут у вас просиживаю целые дни.

— Все равно сплетничают, не думайте, что этого можно избежать. Сплетни и красивая женщина неразлучны.

— Вы всегда так любезны. Приготовить вам кофе?

— Пожалуйста, приготовьте.

В этом здании кофе пили все, за исключением, разумеется, Матеуша, который предпочитал пить другие напитки. Едва придя на службу и отметив свою явку, что означало, будто они уже работают, все дружно начинали рассказывать о дне вчерашнем, а затем так же дружно переходили к этому коллективному обряду.

Откровенно говоря, здесь прилично работал лишь тот, кто не имел ни желания, ни времени на приготовление кофе, не ходил в служебное время в столовую, считая, что служебное помещение существует для работы, а собственный дом — для приготовления пищи и принятия ее. Эти нелюдимы старой закалки выполняли свою работу добросовестно, их нельзя было встретить на вечеринках и предпраздничных выпивках. Люди без полета, без фантазии, отщепенцы и роботы, они не могли рассчитывать ни на продвижение, ни на награды. Кто же станет поддерживать таких ограниченных людей, прикованных к своим канцелярским галерам, не умеющих ни ступить, ни слова молвить, ни даже выступить на производственном совещании?

Пускались в ход стаканы, чашки, блюдца, электрокипятильники, здание наполнялось благоуханием свежезаваренного кофе. Дело шло споро, так как штат состоял в основном из женщин, привыкших обращаться с посудой. Все они ссылались на пониженное давление и уверяли, что не могут работать, им трудно собраться с силами без чашки кофе и нескольких сигарет.

Это, конечно, не означало, что после кофе все до одного в едином порыве набрасывались на работу, обстановка сохранялась, пожалуй, прежней, такой же вялой. Давление оставалось на низком уровне до самого полудня, точнее, до той самой минуты, пока снизу, из столовой, не доносился звон первой тарелки и запах супа поднимался вверх по лестнице либо заносился в лифте на самые верхние этажи… Вот тогда добрая половина сотрудников оживлялась и проявляла свою неизрасходованную энергию.

У одной лишь пани Зофьи не было пониженного давления. Она не пила кофе, но ежедневно варила его для своего главного шефа, председателя Боровца, и его советника, консультанта Анджея. Вот за этим кофе она с ним и беседовала каждый день.

— Что нового, пани Зося? Все трудятся? — начинал он дежурную серию вопросов.

— Все в порядке. Наши коллеги — люди солидные, только вы их немного распустили. Да вот Перкун по-прежнему скандалит.

— Скандалит? А что на этот раз?

— Не буду морочить вам голову. Сама все улажу.

— Нет, прошу вас, ничего не скрывайте, я должен знать.

— Подкапывается под вас. Трубила на весь коридор, что если ее не повысят, то она отомстит вам. Куда-то что-то, вы понимаете, «что-то» напишет.

Он громко рассмеялся.

— Вам смешно, а она любит доносить. Вредная баба.

— Пусть доносит. Что она, черт возьми, может донести на меня?

— Донос можно сочинить любой, невелика премудрость. Особенно для нее. Она это уже делала на своей прежней работе, вот ее и сплавили. Зачем вы ее держите? И кретинка к тому же.

— Да, умом не блещет.

— Оторвала где-то себе диплом о высшем образовании, а сама элементарной орфографии не знает.

— Это мне известно.

— Так зачем вы ее держите?

— Муж от нее ушел, живет одна, да еще воспитывает дочку. Надо же быть снисходительным к людскому горю, пани Зося!

— Ну так хоть бы молчала, а то ведь терроризирует все учреждение. Если вы не подпишете докладную об ее увольнении, я сама обращусь к председателю, а еще лучше — к директору Чайне. Тот не станет долго раздумывать.

— Не торопитесь, подождем. — Он сделал глоток кофе. — А кофе у вас, пани Зося, неизменно отличный.

— Вот всегда так. Маневрируете. Я об одном, а вы о другом. Слишком вы мягкий, слишком покладистый.

Он согласился — с улыбкой и не без иронии. Она права, он слишком мягок, как дома, вот хоть бы сегодня утром. Все ожило в памяти, завертелось, впереди день, полный неизвестности. Позвонит ли «она»?

— Пани Зося! Сегодня я жду важного звонка. Если позвонят во время заседания, пожалуйста, вызовите меня оттуда. Для меня это очень важно.

— Мало ли какие звонки бывают, как я догадаюсь, что это именно тот?

— И то правда. Сегодня вообще будут обрывать телефон: ждут утверждения проектов, результатов оценки. Я, собственно, имею в виду два разговора. Если позвонит мой друг Петр, вы его знаете, пожалуйста, попросите позвонить еще раз около часу, а второй звонок, это будет женский голос… достаточно спросить, не пани ли Эва звонит. Знакомая, — начал оправдываться Анджей, — я должен помочь ей в одном деле. Очень срочное дело.

— Понятно, все понятно, — с деланным равнодушием произнесла секретарша, стараясь скрыть свое удивление.

Раньше действовал совсем другой принцип: никого не вызывать с заседаний, которые и проводились-то тремя этажами ниже. Покидая кабинет, она искоса посмотрела на Анджея, показавшегося ей сегодня уже с момента появления на службе каким-то странным.

После ее ухода Анджей стукнул себя ладонью по лбу. Какую же глупость он сотворил. Вот сейчас-то и пойдут сплетни по всему учреждению. Пани Зося тоже не святая, а если и не сболтнет, то ее «выручит» любая другая женщина, хотя бы и та, которую пани Зофья пошлет за ним вниз.

«Может, она позвонит еще до заседания, а я разволновался преждевременно», — мысленно утешал он себя, понимая, что эта девушка, которую он, несмотря на все, что произошло, так мало знает, становится для него с каждым часом все дороже и дороже.

Он отодвинул бумаги, закурил и, глядя на висевшую на стене репродукцию картины Модильяни, которого он ценил чрезвычайно высоко, попытался вырваться из потока мыслей об Эве. Но это ему не удалось, а может быть, он не так уж и много усилий прикладывал к этому. Перед глазами все время возникала Эва, вспоминалась ее ночная исповедь.

Сколько же она успела рассказать ему за те несколько часов? Ее признания лились таким быстрым и вольным потоком, наверное, потому, что адресовались человеку старше ее, на сколько же лет? Он не мог точно определить — пожалуй, на двадцать, если не больше. Да, нешуточная разница, обескураживающая! Впрочем, наблюдения, сделанные ночью, могут оказаться и ошибочными, и вот сегодня, если Эва позвонит и они встретятся, можно будет поближе познакомиться. Он пригласит ее в кафе — конечно, не во вчерашнюю харчевню, а лучше всего в ресторан, ведь сегодня она наверняка без обеда. Положение у нее тяжелое, и нужно в первую очередь подумать о том, как ей помочь. Вчера он намекал на что-то, но ничего не обещал, чтобы не отпугнуть ее сразу оскорбительным сочувствием. Любая уважающая себя женщина отвергнет подобное сострадание, ведь женскую гордость не романисты придумали, она существует сама по себе. Помощь нужно дозировать умеючи.

В дверь постучали.

— Войдите.

Пани Зофья нерешительно остановилась на пороге:

— Можно взять папку с письмами?

— Они еще не подписаны, сейчас подпишу и отдам… а почему вы сегодня такая робкая? Войдите, пожалуйста.

— Это вы сегодня какой-то задумчивый, и в кабинете тишина, слышно, как муха пролетит.

— Да-да, такое бывает, — рассеянно заметил Анджей, увлекаемый быстрым бегом мыслей. «Дьявольская интуиция у женщин, вот и эта уже почувствовала во мне какую-то перемену».

— Извините, что надоедаю вам, но сегодня заседание, и я хотела до вашего ухода взять письма. Председатель Боровец уже здесь, спрашивал о вас. Похоже, интересуется, как дела с Миланом и, кажется, с Канном.

Анджей словно проснулся. Милан, ну конечно же. Сегодня он совсем забыл о делах, как будто на свете вообще ничего не существовало, кроме… Канн? Ведь сейчас этот город становится еще заманчивее.

— С чего вы взяли, что он хочет поговорить со мной насчет Канна?

— Не знаю, хочет ли он об этом поговорить с вами. Просто интересовался, на какой месяц намечаются Милан и Канн, и попросил, чтобы я принесла ему папки. Думаю, они понадобятся ему на сегодняшнем заседании.

— Ах так? Спасибо, это очень важная новость. Вот и письма, я подписал, пожалуйста. — Он протянул ей бумаги.

Пани Зофья вышла, а у Анджея словно крылья выросли за спиной.

Теперь в кабинете уже не было слышно, как пролетают мухи. Он энергичным шагом измерял кабинет от окна до угла, где как раз и висела репродукция Модильяни, на которой была изображена нагая женщина. Эту копию он приобрел когда-то сам и повесил в своем скромном кабинете как единственную декоративную деталь Ему были близки и талант итальянского художника, и прежде всего печальная история самого Модильяни, которому так не везло в жизни: он ушел из мира сего сов-сем еще молодым, неизвестным и не оцененным по достоинству. Пожалуй, родственная душа. Его живописью плоскостной, с неповторимым оттенком киновари, его портретами итальянок с длинными шеями и вот этим, висевшим на стене, Анджей любовался всегда с неизменным восхищением.

Но сейчас ему было не до Модильяни.

«Канн недалеко от итальянской границы, — расхаживая по кабинету, рассуждал Анджей, увлеченный неожиданным замыслом. — Нужно действовать стремительно и начинать не с Боровца, а с Чайны».

Он набрал номер внутреннего телефона.

— Директор Чайна?

— Виват, здравствуйте, профессор. Узнал по голосу. Через час спускайтесь вниз на заседание.

— Да-да, однако я хотел до того забежать к вам на несколько минут.

— Ко мне всегда можно, художникам особенно. Прошу вас, если можете, побыстрее, потому что перед самым заседанием мне нужно еще накоротке поговорить с председателем.

— Мчусь.

Он побежал к лифту, так как кабинет Чайны находился на первом этаже.

Что представлял собой Чайна, знал весь институт и все члены совета, как же мог не знать его Анджей. Знал не хуже других.

Директор Чайна, мужчина лет шестидесяти, которых ему, впрочем, никто не давал, ибо он тщательно заботился о своей внешности и выглядел значительно моложе, зубы съел на руководящих должностях. Он еще до войны командовал различными учреждениями и призывал к сотрудничеству с санационным правительством, наконец примкнул к ОЗОНу[3]. После войны у него сразу же появились симпатии к левым, он объявил себя антифашистом, сторонником народной власти и опять добился своего: получил возможность кормиться на руководящих должностях. У него не было ни малейшего желания занять место какой-нибудь канцелярской крысы.

Юрист по образованию, искушенный чиновник, он умел работать и всюду оказывался на месте. Чайна не скрывал, что был лоялен ко всем властям по очереди, и прямо говорил:

— Если хочешь быть начальником учреждения, объединяющего людей для работы на общее благо, нужно всегда поддерживать хорошие отношения с властями. Руководитель учреждения не должен быть ни народным трибуном, ни революционером, поэтому перед войной я не стал ни тем ни другим, не должен быть и склочником, поэтому я таковым не являюсь. Могут сказать, что я оппортунист, пусть говорят. Я работаю. Для людей работаю.

Он один имел доступ к высшему руководству. Если случалось, что допускал ошибку кто-нибудь из членов совета или из руководителей института, а были это люди науки или искусства, не всегда умевшие оставаться дипломатами при общении с начальством, то не кто иной, как Чайна, отправлялся в самые высокие инстанции, рисковал головой, сглаживал все углы и улаживал дело.

— Поэтому нас никогда не бьют, — говорили руководители института. — Если бы не дорогой Чайна, то за многочисленные глупости, допущенные нашими коллегами, нам бы давно и крепко всыпали.

Чайна почти незаметно прибрал все к своим рукам: и работу всего аппарата, и решения всех инстанций учреждения, ученого совета и всевозможных комиссий. Действовал он при этом незаметно и тактично. Никого никогда не обижал, всех встречал одной и той же обаятельной улыбкой, не зависящей ни от ранга, ни от положения собеседника. У всех, кто принимал решения по его подсказке или утверждал подсунутые Чайной проекты, создавалось впечатление, что они действуют самостоятельно. И Чайна поздравлял их с каждым решением, текст которого сам и подсовывал. А в целом все это шло на пользу институту, финансовое положение и общественное значение которого непрерывно укреплялось.

Чайна умел быть скромным, хорошо знал свое место директора. На заседаниях выступал только в роли советчика, сообщал новости, высказывал свое мнение по отдельным вопросам, но никогда не принимал участия в голосовании. Тем не менее он мог заранее предсказать судьбу любого предложения или проекта резолюций.

Ведь не зря же он накануне заседания обсуждал все вопросы с председателем, его заместителями, с влиятельными сотрудниками, внушал, какую им занять позицию, иногда поучал, а то и предостерегал от нарушения формальных и юридических предписаний.

С помощью подобных предупреждений и юридических параграфов он угробил немало дельных предложений только потому, что сам рассуждал по-иному. Часто это касалось вопросов кадровых, ибо Чайна считал, что он единственный знаток своих подчиненных, всегда справедлив в отношении их, а любое вмешательство, даже самого председателя, попахивало, по его мнению, протекцией или, как было принято выражаться, кумовством, а в кумовстве он подозревал даже членов местного комитета.

По существу, он был хорошим советчиком и неплохим руководителем, стоящим на страже образцового порядка. Лично вел протоколы заседаний, а книгу протоколов считал библией учреждения, в которой должно быть обстоятельно отражено все, и особенно каждое решение по вопросам финансов, ссуд, стипендий, премий, намечаемого состава делегаций, выезжающих за границу, и т. п. В протоколах он отводил много места и пустяковым выступлениям участников заседания, так как хорошо изучил людское тщеславие и, следовательно, знал, сколько симпатии завоюет на следующем заседании, когда будут читать вслух и утверждать этот протокол.

Сам он готовил и повестку дня, не забывая накануне согласовать ее с председателем. Если возникал вопрос, который мог вызвать чьи-нибудь возражения, Чайна проводил предварительную обработку Боровца.

— Непростая история, пан председатель, ссуда очень большая, и никто не поверит, что она пойдет на строительство собственного дома. Кто же не знает, что этот Майкович — бабник и пьяница, и к тому же люди завидуют его таланту и доходам. Я бы посоветовал вставить этот пункт в другой формулировке и в самом конце заседания. К тому времени все уже выговорятся и устанут.

— Но у нас сегодня нет ничего такого.

— А мы сделаем так: для разрядки запаса красноречия вставим безотказный пункт — вопрос о строительстве нового здания для нас.

— А что, есть что-нибудь новенькое в этом деле?

— Ничего нового нет и не ожидается, решение руководящих органов будет принято лишь через два года, потому что мы опоздали внести наш объект в титульный список. Но спорить по вопросам строительства мы можем в любое время. Каждому кажется, что он разбирается в строительстве, потому что всю жизнь мечтает о собственном домике, так же как все разбираются в медицине только потому, что думают о своем здоровье. Ссуду для Майковича поставим девятым вопросом, согласны, пан председатель?

— Согласен, пан директор.

На этом все обычно и кончалось.

Сегодня при появлении Анджея в дверях кабинета Чайна встал и дружески раскрыл объятия.

— Приветствую, дорогой мой. Чем могу служить? Вижу, что-то срочное, раз так, перед самым заседанием. Закурим?

Он пододвинул гостю шкатулку с импортными сигаретами, сам же закурил свой обычный польский «Спорт».

— Охотно закурю, спасибо. Вы упомянули сегодняшнее заседание совета, я как раз по этому поводу. В повестке дня есть вопрос о выставке в Милане. Это как раз мой пункт…

— Имеется в виду только информация о состоянии дел.

— Выставка будет подготовлена в срок.

— Иного я не ожидал, поскольку этим делом занимаетесь вы.

— Спасибо за комплимент, но я хотел спросить о другом. Как вы думаете, будет ли сегодня утверждаться состав делегации в Канн?

— Председатель звонил мне, он хочет дополнительно включить этот вопрос в повестку дня.

— Наверное, у него есть кандидатура.

— Мы там участвуем пока что в роли наблюдателей. Это ведь новое мероприятие, и проводится оно всего несколько лет. Там состоится фестиваль легкой музыки, кинофестиваль, а заодно выставка и конференция в Ницце. Председатель намерен предложить пана Куню.

— Якуба, — подхватил с подчеркнутым одобрением Анджей. — Лучшей кандидатуры не найти.

— Как-никак музыкальный импресарио, бывал за границей на разных фестивалях, знает их как свои пять пальцев.

— Разумеется.

— Постойте-постойте, — улыбка Чайны разлилась по всему лицу, — а может, и вы не прочь?

— Нет, раз там главное — музыка, то это не по моей части, к тому же и кандидатура есть. Снимаю, снимаю.

— Как хотите, мой дорогой. Но туда должны поехать двое, чтобы представлены были и музыка, и изобразительное искусство. Следовало бы побывать и на выставке сценического оформления спектаклей музыкальных театров, нечто в этом роде должно состояться по соседству с Канном, в Ницце. На это, конечно, хватит двух-трех дней. А пану Куне на фестиваль понадобится не менее десяти. Ну что, соглашайтесь, пан Анджей, порядок? А я еще перед собранием переговорю с председателем.

— Большое спасибо, вы так любезны. — Анджей, обрадованный и вместе с тем смущенный сложившейся ситуацией, начал оправдываться. — Извините, что так внезапно обратился к вам с просьбой. Я сам до вчерашнего дня даже не думал об этом, а сегодня мне пришло в голову, что можно как-то связать Милан с Канном. Между этими двумя событиями полмесяца разницы, я мог бы взять на это время отпуск и прожить там на собственные средства. У меня на счету в банке есть немного валюты, и поэтому речь идет не о деньгах на командировку, а только о формальностях с паспортом и визами. Все-таки сразу две страны: Франция и Италия. В Италию я, правда, ездил несколько раз, но только на два-три дня, сейчас хотелось бы пробыть там подольше.

— Понятно. Кто же не знает, что значит для художника путешествие по этим странам!

— Точнее, для историка искусств, здесь в институте я выступаю именно в этой роли.

— Не будем скромничать. Я когда-то видел ваши картины и иллюстрации для зарубежных издательств.

— Это уже старая история. Вот откуда у меня и сохранилась валюта на поездку. Но с тех пор, как я попал в институт, работаю не для себя, а для других, все остальное забросил.

— Может быть, эта поездка явится стимулом? Вот и еще один аргумент к сегодняшнему заседанию.

V

Заседания совета института проводились регулярно по пятницам и всегда начинались одинаково.

Заранее убранный зал заседаний ожидал гостей. На зеленом сукне расставлялись чашки и никелированные термосы с горячим кофе (члены совета тоже страдали пониженным давлением), на подносах стояли бутылки с минеральной водой и стаканы, металлические сахарницы и деревянные кубки с импортными сигаретами — все это должно было обеспечить нормальный ход заседания.

Первым приходил старик Крукевич, который выдавал себя за бывшего барона, чуть ли не графа, хотя другие считали, что он самый обыкновенный Крук[4], в регистрационный список ученого совета он попал как автор. Крукевич с трудом втаскивал в зал свою тощую, чуть сгорбленную фигуру, увенчанную пирамидальной головой с жидкими волосками на висках и затылке, слегка подцвеченными хной, а спереди украшенную прилизанной накладкой, напоминавшей скальп, снятый с таксы.

Крук был пунктуален сверх меры и всегда готов к действию. Едва успев прибыть и убедившись, что в зале никого нет, он тут же направлялся к деревянному кубку с сигаретами. Вообще, он подслащивал дымом не столько отсутствие мнимого титула, сколько отсутствие таланта, последний проблеск которого погас более десяти лет назад, когда в памяти тогдашних композиторов стерлись всякие воспоминания о песнях, некогда написанных Круком.

Он не любил, когда его называли старейшиной, но понимал, что человек его возраста не может не украсить состав совета и что одним своим присутствием он вносит вклад в деятельность учреждения, поэтому с незапамятных времен Крукевич ни разу не запятнал свое имя выступлением на заседаниях. Обязанности члена совета он выполнял посредством лояльного поддакивания и поднятия руки при любом голосовании по предложениям, которые вносил председатель. Все это даже с учетом того, что он выпивал несколько чашек кофе и выкуривал изрядное количество сигарет, не наносило ущерба учреждению.

Вторым вкатывался в зал человек пикнического телосложения, профессор Стрончик, по сути дела, ровесник Крука, тоже лысый, но без накладки, что вызывало одобрительную улыбку у людей, впервые присутствовавших на заседании и желавших продемонстрировать этой улыбкой свое уважение к ничем не маскируемому возрасту. Стрончик был на пенсии, когда-то числился в одном высшем учебном заведении профессором по специальности, о которой никто ничего толком не знал, и уж совсем трудно было ожидать, чтобы кто-нибудь из членов совета мог припомнить заглавие хотя бы одного из научных трудов профессора. Стрончик любил выступать на собраниях, говорил дельно, и его мнением никто не пренебрегал, хотя в начале каждого выступления Стрончика слушатели вынуждены были привыкать к его голосу, напоминавшему писк недоразвитого отрока или, если хотите, ягненка под ножом.

Некоторые входили в зал парами, как, например, не очень еще старый бородач Салява, острый на язык критик-искусствовед и журналист, со своим другом Анубисом, кинорежиссером, еще только добивающимся признания. Иногда появлялись действительно молодые, но уже стреляные личности из разных областей науки и искусства.

Так же парой входили Боровец и Чайна с зелеными папками под мышкой, и это означало, что заседание вот-вот начнется, а в этот момент к столу еще подбегали последние, запыхавшиеся члены совета. Список присутствующих обычно замыкал театральный критик Одровонж, который влетал в зал через десять минут после начала заседания. Он всегда был удивлен тем, что его часы фирмы Тиссо плохо идут, и поэтому, протискиваясь к своему стулу, оправдывался с помощью жестов, выразительно постукивая пальцем по стеклу часов.

Никто никогда не обращал внимания на его жесты. Чайна, конечно же, не прерывал чтения протокола, члены совета внимательно прислушивались, когда прозвучат их фамилии, занесенные на страницы этой универсальной хроники, и только председатель Боровец, которому все равно нечем было заняться, покачивал головой, что должно было служить бессловесным ответом Одровонжу, означающим прощение грехов вечно опаздывающему коллеге.

Пока читали протокол, три термоса с кофе без шороха и бульканья двигались по кругу, так же тихо передвигались по сукну сахарницы. Можно сказать, что заседание по-настоящему начиналось лишь с того момента, когда над лысинами, шевелюрами и над нашлепкой экс-барона Крука возносился возбуждающий аромат кофе.

Когда Чайна кончал читать протокол, Боровец, все внимание которого сосредоточивалось на поднесенной к устам чашке, спрашивал:

— Замечаний к протоколу нет? Не вижу. Принято, — коротко формулировал он и делал глоток. — Переходим к следующему вопросу.

Затем директор в молниеносном темпе и сокращенном виде излагал решения узкого президиума, принятые за истекшую неделю, решения пустяковые, если судить по пренебрежительному тону докладчика, но они могли бы стать куда интереснее, если бы присутствующим удавалось, например, расслышать, какие суммы были выплачены.

Слово опять брал Боровец, только теперь он держал в руках уже не чашку, а перечень принятых решений, который подсунул ему Чайна.

— Решения обоснованные, все они согласованы со мной. Против никого нет? Не вижу, принято, заносится в протокол, переходим к следующему вопросу.

На этот раз перешли к рассмотрению петиции ученых, в том числе нескольких авторов учебных пособий по возделыванию сахарной свеклы и по птицеводству. Считалось, что это имеет отношение к науке, и поэтому после сообщения референта соответствующего отдела слово получил профессор Стрончик, который своим блеющим голоском поддержал предложения отдела. Из вежливости его внимательно выслушали, хотя он излишне долго и горячо аргументировал правомерность столь мизерных доплат ученым, которые присутствующим здесь киношникам и эстрадным авторам показались до смешного низкими.

Стрончика слушал даже Боровец, не любивший длинных речей в чужих устах и считавший их своей личной привилегией, пользоваться которой он привык только при обсуждении особенно важных вопросов.

По-прежнему все шло гладко, то и дело слышалось «не вижу, переходим к следующему вопросу», наконец председатель провозгласил:

— Переходим к вопросам по тематике — изобразительное искусство. Прежде всего о выставке в Милане.

Анджей кратко доложил о подготовке к проектируемой им выставке польских иллюстраций к шедеврам мировой детской литературы. Он сообщил, что план выставки полностью готов, экспонаты одобрены специальной комиссией, сейчас составляются биографии художников и каталоги на иностранных языках. Он напомнил присутствующим, что над подготовкой выставки он работает вместе с коллегой Салявой и всей комиссией.

Затем Анджей перешел к утверждению эскизов, заказанных институтом. Докладывал он сжато, не любил перегружать выступление деталями. Он знал, что все, кто собрался здесь, ценят краткость, а не долгие рассуждения.

Он знал, что его обязательно поддержат несколько известных художников, входящих в состав комиссии, а также сидевший за зеленым столом Салява, стало быть, можно заранее предсказать решение совета.

— Вот и все, что было у нашего отдела на сегодня. Пять предложений. И еще прошу утвердить заключение художественной комиссии.

Напомнил им о комиссии и кивнул на папки с эскизами. Единственным, кто, кроме Салявы, поинтересовался содержанием папок, был режиссер Анубис.

— Разрешите посмотреть эти эскизы, — попросил он, — вы упомянули фамилии первоклассных художников.

— Пожалуйста. Главное, обратите внимание на эскизы заставок.

Салява еще раз просмотрел хорошо знакомые ему рисунки. Анубис тоже склонился над листами и причмокивал от удивления.

— Этот Грохульский здорово вырос за последнее время, — шепнул он Анджею. — Недавно сделал отличные декорации для Театра новостей. Растет, энергичный, смело работает.

Слова Анубиса покоробили самолюбие Анджея. Может, намекает на то, что он променял талант художника на канцелярское кресло в институте?

В это время за столом произошло некоторое замешательство, так как листы с рисунками пошли по рукам, что дало возможность Круку дотянуться до кубка с сигаретами. Наблюдательный человек смог бы заметить, что экс-барон берет по ошибке сразу две штуки, причем одна из них по дороге исчезает где-то в полах его пиджака, прежде чем другая достигнет уст автора некогда сочиненных песенных текстов. Но никто этого не замечал, зато через минуту все могли видеть, как внимательно слушал и одобрительно кивал головой Крук, когда председатель излагал решение по делу пяти художников.

— Возражений нет, не вижу, переходим к следующему вопросу.

Перешли, значит, наступило время, когда Анджей обычно покидал зал заседаний, как делали это и консультанты по другим специальностям.

Он и сегодня хотел было поступить таким же образом, тем более что до сих пор не было желанного телефонного звонка, но Чайна, господствующий тут над всем, уловил его состояние и мигом подсунул записку:

«Прошу задержаться до рассмотрения пункта девять. Канн! Кто знает? Сегодня присутствует пан К.».

«Пан К.? — удивился Анджей. — Здесь несколько человек на букву К., вот хоть бы Крукевич, но он, конечно, не в счет. Наверное, имеется в виду Карпацкий, он редко бывает в институте и к тому же любит высказывать собственное мнение по некоторым вопросам».

Кивком головы Анджей выразил свое согласие остаться и в ожидании девятого пункта повестки дня полностью отключился от того, что происходило. А на заседании по-прежнему вносились предложения, не было возражений и решения принимались одно за другим, умножая записи в книге протоколов, которыми венчались все комбинации Чайны и Боровца.

Было уже двенадцать, а пани Зофья все не присылала гонца с приглашением к телефону. Дальнейшее ожидание стало казаться Анджею безнадежным.

Не подадут оттуда никаких признаков жизни. День развеял все ночные иллюзии, и, наверное, там, у нее дома, все вернулось в прежнее состояние.

«Нет, этого не может быть, — отгонял он зародившийся страх, — она обещала, клялась, глаза ее светились так искренне. Она опять поверила в себя, ему удалось пробудить в ней желание жить, ее следует только поддержать».

Он встал, шепнул Чайне, что отлучится на минуту к телефону, а за дверью почти побежал. В гардеробной нашел Матеуша, объяснил ему, что и как, дал денег, вручил конверт с адресом, написанным заранее еще в кабинете, и сказал:

— Пан Матеуш, как можно быстрее, позже там можете никого не застать и дверь будет закрыта.

— Я мигом, дорогой профессор. На Польную меня кто-нибудь из них подбросит, заседание еще долго продлится, — показал он на сидевших в гардеробной шоферов, которые попивали черный кофе, потому что у них тоже было низкое давление.

Вернувшись в зал, Анджей немного успокоился. Собственно, ничего не изменилось, но сам факт, что он уже начал что-то делать, действовал на него успокоительно. И мысли потекли в несколько ином направлении. Она, наверное, спит, так было бы для нее даже лучше, все-таки отдых после таких тяжелых дней поможет ей прийти в себя. Он уже размышлял, куда бы повести Эву обедать, ее нельзя оставлять одну, за ней нужно присматривать все время, и не только сегодня, но и завтра, и ежедневно.

«Но ведь Рената будет ждать с обедом?»

Чепуха, позвонит ей из города, скажет, что поехал на официальный прием. Так не раз уже бывало, да и вообще — хватит заниматься ханжеским благородством.

Это все уже в прошлом. Теперь всюду побеждает молодость.

Молодость! Он огляделся вокруг. Одни старики, лысые, седобородые, ловеласы на пенсии, и лишь несколько человек, те, что из кино и театра, — его ровесники. В общем-то, в этой среде он никогда не тяготился своими немолодыми годами. И только встреча с юностью могла, прямо скажем, открыть присутствующим катастрофическую картину правды. Откуда-то появились даже дерзкие мысли, взыграло мужское тщеславие. Если бы по мановению волшебника сюда вошла Эва, какое это вызвало бы изумление на лицах присутствующих, какая зависть засверкала бы в их глазах. Как причмокивали бы они. Потрясающая девушка! Ведь он знал, что делалось в этом зале, когда — очень, правда, редко, в особых случаях, — сюда входила секретарша Чайны, черноволосая Ядзя, красивая девушка с молочно-белой кожей, белизна ее обнаженной шеи и полуобнаженных плеч просто слепила глаза.

Когда Ядзя легкой походкой входила в зал в коротком платьице, крепкая и гордая, она напоминала гибкую циркачку, вышедшую на арену с абсолютной верой в свое умение, которое позволит ей через минуту легко вскочить на коня. И казалось, будто зрительный зал только и ждал ее прихода. За исключением Чайны, которому можно было и не восхищаться ею в такой обстановке, ибо у него были для этого и другие возможности. У остальных членов совета путались мысли, они выходили из задумчивости, в которую погрузились, чтобы отвлечься от заседания, и будто ослепленные глядели на Ядзю. А она вдруг заливалась румянцем, от ее щек, от едва прикрытого бюста веяло молодостью, и казалось, запах весны льется прямо на зеленое сукно.

Она входила с деликатной решительностью и уходила таким же решительным шагом, но вела она себя так отнюдь не по причине девичьей заносчивости, как это могло показаться, здесь было нечто совсем другое.

Пани Зофья, которая, как она сама уверяла, никогда и ни за что не вошла бы в зал заседаний, рассказала однажды Анджею, как делилась с ней своими переживаниями эта секретарша, за которой закрепилось прозвище Черная Ядзя.

«Вы не можете представить себе, пани Зофья, сколько здоровья стоит мне войти в этот зал, когда нужно срочно получить подпись шефа на каком-нибудь акте, а чаще всего на чеке. Мне кажется, что я стою там совершенно нагая, как Сусанна среди старцев, а когда вырвусь из этой ямы, то появляется такое чувство, будто они облизали меня с головы до ног. Особенно противен этот старый болван Крук, сластолюбивый ловелас. Вот увидите, я когда-нибудь при всех покажу ему язык, и пусть меня за это выгонят с работы».

— Ручаюсь, что ее за это не выгонят, — заверил тогда Анджей пани Зофью, — посмеются, и только.

Мысли его опять возвратились к Эве. Он снова представил себе, как она вошла бы в этот зал, и вновь в нем заговорило мужское тщеславие. Кто же не позавидовал бы ему! Когда он вызывает в своем воображении эти нереальные сцены и видения, он уже тем самым приобретает какую-то уверенность, какое-то удовлетворение самим собой. Появляется надежда интересно провести сегодняшний день и дни, которые впереди.

В голове теснились разные планы: сегодня они только пойдут пообедать, а уж завтра он пригласит ее в какой-нибудь ресторан с оркестром. Нужно просмотреть афиши театров и кино, он давно нигде не бывал…

«Я почти влюбился, появляются какие-то ребяческие фантазии», — пытался он вернуться с облаков на землю.

Как раз в эту минуту его внимание привлек Чайна, который начал докладывать пункт девятый. Он прочитал письмо-приглашение на фестиваль в Канн — и сделал это как бы между прочим, едва внятно, чтобы не возбудить незапланированного интереса слушателей.

— Это мероприятие привлекает нас тем, что связано не только с легкой музыкой, но и с изобразительным искусством, так как одновременно будет проходить и выставка театральных художников. Мы можем послать туда двоих наблюдателей, и, насколько мне известно, пан председатель, вы уже наметили кандидатуры.

— Это верно, — подтвердил Боровец. — Мы с директором не поленились тщательно просмотреть список возможных кандидатов и вносим следующее предложение.

Боровец произнес несколько похвальных фраз об импресарио Якубе Куне и об Анджее, хорошем организаторе из отдела изобразительных искусств института. После такого выступления он подвел итог в своем обычном стиле:

— Кандидатуры не вызывают сомнений. Других кандидатур нет? Возражений не вижу. Принято, переходим к следующему вопросу.

Одна рука все же поднялась. Вот как, значит, не напрасны были предчувствия Чайны. Это Карпацкий.

— Прошу слова.

Опешивший Боровец нахмурил брови, посчитав, что поднятая рука предвещает запоздалые возражения.

— По какому вопросу? В порядке ведения собрания?

— Нет, именно по этому пункту.

— Но ведь он уже решен. Никто не возражал.

— Но это произошло так быстро, что я не успел руки поднять.

Боровец еще больше надулся.

— Ну, пожалуйста, пожалуйста. Каждый имеет право выступить и выдвигать свои возражения, — язвительным тоном произнес он и в то же время так широко развел руки, приглашая оратора, что под ним затрещало кресло.

— Пожалуйста, послушаем вас.

— А я вовсе не с возражениями, дорогой председатель, — начал Карпацкий. — Обе кандидатуры удачны, особенно наш пан Анджей, ему, как художнику, мы должны максимально облегчить связь с внешним миром. Ведь он тут работает на других, а не на себя. В гораздо меньшей мере я забочусь о Якубе Куне, он и так поспевает во все зарубежные поездки, можно бы и дать ему отдохнуть. Но я о другом. Мы все время посылаем наших наблюдателей с жалкими грошами в кармане, а между тем сейчас самое время взяться за пропаганду наших достижений, что нам, к сожалению, недоступно, потому что наши посланцы получают лишь по нескольку долларов в день. Куда лучше поступают чехи и венгры. Мы же по сравнению с процветающими зарубежными фирмами выглядим этакими золушками. И я всегда буду настаивать на увеличении расходов на пропаганду нашей культуры за рубежом, так как без денег мы ничего не добьемся. Руководство должно наконец понять это. Я кончил, пан председатель, спасибо за внимание.

— Очень уместное замечание. Спасибо, коллега, — повеселел Боровец, — в других поездках мы должны учесть это, но не все зависит от нас. Идем дальше. Пан директор, вы записали предложение коллеги Карпацкого?

— Записал.

Чайна кивнул головой, но не только председателю, а и Анджею, ведь все, как всегда, пошло по его наметкам. И Карпацкий был доволен, все-таки он как-то выразил свое несогласие, чтобы не канула в Лету его репутация вечного оппонента.

Анджей почувствовал симпатию к Карпацкому, так как тот тонко напомнил всем, что Анджей художник, и даже потому, что Карпацкий вообще попросил слова. Он хорошо знал эти предварительно подготовленные совещания, усыпляющие своей скукой и шаблонностью, поэтому и такое пустяковое выступление заядлого спорщика повышало ценность принятого решения, которое теперь нельзя было считать навязанным и молчаливо одобренным. Древняя поговорка «cum tacent, clamant»[5] никогда не казалась Анджею верной и убедительной. Впрочем, сегодняшнее выступление Карпацкого было совсем невинным, а ведь все знали, что коль скоро он пришел, а приходил он редко, то всегда мог разразиться критикой в адрес института, а то и в адрес правительства, причем критикой иногда настолько острой, что у некоторых присутствующих, особенно у тех, кто привык покорно поджимать хвост, мурашки пробегали по коже при одной только мысли о том, что они являются свидетелями столь безответственных выступлений. К тем, кто дрожал за свою шкуру, принадлежал, разумеется, и Крук, но после сегодняшнего выступления Карпацкого он мог преспокойно повторить свою вылазку за сигаретами.

Был час дня, когда Анджей собрал свои папки и, раскланявшись с присутствующими, вышел из зала заседаний.

VI

Когда она открыла глаза, ей не верилось, что уже так поздно. Треугольный солнечный зайчик успел соскользнуть с дверцы шкафа в угол комнаты — стало быть, одиннадцать.

Давно Эва не спала таким крепким сном, как в эту ночь. Впервые за много дней почувствовала она тепло во всем теле. От блаженной истомы не хотелось вставать. Что-то хорошее случилось нынешней ночью, хорошее и необычное. Еще недавно она даже не думала, что может наступить такая минута.

Поначалу не верила своей памяти, и только когда увидела записку на столе, убедилась, что это правда. Не сон, а явь.

Она лежала навзничь, не видя ничего, кроме одного человека. Это был Анджей. Он затмил весь окружающий мир. Человек, не похожий на всех остальных. Кого из прежних ее знакомых можно сравнить с ним? Никого. Ни по внешности и ни по возрасту, да и не в этом дело. Те моложе и, наверное, красивее, но обыкновенные куклы, если поставить их рядом с ним.

— Придурки, хлыщи, ресторанные завсегдатаи, — вслух выругалась она.

А как выглядел бы рядом с ее новым знакомым тот же Роберт, которого считают культурным и бывалым человеком? Хвастун, фанфарон, эгоист.

И полсуток не прошло с момента ее знакомства с новым человеком, а личность его уже стала для нее мерилом всех ценностей и пороков. Он как зеркало, в котором можно увидеть не только подлинный облик ее старых знакомых, но и себя самое, все ее прежние поступки, можно прочитать всю ее жизнь, недолгую, правда, и, как ей теперь кажется, пустую.

— Даже о родителях спрашивал, — вспомнила Эва. И это тоже необычно, раньше никому не было дела до них, всех интересовал только сегодняшний день.

В ее жизнь прежние знакомые не привнесли ничего, кроме пустого времяпрепровождения. Как будто время не имело никакой цены, было грузом, от которого нужно во что бы то ни стало избавиться. В их кругу только и говорили о том, как убить его. Как поразвлечься, сходить на танцы, в харчевню, найти «хату». Водку можно было распивать и дома, главное, чтобы она была под рукой. Ни ее нового платья, ни ее новой прически Роберт попросту не замечал.

А новый знакомый отнесся к ней как к сбившемуся с пути ребенку, заставил ее задуматься над жизнью, вспомнить о прошлом.

Своим отцом — а он тоже, как Эва поняла, ничем не походил на Анджея — она с детства была недовольна, порой обоснованно, а порой и нет, и расценивала его как человека иногда так, а иногда совершенно иначе.

Начать надо, пожалуй, с того, что первые весны своего детства, эти проклятые годы войны, она прожила с матерью, без отца. Вспоминался, как в тумане, только самый конец войны, жизнь в подвале во время восстания, разрывы бомб, сушеные картофельные очистки на обед, дым, вспышки, огонь. Чуть яснее проступал в памяти один день, наступивший позже: утром мать разбудила ее и дала выпить первый за войну стакан молока, которым угостила ее какая-то тетя-санитарка. Спустя годы мать рассказала ей, что это было в Прушкове. Но в памяти все переплелось: огонь, война, мать и первый стакан молока. Отца она увидела лишь в конце сорок шестого года и решила, что пришел чужой человек, когда он неожиданно перешагнул порог их квартиры.

Он неплохо выглядел, хотя и вернулся из концлагеря, правда не сразу, с большим опозданием. Тогда мать была худее и бледнее отца, его подкормили, как он рассказывал, из средств ЮНРРА. К тому же он все время весело улыбался. Откуда было ей, маленькой, знать, что это бьет из него радость жизни и что поэтому он смог уже на следующий день приступить к работе. Втроем им стало жить легче, не голодали, на лице матери стала появляться улыбка, вот только много лет пришлось им прожить в небольшой клетушке с кухонной плитой, но зато, как любил подчеркивать отец, в столице, в героической Варшаве.

С первой же минуты она затаила нечто вроде обиды на отца — поначалу за то, что он выглядел лучше матери, которую совсем измучила война, а потом, когда подросла, за то, что они все еще ютятся в клетушке, а еще за то, что он постоянно напоминал им, какое счастье свалилось на них, когда он вернулся домой. Однажды сквозь сон она услышала, как отец в ссоре с матерью сказал:

— Подохли бы ни за что ни про что и ты, и малышка, если бы я не вернулся к вам из того пекла.

Он, видите ли, побывал в пекле, а они — в раю, в огне восстания, в лагере в Прушкове, а потом кормились людской милостью. Его пребывание в концлагере было постоянной темой разговоров в кругу семьи и уж тем более, когда заглядывал кто-нибудь из знакомых. Все прочие трагедии военного времени, чужое геройство и чужая беда бледнели и отступали на задний план, он жил только лагерными воспоминаниями, полностью завладевшими им.

Первое время она слушала эти рассказы с интересом и сочувствием, с ненавистью стискивала зубы при словах «немец», «эсэсовец», «капо», но с годами, когда она уже училась в гимназии, ей опротивели эти воспоминания, образовавшие ореол над головой отца. И вообще, героизм, отчизна, патриотизм — все это для нее были просто оглушительные слова, вылетавшие из уст отца или школьных учителей. Они представлялись ей пустыми звуками, доносившимися из покрытой пылью истории, которую нужно было зубрить по учебнику.

— Все это старо, вчерашний день, мы, молодые, об этом и думать не хотим, — говорила она матери. — У меня все нутро переворачивается, когда приходится слушать о вечном мученичестве и героизме.

— Нельзя так рассуждать, — выговаривала ей мать, — ты ничего не понимаешь. Отец прав. После войны мы, старики, как ты нас называешь, лучше вас знаем, что такое свобода и мир.

А Эва, не пытаясь даже объяснить свою точку зрения, считала, что отсюда все их беды, неприспособленность к жизни, прозябание, убогое жилье, которое давно уже можно было сменить, потому что кругом шло восстановление, росли новые дома, и многие одноклассницы хвастались полученными квартирами. А в их семье виной всему отец, который без конца сравнивал нынешнюю жизнь с лагерными нарами, с супом из картофельных очистков, с вшивыми бараками. Он считал, что все должны благодарить бога за то, что живы, свободно ходят по улицам, спят под крышей.

Отец работал техником, неплохо зарабатывал, но, как ей казалось, скупился на новое платье, пальто, на то, чтобы доставить семье какое-нибудь удовольствие, да еще нередко приговаривал:

— Есть что в кастрюлю положить, и голыми не ходите. А квартира? Люди хуже нашего живут, в полуподвалах да в подвалах, а мы как-никак на первом этаже, да еще на Тарговой улице. Плохо ли? Молите бога, чтобы мне установили денежную компенсацию за войну, вот тогда и квартиру сменим.

Вопрос о денежной компенсации за время, проведенное в концлагере, годами не сходил с его уст и был еще одним больным вопросом в их семейной жизни. И с годами, по мере того как покрывались сединой его виски, этот вопрос становился все более острым. Отец без устали бегал по разным учреждениям, врачам, добивался вызова на какие-то экспертные комиссии хирургов, собирал справки, рассказывал всем знакомым о своих хлопотах, ругал и немцев, и польские власти, ибо считал, что все они повинны в том, что так затянулось дело о компенсации.

— Им на все наплевать. Разъезжают в автомобилях, живут как у Христа за пазухой, сорят деньгами на парады, лозунги, на стадионы для всякого сброда, а ты знай работай да работай, догнивай в этом дупле со своей семьей. А то, что человек сидел в лагере, — никого не волнует.

Родительский дом стал для нее мавзолеем скорби. Когда она подросла и училась уже в старших классах, ей было стыдно пригласить кого-нибудь к себе в гости. Даже самые близкие подруги знали, что ее нужно вызывать, не открывая дверь, или стучать условным стуком, но ни в коем случае не входить в комнату, поскольку она — табу для посторонних. Там можно было нарваться на Эвиного отца, сидевшего в подвернутых кальсонах посередине комнаты и парившего в тазу свою изуродованную в концлагере ногу, которая была главным козырем в хлопотах о возмещении нанесенного ему ущерба.

Прошли годы, и мать рассталась с этим миром, так и не дождавшись нового жилья. После ее смерти быт семьи нисколько не изменился, все вокруг еще больше посерело.

Кто же, если, разумеется, не считать отца, стал первым мужчиной, которого она может вспомнить? Нет, не школьные друзья, ровесники, забавные молокососы, пытавшиеся изображать из себя этаких суперменов, «сверхчеловеков», распивавших уже в гимназические годы вино стоимостью в тысячу злотых за бутылку. Не учителя-мужчины, которых, впрочем, было лишь двое на всю гимназию. Большую часть педагогов составляли женщины.

Единственным мужчиной, которого она запомнила, был преподаватель внеклассного пения, профессор консерватории Лишка. Симпатией, которой Эва дарила его, он был обязан тому факту, что высмотрел ее среди других и занялся ее музыкальным воспитанием, пророча ей карьеру певицы.

У пана Лишки, стареющего и изрядно полысевшего человека, было в голосе столько сердечности, а карие глаза меломана-энтузиаста излучали такое тепло, что на репетициях им восхищалась не только Эва, но и другие девочки, обучавшиеся пению.

Именно благодаря Лишке Эва стала со временем школьной знаменитостью, она пела и была солисткой хора, голос ее покорял как организаторов концертов и членов родительского комитета, так и посторонних гостей на всяческих школьных торжествах. К своим крупным успехам она могла бы причислить и то, что даже ее самая ярая противница, преподавательница английского языка, проявлявшая особую строгость по отношению ко всем красивым девушкам и не раз влеплявшая Эве двойки и назначавшая переэкзаменовки, подошла к ней после какого-то концерта и сказала:

— У тебя такой красивый голос, что я даже растрогалась. Может быть, пение поможет тебе в гораздо большей степени, чем английский язык, продвинуться в жизни, но я думаю, что одно другому может и не мешать.

— Большое спасибо, — обрадовалась похвале Эва и сделала реверанс.

А когда она рассказала об этом Лишке, тот поддержал ее веру в успех.

— Вот видишь, Эва, музыка доходит до человеческого сердца. Это — сила. Кое-кто завоевывал весь мир своей музыкой, а ты даже покорила свою англичанку. Я всегда говорил, что ты должна учиться в музыкальном училище.

Так или иначе, но именно Лишка заставил ее поверить в свои силы, внушил ей, что у нее есть талант. Он уделял ей много времени: отдельно преподавал ей сольфеджио, учил играть на школьном фортепиано, которое собственноручно настроил, так как настройка не была предусмотрена школьным бюджетом.

Не было ничего удивительного в том, что она любила Лишку, так хорошо относившегося к ней. Была ему благодарна, но как мужчина он ее совсем не привлекал. Внешне он был похож на монаха-доминиканца: розовые щеки, валик черных волос вокруг изрядной лысины. Теплые-теплые глаза, которые еще больше теплели, когда он говорил о Пуччини, Моцарте или Монюшко. Этот человек, степенный муж и отец двоих детей, был далек от каких-либо страстей, никогда не искал любовных приключений. И Эва понимала, что он относится к ней как к дочери, да и сама она считала его как бы своим отцом, он, пожалуй, был даже ближе родного отца.

«Он один в какой-то степени походил на Анджея, не по внешнему виду, разумеется, а тем, что тоже отличался от всех других», — невольно подумала Эва.

Лишка, добрый монах Лишка, он единственный, кому она обязана своими успехами, он запомнился ей с детских лет.

Благодаря ему она выступала на школьных торжествах, завоевала первое место на городском конкурсе любителей пения.

И вот тогда в связи с этим событием, за несколько месяцев до выпускных экзаменов, вошел в ее жизнь новый человек, можно сказать первый мужчина.

Роберт.

Это имя она не может теперь произносить спокойно. Когда сегодня ночью она в присутствии Анджея назвала его, то уже по тому, как дрогнул ее голос, он смог понять все.

— Ты ненавидишь его, — сказал Анджей.

— Вы думаете, что я еще люблю его, чепуха. Ненавижу? Нет, просто презираю. Себя ненавижу, потому что была глупа как гусыня со своими старосветскими понятиями о морали, да еще запуганная родителями.

Глупа была, да и откуда взяться мудрости в шестнадцать лет, ведь это было в год окончания школы. Подруги завидовали ей, ее внешности, росту, этим волосам и, уж конечно, не могли смириться с тем, что Лишка так трогательно опекает ее и старается помочь ей попасть на сцену.

Некоторые из них через какое-то время, когда она стала чаще выступать в школьных концертах, перестали завидовать, особенно после «диких успехов», которые отнюдь не вскружили ей голову. Когда ее поздравляли, льстили, она отмахивалась от этих похвал.

— Глупости все это, никакой певицы из меня не получится. Засяду за бумаги где-нибудь в конторе, потому что ни в какой институт мне не пробиться, — говорила она им, а в душе жила искорка надежды, которую заронил профессор Лишка.

И может быть, жизнь ее покатилась бы по обычной дороге, если бы не событие, случившееся в тот памятный для нее день.

На общегородском конкурсе, когда сам куратор гимназий вручил ей диплом и цветы, она и впрямь почувствовала, что подружки перестали завидовать ей, что весь класс радуется тому, что она завоевала первенство. Подлинным творцом успеха был, конечно, Лишка, и она на глазах у всех обняла и поцеловала его в щеку. Но тут оказалось, что еще один человек претендует на поздравления и ее благодарность.

Это был организатор выступления, юноша лет двадцати с лишним, которого все называли режиссером или импресарио, хотя в действительности он где-то работал всего лишь помощником эстрадного режиссера.

Недели за две до выступления школьного драмкружка и хора родительский комитет решил нанять человека специально для подготовки к конкурсу. Упомянутого юношу откопала председательница родительского комитета, перезревшая красотка, пышная блондинка, которая своим высоким постом целиком была обязана положению мужа: он был одним из ответственных работников внешней торговли и предоставлял школе в порядке шефской помощи то грузовик, то легковой автомобиль. Пани Дидю можно было частенько встретить в коридорах школы, когда она с улыбкой на лице и с букетом или коробкой конфет в руках поспешала в дирекцию либо в учительскую.

Когда молодой импресарио, представленный пану Лишке на первой репетиции, появился в зале, девчонки стали исподтишка посмеиваться и с любопытством разглядывали красивого парня, рядом с которым Лишка выглядел ни дать ни взять монастырским привратником.

Во время репетиций, которые шли несколько вечеров подряд, девочки уже отбросили шуточки и с пылающими лицами осаждали «пана» Роберта.

— Вы режиссер? — спрашивали они, очарованные его смуглым лицом, кожаной курткой и черным свитером.

— Да, и, как видите, уже кое-чего достиг.

Они восхищались его лицом с темной растительностью, тяжелой челюстью, которую он любил выпячивать вперед, что должно было придавать ему «американский» облик и артистическую значительность. Буквально глаз с него не сводили, обратили внимание на какую-то бумагу, свернутую в трубку и зажатую в руке, переговаривались между собой, решили, что это сценарий, и дружно выстраивались, согласно диктаторским указаниям импресарио, кто слева, кто справа, а кто впереди или в глубине сцены. А он, как и полагается деловитому постановщику представления, соображал, что делать раньше, что потом, когда вступать хору, когда читать стихи, когда начинать Эве.

Не понравилось ему, что не завешены окна, и пришлось завесить их, притащил откуда-то два прожектора, а еще ему понадобилась большая ваза с засохшими ветками боярышника, потому что нужно было подчеркнуть время года, и боярышник, разумеется, появился в черной керамической вазе, которую пани Дидя, не задумываясь, купила для школы на собственные деньги, как только услышала пожелание Роберта.

Лишка теперь был оттеснен на задний план. На репетициях он сидел в правом ряду зрительного зала, поддакивал метавшемуся по сцене «пану» Роберту (так стали все называть его с легкой руки пани Диди, представившей его школьникам) и ни во что не вмешивался. Только когда наступала очередь вокального квартета и солистки, Лишка садился за рояль и погружался в свою стихию. Тогда уже Роберт кивал головой, а потом и хвалил аккомпаниатора.

— Великолепно, пан профессор, модерн, прима, класс! Чудесно! Лучший номер в нашей программе.

Он называл «нашей программой» представление, в которое внес два прожектора, изготовленные типографским способом пригласительные билеты да еще этот боярышник в черной вазе. Запомнилась Эве и та минута на последней репетиции, когда молодой импресарио отвел Лишку в сторону, долго убеждал его в чем-то, а потом они вдвоем подошли к девушкам.

— Вот что, — начал Лишка. — Пан Роберт просит, чтобы в воскресенье вы слегка подкрасились, потому что в свете прожекторов лица расплываются и становятся как ста… Как вы это назвали?

— Становятся белыми, ну как воск. Будто все перепуганы, будто кровь отлила от лица.

— Вот именно. А ты, Эва, должна выйти с распущенными волосами, так советует пан Роберт.

— Да-да, ниспадающие волосы. Будет чудесно. При свете прожекторов они будут выглядеть как чистое золото. Обязательно. Вы ведь солистка — вы наша примадонна.

Опять «наша». К тому же Эва хорошо помнит, что в ту минуту упоминание о воске было совершенно неуместным. Если бы включили прожектор, то все увидели бы на ее лице яркий румянец. Правда, она сама не сумела бы объяснить, отчего так покраснела: то ли от того, что ее выделили из всех, то ли от растерянности, и она совсем было собралась отбрить режиссера — не ваше, мол, дело, как я причешусь.

Но промолчала, не хватило смелости. И тут же услышала от подруг:

— Ну и комплимент он тебе отпустил, Эвка, попалась ты, берегись!

Однако в день выступления она вышла на сцену с распущенными прямыми золотистыми волосами, на щеках от возбуждения горел яркий румянец, да и как было не пылать щекам, если зал был переполнен, в первом ряду восседали сам куратор и весь родительский комитет во главе с закованной в бижутерию пани Дидей, а в лицо били лучи прожекторов, разрезаемые тонкими веточками боярышника, и был еще пан Лишка, глаза которого восхищенно поблескивали из-за рояля. Он слегка покачивал в такт головой, и это придавало ей смелости. Она будто ожила от собственного голоса, потому что почувствовала и увидела, что к ее пению приковано всеобщее внимание, к ней, к ее лицу, губам и глазам.

А потом — нескончаемые аплодисменты, и Лишка шепнул ей:

— Пела ты, Эва, так самозабвенно, как никогда. Видишь, что значит большой, переполненный зал?

— Вы правы, профессор. Сначала меня сковал страх, а потом при виде зрителей я осмелела.

Когда она вспоминает эти минуты, у нее сердце начинает биться сильнее, вот и сейчас она мыслями там, в руках у нее цветы, она видит улыбки учительниц и ощущает на себе подкупающий взгляд пана Лишки. А вот и облапившая ее пани Дидя со щеками, пахнущими дорогой пудрой. И рядом с ней Роберт.

Она слышала его голос, так очаровавший ее тогда. Вспомнила, что он разговаривал с ней, приняв позу покровителя, и она, ошеломленная всем происшедшим, не поняла тогда, что это была только поза.

— Все прошло по-мировому! Чистое золото! И пение, и глаза, и волосы. С такими данными можно сделать карьеру. Но ведь и мне что-то да причитается за этот успех, ну хотя бы улыбка.

— О да, пану Роберту мы все обязаны этим успехом. А ты особенно, Эвочка! Ведь как подал тебя! — И пани Дидя многозначительно закатила белки своих сильно подкрашенных глаз.

— Спасибо-спасибо, пан Роберт, — как эхо повторяла Эва; и тогда среди этого шума и говора Роберт наклонился к ней и сказал на ухо:

— Не валяй дурака, говори мне «ты». Завтра пойдем в кинотеатр «Скарпа», у меня будут билеты. Жду тебя там в пять часов.

И хотя он произнес эти слова шепотом, они оглушили ее, в голове зашумело, и она пробормотала что-то невнятное о своем согласии. Потом машинально и довольно небрежно попрощалась с профессором Лишкой, а тот сказал ей… да-да, сейчас она совершенно отчетливо вспомнила, что он сказал ей:

— Еще раз поздравляю тебя, Эва. Не скажу «по-мировому», потому что не перевариваю это дурацкое слово, а скажу просто: все хорошо, очень хорошо. Смотри будь осторожна.

Тогда эти слова пролетели мимо ушей, как дуновение ветра. В памяти осталось только «пойдем в кинотеатр «Скарпа». С тех пор так и повелось. То в кино «Скарпа», то он добывал билеты на выступление английской вокально-танцевальной группы.

Теперь уже все нравилось ей: его костюм, чуть развязные жесты, ласковый и в то же время какой-то оценивающий взгляд, как бы раздевающий ее донага. Нравилась и его предприимчивость: он легко доставал билеты на все, даже самые труднодоступные представления. У здания Дворца культуры шла битва за билеты, бушевал черный рынок, перекупщики вымогали бешеные деньги за самые плохие места. Толпы возбужденной молодежи разбивали свои лагеря у дверей, чтобы хоть одним глазком увидеть хваленых зарубежных артистов, иногда действительно талантливых, а иногда и разрекламированных потаскух. А Роберт? Он направлялся уверенным шагом ковбоя из американского фильма прямо в кассу, словно к буфетной стойке, и тут же возвращался с билетами в руке.

Видимо, он что-то значил, знал верные ходы или просто был со многими знаком. Это нетрудно было заметить и в фойе огромного здания, в гардеробной и в самом зрительном зале. Одному поклонится, другому ответит на поклон, иногда ему почему-то не отвечали, но в первый период их знакомства Эва не задумывалась над этим.

Ее буквально все заворожило. Тут еще пошли танцульки с водкой и закуской в его квартире или у друзей из так называемых артистических кругов. Как правило, это были неизвестные молодые люди, может быть, и не лишенные шансов на эстрадную карьеру в будущем, но пока что они, как и вся молодежь, любили хорошо поесть, выпить, потанцевать и рассказать какую-нибудь историю, как можно более похабную.

Он так вскружил ей голову, что она чуть не провалилась на выпускных экзаменах. Еле-еле переползла, а на выпускном товарищеском ужине Лишка, прощаясь, посмотрел на нее с трогательной отеческой грустью и сказал:

— Боюсь я за тебя, Эва. Уж слишком быстро ты взрослеешь и уж очень расцвела, даже пение отошло на задний план.

— И вовсе нет, пан профессор. Роберт, помните того молодого режиссера, обещал мне выступления. Сейчас, после экзаменов, я смогу участвовать в эстрадных концертах, пока, правда, в провинции.

— Я не о выступлениях говорю, моя дорогая, а об учебе. Куда думаешь поступать?

— Попробую на факультет искусствоведения, а тем временем буду заниматься пением. Он мне и в этом поможет.

— Ну, дай тебе бог! — неуверенно сказал Лишка.

В институт она не попала, да и шансов, признаться, никаких не было, поскольку Роберт до отказа заполнял все ее время кинотеатрами, дискотекой, вечеринками. Осенью он действительно устроил ей несколько концертов — вместе с небольшой группой она выступала в провинциальных домах культуры и была потрясена этими поездками. Зрители, аплодисменты, цветы, даже исполнение на бис.

Единственным человеком, которому не по душе пришлись ее турне и эстрадные успехи, был собственный отец.

— Зачем ты связалась с этими дармоедами? — спрашивал он. — Это же ветрогоны, неспособные честно трудиться. Лучше пошла бы куда-нибудь работать, а на следующий год попробовала бы сдать экзамены в институт.

— Куда идти работать? Может, в контору прикажете? Учиться стучать на пишущей машинке? Или сидеть в окошке на почте?

— А хотя бы и так, полезная работа, не хуже других. Надо же с чего-нибудь начинать.

— Вы совершенно не представляете себе, отец, чем отличается труд артиста от конторского труда. У меня планы несколько иные, чем вы себе представляете.

— Знаю, детка, я частенько вижу их по телевидению. Не нравятся мне эти хваленые певицы, о которых никто и не вспомнит через несколько лет. Ты и сама хорошо это знаешь.

— Но ведь они могут стать знаменитостями и разъезжать по всему свету, — парировала Эва.

Со временем начались и более острые столкновения с отцом, не хотевшим мириться с тем, что она стала приходить домой подвыпивши, иногда вообще не приходила по нескольку дней кряду или не появлялась сразу же после возвращения из очередной поездки. Наконец дело дошло до скандала.

Тот день она никогда не забудет. Домой она пришла не так уж и поздно, бывало, приходила позднее, но отец был не в духе. Он ждал ее внутренне напряженный, с нахмуренным лицом, опустив голову над голубыми цветочками клеенки и недопитым стаканом чая. Эва почувствовала, что сейчас произойдет взрыв.

Не успела она снять пальто и повесить его на шаткую, вечно раздражавшую ее вешалку, которую отец, однако, считал незаменимым реквизитом в их неуютной квартире, как начался тягостный разговор.

— Подойди ко мне!

— Чего вам нужно?

— А ну дыхни!

— Что вам надо? Я уже не ребенок.

— Ребенок! Мой! Дыхни, говорю! — Он встал, подошел к ней, началась возня, потом он как будто опомнился и махнул рукой. — Не надо, от тебя и так водкой несет. Так дальше продолжаться не может.

— Я уже сказала, что я не дитя малое. В той среде, которую вам не понять, всегда пьют.

— А я запрещаю тебе, понимаешь? Ради твоей же пользы. Соплячка ты еще, девятнадцать лет, а пропадешь с этой шайкой хулиганов, лохматых дикарей, дармоедов. Пропадешь, пропадешь!

— Я не разрешаю вам так говорить о них!

— Дерьмо ты, больше никто! Это я не разрешаю тебе выкидывать такие штучки.

В сердцах, после выпитой водки она расхрабрилась, нагрубила отцу и даже не помнит всех слов, которые выпалила тогда. Но точно запомнила, как кричала ему в лицо, что он бешеный пес, не отец, а садист. Он посинел, бормотал что-то, чего она и не расслышала, так как стояла уже у дверей с перекинутым через руку пальто.

С того дня она перебралась, как того давно хотел Роберт, в найденную им однокомнатную квартиру, потому что, судя по его рассказам, он и сам жил в доме своей тетушки.

Как и предсказывал отец, поездки в Сокулку и Седльцы кончились. Успехи группы из пяти любителей-дебютантов, которым их организатор Роберт пророчил карьеру «битлсов», оказались весьма эфемерными.

После каждого выступления импресарио пытался вдохнуть в исполнителей веру в лучшее будущее, но все кончалось коллективными попойками в захудалых городках, где кое-кто еще проявлял некоторый интерес к ним, а потом приходило похмелье на сиденьях крохотного микроавтобуса, который грохотом своего кузова и рессор заглушал хмельной гомон несостоявшихся примадонн и виртуозов.

Затем наступала ночь в снятой Робертом квартирке, красивые речи и клятвы, не очень искренние признания в любви и наконец сон. Однако и он не всегда приносил покой. В голове часто теснились мучительные кошмары, все эти не всегда успешные выступления, душные, вонючие зрительные залы и призрачное, зеленое, как медный купорос, лицо отца, потрясенного словами «бешеный пес, не отец, а садист».

И вот сегодня, думая об этом, перебирая в памяти прошлое, вспоминая, сколько же наслышалась от Роберта всякого вранья и лживых клятв, произнесенных в блаженной истоме, она чувствовала, как злость душит ее. Как же презирала она теперь этого человека, поняв, что им руководило только желание насладиться. И хотя многие из ее бывших одноклассниц совершенно беззаботно переживали свои любовные похождения и даже хвастались этим, Эва совсем по-другому понимала любовь.

Нет-нет, все было не так — еще и сейчас все протестовало в ней. Лучше вспоминать о счастливых минутах покоя, когда она лежала рядом с Робертом, положив голову ему на грудь и чувствуя его ровное дыхание.

В такие минуты он не смыкал глаз, и это очень радовало ее, вселяло надежду, правда довольно призрачную, на их совместное будущее, ей нравилось, когда он гладил ее по щеке и как бы разговаривал с самим собой:

— А ведь правда хотелось бы тебе, Эвка, добиться чего-нибудь в жизни? — спрашивал он совсем незнакомым голосом, не тем беззаботным, уверенным, каким рассказывал всякие анекдоты или заказывал водку в кафе.

— Мы молоды и еще можем многого добиться, — утешала она его.

— Это тебе так кажется, потому что мало знаешь жизнь, я знаю ее куда лучше. Главное — иметь деньги, понимаешь? Ну конечно, не такие, какие зарабатывают люди на разных должностишках или мы на наших любительских концертах. Нужны деньги большие. Будь они у нас, я сделал бы из тебя, Эвка, певицу, примадонну с мировым именем.

— Ну что ты плетешь, Роберт?

— А я не плету, просто заглядываю далеко в будущее, убегаю мыслями в мир. Тебя вижу, Эва, — голос его становился еще нежнее, — не в Кутне или Соколове, а на фестивалях в Сан-Ремо, в Канне, в Париже на подмостках «Олимпии», что на бульваре де ля Пэ, а то и в Нью-Йорке в мюзик-холле в Линкольн-сентере.

Он перечислял столицы мира, красивые города, с которыми был знаком по рекламам фестивалей, а сам в них, разумеется, никогда не бывал, а она с беспокойством выслушивала эти фантазии, прижавшись к его волосатой груди, и говорила:

— Что с тобой, Роберт, еще не очухался от водки? Мы опять лишнего выпили.

— И не очухаюсь! Хочу быть там и должен попасть туда. И хотел бы, конечно, чтобы ты была со мной.

Никогда его откровения не уходили дальше тоски по Западу, но он ни словом не обмолвился, что в голове у него уже зреет некий план, осуществить который можно только с помощью неизвестных ей покровителей или покровительниц.

Если он надолго разводил свои рассуждения, интуиция подсказывала Эве, что нужно поднять голову и с беспокойством заглянуть любимому в глаза, которыми он, казалось, пытался пробить дыру в потолке и умчаться далеко за пределы комнаты.

Так было еще несколько месяцев тому назад, а сегодня? Нельзя ей об этом думать, опять расклеится, покатится вниз, в бездонный колодец (эту метафору она сама себе вбила в голову, будто здесь вообще нужны метафоры). Она проиграла, теперь все кончилось. Отец, этот простак, был прав, он верно предвидел ход событий.

«Боже мой, не об этом нужно думать! К счастью, появился этот новый человек».

Нет, она не станет звонить. Он женат. Все его поведение говорит о благородстве — можно сказать, о старомодном благородстве. Никогда раньше она не поверила бы, что мужчина может пролежать полночи рядом с молодой женщиной и не тронуть ее, ограничиться лишь одним поцелуем. Роберт и вся его шайка, считающая, что любовь — это не более чем легкое физиологическое развлечение, назвали бы такого мужчину по-своему. Евнух, импотент. А то и позабористее выражались ее бывшие друзья. Для них все было так ясно, так обнажено и так легко достижимо, как затянуться сигаретой, которую, правда, нельзя курить там, где это официально запрещено.

А этот Анджей?

Когда он заговорил с ней на мосту, она была уверена, что он добивается того же, что и все мужчины, с которыми она была раньше знакома. Она ошиблась! По мере того как она разговаривала с ним, у нее совершенно изменилось представление об этом человеке, она перестала бояться его. Может быть, поэтому, почувствовав щекой руку Анджея, она заснула таким спокойным и крепким сном, какого не знала уже много недель.

Проснувшись и увидев, что рядом никого нет, она не могла поверить этому. В первую минуту все показалось сном. И эта встреча, и разговор — все это, наверное, плод пьяного воображения. Только визитная карточка, лежавшая на столике, развеяла ее сомнения. Она прочитала имя «Анджей» и фамилию, которой еще не знала до того, разобрала написанные размашистым почерком слова:

«Пожалуйста, позвоните завтра до полудня. Обязательно!»

Эти слова в первую минуту обрадовали ее. Значит, можно будет продолжить знакомство с ним, он дает это ясно понять. Но почему же он был столь сдержан? Если бы он иначе повел себя ночью, она, наверное, не сопротивлялась бы, потому что чувствовала, как рождается доверие к этому человеку, более того, рождается симпатия.

И если бы то произошло, она сейчас имела бы какое-то право на Анджея, выражаясь устаревшими понятиями, их связывала бы общность греха. В этом случае она обязательно позвонила бы, кто может запретить ей? Мысль о его жене? Да какое ей дело до чьих-то жен, этих псевдоправедниц, довольных тем, что сумели дорваться до хороших мужей, и поэтому зорко следящих, чтобы не убежало из дому ничем не заслуженное счастье.

С какой стати у них должно быть больше прав? Только потому, что подписали бумажку в отделе регистрации браков и, принарядившись по этому случаю ангелицами божьими, заплатили гербовый сбор за свидетельство о браке? Но ведь это чепуха, свидетельство, которое можно в любую минуту швырнуть в корзину. Международные договоры, скрепленные клятвами глав государств, и те рвут, как клочок бумаги, если потребуется. Так что уж говорить о каком-то ничего не значащем договоре между двумя людьми, да и о чем он, этот договор? О совместном ложе! Разве это не ханжество!

«Вздор, чистый вздор, — зло твердила она про себя, будто снова очутилась в компании Роберта. — Плевать мне на то, женат он или нет, и на то, что какая-то ловкая баба превратила его в своего раба, мне тоже наплевать. Мне этот человек нравится, внушает доверие, и этого вполне достаточно, чтобы я получила право самой решать, как себя вести. Счастье добывается силой».

Эта мысль напомнила ей, что она опять пользуется доводами, заимствованными у Роберта. Он ведь всегда воспевал силу и говорил:

— Все нужно добывать силой, расталкивая других локтями. К власти идут по трупам.

И тут же ей стало стыдно, что она сама себя подогревает пошлыми фразами, будто старая дева, завидующая удачливой подруге.

— Но ведь я не хитрая старая выдра. Он сам приплелся сюда, пусть и случайно, но сам и ушел. Не остался со мной до утра. Жены что ли побоялся или самого себя — мне все равно, наверное, не захотел усложнять себе жизнь.

Но ведь, когда он поцеловал ее, она почувствовала, как жадны его губы, здесь она не могла ошибиться, что ж, коль он так необычно повел себя, то она не станет углублять знакомство с ним. Не позвонит ему. Отнесется с полным уважением к его сдержанности. Не позвонит!

В висках неспокойно застучало. Лучше выбросить эту карточку, потерять номер его телефона, а то ведь она совсем была готова спуститься вниз к автомату и нарушить свое решение. Что ж, она познакомилась с приятным мужчиной, ей стало гораздо легче, но на этом все должно кончиться. Она снова обречена на одиночество. Кем обречена? Своим же отцом, родным отцом, который отравлял ей жизнь брюзжанием (эту обиду она ему никогда не простит), да еще этим хвастуном, пройдохой, мещанином и подлецом. Все несчастья от Роберта.

Лавина воспоминаний снова обрушилась на ее бедную голову. Исчезновение Роберта, беременность, аборт, и после всего пережитого — страшное одиночество в опустевшей комнатке, а потом водка, опьянение до чертиков. Но ведь она, слава богу, еще не алкоголик. Это только временная и вынужденная привычка, она пыталась этим спастись, только привычка, и она сама с ней справится, как и обещала ночью тому неизвестному мужчине, «совсем другому человеку». Обещала, но так ли уж обязательно с сегодняшнего дня? Она еще крепилась, но ее всю трясло, подкатывалась дурнота. Опять то же: страх, страх, знакомый страх начинает раскачивать все ее тело. Сейчас она упадет на пол или вывалится из окна, в которое за минуту до этого намеревалась выбросить смятую визитную карточку. Шум отовсюду, качает из стороны в сторону, стены ходят ходуном.

С трудом добралась она до шкафа. Всего несколько шагов, а как, кажется, далеко. Рванула дверцу. Есть еще четверть бутылки, единственное спасение. Вот остаток водки, он вчера сам поставил ее в шкаф и попросил, потребовал, чтобы не пила. Пусть эта водка станет для нее испытанием воли, символом уходящего прошлого, ее нельзя пить. Так он выразился. Наивный! Не наивный, а добрый и, пожалуй, мудрый. Хотел, чтобы в ней пробудилась ее собственная воля, решительность. «Приду завтра и сам проверю». Так он сказал.

В ушах зазвенело. Резко и отрывисто. Раз, два, три. Пожалуй, не в ушах, это дверной звонок. Она не стала пить. Поставила бутылку обратно, закрыла шкаф, страх немного улегся, ведь она боялась не людей, а одиночества и будет рада любому, кто придет. Может, почтальон, никто другой в эту пору не может прийти.

Она поправила волосы, встряхнулась и открыла дверь.

Перед ней стоял незнакомый пожилой мужчина. На лице его светилась обаятельная улыбка, а взгляд был такой ясный, какой бывает только у людей, несущих добрые вести.

В руках он держал цветы. Для кого они? Для нее?

Защипало в глазах, когда добрый вестник вручил ей большой букет роз и конверт с такой же карточкой, какую она минуту назад держала в руках.

Эва шарила в сумке в поисках денег. Руки ее дрожали, посланец протестовал жестами. Чаевых он не возьмет. Он знал, как выполняются подобные доверительные поручения, разумеется хорошо оплаченные заранее.

— Простите, пожалуйста, но я оказываю услуги только своим добрым знакомым. Пан председатель… то есть пан Анджей, будет очень рад, если вы ему позвоните.

Этим словам сопутствовал крепкий запах от вторых за этот день ста граммов, пропущенных по дороге на Польную, где он покупал цветы на рынке.

— Пожалуйста, передайте, что позвоню. Я раньше не могла спуститься на улицу к автомату.

— Не будет ли письменного ответа хотя бы в виде коротенькой записки? Я возвращаюсь прямым ходом в учреждение, могу передать, — подсказывал Матеуш.

— С удовольствием написала бы, если подождете.

Она прошла в комнату, но там заколебалась. Хорошо, что она не одна в квартире. Она взяла пальто и захлопнула гардероб. В прихожей Эва сказала ждавшему ее посланцу:

— Я передумала, не буду писать. Спущусь вместе с вами к телефону. Так будет лучше.

Она спускалась по лестнице вслед за своим спасителем, а в мозгу мысли судорожно заработали в новом направлении. Позвонит и договорится встретиться после обеда. Еще хватит времени забежать в парикмахерскую, ох, уж эти волосы. Он так расхваливал их, пусть посмотрит, как они выглядят, когда приведены в полный порядок, не то что вчера. Наденет коричневые брюки, а может, лучше выгладить бежевую юбку, надеть ее с белым свитером? Что же еще, какие туфли? Впрочем, у нее не так уж много их.

Это не Роберт, он наверняка заметит, как она будет одета.

За воротами она прощально кивнула головой удалявшемуся Матеушу, к которому прониклась симпатией и которому была благодарна, потому что из его полунамеков сделала вывод, что он человек близкий Анджею и, во всяком случае, пользуется его доверием. А то, что от него несет спиртным, тоже не лишено значения. Не столько из-за того, что повстречала родственную душу, сколько, может быть, оттого, что поговорила с человеком, которому тоже немного не посчастливилось. Кто знает, отчего спиваются люди?

Ей даже в голову не пришло, что в эту минуту она думает о самой себе и оправдывает не кого-то другого, а именно себя. Входя в телефонную будку, она не преминула похвалить себя за свою выдержку.

«Продержалась столько, значит, сумею удержаться и до нашей встречи и расскажу ему об этом. Он будет доволен. Когда я думаю о нем, у меня все-таки прибавляется сил. Я ведь не алкоголичка».

VII

Он пришел раньше времени в условленное место на Краковском Предместье подле кордегардии и слонялся по тротуару сам не свой.

Место встречи было выбрано неудачно, но что поделаешь, если у тебя стоят над головой, а она стояла, эта любопытная Зофья, наверное умышленно не переключив телефон на его кабинет. Позвала к своему аппарату, а сама ни на шаг не двинулась из приемной. Под таким контролем он, разумеется, говорил осторожно, не предлагал ничего, но, обрадованный тем, что разговор все же состоялся, давал согласие на все, что она предлагала. И вот теперь торчит на углу, как студентик, хуже — как школьник.

Еще немного, и он начнет вслух излагать мысли, которые бродят сейчас у него в голове:

«Глупый старый осел, она предложила это место, потому что еще не вышла из девичьего возраста и привыкла встречаться здесь, молодые не стесняются свиданий на улице. Но ты? Должен расхаживать по тротуару, пять шагов вперед, пять шагов назад, и при этом делать вид, что ловишь такси. К тому же здесь легко нарваться на знакомых, ведь рядом министерство культуры и искусства, выставочный зал, гостиница «Бристоль».

— Черт возьми! — тихо выругался он.

Может, еще десять — двадцать минут придется вот так ждать, в подобной ситуации они покажутся вечностью. Для него, разумеется, а не для юнца, который мог бы тут стоять без всяких забот. А собственно, он и разыгрывал сейчас роль такого юнца. Анджей горько усмехнулся: вот чем оборачивается омоложение, ставшее у него навязчивой идеей. В памяти всплыла минута, когда он, новоиспеченный студент, вот так же стоял на другом углу, в другом городе и поджидал другую девушку. В более поздние годы та девушка, первая любовь, нередко навещала его в воспоминаниях, вытесняя всех других женщин, которых он знал, ее облик заслонял всех. Потому что ее он всегда ожидал с учащенным сердцебиением, неуверенный в своих надеждах, как, впрочем, и сегодня, когда с самого утра живет одной мыслью, одной заботой. Состоится ли их свидание, как оно пройдет, укрепится ли их знакомство? Случай, такой же банальный, как эпизод из кинематографической мелодрамы, или же действительно перст судьбы, необычайное событие, которое изменит весь ход его жизни?

Когда же она с предельной пунктуальностью появилась на противоположном углу Каровой улицы, он, разглядывая ее, был так ослеплен и так растерялся, что не сразу поверил, она ли это. Если бы не предназначавшаяся ему улыбка, если бы не сила взгляда, притягивающая его как магнит, он и не узнал бы Эвы.

От нее, от ее лица, от всей фигуры веяло свежестью и красотой. Совсем другая женщина! Она шла легким, девичьим шагом, будто под ногами у нее был не исполосованный и отлакированный колесами асфальт, а паркет дансинга, где отдается каждый удар каблучков. Ничего не осталось от ее вчерашнего облика, вчера она была небрежно одета, запугана, глаза были печальны, голова низко и безвольно опущена. А сегодня у нее легкие движения, высоко взлетает рука, раскачивающая красивую, модную сумочку. Сегодня она полна легкой свободы; как подвижно ее улыбающееся лицо над воротником белого свитера! Она выглядела прекрасно. И Анджей забыл обо всем — о том, что это угол оживленной улицы, что их могут увидеть знакомые, — и, как юноша, бросился к ней через уличную «зебру» на край противоположного тротуара.

— Как хорошо, что ты пришла. Такая красивая! — радостно воскликнул он, схватив обеими руками ее руку.

— Здравствуйте, я так боялась опоздать.

— Да нет же, ты пришла минута в минуту. И такая красивая, правда-правда. Сначала я просто не поверил, что это ты. Так преобразилась.

— Хотела вам понравиться.

— Ну-ка повтори, только без «вы». Ведь мы еще ночью договорились.

— Хотела понравиться… тебе, — с трудом выдавила она из себя это слово.

— Браво. Но только ли мне одному? — будто ревнуя, спросил он.

— Правду говорю. Сегодня только тебе. С нынешнего дня определенно только тебе.

— Если это так, то у меня действительно душа радуется.

— Пожалуй, давай возьмем чуть вправо, мы идем против течения, — сказала она.

Он только сейчас заметил, что невольно задевает прохожих. Она ориентировалась гораздо лучше его.

— Ты права, но давай остановимся на минутку. Нам нужно решить, куда пойдем. Я ведь пригласил тебя на обед, значит, нужно сделать выбор, пока мы здесь. Перед нами «Бристоль» и «Европейская».

— Нет, тут мне не нравится. Это для иностранных гостей и доморощенных взяточников. Ну и там девушки, которые всегда около вертятся. Мне хотелось бы поскромнее, где поспокойнее.

— Отлично, я тоже предпочел бы уютный ресторан. Предлагай, который тебе нравится.

— Я не очень хорошо в них разбираюсь.

— Извини. — Анджей смутился, ему не хотелось, чтобы она подумала, будто он считает ее завсегдатаем ресторанов. — Ну вот что, давай пойдем куда-нибудь на Старом Мясте.

— Охотно. На Старом Мясте все красиво.

— Тогда пойдем в уютный ресторан на улице Широкий Дунай.

— Мне рассказывал о нем Роберт. Он заходил туда по вечерам.

— Однако… — сорвалось у него от обиды, от того, что она вспоминает прошлое. — Подойдет?

— Мне все равно. Решай сам. Я согласна подчиняться тебе во всем.

— Даже так? — рассмеялся он. — Но вернемся к еде. Ресторанчик не первоклассный, но днем там вполне терпимо, вечером похуже. Вечером я бы тебя не повел туда. А вот и такси, поехали.

— Может, пешком, тут ведь недалеко.

— Лучше побыстрее сядем за столик. Совсем иначе течет разговор, когда сидишь друг против друга, на улице как-то не так.

— Понятно, пожалуй, ты прав.

Но все же у нее мелькнула мысль, что ему, видимо, не совсем удобно идти рядом с ней по самой оживленной части города. Ведь придется пройти через все Краковское Предместье, а это добрых полчаса.

Поездка заняла не более пяти минут. Анджей, однако, успел поболтать с водителем.

— На Широкий Дунай проезд разрешен?

— Разумеется. Со стороны Пивной.

— Тесная улочка, но красивая.

— Говорят, что скоро вообще закроют проезд через Старое Място, обижают нашего брата таксиста. Тут ведь всегда оживленно, лучшие гости столицы, туристы.

— Так заведено повсюду в памятных местах, — пояснил Анджей.

— Пусть будет так повсюду, но как сейчас у нас, удобнее. Понемногу все от них перенимаем. А пока проезд не запрещен, подкачу вас к самому крыльцу ресторана. Вот и «Рыцарский», приехали.

Они вышли из машины, и в холле ресторана их приветствовала стоявшая в углу статуя рыцаря в доспехах с опущенным забралом.

Анджей кивнул гардеробщику.

Тот подбежал с номерком в руке и взял пальто. У входа в зал Анджею поклонился знакомый седовласый кельнер, улыбка которого считалась одним из самых ценных украшений и одной из самых надежных приманок этого ресторана.

Старый Шимон с его отработанными приветливыми жестами, веселым блеском глаз и знаменитой неподвижной улыбкой на застывших губах обещал, что входившая парочка получит такое удовольствие, о котором только можно мечтать. Только, конечно, за его столиком.

— Мое почтение, маэстро.

— Привет, пан Шимон! Здоровье, как я вижу, не подводит.

— Держимся, слава богу. Для вас у меня есть столик у камина, под старыми часами. На двоих столик. Вас двое?

Взгляд, которым он окинул при этих словах Эву, свидетельствовал о том, что вопрос имеет чисто риторический характер. С такой женщиной ходят в ресторан только вдвоем. И разумеется, едят изысканные блюда, а напитки пьют самые хорошие или самые дорогие. Что касалось закусок и блюд, старый Шимон не ошибся. Анджей только слушал и соглашался с его предложениями.

— Сегодня у нас свеженький копченый лосось. Рекомендую. Мягенький, ароматный, а цвет точь-в-точь как у чайной розы. Прикажете? — Он говорил тоном мягким, но не допускающим возражения.

— Охотно, пан Шимон.

— Есть сегодня также икорка, что не каждый день случается. Красная, но вкуснее черной, особенно если с лимончиком.

— Пожалуйста.

Потом он предложил еще бифштекс по-татарски, красный борщ с пирожком, подлинный шедевр ресторана.

— Ну а главное, что я вам предложу, — Шимон сотворил такую восторженную мину, будто чувствовал на языке вкус предлагаемого блюда, — наше фирменное блюдо — котлету Собеского. Чернослив, мясо двух сортов, соус особый, воздушные клецочки. Это наша так называемая «золотая сковорода».

Анджей слушал одновременно и Шимона, и тиканье старинных часов, да еще пытался заглянуть в меню, однако кельнер не позволил ему тратить силы на такой никчемный труд, как чтение списка блюд, и продолжал объяснять.

— Не стоит читать. Меню для других посетителей. — Он небрежно кивнул головой в зал. — Я вам рекомендую только самое отборное. Кельнер, — теперь он обратился к Эве, — должен разбираться в мясе и должен знать, что сегодня привезли на кухню. Вот сейчас есть великолепный филей, но можно заказать и что-нибудь другое. Например, шатобриан на гренке, это еще одно наше фирменное блюдо. Есть и прекрасная рулька, но я не рискну предложить вам ее.

— Ну что же, может, этого Собеского? — перебил его Анджей, обратившись к Эве, но та не успела и рта открыть, как снова заговорил Шимон.

— Вы знаете, что надо выбрать. Шатобриана можно съесть и в «Бристоле», и еще где-нибудь. Собеского же только у нас.

— Спасибо, но я не хочу горячего второго, — запротестовала Эва, — хватит мне закусок и борща. Больше я не съем.

— Съедим-съедим, — вмешался Анджей, — надо же познакомиться с этим Собеским. Он сам, наверное, ничего подобного не едал при жизни. Ну это не беда, зато мы съедим.

— Как это не едал? — почти обиделся Шимон. — Ел, не сомневайтесь. Кажется, еще наш Бой-Желенский писал об этом в своих очерках о Собеском, точно, правда, не припомню. А впрочем, что я тут мелю? Маэстро наверняка лучше моего разбирается в этом.

— Браво, пан Шимон, вы еще помните Боя-Желенского?

— И не только его. А Венява? Какой галантный генерал был. В молодости я служил кельнером в «Земянской», всякое повидал. Какие времена были!

— Да-да, пан Шимон.

— А что будем пить? — продолжал расспросы кельнер. Но тут его ждало разочарование.

— Только сок. Пожалуй, грейпфрут с минеральной.

— Без вина? А, понимаю. Подать пивка к мясу? Сегодня у нас живецкое пиво.

— Спасибо, не нужно.

Улыбка исчезла с лица кельнера, но только на одно мгновение, так как подошла очередь десерта и кофе. Он слушал, поддакивал и одновременно расставлял приборы и бокалы, а потом удалился, раскланявшись.

— Такие кельнеры, — после его ухода сказал Анджей, — это уже последние из могикан. Шимон — осколок довоенной Польши. Признаться, я поэтому люблю бывать здесь изредка.

— Один? — спросила она, кокетливо улыбаясь.

— Пожалуй, не один. Иногда с коллегами.

— Так уж я и поверила, что только с коллегами. У вас такая улыбка, я бы сказала… невинная, честная, располагающая, но кто знает, что кроется за нею. Загадочная, обольстительная улыбка.

— Ничего ровным счетом за ней не кроется, но мы снова вернулись к тому же «вы». Каждый раз, когда слышу это слово, я чувствую себя еще старше, чем на самом деле. — Он хотел добавить еще, что брудершафт, не скрепленный вином, не очень, видать, прочен, но вовремя сообразил, что такая шутка здесь не к месту.

— Извини. Я больше не буду. И если оговорюсь или ошибусь еще раз, то совсем по другой причине, не обижайся, — робко проговорила она и накрыла своей ладонью его руку.

Другой рукой он придержал ее пальцы, и это был, пожалуй, первый случай, когда они оба на минуту сосредоточились и посерьезнели. Руки сблизили их, и у обоих одновременно появилось желание посмотреть друг другу в глаза. В их взглядах светились радость, наслаждение и молчаливое объяснение в любви. Они смотрели друг на друга, не заботясь о том, что за ними могут наблюдать, в эту минуту им было совершенно безразлично все, что происходило вокруг: и эти голоса, и шум ресторана, жизнь в котором била ключом. Для них сейчас не существовали ни сидящие за столами люди, ни шмыгающие между столиками кельнеры в белых кителях, ни блеск канделябров, а если до их слуха и доносилось что-нибудь, так это было тиканье часов, отмерявших длительность их счастья.

Анджей наклонился поближе. Щекой почувствовал ее волосы. Вчера он гладил их руками, прикасался губами, вдыхал их запах, а сегодня они опять так близко, манящие, но недоступные.

— Любимая, — произнес он.

Она подняла застывшие было веки, будто хотела проверить, не ослышалась ли.

— Повтори, — прошептала Эва.

— Любимая. Теперь я уже не сомневаюсь в этом. Скажи то же самое.

— Я счастлива.

— И все-таки скажи.

— Я стесняюсь и боюсь. Пусть это будет моей сокровенной тайной. Вы ни на кого не похожи.

Он продолжал смотреть в эти глаза, огромные, глубокие, как горные озера. Гладил ее пальцы, по-прежнему лежавшие на его руке.

Он напряженно ждал ответа, поглощенный ее близостью, запахом ее соломенных волос, весенней чистотой глаз, отражавших свет канделябров.

— Вы моя любовь, и еще больше, чем любовь. Вы мое спасение.

В этот момент Шимон, делавший до этого вид, что чем-то занят за камином, решительно шагнул к ним с тарелками в руках.

Теперь власть над столиком захватили услужливые руки старого кельнера. Стол ожил, заблестел, запахло копченой рыбой, соусами, лимоном, икрой. Шимон манипулировал соками так, что казалось, будто прямо из его рук с бульканьем текут желтые струи и падают в сверкающие бокалы.

— Приятного аппетита! — закончил кельнер первый акт своего действа.

— Спасибо, пан Шимон, все выглядит очень привлекательно, — похвалил Анджей, почувствовав, что не на шутку проголодался.

— Начнем, Эва, есть все-таки надо, — сказал он, сделав приглашающий, полный решимости жест.

У Эвы, которая, еще входя в ресторан, боялась, что ничего не сможет взять в рот, теперь не столько от вида уставленного яствами стола, сколько от того, что сидит рядом с человеком, от которого исходит спокойствие, вдруг тоже появился аппетит.

— Стыдно признаться, но я тоже почувствовала голод, а ведь несколько дней не могла даже глядеть на еду.

— Браво! Значит, возвращается здоровье.

— Ваша заслуга.

— Неправда, где уж нам. Это твоя молодость. Она преодолеет любые огорчения.

— Это только слова, останься я здесь одна, аппетит так и не пришел бы.

Они ели, предлагая друг другу закуски. И разговор незаметно перешел на конкретные темы. Анджей подробно расспрашивал о ее жизни, ему было интересно все, что она рассказывала о себе. Чем больше он узнавал, тем большей нежностью проникался к ней, она становилась все более близкой и менее загадочной. Ему казалось, что он уже давно знаком с нею, по крайней мере с того времени, когда происходили события, о которых она рассказывала. Накануне, в ту ночь, он многое услышал о сложных перипетиях Эвиной жизни, о школе, об отце, о Роберте, и сейчас каждая новая подробность делала ее более близкой.

— Не удивляйся, что я так подробно расспрашиваю о тебе, но ведь о близком человеке хочется знать все, — оправдывался он.

— Это правда, — подтвердила Эва, глядя ему в глаза.

В ее взгляде он прочитал и упрек, и просьбу рассказать о себе.

— Как я понимаю, ты хочешь, чтобы и я рассказал тебе немного о себе.

— Немного! Я пока ничего о тебе не знаю, и понимаю, что расспрашивать не имею права. Мы так мало знакомы, даже не верится, что все это явь. Нет у меня такого права.

— Права у нас с тобой равные, одинаковые, с той только разницей, что мне, хоть я и вдвое старше, почти нечего рассказать тебе. Что мне рассказать? О былых временах, о войне или об учреждении, где теперь работаю? О людях, действующих мне на нервы, о посредственностях, о хандре, которая последнее время все больше одолевает меня? Это лишь отравит наш разговор.

— Меня интересует все о вас, но я по-прежнему считаю, что права у нас неравные, хотя вы с этим не согласны. Меня ничто не связывает, я человек вольный и могу рассказывать о чем угодно.

— Ах так. Понял.

Так вот что она имела в виду. Его дом, Ренату, о которой он не сказал еще ни слова, и Эва знает только, что он женат. Наверное, не стоило ей говорить об этом вчера.

— Единственное, о чем мы сегодня не будем говорить, — это о моем доме. Может, придет и этому время.

На минуту воцарилось неловкое молчание. Оба занялись соками, чтобы заполнить паузу в разговоре, Анджей первый сменил тему.

— Ты вчера сказала, что у тебя пропало желание выступать. Минутное настроение или это на самом деле так?

— Правда. Я потеряла надежду. Этот тип лишил меня надежды. Наверное, я бесталанная.

Значит, ее одолевают те же сомнения, что него. В себе он не может побороть их, но он попробует помочь ей.

— Если ты сомневаешься в своих способностях, это уже похвально. Только бездарности твердо верят в свой талант. Мания величия — их крестная мать.

— Я и впрямь не верю в успех. И была бы счастлива найти хоть какую-нибудь работу. Только бы не сидеть дома без дела. Это ужасно.

— Нельзя так легко сдаваться. Нужно еще раз попробовать. Я буду рад, если смогу помочь. Я с друзьями попробую придумать что-нибудь.

— Мне стыдно, получается, будто я напросилась.

— Ты не права. Этот разговор начал я.

Шимон принес очередное блюдо. Пришлось передавать друг другу приправы, наливать сок, и разговор опять перешел на пустяки.

— Как котлета, понравилась? — спросил Анджей, у которого давно уже не было такого аппетита, как сегодня. В душе он пожалел, что нельзя под этого Собеского выпить хотя бы стопку водки.

— Отличная, никогда раньше не пробовала отбивной с черносливом.

— Видишь, казалось бы Мелочь, а приятно, все-таки узнаешь что-то новое. Хорошо нам здесь вдвоем у камина, правда?

— Я чувствую себя прекрасно, потому что… я с вами.

— Пожалуйста, без комплиментов. Тебе действительно хорошо?

— Очень хорошо. Когда я с вами, я забываю обо всех огорчениях. И хочется, чтобы вы были со мной как можно дольше. Это не комплимент, я по-прежнему немного боюсь одиночества.

— Сейчас не надо думать об этом, мы будем вместе до вечера.

— Да? Я очень рада.

— Ты только что сказала, что хотела бы иметь какое-то постоянное занятие — если не связанное с эстрадой, то хотя бы близкое к ней.

— Не надо вспоминать об этом. Я дала себе зарок.

— Не смущайся, мы должны говорить об этом. Ради твоего здоровья и моего спокойствия.

— Что-то я не понимаю.

— Я хочу, чтобы ты обрела себя, чтобы почувствовала себя нормальным и независимым человеком. Мне будет спокойнее, а может быть, придаст уверенности, если я сделаю что-нибудь для тебя.

— Вы и так уже много сделали.

— Э, глупости. Тебе нужна работа, нужно учиться. Только работающий человек ощущает себя нужным, полезным для общества.

— Вы говорите как с трибуны.

Он громко рассмеялся:

— Браво! Вот мы уже и шутить начали. А теперь приступим к десерту.

— Ох, как много всего!

— Эту штуку нам предписал Шимон. Как он ее назвал? Не помнишь?

— Помню, «джелято венециано».

— Ура! Добрая примета. Ты должна поехать в Венецию. Была когда-нибудь за границей?

— Как я могла туда попасть? Вы забыли, что еще и года не прошло, как я окончила школу. Роберт, правда, сулил мне различные поездки. Ой, мне не следовало говорить о нем?

— Почему?

— Я должна вычеркнуть это имя из памяти. Мне кажется, что, вспоминая его, я невольно огорчаю вас. Это нехорошо, я как бы сравниваю вас с ним.

— Ну я же просил тебя не говорить мне «вы».

— Забываю, вернее, стесняюсь. Может, со временем научусь, а пока не сердитесь на меня. Ну а мне, пожалуйста, говорите «ты», мне так приятнее.

— Пусть будет по-твоему, но, в общем, это смахивает на разговор школьницы с учителем, скажем с пожилым учителем.

— Ну не надо так, я уже сказала вам, что вы совсем не такой, как все.

— Мне трудно это понять, объясни, пожалуйста.

— Сама не знаю. Например, вы все время думаете, как помочь мне. А ведь мне никто не помогал с тех пор, как я окончила школу, каждый думал только о себе, о своей выгоде. Вот уже хотя бы в этом вы не такой, как все.

Она была права, со вчерашнего дня он только и думал о том, как помочь ей. И понимал, что это принесет большую радость прежде всего ему самому. Сегодня на работе, сидя на скучнейшем заседании, он все время размышлял, с чего начать. Прежде всего нужно обратиться к Петру, у того хорошие связи в музыкальном мире, с дирижерами и композиторами. Правда, все это относится к совсем другой категории, классическая музыка, опера — никак не эстрада, о которой в этих кругах говорят с пренебрежением. Если же кто-нибудь из них, искушенный легким заработком, и напишет какую-нибудь песенку, то держит это в строгой тайне и скрывается под псевдонимом. Анджей подумал о Петре потому, что тот знает музыкальный мир и знает, к кому обратиться. А если не Петр, у которого немало причуд и упрямства, то хотя бы Куба. Именно тот Куба, с которым они через несколько месяцев встретятся на фестивале в Канне.

Канн! Этой поездки он теперь добивался в тайной надежде, что она окажется на редкость подходящей именно в данный момент. Ведь поездку в Канн удастся совместить с давно обещанной командировкой в Милан, где должна состояться выставка иллюстраций, которую он сам готовил. Попутно можно посмотреть Венецию или Рим, а потом уж и Канн. Какой соблазнительный для художника маршрут, именно сейчас, когда он начинает ощущать прилив творческой энергии.

Канн сейчас становится, пожалуй, важнее.

Раньше он совершенно не интересовался конкурсами легкой музыки. Его поражали люди, способные просиживать часами у телевизора, слушая передачи с многочисленных фестивалей, которые он считал воплощением штампа и скуки. А сейчас, когда рядом сидит Эва, возможность встречи с эстрадой становится для него даже заманчивой. Пока что он не знал, как ему удастся воспользоваться подвернувшейся оказией, и поэтому помалкивал, но когда несколько минут тому назад было произнесено слово, связанное с Италией, он невольно размечтался.

Он радостно смотрел на Эву, такую улыбчивую сегодня, наслаждался веселым блеском ее глаз, выслушивал ее признания, столь искренние, как будто они знакомы уже бог знает сколько лет. Он почувствовал биение пульса жизни. Это он-то, давно скисший, замшелый в затхлости домашнего очага, бежавший от всяких соблазнов, вдруг ощутил, как в нем рождаются надежды на перемены. Он готовился к новой поездке, хотя давно охладел к подобного рода выездам и нередко отказывался от них, к великой радости других, менее достойных претендентов. А самое главное — он ощущал, как в нем растет и зреет творческий подъем, кажется, на это многозначительно намекал на прошлом заседании Карпацкий, самый, пожалуй, умный из всех членов совета.

Сегодня по-иному билось его сердце и мысли как-то помолодели. Ему казалось, что он стал совсем иным, что в нем сейчас куда больше сил, чем раньше, когда дни проходили монотонно один за другим в размеренности семейного быта, созданного Ренатой. «Нужно покончить с этим обманом в супружеской жизни», — решил он в душе, полностью занятый разговором с Эвой, которая так неимоверно близка ему сегодня.

VIII

Неделя за неделей проходили в ежедневных встречах с Эвой, в телефонных звонках и разговорах, которые вел Анджей, чтобы как-то устроить дальнейшую ее судьбу.

Теперь они встречались в разное время дня, нередко за обедом, иногда вечером, а часто и до обеденного перерыва, для этого Анджей под благовидным предлогом исчезал из своего учреждения.

Встречи с Эвой стали для него необходимы, хотя он обманывал самого себя, что делает это ради нее, чтобы уберечь ее от возврата к прошлому. Конечно, в этом была какая-то доля правды, но вся правда заключалась в факте, что чувство, возникшее в нем столь случайно и неожиданно, росло и крепло с каждым днем. Он не представлял себе, что сможет отказаться от нее и вернуться к прежнему образу жизни, к Ренате.

А пока пытался лавировать. Старался не очень уж часто уходить из дому по вечерам и ночами и конечно же скрывал от Ренаты, что любит другую, и поэтому, как правило, встречался с Эвой в служебные часы и в обеденный перерыв.

Участившиеся отлучки перед обедом начали порождать в учреждении всяческие сплетни вокруг его персоны. Не подогревала их одна только пани Зофья, которая как раз больше всех могла бы отличиться на этом поприще. Она, наоборот, маневрировала, как истый дипломат, и всякий раз, объясняя причину его отсутствия, прибегала к помощи различных ухищрений, причем делать это приходилось чаще всего, когда его спрашивали по телефону.

С каждым днем Анджей ставил ее во все более трудное положение, однажды даже Боровец заметил:

— Ваш шеф всегда сидел за письменным столом, а теперь носится то на совещание, то в Союз, то в музеи.

— Но это же естественно, пан председатель, у нас сейчас прибавилось дел, новые мероприятия, завершающая стадия работы над выставкой для Италии.

— Ах, вот как. Посмотрим. Пусть позвонит мне, когда придет.

Бдительная пани Зофья заметила, что за отлучками Анджея с особой тщательностью наблюдает вездесущая Перкун, которая как-то после ухода Анджея ворвалась в приемную и, размахивая над столом секретарши какими-то, якобы служебными, бумагами, зашумела:

— Что, шефа нет? Как же мне решить эти важные вопросы?

— Если вам известно, что его нет, так зачем спрашиваете?

— Я случайно заметила, что он ушел. Мне просто не везет, только появится важное дело к нему, а его и след простыл. Ежедневно отлучается.

— Это его дело. А бумаги можете оставить у меня. Как только появится, я передам.

— Я должна переговорить с ним…

— Если он захочет вас видеть. Я рекомендую оставить папки здесь.

Перкун побагровела, даже веснушки исчезли с лица.

— Вы всегда затрудняете контакт с шефом, делаете из него недоступного сановника. Это ваша вина, что он стал пренебрежительно относиться к нам.

Но пани Зофья тоже не была бессловесной ангелицей и ответила:

— Никто здесь никем не пренебрегает. Сейчас же убирайтесь отсюда и садитесь за работу, вы за целую неделю не представили ни страницы. А если и выдавите из себя что-нибудь, то все равно приходится переделывать. Как склока — вы первая, как работа — последняя.

— Нет, вы подумайте только! Что за наглость! Я буду жаловаться в местный комитет!

— Жалуйтесь хоть самому господу богу, а мне голову не морочьте и не приходите сюда в роли… надзирателя.

Подобные стычки стоили пани Зофье немало здоровья, и она каждый раз решала, что отыграется за служебные неприятности на самом Анджее, как только он появится. Но до прихода шефа остывала, и на том все кончалось.

Интуиция подсказывала ей, в чем причина частых отлучек шефа, но она даже не пыталась в разговорах с ним затрагивать эту тему. Докладывала ему о наиболее важных звонках, несколько смягчая при этом высказывания отдельных, особо докучливых просителей, которых ей волей-неволей приходилось выслушивать в его отсутствие. Впрочем, мнение о них сложилось у нее уже давно. Бесталанные и безвестные творческие работники, много о себе воображающие, проходили надутые, как индюки, вели себя нахально. Более талантливые и более известные держались куда скромнее.

Попытки Анджея пристроить Эву работать в какой-нибудь художественный коллектив пока не дали никаких результатов. Хорошо знающий музыкальные театры Петр, на которого больше всего рассчитывал Анджей, уже в первом разговоре на эту тему занял уклончивую позицию.

— Я не знаю этой девушки, но, исходя из того, что ты мне рассказал о ней, я бы посоветовал тебе выбить у нее из головы ее артистические страсти.

— Я никак не ожидал, что ты можешь сказать такое.

— Десятки тысяч девиц мечтают о карьере эстрадной певицы, насмотрятся в телевизор, начинают воображать, будто созданы для этого, думают, что это легко достижимо. Но скольких из тех, кто начинает и пытается, ждет хоть какой-нибудь успех?

— Потому что образовались кланы, которые не дают продвигаться остальным. Нужно сломать этот порядок.

— Э, так тебе кажется. Мы, старые волки, знаем, как делается успех на всех конкурсах, фестивалях, концертах. Всегда действует какая-нибудь клика, которая тайно, как масоны, одних засыпает, других вытаскивает. Большинство этих кандидаток в певицы — это несчастные, разочарованные существа, у которых рухнули все надежды. Выброшенные за борт, точнее, за рампу, они ломаются и потом до конца жизни будут презирать любую работу, которую им придется выполнять. Впрочем, что я тебе читаю лекции, ты сам хорошо знаешь эту среду.

В принципе аргументы Петра попадали в цель. Анджей до последнего времени разделял его мнение о превратностях артистической карьеры в сфере легкой музыки, но положение, в котором он теперь оказался, невольно заставляло его пересмотреть свои прежние убеждения.

— Я понимаю, Петр, твое отношение к этому вопросу, но Эва — кстати, ты должен обязательно познакомиться с ней — прекрасная девушка. Она уже выступала на эстраде. Даже скажу тебе больше, она сама уже не рвется туда и занялась бы другой работой, но я не хочу, чтобы она похоронила навсегда свои способности, пусть даже скромные. Я постараюсь, чтобы она училась, понемногу выступала, если это принесет ей удовлетворение, вселит надежду…

— На серьезную учебу по вокалу она, пожалуй, опоздала. Не хочу, однако, ничего предрекать, я в этом слабо разбираюсь. Но тебя, как-я вижу, очень волнует все связанное с ней.

— Потому и прошу тебя по старой дружбе. Мне очень хочется сделать что-нибудь для нее.

— Попробую поговорить с дирижерами в нашем театре, пусть послушают и дадут оценку. Одно знаю, даже для того, чтобы стать хористкой, нужно иметь за плечами музыкальное училище, а у нее нет этого. Но посмотрим.

Они договорились встретиться втроем на следующий день, а пока, прощаясь с другом, Петр сказал:

— В одном я уверен: с тех пор как мой старый друг познакомился со своей красоткой, которой я еще не видел, он стал инициативнее и темпераментнее.

— Ты прав.

— Амуры амурами, а за мольберт ты стал? По-настоящему?

— Пока что нет.

— Какого же черта влюбляешься? Художнику положено знать, для чего существует любовь.

— Вся энергия уходит на канцелярщину. Делаю заказы другим художникам, знакомлюсь с чужими проектами, а для собственной души ничего не получаю. Но чувствую, что подступает желание. Вот только мой несчастный дом…

— А насчет дома ты не преувеличиваешь? Уже не первый раз я слышу.

— Нет, не преувеличиваю. Тоска и неволя. Я ведь не такая вольная птица, как ты.

— Что касается моей свободы, то не все обстоит столь благополучно, как тебе кажется. Одиночество — далеко не рай. — Петр широко улыбнулся, дружески похлопал приятеля по плечу и добавил: — Ты, как я вижу, не ищешь такого свободного одиночества.

— Шутишь, Петр, потому что не знаешь этой девушки. Увидишь ее, поговоришь с ней и тогда простишь мне все грехи. Надо встретиться втроем. Может, завтра?

— С огромным удовольствием.

На другой день состоялась условленная встреча. Для Эвы это были мучительные минуты, потому что, сидя напротив Анджея и его друга, она чувствовала себя так, будто находится перед судейским столом и ждет приговора. Она была смущена, не очень разговорчива и была убеждена, что выглядит как нельзя хуже. Но Петр был человеком воспитанным, с добрым характером, и потому Эва, наслушавшись комплиментов, через какой-нибудь час вполне освоилась со своим сложным положением.

А еще день спустя Петр с утра позвонил Анджею на службу. Когда пани Зофья услышала его голос, он мог уже и не называть своего имени.

— Алло! Конечно, узнаю, Петр Земба. Доброе утро. Соединяю вас с шефом, — проговорила она самым сладким тоном, на какой только была способна, ибо Петр был ей очень симпатичен. Его она как раз относила к категории вежливых и скромных. Кроме того, знала, что Анджею всегда приятен звонок Петра.

Она облегченно вздохнула:

— Такой звонок с утра — добрая примета. Культурный человек этот Земба и благотворно влияет на моего шефа.

Между тем в кабинете уже текла беседа.

— Алло! Анджей!

— Как поживаешь, Петр?

— Беспокою тебя, как видишь, с самого утра, чтобы дать ответ.

— Слушаю тебя.

— Ты был прав, я тебя полностью понимаю. Необыкновенная девушка, великолепная. Разумеется, не секс-бомба, но красивое дитя.

— Вот видишь, я не преувеличивал.

— Она еще успеет сделать карьеру, конечно не в опере, а на эстраде. Но я ничего не могу сделать, а если бы даже мог… — Голос в телефоне прервался.

— Почему ты замолчал? Что ты хотел сказать?

— …пальцем бы не шевельнул ради этого.

— Почему?

— Боюсь, что ты меня превратно поймешь, но я не шевельну пальцем, потому что желаю тебе добра. Вчера я понял, что она для тебя значит. Если хочешь потерять свою Эву, толкай ее в мирок поп-музыки. Выслушаешь мой совет?

— Охотно.

— Найди ей работу в каком-нибудь учреждении, пусть даже канцелярскую. Ей нужно привыкнуть к нормальной дисциплине труда. Она неглупа, можешь помочь ей поступить в институт, разумеется заочный. Поищи для нее факультет и специальность, близкую твоим интересам, ну, скажем, искусствоведение…

— Ты считаешь, что она должна похоронить свои способности?

— Упрямо твердишь свое. Позвони тогда Якубу, ты сам напомнил мне о нем. Он хорошо знает, как делают эстрадную карьеру красивые девушки, даже за границей.

— Спасибо, Петр. Я подумаю.

— Не сердись только. Это мой дружеский совет.

После этого разговора он снова вступил в бой с собственными мыслями. Петру он верил почти безгранично, столько раз убеждался в его доброжелательности, но на этот раз Анджея одолели сомнения. Надо же, так нелюбезно ответить: пальцем не шевельну.

Петр не без язвительности упомянул и о Кубе, с которым они оба были хорошо знакомы. Спору нет, Куба — тип оборотистый, но не на всем, что он делает, можно поставить клеймо высокой пробы. Однако именно такие умеют действовать, знают, где, что и как.

«Петру что-то не нравится, — рассуждал Анджей, — но ведь он может и ошибиться, вряд ли стоит прислушиваться только к его мнению».

Он решил обратиться к Кубе. Снова была встреча втроем, на этот раз был не только обед, но и водка, потому что Куба отнюдь не был активистом общества трезвости. Он сделал удивленную мину, когда Анджей ради вежливости и не собираясь уговаривать спросил, не заказать ли приятелю к обеду чего-нибудь спиртного.

— Не понимаю твоего вопроса. Я же не болен. А тебе что, врач запретил? — пошутил он.

— На здоровье не жалуюсь, но с некоторых пор не пью.

— Но сегодня? Со мной и с барышней?

— Эва не пьет, ну давай вдвоем. Какой тебе?

— Чистой, как всегда.

Хлопнув первую стопку, Якуб Куня тут же обрел красноречие. С этого момента все большее место в разговоре стали занимать его комплименты в адрес Эвы и расспросы об ее первых шагах на эстраде.

— Ну, дальше все известно. Пултуск, Остроленка, Седльцы, красивые мазовецкие города и другие провинциальные дыры, или, как вы их мягко называете, местечки. Роберт, Роберт? Помню этого типа, он какое-то время орудовал на эстраде, но только в одном воеводстве. Короче говоря, этими местечками все и кончилось, потом перерыв на полгода, и по сей день, не так ли?

— К сожалению, так, и, признаться, я вообще потеряла охоту выступать. С меня довольно и этого.

— Не говори так, — перебил ее Анджей. — Нужно попробовать еще раз.

— Зря вы, пани Эва! Анджей прав, отступить никогда не поздно. Однако минуточку…

Куба как будто задумался о чем-то, но в то же время машинально потянулся к бутылке.

— Это все хорошо, что вы нам рассказали. Но вас до сих пор не записали ни на одну пластинку? Роберту, конечно, было не по силам сделать такое. Значит, к делу! Нам нужно выступление на радио, потом пластинка. Даже одна пластинка кое-что даст, но, дорогой Анджей, ты хорошо знаешь, как нелегко это.

— Конечно, там своя клика.

— Ты прав, пожалуй, но я выразился бы иначе: там слишком густое сито для дебютантов. Но уж если мы добьемся записи, то дело пойдет. Будет что показать синьору Альберти, Каприкорне или Кленгстону.

Он так и сыпал фамилиями, будучи совершенно уверен, что эта неудавшаяся эстрадная артистка не имеет ни малейшего представления о них. Он любил производить впечатление на своих собеседников и поэтому спросил напоследок:

— Вы знаете, кто эти господа?

— Не знаю, — ответила Эва, смутившись, словно речь шла о Данте или Шекспире.

— Это зарубежные короли поп-музыки, некоторые из них заглядывают и в Польшу. У нас они широко известны. Из тех, что я перечислил, один итальянец, другой парижанин из «Олимпии», а третий лондонский фабрикант пластинок и магнитных записей. Мы встречаемся за границей на конкурсах и фестивалях. Послушай, Анджей, они наверняка будут в Канне, так как приезжают туда каждый год. Вы еще не бывали за границей?

Эва отрицательно покачала головой. — Боже, что я спрашиваю! — Куба хлопнул себя по лбу. — Чего это я вздумал задавать такие вопросы. Какая может быть заграница в таком возрасте? Мы — свежеиспеченная дебютантка, и, следовательно, нам еще не представился случай, ведь так? Однако заграница еще не повредила ни одному артисту. Нужно прорваться, посмотреть мир. Но конечно, сначала пластинка. Пластинка сейчас самое важное, но и самое трудное дело. Налей, Анджей, нам будет плохо от этого карпа по-гречески, если мы не запьем его по-польски. Спасибо. Ты знаком со Стаховичем, ну, с этим типом, который командует пластинками, а отчасти и радиопрограммами? Они вообще любят держать две нити в одной руке.

— Немного знаком, он изредка бывает у нас в институте и даже состоит в каких-то комиссиях.

— Отлично, а есть у тебя какая-нибудь незанятая штатная единица?

— Смотря какая, но в принципе нет. Кроме того, у нас в любом случае требуется согласие Чайны, который не любит, когда не он занимается подбором кадров.

— Ну уж с ним-то мы поладим. Стахович недавно, сказал мне, что ищет местечко для своей родственницы. Если ты ее устроишь, то, сам понимаешь, он для нас…

— Брось, не люблю я таких сделок.

— Анджей, спасибо, что ты так думаешь, — поддержала его Эва, немало смущенная предложением Якуба.

Но тот не давал сбить себя с толку.

— Дорогие господа, в этой среде нужно иметь крепкие нервы и не вздрагивать по всякому поводу. Здесь продвигаться — это все равно что продираться сквозь джунгли, а вы превращаете в трагедию совершенно простое и пустяковое дело. Все так поступают. Это обычное дело, когда один директор просит другого, ведь неудобно, чтобы твоя дочь или, скажем, родственница работала в твоем учреждении. Словом, перекладывают из одной корзинки в другую, и все в порядке. Каждый имеет право на труд.

— Перестань, мы не на митинге. Тебе налить?

— Странный вопрос! — Куба мотнул головой и тут же показал, что сдается. — Ты прав, у нас прелестный завтрак с такой элегантной и красивой женщиной. — И он поцеловал Эве руку, подкрепляя этим свои слова. — При ней просто неудобно обсуждать все подробности. Сделаем сами все, что удастся, не травмируя ее. Клянусь!

Они закончили завтрак милыми шутками и анекдотами, которые рассказывал преимущественно Якуб.

Когда час спустя они расстались с Якубом и уже вдвоем шли по Краковскому Предместью, Анджей спросил:

— Интересно, какое впечатление произвел на тебя Куба?

— Петр куда симпатичнее, — не задумываясь, ответила она.

— Но он ничего те сделал.

— Куба все может, он твердо знает, чего хочет, и всегда добивается своего. Только трудно поверить, что он делает это бескорыстно.

— Ты ошибаешься. Делает. Я уже не раз убеждался в его готовности помочь другому.

— Ну разве только в том случае, если с этим другим нельзя не считаться.

— Может, ты и права.

— Я таких людей боюсь, и конечно, он не профессор Лишка, о котором я тебе уже рассказывала.

— Конечно, нет. Из того, что ты рассказала о Лишке, я понял, что он романтик. Таких сейчас никто не слушает, да и помочь они ничем не могут. Куба, как известно, из другого теста. Что ж, будем ждать вестей от него.

IX

Куба энергично взялся за дело. Уже на третий день утром, едва Анджей переступил порог своего кабинета, раздался телефонный звонок, звонил Якуб:

— Алло, это ты, Анджей?

— Как поживаешь, Куба?

— Разговаривал со Стаховичем, идет нам навстречу. Завтра прослушивание в студии. В одиннадцать утра.

— Прекрасно, я очень рад. Ты, я вижу, действуешь молниеносно, как всегда.

— А по-другому я и не умею. У меня такой принцип: только то хорошо, что делается быстро и приносит ощутимый результат. Мне заехать за ней завтра или она сама приедет в студию? Ты предупреди ее.

— Я сегодня же скажу ей, а завтра сам привезу ее, ты только скажи мне, где находится эта студия.

Анджей записал адрес и, взволнованный приятным известием, забыл даже поблагодарить Якуба, но тот сам напомнил об этом:

— Не благодари заранее, чтобы не сглазить. После пробы и заключения специалистов я дам тебе знать, это будет лишь послезавтра. Предупреди Эву, пусть не отчаивается. Стахович в ее присутствии слова не вымолвит о том, как прошла проба. Такой уж он, очень любит строить из себя этакого сфинкса. Я разузнаю обо всем, потом забегу к тебе.

Эва, услышав о пробе, страшно разволновалась:

— Послушайте, я ничего не смогу, не сумею. Ну зачем я завтра туда пойду?

— Не расстраивайся. Насколько я понял Кубу, к тебе там благосклонно отнесутся.

— Но пойми, я боюсь. Это то же самое, что снова идти на выпускной экзамен. Разве ты не знаешь, что я пережила тогда?

Ей припомнился тот памятный день, когда она с самого утра находилась в страшной депрессии и вбила себе в голову, что ни за какие сокровища не пойдет на экзамен. К каким только средствам не прибегал отец: и просил, и угрожал, а кончилось тем, что просто силой втолкнул ее в такси.

Примерно того же следовало ожидать и сейчас. На следующий день Анджею с огромным трудом удалось вытащить ее из дому и усадить в машину. Входя в здание студии, она несколько раз перекрестилась, потом стала умолять его, чтобы он оставил ее одну и ни за что не входил в аппаратную, ибо ничто не действовало на нее так убийственно, как присутствие кого-нибудь из близких во время выступления. Он просидел в вестибюле добрых полтора часа, а после окончания отвез ее домой, совершенно обессилевшую и отчаявшуюся.

— Говорила же я тебе, Анджей, что ничего не получится, что понапрасну тратим нервы и ты, и я. А уж пела я там хуже не бывает. В горле что-то скрипело, я не пела, а просто хрипела. Там сидело несколько человек, и все как каменные истуканы. Ну а уж этот Стахович вообще какой-то мрачный тип.

— Ты, наверное, преувеличиваешь, ну хотя бы сейчас не переживай. Чему быть — того не миновать. Завтра Куба даст знать, что они там решили.

Якуб, как и обещал, буквально «забежал» на следующий день. В приемной он на ходу чмокнул руку пани Зофье, отпустил комплимент насчет того, как она выглядит, и, уже держась за ручку двери в кабинет Анджея, обронил:

— Вы уж извините меня, пани Зофья, за бесцеремонность, но я только на секундочку. Ваш шеф ждет от меня важных известий.

Пани Зофья, не переносившая нахальных посетителей, не могла не пробурчать, что она таких посетителей терпеть не может, но незваный гость не слышал ее слов. Он уже стоял перед письменным столом Анджея, победно размахивая рукой в знак того, что принес приятные новости.

— Первый этап мы выиграли. Стахович похвально отозвался об Эве. Конечно, старый лис не говорил восторженных слов, но и того, что я слышал от него, достаточно, чтобы утверждать, на него можно рассчитывать. Жаль, что тебя не было в аппаратной.

— Эва не хотела, боялась, что еще больше будет робеть.

— Но если бы ты был там, то увидел бы, как этот старый сатир поглядывал на нее. Сразу можно было заметить, что ее внешность будет там значить больше, чем голос. Она действительно очень красивая. Редкая красота! Где ты ее отыскал? Тебе можно только позавидовать.

— Брось шутить, но все равно приятно слышать такие слова, — сказал Анджей, весьма польщенный в душе. Ведь он, как и большинство мужчин, был тщеславен и не лишен желания похвастаться знакомством с красивой женщиной.

Якуб продолжал:

— Когда прослушивание кончилось и Эва ушла, я наговорил Стаховичу целый ворох всяких чудес о ней и попросил действовать быстро и конкретно.

— Я тебе очень благодарен.

— Не стоит, это только начало.

— Как ты думаешь, не следует ли пригласить его на завтрак, вчетвером, разумеется, и Эву.

— Это никогда не помешает, но гораздо важнее другое — есть ли у тебя место для его племянницы. Говорят, очень способная девушка. Окончила факультет иностранных языков и хочет где-нибудь зацепиться. Понимаешь, нужно, чтобы шел стаж, а потом Стахович подыщет ей что-нибудь другое.

— К сожалению, у нас штат укомплектован.

— Но ведь у вас не бюджетная организация. Ты всегда можешь внести предложение и мотивировать тем, что тебе крайне нужна дополнительная ставка для молодого специалиста со знанием иностранных языков…

— Если этот вопрос поставлю я, то Чайна сразу учует, откуда дует ветер, что уже есть готовая кандидатура, что выбивают ставку для определенного лица, попросту говоря липа. А он чертовски не любит таких вещей.

— Смотря когда и ради кого. У тебя вечно какие-то угрызения…

— Возможно, ты прав.

— Послушай, может, лучше нам сразу пойти к Чайне, вдвоем. Пожалуй, нет, я один с ним справлюсь, у меня есть к нему кое-какие ходы. А ты все равно оробеешь, лучше не ходи. Твоя задача сведется к тому, чтобы только подтвердить, что работник действительно нужен.

Он тут же схватил телефонную трубку:

— По внутреннему у него, кажется, пятнадцатый?

— Пятнадцатый, но угомонись на минутку, дай подумать. Я в глаза не видел твою кандидатуру, да и с местным комитетом поговорить не мешало бы…

— Глупости. Разве недостаточно моей и Стаховича рекомендации? Алло! Директор Чайна? Вам кланяется Якуб Куня и по-краковски припадает к ногам уважаемой дирекции. Можно ли отнять у дорогого директора каких-нибудь пять минут? Да, я здесь, в вашем здании, у пана Анджея в отделе изобразительных искусств. Спасибо, мчусь.

Он положил трубку:

— Видишь, как это делается. Я двинул к нему.

— Но что подумает обо мне Чайна? Я никогда не говорил с ним об увеличении штатов.

— Ничего не подумает. Для него тоже важно сохранить хорошие отношения со Стаховичем. Я заодно узнаю, нет ли у него какой-либо просьбы к Стаховичу.

Анджей беспомощно развел руками:

— Ты все это делаешь ради меня, и за это тебе спасибо, но я бы так не сумел. Впрочем, ты всегда был подвижен, как ртуть.

— А только так и можно делать дела, по горячему следу. Да и вообще люди должны помогать друг другу. Я побежал к Чайне.

После удода Кубы вошла с папками пани Зофья:

— Извините, что только сейчас несу почту, но сюда ворвался пан Куня. Он всегда штурмом берет кабинет, заранее не договариваясь.

— Да, уж такой он есть.

— С крепкими локтями, вы хотели сказать? Знаю его замашки, всюду пролезет и всегда добьется своего.

Было совершенно ясно, что она хочет вынюхать, зачем так неожиданно ворвался сюда этот незваный гость. Но она не успела спросить, так как зазвонил внутренний телефон. Анджей взял в одну руку трубку, а другой поспешно перелистывал принесенные бумаги. С нескрываемым осуждением следила пани Зофья за его машинальными движениями, но ничего не упускала из того, что он говорил по телефону:

— Добрый день, директор! Да, был у меня. Да, верно. Нет-нет, я свободен. Сейчас спущусь к вам.

— А корреспонденция? — Зофья кивнула на непрочитанные бумаги.

— Я их уже бегло просмотрел, ничего важного нет, пани Зофья. Можете смело раздать исполнителям сами. У вас это всегда хорошо получается.

— Однако я предпочитаю, чтобы на них была ваша виза, но если у вас есть дела поважнее, то ничего не поделаешь, — ответила она, аккуратно складывая бумаги, а сама размышляла: «Что же это делается с моим шефом? Чувствую, что и сегодня в полдень у него будет важное совещание где-нибудь в центре города. Перкун получит еще одну порцию материала для сплетен».

Анджей сидел уже рядом к Якубом в кабинете Чайны, они втроем доводили торг до конца.

Чайна пододвинул Анджею коробку с сигаретами и спросил:

— Я слышал, что вы не прочь заполучить работника со знанием иностранных языков?

— Да, директор, хотелось бы, с английским.

— Так вот, у нас есть кандидатура панны…

— Панны Флис, дорогой директор, — поспешил на помощь Куня.

— Панна Флис может, как я тут слышал, представить очень солидные рекомендации, поэтому, если вы согласны…

— Полностью согласен, пан директор.

— Тогда попрошу вас подготовить предложение к ближайшему заседанию, к пятнице. Поставим его в самый конец повестки дня, в так называемое «разное».

— Спасибо, директор, от имени пана Стаховича. Сегодня же сообщу ему. Он будет вам очень обязан. Весьма порядочный и отзывчивый человек, — сказал, расчувствовавшись, Якуб.

— При случае передайте ему мой привет. Мы ведь редко видимся, только на заседаниях ученого совета. А сейчас, дорогие друзья, выпьем кофейку.

— Нет, не будем отнимать у вас времени, пан директор, — запротестовал Куня, а сам поудобнее расселся в кресле.

— Кофе у нас в обязательном порядке, а к нему добавим кое-что из моих запасов для особо желанных гостей. Хочется поболтать о вашей артистической среде, своими служебными делами я сыт по горло.

Когда Чайна направился к шкафу за стопками и бутылкой, Якуб многозначительно подмигнул Анджею, всем своим видом показывая, что они одержали победу. Через минуту они отметили этот успех и кофейком, и «Арманьяком» из частной коллекции директора Чайны.

Но тот день не закончился разговором у Чайны. Кубу не устроили две стопки коньяку. Не успели они выйти из кабинета директора, как Куба тут же засуетился:

— Еще не все обговорено, Анджей, нужно еще кое-что обсудить, но не здесь. Заглянем куда-нибудь на минутку, я сегодня не завтракал, а ты?

— Я поел дома, но это не помешает.

— Пойдем в Дом журналистов, там нас быстро обслужат, у меня времени в обрез, только до двенадцати. Я угощаю.

— Ну уж скорее я тебя. Подожди меня внизу, я только скажу секретарше, что ухожу.

— Ты каждый раз должен брать разрешение у пани Зофьи, как у жены. Строго она тебя держит.

— Э, брось. Может, мне удастся взять институтскую машину, мы быстрее доберемся.

Услышав, что Анджей опять уходит, пани Зофья состроила беспомощную мину.

— Какой вы подвижный стали, дорогой шеф. А не говорила ли я, что в каждом мужчине сидит бес? Что делать с неподписанными документами? Перкун уже спрашивала о вас. Ну и нюх у нее.

— Вернусь через час.

— Скажем точнее, через два. Насколько я понимаю, вы уходите вместе с паном Якубом. Машина Боровца свободна, можете взять ее на два часа.

Они быстро добрались до Дома журналистов на улице Фоксаль. В эти часы здесь было мало посетителей и не пришлось долго ждать.

Куба энергично продиктовал заказ:

— Пожалуйста, два бифштекса по-татарски, карп в желе и четвертинка водки. Еще два пива и два чая. Согласен, Анджей?

— Согласен.

— Не сердись, что я быстро все выбрал. Мне нельзя ни на минуту забывать об этом итальянском институте. А сейчас — к делу. Кое-что для этой малышки мы уже сделали. Твой Чайна — стреляный воробей.

— Спасибо тебе.

— Не благодари, это только начало. Стахович обещает найти для нее новую песенку. Говорит, что постарается организовать несколько выступлений вне Варшавы. Я и сам попытаюсь в Кошалине, у меня там хорошие знакомства. Чуть позже, может, удастся впихнуть ее в одну из молодежных программ на радио. Стахович там числится в какой-то комиссии. Намекал, что поможет. Уж очень для него было важно пристроить эту Флис.

— Да. Эве любое выступление очень бы помогло. Самое главное, чтобы она пришла в себя. Когда я с ней познакомился, она была в ужасном состоянии. Сейчас совсем другой человек.

— Мне все известно, кое-кто говорил мне о ней. Этот мерзавец, который обманул ее, много чего наболтал. Голос она, кажется, сорвала, но это, возможно, удастся исправить. С сольфеджио она тоже немного знакома. Красота ее потрясает всех — вот что важно. Не могу не поздравить тебя с таким знакомством. За твое здоровье!

— И за твое, Куба!

— С пластинкой будет нелегко. Сначала запишем на пленку, будет у нас рабочая запись. С Эвой должен поработать хороший режиссер: движения, жесты, улыбка, поклон. Тот пройдоха ничего этого не умел. Стахович говорит, что задатки у нее есть, но все это пока на любительском и несколько провинциальном уровне. Наследие этого дурака Роберта.

— Чуть не погубил ее.

— Аферист. Подцепил какую-то богатую бабу и смылся из Варшавы.

— Думаю, Эва этого не знает. Но я ей, конечно, не расскажу. А ты знаешь все на свете!

— Для того чтобы что-то сделать, необходимо прежде произвести разведку. В этом мире сплетен, интриг и зависти нужно как можно больше знать о людях. Выпьем за ее успех.

— Будь здоров!

— Может, с нашей помощью из нее что-нибудь да выйдет. Знаешь, как бы я поступил на твоем месте? Взял бы ее с собой в заграничную поездку.

— Ба! Конечно, но это не так просто.

— Но не так уж недостижимо. У тебя в банке есть валюта, помнится, ты получил ее за иллюстрации для австрийских и итальянских фирм.

— Да, немного есть, но трудность не в том.

— Понимаю. Нужно приглашение. Без него никуда но выедешь.

— У меня за границей никого нет.

— Есть идея, но сначала налей по последней. Больше сегодня пить не будем. Спасибо. — Он выпил, отставил стопку и произнес только одно слово: — Альберти!

— Тот тип из Венеции? Я познакомился с ним как-то в Сопоте, но он даже фамилии моей не знает.

— Зато я его знаю как облупленного. Кочует по всем фестивалям, по всем международным конкурсам. Анджей, я это улажу, он пришлет нам бумагу, какая требуется. Ну-ка давай запишу ее данные: имя, фамилия, год рождения, а самое главное — адрес. Все это потребуется там, в Италии, для нашего консула в Милане.

— Спасибо тебе, Куба. Ты столько делаешь для меня.

— Придет время, и ты мне поможешь.

— Об одном прошу, не говори Эве ничего, пока не выяснится наверняка.

— Порядок. Расплачиваемся, спешу к своим итальянцам.

— Мне тоже нужно поторопиться на работу. Подвожу своих.

— Зофья тебя всегда выручит. Вот уж образец трудолюбия. Только скажи мне откровенно, сколько человек или какой процент сотрудников в вашем богоугодном заведении работают как положено?

— Как и всюду: один работает, второй бездельничает.

— Скажу тебе, будь это частная фирма, как на Западе, вполне хватило бы и четверти того количества, что есть сейчас, только пришлось бы работать как следует.

— Согласен. Ты говоришь точь-в-точь как наша пани Зофья. Но что делать остальным?

— Лентяи и дармоеды оказались бы без работы. Безработица, кажется, необходима. Этакий отсев шелухи.

— Если бы здесь был Чайна или Боровец, у которых всегда и на все есть готовый ответ, ты бы услышал, что рассуждаешь как настоящий реакционер.

— Как реалист, трезвым взглядом смотрящий на действительность. Ну, нам пора.

В радиоприемнике, стоявшем на буфете, раздались короткие, как уколы, сигналы. Двенадцать. Они подозвали кельнера и долго препирались, оспаривая право оплатить счет, потому что ни тот ни другой не хотели уступать. Кончилось тем, что расплатились по-краковски — каждый за себя.

X

Он все меньше времени проводил с Ренатой.

Раньше он обедал дома — если не ежедневно, то хотя бы несколько раз в неделю. Теперь же Анджей пытался убедить жену, что нет никакого смысла готовить на двоих. Сейчас так никто не делает, поэтому и им следует изменить порядок. Он будет обедать на работе или в городе, к тому же в обеденное время у него часто бывают полуофициальные встречи.

— Так будет лучше, а то время обеда меня связывало и, по правде говоря, даже тяготило, осложняло деловые встречи с друзьями, с коллегами. Я должен чаще видеться с ними, иначе совсем раскисну. А ты выбирай, как тебе удобнее.

— Из чего же мне выбирать? Между молочным баром и готовкой обеда на одного человека? — объясняла она с затаенной обидой, но ровным, спокойным голосом. — Я всегда стараюсь пойти тебе навстречу, Анджеек, поэтому предлагаю иное решение. Ты обедай где хочешь, а вечером будем вместе есть что-нибудь горячее. Для тебя это будет ужин, а для меня что-то вроде «обедо-ужина».

«Начинаются нежности», — подумал он, но согласно кивнул головой, хорошо понимая, в чем дело. Ей не хотелось отказываться от ежедневных и довольно продолжительных разговоров за едой, которую она будет готовить. Рената понимала, что без таких вечерних встреч за ужином их отношения, уже и без того непрочные, могут совсем развалиться.

Но и эти вечерние трапезы за хорошо и красиво накрытым столом постепенно становились реже. Эва отнюдь не была таким наивным и послушным ребенком, как это представлялось ему в первые дни их знакомства. Сначала осторожно, а потом все решительнее настаивала она на том, чтобы встречаться по вечерам. Борьбу за то, чтобы он проводил с ней больше времени, она вела с чисто женской изощренностью.

— Ты уделяешь мне много внимания днем, — говорила она, — но мне бы хотелось проводить с тобой и вечера. Мы, например, ни разу не были в опере.

Хотя он раньше почти не бывал в Большом театре, ибо, как он откровенно признавался, ничего не понимал в оперном искусстве, теперь стал все чаще хлопотать о дефицитных билетах, а в день спектакля исчезал из дома на весь вечер и половину ночи. И еще, когда Куне удавалось устроить Эве выступление в более или менее крупном городе, скажем в Торуне или Радоме, Анджею приходилось изворачиваться перед Ренатой, ссылаться на вымышленную командировку, а фактически улетать самолетом вместе с Эвой.

Зато, правда, такие поездки позволяли им обоим создавать видимость супружеской жизни, у них появлялся на день или два этакий семейный псевдоочаг в гостиничных декорациях.

Рената верила или делала вид, что верит, в служебный характер его поездок, ела в эти дни что попало и как попало, так как отпадал пресловутый «обедо-ужин», приготовляемый обычно не ради ее самой. На работе же пани Зофья догадывалась, зачем ее шеф берет двухдневные отпуска, а неугомонная Перкун тщательно регистрировала эти отлучки, сокрушаясь вслух, что они приходятся как раз на те дни, когда у нее скапливается огромное количество дел, с которыми нужно ознакомить шефа.

По возвращении в Варшаву уже на пороге дома наступало похмелье. Нужно было отстрадать за каждую такую поездку. Тяжело было носить на лице лживую маску, скрывать правду. Он вынужден был обманывать, не решался открыть Ренате суровую правду, старался уйти от серьезного разговора. Лучше всего было запереться под любым предлогом в своей мастерской, опершись локтями на стол, зажать ладонями голову и в очередной раз начать диалог с самим собой.

— Я, конечно, свинья, в лучшем случае жалкий трус. Временами боюсь глянуть ей в глаза, чтобы не залиться румянцем, — начинало разговор лучшее из двух его «я».

— Ты думаешь, что она знает обо всем или догадывается и поэтому тебе страшно? Ошибаешься, ты очень ловко делаешь вид, что все в порядке. И в этом, пожалуй, спасение для вас обоих, — говорило второе его «я».

— Какое там спасение. Обман. Честнее было бы сказать правду.

— Правда в данном случае жестока, на это ты никогда не решишься, ведь ты всю жизнь выдавал себя за порядочного человека, и все тебя таким считают. Хочешь уйти от нее, причинить ей боль, обидеть, в обывательском смысле этого слова, и к тому же поставить себя в глупейшее положение. Разве ты не знаешь, как люди испокон веков смотрят на такие вещи? Не забывай, что тебе давно стукнуло сорок, а Эве только двадцать. У нее все может быстро пройти, а у тебя останется навсегда. Наступит крах.

— Одно из двух: либо покончить с обманом в собственном доме, либо задушить в себе чувство к Эве и расстаться с ней.

Но в этот момент он отрывал голову от ладоней, поднимал глаза кверху, на стену, где висела репродукция автопортрета Гогена, перед которым он преклонялся, в этом художнике его поражало все: с какой стремительностью он бежал в девственный мир природы, как по-мужски, решительно разорвал путы условностей. И тогда Анджей говорил себе: «Нет, нет, нет! Я имею право на какие-то переживания. Я имею право вырваться из омута обыденности, защитить то, что сохранилось во мне от моей молодости, защитить надежды, которые возрождаются вновь, рядом с Эвой. С ней и для нее я мог бы еще раз попытаться добиться чего-нибудь в этом мире. Любовь — это мое будущее, это будущее моего творчества. Если я потеряю ее, потеряю все. Я стану никем».

Иногда после такого отчаянного состояния приходило отрезвление, будто его подхватывала волна. И тогда он прикреплял к доске лист картона или расставлял мольберт. Юношеским шагом шел на кухню, заваривал крепкий кофе и снова, запершись в своей комнате, пытался набросать что-то на бумаге. Шуршали срываемые с доски листы, он прикреплял новые, торопливо набрасывал виденные или созданные его воображением фигуры, все воспринятое наяву или во сне. Он вслушивался в неровное биение сердца, ощущал какой-то хаос в душе, судорожно искал с помощью карандаша или угля отзвуки того, что ощущал в те минуты. Однажды он назвал все эти наброски «надежды», но потом, понимая, как мрачны обступившие его со всех сторон образы, подумал: «Обманываю себя. Тут название «поражения» куда больше подходит, чем «надежды». И вообще, я просто комедиант, разве можно связать литературу и рисунок, связать словесный образ с тем, что видит художник своим особым зрением».

То и дело поглядывая на могучую шею Гогена, на его турью голову, повернутую чуть в сторону от распятого на кресте желтого Христа, он вспоминал, вернее, объяснял самому себе слова великого художника: «Откуда мы приходим? Кто мы? Куда идем?» Ведь Гоген не колеблясь давал названия. И они вели художника к шедеврам, которые он создавал там, на затонувших в океане Маркизских островах. «А я что умею? — думал он. — Ерунду умею рисовать!» Он не щадил себя, комкал бумагу и отбрасывал в сторону карандаш или кисть.

Даже такое напряжение, хотя плоды его он тут же уничтожал, комкая листы, выбрасывая их в корзину, радовало его. Охваченный стремлением нарисовать то, что у него не получалось, он стал ощущать удовлетворение уже от того, что пересохший и скрипучий мольберт, к которому давно не прикасался, вдруг ожил, выехал из угла комнаты поближе к свету. Анджей так и оставил его на середине комнаты с мыслью о завтрашнем дне, ведь этот день мог стать днем надежды, а не поражения.

Рената напряженно наблюдала за тем, как он все чаще запирался в мастерской, так у них называлась третья комната, где была их домашняя библиотека, где стояли несколько кресел и стол, а на столе было полно деревянных кубков с торчащими в разные стороны карандашами, штихелями и кистями. С тех пор как он стал меньше бывать дома, одно то, что он здесь, за стеной, вызывало у нее тихую радость. Ей, конечно, тяжело было, что он избегает разговоров, но на душе становилось спокойнее, когда слышала, как скрипит передвигаемый мольберт, ну а шелест разворачиваемой бумаги вселял в нее надежду.

Когда он утром уходил на службу, она не убирала в этой комнате, упаси боже, потому что он уже много лет не разрешал ей делать это. Она могла только выбросить мусор из корзин и пепельницы. И вот теперь она воочию убедилась, как он плодотворно поработал накануне. Даже брошенная в корзину бумага вселяла надежду, значит, Анджей пытается найти себя.

Она хорошо изучила его и знала, как он не любит, когда его расспрашивают о начатой работе. Пока он не закончит свое произведение, оно не существует ни для кого, кроме него самого, он сам решает, когда можно показать готовую работу. Раньше Рената всегда была первым зрителем, он ей первой показывал законченную картину или рисунок, она была и первым критиком, но только безмолвным, потому что на долгие годы запомнила, как он однажды отругал ее, когда она начала расхваливать картину.

— Проклятье! Я тебе не для того показал ее, чтобы ты мне тут курила фимиам. Гляди на полотно и думай что хочешь об этой мазне. Я-то знаю, что она ни черта не стоит.

Зато он любил, когда она подолгу, молча разглядывала его работы или просила разрешения еще разок посмотреть.

Так было раньше, когда еще был теплым их ныне остывающий очаг. Сейчас радовало уже одно то, что после долгого перерыва он пробует свои силы. Интуиция подсказывала ей, что в нем происходит перемена и причину ее нужно искать вне этого дома. Но Рената не пыталась расспрашивать его. Терпеливо, с затаенной тревогой ждала она, когда он сам заговорит об этом.

И вот однажды, было это в начале зимы, она дождалась. Вечером за «обедо-ужином», когда они уже поели и пили чай, Анджей вдруг заговорил:

— Теперь тебе приходится каждый день выбрасывать целую кучу бумаги. Я пытаюсь что-то делать, но ничего не получается. Если бы мне удалось куда-нибудь съездить, и притом надолго, я, пожалуй бы, набрался свежих впечатлений, столь необходимых мне сейчас. Возможно, и смог бы что-нибудь сделать.

— Ты всегда любил Закопане, вот и поезжай туда. Возьми отпуск, можно и неоплачиваемый, — посоветовала она.

Он был удивлен: она предлагает ему поехать одному, без нее… Согласна на какое-то время исчезнуть из его поля зрения, чтобы ему легче работалось. Видимо, считает, что ему нужна полная свобода, чтобы он сам распоряжался своим временем. Это было первое, что тогда подумал он, вспомнил, как сам рассказывал ей когда-то о полной приключений жизни Гогена, о том, как тот убежал на далекие острова в океане от близких людей, от собственной жены, от цивилизации в дикое одиночество первобытного человека.

— Закопане, говоришь? Конечно, я его люблю, только сейчас мне хочется уехать куда-нибудь подальше, например в Италию. Если удастся совместить командировку с отпуском, у меня будет довольно много времени, чтобы побыть там.

Он говорил правду, не отступая от своего принципа: как можно меньше лгать, как можно меньше утаивать. Его действительно ждет поездка через несколько месяцев в Милан и в Канн, а потом у него еще есть возможность продлить свое пребывание в Италии.

— Значит, ты хочешь в Италию?

— Да, в Италию.

— Ты бывал там уже несколько раз.

— Да, но каждый раз недолго, только по служебным делам. Это ничего не дает. Хотелось бы разок пожить там не в роли загнанного чиновника, мечущегося с совещания на совещание, а художником, который волен распоряжаться своим временем.

— У тебя в банке есть немного валюты, вот и используй ее для этой цели. Лучшего применения для нее и не придумаешь. Принеси в жертву своему таланту.

Анджей забеспокоился, что с ней происходит? Он предпочел бы, чтобы она не соглашалась. Они давно задумали на эти деньги съездить в Испанию или Грецию. Но как далеко ушли те минуты, когда они с разгоряченными лицами погружались в изучение проспектов, карт и путеводителей, с трудом раздобытых в туристских агентствах этих стран. Блуждали глазами по планам Мадрида и Барселоны, разглядывали фотографии корриды, пейзажи Пиренеев.

Теперь, после столь неожиданного согласия Ренаты, ему было стыдно, и он не мог этого скрыть. Чтобы как-то получить отпущение грехов, он сказал:

— Но ведь эти деньги мы отложили не для того, чтобы я поехал один.

— Как хорошо, что ты помнишь об этом, но я никуда не поеду, тебе они больше пригодятся.

Именно в тот день Рената почувствовала, что атмосфера за ужином чуть-чуть потеплела, если сравнивать с минувшими месяцами. Немного осмелев, она сказала:

— Я уже целую неделю собираюсь рассказать тебе одну вещь, но все не решаюсь… — Она осеклась.

— Что ты имеешь в виду? — снова встревожился он, пожалуй даже сильнее, чем за минуту до этого.

— Боюсь, что ты неправильно поймешь меня и подумаешь, что здесь какой-то умысел. Я даже хотела показать тебе письмо, но все откладывала со дня на день…

— Какое письмо! С работы, что ли? — вырвалось у него.

«Это Перкун или какая-нибудь анонимка», — молниеносно подумал он и почувствовал, как на шее выступили капельки пота и ледяными шариками скатились вниз.

— Почему с работы? — удивилась она, но удивление это показалось ему деланным. — Оттуда нам письма никогда не пересылают. Тебе же вручают их прямо в руки там, на месте. В твои служебные дела я не вмешиваюсь, не хожу туда, фамилии сослуживцев знаю только по твоим рассказам. Разве что телефонный звонок, а писем никогда не было.

— Какой звонок? — Новые капельки побежали между лопаток.

— Если что-нибудь важное, я всегда передаю тебе, если мелочь, могу и забыть или пропустить мимо ушей, — объясняла она, потянувшись за своей сумочкой.

«Это Перкун, ух, дрянная баба, — подумал он, — пани Зофья права. Если не анонимка, так телефонный звонок. На днях она видела, как я входил с Эвой в ресторан «Бристоль»».

Рената нервно рылась в сумке. Она была взволнованна. Непослушными пальцами выложила на стол бумажник, календарь, губную помаду, очки в кожаном футляре, какие-то купоны сберкассы, счета за телефон.

Он обратил внимание, что уже несколько раз у нее в руках появлялся какой-то конверт, но она как бы умышленно теряла его, и он исчезал в бездонном чреве сумки.

— Ну вот наконец, — решилась она и показала ему конверт. — После стольких лет нашей совместной жизни это свалилось на меня как гром среди ясного неба и сегодня кажется мне уже совершенно ненужным. Не знаю, как ты воспримешь это, Анджеек.

— Да говори же наконец, в чем дело, — не выдержал Анджей.

— Бервинский скончался два месяца тому назад.

— Бервинский? Где он умер?

— В Америке, в штате Айова. Вот акт, подтверждающий его смерть. Пришел из Айова-Сити. Прочти!

Она с облегчением вздохнула. Он тоже, но только совершенно по другой причине. Еще секунду назад он думал, что всплывет имя Эвы и начнется истерическая сцена ревности, а тут вдруг объявилась эта неожиданная новость, этакий сигнал из потустороннего мира.

Нечто совершенно иное, но тоже достаточно сложное. Нужно было немедленно отреагировать на это известие, потому что Рената напряженно ждала ответа, а у него словно бы язык отнялся. В ту минуту все это показалось ему совершенно неправдоподобным. Двадцать лет их супружество было неофициальным, и вот наконец наступил час правды, долгожданный час, а он не может решиться на такую перемену.

— Так когда он умер? — рассеянно спросил он.

— Читай же письмо, седьмого октября.

— И сколько ему было лет?

— Он был на два года старше меня, но это неважно, к чему тебе эти подробности? — спросила она, озадаченная его реакцией на письмо.

— Хочется знать кое-что о человеке, имя которого мы не упоминали столько лет.

— Не упоминали, и ты хорошо знаешь, по каким причинам. А сейчас ты молчишь. Я была права, когда боялась сообщить тебе об этом.

Теперь ему стала понятна ее благосклонность. Поезжай в Закопане, поезжай один в Италию, говорила, а у самой в сумке этот документ, это было для нее поважнее, чем совместная поездка, это было самое главное.

Столь критически оценив поведение Ренаты, он попытался уклониться от прямого ответа:

— Ты считаешь, что сейчас это совершенно необходимо?

— Совершенно необходимым оно никогда не было.

— Но тебе хотелось бы?

— Любая женщина на моем месте посчитала бы, что это должно свершиться. Но я напрашиваться не буду. И вообще, создается впечатление, что ты меня и не знал раньше. Этот разговор мне неприятен, скажу больше — оскорбителен. Оставим эту тему.

Он встал из-за стола, прошелся по кухне, ему было неловко сидеть лицом к лицу с ней.

— Пойми, это известие свалилось на меня так неожиданно, я еще не переварил его. Ты узнала значительно раньше. Не сердись, но мне нужно подумать.

Он лгал, размышлять было не о чем. У него совершенно другие планы. Он не хотел этого. Давно ожидаемый момент явился теперь для него препятствием, перечеркивал все его планы и надежды.

После этого разговора лишь одно стало ему совершенно ясным: Рената пока ни о чем не догадывалась.

XI

На следующий день за завтраком он не проронил ни слова о вчерашнем. Быстро съел несколько сухариков с маслом и медом, выпил кофе и, сказав Ренате, что ужасно торопится, молниеносно исчез.

На службу он пришел раньше обычного. Буркнул что-то Матеушу в ответ на теплое приветствие. В приемной пани Зофьи еще не было, и он, не задерживаясь, прошел к себе.

Закрывшись в кабинете, он не сел, как всегда, за письменный стол, а начал расхаживать из угла в угол.

Его мучили угрызения совести.

— Трус, жалкий трус, — повторял он шепотом.

Вспомнился вчерашний разговор с Ренатой. Как же быть теперь? Нужно обо всем рассказать Эве, пусть хоть в их отношениях он будет искренним и честным. Ведь для них обоих это не развлечение, как ему представлялось в самом начале их знакомства, все гораздо серьезнее.

Теперь, когда он, воспользовавшись помощью Кубы, дал ей возможность учиться и изредка выступать, когда он стал оказывать ей и материальную помощь, можно было уже не сомневаться, что он для нее в настоящее время — спасение и опора. Пожалуй, он не ошибался, когда думал, что без него она снова оступится, провалится, как она сама говорила, в бездонный колодец, в мрачное небытие.

Что ему делать? С каждым днем он все больше привязывался к Эве, она привлекала его не только красотой и молодостью, но и беспредельной преданностью ему, верой в его надежность (это тоже было ее словечко).

«Ты не такой, как все. Я таких не знала и другого такого в жизни не встречу», — не раз говорила она, заглядывая ему в глаза, и он закрывал их, потому что не выдерживал ее ослепительно чистого взгляда, полного надежды, таящего в себе вопрос: хотел бы он остаться с нею навсегда?

Он был уверен, что Эва ждет того момента, когда он затронет эту самую важную тему — расставание с Ренатой. Она ни разу не спросила, намерен ли он развестись, но вопрос этот черной тучей висел над ними. Анджею даже казалось иногда, что он ясно слышит его, хотя он так и не был произнесен.

— Трус, трус, — ругал он себя. — С какой стороны ни посмотри — трус.

Что-то он утаивает от Ренаты, что-то от Эвы. Ловчит. Никак не может решиться.

«Пользуюсь ее молодостью, ее тяжелым положением. Взимаю нечто вроде платы за все, что делаю для нее, и в то же время мешаю ей устроить собственную жизнь. Если беспристрастно посмотреть со стороны на нашу дружбу — говорю «дружба», но это тоже уловка, — то наше поведение диаметрально противоположно. Она поступает открыто и искренне, ничего не скрывает, у нее, кстати, и нет повода скрывать свои поступки, чувства, встречи, а я выступаю в роли беглого преступника. Даже тут, в этой канцелярской дыре, я должен быть настороже, чтобы ничем не выдать себя перед пани Зофьей и перед этими болванами из совета института, да хотя бы и перед той же идиоткой Перкун, у которой хватит глупости совершить любое свинство и отравить другому жизнь».

Все было бы иначе, если бы он решился на разговор с Ренатой, объяснил ей все и порвал с нею. Но сделать это сейчас, когда, к несчастью, пришло письмо из Айова-Сити, жестоко, но зато честно.

«Скажу ей прямо, в каком оказался положении и что собираюсь делать».

Он немного успокоился и перестал расхаживать по кабинету. Решение принято. Сегодня же он серьезно поговорит и с Эвой и с Ренатой.

Открылась дверь, и просунулась голова пани Зофьи.

— Доброе утро! Вы сегодня раньше меня. Не помешаю?

— Что вы! Почему так спрашиваете?

— Потому, что вы стали часто задумываться.

— Всякое бывает.

— Какие-нибудь заботы?

— Назовем это так.

— Сердечные хлопоты, да? Не мое, конечно, дело, извините. Только я вижу, как вы с самого утра дымите, одна сигарета за другой. А окно, разумеется, не открыли.

Она направилась к окну, он хотел было опередить ее, но не успел, пани Зофья уже держалась рукой за оконную скобу, а второй раздвигала занавески.

— Вот теперь совсем другой мир. — Она с наслаждением втянула воздух. — Я буквально помешана на этом. Дома у нас хоть никто и не курит, но окно в спальне открыто и летом, и зимой. Врачи, ну эти, которые борются со старостью, кажется ге… ронтологи, говорят, что для людей в годах это подлинное спасение.

— Вы правы, в моем возрасте уже надо заботиться о здоровье.

Она остановилась и с удивлением посмотрела на него.

— Вы, конечно, шутите. Я не вас имела в виду. Вы, наверное, не знаете, что моему мужу за шестьдесят. А вы приняли на свой счет, о боже!

— И ко мне это можно отнести. Мне ведь за сорок, пани Зофья.

— Я это хорошо знаю, ваше личное дело хранится у меня. Вы так выглядите, что можете еще лет двадцать не думать о своем возрасте.

— Пожалуй, комплименты должен бы говорить я, а получилось наоборот. Видите, как я распустился. — Он рассмеялся впервые за все утро. — Но шутки в сторону. Я не знаком с вашим мужем, и вот теперь совершенно случайно узнаю, что между вами такая большая разница в годах.

— Он на двадцать лет старше меня.

— Да! Разница велика.

— Совсем нет. Сначала и мне так казалось, а особенно моей матери. Но потом привыкла, со временем разница как-то стирается. Прошло восемнадцать лет, как мы поженились, теперь он стал называть меня «старушка». А я, дура, слежу за его диетой, читаю в энциклопедиях все, что там есть о склерозе, не покупаю свинины, уговариваю его заниматься гимнастикой и открываю окно в спальне, потому что он, вот так же, как вы, может просидеть в духоте весь день. А на улице ни одну женщину моложе меня не пропустит мимо, ведь в любом мужчине бес сидит. И в вас тоже.

— Опять комплимент.

— Нет, это правда. Вы изменились за последнее время.

— В худшую сторону?

— Я бы этого не сказала. Вы ведь не чиновник, по природе своей скорее вольный художник. Мне кажется, что вы сейчас больше заняты живописью. Во всяком случае, я вам этого желаю вполне искренне.

— Спасибо, но это не легко дается. Так, малюю понемногу.

Она положила на стол зеленые папки с бумагами на подпись. Анджей водил рукой по строкам, почти не читая, это были стандартные ответы на письма.

Внимание его привлекло длинное письмо, адресованное известному художнику. Сначала он читал текст с любопытством, а потом и со всевозрастающим удовлетворением.

— Неплохо написано, такое письмо и подписать приятно. Кто подготовил?

— На копии стоит буковка «Ф».

— Чье же это «Ф»?

— Флис. Вы забыли, у нас новая сотрудница.

— Она? Это которая от Стаховича?

— Кажется, неплохое приобретение, что редко случается при столь высокой протекции. Пока что работает хорошо, набирается опыта. Куда толковее, чем Перкун, с которой сидит в одной комнате.

— Ох, и не любите вы эту Перкун.

— Ее никто не любит. Скандалит по-прежнему. Пусть только Флис полностью войдет в курс дела, уж я тогда сделаю официальное представление вам, а то и прямо Боровцу.

— Неугомонная вы.

— А ведь кто поспешит, тот и выигрывает. Она отсюда либо вылетит, либо так напакостит, что кое-кому другому… — она запнулась, — мне придется уходить.

— Пока я здесь, вас никто не тронет.

— Спасибо, но вы здесь не вечно. Убежите к своей живописи, стоит вам только увлечься. Я понимаю, для вас это счастье, а для нас в этой канцелярии — горе.

Смущенный такой похвалой, он покачал головой, давая понять, что никаких перемен не предвидится, и протянул подписанные бумаги.

— Сегодня пятница, заседание.

— Помню, пани Зофья. Сегодня до обеда я никуда не уйду. Пожалуйста, подготовьте мне папки с проектами для утверждения на ученом совете.

В десять он спустился в конференц-зал.

И в этот день заседание совета ничем не отличалось от всех ранее происходивших, да он и не ожидал ничего нового или непредвиденного. Все шло как обычно. Чайна монотонным голосом читал протокол предыдущего собрания, присутствующие потихоньку разливали кофе. Крук то и дело подсовывал сахарницу Боровцу и каждый раз, убирая руку, прихватывал сигарету. Режиссер Анубис перешептывался с соседом из комитета радиовещания и телевидения, с которым поддерживал деловые отношения, профессор Стрончик прикладывал ладонь к уху, чтобы лучше расслышать, правильно ли записали его выступление на прошлом заседании. Карпацкий попивал кофе, элегантными движениями отнимая чашку от губ, и внимательно изучал лежавшую перед ним повестку дня, искал в ней пункт, по которому можно было бы выступить с критическими замечаниями. Одровонж, уже пришедший в себя после очередного опоздания, с плохо скрываемой завистью разглядывал Оркиша, которому совсем недавно присудили премию театральных критиков, все еще недосягаемую для самого Одровонжа.

Потом рассматривали предложения, поступившие от разных отделов. Боровец, уткнув глаза в зеленую скатерть, бубнил свое «против, не вижу, принято», а возражений и впрямь не было.

И все-таки члены совета были вознаграждены приятным зрелищем — в зал вошла Черная Ядзя с чековой книжкой в руке. Секретарша Чайны в алой как мак мини-юбке и облегающей черной водолазке двигалась от двери походным шагом, словно вожатый во главе отряда харцеров. Все внимание членов совета было полностью отвлечено от заседания и переключилось на плотно облегающий свитер Ядзи. Анджей, заметив, что Крук прищурил глаза и уставился плотоядным взглядом на бюст Ядзи, покрепче сжал кулак и подумал про себя:

«Покажи язык этому трухлявому эротоману или, еще лучше, плюнь ему на его накладку. Боже мой, ну отважься, какое удовольствие ты доставишь всем нам».

Он все время думал об этом, пока Ядзя, наклонившись к Чайне, подсовывала на подпись чеки. Уходя, она бросила на Анджея взгляд, в котором можно было прочесть обещание, что если сегодня она этого не сделала, то обязательно сделает в следующий раз.

После ухода Ядзи глаза у всех потускнели и вновь уставились в зеленое сукно стола, на термосы, над которыми поднимался запах еще горячего кофе.

Совещание шло монотонно и согласно, некоторый интерес вызвали, как обычно, лишь представленные Анджеем эскизы иллюстраций для зарубежных издательств, которые были заказаны нескольким известным художникам-графикам. Больше других уделил им внимания, хвалил и причмокивал Карпацкий, которому на сей раз так и не представилась возможность поспорить или покритиковать кого-нибудь.

Анджей поблагодарил за утверждение эскизов и, довольный тем, что потратил на совещание менее часа, направился к выходу. Но тут Анубис дал ему знак рукой и вышел вслед за ним в коридор.

— Не хотел говорить вам об этом через стол, чтобы Боровец не сделал замечания. Дело в том, что Куня просил передать вам записку. Он в полдень должен уехать в Краков. Куня звонил вам на службу, однако телефон не работал.

— Спасибо. Надолго он уехал?

— Послезавтра вернется, но сказал, что тут для вас интересное и срочное сообщение.

Поднимаясь в лифте на четвертый этаж, Анджей, заинтригованный письмом, разорвал конверт и увидел размашистые, крупные, как бобы, каракули Якуба. Анджею не часто приходилось читать его письма, но всякий раз вид этой балюстрады, выстроившейся на бумаге, приводил его в веселое расположение духа и подтверждал его мнение о приятеле: «Быстрота и размах, в этом почерке весь его характер».

Но сегодня не только своеобразная каллиграфия, но и содержание письма вызвали у Анджея довольную усмешку.

«Это единственное, что порадовало меня сегодня, — подумал он, выходя из лифта. — И все-таки Якуб способен на бескорыстные поступки. Эва ошибается».

XII

Обедали они теперь вдвоем с Эвой то в клубе художников, то в ресторане, а иногда она готовила дома холодные закуски, или «закусочный обед», как они его называли, именно он и был Анджею больше всего по вкусу. Так рождалась иллюзия нового семейного очага, и он тоже вносил свою лепту, то делая мелкие закупки, то помогая по хозяйству.

В этот день они договорились встретиться в клубе, и Анджей уже ничего не мог изменить, хотя как раз сегодня ему больше всего хотелось побыть с нею дома, поэтому он ел быстро, поторапливал официанта и, едва они успели проглотить второе, предложил:

— С удовольствием выпил бы кофе, Эва, но не здесь.

— Да, тут кофе не из лучших.

— Ты отлично знаешь, где самый вкусный кофе.

— У меня дома?

— Ты догадлива.

— Что ж, я рада. Люблю, когда мы вдвоем. Все кажется вкуснее. Пошли.

Он расплатился. На улице остановил такси.

— Зачем? — запротестовала Эва. — Отличная погода, можно прогуляться.

— Мне хочется поскорее попасть к тебе.

— Как угодно, — несколько удивленно сказала Эва. Ей показалось, что он сегодня чем-то расстроен, немного не в себе. Куда исчезла его обаятельная легкость!

«Нравится мне в нем, — не раз задумывалась она, — эта естественность жестов, спокойствие, свободная манера поведения. Сильный мужской характер, личность».

Сегодня ее впервые поразила то ли нерешительность, то ли нервозность Анджея, и это тревожило ее на протяжении всего пути домой.

Одинокое жилье Эвы теперь выглядело несколько по-иному. Исчезли со стен коты и фотографии киноактеров, их исчезновение она шутливо оправдывала тем, что «перестала быть идиоткой». Вместо них появились телевизор и небольшой новый ковер, а в скромной кухоньке — холодильник.

Сначала она протестовала против этих покупок, но он каждый раз успокаивал ее:

— Это все не конфузные, как ты выражаешься, подарки, а просто необходимые нам обоим вещи. Коль скоро мы все чаще проводим время у тебя, то позволь мне почувствовать, что я тоже принимаю участие в устройстве нашего скромного жилья.

Войдя в квартиру, Эва тотчас зажгла газ и поставила чайник. Анджей втиснулся за нею в кухню.

— Помочь тебе?

— Тесно здесь, Анджей, ступай в комнату, посиди, я сама сварю, как всегда.

Он вернулся в комнату.

«Он чем-то обеспокоен», — решила она, наблюдая за ним через открытую дверь. Она видела, как он подошел к окну и застыл, задумавшись.

Эва разлила кофе, они сели друг против друга, тут она украдкой посмотрела ему в лицо. Теперь она поняла, что сейчас услышит что-то неожиданное. Ей стало страшно и тревожно. Что он задумал? Почему ведет себя так странно? Почему так торопился из ресторана домой?

Анджей будто только и ждал, когда она сядет напротив него. Глотнув кофе, он похвалил его, одобрительно покачав головой, и начал без вступления:

— Не сердись, Эва, что я уже в который раз задаю тебе один и тот же вопрос. Скажи, ты любишь меня?

— Ты лучше меня знаешь это.

— Нет, скажи, что любишь, для меня сейчас это очень важно.

— Очень люблю. Но в чем дело?

— Я потащил тебя домой, потому что мне надо поговорить с тобой откровенно и очень серьезно.

— Даже страшно становится от такого начала. По-моему мы всегда разговариваем серьезно.

— Иногда и шутим, и может быть, как раз в такие минуты чувствуем себя особенно счастливыми. Но сегодня мне очень не по себе, мне нужно объяснить тебе все. Только сначала ответь, ты действительно хочешь быть всегда со мною?

— Всегда, всегда, всегда! Этого достаточно? Я могу даже поклясться.

— Клятвы ни о чем не говорят. Я тоже дал клятву когда-то, а сейчас вынужден нарушить ее. В последнее время я почувствовал, что больше не могу лгать.

— Ну меня ты, надеюсь, не обманываешь, я верю всему, что бы ты ни сказал. Если ты и обманываешь, то только свою жену.

— Да, я обманываю ее, скрываю правду, и это чертовски мучительно, невыносимо. Никак не могу обрести себя. За что ни возьмусь, ничего путного не выходит, собственными руками уничтожаю сделанное и все ругаю, ругаю себя.

— Зачем ты так поступаешь? — Эва умолкла на мгновение, не решаясь высказать то, что думала. Но, видя, в каком он разладе с самим собой, вдруг осмелилась и продолжила: — Я ее не знаю, но из того, что от тебя слышала, поняла: брак не принес тебе счастья. Ты сам говорил мне, что твое супружество погубило твой талант. Ну не погубило, талант не убьешь, семейная жизнь мешала тебе быть самим собой.

— Говорил.

— Тогда скажу тебе прямо и, пожалуйста, не сердись на меня. Почему ты до сих пор не развелся с ней?

Наконец прозвучало это слово «развод», висевшее вот уже несколько месяцев над ними, как назойливое комариное жужжание.

И в эту напряженную минуту он произнес слова, которых она никак не ожидала:

— Раз ты так спрашиваешь, я должен наконец рассказать тебе всю правду. Мы с ней не женаты. Формально мы не супруги.

Эва от неожиданности зажмурила глаза:

— Как не супруги? Ты сам сказал, что вы поженились во время войны в какой-то деревушке.

— Не совсем так. Я сказал тебе это потому, что не знал тебя настолько, чтобы быть откровенным до конца. А сегодня мне надо сказать тебе всю правду. Все считают, что мы настоящая супружеская пара и что у нас есть «бумаги», но дело обстоит по-иному. На самом деле это знаем только мы двое, а с сегодняшнего дня еще и ты посвящена в эту тайну. Мы живем с ней без регистрации брака почти двадцать лет, потому что, когда познакомились, она уже была замужем, а муж не давал развода. После войны его не было в Польше.

Для Эвы это было так неожиданно, что в первое мгновение она просто не знала, как вести себя. Верить или не верить? Почему он до сегодняшнего дня не говорил об этом? Может, боялся признаться, что руки у него не связаны и он может в любую минуту порвать с той женщиной, наверное жеманной старой выдрой, — Эва вдруг плохо подумала о ней, — которая вскружила голову молодому парню. Но что стоит за этим необычным и неожиданным признанием?

— Скажи, зачем ты все это рассказываешь мне? Я не знаю, радоваться мне или грустить. Теперь я вспоминаю, ты не раз бывал расстроен, но меня всегда покоряли твоя правдивость и спокойствие. Вот и сегодня ты опять на себя не похож.

— Раньше я об этом не задумывался, но, с тех пор как познакомился с тобой, меня все чаще и чаще одолевают беспокойные мысли.

— Что же тебя тревожит?

— Знаешь, мне легче было бы разойтись с Ренатой, если бы мы были официально зарегистрированы.

— Никак не пойму твоих рассуждений, может, я просто глупа для этого. Мне кажется, что легче разойтись, если брак не оформлен.

— Это только кажется. Видишь ли, брак — это договор, кто-то является его свидетелем, кто-то его утверждает. И когда расторгается такой договор, ты получаешь официальное освобождение от данного тобой слова, происходит какой-то процесс, постыдный конечно, но у обеих сторон есть возможность для защиты или для доказательства необходимости перемен, можно, наконец, возражать против чего-то…

— Ну, еще и торг! Мерзость, мне рассказывали подруги, двое из них уже развелись. Но куда ты клонишь?

— Хочу тебе объяснить. В данном случае все заключается только в том, что я дал слово, в доверии к человеку. Двадцать лет тому назад я сказал ей, что она может не беспокоиться о своей судьбе, пока я жив. Никто не может освободить меня от слова, которое я дал тогда: ни ксендз, ни чиновник с золотой цепью на шее, ни судья.

— Она может.

— Да. Если захочет.

— Ты с ней когда-нибудь говорил об этом?

— Никогда. Разговор мог быть только один, разрыв. Я нарушу свое слово, сама она никогда не пойдет на развод.

— Выманила у тебя это слово, она опытная женщина, намного старше тебя. Тебе было двадцать лет. Это еще не возраст мужчины, ты был молокосос. Конечно, она никогда не согласится, из-за бабского эгоизма. Скажет, что любит тебя и что покончит с собой. Так всегда было и так всегда говорят, даже газ открывают, а потом живут себе. Ты ее, наверное, еще любишь? Скажи правду.

— Раньше, пожалуй, любил, а может, это мне только казалось. Было страшное время — началась война. Сколько делали глупостей, сколько было безумства, какие героические поступки совершались. Так хотелось получить хотя бы кроху счастья. Во время Варшавского восстания боялись за завтрашний день, но влюблялись, клялись в вечной любви, а через несколько дней погибали на баррикадах или в подземном канале. Всесильное время войны управляло людьми: обостряло чувства, ускоряло движение жизни, которая завтра могла оборваться. Ночью клялись, на рассвете погибали. Я познакомился с Ренатой на шоссе во время бегства от немцев из Варшавы…

Он замолк, и она боялась прервать паузу. Нет, еще нельзя идти в атаку, восстанавливать против Ренаты.

— Именно в такую ночь я и поклялся ей. Это была ночь огня и канонады, крови и страха. Мы вместе провели эту ночь сначала на шоссе, а потом в доме еврея-трактирщика в деревне под Сарнами. Трактирщица пригрела нас, пустила под свой кров, накормила горячим ужином и даже сенник бросила на пол в кухне. Рената была очень красивая, а я был очень молод…

Он опять умолк — видно, не легко давались ему эти откровения.

— Боюсь показаться сентиментальным и чрезвычайно впечатлительным. Но все было именно так, как я рассказываю, мы поклялись друг другу в любви на сеннике в кухне в этой корчме. Помню, была пятница, а на другой день мы повторили свою клятву в деревенском костеле… сами перед собой.

— И перед богом. Ей хотелось, чтобы ты подтвердил клятву, и потащила тебя к алтарю.

— Никто никого не тащил. Я собрал цветы, преподнес ей и предложил зайти в пустой костел, хотел отпраздновать и освятить нашу любовь.

— Ты ее очень любил.

— После этого мы бежали дальше на восток, потом обратно к Бугу, это были страшные дни, я шел рядом с ней, добывал еду, просился на ночлег в хаты, в овины и… был счастлив. Так мне казалось двадцать лет тому назад.

— Ты и сейчас еще любишь ее.

— Нет, все давно погасло. Есть мужчины, которые умудряются или думают, что умудряются, любить сразу двоих женщин, но каждую как-то по-особому. Я так не умею, Эва, люблю только одну.

— Ренату.

— Не надо шутить. Ты теперь единственная моя любовь. Вторая по счету, но последняя в моей жизни. Даже не знаю, как тебя назвать, ты как утро…

Он нежно взял ее за руку:

— Я еще раз убедился в этом вчера.

— А что же случилось вчера? Сидели вдвоем в кафе, ты был такой, как всегда, раскованный и естественный, лучше, чем сегодня, и ничего особенного не происходило.

— А дома меня ждала неожиданность.

Ее будто кольнуло, она хотела убрать руку, но он не отпускал.

— Что за день! — прошептала она.

— Знаешь, такой же тревожный у меня был вчерашний вечер. Я вернулся домой, Рената дала мне прочесть письмо из Америки. Ее муж умер.

— Теперь мне понятно твое сегодняшнее состояние. Она показала тебе письмо — видимо, дала понять, что теперь ничто не стоит на пути к вашему законному бракосочетанию. Даже требовала этого.

— Ничего не требовала, она человек самолюбивый и ни за что сама не попросит оформить наш брак, но, конечно, ждала, что я ей предложу.

— И ты пошел на это. Скажи правду, вынужден был пойти. Ты всегда хочешь сойти за человека, который совершает только честные поступки. Ты предложил, да?

Она настороженно смотрела ему в лицо, заранее не веря словам, которые услышит от него.

— Нет, не предложил.

— Ты говоришь неправду. Я это вижу по твоим глазам.

— Я поступил совсем не так, как ты думаешь, я поступил бесчестно, как сопляк, ушел от ответа.

— Значит, я была права, когда сказала, что ты рассказал мне не все. Ты ей не предложил и не отказал.

— Да, так. Но это равносильно отказу. Я не дал согласия — и значит, нарушил данное когда-то слово. Ты, наверное, понимаешь почему, а точнее, ради кого я так поступил.

Она придвинулась к нему поближе:

— Анджей!

Он обнял ее, прижал к себе. Эва положила голову ему на грудь:

— Что же теперь будет, Анджеек? Мне так тяжело.

— Я должен расстаться с Ренатой, но только не причиняя ей боли.

— Анджей, у меня нет никаких прав на тебя, и бог свидетель, что не я начала сегодняшний разговор. Сделаешь так, как подсказывает тебе совесть.

— Я разойдусь с ней, я должен наконец разрубить этот узел.

— Но теперь я сама вижу, что следует немного подождать. Момент самый неподходящий, раз она только что получила письмо, которого ждала столько лет. Это будет жестоко. Ты как-то сказал, что через несколько месяцев поедешь за границу. Может, после твоего отсутствия, после временной разлуки тебе будет легче пойти на это. Скажи, а когда ты собираешься поехать?

— В январе, но не один.

— Знаю, с Якубом.

— Якуб не едет в Италию, он будет со мной только во Франции. Но я задумал совершить большое путешествие сначала по делам на несколько дней в Северную Италию, в Милан, а потом в Ниццу. И уже как частное лицо — в Венецию и Канн. Всю жизнь мечтал о такой поездке.

— Тебе можно позавидовать. Теперь я вижу, куда идут государственные денежки.

— Совсем не государственные. В командировку меня посылают лишь на несколько дней, а целый месяц буду жить на собственные деньги. У меня в банке есть немного валюты. Я получил ее за иллюстрации для зарубежных фирм.

— Я столько нового узнаю о тебе. С кем же ты поедешь в Венецию? Я видела этот город только в кино.

— С кем? По-моему, не так уж и трудно догадаться.

Эва почувствовала, как краснеет, густой румянец залил щеки. Ей стало стыдно, ведь Анджей еще может подумать…

Он привлек ее к себе и, глядя в испуганные глаза Эвы, сказал:

— Бывают все-таки и приятные новости. С кем же, как не с тобой. Я давно мечтал об этом, только боялся сказать, пока не придет приглашение.

— Кому приглашение?

— Тебе. Якуб вырвал его у этого Альберти из Венеции. Тому ведь это не стоит ничего, кроме гербового сбора в консульстве и почтовой марки. Для них это обычная формальность, а для нас документ, совершенно необходимый для получения паспорта. На твое имя.

— Анджей, ты шутишь, нет у тебя никакого приглашения.

— Письмо у меня при себе, могу показать. По этому приглашению тебе дадут заграничный паспорт. Завтра заполним бланки. Нужны четыре фотографии, запомни, левое ухо, то самое, которое я сейчас целую.

— Анджей, не могу поверить, что все это правда. — Он почувствовал, что, говоря это, она дрожит всем телом. — Как я счастлива, о боже! Ты хочешь взять меня с собой? Но у меня нет никакой валюты.

— Это уж моя забота.

Она подобрала руками волосы, пытаясь унять волнение, прийти в себя, но получилось обратное: вместо того чтобы успокоиться, соскочила с тахты и пустилась в танец на ковре между окном и столиком. Закружилась, радостно вскрикивая, а он с улыбкой смотрел на ее счастливое лицо.

— Ты не любишь, когда я называю тебя «мое дитя». А кто же ты?

Она прыгнула к нему на тахту. Присела на корточки. Блеснули ее красивые колени, почти касаясь его бедра. Она обхватила ладонями его голову и жарко смотрела ему в глаза.

— Люблю тебя, ты на все для меня готов. Люблю! Навсегда, навсегда, навсегда! До гробовой доски, на жизнь и на смерть! Только с тобой.

Он наклонился, обнял ее за талию и нежно поцеловал. Еще ни разу он не ощущал столь горячего дыхания, такого пьянящего запаха волос, как в этот раз.

В упоении она прошептала:

— Нет, не здесь, — и соскользнула с тахты на ковер, — хочу, чтобы было как в той корчме на сеннике. Анджей, я хочу вычеркнуть из твоей памяти те воспоминания!

XIII

Эва потеряла покой. Дни проходили в неописуемой суете, работе и хлопотах, связанных с подготовкой к отъезду, ведь скоро она отправится в первую в ее жизни зарубежную поездку.

Началось с фотографа, с этих жалких снимков с расплющенным лицом, выпученными глазами и резко обозначенным левым ухом. Она просто дрожала от стыда, когда после долгого сопротивления согласилась показать эти фотографии Анджею, но тот, напротив, пришел от них в восторг:

— Для паспорта они просто великолепны, феноменальны.

— Не говори глупости, карточки отвратительны. Неужели у меня и в жизни такое идиотское выражение лица?

— Я восхищен, а ты, видно, очень привередлива. Теперь я понял, что никогда не смогу написать твой портрет.

— Анджей, я об этом даже не мечтала. Я не знала, что ты пишешь портреты.

— Сделал несколько штук, эти, с позволения сказать, произведения искусства висят у моих друзей.

— А если я попрошу, ты и меня нарисуешь?

— После этого ты возненавидишь меня.

— Неправда. Сделай хотя бы набросок или рисунок.

С этого времени, что бы они ни делали, все было подчинено предстоящей поездке. Эва заполняла бланки для получения паспорта, бегала в итальянское посольство за анкетами, а потом сидела в своей комнате, не зная, как их заполнить, ждала помощи Анджея.

А еще он вынужден был учить ее, как вести себя в паспортном бюро. Всякий раз, отходя от окошка в посольстве или в паспортном бюро, она с облегчением вздыхала, как после болезненной процедуры в поликлинике, а потом еще одолевал страх, а вдруг все ее старания не принесут желаемого результата.

— Не дадут мне паспорта или дадут слишком поздно, после твоего отъезда.

Анджей, как мог, утешал ее:

— Тебя просто измучили эти хлопоты, но нужно через все это пройти и спокойно ждать. До конца января еще много времени.

Пришли новые заботы: нужно было покупать платья и разные мелочи. Правда, Анджей уверял, что она могла бы всюду показаться и в том, что у нее есть, но его радовал тот пыл, с которым она готовилась к отъезду. А тут еще Якуб однажды подлил масла в огонь, рассказал, какие наряды можно увидеть на фестивале в Канне.

— Но вам, пожалуй, и не нужно, вы побьете своей красотой этих светских дам в золоченых тряпках.

После таких разговоров она окончательно терялась. Ей уже не нравилось то, что купила. Не хотелось быть золушкой, и она снова мчалась к портнихам. Правда, ее смущало, что все эти расходы ложились на Анджея, ведь ее собственные доходы были слишком мизерны. Одно-два выступления в месяц, этого едва хватало на мелкие покупки.

Она стеснялась, но брала деньги и, чтобы спасти свое достоинство, оправдывалась:

— Я беру в долг и все записываю, Анджей.

— Записывай, если тебе так нравится, — посмеивался он, счастливый, что может помочь ей. — Вернешь, когда сделаешь карьеру.

— Карьеры я не сделаю, это я хорошо знаю, но зарабатывать деньги своим трудом буду. До сих пор я всем выплачивала свои долги.

Ради душевного спокойствия он не возражал и был доволен, что надежда на поездку вдохнула в нее столько жизни. Он, впрочем, и сам приходил в возбуждение от одной только мысли о том, сколько будет радости, сколько будет новых впечатлений. Обычно в командировки он ездил без особого подъема. Они были, как правило, непродолжительны, дни до отказа заполнялись собраниями, официальными встречами, времени не оставалось ни на спектакли, ни на оперу, иногда удавалось заглянуть в музей или в картинную галерею.

Эта поездка пройдет совсем по-иному. Он проведет всего четыре дня в Милане и Канне по делам службы, а потом у них останется много времени, и они проведут его в Италии.

— Чтобы ничто меня не связывало, возьму очередной или неоплачиваемый отпуск. Хочется, чтобы у нас было побольше времени и свободы.

— Я всему рада, Анджей, только одно меня беспокоит, ведь все будет дорого стоить.

— Не думай об этом. Я получу свою валюту в банке, — успокаивал он.

Анджей уже все хорошо подсчитал и знал, что той суммы, которую он получит, хватит им на месяц, а то и больше.

Потом обсудили все детали. Ознакомились в туристском бюро с расписанием самолетов и поездов. Эва не очень-то разбиралась в этом, от волнения у нее выступали красные пятна на лице, когда Анджей называл пограничные станции.

— Анджей, когда я слышу названия Будеёвицы, Пшеров, Тарвизио, Удине, я уже предвкушаю удовольствие от путешествия. Будто сижу в международном вагоне.

В их планах было одно слабое место — они не могли выехать из Варшавы вместе. Он должен был лететь в Милан со всей делегацией, чтобы проверить, как подготовили к открытию выставку, отправленную туда заранее. И только через три дня после прибытия он сможет выехать в Венецию и там ждать Эву. Они договорились, что он туда приедет утром, снимет гостиницу, а в четырнадцать часов встретит ее на железнодорожном вокзале Санта-Лючия.

Эва была не из робких, но немного беспокоилась, как доедет одна до Венеции.

— Я вроде не дура, не истеричка, но все же побаиваюсь, потому что не говорю ни по-немецки, ни по-итальянски.

— Справишься. В крайнем случае тебе поможет твой английский, уверен, все будет в порядке. Пересадка в Вене — ерунда. Просто переходишь с одного этажа на другой, а там уже ждет поезд, идущий прямиком в Венецию. Запомни только, что существуют две станции: Венеция — Местре и Венеция — Санта-Лючия. Ты должна сойти на Санта-Лючии и не бойся, ее не проедешь, она конечная. Я тебе подробно запишу, что и как.

— Санта-Лючия, как красиво звучит, можешь не записывать, не забуду. А если, не дай бог, что-нибудь случится у тебя, ну, скажем, опоздаешь, что мне делать?

— Ничего не может приключиться. В крайнем случае пиши «до востребования», каждый из нас может подать весточку о себе.

Они по многу раз обсуждали все мелочи, радовались предстоящей поездке и в ожидании паспорта отсчитывали дни, которые Эве казались бесконечными.

— Я каждый день заглядываю в почтовый ящик, пока ничего нет.

— Прошло только три недели. Еще рано волноваться. Нужно набраться терпения и ждать как минимум месяц, — успокаивал ее Анджей.

— А вдруг откроется, что я не знакома с этим Альберти.

— Это не важно, знаешь ты его или не знаешь. Приглашение заверено в нашем консульстве и не может вызвать никаких подозрений.

— А если она?

— Что она?

— Я тебе уже говорила, что твоя Рената может нам все испортить. Ты не знаешь, на что способна женщина в порыве ревности.

— Рената ничего не знает.

— Так тебе кажется. Ты доверчив и наивен. Ведь о командировке ты ей наверняка рассказал.

— Всегда говорил и сейчас сказал. Это ее нисколько не удивило.

— Но в этот раз было бы лучше сказать ей в последнюю минуту. А так у нее есть время помешать, напишет какую-нибудь анонимку, станет возражать, в общем, кто ее знает, как она может навредить тебе или мне.

— Не расстраивайся. Ручаюсь, что ничего подобного не случится.

— После того как пришло это письмо из Америки, а ты промолчал, не сделал так, как ей хотелось, она могла догадаться обо всем. Будь осторожен и внимательно следи за нею. Смотри не будь слишком мягким, это всегда подозрительно, не будь и слишком жестким.

Теперь уже она поучала его, инструктировала, как все сохранить в тайне.

Анджей молча улыбался, вот и получается, что он, мужчина сорока с лишним лет, попал в ученики к молодой женщине. Но ее наставления никак не отражались на его поведении. Он возвращался домой сам не свой, и совесть его была неспокойна. Мог ли он при встрече с Ренатой, иногда после долгого отсутствия, держать себя так же естественно, со свойственной ему непринужденностью, как и раньше, стараясь показать, что совесть его чиста и что он по-прежнему сохраняет верность домашнему очагу.

Он бурчал что-то невразумительное, справлялся о почте, о газетах, которые уже давно прочитал на работе, делал вид, что углубляется в чтение, в лучшем случае включал телевизор или радиоприемник.

Он чувствовал себя преступником, обложенным со всех сторон. Избегал взгляда Ренаты, боялся заговорить с ней даже на нейтральную тему. Становилось легче, когда удавалось юркнуть в свою мастерскую, но для этого следовало пораньше вернуться домой. В мастерской одиночество было спасением, можно не прятать глаза, не притворяться, что не могло не вызвать ничего, кроме подозрений.

Тут по крайней мере не нужно было ничего изображать на лице, придумывать слова, оставалась только одна разновидность обмана — молчание. И если ему удавалось сосредоточиться у мольберта или за столом, он уже чувствовал себя счастливым человеком. Движение карандаша или кисти — и в нем пробуждался художник, свободный от каких бы то ни было комплексов. От пристыженности не оставалось и следа, победу праздновали линии и краски, резкие штрихи наброска, новые мысли требовали быстрых движений, требовали поисков новой формы и содержания. Угрызения совести отступали перед всепобеждающей страстью творчества.

XIV

В Милан он приехал второй раз, но, как и в первый раз, город утомлял его, подавлял своими размерами. Этот колосс раскинулся на огромной площади, достаточно сказать, что аэродром Мальпенса, откуда они вчера приехали, находился в сорока километрах от центра города.

Современные магистрали окружили бетонным кольцом всю старую часть города с историческими памятниками, добираться до гостиницы пришлось более часа.

Их группа из трех человек приехала в Милан на неделю — они должны были разместить экспонаты заранее отправленной сюда художественной выставки и принять участие в ее торжественном открытии. Открыть выставку должен был мэр города. Приехавшие вместе с Анджеем Салява и Анубис знали, что он займется подготовкой выставки, а на другой день после ее открытия отправится в частную поездку по Италии.

Они с первого же дня были поражены тем, как работает Анджей; выставка, подготовленная по его наметкам, с каждым часом приобретала все более привлекательный вид. Засучив рукава, все трое развешивали экспонаты, чем немало удивили итальянских рабочих.

На следующий день за завтраком в ресторане при гостинице Анубис спросил:

— А вам не хочется задержаться здесь на несколько дней и посмотреть Милан?

— Я уже бывал тут, — ответил Анджей. — Меня больше привлекает Венеция. Здесь, конечно, тоже немало чудес, которые стоит посмотреть: собор, церковь Санта-Мария делле Грацие, музей Брера.

Он мог со знанием дела перечислить здешние коллекции произведений искусства и предметов старины, все это он осмотрел в этой древней вотчине рода Сфорца еще в свой первый приезд, когда восхищался во дворце Амброджо рисунками Беллини, Дюрера, Рафаэля, Тициана, полотнами Тинторетто, Ван Дейка, Веронезе и Карпаччо. Желая доставить удовольствие сопровождавшим его тогда миланцам, он даже взобрался на самый верх собора и там вместе с итальянскими экскурсантами бродил среди фигур святых, наблюдая не без интереса, как на этой огромной, словно стадион, крыше утомленные осмотром церкви туристы расположились перекусить. Они разбили здесь свой лагерь, будто на вершине покоренной горы, и отсюда, как в пропасть, смотрели на площадь перед галереей Умберто, где суетились, словно муравьи, люди.

— Ну а Ла Скала? — продолжал искушать Анубис. — Мэр приглашает нас в свою ложу в пятницу, на следующий день после открытия выставки. Неужели не можете еще немного задержаться?

— Увы, я должен выехать в пятницу рано утром. К счастью, я уже побывал в оперном театре несколько лет тому назад.

— А я так рад, что попаду туда.

— Вас можно понять. Советую в антракте заглянуть в музей театра. Там хранятся и некоторые вещи, имеющие отношение к Шопену. Вы получите огромное удовольствие.

В памяти Анджея всплыл тот вечер в Ла Скала. Он хорошо запомнил довольно скромный фасад здания старой оперы и памятник Леонардо да Винчи перед ним. Внутри этого самого знаменитого в мире храма оперной музыки все было достойно внимания: вестибюль и фойе, где полно памятных предметов и вещей, разноязычная толпа с какой-то забавной деланной важностью на лицах. Особенно впечатляющи были седые билетеры в светло-серых не то ливреях, не то фраках, с достоинством и элегантностью рассаживающие публику по креслам.

В тот раз давали балет, который не очень запомнился; зато великолепно исполненное во втором отделении болеро Равеля до сих пор звучало в ушах, поражая фантастическим испанским темпераментом и поразительной красотой звука. Анджей воспринимал его не только как все, слухом, но еще и по-своему, зрением. Пылающие сочные краски непрерывно мелькали перед глазами в том же ритме, что и напевы валторны. Он не был тонким ценителем музыки, но любил послушать мелодичные произведения классиков, знаменитые арии, полонезы, мазурки, наиболее известные симфонии, но из всех этих музыкальных творений болеро Равеля особенно увлекло его своими ошеломительными рефренами, покоряющей красотой народной поэзии.

«Как была бы счастлива Эва, если б попала в зрительный зал Ла Скала», — подумал он и пожалел, что в плане их поездки не осталось места для Милана.

А его коллеги, жуя хрустящие итальянские булочки, пробуя различные сорта сыра и потягивая пенистое кофе-капуцино, были удивлены, чего это так неожиданно умолк их товарищ.

— Пан Анджей погрузился в раздумье, — заметил Анубис.

— Да, бывает такое, извините. Завидую вам, что идете в оперу. Но завтра, как только закончим выставку, я изловчусь и обязательно забегу после обеда в Санта-Мария делле Грацие.

— А кто знает, что ждет нас завтра? Опять объявили о какой-то забастовке. Недавно бастовали работники почты, а завтра, глядишь, забастуют работники городского транспорта или железнодорожники. Вы разве не заметили на соборной площади толпы молодежи, расположившейся там лагерем? Студенты. Беспокойная страна.

— Безработица, да и вообще они любят выражать свой протест. Это легче всего. Им нечего терять…

— Директор выставочного зала, где мы готовим экспозицию, кажется, из левых, а говорит, что главная причина экономических трудностей, которые переживает Италия, заключается не столько в социальном строе, сколько в лени. Он говорит, что здесь никто не любит работать.

— Он, верно, имел в виду служащих. Рабочих Италии повсюду считают квалифицированными и трудолюбивыми.

— Только не у себя. За границей они хорошо работают. А наши разве не так?

— Вы едете в Венецию, я слышал, поездом. Вооружитесь терпением, может вспыхнуть забастовка железнодорожников, у них это происходит не сразу по всей стране, а по этапам. На юге они уже бастовали, теперь могут начать забастовку на севере. Наш директор опасается, что могут забастовать и в Брешиа, где живет его семья.

— Брешиа?

Через этот город у подножья Альп он должен проехать завтра по пути в Венецию. Вот была бы неудача, случись что-нибудь в этой поездке. Вполне может оказаться, что интуиция не подвела Эву.

О встрече с ней Анджей теперь думал каждую свободную минуту. Вечерами после работы считал часы, еще чуть меньше сорока осталось до утра пятницы, затем в полдень — Венеция. А к вечеру…

До обеда он весь был поглощен монтажом выставки. Все трое работали самоотверженно и в полном согласии с тем, что уж если показывать польский труд за границей, то делать это на самом высоком уровне, на какой только были способны. Никто из них не жалел ни сил, ни времени. Выделенные им в помощь итальянские рабочие, глядя на польских интеллектуалов с закатанными рукавами и с молотками в руках, удивленно покачивали головами.

Проект выставки был полностью и уже давно разработан Анджеем, но тут, на месте, потребовалось кое-что переделать, к тому же присланные в Варшаву планы выставочных помещений оказались не совсем точными.

Художники, коллеги Анджея, хорошо знали его добросовестность. Все знали, что он совсем забросил свою живопись, попусту, как выражались некоторые, тратит время, работая в институте, всю свою энергию расходует на других, не выставляет собственных работ. Так было и на этот раз, когда он готовил подобранную им самим выставку иллюстраций польских художников к шедеврам детской литературы. По мнению Анджея, и не только Анджея, здесь польским художникам, так же как и в искусстве плаката, было что показать. Именно этот аргумент и убедил в свое время руководство института выложить денежки на участие Польши в этой выставке.

На следующий день, когда они заканчивали размещение экспонатов, он улучил момент и сумел выбраться в церковь Санта-Мария делле Грацие. Храм пятнадцатого века, где имелись росписи самого великого Браманте; там было много других объектов, достойных внимания, но все туристы, которых, впрочем, было не так уж много в тот день, направлялись прямиком в находящуюся по соседству с храмом знаменитую трапезную отцов-доминиканцев. Некоторые посетители, прежде чем пройти в глубь помещения, задерживались у стойки с альбомами и открытками.

В мрачном и холодном, как каменная тюрьма, зале с влажными стенами был, по сути дела, только один объект для осмотра — неповторимая картина, привлекающая к себе туристов из самых отдаленных уголков мира, желающих стать непосредственными зрителями тайной вечери.

— Вечеря, мой малыш! — Стоящая рядом итальянка, склонившись над черноволосым мальчишкой, бесцельно глазеющим в потолок, насильно поворачивала его голову к картине: — Андреа, смотри налево, вверх! Христос, апостолы, а вот этот темный — Иуда, предатель!

Анджей присел на стул примерно в том же месте, что и в тот раз, чуть левее картины. Как и тогда, он вынужден был постепенно всматриваться, глаза должны привыкнуть после резкого перехода от залитой солнцем площади к сумраку зала, привыкнуть к лучу прожектора, бросающего полосу света на стену. Анджей знал, что в итальянских церквах опускают монету в автомат, установленный перед алтарем, и тогда вспыхивает свет и выхватывает творение мастера из церковного мрака, и этот внезапный свет усиливает яркость красок и остроту рисунка, а в этой трапезной негаснущий луч прожектора освещает только картину и еще довольно заметные следы ее разрушения. Он опять был огорчен тем, что итальянские реставраторы по-прежнему мало прилагают усилий к тому, чтобы спасти этот шедевр.

Как-то он прочел в итальянской газете, что некто Пелличиоли будто творит чудеса, спасая фрески Леонардо, однако он увидел здесь те же, что и несколько лет назад, подтеки, стекающую на головы апостолов влагу. Фреска, сделанная гениальной рукой Леонардо, казалось, продолжала размываться, крошиться и осыпаться.

Картина была мало похожа на подкрашенные, ретушированные копии на почтовых открытках и больших репродукциях, которые продавались повсюду. От нее веяло распадающейся седой голубизной. Почерневшие фигуры апостолов приобрели грязно-землистый цвет.

Анджей заставил себя забыть о повреждениях, которые мешали любоваться прекрасной картиной. И хотя он неподвижно сидел на своем стуле, ему казалось, что он приближается к столу, за которым идет беседа, и края стола совсем близко от него. Он всматривался поочередно в каждого апостола, всматривался в их лица и глаза, и ему начинало казаться, что он сопричастен к этому великому, застывшему в неподвижности мгновению.

— Андреа! Мой мальчик, Иуда, Иуда! — снова донесся до него шепот итальянки.

Для всех зрителей самым интересным и самым страшным был, конечно, Иуда. Предательство витало над этим столом. Не Христос притягивал внимание Анджея, а прочно опершийся локтем о стол купец из Капернаума, наполовину скрытый в тени. Анджей знал этот образ по самым различным его трактовкам, по книгам, по монументальным фильмам, не раз видел его на подмостках польских театров, на всю жизнь запомнил столетнего актера, корчившегося на сцене под тяжестью Иудиных преступлений, но этот Иуда, нанесенный рукой Леонардо да Винчи на стену трапезной, был самый достоверный, живой, всем своим естеством присутствующий здесь, причем не отодвинутый в сторону, как на «Вечере» Тинторетто, а сидящий рядом, даже очень близко к Христу, между святым Петром и святым Иоанном, потому что предательство и подлость любят прятаться под покровом доверия, держаться поближе к истине и добру, а именно эти добродетели олицетворяли здесь два апостола. Иуда, изображенный Леонардо, не таясь сжал в руке мошну, а лицо его выражало наглую самоуверенность, никто не смог бы отыскать следов растерянности на лице предателя, только что услышавшего слова Христа: «И скажу вам воистину, что один из вас предаст меня».

Но каждый видел в образе Иуды олицетворение бесчестья. Измена притаилась в затененных глазах лжеапостола, сидящего за одним столом с богом, а вскоре должно сотвориться проклятое на веки веков преступление против добра и истины. Воплощение лжи и предательства, на что Анджей раньше обращал гораздо меньше внимания, сегодня воспринималось им куда сильнее и вызвало угрызения совести. Ложь или умолчание правды — это одно и то же, а он ведь утаивал правду, погряз во лжи.

Он смотрел на Иуду Искариота и видел, как предательство источается из-под его век, его можно распознать по отклоненной назад фигуре, по выражению лица, повернутого с чрезмерной самоуверенностью к Христу, сидящему совсем рядом. Ибо только истина и добро всегда едины в слове и деле человека, как в этом можно убедиться, глядя на небесно-светлое лицо святого Иоанна.

Но не Иоанн, а Иуда стоял перед глазами Анджея, когда он вышел из темной трапезной. Он окунулся в дневной свет, перед ним предстал привычный мир, можно было вздохнуть с облегчением. Итальянское солнце косыми лучами залило небольшую площадь у церкви Санта-Мария делле Грацие.

На углу он завернул в бистро, подошел к стойке.

— Синьор, пожалуйста, кофе-капуцино, — бросил он толстому бармену.

— Здравствуйте, один момент!

Бармен умело управлялся с никелированными кранами «Эспрессо», наливал в чашки черный как смола кофе, доливая их свистящими, как лопнувшая шина, вспененными сливками. Придвинул тарелочку и металлическую сахарницу.

— Синьор, капуцино с сахаром. — Почуяв в клиенте иностранца, заговорил он своеобразными макаронизмами.

Анджей вдыхал великолепный аромат вкуснейшего кофе и старался отогнать от себя предательские глаза Иуды.

«Такой шедевр, а они его не берегут». — Этой мыслью он пытался заглушить ту, другую, — о лжи и предательстве.

Здесь Леонардо погибает так же, как и многие памятники старины в Венеции, о которой сейчас много говорят и которую нужно спасать усилиями всего человечества. Он внушал себе, что через два дня, да, неполных два дня, сможет проверить собственными глазами, что изменилось к худшему или лучшему в городе дожей, который он обожал и которым ему еще предстоит наслаждаться вместе с Эвой.

Но Иуду Леонардо трудно было обмануть заботами об охране достопримечательностей Венеции, и он никак не желал исчезать. В этот вечер его лицо нависло над кроватью Анджея в гостинице и еще четче и ярче ночью, во сне. Искариот возникал перед Анджеем совсем неожиданно и вовсе не в Назарете и не на Голгофе. Он почему-то звал Анджея прогуляться, но не по Венеции, а по тому, давно запланированному им с Ренатой маршруту, через Барселону, Мадрид, приглашал на корриду в ложу, где сидела молодая, с лоснящимися черными волосами, такая же красивая, как и в военные годы, Рената. И была именно пятница, даже во сне пятница, самый важный день недели не только в жизни Иуды Искариота…

Утром в пятницу Анджей, разбуженный швейцаром чуть ли не на рассвете, сидел в такси и ехал на главный вокзал, откуда нужно было еще добраться на метро до станции Порта Гарибальди, так как именно оттуда отправлялся утренний поезд в Венецию. Можно было уехать и попозже, скорым прямо из центра, он и тогда прибыл бы вовремя в Санта-Лючию, сразу же после полудня, но побоялся рисковать. Ведь в Милане только и говорилось что об опозданиях поездов и о забастовках.

«Я должен выехать самым ранним, каким только можно», — решил он накануне и сейчас, усевшись в купе, нетерпеливо поглядывал в широкое окно и беспокоился, отойдет ли поезд вовремя.

Когда колеса локомотива пришли в движение и мягко уплыли назад окна вокзала, он облегченно вздохнул. Едет. Теперь самое главное — проскочить Брешиа, потому что там как будто объявлена забастовка железнодорожников.

На станции Брешиа все оказалось в порядке. В купе, занятое одним только Анджеем, вошел с чемоданом новый пассажир — пожилой мужчина с буйной седой шевелюрой.

У пассажира была не только красивая шевелюра, но и приятная улыбка, и звонкий голос.

— Добрый день, синьор, не занято? — спросил он, указывая на место у окна.

— Свободно, пожалуйста, синьор, — подтвердил Анджей, не любивший занимать в поезде место у окна. Там он чувствовал себя как заключенный, зато у дверей, обеспечивающих возможность быстро выйти, он чувствовал себя гораздо увереннее. Все та же привычка, укоренившаяся со времен оккупации: не иметь никого за спиной ни на улице, ни в ресторане, нигде.

Не был он расположен и к знакомству в поездах. Он пренебрежительно относился к людям, которые, едва успев занять место в купе, вступают в разговор.

По-итальянски он говорил плохо, но не это удерживало его от болтовни, просто он считал, что нет смысла завязывать знакомство, которое может продлиться около двух часов, именно столько времени займет дорога до Венеции.

Попутчик, видимо, был настроен иначе, не успел поезд тронуться, как он тут же отметил:

— Поезд тронулся минута в минуту, отлично, синьор.

— Отлично, — как эхо подтвердил Анджей и ничего больше не добавил.

Итальянец быстро сообразил, что перед ним иностранец, и у него тотчас появилось безудержное желание поговорить. Ему захотелось высказаться по поводу забастовок. Рассуждал он примерно так же, как директор музея в Милане.

— Не хотят работать. Каждый считает, что должен получать как можно больше, а делать как можно меньше. А синьор откуда, из какой страны, если не секрет?

— Из Варшавы.

— Варшава! Да здравствует Польша! Добрый день, синьор, — заголосил он, забыв, что уже поздоровался раньше. — Я говорю о коммунистах, а у вас они тоже есть.

— Есть.

— Ну и как у вас?

— Ничего. Безработных, например, нет, — сказал Анджей, а сам подумал: так я тебе и признался, если бы даже и было плохо.

— Гм, понятно, — итальянец изменил тон, — и вам разрешают ездить по свету?

— Наверное, разрешают, если вы меня видите здесь. И не мне одному, а что вы имеете в виду?

— Гм, понятно.

Он одарил Анджея еще одной, на этот раз вымученной, улыбкой, бросил банальное «прошу прощения» и, прикрыв лицо полами плаща, висевшего у окна, спокойно погрузился в сон, прерванный ранним отъездом.

Анджей остался наедине со своими мыслями. Каждая станция, которую они проезжали, вызывала воспоминания. Верона! Виченца! Он бывал здесь, осматривал эти города. А вот и незабываемая Падуя. Он смело мог сказать, что так же, как и Венецию, полюбил и этот город, столь близкий каждому поляку. Постепенно всплывали в памяти достопримечательности Падуи — он вспомнил массивные колонны зала в палаццо делла Раджоне, столь похожие на галереи Вавельского замка в Кракове, припомнились гербы и бюсты на стенах древнего Падуанского университета, он мысленно бродил по тем улочкам, на которых когда-то пытался обнаружить следы пребывания Коперника, Замойского и обучавшихся здесь в старину поляков.

Из окна вагона нельзя было увидеть старую Падую, ее приметы не дотянулись до вокзала. Вокруг был современный, скучный мир стандартных многоэтажных домов — таких же, как где-нибудь на Садыбе либо в Грохове. Когда остались позади современные кварталы, показались склады и свалки, каких немало на окраинах любого крупного города. Единственное, что ему понравилось здесь, в предместье Падуи, и по всей трассе, — опрятные, аккуратные… фабричные здания.

«Какие яркие домики, просто трудно поверить, что там работают».

После Падуи он ни о чем больше не мог думать, только о встрече с Эвой. Росло напряжение. Ему не сиделось в купе, и, приоткрыв дверь, он вышел в коридор.

Неожиданно появилась надпись: «Венеция — Местре».

XV

Волнение Анджея все усиливалось. Он не знал, чем себя занять, прошелся по коридору и стал опять у окна. Слева вдоль железнодорожного полотна тянулась бесконечная лагуна, а справа по бетонной насыпи проносились автомобили. Анджей постарался унять волнение и думать о каких-то отвлеченных вещах.

«Зачем сюда приезжать на машине? Ведь автостраду проложили только до Римской площади, дальше дороги нет…»

Вдруг Анджею показалось, что он говорит сам с собой. Он оглянулся. Седой пассажир в купе уже проснулся и доставал с полки чемодан.

«Я, видимо, о чем-то задумался, но вряд ли разговаривал сам с собой. Все хорошо. Я уже на месте. Конечная железнодорожная станция Венеция — Санта-Лючия передо мной. Поезд замедляет ход. Вот уже видны бронзовые колонны вокзала, над ними надпись: «третий путь», а справа — «четвертый путь — Вена». Через шесть часов именно на этот путь прибудет поезд Вена — Венеция, приедет Эва».

Анджей шел через зал ожидания. Все здесь было как несколько лет назад. Налево — бар самообслуживания с кока-колой, с превосходным кофе-капуцино, с небольшими порциями горячей пиццы, рядом бюро обмена валюты, где — и об этом он тоже подумал — обменивают валюту по более низкому курсу, чем в банках на Листа ди Спанья, прямо перед ним — стеклянный почтовый киоск, билетные кассы. И белые полотнища расписаний поездов, чуть дальше — прилавок с разноязычной прессой: «Лайф», «Плейбой», «Вог», «Петро» и уйма других, менее известных. Тут же на полках — забавные, покрытые черным лаком гробики-гондолы с позолоченными балдахинами и веслами, венецианское стекло, шелковые платки с изображением моста Вздохов и моста Риальто. Посередине зала — огромная стеклянная витрина с прекрасной моделью пассажирского лайнера итальянских океанских линий.

Он спускался по лестнице во всю ширину вокзала и чувствовал, как сердце наполняется радостью.

«Значит, так. Что же будет, когда она впервые окажется тут и увидит все это?»

Анджей поставил чемодан и не мог оторвать взгляд от города, залитого солнцем.

В нем ожили давние воспоминания. Он тоже когда-то стоял здесь впервые в жизни, и было ему тогда тоже, как и ей, двадцать лет. Такие минуты не забываются. Широкие, выбеленные жарким солнцем ступени, казалось, вели в мир мечты, надежды и фантастических приключений. Тогда этот мир был молод, гораздо моложе и прекраснее, и хотя исполнилось не все, о чем Анджей мечтал, но, может быть, исполнится сейчас, ведь жизнь еще не прошла.

Перед ним была Венеция, ожившая цветная открытка с полосой Большого канала, с белым мостом, будто высеченным из огромной сахарной глыбы, и с уносящимся вверх куполом церкви Сан Симионе Пикколо. Два речных трамвайчика бились бортами о воду: один около мостика с табличкой «Линия площадь Сан-Марко», другой на Джудекку и островок с маленькой-маленькой церковью Сан Джорджо Маджоре.

Анджей радовался, вспоминая знакомый путь влево от вокзала, в шумную улицу Листа ди Спанья. Даже зимой здесь людно и можно услышать любую речь…

Жалко, мало времени: неделя, может быть, восемь дней (потому что предстоит поездка в Канн), но он постарается ей все показать. До площади Сан-Марко они доберутся водным трамвайчиком, потому что в январе гондол нет, во всяком случае ни одной не видно на Большом канале. Она увидит старинные дворцы Ка д’Оро, Контарини, многие чудеса старинной архитектуры времен Венецианской республики. А потом? У него голова пошла кругом, когда он представил, как они вдвоем стоят на лоснящихся плитах площади Сан-Марко…

Обратно они пойдут пешком. Анджей представил, что Эва идет рядом с ним. Они плутают по узким улочкам, петляют по переулкам, идут по прекрасным мостам Венеции, которых тут не счесть.

Мечты эти согревали его надежду, которая вот-вот должна стать реальностью.

На улице Листа ди Спанья, облепленной витринами баров и магазинов, тесно жались друг к другу отели, но Анджей высматривал выложенную мозаикой на тротуаре надпись «Флорида». Несколько лет назад, будучи в командировке, он жил в этой гостинице, и теперь ему хотелось провести здесь минуты ожидаемого счастья.

В гостинице вместо тучной пожилой дамы он увидел молоденькую девушку с накрашенными голубыми веками, выпуклыми и длинными, как перевернутые гондолы.

— Добрый день, синьора.

— Добрый день, синьор. — Итальянка улыбнулась, ее голубые веки взметнулись, и на него смотрели горячие, карие, с золотистым оттенком глаза.

— Могу ли я получить двухместный номер?

— На какой срок?

— На неделю.

— Есть очень удобный номер на первом этаже. — И ее лицо вновь озарилось улыбкой.

Он несколько опешил от ее любезности и смущенно объяснил:

— Пока я один, но после обеда приедет моя жена из Вены…

— Я понимаю, синьор… После обеда прибывают два поезда. Экспресс в четырнадцать сорок и пассажирский в семнадцать с минутами.

— Спасибо, спасибо, так я и записал.

— Номер очень хороший, синьор, с выходом в небольшой сад. Хотите посмотреть?

Она уже держала в руке деревянную грушу с ключом и интригующе вращала ею в воздухе.

— Прошу вас.

Номер действительно был удобный, достаточно большой, уютно обставленный, при нем садик величиной не более платформы грузовика. В центре садика важно стоял каменный амур с отколотой ногой, которая валялась рядом на выцветшем шезлонге.

Анджей с признательностью кивнул головой:

— Спасибо, мне очень нравится, я могу оставить здесь свой чемодан? Хочу побродить по городу.

— Конечно, с этой минуты номер в вашем распоряжении, а формуляры вы можете заполнить вечером. Спокойно идите в город, Венеция ждет вас. И вашу жену.

Настойчивая, загадочная улыбка большеглазой девушки сопровождала его до дверей.

— Четырнадцать сорок, — услышал он вслед. — А цветы можно купить за углом, около гостиницы «Капрера».

— Спасибо, большое спасибо, синьора.

Двери закрылись, и он облегченно вздохнул. Почему он так оробел перед очаровательной итальянкой?

«Что за бес сидит в этой красотке, — подумал он. — Ее радует то, что я жду женщину и поселюсь с ней в этом номере. Да! В Венеции все благоприятствует истосковавшимся по встрече людям. Старая добрая туристическая школа. Они хотят, чтобы за те лиры, которые хорошо умеют считать, люди провели здесь счастливые минуты».

Теперь он шел по улице, полный надежды на встречу с профессором Альберти. Ему хотелось приготовить для Эвы сюрприз. Он постарается поговорить с Альберти, поблагодарит его за приглашение Эвы в Италию и передаст письма, которые лежат у него в кармане и могут очень помочь.

«Если и это я улажу сегодня, — подумал Анджей, — те для Эвы это будет неплохой подарок».

Дом профессора он отыскал легко, так как тот находился позади здания Прокурации, в самом старом районе Венеции. Мало кто мог позволить себе роскошь жить почти на самой площади Сан-Марко. Анджей прошел под арками, через двор, украшенный старинными скульптурами, высеченными из мрамора, из которых любая могла бы стать гордостью любого музея, здесь же они стояли просто на улице. Потом он поднялся по истоптанным за многие века ступеням и на втором этаже увидел ренессансную нишу, а в ней — бронзовые двери с выгравированной на латуни надписью: «Проф. Бенито Альберти».

Анджей позвонил. Сначала послышался писклявый лай, потом раздались шаги, и двери открыла худая женщина с острым носом и скупыми жестами, совсем непохожая на итальянку.

— Здравствуйте, синьора. Прошу прощения, мне хотелось бы повидать профессора Альберти. — Он представился и по ее ответу понял, что перед ним жена профессора, он знал, что она немка, что родители ее очень богаты и что именно с помощью ее денег Альберти сделал карьеру.

Она провела Анджея в просторную гостиную. Старинная мебель и картины придавали комнате музейное очарование, но все было чопорно, от всего веяло отчужденностью и холодом.

Их беседа длилась не более минуты.

— Мне очень жаль, но вы не сможете увидеться с профессором Альберти, — начала она официально, как будто речь шла о ее шефе. — Он серьезно болен. Я весьма сожалею.

— Извините, что я появился в столь неурочное время, но может быть, через несколько дней?.. — У него оставалась надежда. — От своего имени и от имени нашего института я желаю господину Альберти всяческого здоровья. — Он уже злился на себя: в голосе прозвучал оттенок личной заинтересованности. — У меня есть письма к профессору, одно — приглашение от нашего института, а другое — пожалуй, частного характера.

Она взяла письма и положила их на мраморный стол, Анджей почти не сомневался, что эти письма сразу к Альберти не попадут.

— От имени профессора я вас благодарю… но мне искренне жаль… что сегодня и, наверное, в ближайшие дни он не сможет вас принять. Я постараюсь передать ваши письма. Он мог бы вам позвонить. Как долго вы пробудете в Венеции?

— Неделю, до воскресенья.

— Это, конечно, мало, но перед вашим отъездом я, наверное, буду что-то знать.

— Я живу в гостинице на Листа ди Спанья. Если позволите, я оставлю номер телефона.

Он записал номер, который она тем же пренебрежительным жестом положила рядом с письмами.

— Если профессор будет чувствовать себя лучше, он позвонит вам.

Он не успел докурить сигарету, энергично вмял окурок в пепельницу и встал:

— Большое спасибо, синьора, до свидания.

— До свидания.

Он вышел. Хмурая госпожа Альберти и маленькая подвижная такса (единственное существо, обрадованное приходом гостя) проводили его до двери.

«Болезнь болезнью, но хозяйка у тебя… можно посочувствовать», — мысленно обратился он к таксе, которая подтвердила его слова одобрительным урчанием.

Визит не удался, на душе было кисло. Он верил в цепь удач или разочарований, хотя другим обычно объяснял, что человек пессимистически настроенный сам прокладывает дорогу неудаче. Путь вниз казался уже тяжелее, статуи во дворе не интересовали его. Он пересек площадь Сан-Марко, распугивая голубей, они вспархивали из-под ног и опускались на купол базилики. Какая-то туристка с пакетиком гороха в руке зло посмотрела на него, будто на святотатца, осквернившего святых птиц.

Он прошел мимо группы туристов, зачарованно глядевших на вершину часовой башни. С камерами, как с автоматами, они замерли в ожидании мгновенья, когда два силача мавра начнут поднимать молоты, отбивая часы.

Когда он садился в трамвайчик, пробило двенадцать. Времени у него было достаточно, ему надо добраться до вокзала, купить цветы и выпить кофе. «Нет, кофе пить не буду». — Анджей решил никуда не заходить, пока не встретит Эву. Сидя в трамвайчике, он даже старался не восхищаться дворцами вдоль Большого канала, потому что и этот пришедший к нему праздник хотел пережить вместе с ней.

Он смотрел перед собой на борта и лавки трамвайчика, на корзины и сетки сидящих рядом с ним толстых итальянок. От них пахло зеленью, апельсинами, сырой рыбой и хлебом.

…Анджей думал об Альберти. Действительно ли старый плут болен, или этот облысевший Дон Жуан, якобы профессор, а на деле — продюсер музыкальных дисков, просто исчез из дома? Впрочем, можно понять мужа, который сбегает от такой злыдни.

Какой-то мальчонка протискивался к самому борту трамвайчика и бросал в воду куски булки, приманивая птиц.

Анджей погладил мальчишку по густым черным волосам… Над водой кружились чайки, шум их крыльев, казалось, заглушал рев мотора.

XVI

Он вышел на остановке Маркуола вместе с толпой навьюченных покупками итальянок.

Так же ловко, как и раньше, причаливали и отчаливали катера, словно обычные «сухопутные» трамваи.

«У них чудесное водное метро. Лучше любого современного транспорта. Старомодно, но надежно». И, думая о том, что и четверть века назад деревянные пристани выглядели точно так же… он шел узкими переулками, миновал муниципальное казино, которое открывалось зимой, когда казино на Лидо закрывалось. Он знал все эти подробности, потому что, попадая за границу, часто раздумывал, а не попробовать ли счастья в рулетку. Из переулков Маркуолы он, минуя лотки с рыбой и овощами, пробрался поближе к костелу св. Иеремея. Здесь был цветочный киоск, но Анджей решил купить цветы только около гостиницы «Капрера», как советовала милая девушка из «Флориды». Глаза этой красавицы сулили счастье, и Анджей последовал ее совету. Он миновал стрелку, которая указывала путь к «Флориде», и оказался перед магазином.

Каких тут только не было цветов! Некоторые он так давно не видел, что даже успел позабыть об их существовании. Он хотел было купить розы, свои любимые цветы, но тут же передумал при виде орхидей. А потом решил купить гордые красные лилии. Глаза разбегались… Но вдруг его внимание приковали доверчивые ветки, обсыпанные пушистыми желтыми шариками. Мимоза!

Сейчас, в январе, от этих букетов пахло молодостью и весной.

— Прошу вас, синьор, пожалуйста, — призывала хозяйка.

Он заказал мимозу и с радостью смотрел, как ловкие руки продавщицы собирали желтые соцветия в огромный букет.

«Вот Эва удивится. Я и сам не ожидал увидеть мимозу зимой. Наверное, она с Ривьеры или из Канна. Мы с Эвой там еще побываем», — думал Анджей, направляясь к вокзалу.

На вокзале он был за полчаса до прихода поезда. Еще раз проверил время прибытия. Тридцать минут — и Эва будет здесь, на перроне, в Венеции. Интересно, что она сейчас делает: наверное, смотрит в окно. Сейчас четырнадцать двадцать, через двадцать минут она увидит надпись: Венеция — Местре. Она знает, что там выходить нельзя, это еще не Венеция, надо проехать Местре, потом лагуну, и, только когда по обеим сторонам потянется серое неподвижное водное пространство, можно приготовиться к выходу, конец путешествия, Санта-Лючия.

За пятнадцать минут до прибытия поезда он стоял на третьем пути с цветами в руке. Над головой у него висели вокзальные часы, отмечающие каждую минуту скачками стрелки. Рядом табличка: «Экспресс Варшава — Вена — Рим — 14.40». Все совпадает с данными, которые они получили в Варшавском туристическом бюро «Орбис».

Но время шло медленно. Анджея раздражал одинокий зеленый локомотив, стоящий на путях. Какое столпотворение поездов на такой маленькой станции! Он напрягся, словно надеялся взглядом оттолкнуть зеленое чудовище, но оно все стояло и стояло. Наконец локомотив тронулся, и Анджей облегченно вздохнул: поле видимости расширялось, и вот-вот на горизонте должно появиться оно… Ожидаемое… Счастье…

Равнодушный голос диктора отчеканил: скорый Вена — Венеция…

Прибывает вовремя, без опоздания. Осталось несколько минут. Скачки стрелки стали слышнее. Анджей перекладывал букет из руки в руку.

И вот далеко, там, где скрещиваются две стальные струны дороги, показался миниатюрный локомотив. Он приближался и увеличивался, как надежда. Для Анджея это не было метафорой.

Теперь все пошло стремительней. Шум. Пассажиры. Ручные тележки. Толпа у входа. Быстрая итальянская речь. Немецкий. Польский.

Ну и толпа! Женских лиц мало, но от светлых волос рябит в глазах. Бежевых плащей не видно. Он внимательно вглядывался: она может быть в бежевом, а может в кроваво-красном. А возможно, решила сделать ему сюрприз и купила новый? Нет, не видно.

Перрон опустел. Анджей бегал от вагона к вагону, искал варшавские вагоны. Туда и обратно, заглядывал в каждое окно — все вышли. Он обежал вокзал, кафе, выскочил на лестницу, ведущую к Большому каналу, вдруг он проглядел ее.

Нет, Эвы нигде не было.

Он метнулся к окошку с надписью «Информация». Там сидела пожилая итальянка с желтоватым, усталым лицом, сероватые волосы, собранные в пучок, придавали ее лицу птичье выражение. Она что-то отмечала в формулярах и курила.

— Извините, синьора, когда поезд из Вены?

— Он прибыл минуту назад. Без опоздания.

— Спасибо. Угощайтесь. — Он предложил ей сигареты.

— Не откажусь.

— Прошу вас. — Анджей протянул всю пачку.

— Спасибо, — ответила она растерянно и удивленно.

— А когда следующий поезд из Вены?

Она знала расписание наизусть, но, желая отплатить вежливостью за подарок, величаво разложила расписание поездов и обстоятельно рассказала:

— Видите, синьор, вот указано, что следующий международный поезд из Вены в семнадцать сорок. Не волнуйтесь. — Она посмотрела на мимозу и добавила с улыбкой, которая вдруг изменила ее птичье лицо. — Всегда приезжают, не тем — так этим, верьте мне, я сижу здесь вот уже двадцать лет.

— Спасибо, спасибо, синьора.

— До свидания.

Анджей вышел на улицу. Куда идти? В гостиницу? С цветами? Впрочем, следующий поезд через сорок минут. А может, что-то случилось в Варшаве или в дороге? Он ходил вдоль канала, потом завернул за церковь. Время, казалось, замерло. Эти сорок минут какие-то бесконечные. Он выпил кока-колу. Невкусно. Опять посмотрел на часы. Время стояло… Прошло всего три минуты. «На солнце мимоза увянет, — подумал он и сел в тень под стенами церкви. — Что-то случилось в дороге… Эти поезда иногда похожи на черепах… Может, она перепутала перроны в Вене, там меняют платформы. Она первый раз за границей, а ей всего двадцать лет». Возраст Эвы вернул ему надежду.

В семнадцать тридцать он был на вокзале. Все так же: зеленый локомотив, пассажиры, металлические тележки, бежевые и красные плащи, но не было лица, которое он хотел увидеть больше всего на свете. Он обратил внимание на похоронный венок, который несли двое: пожилой мужчина в черном костюме и мальчик с натянуто серьезным лицом. Они были последними, и снова пустой перрон.

Анджей не верил в приметы, но этот венок? Такие сцены не часты на вокзалах… и почему это обязательно должно было выпасть именно на его долю.

«Вздор!» — Он даже усмехнулся от мысли, что подобные глупости могут испортить настроение. Когда-то он поверил примете: увидел на улице Новый Свят в Варшаве трех трубочистов около магазина, где продавали билеты государственной лотереи, и, пораженный этим совпадением, купил три билета. Естественно, ничего не выиграл, потому что трубочисты, как и венки, — полная ерунда! Она приедет следующим поездом. Ошиблась, не успела сделать пересадку, бегала узнавала, тратила время и могла успеть только на вечерний поезд.

Через два часа он в третий раз пришел на вокзал. Прибывал последний вечерний поезд, идущий из Австрии через Триест. Не международный, не скорый, просто пассажирский, для приграничных жителей.

Снова перрон… Эва не приехала. Анджей шел через здание вокзала, волоча букет почти по земле. Зачем ему эти цветы? Нести в гостиницу стыдно. Он снова подошел к окну «Информация».

— Синьора! Это для вас!

При виде цветов женщина поднялась со стула. Удивленно развела руками, никогда за все двадцать лет работы с ней не случалось ничего подобного.

— Спасибо. — Она покраснела и, желая его отблагодарить, произнесла: — Завтра, синьор, девять пятнадцать, четвертый путь, не третий, не забудьте.

Он уже был далеко и только на ступеньках оглянулся и увидел, что около итальянки стоит еще женщина, видимо приятельница, и обе удивленно смотрят ему вслед. Смотрят вслед такому щедрому иностранцу. Он ускорил шаги. На улицы вползал сумрак. Серели цветные ларьки. Над городом господствовала белизна каменного моста, возвышавшегося как саркофаг над мертвой водой канала.

Началась полоса неудач. Сам виноват. Каким надо быть наивным, чтобы поверить в приезд Эвы. Ведь по-разному ведут себя люди, когда они в разлуке. Он не мог без нее жить, а она, видно, уже охладела. Это только Рената всегда постоянна, его иногда даже раздражала ее преданность с тех самых пор, как они познакомились во время войны. Но «что имеем — не храним, потерявши — плачем». Даже верность, вернее, ее избыток может вызывать тоску. Он последнее время делал все, чтобы убедить Эву в своей преданности. Перекормил, разбаловал заботой, вниманием, ведь так он еще никогда не относился ни к одной женщине.

Обидно… Ничего в Варшаве не случилось, не могло случиться. Билет был заказан, деньги, паспорт приготовлены, виза из посольства получена вовремя, он видел своими глазами. На расстоянии ее чувство, наверное, остывает, если оно вообще было. Скорее всего, он для нее всего лишь развлечение, может быть, она питала к нему симпатию, но ничего серьезного.

«Да, а Альберти? — подумал Анджей. — Она ведь знала, что я буду разговаривать с ним о ее делах, а это ей, кажется, не безразлично. Хотя говорила тогда у себя в комнате…»

Анджей вспомнил ее, полулежащую на тахте, красивую, золотоволосую.

«Я хочу, — Эва всматривалась в него, он чувствовал и сейчас ее взгляд, — чтобы ты мне ничем не помогал, ничего не покупал. Я хочу, чтобы мне не было стыдно перед самой собой. Я хочу, чтобы нас связывало только одно… и чтобы у тебя не было никаких сомнений…»

«Только одно» означало любовь, хотя это слово ими не произносилось. Тогда он пил коньяк, а она только пригубила.

При нем Эва не пила, а когда он уехал? Анджей вдруг представил Якуба, которому Эва явно нравилась. Она-то говорила, что недолюбливает Якуба, но кто разберется в женщинах. Может, подвернулся во время его отсутствия и предложил бог знает что.

Анджей начал вспоминать их совместные встречи. Комплименты Якуба могли быть не только проявлением вежливости. Она наслушалась восторгов о своей красоте, Якуб это умеет: то хвалил волосы, то глаза, то изящные ноги, то обращал внимание на влажные чувственные губы, сыпал комплименты как из рукава, не забывая и о достоинствах души, таланте и интеллекте…

Раньше Анджею казалось, что Якуб делает это только в его присутствии, стремясь скорее польстить Анджею, нежели понравиться Эве.

«Я был наивен, — шептал он, идя многолюдной улицей, никого не замечая, то и дело наталкиваясь на пешеходов, — на самом деле все было иначе… Например, поездка в Кошалин…»

— Ох, извините, синьор, — сказал кто-то насмешливо.

— Извините, извините! — повторил он машинально, но, услыхав английскую речь, поправился: — I am sorry.

На выступление в Кошалин Анджей поехать не смог. Эва полетела с Якубом, а на другой день они только и говорили о большом успехе. Эвы? Нет, Эвы и Якуба…

«Я должен трезво мыслить, не расклеиваться!» — Перейдя мост, он зашел в тратторию на Рио ди Фоска и сел в темном углу.

— Будьте добры, красного вина.

— Бокал или графин?

— Небольшой графин.

Он налил в стакан темное, как густая кровь, вино. Без Эвы не хотел пить даже кофе, а теперь заказал вино. «Был глупым!» — раздраженно подумал Анджей.

Вино щипало язык.

Мысли потекли свободнее. Наверное, все так и было. Она не ангел… Договорилась с Якубом: она хорошо понимает, кто из них больше значит в музыкальных кругах. Во всяком случае, не он со своей профессией художника. Эва наверняка приедет в Канн, но с Якубом. Они придумают какую-нибудь сказочку. Нужна ей Венеция, если б хотела увидеть, была бы здесь, и, может быть, за этим столом.

При нем Эва не пила, но с Якубом? Этот пьяница без рюмки не признает ни одной встречи. Может, они заглянули в этот артистический клуб, где он познакомился с Эвой в тот трагический для нее вечер…

«Трагический? — подумал Анджей, наливая вторую рюмку. — Не ошибался ли я, веря каждому ее слову? Я любил ее, был ослеплен ее красотой и молодостью и не хотел видеть многих мелочей… У меня нет доказательств, что в тот первый день и в ту первую ночь Эва вела себя искренне, она ведь могла и разыграть сцену самоубийства… Нет, невозможно, тогда она была действительно сломлена…» Но тот, другой голос, который любил переворачивать факты наизнанку, шептал: «Вспомни, она вышла из зала медленной походкой, не спеша одевалась, ни на кого не смотрела и лишь на тебя бросила взгляд, эдакий взгляд несчастной жертвы. Пойми, она — рафинированная кокетка, а не впечатлительный ребенок. Никакая ни «дочурка», ни «солнце», как ты, глупый, ее называл. Она знала, что ты за ней пойдешь, поэтому позволяла себе фокусы на мосту. А эта сцена с открытым окном?» Его прошиб пот. «Может быть, действительно так было? Нет, не верится, у меня, кажется, начинается истерика…» Мысли роились и путались. Так или иначе, но Эвы рядом не было. Весь план, вынашиваемый месяцами, скрываемый от Ренаты и институтских сплетников, рухнул, исчез, словно разорванные ветром нити бабьего лета.

Анджей расплатился и вышел. На углу Листа ди Спанья и переулка, в глубине которого виднелась неоновая реклама гостиницы «Флорида», Анджей остановился около магазина с косметикой. Он закрывался, но продавщица, увидев клиента, приветливо распахнула двери.

— Нет-нет, синьора, — запротестовал он. И подумал: «Я ничего не куплю ни сегодня, ни завтра. Некому». Он продолжал стоять, зачарованно глядя поверх флаконов в зеркало. Оттуда на него глядел пожилой человек. Он редко видел свое отражение в зеркале: только утром, во время бритья. Собственное лицо его интересовало мало: какое есть, такое есть, физиономия, конечно, не из лучших, но ничего не поделаешь… Его искренне передергивало, когда он слышал комплимент в свой адрес. Какая там мужественность! Улыбка! «Ерунда, — подумал он, — я не актер, и лицо для меня не средство заработка». Но сейчас ему было важно то, что он увидел. В этих выцветших глазах, волевых губах и в резко очерченном подбородке есть вот что: двадцать лет разницы. Если бы Эва стояла рядом, он, может быть, наконец понял бы все и излечился от глупости. Они никогда не видели свои лица рядом. Сегодня его собственное отражение напомнило ему простую истину…

Он решительно свернул в переулок. Сейчас заполнит формуляр, пойдет в номер, напишет письмо. Нет, телеграмму… Текст категорический и сухой. Обманула. Был дурак, что верил. Кто это говорил «хочу, чтобы мы были одним существом…» Фразочка из дешевого романа. Все неискренне. Нет, надо острее, по-мужски: кратко и выразительно. Пусть знает, что он не позволит делать из себя шута! Сам покончит с историей, в которую влип. Утром позвонит госпоже Альберти. И вообще откажется от визита. Еще и это хотел для нее сделать…

Он вошел в гостиницу. Девушка в холле разговаривала по телефону и одновременно приветствовала Анджея, кивая головой, что могло быть обычным поддакиванием в разговоре.

Он хотел как можно скорее покончить со всеми формальностями и спрятаться в номере.

— Синьорина, будьте добры, формуляр. — Она положила трубку. — Вот паспорт. Жена не приедет, поэтому я пишу только свою фамилию.

Девушка удивленно посмотрела на него:

— Синьора приехала.

— Я сказал, что она не приехала, номер же я оставлю за собой. — Он четко произносил каждое слово и был разозлен тем, что его не понимают.

— Синьора приехала, — настойчиво повторила итальянка.

Ее упрямство было несносно. Она ведь даже не знает его фамилии.

— Это ошибка!

— Ваш номер восемнадцатый?

— Да, восемнадцатый, — подтвердил Анджей.

Она лукавым жестом сняла с крючка ключ и протянула Анджею вместе с листком бумаги.

— Пожалуйста, синьор, восемнадцатый номер.

Анджей увидел знакомый почерк и фамилию. Потер лоб и шепнул:

— Невозможно!

— Возможно, возможно, синьора здесь уже примерно час. Оставила в номере чемодан и пошла искать вас. Она вот-вот вернется. Очень красивая женщина.

— Спасибо, спасибо… — Он схватил ключ, забыл оставить паспорт и побежал в номер.

Около стула стоял ее чемодан. Анджей опустился в кресло. Некоторое время сидел неподвижно и тупо глядел на клетчатый чемодан. «А я хотел писать, телеграфировать. Что со мной происходит?» — думал он ошеломленный и пристыженный.

Он спустился в холл. Девушка смотрела на него взглядом победителя:

— Ну как, синьор, возможно?

— Возможно! — Анджей мог броситься на нее и затискать от радости.

Он опять был уверен в себе, куда девались комплексы и сомнения.

— Я посоветовала вашей жене пойти по Листа ди Спанья налево, там есть что посмотреть, ведь синьора не знает Венеции.

— Большое спасибо, — Анджей бросился к выходу.

— А где цветы? — напомнила она ему.

— Куплю около «Капрера».

Он действительно хотел еще раз забежать в цветочный магазин, но не успел. На углу переулка Мизерикордия он заметил бежевый плащ, поднятый воротник, густые волосы, озаренные неоновым светом.

Они шли навстречу друг другу, словно старые добрые друзья, которые не виделись долгие годы.

— Ты, любимая!

— Я…

— Что случилось?

— Сейчас расскажу. Все как в романе.

— Что я пережил! — Он крепко прижал ее рукой.

— Ты переломаешь мне кости!

— Я должен убедиться, что это действительно ты. Я уже не надеялся!

— Ну тогда ломай!

— Пошли куда-нибудь. Ты мне все расскажешь. Тут за углом — кафе.

— Нет, не хочу никого и ничего видеть. Хочу быть только с тобой, — шептала она, а над ними светился зеленый неон «Флориды».

XVII

В тот вечер ей не нужен был ни Большой канал, ни блеск неоновых реклам на Листа ди Спанья…

Она сидела, прижавшись к Анджею, и вся радость прибытия на итальянскую землю заключалась сейчас в его руке, которая гладила ее волосы.

Прохлада вплывала в комнату через двери, открытые в садик.

— Ты веришь, что мне не нужна Венеция! Мне нужен только ты! И ничего больше я не хочу… Мы с тобой беглецы. Как хорошо, что все удалось. Я так боялась.

— Чего?

— Что не удастся. Я невезучая и не раз в этом убеждалась.

— И я боялся и не верил. Ты не представляешь, что творилось со мной на вокзале!

— Да, поезда сыграли с нами злую шутку, но все позади. Я ведь тоже нечто подобное пережила, ты не спрашиваешь меня, что случилось…

Со стыдом вспоминая свои недолгие страдания, Анджей узнавал о ее переживаниях. О, она начала волноваться еще в Варшаве, когда сообщили о перемене поезда, и всю дорогу места себе не находила. Приехав в Венецию, она была бы вынуждена целую ночь скитаться на вокзале и только наутро смогла бы что-то узнать.

Эва рассказывала все оживленнее. Она вышла из вагона, Анджея не было. Она почувствовала себя как в пустыне, хотя вокруг стоял шум, но ей он казался немым, ведь ни единого слова по-итальянски она не понимала. Что делать! Куда двинуться! А тут еще пристал какой-то с виду приличный, но пьяный итальянец. Он что-то спрашивал и, восхищенно глядя на нее, шептал: bella donna, bella donna. Это-то она как раз понимала и постаралась поскорее от него избавиться, так как он мешал сосредоточиться.

— Ну, конечно, — усмехнулся Анджей, — bella donna, моя красавица!

— Если бы ты только видел! Мне казалось, что эти слова доносятся из винной бочки, настолько он был пьян! Наконец я от него ускользнула и спряталась в телефонной будке. Там лежали телефонные книги, телефоны всей Италии и, конечно, Венеции. Я открыла на странице «Гостиницы», но их было столько, что мне никогда бы их не обзвонить, да и на каком языке спрашивать? На французском, который я почти не знаю? Он не многим бы мне помог, а по-английски в маленьких гостиницах не говорят. Позвонила по двум номерам, но и это ничего не дало. И тогда я вспомнила об Альберти…

— Смотри-ка, додумалась.

— Да, но и Альберти было много. И вдруг на мое счастье перед одной фамилией «профессор»! Позвонила и — чудо! Удача! Она мне еще сопутствует…

— Почему еще сопутствует?..

— Потому что я всегда боюсь заранее, уже научена. Вечно слышала о той войне и вечно читала о новой, которую одни ждали, а другие боялись.

— Надо обо всем этом забыть. Тебе нужен покой…

— Когда с тобой — забываю. Ну ладно, слушай дальше, как-то договорилась с госпожой Альберти. С помощью английского языка. Она мне сказала только номер телефона гостиницы, где ты остановился.

— Ну да, — прервал Анджей, — эта засушенная ведьма Альберти и мой-то телефон едва взяла. Но как ты догадалась туда позвонить?

— Ты рассказывал, что везешь ему письма и будешь говорить с ним обо мне. Интуиция меня не обманула, я подумала, что ты постараешься поговорить с ним, как только приедешь.

— Пока ничего не получилось.

— Тем лучше. Я совсем не для этого приехала. Я искала тебя.

Эва продолжала рассказывать со смехом, радуясь мелочам, тому, что нашла Анджея.

— Эта Альберти называет мне по-итальянски цифры, а я не понимаю, говорю: «Простите, простите». От цифр у меня всегда голова кругом идет, ищу карандаш и не могу найти, роюсь в сумочке, хватаю… помаду и ею записываю номер. А потом звоню по нему, говорю твою фамилию, женский голос что-то отвечает, а я ничего не соображаю!

— Тебе отвечала эта красотка. Когда ты звонила, она еще не знала моей фамилии.

— Из разговора с ней я поняла одно: гостиница называется «Флорида». И тут-то поняла, что этот итальянец может мне пригодиться. А он тут как тут и опять винищем дохнул на меня. «Да, да, — говорит, — bella donna, гостиница «Флорида», — и рукой показывает, а на роже — счастливая улыбка: будто чувствовал, что пригодится. Это он проводил меня до самой гостиницы и даже нес мой чемодан.

— Ну видишь, какой у тебя успех, моя bella donna, моя красавица.

— Ты лучше подумай, что я совершила ради тебя, не зная языка, пустилась в такое путешествие.

Они смеялись, перебивая друг друга. Она — о телефоне и итальянце, он — о мимозе и похоронном венке, о служащей с птичьим лицом и о девушке с синими чеками.

— Ты доволен?

— Как ты можешь спрашивать?

— Не отвечай вопросом на вопрос. Я хочу это услышать.

— Я не доволен, я счастлив, как никогда в жизни!

— Тогда поцелуй меня. — Она закрыла глаза.

Он целовал ее и чувствовал податливость ее тела. Вдруг она открыла глаза и посмотрела на него.

— Почему у тебя всегда открытые глаза, когда ты меня целуешь?

— Я хочу тебя видеть. Подожди, я закрою дверь. — Он хотел встать, но Эва не пустила его.

— Тебе не нравится, что мы сидим и просто разговариваем? Не надо, я не хочу, чтобы ты был похож на всех мужчин.

Он был благодарен ей за эти слова. Да, они вместе, а это уже счастье, и оно гораздо полнее, как хорошо это освобождение от обыденности мира.

Анджею захотелось пройтись по городу.

— Ты не представляешь, как прекрасна вечерняя Венеция. Пойдем заглянем в какой-нибудь ресторан, поедим…

— Никуда мы не пойдем!

— Как хочешь. Но ты, наверное, голодна?

— У меня есть с собой консервы, яблоки. Тебе здесь плохо?

— Хорошо, милая.

— Ты только так говоришь, но, как каждый мужчина, любишь настоять на своем. Инстинкт власти, даже в мелочах. Не сердись, видишь, я не так любопытна. Завтра все мне покажешь, а сейчас я хочу, чтобы ты понял, я приехала только к тебе.

— Тогда остаемся, пусть все будет так, как ты решила.

— Прекрасно! — И она поцеловала его.

— У меня на ужин есть еще «кьянти».

— «Кьянти»? Я помню, ты говорил, что итальянцы — это «кьянти» и еще, забыла… асти…

— «Асти спуманте», оно похоже на шампанское. Можем завтра попробовать.

Она оживилась, но тут же посерьезнела.

— Ты забыл… я ведь…

Ему стало стыдно, действительно, он забыл, что решил в ее присутствии не пить.

— Прости, милая, Венеция мне вскружила голову, мне показалось, что мы ушли от прошлого. Прости, я не буду открывать.

— Открой, я только пригублю. При тебе никогда не буду пить, но если ты меня бросишь, начну снова.

— Перестань.

— Дай мне чемодан, а сам открой «кьянти».

…Затем пришла ночь. Старый мир умирал. Улетели мысли. И они летели в вечность, он и она.

Потом была тишина, покой. В сумерках комнаты исчезла мебель, сонная дремота легла на стены и вещи. Это был уже не номер во «Флориде», с шелестом кустов за окном и скрипом дверей, открывающихся на верхних этажах, а тишина ночного луга, погруженного в дрему.

Она уснула первая. Он пробовал бороться со сном и упорно открывал слипавшиеся веки. Он всегда боялся этого непостижимого момента засыпания. С тех дальних военных лет, когда спал на лагерных нарах, и каждый вечер, когда клал голову на подушку, ему казалось, что в нем притаились два существа. Одно погружалось в сон, а другое боялось этого неуловимого мгновения, когда исчезают ощущения и угасает разум. Ведь тогда ты находишься на грани смерти. А он хотел всегда бодрствовать. И теперь он смотрел в окно, в темно-синюю ночь, и, вслушиваясь в спокойное дыхание Эвы, спрашивал сам себя: «Всегда ли так будет?» Сейчас она была рядом. Он чувствовал тепло ее тела, но тишина сна похитила ее, и неизвестно, куда направился дух, блуждающий теперь по таинственным дорогам беспамятства.

XVIII

Они ходили по городу, катались на водном трамвайчике, посещали галереи, заходили в старинные церкви. Анджей, рядом с любимой женщиной вдвойне сильнее, своим и ее восприятием, восхищался красотой Венеции.

Он следил за выражением ее лица, радовался ее восторгам. Правда, иногда ему казалось, что все венецианские чудеса, прекрасные здания, золоченые дворцы, готические костелы, таинственные переулки, узкие улочки и каналы, соединенные мостами, совсем ей не интересны, не вызывают восхищения.

Когда они вышли на площадь Сан-Марко, он радовался, как любитель оперы, ожидающий с замиранием сердца главной арии. Он вывел ее на площадь Сан-Марко через самый неожиданный вход — под часовой башней, отсюда из тесной улочки сразу открывалось огромное пространство ошеломляющей красоты.

Она замолчала. «Наверное, ослеплена», — решил Анджей и молча шел рядом.

Эва остановилась напротив собора, обвела взглядом всю площадь, долго, внимательно рассматривала фасад, бронзовых коней, которые, казалось, вот-вот пустятся галопом с главного портала храма.

— Это ты про них говорил в Варшаве, что их украл Наполеон и вывез в Париж? А до него их украли венецианцы, вывезли из Константинополя.

— Значит, ты помнишь. — Анджей был доволен.

— Как же не помнить об этих конокрадах.

Она вряд ли могла оценить гармонию трех стилей, идеально соединенных на фасаде базилики, почувствовать мастерство художников, чьи творения много веков покоряли зрителей. Трудно остаться равнодушным к этой неповторимой мозаике, ажурным башенкам, скульптурам, причудливому орнаменту. Эва воспринимала все по-своему.

— Этот прекрасный собор такой легкий. А фигурки словно после попойки. Он вообще-то забавен… не святыня, а дворец из восточной сказки. Не сердись на меня, Анджей, я в архитектуре ничего не смыслю, но мне так кажется.

— Почему я должен сердиться? Ты в чем-то права.

Кто-то бросил на мостовую горстку зерна, и с неба на землю упала огромная стая голубей. Теперь Эву интересовали только эти прожорливые, откормленные, драчливые птицы.

Она завороженно смотрела на голубей:

— Анджей, они ведь ручные, я тоже хочу их покормить. Где-то здесь продаются пакетики с зерном, купи мне, пожалуйста.

— Сейчас принесу.

Он с радостью исполнил ее желание.

Эва разбрасывала зерно, а вокруг нее шумно кружила серо-голубая стая. Два смельчака хватали корм прямо с рук. Эва стояла замерев, с вытянутыми руками, лицо ее светилось радостью. Для Анджея это была одна из прекраснейших минут путешествия. Он забыл, что Эву мало интересует живопись, мозаика, скульптура… И только видел ее счастливые глаза.

— Смотри, голуби просто устроили рыцарский турнир в твою честь. Если бы я смог нарисовать тебя среди этой тысячной голубиной толпы. Ты моя волшебница с площади Сан-Марко!

— Анджей, не шути, нарисуй меня, если уж обещал.

— Может, когда-нибудь попробую. Если я в Италии начну работать, то только благодаря тебе. Для меня это счастье.

Они два дня без устали бродили по городу, и вот как-то утром, во время завтрака у себя в номере, Эва сказала:

— Мне кажется, что я всегда жила в этом городе, что знаю Венецию… могу добраться до любого места. На всех перекрестках висят желтые таблички, указатели направлений: на Риальто, на Сан-Марко, в Академию, на Ферровиа… Тебе нравится мое произношение?

— Да.

— Я только забыла, что такое Ферровиа?

— Железнодорожная станция Санта-Лючия.

— Да-да, памятная для нас станция…

— Ты наблюдательная, все сразу схватываешь. По-моему, ты здесь не потеряешься. Быстро привыкаешь к новому месту, но все равно ничего ты еще не знаешь: ни города, ни его памятников, ни жизни венецианцев, которые совсем непохожи на жителей других итальянских городов. Они влюблены в красоту своей Венеции, о которой все говорят, что это самое великое чудо света. Они готовы терпеть бедность, нищету, живут впроголодь, в тесноте, в сырых квартирах, но ни за какие блага не покинут этот город и лагуну. Они гордятся Венецией. Да и разве можно говорить, что ты знаешь всю Венецию, если ты не была, например, в галерее живописи?

О посещении галереи Анджей мечтал еще в Варшаве, поэтому предложил Эве провести день среди картин. Эва согласилась, и они направились к пристани Ка д’Оро. Улицу, которой они шли, скорее можно было назвать трещиной среди старых, наполовину отсыревших каменных домов. Здесь, как и в каждом переулке и в каждой улочке, были видны следы умирания города, опускавшегося в лагуну, подточенного приливами, которые, ласково журча, надвигались на город.

— Несчастный город! Эти стены рассыпаются, как старые декорации. Смотри, даже не верится, что отсюда, со стороны канала, дворец Ка д’Оро блещет красотой, а за ним скрываются развалины.

Они проплыли под Риальто и через несколько остановок вышли у деревянного моста Академии.

Анджею хотелось поскорее показать Эве наиболее ценные и интересные картины. Они бегло прошли зал примитивной религиозной росписи, где было много позолоченных алтарей, фигурок и статуэток святых. Он вел ее в дальние залы к полотнам мастеров Возрождения: Карпаччо, Беллини, Тициана, Тинторетто, Веронезе…

В предыдущий приезд в Венецию у него не хватило времени постоять перед знакомыми по репродукциям гениальными произведениями великих мастеров. Сегодня он надеялся спокойно, без спешки насладиться вместе с Эвой этими полотнами. И ей должно это понравиться.

Они начали осмотр галереи от центра, от зала Беллини, где висели огромные картины, изображающие современную художнику Венецию. Эва долго и внимательно рассматривала процессию на площади Сан-Марко, а потом сказала:

— В живописи я не разбираюсь, но эта картина мне нравится. Смотри, та самая базилика, которую мы вчера видели, точная копия, словно цветная фотография. И кони наверху! Разве они уже тогда были привезены из Константинополя? Очень много народу на этой картине, а монахи похожи на кукол… Анджей, я говорю глупости?

— Нет-нет, говори все, главное, что тебе интересно.

Эва внимательно разглядывала давнюю Венецию. Ей нравилось сравнивать, какой была Венеция и какой стала. Однако в зале, посвященном св. Урсуле, возле картин Тинторетто и Веронезе, она заскучала.

Анджей обратил ее внимание на фигуры Каина и Авеля, рассказал, как передан цвет кожи убиваемого Авеля, он восхищался точностью схваченных движений, разнообразием сцен на картине «Распятие», объяснял, как гениально художник передал трагедию Христа и беззаботность солдат, играющих рядом в кости. Эва соглашалась с ним все более усталым голосом.

Около «Адама и Евы» Тинторетто она неожиданно оживилась:

— Какая тучная эта Ева!

— Так выражается полнота жизни! Смотри, какая ослепительная белизна тела…

— Адам чуть отодвинулся в тень, боится искушения яблоком… — Эва увлеклась картиной.

— Браво! Ты на лету все хватаешь!

Эта картина была последней, к которой она проявила интерес. А потом послушно шла рядом из зала в зал, смотрела на картины, поддакивала, терпеливо выслушивала краткие справки, которыми он старался пополнить ее слабые знания о живописи Возрождения и научить смотреть картины. Если бы Анджей был повнимательней, он с грустью заметил бы, что его усилия не пробудили в ней ни малейшего интереса к тому, чем он так восхищался.

Он часто забывал об Эве, любуясь полотнами Веронезе, и забыл обо всем на свете, когда увидел «Бурю» Джорджоне, он искал ее с той минуты, как вошел в музей. Он помнил эту картину по репродукциям, но только здесь смог насладиться богатством цветов, бесконечностью пространства, о чем он лишь догадывался, рассматривая копии. Он хотел понять, почему художник назвал картину «Буря». Какая же это буря, если молния, прочертившая небо, не смущает покоя мадонны, кормящей ребенка, и не пугает красавца пастуха, ослепленного наготой прелестной женщины?

Анджей забыл, что существует время, что Эва скучает, теребит сумку, поглядывает на часы, что в ее глазах нет восхищения, а скорее, некая зависть… «Его так увлек этот мир, что он совсем забыл о моем существовании», — решила она для себя.

Наконец она положила руку ему на плечо и с ноткой обиды в голосе сказала:

— Я могла бы исчезнуть, и ты этого даже бы не заметил.

— Ох, прости. — Он словно очнулся и смутился, будто пойманный с поличным. — Есть художники, которые меня как бы очищают от серости, посредственности и от бессмысленного абстракционизма, которым нас постоянно кормят. Прости, я действительно обо всем забыл.

— Нет ничего удивительного, любимый, это твое право как художника. Я могу тебе только позавидовать, увы, я ничего в этом не смыслю.

— Не оправдывай меня, ни Джорджоне, ни Тинторетто, ни Веронезе, никто из великих не дает мне право быть невоспитанным. Прости, милая.

— Не огорчайся, я просто пошутила.

Нет, она не шутила. Она не любила музеи, ей нравилось бродить по улицам среди разноязычной толпы, разглядывать туалеты модных женщин, приехавших сюда со всего света. В галерее на нее веяло холодом от шедевров мировой живописи, и, смотря на них, она не ощущала ни волнения, ни сопереживания. Ей достаточно было знать, что это прекрасные картины, и все.

Среди толпы в извилистых улочках, манящих витринами магазинов, она оживлялась. Здесь было все: богатые украшения, венецианское стекло, меха, платье, итальянские туфли, легкие как перышко, и много других чудес, выставленных для соблазна состоятельных туристов.

Она мысленно примеряла наряды, туфли, нанизывала на руки перстни, браслеты, и это доставляло ей удовольствие.

«Я мещанка, — думала она, — но мне стыдно сознаться в этом перед Анджеем. Он даже не смотрит на витрины, а если уж стоит перед ними со мной, то только делает вид, что разглядывает, чтобы сделать мне приятное». Она помнила его слова о мещанстве и посредственности: «Знаешь, боязнь быть посредственностью часто убивает у меня желание писать. Начинаю — и тут же приходит мысль, что делаю пустую картину, каких сотни проходят через мои руки в институте, где утверждаются заказанные работы или отбираются на выставки. Посредственность в искусстве — это просто отрицание творчества, но эти «художники», третьеразрядные бумагомаратели, актеришки, писаки по заказу, зарабатывают огромные деньги. А в настоящем искусстве никто не разбирается при жизни художника».

«Я такая же посредственность! — думала Эва. — Он мне показывает Тинторетто, а мне интереснее тряпки в магазине».

Поэтому, когда они прогуливались вместе по Страда Нуова или Мерчерие, где особенно много было магазинов, Эва брала нежно Анджея под руку и говорила:

— Мне нравится твое терпение. Я знаю, тебе скучно, но ты замечательно это скрываешь.

Он усмехался:

— Ты ошибаешься: твое хорошее настроение — награда за мою терпеливость. А ты знаешь, кое-что о нарядах и я мог бы рассказать, например о цветовой гамме…

— Ну-ну, говори, какой цвет тебе нравится? — Она втягивала его в разговор.

— Сапфировый. Он очень насыщенный, как небо над Адриатикой. Красивый вон тот, зеленый. Любимый цвет Гогена.

— А желтый? — пыталась она продолжить.

— Тоже хороший. Но может быть, более необычен грязно-желтый. Это любимый цвет великого Модильяни. У меня есть копия его картины как раз в грязно-желтых тонах. На ней изображена прекрасная женщина. Такую итальянку можно встретить здесь на улице.

Жизнь улицы интересовала их обоих: Анджей считал, что настоящие путешественники должны целый день проводить вне гостиницы. Иначе вели себя обычные туристы. Они исчезали с улиц в зависимости от времени приема пищи. В полдень торговля замирала, опускались жалюзи, накрывались полотном лотки, и тотчас оживали все бистро, траттории, рестораны, бары.

— Венецианцы живут на улице! Торгуют на пятачках, на так называемых кампи или кампьелли, сидят возле домов, болтают, едят, пьют… Милая, мне так нравится таскать тебя по разным закоулкам.

— Мне тоже нравится.

Они ели горячую пиццу на картонной тарелочке, покупали колбасу с жареным картофелем у лотошника на Риальто, пили кофе, молодое красное вино.

В рестораны не заходили. Слишком дороги, и там долго обслуживают. Как-то зашли в тратторию «Ла Коломба», где ели омары, ветчину, бульон с рисом, филе, а на десерт — итальянское мороженое с блестящими кружками ананаса. В зале сидели одни иностранцы.

Среднему итальянцу такой обед не по карману, да у них и не принято. С тех пор они выискивали бистро на окраинах города, обычно около мостиков, перекинутых через небольшие каналы, где бывали только итальянцы. Ели спагетти по-болонски или по-неаполитански, рис по-милански, пиццу размерами с головку подсолнечника, сидели за грубым дубовым столом, который навсегда пропитался запахом вина, они то слушали песни подвыпивших перевозчиков, которые, может, были когда-то игривыми гондольерами, то их внимание привлекал шум картежников… Те сидели полураздетые, в подтяжках, выкрикивали «per Bacco»[6] и хлопали картой по столу, что считалось хорошим тоном. Кто ударял робко и несильно, тот, значит, трус, боится проиграть, а может, вообще опасный тип, от такого лучше подальше.

Этот гул часто перекрывал чистый, как звук серебряного колокольчика, голос певца.

— Каждый итальянец — прирожденный тенор, — восхищалась Эва. — А у нашего парня из «Флориды», который пылесосит ковры, ты обратил внимание какой волшебный голос?

Анджея подмывало сказать: «Видишь, у них прекрасные голоса, однако они не лезут на эстраду! Каждый занимается своим делом». Но вместо этих слов он произнес ничего не значащую фразу:

— Наш Умберто весьма оригинальный тип.

Утром Умберто приносил им завтрак в номер, а днем, когда кончал пылесосить, выходил в садик, усаживался возле подурневшего от времени купидона и, приводя в порядок пылесос, исполнял в полный голос сольные арии, которые потихоньку напевал еще во время работы.

— Умберто — оригинальный тип, — повторил Анджей. — Сейчас я тебе его изображу.

— Победа! — обрадовалась Эва, видя, как он пристраивается с этюдником, который уже несколько дней носил с собой и только изредка, словно украдкой, раскрывал.

Через минуту она громко смеялась, разглядывая Умберто, пронзенного стрелой «садового» амура.

— Забавно! Можно, я возьму себе?

— Зачем! — Он смял лист и снова начал рисовать.

Эва с интересом склонилась над ним. На листе появилось бистро, в котором они сидели, потом стол в углу с четырьмя азартными игроками.

— Что за морды, господи, — шептала она в восторге, забыв, что по-польски здесь можно и вслух. — Анджей, не выбрасывай хоть это! Ты должен сделать много таких зарисовок.

— Таких? Нет, это просто забава. С завтрашнего дня начну всерьез.

— Нашего Умберто зря смял. Мне так хочется этот рисунок оставить на память.

— Я сделаю лучше. — Он спрятал этюдник. — По-моему Умберто — муж этой большеглазой Джованны. Я узнал, что они — владельцы гостиницы.

— Владельцы? — удивилась Эва. — Сами владеют и сами все делают!

— Каждое маленькое заведение обслуживает хозяин и его семья. Во «Флориде» даже приходящий на ноль швейцар — какой-то их родственник.

— У нас такое представить невозможно. Сразу был бы директор, главный бухгалтер, канцелярия и две смены службы. А здесь владелец, кельнер, уборщик и портье — все в одном лице. Никому чужому не дадут заработать! Теперь я не удивляюсь, почему у них безработица…

Анджей засмеялся:

— Ты все очень упрощаешь, но я рад, что тебе интересно.

— Потому что не так, как у нас, в Польше. Не знаю, хуже или лучше, но не так. Мне все это интересно, наверное, поэтому люди отправляются путешествовать. Ведь интересно посмотреть, как мир устроен. Вот и я, пока не увидела другую страну, была как бы слегка недоразвитой, а теперь благодаря тебе успешно развиваюсь, — шутила она. — Мне очень хорошо, Анджей! — добавила она серьезно.

— А мне еще лучше, милая! Рядом с тобой я чувствую себя молодым…

— Если бы у меня был твой талант, я бы все время рисовала. Ты должен работать.

— Может быть, начну, хотя это не самое главное. Самое главное — что ты меня любишь и что ты со мной! Нас ждет Канн — и я счастлив!

— Это правда?

В ответ Анджей улыбнулся.

XIX

После нескольких дней пребывания в Венеции Анджей решил изменить их традиционный туристический маршрут: с Листа ди Спанья, мимо Риальто на площадь Сан-Марко… Но этот маршрут очень нравился Эве, какой бы улочкой они ни шли в направлении Сан-Марко, на каждой — богатые, освещенные даже днем витрины. Поэтому Анджей, желая свернуть Эву с этого пути, должен был «маневрировать»…

Планы прогулок он набрасывал обычно с утра. Ранние завтраки и разговоры, во время которых они вспоминали предыдущий день и строили планы на грядущий, были для них самыми приятными минутами их путешествия. Улыбающийся Умберто вносил поднос с душистым кофе и снежно-белыми рогаликами.

— Доброе утро, синьор Умберто! Спасибо, спасибо. — Они приветствовали его по-итальянски и благодарили за завтрак.

Эва сразу же начинала хлопотать, резала булочки, разливала кофе, а за дверью уносился вдаль голос Умберто, он уже с утра мурлыкал арию из «Риголетто». Анджей же приступал к составлению плана прогулок по городу.

— Сегодня хорошая погода, давай катером доберемся на Лидо или на остров Джудекка.

— На Лидо! Так много об этом слышала!

— Сейчас не сезон, но посмотреть стоит.

Они ездили на Лидо, а потом на островок Сан-Джорджо Маджоре и снова к монументальному собору Санта-Мария делла Салюта, напротив площади св. Марка, где Анджей пытался увлечь Эву тициановским «Жертвоприношением Авраама», Давидом и Голиафом.

На другой день он за завтраком предлагал:

— Сегодня я хотел бы показать тебе кондотьера Коллеони на площади Скуола Сан-Марко. Правда, это несколько в стороне от нашего обычного маршрута.

Эва охотно соглашалась, и они снова шли крутыми улочками, проходили по мостикам через каналы, которые здесь назывались «рио», потому что когда-то это были островки, разделенные узенькими проливами.

На площади Скуола Сан-Марко их приветствовал остановленный на скаку прекрасный конь и стоящий в стременах рыцарь с ожесточенным и сосредоточенным лицом. Всадник и конь были слиты как бы в одно целое, демонстрируя непобедимую силу и мужество. От бронзовой фигуры веяло холодом, она поражала застывшей мощью.

Эва осмотрела памятник со всех сторон и потеряла к нему всякий интерес, но Анджей не сдавался, он решил пробудить в ней хотя бы любознательность.

— Эта прекрасная скульптура сделана Андреа Верроккьо, учеником которого был не кто иной, как Леонардо да Винчи. У памятника любопытная история…

— Сколько ты всего знаешь, Анджей. Расскажи, я охотно послушаю, только сначала давай купим мороженое.

— Отлично, — согласился он, и через минуту у них в руках уже были стаканчики с мороженым.

— Я слушаю, — сказала Эва, устраиваясь поудобнее на ступеньках старинной школы св. Марка, расположенной недалеко от церкви св. Иоанна и Павла.

Анджей снова превратился в экскурсовода, вернее, в учителя. С одной стороны, ему был приятен растущий интерес Эвы к знаниям, но по-прежнему смущала мысль о разнице в возрасте. Вот и получается: она — всегда ученица, а он — учитель.

Эва, то разглядывая голубей, сидящих на гриве бронзового коня, то занимаясь вафельным стаканчиком, слушала рассказ о великом кондотьере Коллеони, который привез богатую добычу в Венецию и преподнес ее в дар Сенату с условием, что после смерти ему поставят памятник на площади Сан-Марко.

— Но ведь это не площадь Сан-Марко.

— Видишь ли, купцы всегда купцы, а что такое венецианский купец, это всем давно известно. Сенаторы дар приняли, договор с Коллеони подписали, но потом… посмеялись, вспомнив, что есть в Венеции и другая площадь, которая называется Скуола Сан-Марко, на ней они и поставили памятник Коллеони, не желая нарушать традицию, по которой на площади Сан-Марко не должен стоять ни один памятник, кроме св. Теодора и льва св. Марка.

— Конечно, эта площадь очень красивая, но ее нельзя сравнить с той.

— Душе Коллеони пришлось смириться! А венецианские сенаторы хотя и христиане, но в деловых вопросах забывают о душе и не испытывают к ней почтения. Но у памятника есть и другая история…

— Почему ты остановился, рассказывай! — молила Эва.

— Знаешь, людей чаще интересует история создания памятника или жизнь художника, чем само творение.

— Тебя это огорчает?

— Нет, сохрани бог. Во всяком случае, это лучше, чем многозначительность «эстетов», которые считают своим долгом посещать все выставки и судить обо всем, не имея никакого понятия об искусстве. Ну слушай! Венецианский Сенат знал, что Верроккьо — известный скульптор, но ценности, уникальности скульптуры господа сенаторы не поняли — это случается и в наше время. Когда Верроккьо изваял прекрасного коня, о котором говорят, что скульптор содрал с него кожу, так анатомически верно он получился, совет Сената поблагодарил скульптора и сообщил, что фигуру всадника будет отливать другой мастер. Тогда Верроккьо разбил молотком уже готового коня и уехал в свою родную Флоренцию. Разъяренный дож запретил ему до конца жизни возвращаться в Венецию, а Сенат послал вдогонку вынесенный заочно смертный приговор.

— Невероятно!

— Так-то, можно многому научиться у этих необычных людей — художников Возрождения. Их уважали, с ними считались. Представь себе, Верроккьо выиграл дело!

Эва удивленно посмотрела на него.

— Сенат одумался, пригласил Верроккьо закончить памятник. Он вернулся в Венецию и продолжал работать, изваял скульптуру Коллеони. К сожалению, памятника на площади Скуола Сан-Марко он не увидел, умер. Закончил монумент ученик Верроккьо — Леонардо, цоколь — это его рук дело.

Так Анджей развлекал Эву, радуясь, что хоть как-то приближает ее к своим любимым произведениям искусства.

Однажды за завтраком они решили, что пойдут в город поодиночке и встретятся в условленном месте. Так предложила Эва.

— Сегодня моя очередь выбирать маршрут, — сказала она. — Возьмем на полдня отпуск друг от друга, пойдем отдельно, как будто мы поссорились. — Анджей попытался что-то возразить, но Эва продолжала: — Только одно условие — ты берешь с собой этюдник, я ведь знаю, что мешаю тебе.

— Нет-нет, ты совсем не мешаешь.

— Не обманывай себя, при мне ты ничего не делаешь, а я хочу, чтобы эту поездку ты провел с пользой. Ты не можешь быть вечно моим учителем.

Сделали, как она предложила. Назначили место встречи перед памятником Гольдони у моста Риальто, потом передумали и решили на площади Сан-Марко. Простившись перед гостиницей, отправились в путь. Эва — в торговые улочки Венеции, Анджей — к ближайшей остановке трамвайчика около дворца Ка д’Оро.

Когда он оказался один на борту катера, утренний разговор с Эвой показался ему забавным. «Какой же она ребенок: давай понарошку поссоримся на несколько часов и не будем разговаривать друг с другом, так говорят только дети…»

Анджей плыл ко дворцу Джустиниан, расположенному за зданием Прокурации, и в задумчивости смотрел на отраженные в зеркале канала порталы, белые балконы, на раскачивающиеся в воде золоченые столбы, к которым привязывали гондолы. Все переливалось в изумрудной воде лагуны.

Он сошел с трамвайчика и отправился в туристическое бюро проверить дату отлета в Канн, а точнее, в Ниццу, потому что в самом Канне аэропорта нет. Потом зашел на почту, одиночество было полезно хотя бы для того, чтобы позвонить Альберти. При Эве он не хотел делать этого, так как не рассчитывал на положительный ответ.

Он купил жетон, набрал номер и, к своему удивлению, услышал голос самого Альберти.

— Добрый день, господин профессор. Это Анджей из Варшавы.

— Добрый день, добрый день, синьор Андреа!

— Сердечно благодарю вас за приглашение, о котором просил Якуб Куня.

— Приглашение? Ага, Куня, Якуб, это мелочь, синьор.

— Для меня не мелочь, благодаря этому я здесь вместе с нашей дебютанткой, синьорой Эвой.

— Знаю-знаю, сегодня вернулся домой и прочитал письмо. Эта синьорина подает надежды? Наверное, красавица? С уродливыми ведь не ездят за границу, не правда ли, синьор Андреа? Bella donna?

— Molto bella! — подтвердил Анджей и поймал себя на том, что повторил слова пьяного итальянца, который приставал к Эве на станции Санта-Лючия.

— Послезавтра я улетаю в Канн, там мы и встретимся. А синьор Якуб будет?

— Да-да, будет.

— Позвоните мне, гостиница «Карлтон».

— Спасибо, синьор!

— До свидания.

Настроение было бодрое, поймал старого пройдоху, установил с ним контакт, убедился, что он будет на фестивале, о чем не могла или не хотела говорить госпожа Альберти.

Анджей бодро зашагал в направлении небольшой площади около церкви Санта-Мария дель Джильо. В прошлый приезд ему не хватило времени рассмотреть барочный храм, построенный на развалинах стен IX века. Он хотел осмотреть не столько саму церковь, сколько эти древние стены.

По всему фронтону храма, по обе стороны от входных дверей были вырезаны в камне рельефные карты старинных итальянских городов: Царо, Кандиа, Рим, Падуя, Корфу и Спалето. Мало кто интересовался этими разрушенными временем плитами, но Анджей видел в таком редко встречаемом, светском украшении церкви явление необычное. Это были довольно точно выбитые средневековые карты — каменные гравюры с миниатюрными памятниками, оборонными стенами, башнями храмов…

Лучи утреннего солнца, косо падая на каменную резьбу, четко очерчивали Колизей в Риме, замок св. Ангела над Тибром, конусообразные горы Корфу. Анджей раскрыл этюдник и схватил карандаш.

Он приседал то перед одним, то перед другим каменным блоком и переносил на бумагу миниатюрные карты городов.

Он был рад, что заставил себя работать. Сделал несколько этюдов, потом перешел на расположенную неподалеку площадь Манина. Там, усевшись на ступенях памятника, он долго глядел на черноволосых, чумазых ребятишек, играющих на площади, на сгибающихся под ношей итальянок, появляющихся из темных переулков, словно из подземных гротов, на черно-белых монахинь, будто маленькое стадо пингвинов, осторожно ступающих по камням к мостику через канал. Около моста перед лотком с мандаринами, грушами и грудой белых полумесяцев, вырезанных из кокосового ореха, сидел толстый торговец.

Туристов в этот час не было, и вообще они сюда не слишком часто заглядывали. Размеренная жизнь площади увлекла Анджея. Насколько же интереснее всяких немок и американок с камерами в руках эти венецианские дети, играющие в мяч! И их матери, спешащие со своими покупками домой, готовить обед, видно, жилища где-то совсем рядом, за этими изящными дворцами, окружающими площадь.

Над Венецией раскинулось голубое небо. Белые облака цеплялись за башни соборов св. Стефана, св. Луки, за облезший аттик на верху ренессансных зданий.

Анджей жадно рисовал. Он делал это с какой-то необъяснимой поспешностью, как когда-то давно, в юности, тогда он считал, что все должно даваться легко. Становилось жарко. Он расстегнул рубашку и машинально посмотрел на часы.

Дети уже возились около него на ступеньках памятника, карабкались на отшлифованную голову и спину огромного льва, лежащего у ног героического президента Венецианской республики, и оттуда, сверху, вместе с Манином, заглядывали в этюдник.

Анджей наблюдал за этими любопытными мальчишками и переносил их растрепанные головки на бумагу.

Над ним звенели их голоса:

— Да! Да! Андреа! И я… И я хочу, и я хочу! — Перекрикивая друг друга, они тыкали пальцами то на себя, то на картон. Он улыбался, переворачивал страницу, делал новый набросок на фоне белого моста или дворца.

Дети бросили играть в мяч и плотным кольцом обступили его, он почувствовал себя в осаде, пришлось захлопнуть этюдник, и только теперь он осознанно посмотрел на часы. До условленной встречи на площади Сан-Марко оставалась одна минута.

Когда, запыхавшийся, он влетел на площадь, мавры на часовой башне били два часа. Отдышался, слава богу, пришел вовремя, не нарушил свое железное правило — быть пунктуальным. Для него опаздывающий человек — значит недобросовестный, не уважающий других. А чего стоит человек, который не уважает других? Ничего! У него нет стыда, он не достоин уважения, и лучше от такого подальше…

Обычно его определение людей, как правило, подтверждалось жизнью. Пунктуальный человек — человек чести, и Анджей стремился быть таким. Он вспомнил свой институт в Варшаве. И если взять за основу пунктуальность, там тоже можно было поделить людей на достойных уважения, как пани Зося, и на хлыщей, лгунов вроде интриганки Перкун. Она умеет показать свое трудолюбие только в канун праздников, когда развешивают лозунги и транспаранты в зале заседаний. Шум, который она создает вокруг своей особы, убеждал руководство в ее сознательности и жертвенном трудолюбии, которое мгновенно испарялось, как только Перкун приступала к исполнению своих прямых обязанностей. «Что у них там происходит, пока я здесь? Можно себе представить… — подумал Анджей об институте. — Эта Перкун на все способна».

Только сейчас он вспомнил, что уже вторую неделю за границей, а никому не написал ни слова — ни на работу, ни друзьям, ни домой, — словно та жизнь для него перестала существовать, с глаз долой, из сердца вон…

Прошло минут пятнадцать, а Эва не появлялась. Он не мог не заметить ее, они договорились точно: встретиться на этом месте, да и вся площадь просматривалась, так как в обеденное время толпы туристов исчезали. До сих пор Эва всегда была пунктуальна.

Но сейчас он нервничал. То и дело посматривал на часы. Прошло полчаса, а ее нет! Она не могла заблудиться, ведь хвалилась, что знает Венецию. Скорее всего, что-то перепутала — может, пошла к мосту Риальто. Так бывает, когда первоначально договариваешься о другом месте встречи. Возможно, она устала от долгой прогулки по городу и вернулась раньше в гостиницу?

Беспокоясь о ней, он понял, еще раз понял, как влюблен. Он волнуется, как мать, потерявшая ребенка. Он уже корил себя, что согласился на это ее странное предложение осматривать город в одиночку. Ведь влюбленные всегда хотят быть вместе, а она с такой легкостью предложила погулять врозь. Чего он сидел так долго под памятником Манина, мог бы по дороге сюда заглянуть в гостиницу.

А Эва тем временем появилась в темноте ворот под часовой башней, она шла к нему. Он не сразу заметил ее, на ней была другая кофточка — наверное, она заходила во «Флориду» переодеться.

Эва бежала к нему. Ее волосы развевались на бегу и казались более золотистыми на фоне светлой зелени новой кофточки.

— Анджей! — Она схватила его за руку. — Не сердись, что я опоздала, не могла рассчитать время.

— Ну ничего, все это ерунда! Ты купила кофточку? — Он забыл все тревоги и любовался Эвой.

— Тебе нравится? — кокетливо повернулась она, напрашиваясь на комплимент.

Ее глаза были веселее обычного.

— Тебе идет этот цвет!

— Его любил Гоген!

— Ах, правда, мы же с тобой видели эту кофточку в витрине магазина недалеко от Сан-Сальвадора!

— Ты все помнишь о церквах и памятниках. А я о магазинах. Нашла и купила. Для тебя выбирала цвет, чтобы тебе понравиться. Это о чем-то говорит, как ты считаешь? — добавила она кокетливо.

Он прижал ее к себе.

— Родная, ты мне нравишься в любом наряде. Но сейчас давай решим, где будем обедать. Я предлагаю ресторан «Нино» около моста.

— Отлично!

Они сидели в полумраке и, доедая спагетти по-болонски и ветчину, разговаривали:

— Рассказывай, где ты была?

— Нетрудно догадаться, я обследовала магазины. Имела большой успех! Я не знала, что здесь так легко можно завязать знакомство, особенно если ходишь по городу одна.

— Если женщина красива — это не так трудно, и не только в Венеции. Я вижу, ты довольна походом!

— В общем, да! А ты бы умер со скуки, стоя со мной перед витринами. Ну слушай, я расскажу тебе о своем успехе: прицепился ко мне какой-то итальянец. Дело было возле ювелирного магазина…

— Около Риальто?

— Нет, на площади Сан-Марко…

— Ты рассматривала витрины под арками? Или напротив Флориана? Я уже рассказывал тебе об этом историческом кафе. Ты помнишь?

— Я запомнила, что там самые дорогие магазины во всей Венеции, а может быть, и во всей Италии. Это манит, все женщины любят дорогие вещи: кто носить, кто смотреть. А у этих ювелиров такие чудеса!

— Ты даже примеряла?! — Анджей на минуту перестал жевать.

— Примеряла. Я хотела было спросить, сколько стоит маленькая цепочка, а элегантный молодой человек, совсем не похожий на продавца, просто силой втащил меня в магазин и стал предлагать различные украшения. Он надел мне на шею такое колье с жемчугами и рубинами, что у меня голова кругом пошла от их красоты и стоимости.

— Странно! Значит, предлагал купить?

— Нет! Мне неудобно было отказаться, но он понимал, что я не куплю. Продавцы таких покупателей, как я, нюхом чуют.

— Просто ему хотелось заманить красотку для рекламы, например. — Анджей искал объяснения странному поведению ювелира. — Ведь сейчас не сезон, и ювелирные магазины пустуют.

Эва раскраснелась и продолжала возбужденно рассказывать:

— Знаешь, сколько стоит то, что он мне примерял?

Анджей молчал.

— Сорок тысяч долларов!.. Но это так красиво!

— Наверное, есть более дорогие драгоценности, правда, я в этом плохо разбираюсь.

— Да, мужчины это не любят…

— Почему? Есть такие, которые любят, особенно если могут позволить себе купить. И даже знают, что такими безделушками легко добиться расположения женщины. Думаю, что и ты не отказалась бы от такого подарка, а?

В его словах прозвучала обида. Эва невольно напомнила ему, что он стеснен в средствах. Их путешествие приносило ему столько радости, он тратил на него свои скромные сбережения. Больше у него не было. Она полдня провела без него, и вот уже появились безумные искушения.

Эва, поняв, что излишне восторженно рассказывает о драгоценностях, постаралась сдержать свое возбуждение.

— Я рассказываю тебе искренне, все как было, только ты не думай, что я такая глупая и лишь мечтаю о всяких безделушках.

— Мечтать не грех. Послушай, может быть, закажем сыр? Или виноград?

— Они одинаково стоят?

— Они стоят одинаково, но это неважно.

— Нет важно, надо быть экономными. А раз они стоят одинаково, мы, разумеется, берем виноград. Сыр есть и в Варшаве, а винограда в это время там нет.

— Ну хорошо. Не забудь, ты обещала рассказать о каком-то назойливом итальянце.

— Это имеет связь с ювелиром. Какой-то молодой тип высмотрел меня через витрину, дождался, пока я выйду, и потащился за мной, все время заговаривая то по-итальянски, то по-английски, непременно хотел договориться о встрече.

— Понравилась ему bella donna?

— Не смейся. Что ему надо, не знаю. Наверное, такие типы выискивают возле ювелирных магазинов богатых туристок.

— Какое там! Просто ты понравилась ему, вот и все! Когда мы вместе идем по улице, я ведь вижу, как на тебя засматриваются.

— А ты ревнив! Это мне даже нравится. Но что касается этого итальянца, думаю, права я. Он все допытывался, какой я национальности. Если бы узнал, что я польская туристка и без валюты, наверное, не ходил, бы за мной по пятам.

— Без валюты!? — повторил как эхо Анджей.

Они съели виноград и допили вино.

— Закажем кофе? — ему не хотелось покидать этот милый, уютный ресторанчик.

— С удовольствием, я сегодня не пила. Хотела зайти в бистро, но боялась, что тот тип опять прицепится.

— Я сегодня тоже не пил кофе. Не люблю пить без тебя.

— Только со мной? Да, Анджей?

Он кивнул головой.

— Любимый! — Она поцеловала его и только сейчас вспомнила, что даже не спросила, как он провел время.

— А ты что видел?

— Ну, мне особенно похвастаться нечем. Я бродил по задворкам площади Сан-Марко, — начал он перечислять пункты своего пути, — там есть маленькие площади: Сан-Джильо, Сан-Анджело, пьяцетта Манина, — и умолк, решил не рассказывать о рисунках в этюднике, который, не замеченный Эвой, лежал на другом кресле.

Потом они говорили об отъезде в Канн. Анджей передал разговор с Альберти и все надеялся, что Эва вспомнит об этюднике.

Она не вспомнила.

XX

Большеглазая хозяйка «Флориды» улыбалась, прощаясь с Эвой и Анджеем:

— До свидания, синьора! До свидания, синьор!

— До свидания, до свидания, — отзывался Анджей, благодарил за уют и уверял, что в следующий свой приезд остановится только во «Флориде». Он искренне хотел еще когда-нибудь оказаться с чемоданом в руке перед прекрасной синьорой, которая так доброжелательно отнеслась к нему в тот первый, незабываемый день его приезда в Венецию.

Тепло простившись, Анджей и Эва шли знакомым путем к остановке трамвайчика около Ка д’Оро. Спустя минуту они уже стояли на палубе плывущего пароходика.

— Какая милая девушка, — сказала Эва, пытаясь за уходящими вдаль дворцами разглядеть их гостиницу.

— Я ее никогда не забуду, как не забуду мой первый день в Венеции. Она была свидетелем моего отчаяния, когда я бегал на вокзал, ожидая тебя.

— На Санта-Лючию? Смотри, она перед нами. Жалко, что мы летим самолетом.

— Так быстрее.

— У самолета нет того очарования. А мне хочется, чтобы все повторялось. Почему-то очень грустно, хочется плакать, не люблю прощаться. Комок в горле, словно уходит часть жизни. Знаешь, теперь и Большой канал, и станция Санта-Лючия, и стены, обросшие мхом, — все стало для меня дорогим и прекрасным. Почему я раньше этого не чувствовала? Анджей, скажи, я, может быть, прощаюсь с раем? — Она говорила отрывисто и нервно.

— Дорогая, я не хочу слышать таких слов. Все можно вернуть, кроме, разве, молодости. Ты наверняка еще не один раз побываешь в Венеции. Я, возможно, уже нет… Ладно, бросим эту печальную тему… Римская площадь, пора выходить. Через два часа будем в Ницце, а через три ты увидишь каннские пальмы.

— Я должна радоваться, вот сейчас я снова увижу что-то новое, а у меня как назло дурное настроение, какие-то грустные предчувствия.

— Почему?

— Здесь, в Венеции, будто закончилось мое «свадебное» путешествие. Так я мысленно назвала нашу поездку.

— Ты замечательно придумала, но почему закончилось?

— Не знаю.

— Мы еще несколько недель будем вместе. Впереди Канн!

— В Канне все будет иначе. Здесь мы были вдвоем, а там…

— Эва! — Он крепко сжал ее руку.

На Римской площади было много машин и автобусов. Эва только сейчас поняла, что в Венеции нет уличного транспорта. Город передвигался по воде. Однажды они даже видели «шествие» гондол с позолоченными гробами и венками из больших пальмовых листьев.

— Какой резкий переход! Стоило пересечь этот Большой канал — и уже мы в мире современности.

— Цивилизация, вонь бензина, масла, — отозвался Анджей. — Построили эту автостраду только для того, чтобы здесь останавливались лимузины богатых туристов. Хотя я зря ворчу, нам тоже придется воспользоваться этим нововведением, отсюда отъезжают автобусы в аэропорт.

Через полчаса они были уже в аэропорту Марко Поло. Скромный зал небольшого венецианского аэропорта не произвел на Эву впечатления. Но зато она с волнением поднималась по трапу на борт огромного лайнера. Там их встретил разноязычный говор, необычные костюмы стюардесс, их кокетливые шапочки, итальянская и французская пресса, чужая речь, льющаяся из мегафона.

— Анджей, для меня все здесь ново, — шепнула Эва, усевшись у окна. — Знаешь, я даже обрадовалась, когда услыхала информацию на английском языке. По-итальянски не поняла ни слова, а по-английски все. Наш полет будет проходить на высоте десяти тысяч метров, время полета — два часа, скорость — восемьдесят километров в час — Эва старалась подражать голосу диктора.

— Восемьсот, моя любимая.

— Ну да, конечно, сказали eight hundred.

— Ты молодец! Понимаешь по-английски, а это в Канне очень пригодится. На фестивале рабочий язык английский, на нем говорят чаще, чем на каком-нибудь другом.

Из иллюминатора видна была седая лагуна, на ней — парусные лодки, островки, буи, разбросанные по воде, как маленькие грибы, потом зеленые поля и миниатюрные, словно из детских кубиков, домики. Вскоре облака поглотили лайнер, внешний мир растаял во мгле…

Когда стюардессы начали развозить пластмассовые подносы с завтраком, Эва оживилась:

— Посмотри, как все красиво и удобно.

Анджея подмывало охладить ее пыл. После ее восторгов по поводу ювелирных магазинов Венеции он особенно был чуток ко всем ее некритическим высказываниям о так называемых «прелестях» нового для нее мира.

— Моя дорогая, на наших польских самолетах, которые летают за границу, все точно так же. А еда даже лучше.

— Я никогда нашими самолетами не летала. Но понимаю, что напоказ мы все делаем лучше…

В Ницце они быстро прошли проверку паспортов. У Эвы разбегались глаза: здесь совсем другая полиция, французские кепи и эмблемы, по-другому одеты стюардессы и совсем другие рекламы бюро путешествий и банков. Они вышли из здания аэропорта, и Эва, глядя на аккуратные цветники, на шеренги пальм с шаровидными султанами, зелень которых блестела в лучах солнца, словно их смазали маслом, восторженно шептала:

— Как тут красиво! И тепло. И воздух иной, чем в Венеции.

— Смотри, каким голубым небом приветствует тебя Ницца.

— Мы на Лазурном берегу, да? Я читала об этом в книжках, но никогда не верила, что увижу своими глазами. Как я тебе благодарна.

Он всегда неловко чувствовал себя, когда его благодарили, и быстро переводил разговор на другую тему.

— Идем к автобусу. Нам налево.

Автобус проезжал мимо известных дачных местечек, пляжей, старых гостиниц с повторяющимися названиями: «Савой», «Мирамар», «Бристоль», сумасшедших современных зданий с множеством террас, которые напоминали письменные столы с выдвинутыми ящиками, взбирался по серпантину, пронзая старые крутые улочки поселков, а Эва читала все новые надписи: Антиб, Биот, Вальбон…

— Не верится, что я здесь. Антиб… И об этом где-то читала, а может, в кино видела.

— Здесь постоянно меняется мода. То Ницца, то Монте-Карло, потом Ментона, Антиб, теперь Канн. В Канне проходят музыкальные конкурсы и кинофестивали, ралли… Я не люблю таких «заповедников» для снобов, что, впрочем, можно сказать и о нашем Сопоте, но в Канн мы едем именно в связи с фестивалем.

— Ты хочешь сказать, что мы приехали сюда только из-за меня? Но я ведь еще в Варшаве говорила, что не хочу никаких проб.

— Эва, если ты помнишь, я никогда тебя не уговаривал. Мы едем в Канн, чтобы и здесь быть вместе. А в Ницце, как ты знаешь, у меня две конференции, потом я буду свободен: мы будем гулять по городу и ходить на концерты. Я хочу, чтобы ты познакомилась с миром легкой музыки. А Якуб нам в этом поможет.

— Снова Якуб. Я боюсь таких людей.

Анджей громко рассмеялся:

— Якуб порядочный парень. Любит иногда прихвастнуть, и все. Кто сейчас без недостатков. Но он обязательный человек, это он устроил тебе приглашение.

— Для тебя, а не для меня старался. Он уже в Канне?

— Да, он должен был прилететь самолетом через Париж за несколько дней до нас. Я просил его заказать нам номер в скромной гостинице «Амироут». Сам он остановился в весьма респектабельном отеле «Савой».

— Ну да, это соответствует впечатлению, которое он производит: нечто среднее между снобом и аферистом.

— Эва, он обязан жить в такой гостинице, потому что будет встречаться с людьми, работать, приглашать различные ансамбли на гастроли в Польшу. Ко мне же никто не будет приходить, я — отдыхаю. Но у нашей гостиницы есть свое преимущество — она находится в настоящем французском районе.

— Хорошо, если она похожа на «Флориду»… — мечтательно произнесла Эва.

Они вышли из автобуса возле неказистого автовокзала, рядом с которым находилась «Амироут». Это была довольно большая, многоэтажная гостиница с рестораном и баром. Ничем, однако, не напоминала венецианскую «Флориду».

— Ты говорил, что гостиница второсортная, а она неплохо смотрится, — невольно вырвалось у Эвы.

— Не второсортная, а третьесортная. Ты поймешь это завтра, когда увидишь бульвар Круазетт и всю эту международную ярмарку.

— А мне она кажется шикарной. Зачем тратить деньги? Мы должны и здесь жить по-студенчески, как в Венеции.

— Я уже староват для студента, но когда ты говоришь «как в Венеции», я согласен на все.

Вечер наступил быстро. В город они не выбрались, немного прошлись вокруг гостиницы. В баре «Амироут» съели «шукрут», он несколько напоминал польский бигос, выпили по бокалу вина и чашечке кофе. Потом слушали музыку, которую каждую минуту включали молодые парни, заходящие в бар выпить пива или вина. День закончился для Эвы без особых впечатлений. Она как бы вживалась в атмосферу своего нового местопребывания.

В номере это вживание выразилось в том, что Эва после ванной, залезая под одеяло, не могла побороть отвращения к гостиничному белью.

— Знаю, что оно чистое и свежее, но мне чудятся запахи чужих тел. В Венеции я этого не помню. А здесь все накрахмаленное, жесткое, мурашки бегают, бр-р-р.

— А я спал на голых досках, в грязи…

— Об этом нельзя помнить вечно. — Эва прижалась к нему.

Она не спала на голых досках, но знала тесноту, нищету и ужасные ночи в родительском доме, хотя белье всегда было свое, его стирала мама.

— Анджей, когда я чувствую твое тепло, забываю, об этой колючей простыне, потому что постель, согретая тобой, становится нашей…

Эва уснула первая. Она засыпала быстро и легко, Анджей, напротив, всегда старался задержать момент засыпания, чувствовал себя ответственным за отдых доверившегося ему существа. Иногда его мучила бессонница. Ночь превращалась в пытку. Он проваливался в пропасть кошмарных видений, лезли какие-то мысли. Его снова и снова терзал вопрос, как жить дальше?! Как пойдет жизнь? То, что сейчас с ним происходит, — это развлечение или начало перемен?

В последние недели в Варшаве Анджей думал только о том, как подготовить их совместную поездку. Он понимал, что это путешествие, названное сегодня Эвой «свадебным», должно стать началом новой жизни, теперь он порвет с Ренатой и женится на Эве. Он только об этом и мечтал, но его постоянно мучил страх: он не мог не помнить о разделяющих их годах.

«Я в два раза старше ее! Сейчас ее это не беспокоит, потому что у нее никого нет, к тому же она совсем ребенок, хотя ей и двадцать лет. А я ведь старый, стреляный воробей. И буду выглядеть дураком, как все эти старые ловеласы, которые покупают за деньги и материальное благополучие молоденьких жен».

В такие бессонные ночи он много размышлял. В Варшаве они говорили, что поженятся, теперь же, когда совместная жизнь стала реальностью, они, счастливые, упоенные друг другом, просто не думали о будущем. Переживания каждого дня, а точнее, каждой ночи отодвигали все его опасения и сомнения. Он чувствовал себя молодым и сильным. Но вот приходила бессонная ночь, и опять являлись мучительные, как незаживающая рана, мысли.

Они встали очень рано, спустились позавтракать в бар. Он был еще пуст. Музыкальный автомат стоял погруженный в глубокий сон. В этот час никто не заглядывал сюда выпить пива или вина, и только двое железнодорожников подкреплялись возле буфета свежими рогаликами и ароматным кофе.

После хрустящих свежих булочек и крепкого кофе Анджей почувствовал себя бодрым, несмотря на бессонную ночь.

— Мы во Франции! — воскликнул он радостно. — Начинается новый этап путешествия. Это хорошая примета, что сегодня мы встали на рассвете.

— Ты прав, лежать в постели можно и дома.

— Мы должны составить с тобой план, но прежде я свяжусь с Якубом. Сейчас еще рано ему звонить. В нашем распоряжении час, давай зайдем на рынок, посмотрим, что это такое.

— Давай. И купим там что-нибудь, пополним запасы нашей студенческой кладовой, на обед или ужин.

— Браво, я слышу голос хозяйки!

Они свернули влево, по крутой петляющей улочке вышли к морю и оказались в настоящем старинном французском городке, повсюду торговали живностью, повсюду лотки. Эва с наслаждением вдыхала пьянящий аромат свежего хлеба, батонов метровой длины, всевозможной выпечки, апельсинов и мандаринов, но вид моллюсков, окаменевших раковин, каких-то черных ракообразных, извивающихся в плетеных корзинах и тазах, всех этих «плодов моря», вызвал у нее сдержанный интерес, близкий к отвращению.

— Неужели их едят?

— Да, это деликатесы. Ты тоже должна попробовать, хотя бы устриц.

— Какие они?

— Посмотри, вот здесь. Их раскрывают, выжимают лимон и едят.

— Живыми?! В рот я эту гадость ни за что не возьму.

— Ну почему? Когда их подадут в ресторане с лимоном и вином, я уверен, что ты решишься, — причмокнул он с удовольствием.

На обратном пути они заметили, что возле гостиницы находился знаменитый торговый дом «Вулсворс», без которого трудно представить любой французский туристический центр. Куда ни приедешь, везде как из-под земли вырастают витрины «Вулворса», предлагающие дешевые вещи для экономных и начинающих туристов. Богатые, шикарные туристы обходят эти магазины стороной, считая их складами барахла.

XXI

Эва не отрывала глаз от витрин, они были для нее гораздо интереснее лотков с крабами и устрицами, но Анджей спешил скорее поговорить с Якубом.

— Магазин вот-вот откроется, уже скоро девять. Я зайду на минутку, а ты пока позвони ему и вернешься за мной.

— Хорошо, только я думал, что и ты скажешь ему два слова. — Анджей считал, что это необходимо, ведь только благодаря Якубу Эва оказалась за границей.

— Не сердись! Для меня здесь все так интересно! Ну посмотри хотя бы наверх, на таблицу. Мы стоим на улице маршала Фоша. А ты заметил, что за углом, где наша гостиница, улица Жана Жореса, он, кажется, основал «Юманите». Кое-что помню из школы. Видимо, я была хорошей ученицей?

— Просто прекрасной!

— Оставь меня и иди звонить. Не бойся, я не буду примерять драгоценности. Здесь не Венеция.

Она помахала рукой и вошла в магазин.

«Как все женщины, ничто ее так не занимает, как магазины с модными тряпками», — думал он, поднимаясь на свой этаж.

Позвонил. Якуб сидел у себя в номере и завтракал. Услыхав голос Анджея, загремел в трубку:

— А, это ты, старик, ну здорово. Как ты и просил, я заказал тебе номер в старой развалюхе «Амироут».

— Спасибо. Я уже здесь, мы остановились в Канне, хотя сегодня и завтра у меня дела в Ницце, слышал, выставка книжной графики?

— Знаю, ты говорил мне в Варшаве.

— Я съезжу туда, но жить будем здесь, чтобы Эва сразу почувствовала атмосферу фестиваля.

— Прекрасно, самое главное, что вы вместе.

— Благодаря тебе.

— Не мели вздор! Когда встретимся?

— Я хотел бы как можно скорее, после обеда у меня конференция в Ницце.

— Секундочку. — Якуб что-то бормотал под нос, перечислял фамилии и часы. — Понимаешь, я сразу попал в этот водоворот. Вдобавок меня включили в Совет директоров.

— Поздравляю.

— Не стоит, хотя мне будет легче кое-что протолкнуть, достать входные билеты, приглашения. Я попал в тепленькую компанию, здесь Альберти, Карлстон, ввели новенького, Джордана из «Лондон-мьюзик», с ним я еще не познакомился, попали и такие типы, как главный редактор «Билбода». Ты знаешь этот музыкальный журнал? Сила! Ага, я свободен в одиннадцать, причаливай вместе с Эвой.

— Куда? К тебе?

— Зачем! Давай сразу к местному борделю, к фестивальному дворцу. Правда, без меня вы не войдете, потому что там противные бабы, стюардессы, грудью охраняют вход в секции. Я спущусь за вами в холл. Знаю, что тебе не надо напоминать о пунктуальности.

— Будем в одиннадцать.

Анджей положил трубку и отправился разыскивать Эву. Он обнаружил ее в отделе косметики. Забыв все на свете, она разглядывала витрину.

— Смотри, Анджей! Я купила помаду. Ты не сердишься, что я на такие глупости трачу деньги?

— Ну стоит ли об этом говорить? Ты становишься самостоятельной. Только я никак не пойму, почему ты не берешь денег?

— Мне неловко. Но когда надо будет, возьму, мы ведь почти всегда вместе.

Они шли по улице Фоша, потом пересекли главную артерию города и вскоре оказались у берега моря на бульваре Круазетт. Вид открылся ошеломляющий. Бухта была идеальной полукруглой формы, восточный и западный мысы уходили далеко в море. Голубые волны омывали золотой полумесяц пляжа, сверкающий под южным солнцем. Цветники, пальмы и экзотические деревья тянулись вдоль бульвара. От моря, неба и зелени веяло водой, ветром, йодом, хотелось полными легкими вдохнуть в себя как можно больше живительного воздуха.

— Я не представляла, что Средиземное море такое красивое. В Венеции совсем не было моря, только каналы и лагуна.

— В Канн приезжают отдыхать. В Венецию — чтобы посмотреть памятники архитектуры, старинную живопись.

— На Лидо пляж был пуст, а здесь, посмотри, зонтики и полно народу. Не купаются, но уже загорают. Не верится, что сейчас февраль. Когда я садилась в поезд, в Варшаве еще был мороз, больше десяти градусов.

— Ты что загрустила?

— Я никак не могу разобраться в своих чувствах: и радость, и восторг, и возмущение, и зависть, все вместе.

— Почему зависть?

— Потому что, глядя на все вокруг, я чувствую себя бедной родственницей, тут полно элегантных баб в шикарных платьях, каких-то типов, развалившихся под зонтиками. Они бегут из своих стран, где, наверное, тоже холодно, как и у нас, и здесь возлежат на пляжах и развлекаются.

— Если бы только здесь! Они шатаются по всему свету. Но почему ты вдруг об этом заговорила?

— Я знаю, что наш приезд сюда стоил тебе огромных усилий. На такое можно решиться только раз в жизни. Иногда я даже думаю, что так долго путешествовать — просто святотатство.

— Эва, ты преувеличиваешь.

— Нет, я счастлива, но мне стыдно, что я разоряю тебя. — Она почти плакала.

— Эва, милая, успокойся! Мы живем очень скромно и экономно, по-студенчески. Улыбнись, смотри — вот и фестивальный дворец.

На нескольких десятках мачт, установленных перед желтым зданием, где проходят фестивали, реяли государственные флаги. С левой и правой стороны высились огромные щиты с фотографиями модных певцов и певиц разных национальностей и многоэтажные рекламы фирм, выпускающих пластинки и кассеты с развлекательной музыкой.

Перед дворцом колыхалась толпа зевак, через которую надо было прорываться. Входящих гостей приветствовали застывшими улыбками стюардессы в красных, плотно облегающих фигуру униформах. Улыбки не сходили с их лиц, словно они не обслуживающий персонал фестиваля, а балет-ревю.

Необычайный шум и движение царили вокруг столиков, фото- и информационных кабин. Шла регистрация участников. Агентам многочисленных фирм вручались памятные папки для них и их шефов. В фотокабинах неустанно штамповали портреты менеджеров фирм, перепечатывали ранее полученные фотографии и тут же расклеивали на стенах огромного холла. Старые и молодые, черные и рыжие, поседевшие, а чаще полысевшие короли поп-музыки — все, на кого должны молиться дебютантки, смотрели с портретов. У каждого портрета внизу жирным шрифтом набрана фамилия, что должно было облегчить поиски самого оригинала.

Эва, оглушенная шумом и движением, вздрагивала, когда доносились названия музыкальных фирм:

— Дискос Каламбия. Мадрид.

— О Глобо. Рио-де-Жанейро.

— Билбод. Нью-Йорк.

Дружина стюардесс, словно футбольная команда, выстроившись стенкой, охраняла дворец. Подняться на этажи могли только имеющие входные билеты и участники фестиваля.

Перед стеной стюардесс, будто спортивный судья, с особым правом абсолютно на все, стоял элегантный Якуб Куня в черном костюме и подавал им знаки.

— Нижайше кланяюсь долгожданным соотечественникам на французской земле, — патетически понес он какую-то чушь. — Как вы себя чувствуете? Эва, я вижу, по-прежнему благоухает молодостью. Прошу вас.

Со стюардессами он был запанибрата, и те с улыбкой указали проход к лифту.

— Французы деловые люди, — ни на минуту не умолкал Якуб. — Этот фестиваль с каждым годом все разрастается. Они за короткий срок выстроили огромное здание позади дворца и теперь здесь около тысячи кабин и боксов. Наш этаж. Выходим.

Здесь стоял иной шум, чем внизу. Изо всех дверей длинного холла и коридора долетала приглушенная музыка.

— Можете себе представить, какое тут бывает светопреставление, когда во всех боксах одновременно включают магнитофоны. И без того здесь Вавилонское столпотворение. — Якуб был предельно любезен, взяв на себя роль гида.

— Для моего слуха уже достаточно, — пожаловался Анджей. — Одна мелодия заглушает другую, третья предыдущие, я вообще ничего не слышу.

— А те, что в боксах, умеют слышать только свою музыку, которую предлагают на продажу.

— Как во всем этом можно разобраться? — удивленно прошептала Эва.

Она шла через холл, ослепленная бьющей многоцветной рекламой. Здесь со всех сторон надвигались на человека мигающие огни, вспышки, софиты, примитивно-вульгарные, ярмарочные снимки. Часто на фотографии у новоразрекламированного кумира поп-музыки хлопали веки, или он стрелял глазками в зрителя, а над головой певицы вспыхивали султаны из стеклянных светящихся трубочек. Глаза болели от света, блеска, вспышек.

— Пагода Рекордс. Буэнос-Айрес.

— Изабель музи́к. Лабрадор.

— Джапан мьюзик. Синко мьюзик. Токио.

О некоторых известных фирмах Эва слышала раньше, но мысль о том, что сейчас здесь находятся представители всех самых крупных музыкальных фирм, просто оглушала.

— Эми Лимитед. Лондон.

— Лондон-Париж мьюзик.

— Плейбой мьюзик. Лос-Анджелес. Калифорния.

— Пэт Маркони.

— РСА Рекордс. Нью-Йорк.

— Барклай.

Надпись «Барклай» мелькала особенно часто, так как боксы этой фирмы занимали значительный участок коридора. Якуб, чувствуя себя как дома, почти одним из организаторов фестиваля, поскольку входил в Совет директоров, старался всячески разжечь интерес Эвы.

— Знаете, сколько должен платить такой «Барклай» за свои боксы? Ведь несколько квадратных метров площади стоят здесь тысячи долларов.

— Видимо, хорошо зарабатывают, если могут платить. А наши фирмы здесь есть?

— Разумеется. На четвертом этаже есть несколько секций. Мы участвуем в фестивале как наблюдатели. У нас другой стиль рекламы, и мы не занимаем такой территории, как «Барклай».

Якуб остановился перед дверью с надписью «Дирекция»:

— Зайдем сюда.

Это было тихое, уютное клубное кафе. Несколько человек сидели за столиками, пили кофе и разговаривали.

— Везде толчея, а здесь так мало народу, — удивилась Эва.

— Сейчас все деловые разговоры проводятся в секциях. Клубная комната просто убежище для таких, как я, бездомных. Но через час сюда набьется полно журналистов. Что закажем? Виски, коньяк?

— Спасибо. Мы не пьем, — отказался Анджей.

— С каких это пор ты стал трезвенником?

— Как отправился в путешествие. Мы с Эвой дали обет на некоторое время забыть о виски, водке, коньяке… Но кофе выпьем с большим удовольствием. Меня лично этот запах просто пьянит.

— Ладно, пусть будет кофе.

Когда чашки уже стояли на столике, Якуб рассказал им программу фестиваля.

— Вечером — концерт, билеты уже есть, входные я вырву после обеда, только дайте мне свои фотографии. Встреча с Альберти скорее всего послезавтра вечером во время приема. У нас будет особый случай, сейчас узнаете. — Он залез в папку и вытащил оттуда конверт с тисненой надписью. — Здесь приглашение на самый фешенебельный раут этого года. Банкет дает Бразилия. Они субсидируют негритянский ансамбль «О Глобо». Говорят, очень интересный. Сегодня вечером мы его увидим.

— Спасибо, Якуб.

— Я хочу отдельно вас поблагодарить. Вы столько для меня сделали. Если б Альберти не прислал приглашение, меня здесь не было бы.

— Стоп! — Якуб перебил Эву. — Не благодарить! Не терплю! — Он был нарочито груб. — Наш долг заботиться о прекрасной даме. Да, Эва, я хочу вас предупредить, что здесь учитывается не столько талант, сколько внешность, улыбка, ну и так далее — короче говоря, все вместе. Иногда они делают звезд из бесталанных певиц… Все могут. Это жестокий, а может быть — для кого как! — и волшебный мир.

— Знаете, Якуб, для меня сегодня он только волшебный!

XXII

Какой же на самом деле этот знаменитый, фестивальный Канн.

У него ничего нет общего с тихим французским городком, какой раскинулся возле их гостиницы «Амироут».

На бульваре Круазетт совсем иной мир… Многоязычное людское море заполняло кафе, рестораны, сверкающие никелем бары, изысканные приморские бистро, пространные террасы роскошных отелей, полукольцом окружающие пляж. В баснословно дорогих апартаментах гостиницы «Карлтон» или «Рояль», «Маджестик», «Мартинез», «Мирамар» гнездились миллионеры, промышленники, пластиночные, кассетные магнаты, агенты, импресарио, различного рода аферисты, мошенники, сводники и дешевые репортеры.

Жили там и мировые знаменитости, певицы и певцы, осажденные со всех сторон истеричными охотниками за автографами. Они рвали друг у друга воздушные шарики с фамилиями звезд, листовки, фотографии королей песни, разбрасываемые агентами, рекламирующими своего фестивального божка. А сам он стоял в машине, в ореоле успеха, словно глава государства, прибывший с визитом в дружественную страну.

Рядом с этими звездами, сотворенными и рекламируемыми различными фирмами, бродили из бара в бар или красовались под зонтиками неизвестные, буквально «почкующиеся на глазах», как говорил Якуб, певицы. Они пробовали подцепить какого-нибудь ловкача импресарио или продюсера, дешевым кокетством привлекая внимание, а иногда откровенно давая понять, что пойдут в постель с каждым, кто устроит карьеру.

Вечером в фестивальном дворце, перед которым целыми днями стояла толпа зевак, происходил парад всей этой надменной, чванливой и богатой «шайки».

Кого здесь только не было? Владельцы крупнейших музыкальных фирм и кинопродюсеры с лицами удельных князей, постоянно держащих при себе экстракуртизанок в вечерних — розовых, желтых, как мимоза, или голубых — мехах. Были артисты в диковинных шляпах, в серебряных смокингах, в цветных фраках или в кожухах и сермягах, подпоясанных цепями.

Были облысевшие меломаны и их любовницы — дамочки со всего света. Изредка мелькали богатые вдовы или брошенные миллионерами сильно постаревшие прелестницы, с кожей словно печеное яблоко, появляющиеся чаще всего в обществе молодых пройдох. Они демонстрировали все, что имели: ожерелья, веснушчатые бюсты, дряблую кожу и старое золото, коллекции тяжелых браслетов и перстней. Они стремились выглядеть женщинами легкого поведения, потому что для них, кроме купленных развлечений, ничего иного в жизни существовать не могло.

Вся эта ярмарка развлекательного бизнеса, поскольку здесь больше ничего не принималось во внимание, только деньги, сделанные на песне, ежедневно переживала три стадии, и происходили они в трех пунктах, именно там разворачивались основные баталии и переговоры. В первой половине дня в секциях фирм, в торговых залах или в барах музыкальной биржи заключались сделки. Вечером весь этот «балаган» перебирался в концертные залы, где ничего не решалось, ибо дельцы от музыки заранее знали, что пойдет, а что нет. Обычно в зале было шумно, звучали приветствия, вспышки, трещали камеры, гремели аплодисменты, время которых считалось на секундомерах. Однако сделка на каждую песню или певицу, которым предсказывали успех, уже давно была совершена.

Поздним вечером распахивались ворота третьего, можно сказать самого престижного, места действий и сделок, распахивались двери банкетных залов, арендуемых крупными фирмами.

Одной из таких важных и богатых встреч фестиваля должен был стать прием бразильских фирм, выпускающих пластинки и кассеты главным образом с народной музыкой. Прибывший из Рио-де-Жанейро негритянский ансамбль «О Глобо» на предварительных пробах имел огромный успех.

Эва с интересом наблюдала за всем происходящим. И все язвительные замечания Анджея и Якуба считала позой и желанием умерить ее изумление. Для нее Канн, фестиваль… казались фантастическим миром сказки.

В таком восторженном состоянии шла она с Анджеем и Якубом по бульвару к зданию казино на этот бразильский раут. Казино во время фестиваля становилось культурно-развлекательным центром Канна. В нем размещались местный театр, администрация, выставочный зал и прежде всего, что с культурой имело мало общего, игорный дом в баккара и рулетку. Каннское казино последнее время считалось более модным, чем легендарное казино в Монте-Карло или Ницце.

Анджей и Якуб долго и восторженно говорили о Ницце. Эва слушала вполуха. Ницца не произвела на нее такого впечатления, как Канн. Впрочем, что она могла за полдня там увидеть. Анджей выбрался в Ниццу по служебным делам. Они осмотрели выставку иллюстраций, а потом более двух часов Эва ждала в кафе, когда он вернется с конференции. Поэтому на следующий день она попросила Анджея отправиться в Ниццу без нее, сказав, что, пока его не будет, она погуляет по улочкам вокруг «Амироут», заглянет в торговый центр на аллее Антиб.

Сейчас она прислушивалась к разговору мужчин о фестивале, но в душе была с ними не согласна. «Пусть говорят, что хотят, биржа — не биржа, интересы, сделки, но здесь прекрасно, это действительно иной мир».

Если бы ее спросили, что означают слова «иной мир», она, пожалуй, не смогла бы объяснить, сказала бы только, что иной мир — значит яркий, ослепительно яркий и все.

Свет фонарей отражался на темной поверхности залива, голубыми и розовыми пучками ложился на парковую аллею, на агавы и пальмы вокруг казино. Пальмы стояли неподвижными шеренгами, и только их огромные листья слегка колыхались, напоминая крылья сказочных птиц. Сквозь зелень пальм просвечивалось казино, а на его фоне чернели уходящие в небо стройные пики кипарисов.

— Как здесь красиво! Сколько света! — Эва от восторга стиснула руку Анджея. — Можно позавидовать тем, кто бывает здесь часто.

Анджей не успел ей ответить, как Якуб пренебрежительно махнул рукой, словно одним движением хотел погасить блеск прожекторов.

— Часто здесь бывают только дельцы. Фестиваль — это их хлеб. Красоты они не чувствуют. Они вообще не знают, что такое красота, и не восхищаться природой сюда приезжают.

— Ты права, Эва, здесь прекрасно. — Анджей пытался маневрировать между Эвой и Якубом. — Но большинство людей, которых мы здесь видим, действительно ничем не интересуются. Они являются на фестиваль из-за моды, со скуки или по делам. Они не похожи на нас, романтиков, ты сама в этом убедишься.

— Вы много видели в жизни, а я нет, только в кино, поэтому не портите мне настроение сразу.

Они поднимались по ступенькам казино. Эва украдкой рассматривала выходящих из автомобилей разодетых дам, изнеженных, холеных щеголих с фарфоровыми лицами.

— Большинство из них похожи на кукол с мертвыми улыбками, — шепнула она Анджею, отдавая ему пальто.

— Ты права, — согласился он, радуясь, что у нее появляется критическое восприятие окружающего и она уже не чувствует себя такой затерянной. Сколько ему стоило труда уговорить Эву надеть вечернее платье, привезенное из Варшавы.

Когда цветные меха спадали с плеч, участницы раута смотрелись куда менее эффектно, и Эва почувствовала себя уверенней. А все зеркала укрепляли ее веру в себя, на фоне мозаики дамских нарядов, розовых мраморных колонн в искрящемся свете канделябров ее лиловое платье очаровывало элегантной простотой. Скромная девичья прическа отличала ее от окружающих и подчеркивала естественное обаяние молодости.

Эва заметила на себе несколько мимолетных, изучающих взглядов, и в эту минуту Анджей шепнул ей на ухо:

— Прекрасно выглядишь. А ты боялась. Нос выше, любимая!

Она была счастлива.

Толпа гостей поднималась вверх. Эва взяла Анджея под руку, и они вошли в банкетный зал.

XXIII

Гости медленно шествовали из холла в основные банкетные залы, согласно правилам хорошего тона. Якуб посмеивался над светским ритуалом:

— Эва, обратите внимание, перед нами сборище шутов. Сейчас они медлят, но, подойдя к столам… Будут толкаться больше, чем у нас на дипломатических приемах, где тоже полно прихлебателей, всегда готовых поесть за чужой счет.

— Не знаю, я не бывала на таких приемах.

— Здесь вы насмотритесь. Но мы, Анджей, не будем соблюдать все их церемонии, давайте протискиваться вперед. Мне необходимо скорее поймать Альберти, пока его не накачали.

— Он любит выпить? — удивилась Эва.

— Да уж мимо рта не пронесет. А выпив, становится болтлив и любвеобилен. — Якуб выразительно посмотрел на Эву.

Персонал фирмы «О Глобо», которая и давала банкет, приветствовал гостей.

В главном зале стоял немолчный шум. Несколько сот гостей облепили уставленные яствами столы. Лязгали тарелки, столовые приборы, стаканы, то тут, то там раздавались первые взрывы смеха. Они вырывались из уст расфуфыренных новых, угасающих или вообще закатившихся звезд, которые после виски с содовой спешили продемонстрировать свой часто мнимый талант и беззаботное веселье. Куда ни посмотришь — деланные улыбки и гримасы радости на лицах. Каждый участник раута — мужчина или женщина — демонстрировал довольство собой, своим талантом, преуспеяние в делах, успех в обществе, хвастался своей любовницей или высоким покровителем.

Вокруг директоров фестиваля и влиятельных продюсеров вился целый улей секретарш, охраняющих своих работодателей, вельмож королевства поп-музыки.

Якуб тянул Анджея и Эву к ближайшему столу с закусками и говорил:

— Здесь уважаются особи с ярко выраженными чертами завоевателей. Поэтому у каждого такое вызывающее, спесивое выражение лица. Естественно, оно меняется в ту или иную сторону — прямо пропорционально толщине кошелька.

— Наверное, поляков здесь почти не замечают? — спросила Эва.

— Почему?

— У них нет кошелька, набитого долларами.

— Долларов, конечно, нет, но мы представляем государственный капитал, заказываем большое количество пластинок, приглашаем музыкальные коллективы и артистов на выступления. Заграничные воротилы очень заинтересованы в контактах с соцстранами. Но мы отвлеклись, в данный момент актуальнее поговорить о лангусте. — Он тянулся за тарелками, приборами, подавал их Эве и Анджею, который не любил парадных приемов и чувствовал себя неловко. Якуб, напротив, уверенно атаковал заставленный стол. Как полководец, он быстро оценил поле битвы, сверкающее металлическими блюдами, батареями рюмок, индейками в малаге, поросятами и прочими деликатесами, и продумывал стратегию. Лангусты и омары наверняка исчезнут первыми, поэтому он и направил свой удар по этому слабому флангу. Он подцеплял гигантских раков, накладывал Эве розовое мясо, маслины и кружки ананасов.

— Бразильцы любят сладкое. Они едят ананасы с лососем, крабами, ветчиной. Эва, прошу вас, смелее разрушайте эту композицию.

— Спасибо, но вы слишком много положили лангуста, я никогда его не пробовала.

— К этому нужно виски.

— Спасибо, — отказалась Эва. — Я пить не буду.

— Ну тогда мы с Анджеем возьмем себе по стаканчику. А для вас… Анджей, видишь там на столе «компари». Эва, не сопротивляйтесь, цветное стекло в руках женщины прибавляет ей очарования. Достаточно пригубить. Я пошел за стаканами… Смотри, Анджей, как они интересно устроили, видите установки с виски.

В стороне от столов высились дивные сооружения, какие-то металлические виселицы, где горлышками вниз висели бутылки, вставленные в автоматы. Желающий выпить, а в таких недостатка не было, нажимал на пластиковую пробку бутылки, и в подставленный стакан лился золотистый напиток.

— Оригинально, эстетично и не надо ждать официанта. За здоровье Эвы. — Якуб болтал не умолкая.

Всего было в изобилии: лососи, омары, груды бразильских «камаронов», горячий бекон, дымящаяся ветчина, обложенная ломтиками бананов, подкатывали тележки с национальным бразильским «чураско» — на железных вертелах огромные куски разнообразного мяса: говядины, баранины и румяных поросят, умелые повара ловко отрезали дымящиеся ароматные порции. К мясу обязательно полагалась ложечка маниоки. Официанты рекомендовали ее, объясняя, что ни один уважающий себя бразилец не возьмет в рот кусок «чураско» без маниоки.

Якуб, одержав победу над омарами, решил ударить по правому флангу банкетного поля, откуда долетал запах печеных ягнят и поросят.

— Мои дорогие, — обратился он к Эве с Анджеем, — Альберти может быть только около стола с горячими блюдами, мы идем туда, — возвестил он тоном, не допускающим возражений.

Они подошли к желанным столам, и Анджей наконец-то увидел Альберти.

— Действительно он здесь, я уже его вижу, — шепнул Анджей.

— Где? — спросила Эва.

— Вон толстяк во фраке.

— Лысый? В очках? Это он стоит с двумя девицами? — В голосе Эвы звучало удивление. — Одна в зеленом велюровом платье, другая в черном с дорожкой пуговиц на плечах?

— Вот оценка истинной женщины, — похвалил Якуб.

— Я говорю не про этого лысого урода, а про его спутниц. Они очень красивые. Странно…

— Его внешность никого не волнует! Владельцу большой музыкальной фирмы красота не нужна, — поучал Якуб.

— Но ему не помешало бы быть хоть чуть-чуть симпатичнее, я бы сказала, поподжаристее…

Анджей не услышал ничего необычного в ее голосе. Якуб же посмотрел на Эву с саркастической улыбкой. Она заметила это и поняла, что брякнула глупость, вроде как бы примерялась к этому откормленному торговцу. У Якуба у самого вид сводника. «Вот дурочка, треплю языком, а этот прощелыга уже торопится с выводами», — расстроилась Эва.

Якуб предложил подойти к Альберти.

— У меня нет ни малейшего желания, — произнесла Эва преувеличенно резко.

— Почему? — удивился Анджей. — Мы сможем поблагодарить его за приглашение.

— Ты уже благодарил, по телефону.

— Эва, сам факт, что вы будете разговаривать с ним, здесь учитывается. Таков уж свет, тут все на виду.

— Именно этого я и не хочу. Во всяком случае, очень прошу вас — ни слова о моем пении. После вчерашнего концерта я сделала для себя кое-какие выводы.

Анджей знал, что два дня, проведенные в Канне, и особенно вчерашний концерт, поселили в ней сомнения. Все было интересно, тот, «иной мир» продолжал казаться ей захватывающим, но одновременно с восторгом росло неверие в собственные силы. Все, что она видела, было рассчитано, оплачено и отрежиссировано. На фестивальных гала-представлениях выступали молодые, неизвестные певицы, но вокруг них уже была организована реклама, на бульваре Круазетт — транспаранты, фотографии, магнитофонные записи; на эстраде — выступление конферансье на нескольких языках, специальный оркестровый туш, оплаченные «браво» при выходе и уходе со сцены, прекрасно продуманный наряд. Движение, улыбка — все рассчитано, все продумано, вплоть до поклона.

— Посмотри, Анджей, — говорила она во время концерта, — дебютантки, еще никому не известные, так уверены в себе, словно покорили весь мир.

— Это только кажется. Просто они прекрасно вышколены.

Когда они возвращались домой, Эва была неразговорчива. Она поняла, что сегодня исчезла надежда стать настоящей певицей. По сравнению с дебютантками, некоторые даже были моложе ее, она ничего не умела. «Самодеятельность, безвкусица, с такой подготовкой можно выступать только в польской провинции», — твердила она, до поздней ночи вспоминая гала-представление. А потом призналась лежащему рядом Анджею:

— Хорошо, что ты привез меня сюда. Здесь навсегда у меня выбьют из головы желание быть эстрадной певицей.

— Эва, почему ты так раздражена? Сколько мишуры и дешевки в этих гала-мероприятиях. Безобразная декорация сцены, весь показ проведен на низком уровне. Правда аппаратура у них все же прекрасная, с помощью ее любой голос может звучать чудесно. Ну и аранжировка песенок превосходно сделана, хотя я не очень в этом разбираюсь.

Он пробовал ее утешить, хотя в душе был почти с ней согласен. «Я сделаю все, чтобы помочь ей стать певицей, но, если она откажется от своих сомнительных планов, все будет лучше и яснее. Я найду для нее работу, помогу продолжить учение».

Раньше он хотел, чтобы она занялась историей искусства, в чем он мог бы ей помочь, но после Венеции Анджей понял всю нереальность своих тайных надежд. В такие минуты он вспоминал слова Петра, что он палец о палец не ударит, чтобы помочь Эве, ибо понимает, какими это чревато последствиями.

Бал в залах каннского казино был в разгаре. Шум нарастал. В глубине заиграл бразильский экзотический оркестр…

— Поспешим, у нас последняя возможность, — шепнул Якуб и направился, раскинув руки, к Альберти. — Добрый вечер, милый синьор профессор! Я счастлив сегодня снова видеть вас!

Итальянец отставил тарелку, с которой только что отправил в рот горячего поросенка, и так же, как Якуб, приветственно поднял руки. Но они были до смешного коротки по сравнению с массивным бочкообразным туловищем профессора, поэтому высоко не поднимались. Альберти призывно размахивал ими, что должно было свидетельствовать о радости, охватившей его при виде приближающейся к нему троицы.

— Добрый вечер, милый директор! Добрый вечер, синьор Андреа! О, вы, как я вижу, в милом обществе! — восклицал Альберти.

И, разорвав круг своих поклонниц, старый ловелас уже здоровался с Эвой, не ожидая, когда ее представят согласно этикету.

— Добрый вечер, прекрасная синьорина!

Он не выпускал ее руку и совершенно бесцеремонно разглядывал лицо Эвы.

— Синьорина, я хотел бы вас приветствовать так, как принято в Польше. Имею ли я право?

Не дожидаясь ответа, он каким-то чудом заставил свое брюшко опуститься и, особым способом извернувшись, поцеловал Эве руку. Он сразу повел себя по-приятельски, что-то мурлыкал, снова и снова прикладываясь губами к Эвиной руке.

— Molto bella!

Эва была обескуражена и не решалась отнять руку. Анджей еле сдерживал раздражение. «Старый болван! Сколько ему лет? Наверное, далеко за шестьдесят».

Якуб тем временем подсовывал рюмки с виски, а Альберти, внезапно обретя подвижность, энергичными движениями брюшка расчищал место у стола для всей четверки. Ели, пили, разговаривали. Альберти расхваливал бразильских поросят и преувеличенно страдал, что говорит только по-итальянски, ведь прекрасная синьорина понимает лучше по-английски, а синьоры и по-французски, и по-итальянски, и начинал что-то бормотать на странных итальяно-английских «макаронизмах».

Он был недоволен фестивалем. Итальянская музыка, по его мнению, плохо представлена из-за вечных забастовок, транспортных трудностей и общего кризиса. Выступления на сцене для Альберти значения не имели. Они нужны одним туристам. Для него существует только купля-продажа авторских прав на производство дисков и кассет.

— На этих торгах, — говорил он, — нет ничего хорошего, пережевывание старого. Правда, есть латиноамериканские новинки, это главным образом негритянские ансамбли, особенно интересна Бразилия. Выступления бразильцев самые интересные. Столько темперамента, дикие, первобытные ритмы и какая скрытая сентиментальность! Поразительно! Прекрасно!.. — Он расточал похвалы бразильским ансамблям и, словно аккомпанируя его словам, в дальней части зала уже били бубны, звучали электрогитары.

Началась вторая часть раута — танцы.

— Эва, ты можешь представить себе, чтобы кто-нибудь здесь решился танцевать? Слишком много снобов, в этом накрахмаленном обществе, — сказал Анджей.

— Не представляю…

— Ошибаетесь, — перебил Якуб. — Правда, согласно хорошему тону, к танцам переходить следует не спеша, но потом, господи помилуй, какая будет давка на паркете! Начнут молодые, а потом двинутся и эти старые квочки со своими платными поклонниками. Большинство использует танцы для завязывания выгодных знакомств. — Он наклонился к уху Анджея и прошептал: — Скажи Эве, пусть будет поласковее с Альберти. Как я и предвидел, она в его вкусе. Я только что говорил ему о магнитофонной ленте с ее записью, может быть, завтра он ее прослушает.

— Не хочу вмешиваться. Впрочем, как видишь, она сама все знает.

Альберти был поглощен Эвой. Они разговаривали на английском, который Эва знала лучше, поэтому, когда Альберти не хватало слов или он притворялся, что не знает, как сказать, он громко призывал на помощь Эву. Она, смеясь, подсказывала, и их шумный диалог вызывал все больший интерес окружающей публики, которая с любопытством разглядывала прелестную девушку.

— Публика… мисс Эва?

— Audience… a favourite of the audience, mister Alberti[7].

— Да-да, большое спасибо.

Альберти с радостной беспомощностью вставлял итальянское слово и снова звал на выручку:

— Нет-нет, мистер Альберти …you want to say[8], — пробовала объяснить Эва.

— О, да, да, спасибо, спасибо! — развеселясь, выкрикивал богатый ловелас, все больше увлекаясь молодой полькой.

— Ты был прав. Восхитительная девушка. Знает, как вести себя с подобными типами. Смотри, как пылает ее лицо. Улыбка все-таки очень украшает женщину! Сейчас многие разглядывают ее с тайной завистью. Лишь бы успех не вскружил ей голову.

— Не говори глупостей, она скромная девушка.

— О чем вы сплетничаете? — прервала их Эва.

— О, ничего дурного. Поздравляем! Прошу вас, не прерывайте разговор с Альберти. Хвала английскому!

— Где там! Просто Альберти говорит еще хуже.

— Синьорина, — напомнил о себе Альберти, поднимая вверх бокал. — Ваше здоровье!

— Ваше, синьор профессор!

Все трое восхищались веселостью Эвы. Однако ни один из них не знал, в чем причина радостного блеска ее глаз и этих слегка кокетливых улыбок.

Уже несколько минут она чувствовала на себе взгляд мужчины, который по другую сторону стола разговаривал с группой гостей. Это был господин неопределенного возраста, с резко очерченным продолговатым лицом, очень элегантный. Выражение его лица то и дело менялось — оно было то холодное и суровое, что говорило о недоступности этого бизнесмена, то вдруг серьезность исчезала с его губ, и на лице появлялась обезоруживающая, манящая улыбка. Седеющий джентльмен превращался в очаровательного молодого человека, и тогда его взгляд встречался с глазами Эвы. Она чувствовала беспокойную радость, видела, что нравится незнакомцу, и это еще больше придавало ей веселости.

Неожиданно он поднял бокал и многозначительно взглянул на Эву. Она вспыхнула от смущения, не зная, как поступить. Не заметить этот немой жест? Но ведь уже заметила. Отвернуться? Принять с улыбкой?

Она не ответила, но, сама того не желая, потупила глаза, что означало: тост принят. И тут же схватила Анджея за руку, пусть тот тип знает, что она не какая-нибудь новая подруга старого ловеласа Альберти, а женщина, связанная с другим мужчиной, молодым и интересным. Ей казалось, что таким образом она повышает себе цену и одновременно показывает свою верность Анджею, который пока еще ни о чем не догадывался.

Незнакомец не сдавался. Он с оживлением обращался к своей компании, произносил тосты, смеялся, желая повышенным тоном привлечь внимание окружающих.

В какой-то момент он подошел к ним поближе и громко обратился к Альберти:

— Синьор Альберти, добрый вечер!

— А, синьор Джордан, добрый вечер, добрый вечер! — Итальянец искренне обрадовался.

— Ваше здоровье!

— Ваше, мистер Джордан! Скорее, скорее! — Альберти жестом приглашал к себе.

Джордан наверняка знал, что вокруг Альберти собрались поляки, но решил не показывать вида.

— Как, вы из Польши? Весьма приятная неожиданность. И вы тоже полька, если я правильно расслышал, мисс Эва?

Она кивнула.

— Чудесно. Как хорошо, что я могу завязать такое знакомство. У нашей фирмы мало контактов с польской музыкой.

Он бросил несколько похвальных слов о польской серьезной музыке, назвал фамилии современных польских композиторов. Когда же узнал, что Анджей не композитор, а художник, принялся расхваливать польский плакат, о котором тоже кое-что слышал.

Разговор постоянно прерывался. Его заглушал оркестр и все нарастающий шум танцующих пар, уже захвативших половину зала.

В присутствии Джордана от Альберти ускользала возможность разговаривать один на один с Эвой. Он пробовал вернуть внимание к себе и, перекрикивая громкие бубны и такты самбо, произносил все новые тосты.

— Синьор Джордан! Я поднимаю тост в честь польской музыки, польских гостей в Канне. Ваше здоровье!

— Ваше здоровье. Skoal, мистер Альберти. Прошу прощения, — Джордан обратился к Эве, — а как по-польски будет skoal?

— За здоровье.

— За здо?.. За здоровье! — Он поднял бокал в сторону Эвы. На его лице появилась мальчишеская улыбка. — За здоровье, good, мисс Эва?

— Very good, — ответила она.

Эва почувствовала, что ее голос задрожал, стал каким-то чужим. Она видела перед собой высокую фигуру Джордана, чувствовала его дыхание, его пристальный взгляд, и от ее недавней уверенности не осталось и следа. Сейчас самым сокровенным ее желанием было исчезнуть, она была уверена, что через минуту покраснеет и пойдет пятнами, словно впервые попавшая в свет девчонка из провинции. Рождающееся беспокойство подсказывало ей: «Возьми Анджея под руку и уйди отсюда».

Она подвинулась ближе к Анджею, но не успела и слова сказать, как к ней обратился Джордан:

— Мисс Эва, могу ли я пригласить вас на танец? Я хотел бы хоть раз в жизни потанцевать с полькой. О’кэй, господа?

— О’кэй! — отозвались Якуб и Альберти, а Эва буркнула что-то по-польски или по-английски: это могло быть и «please», и «пожалуйста» — и подала руку Джордану.

Анджей позволительно наклонил голову. А когда ставил недопитый бокал, красное вино качнулось и едва не пролилось на скатерть. Но он овладел собой и твердо поставил бокал на стол.

XXIV

Начали разносить кофе. Ароматный запах горячего, по-бразильски приготовленного кофе поднимался над тележками, в которых его подавали, и захватил всю территорию, легко поглотив запахи мяса, приправ, фруктов.

— Берем кофе, — призывал Альберти. — Бразильцы варят прекрасный кофе, намного крепче нашего итальянского эспрессо.

— Итальянский кофе-капуцино восхитителен! — встрял Якуб.

— А почему вы не возьмете коньяк или кофе? — обратился Альберти к Анджею, вырывая его из задумчивости.

— Простите, конечно, беру, беру.

— Вот так, — размахивал Альберти пухлыми ручка-Ми, — Джордан похитил у нас синьору, поэтому мы должны довольствоваться кофе и коньяком. Но шутки в сторону. Джордан очень солидный, предприимчивый менеджер. Он представляет концерн, который выпускает легкую и серьезную музыку, кассеты и диски, располагает собственными эстрадными ансамблями. Фирма влияет на музыкальные программы телевидения и радио, причем оживленную деятельность проводит как центральная контора в Лондоне, так и филиал в Париже. Это объясняется тем, что Джордан по происхождению француз, поэтому французский филиал — под его личным наблюдением. Фирма разрастается. Я сам заключил с ними несколько взаимовыгодных сделок на субиздания.

— Субиздания? Я что-то слышал, хотя и не очень понимаю, — обратился Анджей к Якубу только затем, Чтобы о чем-то говорить, потому что музыкальные сделки Альберти в эту минуту его меньше всего интересовали.

— Музыкальные фирмы покупают права у автора, а потом взаимно обмениваются ими, получая от этого соответствующий процент. Международные торги по экспорту музыки, на чем можно тоже сколотить миллионы.

Анджей не слушал.

Итальянец продолжал хвалить Джордана. Якуб с жаром поддакивал и потягивал коньяк, запивая бразильским кофе.

— Хорошо, что мы познакомились с этим англичанином или французом, черт его знает, а может, и американцем, — говорил он Анджею. — Это стало возможным благодаря Альберти и, совершенно ясно, твоей очаровательной Эве. Она ему понравилась. Да, она очень хороша. Посмотри, какая она элегантная и прелестная. Непринужденность делает ее еще привлекательнее. А как танцует! Наклон шеи, спокойное движение плеч, изящество в каждом движении. Вон она, — кивком головы Якуб показывал в другой конец огромного зала.

— Там такая толчея, что трудно кого-нибудь заметить. Да мне и неудобно следить, как они танцуют.

— Ты злишься? Тебе не нравится этот англичанин?

— С чего ты взял?

— Видно. Ты смотрел на него как-то исподлобья. Ревнуешь?

— Успокойся, ты просто плохо меня знаешь.

Он постарался не касаться в разговоре Джордана. Восторги по поводу англичанина и его фирмы не пробуждали в нем особого интереса. Но на душе было неспокойно.

Недавний разговор Эвы с Альберти, сластолюбивое, «клеющее» поведение итальянца вызывало у Анджея лишь ироническую усмешку. А вот сейчас все наоборот. Стоило взглянуть на элегантного Джордана — и он сразу почувствовал, что это возможный соперник.

Смех Эвы при разговоре с Альберти не вызывал тревоги у Анджея, а вот ее напряженное и встревоженное лицо, когда Джордан пригласил танцевать, дало ему повод для размышлений. Приглашение на танец было для нее неожиданностью, может, поэтому она сразу согласилась.

«Могла бы шепотом объяснить мне. Не понимаю ничего. И опять допускаю ту же ошибку, веду себя глупо, все время забываю, что нынешняя молодежь поступает всегда по-своему, а я смотрю на современный мир, как тогда, в годы моего «потерянного рая». Он любил это определение, не понимая, что старит себя, отдаляя свою молодость, превращая ее в мифы и легенды.

Его раздражали пошлые словечки Якуба о том, как очаровательна Эва. Старый циник перечислял ее достоинства, как стати лошади! Анджею вспомнилось, как в Янове Подлесском, где он был как-то на пленэре, один из управляющих тамошнего конного завода, этакий Якуб Куня от коневодства, учил его оценивать лошадь: как ходит, как ставит ногу, достаточно ли длинная шея, сколько изящества при сгибании путовой кости, как трясет гривой, взмахивает хвостом и так далее…

«Якуб красивое женское лицо рассматривает как пригласительный билет в постель. Любит он поволочиться и за юными девицами, и чужими женами. Интересно, чего это я взъелся на Якуба, при чем он здесь?» — Анджей глотнул коньяк.

Оркестр играл без перерыва. После самбы зазвучал рок-н-ролл, потом, чтобы дать чуть передохнуть, оркестр исполнил сентиментальное аргентинское танго. Музыка раздражала Анджея, назойливо лезла в уши. Ожидание Эвы, казалось ему, никогда не кончится, оно длилось бесконечно, а на самом деле прошло лишь четверть часа.

Около Альберти опять крутилась одна из девиц, сопровождавших его в начале приема, поэтому Якуб продолжил разговор с Анджеем.

— В пятницу Альберти уезжает, поэтому завтра или, самое позднее, послезавтра он мог бы что-нибудь организовать для Эвы. Только не знаю теперь, стоит ли говорить с Альберти или лучше с этим новым? Если бы они послушали ее запись, может, что-нибудь получилось бы.

— Якуб, ты же слышал, она говорила, что не хочет никаких проб.

— А может, теперь передумает?

— Она достаточно хорошо себя знает и все понимает. У нас в стране, где выступления не носят сугубо коммерческий характер, она может петь, да и то не на большой сцене. Она отдает себе отчет, что мировой славы ей не добиться.

— Ты раздумал сделать из нее примадонну?

— Я никогда не относился к этому с восторгом. Мне только хотелось сделать для нее все, что я могу.

— А для меня ясно одно: она справится сама. Красота дает женщине такие возможности, хотя, правда, редко приносит счастье.

— Эва это знает, кое-что уже пережила.

— Послушай, а как долго вы пробудете в Канне? — Якуб переменил тему разговора.

— Мне хочется показать ей юг Франции, Марсель и Тулузу. Я сам там никогда не был. Не знаю, правда, хватит ли денег. Живем по-студенчески.

— В казино не зайдешь?

— Я не один и не могу себе позволить столь безответственное развлечение. Сколько раз я все там спускал, до последнего гроша.

— Ну, а я загляну, но только перед отъездом. Да, азартная там атмосфера.

Вернулись Джордан и Эва, возбужденные, раскрасневшиеся. Завязалась пустая болтовня ни о чем: Джордан хвалил танцевальные таланты Эвы, просил прощения, что лишил общество такой милой особы, Альберти расточал комплименты, а Якуб бегал за официантом в надежде раздобыть коньяк.

Эва с нежностью взяла Анджея под руку и тихо объясняла ему:

— Ты не сердишься? На той стороне зала — буфет, Джордан затащил меня выпить кофе.

— Кофе можно было выпить и здесь.

— Прошу тебя, не злись! У Джордана интересные планы, о которых он не хочет говорить при Альберти. Они тут все друг от друга все скрывают. Когда мы будем одни, я тебе расскажу.

Альберти отозвала в сторону светловолосая резвушка, и Джордан, воспользовавшись его отсутствием, обратился ко всей тройке:

— Мне очень приятно находиться в вашем обществе, но я должен вас покинуть, у меня еще несколько деловых разговоров, поэтому прошу меня извинить. Мне хотелось бы более обстоятельно поговорить с вами о моем предложении, но только без лишних свидетелей, могу ли я пригласить вас на обед в «Карлтон», например, завтра днем?

— Спасибо, мистер Джордан, благодарим, — первым, от имени всех, принял предложение Якуб, чувствуя нюхом, какая представилась возможность познакомиться с изысканным меню ресторана «Карлтон».

Эва вопросительно посмотрела на Анджея, но чувствовалось, что у нее есть готовое решение.

— Спасибо, спасибо, — согласились они одновременно.

Джордан долго благодарил, потом достал визитную карточку и вручил ее Анджею.

— Надеюсь на встречу. Завтра в час дня буду ждать вас в холле гостиницы. На всякий случай записываю на карточке номер комнаты и телефон.

Когда он отошел, Якуб вскинул вверх две раздобытые рюмки «мартеля».

— Бери, Анджей! Пьем за здоровье Эвы!

— Почему за мое?

— Потому что только благодаря вам нас пригласили в «Карлтон». Представляю себе, что это будет за обед.

XXV

Было около трех часов. День, солнечный с утра, начал хмуриться. Ветер теребил верхушки пальм и немилосердно гнул зеленые кипарисы. Пошел дождь. Он разошелся не на шутку, сплошная стена ливня отделяла «Карлтон» от бульвара Круазетт.

Эва и Анджей ждали такси. Машины подъезжали редко. Возле них Джордан прощался с кем-то из гостей.

— Такси очень трудно сейчас поймать, я могу вас подвезти на своей машине, — любезно предложил он Эве и Анджею.

— Спасибо, — отказался Анджей, он не любил пользоваться чужими услугами. — А вот и такси.

— Тогда до свидания, до вечера.

— До свидания. Еще раз спасибо за прием.

— Я здесь ни при чем. Вы были гостями фирмы, в которой я работаю.

Когда они закрывали двери автомобиля, Джордан нагнулся к окну:

— Я прошу вас побыстрее решить этот вопрос, и, конечно, положительно.

— Хорошо.

Спустя пять минут они входили в скромный холл «Амироута», который не шел ни в какое сравнение с залами «Карлтона».

Старинный лифт неторопливо полз вверх и, приветствуя каждый этаж стуком, будто пританцовывая, проскакивал пороги между перекрытиями. Они молчали, делая вид, что вслушиваются в эти отзвуки. Деланная сосредоточенность несколько разряжала тягостное молчание.

Первой попробовала прервать его Эва.

— После «Карлтона» наша гостиница выглядит понуро, — сказала она, выходя из лифта.

— Я предупреждал, что это третьеразрядная гостиница. В первый день она тебе нравилась.

— Мне и сейчас она нравится, но они на это смотрят иначе. — Эва ответила сухо, и снова наступило молчание.

Они понимали, о чем надо говорить, но тема так неожиданна и необычна, что не хватало сил начать разговор. И только когда они вошли в номер, оказались наедине, Анджей, переборов себя, спросил:

— Ты довольна обедом?

Эва укоризненно посмотрела на него. К чему эта нелепая дипломатия, разговор должен идти о другом, ведь пятнадцать минут назад, когда они уже сидели в такси, Джордан еще раз напомнил, что ждет ответа, вот об этом должен сейчас говорить Анджей. И она не знала, что он скажет.

— Наверное, все, кого Джордан пригласил, были довольны, — ответила она уклончиво. — Ты ведь слышал восторги Якуба, ему чертовски нравятся всякие затейливые блюда, дорогие напитки. А я первый раз в жизни ела подобные лакомства, но они мне совсем не понравились.

— Не о еде речь.

— Понимаю.

Снова наступило молчание. На сей раз заговорила Эва.

— Почему ты не скажешь прямо: «Давай говорить о предложении Джордана!» Ты ведь все слышал.

— Да, я услышал сегодня, и, надо признаться, эта новость свалилась на меня неожиданно. А вот ты, по-моему, была подготовлена.

— Хочешь сказать, что он разговаривал со мной еще вчера, на приеме у бразильцев?

— Да, я думаю, ты имела время на размышление.

— Анджей, ты упрекаешь меня? Действительно, вчера вечером я ничего тебе не сказала, была так ошеломлена этим бразильским приемом и к тому же не приняла его слова всерьез, а сегодня…

— Дорогая, — стараясь быть спокойным, остановил он ее, — я далек от каких бы то ни было упреков. Ты поступишь так, как сочтешь нужным. Ты должна решать сама, я на это не имею права.

Эти слова задели ее, она подошла вплотную и посмотрела ему в глаза:

— Ты имеешь право, если, конечно, желаешь мне добра. Ведь со вчерашнего дня ничего не изменилось. Анджей, я прошу тебя, посмотри на меня, как раньше. Я готова немедленно отклонить любые лестные предложения, если ты будешь хоть немного против, можешь в этом не сомневаться.

Ее слова, как сладкий мед, пролились на его душу. Неужели она действительно не воспользуется таким соблазнительным предложением? Это даст ей возможность побыть несколько месяцев за границей, она будет работать секретаршей во вновь открываемом, как объяснял Джордан, филиале фирмы для обмена музыкальной продукцией с соцстранами. Может быть, это приманка, хотя для солидного менеджера такой прием чересчур наивен.

Якуб, как только услышал от Джордана о намерении основать отдел для сотрудничества с польскими фирмами, конечно, пришел в неописуемый восторг.

После обеда, когда все общество перешло в гостиную пить кофе, Якуб подсел к Анджею и, пока Эва и другие гости развлекались за соседним столом, начал убеждать:

— Слушай, Анджей, это удача для Эвы, и не только для нее. Ты понимаешь, что значит иметь своего человека в аппарате такой солидной фирмы? Она поможет в распространении нашей легкой музыки в мире, будет содействовать обмену ансамблями, певцами и так далее. Почему ты молчишь?

— Есть в этом что-то подозрительное. Эва тоже сразу не дала ответа.

— Она хочет посоветоваться с тобой, а ты сразу скис, будто у тебя во рту не коньяк, а уксус. Что здесь подозрительного? Что красивая девушка производит впечатление? Неужели ты не понимаешь, что Джордану просто нужны привлекательные сотрудники. А за Эву не бойся, она взрослый человек.

— Но согласись со мной, что все это весьма неожиданно. И решать надо сразу, сегодня, в крайнем случае завтра.

— Так всегда разговаривают деловые люди. И вы не тяните, уговори ее, чтобы она сразу же согласилась, Сначала она пройдет проверку здесь, в их секции на фестивале, ознакомится с работой, а потом поедете на месяц или два в Париж — прекрасная перспектива.

— Я слышал, что он предлагает и другой вариант: Эва возвращается отсюда в Варшаву, оформляет все бумаги и за их счет приезжает во Францию.

— Тогда дело расползется по швам. Надо ковать железо, пока горячо! Какое оформление бумаг? У нее есть паспорт — значит, все в порядке. Пусть едет в Париж, через два месяца она вернется в Варшаву и приготовит все к приезду Джордана. Он, естественно, захочет приехать в Польшу, чтобы на месте оговорить все вопросы обмена. Я повторяю, надо ковать железо — немедленно подписать контракт и завтра же переехать в «Карлтон».

— Спокойно, я пока еще в здравом уме. Зачем переезжать в другую гостиницу. По-моему, это ничего хорошего не сулит.

— Анджей, не калечь судьбу девочке! Такой шанс выпадает раз в жизни. И с завтрашнего дня она должна начать работать. Поэтому ей необходимо будет сразу же, чтобы не компрометировать фирму, перебраться в «Карлтон». Что тебя волнует? Он же платит не из своего кармана.

— Эва поступит, как захочет, я умываю руки, не желаю иметь с этим ничего общего.

Они не заметили Эву, которая стояла совсем рядом и слышала весь их разговор.

— Анджей, ты цитировал Пилата, а вернее, своего приятеля Петра, я не ослышалась? Почему вы умываете руки? Кого хотите распять? — спросила она с издевкой. — Не надо заниматься моей персоной. Я сказала Джордану, что завтра он получит ответ, а какой — мое дело, — отчеканила она и выразительно посмотрела на Якуба.

На этом разговор прервался…

Вернулись к нему только в гостинице «Амироут».

«Я готова немедленно отклонить любые лестные предложения», — звучали в ушах Анджея последние слова Эвы. — Неужели она действительно готова отказаться от предложения Джордана? Нет, нельзя, правду говорил Якуб, такое случается только раз в жизни. Может быть, у Эвы начинаются семь библейских лет «изобилия» после тех «голодных» лет разочарований и унижений?»

— Анджей, не сердись. — Голос Эвы звучал нежно. — Ведь и этот неожиданный подарок преподносит мне судьба только благодаря тебе. Без тебя меня здесь не было бы, я прозябала бы в Варшаве и хлестала бы водку. Не нужен мне ни Джордан, ни Альберти, ни Якуб, никто. Я люблю тебя, потому что ты ни на кого не похож. Ты другой, понимаешь?

Они сидели рядом. Спор утих. Эва посмотрела ему в глаза. В ее взгляде было столько правды, уважения, любви, что это могло растрогать и более твердого, чем Анджей, человека. Он любовался своей любимой Эвой, казалось, сама ее душа светилась в ее прекрасных глазах, он никогда не видел таких глаз ни у одной из женщин, нарисованных его любимыми великими мастерами.

— Родная, — ласково произнес он, — я сердился на Якуба, когда он уговаривал меня не медля согласиться на предложение Джордана, но сейчас, подумав, считаю, что отказываться не надо.

— Ты искренне это говоришь? — В голосе Эвы звучало удивление.

— Да. Я считаю, что ты должна неделю поработать, попробовать свои силы, познакомиться с их фирмой. Вечером на концерте ты скажешь Джордану, что согласна и что мы завтра переезжаем в «Карлтон». Я буду оплачивать номер неделю, до конца фестиваля.

— Он говорил, что фирма…

— Когда ты подпишешь контракт, они будут платить, но только за тебя.

— Но ведь гостиница очень дорогая.

— Знаю. Пусть тебя это не волнует. На неделю, наверное, нам хватит. А потом? Сократим путешествие, а возможно, ты поедешь с ними в Париж, тогда я полечу в Варшаву и буду ждать тебя там. Насколько я понимаю, он хочет, чтобы ты, познакомившись с их фирмой, работала для них в Польше. Во всяком случае, так он говорил.

Эва не ожидала такого оборота — возражения, поучения, что угодно, но согласие… «Кто знает, — думала она, — может, и его устраивает такая перемена? Ведь уже несколько месяцев я сижу на его шее…»

Минуту назад она готова была кричать, что не нужен ей ни Джордан, ни Париж, ни Канн, что она вообще не пойдет вечером на концерт, потому что хочет быть только с ним, с Анджеем, что с Канном никогда не будет связано столько неповторимых воспоминаний, как с милой Венецией. Все это она была в состоянии объяснить Анджею и сдержать слово, надеясь доставить ему радость, но теперь, когда он сам уговаривает ее согласиться работать в фирме «Лондон-мьюзик», ответ ее прозвучит иначе:

— Если ты советуешь, я попробую. Начну зарабатывать и перестану чувствовать себя обузой.

— Эва, милая, не говори так! Никакая ты не обуза. Я думаю только о том, чтобы твое самочувствие…

Она не дала закончить.

— Ты прав, работающий человек чувствует себя лучше, чем тот, кто вынужден жить за чужой счет. Не перебивай. Ты никогда не был в таком положении. Понимаешь, уважения достоин только работающий, а значит, независимый человек.

— Ты права. Ты имеешь право считать себя независимым человеком и сама решать свою судьбу.

— Поэтому вечером я скажу Джордану, что с завтрашнего дня приступаю к работе, а утром, как ты решил, мы переезжаем в «Карлтон». — Она рассмеялась. — Все как в оперетте. Знаешь, одно время я очень любила ходить на оперетту. Там все всегда хорошо кончается. Теперь и у меня все как в сказке, прямо из Варшавы — и вдруг Лазурный берег, «Карлтон», господи боже мой! Головокружительные перемены, не хватает только принца или гусара и дюжины шампанского. — Она обняла его. — Знаешь что, старик, а не выпить ли нам по рюмочке коньяку?

— Коньяк ты не получишь, вчера уже напробовалась. Поэтому разрешается выпить по бокалу вина.

— Вино так вино. Миримся? — Она протянула руку.

— Не было ведь никакой ссоры, но, если ты так считаешь, тогда миримся.

— Я люблю тебя, Анджей!

Вечером Эва дала Джордану положительный ответ, На следующий день после завтрака они стояли с чемоданами в холле «Карлтона», а два посыльных, портье и лифтер, ждали, когда можно будет подхватить их багаж. Анджей протянул паспорта услужливому администратору. Все было крайне неприятно, он с тоской думал об очаровании тихой «Амироут», с ресторанчиком и кафе-баром.

Час спустя одна из секретарш фирмы «Лондон-мьюзик» водила Эву по секции концерна, из одного бокса в другой, Анджей тем временем сидел с Якубом в клубной комнате, пил кофе и слушал его наставления:

— Ты правильно все решил, я был убежден, что ты не сделаешь глупости. Из этого секретариата Эва может выскочить еще и на эстраду. Как она должна тебя ценить! Я заказываю два коньяка, на счастье.

— Хорошо, но плачу я.

— Согласен. Правду говоря, это мне на руку. Вчера ночью я немного продулся в казино.

— Пошел все-таки?

— Тянет.

— Рулетка?

— Ага, на «шмендефер» денег не хватило. Впрочем, мне ни в то, ни в другое не везет, наверное, черт сидит в этом шарике. А такому вот Альберти всегда фартит. Фортуна — она всегда поворачивается задом к тому, у кого в кармане пусто.

— Слышал об этом, — поддакивал Анджей, который бывал в казино.

Впрочем, сейчас ему было не до этого, он опять не спал всю ночь и совершал сложные подсчеты: «Карлтон» в четыре раза дороже, чем «Амироут», отель за неделю поглотит все деньги. Надо менять планы. Если Эва действительно подпишет контракт и уедет в Париж, то он ни одного дня здесь не задержится, если же нет, они немедленно вернутся в Варшаву. Голова раскалывалась от мыслей.

Кельнер поставил на столик два «мартеля», а Куба продолжал:

— Я знал, что девочке повезет. Она фантастически красива, и голова на плечах. Приедет из Парижа через два месяца, не узнаешь ее. За ваше здоровье!

— Ты думаешь, что все уже решено?

— Наверняка. Испытательный срок — обычная липа. Им нужны молодые служащие в отделе для Восточной Европы, Альберти говорил, что они заинтересованы в контактах с соцстранами. Ладно, все ерунда, а чем ты думаешь заняться?

— Наверное, буду рисовать. Когда я один, у меня иногда появляется желание.

— Ну, замечательно. Твое здоровье, Анджей!

XXVI

Возраст и деньги.

Десятки раз повторял он эти два слова в разных вариантах, поскольку это мешало покою и работе. Одно из них было непреодолимо — 20 лет разницы. Для Эвы проблема возраста вообще не существовала, но сам Анджей никогда об этом не забывал. Годы не уменьшить никакими уловками. Да он и не думал заниматься так называемым омоложением, когда стареющие мужчины надевают джинсы, яркие свитера, отпускают реденькие волосы до плеч.

Другое препятствие — безденежье. Оно теоретически было преодолимо, хотя Анджей не любил работать только ради денег. «Деньги пахнут» — считал он нужным исправить высказывание римского императора, которое уже много веков служило всем желающим «очистить» нечестно добытые деньги.

Многие его коллеги-художники едва сводили концы с концами, как и он, поэтому Анджей вынужден был держаться за место в институте. Но встречались и ловкие мазилы, которые, чтобы получить заказ, охотно обивали министерские пороги и приемные различных учреждений. Их деньги пахли подхалимством и банкетными встречами, на которых обмывались заказы, закупки или награждения на конкурсах.

А здесь, в Канне? Сколько он насмотрелся на дутых бизнесменов, на владельцев музыкальных фирм, на менеджеров, этих торгашей чужими талантами, а по существу невежд, одетых в цветные смокинги?

А кто такой Джордан, который уже несколько дней не выходит из головы? Что он значит без кошелька? Ноль. «Деньги дают возможности, благосостояние, — думал Анджей, — и всегда нужны. Никто от них не может избавиться». И именно теперь эти ненавистные бумажки ему особенно необходимы. Они живут в «Карлтоне», но на обед и ужин приходится ездить подальше от центра в дешевые бары и кафе. Нет денег на экскурсию в Ниццу, Монако или Антиб.

Анджей стоял перед зеркалом, брился и рассуждал:

— Физиономию уже не изменить, да и не в морщинах дело, но вот как быть с деньгами, чтобы не чувствовать себя бедным родственником. Ни поесть в ресторане на бульваре Круазетт, ни не дай бог пригласить кого-нибудь в гости… в «Карлтон». — Чаще всего сложные жизненные проблемы Анджей решал под жужжание бритвы. Он машинально натягивал пальцами кожу, смотрел в зеркало и думал…

Он знал, что пойдет туда, поэтому брился не утром, а после обеда, чтобы получше выглядеть.

Часть денег необходимо оставить в номере. Он возьмет с собой 1000 или 1200 франков. Эти деньги были предназначены на те две недели, которые они хотели, живя по-спартански, провести в Ницце, Марселе и на оставшиеся вернуться домой, а если удастся, даже съездить в Рим. Но о Риме Анджей пока не решался сказать Эве.

На сегодняшний день планы несколько изменились: Эва сама должна ехать, правда без него, и не в Рим, а в Париж. Он ни за что туда не поедет. Франков ему хватит всего на несколько дней, а ехать в Париж, чтобы пересесть из одного поезда в другой, — абсурд.

Он надел темный костюм, нацепил модную бабочку и был готов к выходу. Еще раз посмотрел на часы. Около четырех. Вот уже несколько дней Эва кончает работу в семь вечера, значит, в его распоряжении неполных три часа. Мало. Он достал бумагу и написал:

«Эвочка, может быть, приду поздно, не нервничай, жди меня терпеливо, пойдем вместе ужинать. Анджей».

От «Карлтона» до казино было метров двести, уже через несколько минут он стоял в игорном доме и сообщал свою фамилию.

— Одну минутку, мсье, — извинился работник казино и полез в огромную, занимающую всю стену картотеку.

«Проверяет, нет ли меня в черном списке. Это делается во всех казино». Анджей спокойно ждал результатов.

Служащий проверил и теперь улыбался с неслыханно услужливым обаянием, кивая лысой головой, — видимо, выражая огромную радость казино при появлении нового, не внесенного до сих пор в картотеку, посетителя.

— Прошу вас, мсье… — и он безошибочно произнес его славянскую фамилию.

Швейцар в голубой ливрее уже открывал перед ним бронзовые двери и, не глядя на показываемый ему входной билет, объявил:

— Мсье, — назвал он фамилию Анджея, — прошу вас.

— Спасибо, — буркнул Анджей и подумал: «Вот черт, какой вышколенный персонал. Когда это он успел услыхать или подсмотреть в паспорте мою фамилию? Это, наверное, шпик в ливрее».

Двери за ним захлопнулись. Реальный мир остался по ту сторону, призрачный мир встретил Анджея характерным, знакомым ему шелестом и тихим разговором. Со всех сторон долетал сухой шорох жетонов, словно где-то сгребали в кучу орехи.

Он прошел в глубину зала по мясистому, зеленому как трава ковру. За каждым столом, осажденным дряхлыми старцами, юношами, сгорбленными женщинами и очаровательными девушками, происходила почти религиозная церемония. Лица склонялись над святая святых, над золотоносной чашей счастья и надежды. Если кто-то глядел в сторону, все знали, что он только прикидывается равнодушным, слух же его максимально напряжен. Ухо ждет голоса крупье, который каждые несколько минут торжественно объявляет:

— Ставки сделаны, — и через минуту, — тройка, красное, нечет…

Лопатка крупье сгребает жетоны проигравших. Лишь кое-где остаются разбросанные островки счастья.

Анджей шел от стола к столу и слышал почти одни и те же цифры: «двадцать три», «двадцать», «чет», «пасс»…

«Двадцать, — усмехнулся он. — Столько лет Эве. Хорошо, что я не привел ее сюда, эта забава не для молодых девушек. Здесь есть особы ее возраста, но глаза у них уже затуманены, словно они загипнотизированы голосом крупье, движениями его руки, от которой зависит счастье».

— Двадцать, — услышал он снова.

«Возраст Эвы… Что это — хорошая примета, или предсказание поражения?»

Двадцатка находится в самом центре расчерченного зеленого сукна. Там же, в центре, и семнадцать. Они соседствуют по вертикали, и, если их соединить, они могут лечь в основу плана игры.

Он знал, что одни избегают ставить на числа в центре, другие ставят на небольшие числа, а кто-то предпочитает только большие.

Некоторые пытаются выиграть с помощью «теории вероятности», изучают «привычки» рулетки или силу броска крупье. Перед ними почти всегда лежит одно и то же количество жетонов. Такой игрок живет милостью рулетки, и после восьмичасового рабочего дня в казино он выносит отсюда несколько десятков добытых франков.

Бывают такие, что ставят хаотически и слепо верят в свою интуицию. Они постоянно меняют деньги на новые жетоны, проигрывают, меняют опять и составляют главный источник доходов казино. Но Анджей знал, что если кто-нибудь когда-нибудь выигрывал огромные суммы, то это были именно эти сумасшедшие. Счастливцы среди них встречались редко, но когда такой все-таки получал большой выигрыш, то сразу же начинал второй этап игры и беззаботно спускал все до нитки.

Раньше, приходя в казино, он сразу шел к кассам, покупал жетоны и начинал игру. Сегодня же, хотя время было ограничено, он решил сначала обойти все столы, чтобы попытаться интуитивно почувствовать, за каким из них ему может повезти. Он шел от одного стола к другому и глазами скорее художника, нежели игрока присматривался к лицам, искаженным гримасой ожидания, к глазам, прикованным к последним скачкам шарика, к рукам, по которым всегда можно узнать характер человека.

Вдруг он вздрогнул при виде рук, передвигающих жетоны по зеленому сукну. Изнеженные старческие пальцы с массивными перстнями казались кровожадно-хищными. Анджей взглянул в лицо мужчины — и был потрясен. Какое лицо! Если с этого человека снять смокинг и надеть на него зеленый мундир эсэсовца, он вполне мог бы оказаться врачом из концлагеря Маутхаузен, выбивавшим молотком у узников золотые зубы, которые потом отдавал переплавлять на толстые перстни и браслеты.

Может, это тот самый из лагеря, одержимый золотой лихорадкой, но тогда не было ни риска, ни азарта. Риск был уделом людей в полосатой лагерной одежде.

«Да, скорее всего, я не ошибаюсь, — подумал Анджей. — Рожа та же, и лапы те же, только тогда у него в руках был молоток, а сейчас лопатка для загребания жетонов».

Здесь, в казино, Анджей неожиданно подумал о себе, что он человек азартный. Правда, умеет владеть собой, сдержан, но, когда начиналась игра… А может, не игра, а борьба? Тогда он был способен на риск и всегда считал, что, если бы не эта его черта, ему давно бы не ходить по земле.

Он как-то рассказывал об этом Ренате. Поделился этим и с Эвой. Сейчас ему вспомнился один из его рассказов:

— Понимаешь, если бы я не рисковал, я бы не сидел сегодня рядом с тобой. Во время оккупации я спасался от немцев, испытывая судьбу, ставкой была жизнь, играл я не с шулерами, а с преступниками, убийцами, которых надо было перехитрить, победить спокойствием и мужеством. Я умер бы, как сотни других узников, если бы, подчиняясь приказу, работал целую смену в каменоломне с врубовым молотком в руках.

— Что же ты делал?

— Искал какой-нибудь погреб, бросал работающий молоток туда и просиживал всю смену, не растрачивая калорий. Я ежедневно мог получить пулю в лоб, потому что это был саботаж. Пуля или отдых. Я выигрывал, потому что эсэсовец заглядывал только туда, где переставал работать молоток. Я рисковал в шахте, в каменоломне, каждый день играл с врагами, и риск принес мне выигрыш: в конце войны я бежал через окошко вагона для перевозки скота, когда нас перевозили в другой лагерь. Была ночь, немцы обшаривали лес фонариками, стреляли в меня. Я выиграл жизнь, когда мне было столько, сколько тебе: двадцать лет.

— Двадцать, красное, черное, пасс, — снова донеслось до него. Жаль, что не было жетонов, а то поставил бы на двадцать, выиграл и начал бы второй этап.

«Сегодня я, наверное, проиграю, — подумалось ему. — Пропадут деньги. Тогда будет полная ясность, мне ничего другого не останется, как проститься с Эвой и завтра же вылететь в Варшаву. Игрой руководит черт, а он всегда старается помешать человеку», Анджей подошел к кассе, положил пятьсот франков — половину имеющейся в его распоряжении суммы:

— Пожалуйста, пятьдесят штук.

Был восьмой час, когда он поставил последний свой жетон, случайно найденный в кармане… «Все в порядке. История повторяется». Он покинул невезучий стол, что далось с трудом.

Бумажник был пуст. Правда, в левом кармане пиджака лежала еще неприкосновенная сумма, которую он должен был оставить в гостинице.

«Нельзя, нельзя», — мысленно повторял он, но продолжал ходить от рулетки к рулетке, наконец остановился около стола с надписью, где были указаны самые низкие ставки — от десяти франков. Именно за этим столом часа два назад Анджей видел человека, похожего на эсэсовца. Его уже не было…

«Выиграл и улетучился», — решил Анджей.

На месте «эсэсовца» сидела пышная сорокалетняя блондинка с несколько грубоватыми манерами. Она выигрывала, потому что ее грудь, которая закрывала большое пространство зеленого стола, лежала на огромной куче жетонов. В ту минуту, когда Анджей остановился, крупье пододвигал к ней стопки только что выигранных жетонов. Она алчно сгребала их и громким смехом возвещала о своем рулеточном счастье.

Ее восторг раздражал соседа, пожилого человека, похожего на пса боксера. Он затыкал уши, показывая другим игрокам, сколь неприлично громко возвещать о своей радости. Они сочувственно относились к его возмущению.

«Забавно, как люди не умеют себя вести в минуты успеха, — думал Анджей. — Эта баба всех раздражает, но кресло, в котором она сидит, явно счастливое. Немцу там тоже везло. Если бы иметь сорок, точнее, тридцать шесть жетонов на два броска, можно было бы получить несколько тысяч… Я свинья, я должен… не имею права бросаться деньгами…» Анджей долго, ругал себя. Это приносило облегчение. Он решительно подошел к кассе и тут, к своему удивлению, заметил знакомые хищные руки с большими гербовыми перстнями. Двойник эсэсовца на сей раз в обществе смуглой девушки тоже подошел к кассе купить новые жетоны.

«Ага, проиграл! — подумал Анджей со злорадством и тут же, услыхав разговор мужчины с девушкой, испытал угрызения совести. — Они говорят по-испански — значит, не немцы», — понял он.

С жетонами в руке он вернулся к столу и встал позади кресла блондинки. Она проигрывала, не было слышно ее дерзкого смеха. Шла большая игра. Ловкие руки крупье кидали жетоны на указанные места, изредка подправляя лопаткой менее точные броски.

Анджей колебался. «Теперь ищи счастья среди круглых цифр, — подсказывал внутренний голос, — 10, 20, 30. Лучше всего 20, самый центр. Не изменяй цифре, которую однажды выбрал! Будь упрям, как одинокий рыболов, который закидывает удочку в одно и то же место! На 20 никто не ставит, боятся, долго не выходила, а ты не бойся! Рискуй! Вперед!»

Он извинился перед блондинкой, наклонился и протянул крупье 18 жетонов.

Ставка была довольно непривычная. Одна цифра обставлялась крайне редко, тем более двойными жетонами. Мужчина с лицом боксера снисходительно глянул на нового игрока: азартный безумец. Минута — и карманы будут пустыми, а он исчезнет, словно его никогда и не было. Блондинка вывернулась, чтобы посмотреть на Анджея, и скорчила глупую гримасу… Как можно быть таким простофилей и верить только в одну цифру! И ведь он даже не хочет подстраховать себя, поставив еще на какое-либо число.

— Тридцать, четное, красное.

Жетоны Анджея превратились в беспорядочную кучку и последовали в банк рулетки.

«Я проиграл. Однако мой ангел-хранитель всегда предлагает мне два варианта, этот я выбрал неудачный. Ладно, ставлю последние жетоны. — Вытаскивая из карманов жетоны, он нащупал ключ от чемодана. — Завтра надо будет складываться. Комедия окончена».

Он снова положил перед крупье 18 жетонов и слово в слово повторил прежнюю ставку.

Крупье опять долго возился, в квадрате вокруг 20 становилось тесно.

Он был спокоен. «Да, прав Якуб: игрой руководит черт и везет лишь счастливчикам и тем, кто в сговоре с темными силами. Удача придает уверенности, человек теряет страх и выигрывает. Ставит и сгребает деньги. Если же фортуна отвернется, надо прекращать игру. А я опять поддался искушению», — думал Анджей, уже не глядя на рулетку.

— Двадцать! — взвизгнула итальянка.

Ее крик опередил голос крупье. Когда он оглашал результат, она уже только бормотала: «Невозможно… невозможно…» и рукой что-то рисовала в воздухе. Игрок, похожий на пса, тряс свисающими щеками и опять нервно стучал пальцами по уху.

«Однако я выиграл! Не верится!.. Нет, это Эва выиграла. Для нее я шел на риск. Двадцать — ее число…»

Крупье уложил жетон на жетон и, пододвигая Анджею стопки круглых и прямоугольных жетонов, назвал сумму выигрыша: 5 тысяч 760 франков!

Анджей бросил несколько кружков крупье на чай, жетоны же большей ценности рассовал по карманам… Спокойно отошел от стола, обменял жетоны на франки. Крупные банкноты сунул в карман. Направляясь к дверям, он бросил взгляд на часы. Девять часов. Эва наверняка волнуется — он еще никогда не оставлял ее одну. Но зато их обоих ждет такой вечер! Как она удивится, когда он пригласит ее на ужин в «Карлтон» или в «Мартинез». А может, успеют позвонить Якубу и пригласят его…

Когда Анджей выходил из зала, швейцар снова безошибочно произнес его фамилию:

— До свидания, мсье…

— До свидания, — ответил он и оставил швейцару чаевые.

Бронзовые двери закрылись. Мир иллюзий и обманов исчез, снова перед ним бульвар Круазетт. Пульсируют огни, шелестят листья пальм, словно зеленые зонтики, раскрытые над аллеями…

Анджей шел быстрым, энергичным шагом. Он был доволен собой и чувствовал облегчение: «Теперь мы будем независимы, и хотя бы в течение этой последней недели я перестану чувствовать себя бедным студентом».

От залива дул резкий ветер, насыщенный сыростью. Анджей с наслаждением втягивал соленый воздух. «Сколько в нем здоровья! Не то что в прокуренных залах казино, Хочется жить!» И порыв холодного ветра наполнил его грудь радостью победы.

XXVII

На бульваре он еще раз посмотрел на часы. Около половины десятого, пять часов просидел он в казино, Эва наверняка беспокоится. Может, ее надо было предупредить, куда он идет? Нет-нет, правильно, что он этого не сделал. Она бы переволновалась, и, кроме того, у каждого человека должны быть свои тайны.

Было поздно, но ему хотелось пройтись вдоль моря. Нужно отдохнуть, прочистить мозги от азартного угара, обдумать свои впечатления… Ах, эти лица в казино! Он следил за ними, минутами они приковывали его внимание больше, чем шарик, мечущийся по рулетке.

В любом лице отражаются сегодняшний день, сегодняшний мир, следы прошлого и будущее. Он всегда внимательно изучал лица людей, пробовал передать все затаенное в них.

Он видел неуверенность, тревогу и беспомощность.

«У твоих героев всегда какие-то затуманенные лица, — удивилась Эва, когда он показал ей несколько своих картин и рисунков. — Это мне даже нравится, но только издалека, а вблизи почти ничего не разбираю». — «Эва, но ведь я не фотокамера, — объяснил Анджей. — То, что мне интересно, я разглядываю как бы прищуренным глазом. Я так вижу мир, кто-то по-другому, а копировать старых мастеров глупо: время другое и лица другие».

Он вспомнил толпу в казино, мозаику лиц, нависших над зелеными эллипсами рулеточных столов, все просилось на бумагу.

В этих лицах таилась всепожирающая алчность. Для некоторых участников происходящего «таинства» игра заменяла работу, борьбу за существование, за первенство. Многие играли, чтобы потратить деньги или убить время. Их лица выражали полное равнодушие, а глаза были каменные и холодные, словно богатство и пресыщенность умертвили в них остатки человечности.

«Через этих монстров, — думал Анджей, — можно показать безумство мира с его взрывами, страхом и вожделениями».

Он давно уже прошел «Карлтон», сильно дул ветер с моря. «Ладно, эти десять минут меня не спасут, — утешал он себя. — Сегодняшний вечер столько дал впечатлений, так и хочется сесть за работу. Когда на душе покой, появляется непреодолимое желание рисовать, а не шляться по кулуарам скучного фестиваля. С завтрашнего дня необходимо собраться, сесть за работу, сделать наброски, пока все эти лица не выветрились из памяти. Буду ежедневно писать. Эва пусть ходит на свою работу, дам ей деньги на покупки, и у нее будет возможность самостоятельно гулять по городу. Каждая женщина любит магазины, тем более такая юная, как она».

Он был уже в холле гостиницы. Эва наверняка в номере, поэтому нет смысла спрашивать ключ. Однако что-то его остановило, и он обратился к портье.

— Комната двести вторая, — спросил он, зная, что услышит: «Ключа нет».

Портье повернулся к деревянному щиту с многочисленными крючками, снял ключ и протянул Анджею.

Нет, это невозможно, он не верил. Однако ключ у него в руке. Ее нет в номере?

Недавняя уверенность и покой бесследно исчезли. Он слишком долго ждал лифт, слишком медленно поднимался на этаж, ключ не попадал в замок…

Анджей злился: «Веду себя как сопляк. Спокойно, спокойно… Наверное, у нее что-то произошло».

В течение последних двух дней Эва освобождалась ровно в семь часов. Он ждал ее в холле фестивального дворца. Сегодня не пошел, но в номере на всякий случай оставил записку. Может, она вообще еще не возвращалась?

Он открыл дверь и включил свет. Еще из коридора увидел ее свитер. Значит, приходила, переодевалась. Он распахнул шкаф, платье для выступлений висело там, но не было другого, выходного, которое в Канне она еще не надевала.

На столике у зеркала лежала его записка. Неужели она не прочитала? Он нарочно оставил листок на таком видном месте, возле зеркала.

Он подошел поближе. Листок тот же, однако надпись другая.

«Я не знаю, куда ты ушел и что с тобой делается, ты даже не позвонил. Альберти пригласил Джордана и нас с тобой на ужин, здесь, в «Карлтоне», в зале с колоннами. Я ждала тебя до половины девятого, дольше не могла, за мной зашел Альберти.

Анджей, очень тебя прошу, как только вернешься, спускайся вниз. Пока ты не придешь, я буду неловко себя чувствовать. Целую, Эва».

Он опустился в кресло и тупо смотрел на лежащее перед ним письмо. Что-то здесь не то. Пошла без него? Приняла приглашение, не дождавшись его? Не отказалась? Кажется, все ясно.

Он попытался взять себя в руки. Пойти или не пойти? Он будет выглядеть смешно, если не пойдет. Не пойти — плохо, а пойти — значит выставить себя на посмешище. Но она не должна была идти без него на этот ужин.

Что же она за человек? Может, прав был Петр, советуя с осторожностью заниматься будущим Эвы. «Пока ты не придешь, я буду неловко себя чувствовать». Выдумала, чтобы подсластить пилюлю.

Он вспомнил про франки, прежде всего надо устроить именно это… Он спустился вниз к администратору.

— Я хотел бы заплатить за номер, — обратился он к дежурной, золотоволосой деве в элегантном костюме.

— За какой?

— Двести второй. Со дня приезда и до следующей субботы. Всего за четырнадцать дней. — Он наклонился над стойкой и нетерпеливо ждал.

Она заглянула в регистрационную книгу…

— Вы ошибаетесь, у вас все оплачено. — Она что-то показала ему на гостиничном бланке. — Мистер Джордан предупредил, что номер оплачивается фирмой.

— Нет, это вы ошибаетесь. Номер заказан мною, и платить за него буду я.

— Я вас не понимаю?

— Вот именно поэтому я прошу вас не вмешиваться.

— Как вам будет угодно. В таком случае с вас тысяча шестьсот франков.

Рассчитался, взял счет и вернулся в номер. На душе стало намного легче. Никто не смеет платить за него или за Эву, пока они вместе. Якуб, конечно, счел бы его сумасшедшим. Анджею казалось, что он слышит его голос: «Ты идиот, никто, кроме бухгалтера фирмы, не узнает о твоем героическом поступке».

Едва он только успел открыть дверь, как зазвонил телефон.

— Алло!

— Наконец-то, Анджей, что с тобою происходит?

Голос Эвы показался ему чужим, звонким: может, он просто редко слышал его по телефону, а может, она успела уже выпить? В столь милом обществе наверняка не обошлось без выпивки.

— Ничего не происходит, я был очень занят, расскажу, когда ты придешь наверх.

— Спустись лучше ты, все о тебе спрашивают. Ты читал мою записку?

— Да.

— Так почему не спускаешься?

— Мне кажется, я там не нужен.

— Не говори глупостей! Ты должен прийти, это элементарные правила приличия.

Он засмеялся: что-то новое, она учит его правилам хорошего тона.

— Почему ты смеешься? — Голос Эвы задрожал. — Пойми, они оплатили нам номер, заключили со мной договор, у меня уже есть комната в Париже, у этой милой Эдит. Она тоже здесь! Зачем их обижать!

— Не они платят за гостиницу, плевал я на их услуги. — Он был груб.

— Анджей, я не узнаю тебя. Ты обижен на меня? Тебя не было, я ни в чем не виновата. Спускайся немедленно, иначе я разревусь! Анджей, прошу тебя, милый. Ну почему ты молчишь? — Ее голос срывался.

Наверное, он грубо с ней разговаривал, это так на него не похоже. Он умеет владеть собой и должен выдержать все.

— Ладно, не нервничай, иду. Жди меня в холле.

Он решил спуститься вниз, чтобы не выглядеть смешным ревнивцем, сегодня пусть будет так. А завтра?

XXVIII

Все было как прежде: станция Местре, потом лагуна, на ней буи, машины и контейнеры, мчащиеся по автостраде, купол церкви Симиона Пикколо, и наконец — поезд понуро въезжает под металлическую крышу вокзала Венеция — Санта-Лючия…

Гостиница «Флорида», Джованна.

— О синьор, добрый день. — Она улыбалась.

— Добрый день, синьора. Как поживает мой старый номер?

— К сожалению, он занят, — искренне огорчилась Джованна. — Я могу предложить вам такой же, только этажом выше.

Номер находился прямо над 18-м, и в окно было видно все то же: головка купидона, его отбитая нога и садик, который сверху действительно был величиной с платформу грузовика. В номере такая же мебель, как и внизу, круглый столик для завтрака, кресла из красного дерева, шкаф и тахта.

Даже улыбка Джованны, которая его сопровождала, была такая же теплая и приветливая, как и раньше. Когда она узнала, что гость на этот раз точно будет один, на ее лице появилось сочувствие.

«Все так же, только выше, — не без сарказма заметил он. — Смотрю на прошлое с высоты». Сейчас он почувствовал это особенно остро.

Нет, не так же, нет Эвы. Две недели назад их приветствовала доброй улыбкой Джованна, они сидели в таких же креслах и ели завтрак, который подавал им всегда поющий Умберто, время от времени они смотрели на висящую рядом с зеркалом картину. Только здесь на картине гондола у моста Вздохов, а там была часть улочки Скьявони.

Акварели эти, по существу, ничего не стоили, но были ценными свидетелями счастья двух людей или по крайней мере счастья Анджея. Сегодня он был склонен присягнуть, что никогда не знал столько радости, как в уютном номере «Флориды». Коридоры и маленький холл с рекламными буклетами, с планом Венеции и картой Италии, висящей на стене, — все напоминало о невозвратимых днях.

Мучительная печаль жила в этих воспоминаниях, и, хотя он знал, что его ожидает, все же стремился сюда, где еще жил мираж его недавнего счастья.

«Я становлюсь сентиментальным», — подумал он и заставил себя заняться делами: распаковал вещи, положил все в шкаф, часть отнес в ванную, что привык делать сразу после приезда в гостиницу.

Потом он уселся в кресло и закурил. В город идти не хотелось, хотелось побыть одному. В поезде все время мешали болтливые соседи. Но вот наконец он остался один на один со своими мыслями.

«Я правильно поступил, — произнес он вслух и ужаснулся: голос был хриплый и фальшивый. — Неужели я опять разговариваю сам с собой? А может, не только разговариваю, но и обманываю сам себя? Действительно ли принято правильное решение?.. Как все произошло?..»

Он спустился к Эве, спокойно с ней поздоровался.

— Ты на меня сердишься? — Она подбежала к нему, едва он вышел из лифта.

— Нет-нет. Все хорошо сложилось, и тебе не пришлось столько времени сидеть одной. — Он поцеловал Эву.

Они шли через холл в ресторан. Анджей издалека уже заметил массивную шею Альберти, сидящего спиной к входу с какими-то резвушками, а напротив него — улыбающееся лицо Джордана.

— А где ты был? — Голос Эвы стал спокойнее.

— Играл в казино.

— Я догадалась. Тебе не повезло, поэтому ты такой кислый?

— Представь себе, наоборот. Я выиграл. Первый раз за много лет. Видимо, перестает везти в любви, — пошутил он.

— Счастливец. — Она не расслышала его последних слов. — Поздравляю. Много выиграл?

— Не очень, но на ближайшие недели хватит.

Они подошли к столу. Их приветствовали веселыми выкриками. Все уже поужинали, выпили, а теперь сидели за десертом и коньяком.

Альберти пододвинул Анджею меню и предложил заказать что-нибудь на ужин.

— Спасибо, я поужинал. Если можно, коньяк и кофе.

— Ты наверняка ничего не ел. Съешь хотя бы струдель, — уговаривала Эва, сидящая между ним и Джорданом, напротив Альберти.

— Ладно, струдель так струдель, но я должен немного выпить, — сказал Анджей Эве по-польски, — буду лучше себя чувствовать. Они ведь уже под градусом. — Он смотрел на полуголых девиц рядом с Альберти и на светловолосого служащего из свиты Джордана, который развлекал брюнетку в бальзаковском возрасте, сидящую слева от него.

— Это госпожа Эдит, — шепнула Эва и перешла на английский. — Мисс Эдит так любезна, что приютит меня в Париже. Она живет одна в большой квартире.

Госпожа Эдит обнажила в улыбке красивые, сверкающие белизной зубы. Сейчас она выглядела по-настоящему красивой, несмотря на очки.

— Я живу на Пти-Мюск, 25. Вы, вероятно, знаете Париж, а может быть, и эту улицу?

— Да, мадам, это, кажется, недалеко от площади Бастилии, выходит прямо к Сене.

Он так свободно и легко включился в разговор, что Эва, возбужденная от радости, придвинулась к нему:

— Я люблю тебя, Анджей, и не думай, что у меня что-то с этим Джорданом…

— Успокойся, — ответил он, уловив в ее словах какой-то неприятный оттенок.

Однако усмехнулся, показывая, что верит ей. Украдкой он пытался рассмотреть англичанина. Джордан выглядел сегодня превосходно.

«Он моложе меня лет на десять. Какая огромная разница», — думал Анджей и смотрел, как кокетничали с англичанином сидящие напротив девушки, как скалились в улыбке после каждого его слова. Только Эдит не проявляла интереса к своему шефу.

Тогда, за столом, ничего особенного не происходило.

Время от времени кто-то уходил танцевать. Рок-н-роллы, кофе, коньяк, и вечер был окончен.

Когда они вернулись к себе, Эва с искренним удивлением произнесла:

— Ты вел себя прекрасно, а я боялась, что устроишь скандал.

— Какой скандал?

— Я всегда считала тебя человеком, способным на активные поступки, вот и ждала. Трусом ведь тебя не назовешь.

— Я знал, что тебе нужны хорошие с ним отношения. И это понятно, если ты решила ехать в Париж.

— Это уникальная возможность, — сказала Эва, направляясь в ванную. — Думаю, на моем месте никто не поступил бы иначе.

— Не знаю.

Его ответ, словно пощечина, ударил ее. Эва резко обернулась и, выговаривая отдельно каждое слово, произнесла:

— Как это не знаешь? Разве у тебя иное мнение?

— Нет, мне просто кажется, что не все так быстро хватаются за подобные предложения.

Это прозвучало слишком резко. Она должна ответить ему.

— Анджей, я тебя не понимаю, ты становишься несправедливым и злым. Еще совсем недавно ты сам уговаривал меня принять это предложение. Сейчас ты думаешь по-другому?

— Сегодня я думаю точно так же, как и вчера. Ты сама должна все решить, только я чувствую, что Джордан вряд ли приглашает тебя, ну скажем, так уж бескорыстно.

— Неужели ты не понимаешь, что обижаешь меня. До него мне нет никакого дела, кроме того, я ведь не предмет для продажи. Я хочу только одного — самостоятельности, не хочу чувствовать себя иждивенкой! — отчеканила она и с шумом хлопнула дверью в ванную.

Он грустно усмехнулся. «А ведь ее наивный бунт только подтверждает мои сомнения. Она уже не та, какой была в Варшаве или в Венеции. Это хорошо, что у нее появилась уверенность в себе, что она ответственно относится к своей судьбе. Она хорошо знает, что нравится англичанину и что он не просто так предлагает ей работу, однако делает вид, что Джордан ей безразличен, а на самом деле это не так, и это уже заметно, она непроизвольно пытается обелить его».

Анджей уже лежал в кровати, когда Эва вернулась из ванной порозовевшая, в голубой облегающей пижаме. Какая она красивая! Он смотрел на нее с восторгом и какой-то завистью. Такой же восторг будет в глазах у Джордана, когда он увидит ее в этой пижаме! А может, уже видел? Нет, невозможно…

Злой дух снова нашептывал свое… Она там, в Париже, попадает в постель к этому смазливому англичанину, а может, окажется порядочным человеком. Тогда она все бросит и вернется в Варшаву раньше, чем сама сейчас предполагает. Но чтобы она могла принять решение, когда это будет нужно, она должна быть финансово независима…

То, что он решил полчаса тому назад, спускаясь в лифте на ужин, окончательно в нем окрепло. Только так он должен поступить. Его размышления прервала Эва, забираясь под одеяло.

— Ты мой глупый, глупый старик. — Эва прижалась к нему, совсем забыв о недавней ссоре. — Ты не похож на них, понимаешь? И на Джордана не похож, от него всегда пахнет духами… Он очень женственен. Я это ненавижу!

— Не говори так, он достаточно мужественен… И зачем мы вообще о нем говорим? Бог с ним.

— Сказать правду?

— Какую правду? — удивился он.

— Да плевала я на этого Джордана.

Это было в ее прежнем стиле, довольно вульгарно. Последнее время она не позволяла при Анджее грубо выражаться. Он вспомнил, что она и на Роберта плевала, но, окажись он снова рядом, наверняка изменила бы свое мнение о нем. Нельзя доверять ее признаниям. А может быть, в ней побеждает прошлое?

— Поцелуй меня и не дуйся, — она прижалась к нему, — вот так, так я очень люблю. Я хочу, чтобы все было как во «Флориде», мне по ночам снится Венеция и наша встреча… Один сплошной мост Вздохов!

Этим она обезоружила его. Анджей нежно обнял ее. Мягкие душистые волосы коснулись его щеки. Он задыхался, лежал с закрытыми глазами и ощущал всю ее.

Нет! Он не хочет, именно сегодня ничего не хочет. Пусть останутся в памяти иные ночи — те, чистые, когда после каждого прожитого дня они оставались вдвоем. Ночи, полные взаимного доверия, ничем не омраченной нежности, счастья — там, во «Флориде», и здесь, в скромной «Амироут»… Все прошло.

Он гладил ее волосы, думая о тех днях.

— Анджей? — Эва приподняла голову с подушки и посмотрела ему в глаза.

Он отвел взгляд и поцеловал ее в щеку, почти по-отцовски.

— У меня сегодня был напряженный день. Там, в казино, — уточнил он поспешно. — Я страшно устал и хочу спать.

Он врал. Он не устал и не хотел спать. Он знал, что сделает так, как решил.

Наутро, за завтраком, который они ели в номере, его опять охватили сомнения. Сказать ей все? Правильно ли он решил, не поступает ли опрометчиво? Прав ли он, что так плохо о ней думает? Неужели в нем заговорило обычное мужское самолюбие?

Потом, как обычно, он проводил ее по бульвару Круазетт до фестивального дворца, который был совсем рядом с «Карлтоном». Времени на разговор было мало, он заторопился с вопросами:

— У тебя уже все обговорено относительно твоей поездки в Париж?

— Да. Вся группа выезжает на следующий день после закрытия фестиваля. А я в субботу с мадам Эдит, у нее и поселюсь. Эдит уже дала мне план города, чтобы я изучила Париж. Да, дорогу оплачивает фирма.

Она была радостно возбуждена, но, почувствовав, что излишне радостна, попыталась говорить сдержанней:

— А ты не мог бы возвратиться в Варшаву через Париж? Тогда мы поехали бы вместе.

— Это невозможно. Наши билеты действительны по маршруту Венеция — Варшава. Правда, свой ты сможешь потом обменять в Париже, в нашем туристическом агентстве «Орбис» через посольство, — ответил он уклончиво.

— Мы должны все обстоятельно обговорить. Мне там будет без тебя очень плохо, Анджей.

Ему показалось, что и это она сказала ради приличия. А может, он все же ошибается, излишне придирчив?

— Но ведь с тобой будет мадам Эдит, она производит хорошее впечатление.

— Она прекрасная женщина, — опять радость прорвалась в голосе Эвы. Она вся была поглощена новыми планами.

— Вот и хорошо. А я буду тебе писать. У меня уже есть твой адрес: Пти-Мюск, 25. — Разговор не клеился, был какой-то деланный. Он помолчал и наконец решился сказать то, что продумал раньше. — Знаешь, я хочу, чтобы ты чувствовала себя независимой. После казино у меня есть кое-какие деньги, ты возьми их с собой. Всегда надо иметь что-то в запасе. А мне в Варшаве валюта не нужна.

Она остановилась:

— Да, ты всегда думаешь обо мне! Иногда меня даже несколько раздражает твоя прямо-таки отцовская опека, а иногда трогает…

— От лишних денег голова не болит. Вдруг у тебя появится желание уехать раньше из Парижа или возникнут какие-нибудь непредвиденные обстоятельства…

— Смотри, не сглазь! Спасибо тебе, хотя от твоих слов мне как-то не по себе. Почему именно сейчас ты об этом заговорил? Ведь я не сегодня уезжаю в Париж, мы еще много дней проведем вместе в Канне.

Наверно, здесь он должен был сказать ей правду. Почему же он солгал, не открылся ей? Они уже стояли на ступеньках фестивального дворца, с моря дул сильный ветер, над их головами громко хлопали флаги. В этом оглушающем шуме моря и ветра Анджей неуклюже пытался что-то объяснить.

— Да, еще много дней в Канне будем вместе… Пока, дорогая! — Он торопливо попрощался.

Такое прощание не удивило Эву, так он говорил каждый день, провожая ее. Она ничего не почувствовала и, поцеловав его, толкнула дверь:

— Пока, Анджей! Я всегда согласна с тем, что ты предлагаешь, потому что…

Ее слова утонули в шуме ветра, последний раз мелькнули золотистые волосы.

Анджей постоял какое-то время у входа, ему надо было сохранить в памяти эту минуту прощания, ее образ стоял у него перед глазами.

Ну, а теперь надо спешить. Он вернулся в гостиницу, заказал через администратора билет на поезд Ницца — Венеция, попросил портье вызвать такси к одиннадцати часам, по телефону связался с Якубом, забежал к нему в «Савой», сказал, что уезжает, и попросил опекать Эву первые дни после его отъезда.

Якуб разводил руками:

— Уму непостижимо, я не предполагал, что ты такой сумасброд! Выиграл деньги и тю-тю?

— Я хочу несколько дней пожить в Венеции. Эва сейчас все время занята. Я не буду ей мешать, ну и она мне.

— Меня не проведешь: ты отдаешь ее Джордану?

— Думай что хочешь. Она свободный человек. Я оставлю ей немного денег, чтобы она не чувствовала себя скованно. Дай слово, что ничего ей не скажешь, пока она не вернется в гостиницу. В это время я уже буду в Ницце. Я оставлю ей письмо, и тебе ничего не надо будет объяснять.

— По-моему, это глупо! Тебе надо поговорить с ней!

— Нет, она начнет колебаться, а я не хочу ей мешать. Но оставляю ей обратный билет Ницца — Венеция — Варшава, если она захочет, то сможет вернуться. Ты даешь слово, что раньше времени не сболтнешь ничего?

— Ты так говоришь, будто меня и не знаешь. Честно говоря, я никогда не предполагал, что ты настоящий истерик! Боже мой, я теперь ни капли не сомневаюсь, что в тебе зарыт гениальный художник, они ведь все сумасшедшие. Ладно, пока, коль скоро ты не хочешь, чтобы я проводил тебя на вокзал.

— В Варшаве все обмоем.

— Да, через неделю мы оба ступим на родную землю. Ты, кажется, приедешь чуть раньше, скажи кому надо, что у меня все отлично, продано много польской музыки, заключены контракты… Создай шумок на заседании совета.

— Хорошо, — обещал Анджей и подумал, что Якуб и здесь успел обделать все свои дела.

— Да, еще одно! Дай мне на всякий случай адрес гостиницы в Венеции. Вдруг пригодится.

— Я всегда останавливаюсь во «Флориде».

Возвращаясь из «Савоя», он купил по дороге большой букет мимозы и, вернувшись в «Карлтон», поставил цветы в вазу возле зеркала. Теперь надо садиться за письмо, но ничего не получалось. Мятые листы бумаги один за другим летели в корзину. Потом он, как мальчишка, вытащил все клочки и сжег в пепельнице.

Наконец письмо готово. Оно было очень короткое. В конце он поставил подпись «всегда все тот же, Анджей», вложив в конверт три тысячи франков, железнодорожный билет, заклеил его и положил на видном, почти символическом месте — у зеркала, рядом с букетом мимозы.

«Когда она войдет в номер в начале первого, сразу заметит. А я в это время буду уже в Ницце».

Письмо он помнил наизусть:

«Дорогая моя!

Ты всегда считала меня уравновешенным и, как ты недавно сказала, способным на смелые поступки человеком. Это не так. Скажу тебе откровенно, у меня не хватило решимости прямо сказать тебе, что я сегодня уезжаю. Я не могу не считаться с тем, что ты должна быть самостоятельна и свободна. Я пришел к мысли, что те несколько дней, которые нам осталось прожить вместе в Канне, принесли бы нам больше огорчений, чем радости. Ты не представляешь, чего стоит мне такое решение.

Целую и обнимаю…»

Внизу была приписка о деньгах и железнодорожном билете, который он ей оставлял.

Ни слова ни о Джордане и ни о той перемене, которую он заметил в ней. Она ведь менялась с каждым днем, и все это не уходило от его внимания. Задерживалась на работе, возвращалась радостная и возбужденная, в разговоре непроизвольно иногда проговаривалась.

Анджей теперь вспоминал отдельные факты, осмысливал их по-новому, анализировал. Например, этот странный разговор на следующий день после бразильского приема, на котором свалился на его голову пропахший лавандой Джордан. Эва, собираясь на вечерний концерт, стояла перед зеркалом, расчесывала волосы и вдруг ни с того ни с сего спросила:

— Анджей, что тебе во мне нравится?

— Не понимаю, почему ты спрашиваешь об этом?

— Я спросила, и мне хочется услышать ответ. Ну не сердись, скажи сразу, что хочешь скажи, но только сразу, не задумываясь.

— Мне нравится твоя молодость и красота…

— Почти то же говорил Роберт, только другими словами, говорил, что ему нравится во мне то и это, и ноги, и губы…

— Я тебя люблю.

— Так может сказать любой. Роберт повторял как заклинание после каждой рюмки.

— Я говорю редко.

— Да, но я хочу узнать, что именно ты во мне любишь, потому что… постель, это ведь не в счет… Ведь я состою из одних недостатков! Я просто испорченная девица, которую ты вытащил из грязи.

— Зачем ты об этом вспоминаешь?

— Потому что с тобой я делаюсь совсем другой, но в любую минуту могу снова стать той, какой была, при тебе я перестала грубо выражаться. Я не говорю…

— Что ты не говоришь?

— Как раньше, хочешь, могу продемонстрировать… шлюха, дерьмо, засранная жизнь… Раньше шло легче, теперь труднее.

Он был застигнут врасплох ее выходкой, но усмехнулся:

— Я не ханжа, чтобы вздрагивать при крепком словце. Когда надо — и сам могу сказать, не при тебе, конечно. Когда не надо — зачем засорять язык?

— Ты бы хотел, чтобы я снова так говорила?

— Зачем? Это не прибавит тебе обаяния, как и запах табака из уст любимой женщины. Я вижу, что здесь, в Канне, насмотревшись всяких чудачеств, ты тоже хочешь предстать, хотя бы передо мной, падшим ангелом.

— Нет, просто мне хочется понять, что ты во мне любишь и как долго будешь меня любить?

— Люблю, и этого вполне достаточно.

— Но почему о моем чувстве ты даже не спрашиваешь?

— Я старше тебя, а если бы был твоим ровесником, спрашивал бы очень часто, как это делают молодые люди, потому что это доставляет огромную радость.

— А я знаю, почему я тебя полюбила, ты мне понравился своим каменным спокойствием. Это черта настоящих мужчин. Не ругаешься, не взвиваешься — это все то, чего у меня нету. Ты добрый, но твоя доброта не навязчива, ты не расшаркиваешься, не говоришь комплиментов. Твоя доброта проявляется в действии. Эта мадам Эдит, ты должен с ней поближе познакомиться, она, видимо, была любовницей Джордана, говорит о тебе то же самое, что я думаю. Она ставит тебя выше Джордана, считает более мужественным, и она тоже заметила, что твоя улыбка обезоруживает женщин, хотя ты к этому не стремишься. А ведь она видела тебя только раз, на бразильском приеме.

«Да, она уже тогда делала какие-то неожиданные сравнения», — вспомнил Анджей, но пропустил мимо ушей. Ему становилось неловко, и он всегда старался отключиться, когда его хвалили.

— Дорогая, почему ты завела весь этот разговор?

— Сама не знаю. Каждой женщине приятно говорить о любви…

— Ты все-таки ребенок. Я люблю в тебе наивность и непосредственность. Ты не смогла бы соврать, разве только по мелочам, как ребенок.

— Ты всегда смотришь на меня как на ребенка! А меня это злит.

— Когда ты рядом, я чувствую себя молодым, будто возвращается ко мне потерянный рай. Ты пробуждаешь во мне надежду, тоску по работе. Ради тебя я мог бы наверняка что-то создать, может быть, стать хорошим художником.

— Наконец-то что-то я из тебя извлекла. Что будет, если ты во мне разочаруешься? А ты не думаешь, что я способна выкинуть какую-либо глупость?

Слова звучали грозно, сейчас в них он отчетливо слышал угрозу. А тогда просто не разобрался.

— Я верю тебе, — ответил он тогда, — и знаю, что молодость имеет свои права. Если я разочаруюсь в тебе, то стану еще более одиноким, чем раньше, до знакомства с тобой.

— Дорогой, поцелуй меня! — Она подставила щеку.

Так закончился тот разговор…

И вот письмо. Зря он вставил слова о том, что она свободна, свободна выбирать, и понятно, к кому они относились. Он проявил слабость. И билет был не нужен. Прочитав письмо, Эва тут же могла бы позвонить администратору, узнать, что поезд в Венецию отходит из Ниццы только в три часа, быстро уложить вещи. На такси до Ниццы можно доехать меньше чем за тридцать минут.

…Он убегал от нее, так это следовало назвать, поэтому ушел из гостиницы в одиннадцать, боясь, что Эва застанет его в номере, если вернется из своего фестивального дворца сразу после полудня. Но ведь могло случиться и так, что она в обеденное время вообще не зайдет в гостиницу?

Хорошо или плохо он поступил? Этого он так и не мог себе объяснить. Надежды его обманули. Теперь можно точно утверждать, что, прочитав письмо, Эва решила не менять своих планов. Ведь проще всего упаковать вещи, попросить Якуба помочь ей, распрощаться навсегда с этими типами и побыстрее добраться до вокзала в Ницце. Но это было бы слишком хорошо. Скорее всего, она не откажется от столь престижной работы в «Лондон-мьюзик», но сговорится с Якубом, и они приедут проститься с ним на станцию… Конечно, он оказался бы тогда в довольно глупом положении, но насколько бы ему было легче.

Итак, его тайным надеждам осуществиться не суждено. Она не приехала. До последней минуты он ждал, стоял в купе, у окна, разглядывая перрон. Поезд тронулся, отстукивая колесами горькую музыку поражения. Он поступил плохо, и на душе у него неспокойно. Впереди — одна неизвестность.

«Что значит этот ее контракт с фирмой? Будет ли он началом ее доброго пути или только шагом к пропасти? Тогда я буду во всем виноват, — размышлял Анджей. — Привез неопытную девчонку за границу и бросил на произвол судьбы… Якуба подобные «трагические» проблемы не волнуют. Это же он когда-то сказал ему: «Эва скорее тебя бросит, чем ты ее». У Анджея почему-то даже улучшилось настроение от этих слов, он закурил. — Я наивный дурак, рассуждаю о ней с высоты своих лет. А эти двадцатилетние девчонки гораздо ловчее, чем кажутся. Предприимчивые, в меру осторожные, знают что почем. Они не склонны к сантиментам. Реалистки. Может, и Эва такая? Время покажет. А может, она приедет с Якубом прямо в Варшаву?»

Хватаясь за эту слабую надежду, Анджей решил, что хватит с него одиночества, и вышел в город. Побрел их старым маршрутом к мосту Риальто. На площади около церкви Сан Фоска он увидел отряд карабинеров в касках и с прозрачными пластиковыми щитами в руках, Они ждали какого-то сигнала.

«Снова забастовка или манифестация безработных», — догадался он. И действительно, его предположения подтвердились. От дворца Ка д’Оро к площади Сан-Марко двигалась толпа, площадь была удобным местом для стотысячной манифестации. По транспарантам он понял, что бастуют почтовые служащие, требуя повышения заработной платы.

«Значит, и с Канном прервана телефонная связь», — подумал он, хотя звонить не собирался. Не для того тайно бежал из Канна, чтобы теперь названивать. При виде почтальонов он вспомнил, что за четыре недели пребывания за границей он не написал никому ни слова. Дни проходили как в тумане. Он был равнодушен ко всему, что не касалось Эвы. И когда она принималась писать открытки своим школьным подругам и знакомым по эстрадным выступлениям, радостно надписывая на конвертах обратный адрес: Венеция или Канн, он только выполнял работу наклейщика марок.

«Надо срочно послать несколько открыток», — подумал он и рассмеялся, вспомнив, что решил этим заняться как раз во время забастовки. Открытки придут через неделю после его приезда. Но все-таки они явятся свидетельствами его внимания. А ведь все люди это любят. У пани Зоси, о которой он в первую очередь подумал, под стеклом на рабочем столе целая коллекция цветных открыток. А Рената? Почему он до сих пор не послал домой хотя бы весточку?

Он купил открытки и марки в киоске поблизости и пошел дальше, с трудом продираясь сквозь толпу бастующих.

«Сегодня даже закрыты некоторые магазины. А мне надо обязательно купить сувениры для коллег по работе, ну и что-нибудь для Ренаты». Он заставлял себя думать о мелких вещах, чтобы уйти от воспоминаний.

За памятником Гольдони он свернул в улочку и отыскал в одном из переулков, сразу за мостом, тратторию, где две недели назад они с Эвой ели спагетти. В зале было шумно, пахло красным вином, шипел «Эспрессо», и так же шлепали картами за столиками у стены картежники.

— Добрый вечер, синьор, — приветствовал его тот же кельнер, подпоясанный тем же зеленым фартуком, который так покорил Эву.

Он торопливо вытер с дубового стола винные пятна:

— Спагетти или пиццу? Вино «бианко» или «россо»?

— Водку и кофе-капуцино, — попросил Анджей.

Кельнер мгновенно вернулся с подносом, на котором стояли рюмка водки и чашечка кофе. Анджей залпом выпил водку и, ничего не почувствовав, тут же заказал вторую. На какой-то момент все тревожные мысли покинули его, исчезло беспокойство. Он с интересом наблюдал за ловким и быстрым барменом, за картежниками, высоко над головой размахивающими картами. Они были в пропотевших рубахах и подтяжках. Здесь совсем другие игроки, не те, что в казино. Надо обязательно запомнить и тех, и этих.

Он отпил кофе и вынул этюдник.

XXIX

Было около полуночи, когда Анджей вернулся во «Флориду». Джованны не было. Ключ протянул ему заспанный Умберто.

— Спокойной ночи, синьор, — промямлил он, будто сквозь вату. Со сна Умберто утратил свой звонкий баритон.

— Мне не звонили?

— Нет, синьор, — пробормотал он сонно, но несколько оживился, когда Анджей попросил в номер бутылку «кьянти».

— Да, да, синьор, ночью вы получите из моего собственного запаса!

В траттории Анджей выпил несколько рюмок водки, она подняла настроение, время полетело незаметно, карандаш с исступлением и свободой двигался по бумаге. Поглощенный рисованием, он часа на два забыл о своей хандре. Здесь же в гостинице она вновь навалилась… Во рту пересохло. Он сел в кресло и с удовольствием осушил первый бокал терпкого «кьянти». Вино, как ни странно, отрезвило его…

В гостиницу он шел в надежде, что ему звонили из Канна… Тогда бы он заказал разговор… Однако звонка не было. Все очевидно и просто. Она попалась на удочку, изменила ему. Не надо лицемерить, надо рассуждать по-мужски. Они, эти молодые девчонки, заглядываются на иностранцев. Каждая вторая из-за валюты готова на все. Одни нанимаются мыть горшки, другие нянчить чужих детей, чтобы, скопив немного долларов, строить потом из себя в Польше элегантных дам. Позор! Эва тоже поверила в такой вздор, как практика в Париже. И понятно, чем она должна за это заплатить.

Он ошибся, поверив такой легкомысленной девчонке. Прав был Петр: таких, как Эва, нельзя вывозить на фестивали, в это болото искушений и соблазнов. Таланта, который явился бы защитой от всего, у нее нет, а одна красота может только погубить.

Он ошибся.

Старый дурак, не знал, что такое новое поколение. Анджей стал припоминать знакомых женщин. Ни одна из них — ни Зося из секретариата, ни Рената, ни молоденькая, черноволосая Ядзя, ни даже сумасшедшая Перкун — не согласилась бы работать секретаршей и быть на побегушках или помогать по дому, лишь бы уехать за границу.

Анджей допил вино и лег спать. Погрузился в легкую полудрему. В голову лезли какие-то обрывки воспоминаний о Зосе, о Ренате, о письме из Айова-Сити, о Бервинском, о Петре, который давал такие мудрые советы…

Он ехал по улицам Варшавы. Его приветствовали чуть запорошенные снегом Уяздовские Аллеи. Слева — посольства, справа — деревья, скамейки, парки. Маленький костел на площади Трех Крестов, забавный, как пасхальный кулич, посыпанный белым мелким сахаром. Город не такой старый, как Венеция, но более любимый, свой и поэтому всегда прекрасный.

Анджею было жаль, что такси так быстро подъехало к дому. В общем-то, он не спешил: неторопливо вытащил чемодан, поднимался по лестнице со смущением, как когда-то давно в юные годы в школу после долгой болезни. Он всегда болезненно ощущал те тяжелые минуты слияния с коллективом, который за время его болезни изменился, потому что время бежит…

Анджею казалось, что он отсутствовал год, а на самом деле всего неполный месяц, но он занял в его жизни столько места, был так богат переживаниями, что редкий год мог с ним сравняться. Это прекрасное время, увы, закончилось печально. А что впереди? Серая, еще более тягостная жизнь, чем прежде, когда он не знал Эву.

С таким настроением он стоял перед дверью своей квартиры с чемоданом в руке и медлил входить. Возвращение не радовало его. Даже ключи запропастились где-то в кармане, не желая приближать момент открытия замка. Повернется ключ, и начнется старая жизнь.

Он мог присягнуть, что застанет все в образцовом порядке. Со всех сторон его обступит гармония убожества: идеально чистая квартира, сверкающие стекла в его мастерской, благоухающий мастикой пол. Возможно, сохранится не тронутый рукой Ренаты беспорядок на его столе, где он рисует.

Да, все как и предполагал. Едва он открыл двери, как сразу же в конце коридора увидел силуэт Ренаты. Она такая же, как всегда, может быть, несколько моложе, стройнее и изящнее в белом свитере. Ее никто не предупреждал о его приезде, но она была готова к встрече, словно каждый день ждала его возвращения.

Они поздоровались сдержанно, без лишних слов.

— Привет, Анджей!

— Привет, Рената!

Потом он обнял ее, поцеловал в щеку:

— Что нового?

— Кажется, ничего…

Он умылся, и вскоре они сидели друг против друга и ужинали. Когда бы он ни возвращался из-за границы, Рената всегда угадывала день его приезда, и сердечность ее приветствия выражалась не только в словах… На столе стоял аппетитный пудинг.

У Анджея при виде его начался первый приступ стыда. Ведь она не знала, когда он вернется, но интуиция ее не подвела. А он? Сидит, понуря голову под грузом лжи, и молчит. Наверное, ему надо хотя бы извиниться перед ней за какие-то мелкие проступки, прегрешения.

— Я не писал оттуда… ты ведь сама знаешь, я не люблю писать в поездке. А как только подумаю, что письмо идет вечность, пропадает всякая охота браться за перо. Смешно, но в последний день я послал несколько открыток: тебе и кое-кому из знакомых.

— Ерунда. Важно, что ты вернулся и здоров. Ты доволен поездкой?

Он снова должен был врать:

— Очень. Кое-что сделал. Привез несколько альбомов с эскизами. Возможно, из этого что-то получится.

— Ну вот видишь. Это первый раз ты что-то привез.

— Да-да, на сей раз появилось желание.

Сама того не думая, она затронула благодатную тему. О своей работе он мог говорить свободно, не было необходимости врать. Он рассказал о Милане, о Венеции:

— В этом городе лучше всего работалось. Понимаешь, появилась вера в себя, ведь в последнее время я совсем погряз в делах института, махнул на себя рукой: какой я теперь художник и вряд ли я способен на что-нибудь серьезное. А из венецианских этюдов может что-то получиться… Меня больше всего интересует человек, а там мне повезло, сколько всего я насмотрелся, какие встретил физиономии. Получится целый цикл.

Рената смотрит на него с восторгом, раньше он никогда не посвящал ее в свои творческие планы, а сегодня вдруг — такое откровение!

— А теперь, моя любимая, давай выпьем «кьянти». За твое здоровье!

— За тебя!

Она слушает его, пьет вино, пододвигает то копчености, то салат из сельдерея, который он так любит, то румяный пудинг.

И хотя рассказ о путешествии она слушает с интересом, с ее лица не сходит напряженное ожидание.

— Я очень рада, что ты работал. Мне кажется, что смена обстановки и климата действуют положительно, но ты рассказывал только об Италии и ничего о Франции, о Ницце, о Канне…

Он замер. Откуда Рената знает о Канне? Наверняка эта ищейка Перкун донесла и о Канне, и об Эве. Как ни скрывай, а она всегда нападет на след.

— В Канн съездить уговорил меня Якуб. Впечатления не самые лучшие. Мир дельцов и снобов.

Говоря все это, он напряженно думал: «Какая же я свинья, надо немедленно сказать всю правду, пусть от меня узнает об Эве. Но как начать? И что ей сказать? Что меня постигло разочарование? Нет, правда не всегда лучше лжи».

— А откуда ты знаешь, что я был в Канне? — решился он на вопрос, но спросил об этом таким чужим, хриплым голосом, что Рената рассмеялась:

— Видишь, у меня хорошая разведка…

— Пани Зося?

— О нет, она молчит как рыба, верна тебе и умеет хранить чужие тайны. Она несколько раз звонила и спрашивала о твоем приезде. Нет, это не она мне сказала.

Сердце у него отчаянно колотилось. Он приготовился услышать фамилию Перкун.

— Тебе интересно кто? — Она смеялась громко, с удовольствием. — Ты же сам мне говорил еще перед отъездом и билет показывал. Забыл?

Неужели действительно забыл? Разве он рассказывал о Якубе и о Канне? Сердце отпустило, он вздохнул, наклонился над столом и с аппетитом принялся за творожный пудинг.

— Восхитительный пудинг!

— Я так рада, что он тебе понравился.

— Ты все готовишь вкусно. Выпьем! Твое здоровье, Рената!

— Твое, Анджей!

Они пили прекрасное вино, купленное в гостинице «Флорида»…

К зданию института он шел, так же робея, как в детстве, он давно там не был. Что произойдет? Как его встретят?

Вот директор Чайна. Он кажется Анджею помолодевшим, как и Рената, которая так удивила его свежестью и стройностью.

— Добрый день, — начинает Анджей, потому что директор делает вид, что не замечает его.

— А-аа, привет, привет! Мы уже соскучились! Все в порядке?

— Да, в порядке.

— Ну и прекрасно. Наверняка что-нибудь интересное мы услышим от вас на сегодняшнем совещании.

Приветливые слова несколько разрядили напряжение, с которым Анджей подходил к институту. Затем появился Матеуш.

— Добренький денек, мое почтеньице любимому профессору. Я вижу, все о’кэй. Наш профессор прекрасно выглядит, загорел, отдохнул.

— Солнца было мало.

Он вытягивает из кармана две пачки «галуазов» и кладет их перед Матеушем.

— Thank you, прекрасные сигареты. — Матеуш наклоняется поближе к Анджею и шепчет: — А эту дрянь, Перкун, вы ради бога спустите с лестницы, да как можно поскорее. — Он фамильярно хлопает его по плечу и уходит вешать пальто.

Слова Матеуша звучат в ушах Анджея, пока он идет к лифту. Что за черт? При чем здесь Перкун?

Как сквозь туман он видит пани Зосю, которая раскраснелась, застигнутая врасплох его неожиданным возвращением. Она тоже кажется ему помолодевшей и прекрасной, без единой морщинки на лице. Почему он в нее не влюбился? У нее старый муж, и не нужны были бы никакие разводы и венецианские перипетии.

Его мысли прерывает ее голос:

— Вы слышали, что наделала Перкун?

— О чем вы? Я ничего не знаю.

— Все бюро шумит. Мы застали ее, когда она звонила вашей жене, прикрыв платком мембрану. Плела какие-то глупости о вашем отъезде с прекрасной Эвой, как она ее называла.

— Невозможно! — Он почувствовал, как по спине стекает холодный пот.

— Вызовите ее немедленно. Мы знаем, что все это неправда, она интриганка. Но пусть публично признается в клевете.

Перкун уже стоит в дверях, хотя никто ее не вызывал. Ее фигура сливается с висящей на стене картиной Модильяни. Ее лицо краснеет от стыда, к глазам она прикладывает белый как снег платок, рыдает и, всхлипывая, произносит, не смущаясь присутствия Зоси:

— Извините меня! Извините меня! О боже, что я наделала! Я беру все слова обратно! Беру все слова обратно!

— Это правда, что вы звонили моей жене?

— Да, звонила и писала анонимки, еще перед вашим отъездом. Но ваша жена никак не реагировала, она не хотела вам мешать. Как она вас любит!

От ее рыданий лопались барабанные перепонки. Но она продолжала, все громче всхлипывая:

— Я посылала анонимки не только вашей жене, но и сюда, в институт, в местный комитет. Я писала, что вы забросили работу… А ведь это вы все здесь организовали, отдавая все силы, всю свою творческую энергию. Вас теперь будут разбирать.

— Как-то не верится, что вы были на такое способны.

— Была и продолжаю! Потому что… потому что я… вас люблю, а вы меня ненавидите, не хотите со мной разговаривать, даже по работе. Ревность затуманила мне голову…

И вот начинается заседание, кто-то усмехается, кто-то смотрит на него как на непрошеного гостя. Словно во мгле проплывает лицо помолодевшего Чайны, лысина председателя Боровца, накладка Крука, нагло тянущегося за сигаретой, породистая физиономия седоволосого Карпацкого. Входит черноволосая Ядзя, такая же красивая, только более грудастая, она стирает с себя, как губную помаду, сластолюбивые взгляды траченных молью старикашек, а председатель, не поднимая глаз, бубнит: «За, против, не вижу, единогласно».

Подходит пункт Анджея, проблемы живописи, выставка… в Милане. Кто-то поднимает руку, встает, начинает критиковать, но Анубис, напротив, хвалит Анджея как организатора выставки. «Прекрасная выставка, много положительных отзывов в итальянской прессе», — протягивает он папку с вырезками. Кто-то опять критикует, за ним другой, все резче. «Выставка не его заслуга. Он уехал сразу после ее открытия и, хотя все время был в Италии, в Милане больше не показывался». Зачитывают какой-то отчет — скорее всего, измышления сумасшедшей Перкун.

Анджей пропускает все мимо ушей. Ничего не слышит. Глаза застилает мгла. Он хочет встать и выйти, но ноги не идут, словно их кто спеленал.

Чего слушать всю эту ерунду, самое важное для него, что Эва изменила. Сейчас он встанет и скажет им, что сыт по горло их замечаниями, что ему все надоело и он немедленно уходит из института. Никто из этих подхалимов, этих манекенов для штампования решений и представления не имеет о работе художника, о творчестве. Что за дьявольское удовольствие сказать им наконец правду! А потом встать и выйти из этой «покойницкой».

Он должен встать и отчеканить резко и выразительно: «Товарищи, я плюю на вашу болтовню и на ту должность, которой вы меня осчастливили, до свиданья».

Он встает и голосом, полным достоинства и спокойствия, произносит:

— Мне очень жаль вашего красноречия. Я прощаюсь с вами, с этой минуты мое место свободно.

И выходит из зала.

Теперь надо собрать силы, выбросить из головы эту красотку, забыть, забыть и сегодня же, спасая свою честь, признаться во всем Ренате. Он купит букет роз, или нет, лучше мимозы, как около гостиницы «Капрера», вручит его Ренате и скажет:

— Ты вела себя достойно, зная все, ты могла помешать мне или Эве выехать в заграничную поездку, но ты была великодушна. И мужественнее меня, ты умеешь переносить боль и измену. О, насколько ты благороднее Эвы, которая отреклась от меня и сбежала в Париж. Конец.

Потом он попросит прощения, поцелует ее руку и подарит прекрасный букет мимоз, нет, не мимоз, лучше все-таки розы цвета «кьянти». И скажет о самом важном:

— Сегодня я ушел из института. Буду работать только дома. Раз ты получила извещение из Айова-Сити и теперь свободна, мы должны пожениться. Как можно скорее. Согласна, Рената? Поднимем бокал за наше примирение. Выпьем за нашу обновленную любовь! Согласна?

С этими словами он потянулся за бутылкой «кьянти», осмотрелся по сторонам: рядом никого не было. На ночном столике горела лампа, засыпая, он забыл погасить ее. Лампа, гондола у моста Вздохов и похожая на колокольню пустая бутылка «кьянти» отражались в зеркале.

Он погасил лампу и уснул.

XXX

Его разбудил шум пылесоса и ария из «Риголетто», сотрясавшая коридоры «Флориды». Было уже около одиннадцати, поэтому Умберто с чистой совестью распевал Верди, не щадя глотки.

Анджей хотел было, откинув одеяло, бодро вскочить с постели, но одеяло, как водится в итальянских гостиницах, было подвернуто под матрац, он запутался в пододеяльнике и никак не мог встать.

«Дурацкая манера так заправлять постели. Спишь как в мешке, и в этом глупом сне я никак не мог шевельнуть ногой».

Раньше он обычно, перед тем как лечь спать, вытаскивал одеяло из-под матраца.

Анджей встал, прошел в ванную, начал бриться. Тут же под шум бритвы нахлынули мысли. Какой-то странный сон приснился сегодня. Может, все, что он увидел, правда? А то, что «унесло ветром», было волшебным сном с мучительным финалом? Он видел такие сны, вначале радостные, потом он куда-то бежал, бессильно боролся, иногда бежал от смерти. Часто спасаясь от гибели лишь тем, что убеждал себя: «Я жив, стоит открыть глаза, и сон уйдет, а я воскресну из мертвых».

Потом он съел завтрак, принесенный Умберто, выпил ароматный кофе и через открытое окно наслаждался солистом «Флориды». Умберто пел, сидя в саду возле амурчика, изрешеченного, словно пулями, дождевыми каплями.

После завтрака он взял этюдник, альбом для рисунков и спустился в холл. Отдавая ключ Джованне, он невольно подумал, почему у такой хорошенькой, молоденькой женщины такой старый муж, а вернее любовник, да еще придурковатый, хорошо хоть веселый. Как, должно быть, бесят ее эти арии, если и дома Умберто ни на минуту не замолкает, так же как в гостинице.

Джованна не могла не заметить, что Анджей любуется ею, и желая продлить эту минуту, спросила:

— Вы хорошо спали?

— Даже слишком. — Он показал на часы. — Уже полдень, синьора.

— Умберто сказал мне, что вы поздно вернулись. Хо, хо, хо! Ночи в Венеции прекрасны! — Она игриво усмехнулась. — После них надо хорошо отсыпаться.

Он кивнул, не зная, что ответить. Пусть думает, что он весело провел ночку. Ей ведь не объяснишь, что он допоздна просидел в траттории с карандашом в руке.

— А синьора разве не приедет? — спросила она.

— Нет, донна Джованна. Она поехала в Париж.

— О! Париж! Прекрасный город! — почти выкрикнула Джованна, и добавила: — Синьорина очень красивая, настоящая красавица. Молоденькая, восхитительная полька.

Она думала, что ему приятно, когда хвалят красоту Эвы. На самом деле все было наоборот. Он хотел забыть, а не вспоминать о ней.

Он направился в сторону Риальто, чтобы как можно скорее оказаться в толпе. Вокруг него опять лица, разные характеры, разные типы. Сейчас, когда его охватило желание рисовать, Анджей не мог оторвать глаз от лотошников. Они зазывали, кричали, этот базар по другую сторону моста казался кипящим котлом, гудящим ущельем.

Все здесь было заманчиво: лотки, огромные горы овощей, яркие цвета — золотые груши, солнечные яблоки, рубиновые гранаты, изумрудная зелень. Он помнил, как Эва восторгалась базаром. Ей хотелось купить и тяжеловесные груши, и плоские мандарины, и крупный, как слива, виноград. И все это буйство в конце зимы… Она восторгалась белым, как снег, и округлым, как девичья грудь, итальянским луком. Она шла, нагруженная плодами земли, в гостиницу, и они с наслаждением поедали свои незабываемые, «студенческие», как они их называли, обеды или ужины.

Он сел на ступеньки старинной церкви и поспешно стал делать наброски, радуясь, что есть в них правда и новые, его собственные линии. Они появились у него как раз в Венеции, когда он сидел подо львом у памятника Манина. Зашло солнце, он вернулся в гостиницу, оставил рисунки и снова выбрался в город. На сей раз решил идти в другую сторону, к станции Санта-Лючия.

Смеркалось. Неоновые витрины уже начинали свой ежедневный бой с угасающим дневным светом и, побеждая, заманивали пешеходов. Женщины, так же, как Эва, проходя по этой улице, останавливались около каждой витрины. Вот ювелирный магазин, рядом еще один, дальше дом моды. На витрины он не смотрел, а решительно шел в направлении вокзала.

«Надо проверить, когда отправляются поезда в Варшаву», — тешил он себя мыслями о Польше, хотя месяц назад еще в варшавском «Орбисе» давно все выяснил. Из Венеции один поезд уходит утром, второй — вечером. Разумеется, можно проверить, но сегодня он шел к вокзалу только затем, чтобы еще раз пройтись по тем улицам, которыми они ходили с Эвой. Подумал о сувенирах, которые надо купить, но никак не мог вспомнить, на что Эва обращала внимание. И Ренате, и пани Зосе он хотел купить то, что нравилось Эве. У нее был неплохой вкус. Вспомнилась кофточка любимого цвета Гогена.

По широкой лестнице он вошел в здание вокзала. Сердце учащенно билось, как тогда, когда он шел с большим букетом мимозы в руке. Сегодня он никого не встречает. Анджей остановился, вместе со вздохом вдохнул воспоминания. Увидел киоск с вывеской «Информация», птичье лицо служащей… захотелось подойти и заговорить с ней. Но зачем? Тогда она вселила в него надежду, предчувствия этой женщины оправдались. А сейчас?

Все прошло.

На перроне на массивных колоннах виднелась таблица «Прибытие». Сегодня она не нужна, никто не приедет.

Все прошло.

Он искал другую таблицу, «Отправление», отсюда поезда уходили в другую сторону: Удине, Тревизо, Вена, Варшава. Время отправления поездов совпадало с тем, что ему дали в «Орбисе».

Анджей остановился около кафе и взял чашечку кофе-капуцино. Пил и наблюдал за людьми, бегающими в поисках носильщиков, спешащими к поезду, прибывающему на четвертый путь. Это был тот перрон, где он почти умирал от отчаяния. Тогда ему встретились отец и сын с огромным траурным венком. Плохая примета, но вечером неожиданно пришла удача.

Теперь все это исчезло в небытии. Но в памяти все осталось, как он ни пытался заглушить воспоминания. Он любил и любит Эву. Ее облик, ее слова, улыбка, движения не оставляют его ни днем ни ночью, ни во сне ни наяву. Так будет всегда, он никогда не сможет забыть ее, не думать о ней даже за работой. Кто-то сказал ему — кажется, пани Зося, да, да, она любит произносить крылатые фразы: «Любовь или окрыляет талант, или губит его». Избито, но точно. Влюбленный способен или на великие подвиги или на глупости. А он, наверное, делал одни глупости. Зачем надо было способствовать ее увлечению эстрадой, пением? Сам он к этому относился скептически, да к тому же у Эвы не было таланта. А на тех небольших способностях далеко не уедешь.

Петр говорил, что из любой смазливой девчонки за несколько месяцев можно сделать певичку, сколько их мелькает по телевизору. Но зачем? Конечно, если бы она действительно была талантлива… И не следовало хлопотать через Якуба о пробах, протекции, о записи на пленку. Этот Джордан прекрасно понимал, что певица из нее не получится. А впрочем, он и не обещал, придумал для нее работу секретарши, чтобы заморочить голову глупой девчонке.

«Да, во всем виноват только я». Но от этой мысли ему легче не стало. Он потерял Эву, в этом нет никаких сомнений. Он слишком стар для нее.

Все прошло.

Анджей остановился на углу переулка, который вел к «Флориде», на том же месте, что и месяц назад, перед зеркалом косметического магазина. Сегодня его лицо казалось еще старше — на нем следы бессилия, слабости и печали. Правда, он плохо спал накануне в поезде, а сегодняшняя ночь с кошмарными снами измучила его, а может… так и пойдет день за днем, быстрее и быстрее…

Он обеими руками растер щеки, пытаясь придать лицу более свежий вид, свернул в переулок и тяжелыми шагами направился к гостинице.

«Так прошла моя последняя любовь — мой потерянный навсегда рай»…

Раздражало мелькание неона на «Флориде». Посередине погасли две буквы, ярко вспыхивали оставшиеся «фл» и «ида». Он толкнул стеклянные двери, прелестная большеглазая Джованна разговаривала по телефону.

— Двадцатый, пожалуйста, — сказал он на всякий случай, потому что она наверняка помнила, его номер.

Она кивнула, показывая, что заметила его, и жестом принесла свои извинения, что не сразу дает ключ, до которого не может дотянуться, так как говорит по телефону.

Наконец она повесила трубку и посмотрела на него, ее лицо при этом весело засияло. Она держала в руках деревянную грушу с ключом и, кокетливо улыбаясь, спросила:

— Почему вы не купили мимозу? В это время года мимоза — самый красивый цветок. Магазин возле гостиницы «Капрера» еще открыт…

— Вы любите мимозу?

— Очень! Обожаю!

В ее смеющихся глазах было столько кокетства, а слова ее так обезоруживали, что он готов был бежать за цветами. Но Джованна опередила его, протянула ключ и таинственно прошептала:

— Синьора приехала…

— Что? Невозможно?!

— Возможно! Возможно! Она пошла вас искать по Листа ди Спанья. — И снова улыбка, то ли соблазняющая, то ли интригующая.

Что происходит? Она разыгрывает его, повторяет то, что было месяц назад? Нет, он никуда не пойдет.

Анджей поднялся в номер, повернул ключ в замке, включил свет — и замер: у дверей, прислонясь к стулу, стоял клетчатый чемодан…

Ключ остался в замке, а Анджей был уже в холле.

Джованна взглядом победителя смотрела на его оживленное по-мальчишески лицо.

— Ну что? Возможно, синьор? — ехидно спросила она.

— Спасибо! Спасибо! — выкрикнул он на бегу.

— Мимоза! «Капрера!» — услышал он, когда уже был в дверях.

— Спасибо! Спасибо! Цветы купить он не успел.

Она шла по переулку, озаренная розовым светом неона, улыбаясь, шла навстречу, словно рассвет, победивший ночь…

Примечания

1

Горский И. К. Польский исторический роман и проблема историзма. М., 1963, с. 233.

2

Садковский В. Русинек. Варшава, 1971, с. 48.

3

ОЗОН — лагерь национального единства, политическая организация в 1937—1939 гг., призывала к объединению всех сил общества с армией и Рыдз-Смиглым, командующим вооруженными силами страны.

4

Крук — по-русски «ворон».

5

Здесь: молчание выразительнее слов (лат.).

6

Здесь: черт побери (итал.).

7

Публика… любимец публики, мистер Альберти (англ.).

8

…вы хотите сказать (англ.).

Content

Непотерянный рай

ПРЕДИСЛОВИЕ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

Примечания