Дмитний Николаевич Дубенский

Революция, или Как произошел переворот в России

© В. М. Хрусталев, составление, очерк, биогр. справка, комментарии, 2017

© ООО «Издательство АСТ», 2017

Вместо предисловия

Перед нами воспоминания генерал-майора Свиты Государя Императора Николая II, официального историографа Первой мировой войны Дмитрия Николаевича Дубенского (1857–1923). На него были возложены многие обязанности, в т. ч. по описанию поездок Николая II в Ставку Верховного Главнокомандующего вооруженными силами и флотом (Барановичи и Могилев), а также на многочисленные фронты, порой в зону ожесточенных боевых действий. Линия фронта протянулась в то время почти на две тысячи километров от берегов Балтики до Черного моря, а с вступлением в Великую войну Османской империи бои развернулись в Закавказье и Персии (Иране), где была сформирована и действовала Кавказская армия, и русские воинские части координировали боевые операции против турок с англичанами в Месопотамии (Ираке). Отдельные русские формирования воевали вместе с союзниками (по Антанте) и на Балканах, а позднее и на территории самой Франции. Во время Великой войны Императорский поезд преодолел с Государем и его сопровождающими лицами около ста тысяч верст. Царь неожиданно появлялся в самых отдаленных уголках фронта. Так, например, в конце 1914 года он посетил цитадель Карса на турецком фронте в Закавказье, где лично участвовал в награждении Георгиевскими крестами отличившихся воинов. Дубенский также сопровождал Государя в поездках в Галицию, Львов, Перемышль на Юго-Западном фронте, неоднократно они бывали во многих опасных в военном отношении местах на Западном и Северном фронтах. За неоднократное нахождение в прифронтовой и фронтовой зоне император Николай II был отмечен орденом Св. Георгия 4 ст., а его сын цесаревич Алексей Николаевич Георгиевской медалью, чем оба очень гордились. Дубенский оказался в числе немногих непосредственных свидетелей (в силу разных обстоятельств) подписания акта отречения последнего самодержца от Российского Престола в Ставке у генерал-адъютанта В. Н. Рузского (1854–1918) в Пскове. Многие из ближайшего окружения царя восприняли эти события как военный заговор или государственный переворот, позднее получивший во всемирной истории известное теперь всем нам наименование «великой и бескровной Февральской революции». Прошло уже 100 лет с момента свершения этого глобального мирового события, а научные споры вокруг него до сих пор продолжаются с выяснением все тех же вечных вопросов: кто был прав или виноват и что надо было делать?! Верно написал в свое время немецкий поэт и историк Иоганн-Фридрих Шиллер (1759–1805) такие, ставшие крылатыми слова: «Истина ничуть не страдает от того, если кто-либо ее не признает». Великий поэт только не уточнил, как прояснить эту истину до конца. Генерал Дубенский отразил свое видение проблемы и незадолго до собственной кончины изложил события на суд читателей на страницах эмигрантского журнала, а затем издал их отдельной брошюрой, но, к сожалению, не всегда строго соблюдая хронологию и временами, возможно невольно, искажая факты. Попробуем внести в это дело хотя бы некоторую ясность, попытаемся разобраться, о чем писал автор воспоминаний достоверно и в чем он заблуждался, чтобы нашим читателям можно было каждому самостоятельно хотя бы на шаг приблизиться к истине. Только в сопоставлении текста многих исторических источников и объективного анализа их содержания залог успеха на бесконечном пути достижения поставленной цели. В этой связи стоит помнить слова великого нашего соотечественника и просветителя Александра Николаевича Радищева (1749–1802): «…чем выше человек восходит в познаниях, тем пространнейшие открываются ему виды».

Основу сборника составляют воспоминания и другие архивные свидетельства (в полном виде, т. е. без сокращений, цензуры и редакторской правки тех фрагментов, которые публиковались в прежние советские времена, а также материалы ранее недоступных из бывших «спецхранов» архивов и библиотек), казалось бы, известных, а во многом тайных и драматических событий, происходивших в начале XX века в государстве Российском. Сборник составлен по правилам публикации исторических документов. К материалам в необходимых случаях даны подстрочные примечания или соответствующие пояснения составителя в самом тексте в круглых скобках (с обозначением: – В.Х.), а также развернутые тематические и именные комментарии к ним, помещенные под валовой нумерацией в конце издания. Комментарии написаны на основе архивных и печатных источников, в т. ч. из «спецхранов», что значительно повышает информативность содержания публикации и облегчает понимание хода исторических событий того периода. При частичной публикации документов или воспоминаний извлечения, сделанные из текста, оговариваются в заголовке предлогом «из» и во всех случаях они отмечены отточием, заключенным в косые скобки (с обозначением: /…/). Очевидные погрешности текста (пропуски букв, опечатки, орфографические ошибки), не носящие смысловой нагрузки, исправлены и не оговариваются, за исключением тех случаев, когда они характеризуют какие-то особенности того или иного лица. В последнем случае в подстрочном примечании указывается сохранение специфики исторического источника. Восполняемые составителем недостающие в некоторых документах отдельные слова и части слов, а также поврежденные места их заключены в квадратные скобки (с обозначением: []) или оговариваются в подстрочных примечаниях. Словами «так в документе» обращено внимание читателей на смысловые и стилистические особенности текста источника. Документы и события до 14 февраля 1918 г. датируются по старому стилю. В необходимых случаях датирование по новому стилю проставлено рядом в круглых скобках или через косую черту. Cборник дает возможность каждому читателю составить свое личное мнение о ходе глобальных исторических событий той далекой эпохи.

В. М. Хрусталев

Февральская революция, или Как произошел переворот в России

Политическая и экономическая ситуация в стране в начале 1917 г. напоминала грозные события революции 1905–1907 гг. Тогда, в конце Русско-японской войны, после первой всеобщей забастовки, император Николай II обратился за советом к графу С. Ю. Витте. Искушенный в таких делах царедворец сказал: «Ваше Величество, Вы должны сделать выбор. Или дать народу конституцию, или назначить военного диктатора с неограниченной властью». Так появился царский Манифест 17 октября 1905 г., который дал России первую «конституцию». Права монарха были ограничены, в частности, бюджетными правами Государственной думы. Законопроекты могли стать законами только после одобрения обеими палатами: Государственной думой и Государственным советом. В новых условиях постоянного сотрудничества с Думой председатель Совета министров П. А. Столыпин заложил основы конституционализма в России. Крылатыми стали обращенные им к сторонникам революционного переустройства общества слова: «Вам нужны великие потрясения, нам нужна великая Россия». Это был призыв к гражданскому миру во имя величия и процветания державы.

В начале XX в. Российская империя выдвинулась в число передовых государств мира. Недаром известный в то время французский экономический обозреватель Эдмонд Тэри, анализируя в книге «Россия в 1914 году» ход мирового процесса, писал: «Рассматривая результаты, полученные с начала XX в., они (читатели. – В.Х.) придут к заключению, что если у больших европейских народов дела пойдут таким же образом между 1912 и 1950 гг., как они шли между 1900 и 1912 гг., то к середине настоящего столетия Россия будет доминировать в Европе как в политическом, так и в экономическом и финансовом отношении…».

Стоит отметить, что за период 1885–1913 гг. среднегодовые темпы роста промышленного производства в России составляли 5,8 %, США – 5,2 %, Германии – 4,5 %. Занимая пятое место в мире по промышленному производству, Россия все с большим ускорением догоняла передовые страны.

Однако Первая мировая война, которую в Российской империи нередко называли «Великой» или «Отечественной», и шквал революций 1917 года опрокинули все радужные надежды наших соотечественников на лучшее будущее. Современники тех событий пророчески отмечали: «История императора Николая II и его царствования не легко дается историкам. Уже теперь на фоне ее вырисовываются два противоположных, могущих казаться исключающими друг друга явления: 1) чрезвычайный, почти неслыханный рост благосостояния русского народа почти во всех областях государственной жизни и 2) трагический конец царствования, бросивший великую страну в омут неслыханных бедствий, поставивших ее на край бездны…».

Сегодня общепризнанно, что в истории России XX в. есть еще множество «белых пятен», которые только теперь начинают исчезать. Таким «белым пятном» остается один из поворотных моментов мировой и отечественной истории: неожиданное крушение Российской империи и Императорского Дома династии Романовых в феврале – марте 1917 г., не так давно до этого (в 1913 г.) торжественно отметившего 300-летнее правление великой державой, занимавшей шестую часть земного шара, где проживал каждый седьмой человек планеты.

Этой катастрофе в немалой степени способствовало всепожирающее пламя Первой мировой войны, в горниле которого жертвами пали еще две европейские династии: Гогенцоллернов в Германии и Габсбургов в Австро-Венгрии. Парадоксальность событий заключалась в том, что в открытом военном противостоянии столкнулись и рухнули три старейших Императорских Дома, некогда стоявших единым щитом против наполеоновских притязаний на мировое господство. Последствия катастрофы оказались трагичными не только для народов поверженных империй, но и для судеб мировой цивилизации.

Россия вступила в Первую мировую войну уже не той, какой она была десять лет назад, т. е. во времена вооруженного конфликта с Японией. При Николае II в стране произошли глубокие изменения во всех областях жизни. Экономический потенциал России позволил ей вынести на своих плечах главный удар неприятельских армий в кампании 1914 г. и выручить союзников по Антанте от грозящего поражения. Однако положение резко изменилось к лету 1915 г. в связи с отступлением русских армий из Галиции и Польши из-за острого недостатка боеприпасов, военного снаряжения и ошибок Верховного командования. Военный министр генерал В. А. Сухомлинов (1848–1926) был отстранен от должности и затем отдан под суд. Обстановка в стране подтолкнула буржуазно-помещичьи фракции IV Государственной думы и Государственного совета объединиться в августе 1915 г. в так называемый «Прогрессивный блок». Вне блока оставались только крайне правые и меньшевики. Блок критиковал царское правительство за неспособность обеспечить победу в Первой мировой войне и выдвигал программу ограниченных либерально-демократических реформ, добиваясь перераспределения реальной политической и экономической власти в пользу крупной буржуазии, как это было в Западной Европе и США. Главным требованием блока являлось создание «министерства доверия» во главе с одним из министров, готовым сотрудничать с Государственной думой. Требование оставалось в рамках закона о Думе 1906 г. Под влиянием временных военных поражений русской армии в 1915 году вновь возродились надежды оппозиции на вхождение в состав правительства и достижение поставленной цели. Однако после «Брусиловского прорыва» на фронте положение резко изменилось опять в пользу Российской империи. Австро-Венгрия была на пороге разгрома, и недалек был тот час окончательной победы над внешним врагом, а также исполнения «тайной вековой мечты» – обладать черноморскими проливами и Константинополем. Такой «приз» гарантировали русским союзники по Антанте, но только после успешного окончания войны. Обещали они в те времена, когда положение на фронте для них было критическим и требовалась срочная помощь русских армий. Однако с устранением опасности, особенно после Вердена, наши союзники предпочитали все реже вспоминать о своих обязательствах. Тому были свои причины. Это еще более могло увеличить мощь и влияние Российской империи на мировые процессы развития цивилизации на нашей планете в послевоенное время. Победы желали в войне и российские капиталисты (приобретение новых рынков и т. п.), но в то же время в таких условиях буржуазным классам (реальным и все усиливающимся хозяевам страны) трудно было рассчитывать на уступки политической власти в свою пользу от самодержавного строя. Думская оппозиция это хорошо осознавала, пойдя на отчаянный штурм Российской монархии еще во второй половине 1916 г., когда будоражила всю страну все новыми выдвигаемыми царскому правительству требованиями. Таким образом, в конце 1916 и начале 1917 гг. Николай II опять, как и в 1905 г., оказался перед дилеммой: «или сильная военная диктатура… или примирение с общественностью».

Противостояние политических сил нарастало. Становилась все более реальной угроза военного заговора или дворцового переворота. Положение усугублялось тем, что в конце 1916 г. в связи с убийством Г. Е. Распутина (1869–1916) Императорский Дом Романовых оказался расколотым. Николай II предпринимал попытки найти выход из политического тупика и все усиливавшейся изоляции, но не шел на предлагаемые ему советниками крайние меры, надеясь решить все проблемы миром и без больших потрясений, чем входил уже в противоречие с позицией «правых монархических кругов». Союзники по Антанте не желали дальнейшего усиления Российской империи, а больше всего не хотели видеть в ее составе новые стратегически важные территории за счет Османской империи, которые в трудные времена сулили русским за понесенные бесчисленные жертвы.

Почему произошла Февральская революция, резко качнувшая маятник истории? Профессиональные историки многих поколений довольно «потрудились» над этим вопросом, принося порой объективность в жертву политике. За историческими событиями часто отсутствовали неугодные исторические персонажи – люди, бывшие непосредственными участниками этих событий. Однако ход истории нередко зависит от волевого решения отдельной личности, облеченной властью, и понять это решение можно, лишь взглянув на него не только через «призму объективных обстоятельств и событий», но и сквозь «субъективное преломление черт характера» того или иного действующего лица, стоящего у «руля» государства.

Определенно можно сказать, что к последнему русскому царю, которого в недавние времена называли не иначе как «Николай Кровавый», советские и российские историки, за исключением немногих (да и то в последнее время), мягко говоря, отнеслись несправедливо, а некоторые их «труды» – бледное отражение действительности. В течение длительного периода на Николая II (1868–1918), который мог бы быть почти нашим современником (как, например, германский император Вильгельм II, родившийся в 1859 г. и умерший в 1941 г.), обрушивали потоки клеветы, измышлений и ненависти. Его имя систематически дискредитировалось, так что многим становилось ясно: все это было планомерной акцией по вытравливанию из сознания простого русского люда (веками чтившего монарха как одну из величайших своих национальных святынь) малейшей памяти об этой, несомненно, незаурядной личности, хотя и не лишенной человеческих слабостей.

Если следовать афоризму, что «история есть политика, опрокинутая в прошлое», то необходимо установить последовательность реальных событий, предшествовавших крушению царской России, рассказать – опираясь на документы и свидетельства очевидцев – об «отречении» Николая II и его брата великого князя Михаила Александровича от трона, что и стало отправной точкой скорбного пути Романовых, а по большому счету, и всей России.

* * *

С первых дней победы Февральской революции в общественном сознании превалировало мнение о беспечности и слабоволии последнего самодержца – Николая II, о той легкости, с которой он якобы без борьбы отрекся от российского престола, как будто (по крылатому выражению в воспоминаниях генерал-майора Свиты Императора Д. Н. Дубенского) «сдал эскадрон».

Так ли было на самом деле? Чтобы понять ход грозных событий конца февраля – начала марта 1917 г. и поведение в это время императора, необходимо четко представлять расстановку политических сил в стране накануне их и знать особенности характера Николая II. В связи с этим попытаемся кратко отметить наиболее значительные особенности ситуации и воспроизвести хронологию круговерти революционных дней.

В мятежное время Февральской и Октябрьской революций (да и после расстрела Николая II) в периодической печати и многочисленных мемуарах современников отмечалась роковая предопределенность судьбы бывшего царя.

На фатализм, свойственный Николаю II, указывал французский посол в России Морис Палеолог (1859–1944). В воспоминаниях «Царская Россия накануне революции» он приводит следующее свидетельство:

«Однажды Столыпин предлагал Государю важную внутриполитическую меру. Задумчиво выслушав его, Николай Второй делает скептическое беззаботное движение, которое как бы говорит: это или что-нибудь другое – не все ли равно… Наконец он заявляет:

– Знаете ли Вы, когда день моего рождения?

– Разве я мог бы его не знать?

– Шестого мая. А какого святого праздник в этот день?

– Простите, Государь, не помню.

– Иова Многострадального.

– Слава Богу, царствование Вашего Величества завершится со славой, так как Иов, претерпев самые ужасные испытания, был вознагражден благословением Божьим и благополучием.

– Нет, поверьте мне, Петр Аркадьевич, у меня более чем предчувствие. У меня в этом глубокая уверенность. Я обречен на страшные испытания…».

В самом деле, царствование Николая II, начавшись Ходынкой, было отмечено печатью многих трагических событий истории российской: Русско-японская война, революционные события 1905–1907 гг., кровавая бойня Первой мировой войны, всепожирающее пламя революций 1917 года и разгоравшийся пожар гражданской междоусобицы. Какой-то рок, казалось, отметил его судьбу скорбной печатью. Это предчувствие постепенно проникло в сознание императора, и он знал, что «Господь ведет его по пути Иова», надо только претерпеть, а дальше… Божья воля.

Следует заметить, что в Императорской семье Романовых знали о предсказании святого Серафима Саровского, записанном (как говорило предание) каким-то генералом и хранящемся в департаменте полиции, гласившем о сыне императора Александра III приблизительно следующее: «Начало двадцатого века: кровопролитная война. Глад, мор, трясение земли. Сын восстанет на отца и брат на брата. Царствование долгое (чуть не шестьдесят лет), первая половина его тяжкая, вторая светлая и покойная».

Последний русский самодержец Николай Александрович Романов родился 6 мая 1868 г. Старший сын императора Александра III и его жены Марии Федоровны, датской принцессы Дагмар (1847–1928). Он вступил на престол 21 октября 1894 г. Женился 14 ноября 1894 г. на немецкой принцессе Алисе Гессен-Дармштадтской (1872–1918), принявшей в православии имя Александра Федоровна.

Государь Николай II был среднего роста – 5 футов и 7 дюймов (168 см), выделялся пропорциональностью телосложения и стройной спортивной фигурой. Волосы имел золотисто-рыжеватого цвета, несколько темнее была тщательно подстриженная, холеная борода. Украшением его красивого, чуть удлиненного лица, на котором часто светилась очаровательная улыбка, были голубые глаза. Следователь по особо важным делам Н. А. Соколов (1882–1924) в своей известной книге «Убийство царской семьи» (Париж, 1924; Берлин, 1925; М., 1990) характеризовал его следующим образом: «Николай получил воспитание, какое обычно давала среда, в которой он родился и жил. Она привила ему привычку быть всегда ровным, сдержанным, не проявлять никаких чувств. Он любил книгу и много читал по общественным наукам и по истории. Был прост и скромен в своих личных привычках, любил природу и охоту, был весьма религиозен. Самой типичной чертой его натуры, поглощавшей все другое, была доброта его сердца, его душевная мягкость, утонченная деликатность. По своей природе он был совсем не способен причинить лично кому-нибудь зло».

В светском аристократическом обществе того времени бытовало устойчивое мнение относительно слабоволия Николая II. Однако это было общее заблуждение, создававшееся первым впечатлением от уступчивости императора. Он не любил спорить и редко в полемике отстаивал свое мнение, но часто делал так, как считал должным. Об этом есть многочисленные свидетельства графа С. Ю. Витте, других министров и политических лидеров. В частности, своеобразие характера царя отмечал французский президент Эмиль Лубе: «Обычно видят в императоре Николае II человека доброго, великодушного, но немного слабого, беззащитного против влияний и давлений. Это глубокая ошибка. Он предан своим идеям, он защищает их с терпением и упорством, он имеет задолго продуманные планы, осуществление которых медленно достигает. Под видом робости, немного женственной, царь имеет сильную душу и мужественное сердце. Непоколебимое и верное. Он знает, куда идет и чего хочет».

Брак царской четы оказался счастливым, хотя имел длительную предысторию. Вероятно, ни одна из русских императриц не была столь несправедливо опорочена современниками, как супруга Николая II. Государыне Александре Федоровне ставили в упрек чрезмерную гордыню и высокомерие, плохой русский язык и скромные туалеты, «непонимание и предательство» интересов России. Ее имя уличные сплетни «желтой прессы», а порой и столичных салонов аристократов тесно связывали с ненавистным и порочным для многих именем Григория Распутина.

Но проходит время, и история, освобожденная от оков политики и интриг, четко все расставляет по своим местам. И совсем иным представляется сегодня образ Александры Федоровны – императрицы, жены, матери…

Она родилась 6 июня (25 мая – по старому стилю) 1872 года в тихом и провинциальном Дармштадте, столице небольшого герцогства Гессен-Дармштадтского, что лежит между Рейном и Майном. При крещении ее нарекли по протестантскому обряду длинно и торжественно: Алиса-Виктория-Елена-Луиза-Беатриса. Она была младшей в большой, дружной семье герцога Людвига (Людовика) IV и урожденной принцессы Алисы Английской (два сына и пять дочерей). Маленькая принцесса являлась общей любимицей, особенно бабушки, английской королевы Виктории I. Близкие называли ее Аликс, а родители величали: наша Санни, т. е. Солнышко. В семье хранили память о посещении Дармштадта супругой Александра II императрицей Марией Александровной (1824–1880), которая, увидев маленькую Алису, сказала баронессе А. К. Пилар: “Поцелуйте у нее руку – это будущая ваша императрица”.

Беда пришла неожиданно. В 1878 году в городе вспыхнула эпидемия дифтерии. Болезнь не обошла стороной герцогский дворец. Шестилетняя Алиса потеряла мать. Смерть потрясла девочку – она замкнулась в себе, стала робкой и застенчивой.

Большую часть детства и отрочества Аликс провела у бабушки, королевы Виктории I, в Англии, которая с нежностью опекала и воспитывала внучку. Известно, что королева Виктория не любила немцев и особое нерасположение питала к императору Вильгельму II, что невольно передалось и Аликс. Принцесса много занималась, она оказалась способной ученицей и достигла хороших успехов особенно в истории, географии, ее познания в немецкой и английской литературе намного превышали уровень студента колледжа. Аликс прослушала даже курс лекций по философии и была удостоена степени доктора философии Гейдельбергского университета. Она прекрасно пела и музицировала на фортепьяно, но только в тесном кругу близких.

Условия воспитания определенно отразились на характере будущей императрицы. Французский посол в России М. Палеолог 7 января 1915 г. отмечал в своем дневнике:

«Александра Федоровна, родившаяся немкой, никогда не была ею ни умом, ни сердцем. Конечно, она немка по рождению, по крайней мере, со стороны отца, так как ее отцом был Людвиг IV, великий герцог гессенский и рейнский, но она – англичанка по матери, принцессе Алисе, дочери королевы Виктории. В 1878 г., будучи шести лет, она потеряла свою мать и с тех пор обычно жила при английском дворе. Ее воспитание, ее обучение, ее умственное и моральное образование также были вполне английскими. И теперь еще она – англичанка по своей внешности, по своей осанке, по некоторой непреклонности и пуританизму, по непримиримой и воинствующей строгости ее совести, наконец, по многим своим интимным привычкам. Этим, впрочем, ограничивается все, что проистекает из ее западного происхождения.

Основа ее натуры стала вполне русской. Прежде всего и несмотря на враждебную легенду, которая, как я вижу, возникает вокруг нее, я не сомневаюсь в ее патриотизме. Она любит Россию горячей любовью. И как не быть ей привязанной к этой усыновившей (так в тексте. – В.Х.) ее родине, которая для нее резюмирует и олицетворяет все ее интересы женщины, супруги, Государыни, матери?

Когда она в 1894 г. вступала на трон, было уже известно, что она не любит Германии и особенно Пруссии».

Вот еще одно мнение, графини М. Э. Клейнмихель: «Немецкое происхождение императрицы также служило причиной для недружелюбного к ней отношения, хотя она, подобно погибшей от руки убийц на Урале сестре ее Елизавете, получила совершенно английское воспитание. Она гордилась тем, что она внучка королевы Виктории…».

Несмотря на то, что на Николая II большое влияние имела его супруга Александра Федоровна, но и ее настойчивые просьбы, как свидетельствуют их личные письма и дневники, далеко не всегда исполнялись императором.

Все считали Николая Александровича однолюбом и примерным семьянином. Брак царской четы оказался счастливым. После рождения дочерей Ольги, Татьяны, Марии и Анастасии наконец 30 июля 1904 г. «Бог даровал России Цесаревича».

Государыня звала долгожданного единственного сына Солнечным Лучом, Крошкой, Беби, маленьким Агунюшкой. Николай Александрович в своем дневнике часто называет его «наше маленькое сокровище». Однако рядом с долгожданным семейным счастьем соседствовало несчастье. Цесаревич унаследовал таинственную болезнь Гессенского дома – гемофилию (несвертываемость крови). Жизнь мальчика ежечасно была под смертельной угрозой.

В 1913 г., в дни празднования 300-летия дома Романовых, больного цесаревича проносили перед войсками на руках: «Его рука обнимала шею казака, было прозрачно-бледным его исхудавшее лицо, а прекрасные глаза полны грусти…».

«Когда он был здоров, – вспоминал учитель наследника П. Жильяр, – дворец как бы перерождался: это был луч солнца, освещающий всех. Это был умный, живой, сердечный и отзывчивый ребенок».

Отчаяние родителей породило в них надежду на чудесную силу исцеления сына «старцем и молитвенником» Г. Е. Распутиным (его сейчас, наверное, назвали бы экстрасенсом). Этот человек, хотя и значительно облегчал приступы болезни юного наследника престола, но порой своим поведением и хвастовством о близости к царской семье, в конце концов, благодаря усилиям недоброжелателей дискредитировал себя и Романовых.

Феномен Распутина и «распутинщины» породил целый поток так называемой «желтой» или «бульварной» литературы, особенно в период нескончаемой революции. Часто, критикуя «эзоповым языком» Распутина, некоторые журналисты и многие оппозиционные деятели метили в устои самодержавного строя и в определенный круг властей предержащих. Однако это был только инструмент для достижения поставленной цели по свержению монархии. Об этом можно судить по многим фактам. Вот, например, свидетельство бывшей фрейлины императрицы А. А. Вырубовой в ее воспоминаниях: «Судебное расследование Чрезвычайной Следственной Комиссии Временного правительства доказало, что политикой Распутин не занимался и у Их Величеств разговоры с ним были всегда на отвлеченные темы и о здоровье маленького наследника». Тем не менее загадочную и скандальную фигуру Григория Распутина общественное мнение тесно связывало с именем императрицы Александры Федоровны, что бросало мрачную тень на всю царскую семью.

Во все усложнявшейся экономической обстановке Первой мировой войны, исподволь возраставшем революционном движении, не прекращавшейся «министерской чехарде» многие видели кризис власти и растущую неспособность Николая II справиться с создавшейся ситуацией. Хотя теперь многим из нас, пережившим тяготы Отечественной войны (1941–1945) или слышавшим о них от близких, кажется странным, что в Российской империи во время Великой войны не было карточной системы, внешний враг во все годы ее сдерживался на дальних подступах и сама победа уже не вызывала никакого сомнения; продолжала функционировать фактически бунтующая против царского правительства Государственная дума, действовали оппозиционные партии и ими организованные Прогрессивный блок, Земский и Городской союзы и т. д. Правда, некоторые из наших соотечественников того времени считали, что будь жив убиенный П. А. Столыпин (1862–1911), этой ситуации могло бы и не быть. Аналогично той далекой эпохе, некоторые наши современники также вспоминают сейчас «отца народов» И. В. Сталина (1879–1953) все с той же целью – решения современных проблем России. Стоит заметить, что правды или истины фактически не знает никто (даже известные историки и «экстрасенсы»), к ней только стремятся приблизиться, изучая все более вводимые в научный оборот исторические источники «спецхранов», включая и воспоминания свидетелей тех или иных событий. Беда в том, что каждый из мемуаристов вроде бы знает «правду», но у каждого из них она своя, т. е. как он ее понимает. Он иногда пытается внушить ту «правду», которая порой грешит перед реальными фактами, а нередко сознательно умалчивая о таковых, очевидно, для достижения своих корыстных целей или оправдания своих опрометчивых поступков. Вернемся к хронологии тех далеких событий, которые раскололи нашу державу и последствия их сказываются до сегодняшнего дня.

В некоторых кругах светского влиятельного общества вызревали традиционные варианты дворцового переворота. Так, французский посол в России Морис Палеолог (1859–1944) в дневниковой записи от 13 августа 1915 г. подробно излагал (со слов бывшего гвардейского офицера) один из вариантов такого плана. Суть его состояла в том, чтобы Николая II оставить на троне как своего рода декорацию, а царицу Александру Федоровну и ее сестру московскую игуменью Елизавету Федоровну сослать в монастырь на Урал; «распутинскую клику» запрятать еще дальше, «в глубь Сибири».

Строились и более радикальные планы даже после убийства Григория Распутина. Например, 5 января 1917 г. на банкете у миллионера Богданова фабрикант Путилов прямо предложил, обращаясь к князю Гавриилу Романову, собрать нечто вроде Земского собора (всю царскую фамилию, лидеров партийных фракций в Государственной думе, представителей дворян, командующих армиями и т. д.), «торжественно объявить императора слабоумным, непригодным для лежащей на нем задачи, неспособным дальше царствовать и объявить царем наследника под регентством одного из великих князей».

Все эти разговоры стали известны «охранке», царю и его приближенным. Конечно, император Николай II хорошо осознавал, что значит угроза дворцового переворота. Вот свидетельство одного из очевидцев той обстановки, который позднее говорил о Государе: «Казалось, будто он предчувствовал великую катастрофу. Он был подобен человеку, который неудержимо и решившись на все идет навстречу таящейся опасности».

Однако еще большую угрозу не только для династии Романовых, но и для всех устоев Российской империи представляло постепенно возрастающее недовольство простого народа все ухудшающимся материальным положением. Эту ситуацию в своих интересах пытались использовать многие оппозиционные политические партии.

В памяти Николая II еще свежи были уроки грозного 1905 г., когда наказ его отца Александра III о сохранении в неприкосновенности самодержавия был нарушен. И в те дни было много противоречивых советов, как спасти «больную» Россию, – от рецепта дяди царя, великого князя Владимира Александровича: «Лучшее лекарство от народных бедствий – это повесить сотню бунтовщиков» – до уступок оппозиции и провозглашения конституции. Тогда пришлось пойти на компромисс и, таким образом, спасти положение, но в душе Николая II все протестовало, когда решения навязывались помимо его воли. Недаром граф С. Ю. Витте, отмечая особенности характера императора, сердито говорил писателю А. С. Суворину: «Он не самоволец, а своеволец». Граф Витте недолюбливал императора, который нашел ему достойную замену в лице П. А. Столыпина. Это было известно всем. В те времена ходил анекдот, который имел распространение в октябре 1904 г. и злыми языками приписывался опальному главе правительства: «Почему вдруг понадобилась конституция, ограничивающая монархию? Ведь уже десять лет мы имеем “ограниченного царя”!». Парадокс, но сам граф С. Ю. Витте в своих мемуарах перед всеми признавал: «Император Александр III был, несомненно, обыкновенного ума и совершенно обыкновенных способностей, и в этом отношении император Николай II стоит гораздо выше своего отца как по уму и способностям, так и по образованию».

Трудности на фронтах Первой мировой войны не только ухудшили экономическое, но и обострили политическое положение в стране. Требуя реформ, активизировалась оппозиция в лице либеральной буржуазии и общественности. Представители крупного капитала и финансовых кругов все настойчивее требовали политических уступок от самодержавия. «Нельзя же в самом деле требовать от страны бесконечных жертв и в то же время ни на грош с ней не считаться, – утверждал один из членов Прогрессивного блока В. В. Шульгин. – Можно не считаться, когда побеждаешь: победителей не судят. Но побежденных судят… За поражения надо платить. Чем? Той валютой, которая принимается в уплату. Надо расплачиваться уступкой власти… хотя бы кажущейся, хотя бы временной».

В ответ на создание «Прогрессивного блока» по повелению императора сессия Государственной думы была распущена досрочно, т. е. 3 сентября 1915 г. Однако превентивная мера не имела успеха. Этот воинствующий «общественный рупор» продолжал действовать, хотя в то время в отличие от Российской империи во многих воюющих странах Западной Европы подобные органы были закрыты или ограничены до окончания войны. Спустя всего год в стенах Думы уже раздались официально на всю страну слова кадета П. Н. Милюкова «глупость или измена» – о роли Распутина и «безответственных влияниях» императрицы Александры Федоровны. Недаром речи в Государственной думе, прозвучавшие 1 ноября 1916 года и «подпольно» в многочисленных произвольных списках распространявшиеся по всей России, позднее многие называли «штурмовым сигналом революции». Проявляются тревожные симптомы надвигавшихся революционных событий, которые были особенно нежелательны и опасны в условиях военного времени и ведения вооруженной борьбы против внешнего врага. Однако деятели оппозиции хорошо помнили, что только благодаря лихолетью Русско-японской войны и революционному движению удалось вырвать часть уступок от правящего режима в свою пользу. Все больше и больше углубляется пропасть между политическими лагерями, между оппозицией и сторонниками самодержавия.

Непримиримую и открытую позицию в этой борьбе заняла супруга Николая II императрица Александра Федоровна. В своих многих письмах (на английском языке) в Ставку (Могилев) она советует, настаивает и требует от мужа решительности и несгибаемости воли. Она платит гневом и презрением тем, кто хоть в какой-то мере пытается покушаться на трон и самодержавие. «Гучков очень болен, – с внутренним ликованием сообщает она мужу 4 января 1916 г., – хотела бы, чтобы он переселился на тот свет». Тон ее писем в сентябре – декабре 1916 г. становится еще более категоричным: «Я бы сослала Львова в Сибирь… отняла бы чин у Самарина… Милюкова, Гучкова и Поливанова тоже в Сибирь…»; «Будь Петром Великим, Иваном Грозным, императором Павлом – сокруши их всех»; «Как бы я хотела, чтобы Родзянко повесили, – ужасный человек и такой нахал». Даже когда революция уже дышала в лицо, 24 февраля 1917 г. Александра Федоровна продолжала настаивать в своих письмах на жестких мерах: «Я надеюсь, что Кедринского (правильно: А. Ф. Керенского. – В.Х.) из Думы повесят за его ужасную речь – это необходимо (военный закон, военное время), и это будет примером. Все жаждут и умоляют тебя проявить твердость».

Одной из причин крушения державы явилось и то, что Императорский Дом Романовых, насчитывавший к тому времени 65 человек, 16 из которых носили титул великого князя, оказался расколотым. Ряд великих князей, обеспокоенных возможными последствиями грядущей революции, возросшим влиянием Распутина и Александры Федоровны на государственные дела, предприняли несколько попыток воздействовать на Николая II. Они считали, что в сложившейся ситуации необходимо пойти хотя бы на частичные реформы, претворяемые в жизнь через «ответственное министерство», и тем самым остановить неумолимый ход назревавших революционных событий, а не откладывать необходимые преобразования до конца войны. Они вспомнили о завете своего Венценосного предка, Царя-Освободителя Александра II (1818–1881): «Лучше начать сверху, чтобы не началось снизу». Эта позиция великих князей была поддержана матерью Николая II – вдовствующей императрицей Марией Федоровной. Однако все попытки повлиять на «слабовольного» царя казались тщетными.

Убийство Григория Распутина заставило императора 19 декабря 1916 г. покинуть Ставку в Могилеве и вернуться в Царское Село. Гибель «Друга» семейства потрясла императрицу, которая уверовала в предсказание Распутина, что с его смертью «для ее семьи начнутся все беды – муж ее потеряет трон, сын умрет и т. д.».

Вскоре замешанные в этом уголовном деле великий князь Дмитрий Павлович и князь Ф. Ф. Юсупов (младший) были взяты под домашний арест, грозивший им жесткими санкциями. В защиту их было составлено письмо, которое подписали 16 представителей Императорского Дома Романовых. Это лояльное по форме послание было грозным предупреждением Николаю II: оно содержало просьбу смягчить наказание Дмитрию Павловичу – не отправлять его в Персию на фронт, а послать в одно из его имений (Усово или Ильинское). «Венценосные родственники» ясно давали понять, что они целиком поддерживают свершившееся событие, оставляя императору лишь гадать, как далеко они способны зайти в своем отношении к царской семье. Призрак дворцового переворота или «убиенного Павла I», витавший давно в царских покоях и великосветских салонах, мог стать реальностью.

Оказавшись в меньшинстве перед почти единым фронтом родственников, Николай II не пошел на крайние меры (подобно Петру I), но и не отказался от наказания. Его резолюция на коллективном письме гласила: «Никому не дано право заниматься убийством, знаю, что совесть многим не дает покоя, так как не один Дмитрий Павлович в этом замешан. Удивляюсь вашему обращению ко мне».

Великий князь Дмитрий Павлович был выслан в Персию на Кавказский фронт к генералу Н. Н. Баратову, а князь Феликс Юсупов – в собственное имение под домашний арест. Попал в опалу и великий князь Николай Михайлович (1859–1919), который вынужден, был отправиться из столицы в краткосрочную ссылку до 1 марта 1917 года в свое имение Грушовка Херсонской губернии. Поводом послужили не только заступничество «за возмутителей спокойствия», но и его вольные разговоры в яхт-клубе, и чрезмерные поучения царя, в том числе в письме, содержание которого с непосредственной подачи великого князя стало достоянием многих из представителей аристократии. Вот некоторые из него строки: «Ты часто выражал волю вести войну до победы. Но неужели же ты думаешь, что эта победа возможна при настоящем положении вещей?

Знаешь ли ты внутреннее положение империи? Говорят ли тебе правду? Открыли ли тебе, где находится корень зла?

Ты часто говорил мне, что тебя обманывают, что ты веришь лишь чувствам своей супруги. А между тем слова, которые она произносит, – результат ловких махинаций и не представляют истины. Если ты бессилен освободить ее от этих влияний, будь, по крайней мере, беспрерывно настороже против интриганов, пользующихся ею как орудием.

Удали эти темные силы, и доверие твоего народа к тебе, уже наполовину утраченное, тотчас снова вернется.

Я долго не решался сказать тебе правду, но я на это решился с одобрения твоей матери и твоих двух сестер. Ты находишься накануне новых волнений. Я скажу больше: накануне покушения. Я говорю все это для спасения твоей жизни, твоего трона и твоей родины».

Царя буквально обложили со всех сторон требованиями уступок оппозиции и проведения буржуазных реформ. В этом преуспевали не только Государственная дума, «Прогрессивный блок», но и великие князья. Так, 25 декабря 1916 г. великий князь Александр Михайлович (1866–1933) начал (подобно старшему брату Николаю Михайловичу) свое нескончаемое письмо Николаю II, в котором указывал:

«Мы переживаем самый опасный момент в истории России: вопрос стоит, быть ли России великим государством?.. Какие-то силы внутри России ведут тебя и, следовательно, и Россию к неминуемой гибели. Я говорю – тебя и Россию – вполне сознательно, так как Россия без царя существовать не может; но нужно помнить, что царь один править таким государством, как Россия, не может; это надо раз навсегда себе усвоить, и, следовательно, существование министерства с одной головой и палат совершенно необходимо; я говорю – палат, потому что существующие механизмы далеко не совершенны и не ответственны, а они должны быть таковыми и нести перед народом всю тяжесть ответственности; немыслимо существующее положение, когда вся ответственность лежит на тебе, и на тебе одном… Как председатель, так и все министры должны быть выбраны из числа лиц, пользующихся доверием страны… Состоявшиеся… назначения показывают, что ты окончательно решил вести внутреннюю политику, идущую в полный разрез с желаниями всех твоих верноподданных. Эта политика только на руку левым элементам, для которых положение "чем хуже, тем лучше" составляет главную задачу; так как недовольство растет, начинает пошатываться даже монархический принцип…

Когда подумаешь, что ты несколькими словами и росчерком пера мог бы все успокоить, дать стране то, что она жаждет, т. е. правительство доверия и широкую свободу общественным силам, при строгом контроле, конечно, что Дума, как один человек, пошла бы за таким правительством, что произошел бы громадный подъем сил народных, а следовательно, и несомненная победа, то становится невыносимо больно, что нет людей, которым бы ты доверял, но людям, понимающим положение, а не таким, которые подлаживаются под что-то непонятное».

Спустя некоторое время, а именно 25 января 1917 г., Александр Михайлович (закадычный и верный друг с детства Сандро), подумав и собравшись с духом, неспешно продолжил свое послание, больше похожее не на дружеский совет, а на философский трактат, как надо управлять Великой державой:

«События показывают, что твои советники продолжают вести Россию и тебя к верной гибели; при таких условиях молчать является преступным перед Богом, тобой и Россией.

Недовольство растет с большой быстротой, и чем дальше, тем шире становится пропасть между тобой и твоим народом… Такое положение продолжаться не может…

В заключение скажу, что, как это ни странно, но правительство есть сегодня тот орган, который подготовляет революцию, – народ ее не хочет, но правительство употребляет все возможные меры, чтобы сделать как можно больше недовольных, и вполне в этом успевает. Мы присутствуем при небывалом зрелище: революции сверху, а не снизу».

Письмо было получено царем только 4 февраля 1917 года и, казалось, не произвело особого впечатления на Николая II, но настойчивые предостережения и требования окружения, несомненно, подготавливали его к необходимости перемен.

Доклады Охранного отделения Департамента полиции были в унисон общественному мнению и предупреждали об опасности надвигавшихся голодных бунтов: «Озлобление растет, – констатирует охранка 5 февраля 1917 г., – и конца его росту не видать. А что стихийные выступления народных масс явятся первым и последним этапом по пути к началу бессмысленных и беспощадных эксцессов самой ужасной из всех анархической революции, сомневаться не приходится».

Генерал А. И. Деникин (1872–1947), анализируя события, позднее определенно утверждал в «Очерках русской смуты», что борьба «Прогрессивного блока» с царским правительством находила, «несомненно, сочувствие у Алексеева и командного состава». Речи В. В. Шульгина и П. Н. Милюкова 1 ноября 1916 г. в Государственной думе, свидетельствовал он, «читались и резко обсуждались в офицерских собраниях». Один «видный социалист и деятель городского союза» говорил генералу А. И. Деникину, что, побывав впервые в армии в 1916 г., он был поражен, «с какой свободой всюду, в воинских частях, в офицерских собраниях, в присутствии командиров, в штабах и т. д., говорят о негодности правительства, о придворной грязи».

Среди некоторой части приближенных к императору преобладали фатализм и вера в судьбу, а поэтому и пассивное отношение к событиям. «Морской волк», давний друг Государя Николая II адмирал К. Д. Нилов (1856–1919) в присущей ему простоватой манере твердил: «Будет революция, нас всех повесят, а на каком фонаре – это все равно».

Несмотря на нараставший размах революционного движения, правящие круги продолжали считать выступление войск против правительства невозможным, во всяком случае, до окончания войны. В этом убеждали царя командующий Петроградским военным округом генерал С. С. Хабалов и министр внутренних дел А. Д. Протопопов. Однако положение все обострялось, последовали аресты некоторых радикальных революционеров. В свою очередь, лидеры оппозиции, почувствовав реальную опасность за свое личное благополучие, начали «сжигать мосты», призывая к открытому бунту. Кризис власти приобрел необратимый характер, царское правительство теряло должный контроль за нарастающими грозными событиями.

По Петрограду стали распространяться слухи, будто Царское Село (резиденция Николая II) приняло решение расправиться с Государственной думой. А. Ф. Керенский писал в воспоминаниях: «Когда 14 февраля открылось заседание Думы, в повестке дня стоял вопрос о ее роли в противостоянии между властью и страной… Я сказал то, о чем думали, но не рисковали говорить открыто депутаты Думы. И заявил, что ответственность за происходящее лежит не на бюрократии и даже не на "темных силах", а на короне. Корень зла, сказал я, кроется в тех, кто сидит на троне… “Я имею в виду то, что свершил Брут во времена Древнего Рима”. Председатель Думы позднее распорядился об исключении из стенографического отчета этого моего заявления, оправдывающего свержения тиранов. Когда мои слова передали царице, она воскликнула: “Керенского следует повесить!” На следующий день или, быть может, днем позже председатель Думы получил от министра юстиции официальное заявление с требованием лишить меня парламентской неприкосновенности для привлечения к судебной ответственности за совершение тяжкого преступления против государства. Получив эту ноту, Родзянко тотчас пригласил меня в свой кабинет и, зачитав ее, сказал: “Не волнуйтесь. Дума никогда не выдаст вас”».

До председателя Государственной думы М. В. Родзянко дошли сведения, что царь созывал некоторых министров во главе с главой правительства князем Н. Д. Голицыным. На совещании обсуждался вопрос о последствиях возможного решения «о даровании ответственного министерства». Может быть, Николай II желал показать правительству, что над ним тоже занесен «дамоклов меч», как и над принципом самодержавия, чтобы подтолкнуть на решительные меры? А может, просто прощупывал настроения министров, их отношение к обострявшейся ситуации? Совещание показало, что князь Н. Д. Голицын был бы доволен, если бы дело обернулось так, что с него сняли бы непосильную ношу. Но вечером 20 февраля его снова вызвали в Царское Село. Николай II сообщил ему, что уезжает на короткое время в Ставку. Когда же он осмелился напомнить царю, что тот собирался ехать в Думу и говорить «о даровании ответственного министерства», Николай II спокойно ответил, что изменил свое решение.

Что вызвало изменение решения? Об этом можно только догадываться. Известно, что в Ставку (Могилев) после продолжительной болезни вернулся генерал М. В. Алексеев. Великий князь Михаил Александрович (1878–1918) передал во время разговора с венценосным братом в Царском Селе, что в Ставке выражают недовольство его длительным отсутствием. Возможно, сам Николай II еще раз решил взвесить все аргументы и прояснить обстановку до конца, прежде чем сделать такой ответственный шаг.

Накануне отъезда в Могилев, как видно из дневника Николая II, поздно вечером он принял министра внутренних дел Протопопова. По некоторым сведениям, царь сообщил А. Д. Протопопову, что генерал В. И. Гурко вместо кавалерийских полков лейб-гвардии, о направлении которых в Петроград он распорядился, послал туда морскую гвардию. Заметим, что Гвардейским Экипажем в тот момент командовал великий князь Кирилл Владимирович (1876–1938), который своим отношением к Николаю II вызывал определенные опасения. Царь собирался осуществить ранее намеченную переброску верных войск и конной лейб-гвардии в столицу. Перед тем как покинуть Петроград, Николай II подписал указы Сенату как об отсрочке заседаний, так и о роспуске Думы, не поставив на обоих документах даты, и вручил их на непредвиденный случай главе правительства князю Н. Д. Голицыну. Однако министр внутренних дел А. Д. Протопопов просил царя не задерживаться в Могилеве без крайней необходимости и заручился его обещанием возвратиться не позднее, чем через восемь дней.

Генерал В. И. Гурко (1864–1937), который замещал в штабе Ставки в Могилеве во время болезни генерала М. В. Алексеева, в своих эмигрантских мемуарах «Война и революция в России» (Берлин, 1921) так позднее описывал эти события:

«Очень вероятно, что никому из людей, с которыми мне случалось обсуждать эту тему, ничего не было известно ни о положении дел в промышленных центрах, ни о том, какого рода пропаганда ведется среди рабочих. Я и сам пребывал на этот счет в неизвестности, однако можно предположить, что положение было отнюдь не спокойное, поскольку, как стало известно после революции, в это самое время петроградская полиция по приказу Протопопова обучалась стрельбе из пулеметов. Совершенно ясно, что правительство не могло рассчитывать на надежность петроградского гарнизона, хотя его численность была тогда необычно высока и достигала 160 тысяч человек. В мирное время столичный гарнизон никогда не доходил даже до 40 тысяч. Однако император, как видно – по просьбе Протопопова распорядился направить на отдых в Петроград две конные дивизии, включая одну гвардейскую из Особой армии. Справившись у командующего войсками округа генерала Хабалова, я выяснил, что в городе нет места для расквартирования даже одного кавалерийского полка, не говоря уже о двух дивизиях.

Тогда император ограничился присылкой с побережья Черного моря Гвардейского флотского экипажа, который был расквартирован по деревням в окрестностях Царского Села».

Таким образом, проведя 66 дней в столице, выслушав все доводы противостоявших сторон, Николай II, оставив заболевших корью детей, в 14 часов 22 февраля 1917 г. выехал из Царского Села в Ставку (Могилев).

В связи с обострением политического положения в стране царь вскоре принял решение прервать заседания Государственной думы. Первые сообщения из Петрограда о стачках и беспорядках были расценены им как вспышки бунта голодного населения и проявление недовольства в связи с перерывом заседаний Думы. Когда в Ставку пришла тревожная телеграмма председателя Думы М. В. Родзянко о начале революции, Николай II (по некоторым свидетельствам) сказал министру Императорского двора графу В. Б. Фредериксу: «Опять этот толстяк Родзянко мне написал разный вздор, на который я ему не буду даже отвечать».

Тем не менее, вечером 26 февраля Хабалов и Протопопов получили от царя из Ставки телеграфное предписание: «Повелеваю завтра же прекратить в столице беспорядки, недопустимые в тяжелое время войны с Германией и Австрией. Николай».

В Петрограде царское правительство и военные власти были в полной растерянности. Так, позднее, 22 марта 1917 года на допросе ЧСК Временного правительства генерал С. С. Хабалов (1858–1924) признавался:

«Эта телеграмма, как бы вам сказать? – быть откровенным и правдивым: она меня хватила обухом… Как прекратить завтра же?.. Что я буду делать? Как мне прекратить? Когда говорили «хлеба дать», дали хлеба и кончено. Но когда на флагах надпись «долой самодержавие!», – какой же тут хлеб успокоит!» (орфография и специфика оригинала; так в тексте. – В.Х.).

В депешах военных властей Петрограда в Ставку (Могилев) не сообщалось об истинных причинах, послуживших толчком к революционному взрыву, который в конечном итоге и привел к государственному перевороту. Князь Владимир Андреевич Оболенский (1869–1938), принадлежавший к радикальному крылу кадетов, писал в воспоминаниях: «Вспыхнувшая в конце февраля 1917 г. революция не была неожиданностью. Она казалась неизбежной. Но никто не представлял себе, как именно она произойдет и что послужит поводом для нее… Революция началась с бунта продовольственных "хвостов", а этот бунт вспыхнул потому, что министр земледелия Риттих, заведовавший продовольствием Петербурга, испугавшись уменьшения подвоза хлеба в столицу, отдал распоряжение отпускать пекарням муку в ограниченном размере – по расчету 1 фунт печеного хлеба в день на человека. Ввиду сокращения хлебных запасов эта мера была вполне разумной, но лишь при одновременном введении системы хлебных карточек… Все были уверены, что начавшийся в Петербурге бунт будет жестоко подавлен… 26 февраля Керенский был уверен в том, что не сегодня завтра его арестуют… Но этот ряд стихийно-хаотических действий создал перелом в истории России, перелом, называемый Февральской революцией. На следующий день открылась новая страница русской истории».

Такого же мнения был кадет В. Д. Набоков: «Происходившее нам казалось довольно грозным… Тем не менее, еще 26-го вечером мы были далеки от мысли, что ближайшие два-три дня принесут с собою такие колоссальные, решающие события всемирно-исторического значения».

События развивались по туго закрученной спирали сценария будто бы современного детектива. Революция в Петрограде началась 23 февраля. Но только 27-го власти сообщили в Ставку о своей неспособности контролировать ситуацию и запросили помощи с фронта. По распоряжению Николая II в ночь с 27 на 28 февраля в столицу направляются Георгиевский батальон и другие воинские части под командованием генерала Н. И. Иванова (1851–1919). С каждого фронта (не в ущерб общей военной обстановке) было снято и дополнительно снималось еще несколько пехотных и кавалерийских полков, общей численностью в две дивизии. В Царское Село выезжает и сам царь.

Тактику жестких мер против бунтовщиков в военное время поддерживала и императрица Александра Федоровна: «Если мы хоть на йоту уступим, завтра не будет ни Государя, ни России, ничего!.. Надо быть твердыми и показать, что мы господа положения».

Любопытна реакция на создавшуюся острую ситуацию в Петрограде французского посла Мориса Палеолога, который записал в дневнике: «Сессия Думы отложена на апрель, и мы отправили императору телеграмму, умоляя его немедленно вернуться. За исключением г. Протопопова, мои коллеги и я полагали, что необходимо безотлагательно установить диктатуру, которую следовало бы вверить генералу, пользующемуся некоторым престижем в глазах армии, например, генералу Рузскому». И далее указывает: «немедленное назначение министерства, внушающего доверие Думы, мне кажется более, чем когда-либо необходимым; поэтому нельзя больше терять ни одного часа».

В непримиримой схватке столкнулись силы, требовавшие более или менее радикальных общественных перемен, и силы, пытавшиеся сохранить самодержавную систему. Страна стремительно раскалывалась на враждебные лагеря. Обер-гофмейстерина императрицы княгиня Е. А. Нарышкина (1838–1928) констатировала в своем дневнике: «Император думает и работает только для своей неограниченной власти. Увы, увы, у него в будущем отнимут гораздо больше, чем он должен был бы отдать добровольно, обеспечив себе популярность и любовь своего народа…».

Обстановка всего за несколько часов изменилась не в пользу самодержавия. 1 марта Николай II сделал запись в дневнике: «Ночью повернули с М. Вишеры назад, т. к. Любань и Тосно оказались занятыми восставшими. Поехали на Валдай, Дно и Псков, где остановился на ночь. Видел Рузского. Он, Данилов и Саввич обедали. Гатчина (гарнизон Гатчины около 20 тыс. оставался верен присяге. – В.Х.) и Луга тоже оказались занятыми. Стыд и позор! Доехать до Царского не удалось. А мысли и чувства все время там! Как бедной Аликс должно быть тягостно одной переживать все эти события! Помоги нам Господь!»

Дневник свидетельствует, что Николая II тревожили и благополучие, и здоровье семьи. Перед его отъездом из Царского Села один за другим тяжело заболели корью сын и дочери, и это не прибавляло ему душевных сил. А впереди была серьезная политическая и силовая схватка за власть.

Об этих событиях позднее делился воспоминаниями генерал А. С. Лукомский (1868–1939), который, в частности, указывал:

«Создалось ужасное положение: связь Ставки с Государем потерялась, а Государя явно не желают, по указанию из Петрограда, пропускать в Царское Село. Наконец Государь решил ехать в Псков. В Псков Государь прибыл вечером 1/14 марта.

Что, собственно, побудило Государя направиться в Псков, где находился штаб Главнокомандующего Северного фронта генерала Рузского, а не вернуться в Ставку в Могилев? Некоторые объясняют это тем, что в бытность в Могилеве при начале революции он не чувствовал твердой опоры в своем начальнике штаба генерале Алексееве и решил ехать к армии на Северный фронт, где надеялся найти более твердую опору в лице генерала Рузского. Возможно, конечно, и это, но более вероятно, что Государь, стремясь скорей соединиться со своей семьей, хотел остаться временно где-либо поблизости к Царскому Селу, и таким пунктом, где можно было иметь хорошую связь и со Ставкой и с Царским Селом, был Псков, где находился штаб Северного фронта».

Николай II, которому восставший народ и мятежные части столицы, а также распространяемая злонамеренная дезинформация фактически закрыли путь на Петроград, пытался изменить тактику. Политический компромисс, уступка оппозиции в ее требовании создания «ответственного министерства» (перед Государственной думой) даются императору в нелегкой борьбе с самим собой. Генерал А. И. Деникин в «Очерках русской смуты» позднее писал: «Вечером 1 марта в Пскове. Разговор с генералом Рузским; Государь ознакомился с положением, но решения не принял. Только в 2 часа ночи 2-го, вызвав Рузского вновь, он вручил ему указ об ответственном министерстве. “Я знал, что этот компромисс запоздал, – рассказывал Рузский… – но я не имел права высказать свое мнение, не получив указаний от Исполнительного комитета Государственной думы”».

Со стороны генерал-адъютанта Н. В. Рузского, нам кажется, приведен довольно странный и сомнительный аргумент, т. к. он давал присягу на верность императору и армия (по действующему положению) должна быть вне политики. В данном случае просматривались явные элементы наличия заговора и нарушения присяги.

В эмигрантских воспоминаниях (Нью-Йорк, 1955; М., 1990) известного кадета П. Н. Милюкова (1859–1943) об этих событиях читаем: «На следующий день, 28 февраля, положение окончательно выяснилось. Мы были победителями. Но кто – “мы”? Масса не разбиралась. Государственная Дума была символом победы и сделалась объектом общего паломничества. Дума, как помещение – или Дума, как учреждение? Родзянко хотел понимать это, конечно, в последнем смысле и уже чувствовал себя главой и вождем совершившегося. На его последнюю телеграмму царю, что “решается судьба родины и династии”, он получил 28 февраля ответ, разрешающий ему лично сформировать ответственное министерство. Вплоть до 2 марта он в телефонном разговоре с ген. Рузским держался за это предложение и объявлял, что “до сих пор верят только ему и исполняют только его приказания”, – хотя в то же время и признавался, что “сам висит на волоске, власть ускользает у него из рук и он вынужден был ночью на 2-е назначить Временное правительство”. Только в виде информации он передал Рузскому о “грозных требованиях отречения (царя) в пользу сына при регентстве Михаила Александровича”. Вплоть до 3½ часа 2 марта царь готов был отослать телеграмму в этом смысле, подчиняясь советам начальников фронтов. События развертывались быстро и оставляли позади всю эту путаницу. Тем не менее в течение этих дней фикция победы Государственной Думы, как учреждения, поддерживалась ее председателем».

События «великой и бескровной Февральской революции» оказались для многих полной неожиданностью. Позднее к этим событиям проявлялся интерес со стороны многих вынужденных эмигрантов из России в течение еще длительного периода. Так, например, бывший депутат Государственной думы, земец-октябрист Н. В. Савич (1869–1942) в дневниковой записи от 8 марта 1921 года зафиксировал: «Видел Крыжановского. Он рассказывал о первых днях революции и о днях им предшествовавших. Уверял, что Родзянко был посредником между революционным комитетом князя Львова и рабочими и что Трепов настаивал пред государем об аресте Родзянко, Гучкова, Алексеева, причем представил переписку этих лиц с ген. Рузским о предполагавшемся перевороте. Государь показал эту переписку ген. Алексееву, который дал честное слово солдата, что письма эти подложные. После этого государь говорил, что верит этому слову и что у него гора свалилась с плеч. За эту достоверность он поплатился головой».

Год спустя, т. е. 29 апреля 1922 г., тот же октябрист Н. В. Савич вновь записал в дневнике: «Разговаривал с Гучковым о днях революции и отречении государя. Он мне рассказал любопытные подробности. За некоторое время до переворота государь стал плохо относиться к Алексееву и под влиянием Александры Федоровны и ее окружения задумал заменить его Рузским. В то время у Алексеева уже началась болезнь простаты, лечил его ассистент профессора Федорова и залечил так, что болезнь явно обострилась. Два доктора обратились тогда к Базили, предупреждая последнего, что Федоров и его ассистент умышленно растравляют болезнь Алексеева, чтоб вынудить отставку последнего. Базили предупредил тогда зятя Алексеева. Вскоре Алексеев уехал в отпуск, устроив на свое место Гурко. Дней за 20 до революции Алексеев писал Гурко, прося исхлопотать ему продолжение отпуска. На это государь ответил, что не только не возражает против продолжения отпуска, но считает, что Алексеев вообще мог бы заняться серьезно лечением, не думая о возвращении. Узнав об этом, Алексеев поспешил вернуться. По мнению Гучкова, в то время не было частей в армии, кои были способны задавить восстание в Петербурге. Недаром за три дня до начала беспорядков, кончившихся революцией, под влиянием волнений на фабриках от частей гвардии были высланы по роте от полка для поддержания порядка в Петербурге. Офицеры этих частей со слезами на глазах заявляли герцогу Лейхтенбергскому (по словам Гучкова), что их части стрелять в народ не будут. Хотели тогда выслать первую гвардейскую кавалерийскую дивизию, но посылка ее была отменена по требованию из Петербурга, где не верили в ее лояльность. Гурко, узнав о такой отмене, заявил, что теперь все проиграно».

В известной на западе книге русского историка-эмигранта Георгия Михайловича Каткова (1903–1985) «Февральская революция» имеется раздел, посвященный заговору Гучкова, где говорится: «Нигде влияние масонского движения не приобретало более важного значения, чем в подготовке государственного переворота с целью покончить с правлением Николая II. /…/. Масонское движение состояло по преимуществу из республиканцев. Гучков был монархистом. Он хотел свергнуть Николая II с целью консолидации монархии, после чего приобрел бы в новых условиях ведущую роль. Ни методы, ни конечная цель Гучкова не были характерны для масонов, которые были призваны составить ядро Временного правительства и вскоре после его формирования отделаться от Гучкова. Правда, как признает мадам Кускова, масоны стремились обеспечить для дела революции поддержку влиятельного правительства, общества и двора. В движение вовлекались многие высокопоставленные бюрократы и деятели, принадлежавшие к высшему обществу. Очевидно также, что масонское влияние глубоко проникло в армейские круги, особенно в гвардию, один из представителей которой, генерал Крымов, должен был сыграть важную роль в замышляемом Гучковом заговоре. Вот где связи с масонами приобретали для Гучкова первостепенную важность! И он, без сомнения, использовал их максимально».

Мало кому известно, но была предпринята еще одна отчаянная попытка к спасению трона. 1 марта 1917 г. был составлен проект любопытного документа – «Манифест великих князей», в котором от имени царя предполагалось провозгласить следующее:

«…Поручаем Председателю Государственной думы немедленно составить Временный кабинет, опирающийся на доверие страны, который в согласии с нами озаботится созывом Законодательного собрания, необходимого для безотлагательного рассмотрения имеющего быть внесенным правительством проекта новых основных законов Российской империи».

Под этим документом поставили свои подписи великие князья: Михаил Александрович, Кирилл Владимирович и Павел Александрович. Однако время ушло. Проект так и остался проектом.

Следует отметить, что вместо поддержки Николая II или нейтралитета по отношению к нему, великий князь Кирилл Владимирович предпринял неожиданные шаги, которые имели пагубные последствия для судеб монархии и России. Так, дворцовый комендант Императорского дворца генерал-майор В. Н. Воейков (1868–1947) писал об этих событиях: «Великий князь Кирилл Владимирович, с царскими вензелями на погонах и красным бантом на плече, явился 1-го марта в 4 часа 15 мин. дня в Государственную думу, где отрапортовал председателю Думы М. В. Родзянко: “Имею честь явиться Вашему Высокопревосходительству. Я нахожусь в вашем распоряжении, как и весь народ. Я желаю блага России”, – причем заявил, что Гвардейский экипаж в полном распоряжении Государственной думы».

Этот шаг, по мнению многих аристократов, был равносилен предательству. Позднее сторонники монархии, оказавшись в эмиграции, с горечью констатировали, подобно генералу Н. А. Епанчину (1857–1941), что некоторые «Великие князья изменили Государю дважды: и как Императору, и как Главе Императорского Дома». Графиня М. Э. Клейнмихель (1846–1931) в своих эмигрантских мемуарах «Из потонувшего мира», описывая первые дни Февральской революции, по этому поводу сетовала: «На следующее утро я вышла узнать, что происходит. Я узнала новости, радостные для одних и горестные для других; я слыхала много речей, и когда я увидела во главе Гвардейского экипажа великого князя Кирилла Владимировича, революционная осанка которого восхищала солдат, я поняла, что династии нанесен тяжелый удар. Впоследствии говорили, что великому князю посоветовал так поступить английский посол. Я уверена, что Кирилл не раз, впоследствии, в этом раскаивался».

В Пскове оппозиция, прежде всего в лице М. В. Родзянко, фактически предъявила Государю Николаю II ультиматум, который поддержали генералы Рузский и Алексеев от имени Ставки. Император, оказавшись в силу разных обстоятельств в штабе Северного фронта у генерала Н. В. Рузского в Пскове, пытался найти политический компромисс и боролся до конца. «Основная мысль Государя, – излагал позднее Рузский в интервью журналистам, – была, что он для себя в своих интересах ничего не желает, ни за что не держится, но считает себя не вправе передать все дело управления Россией в руки людей, которые сегодня, будучи у власти, могут нанести величайший вред родине, а завтра умоют руки, “подав с кабинетом в отставку…”. Государь перебирал с необыкновенной ясностью взгляды всех лиц, которые могли бы управлять Россией в ближайшие времена в качестве ответственных перед палатами министров, и высказывал свое убеждение, что общественные деятели, которые, несомненно, составят первый же кабинет, – все люди совершенно неопытные в деле управления и, получив бремя власти, не сумеют справиться со своей задачей». Нам, читателям этих строк, с позиций уже сегодняшнего дня остается констатировать, что император Николай II оказался прав.

Последовавшие события нашли отражение не только в воспоминаниях Д. Н. Дубенского, но и в мемуарах генерала А. И. Деникина: «Рузский представил Государю мнения Родзянко и военных вождей. Император выслушал совершенно спокойно, не меняя выражения своего как будто застывшего лица; в 3 часа дня он заявил Рузскому, что акт отречения в пользу своего сына им уже подписан…».

Поздно вечером 2 марта в Псков приехали представители Думы А. И. Гучков и В. В. Шульгин. Разговор Николая II с ними описан во многих мемуарах. Царь, внимательно выслушав сообщение делегатов о положении дел в Петрограде, заявил: «Я вчера и сегодня целый день обдумывал и принял решение отречься от престола. До 3 часов дня я готов был пойти на отречение в пользу моего сына, но затем я понял, что расстаться со своим сыном я не способен. Вы это, надеюсь, поймете? Поэтому я решил отречься в пользу моего брата». Еще до отречения он под давлением генералов Н. В. Рузского и М. В. Алексеева дал телеграфное распоряжение генералу Н. И. Иванову не предпринимать никаких военных действий, вернул верные пехотные полки и кавалерийские части на фронт.

Отречение Николая II от престола за себя и несовершеннолетнего сына Алексея в пользу своего брата великого князя Михаила Александровича явилось для всех полной неожиданностью. Это решение было непростым и для самого Николая Романова. 2 марта он записал в дневнике: «Утром пришел Рузский и прочел свой длиннейший разговор по аппарату с Родзянко. По его словам, положение в Петрограде таково, что теперь министерство из Думы будто бессильно что-либо сделать, так как с ним борется социал-демократическая партия в лице рабочего комитета. Нужно мое отречение. Рузский передал этот разговор в Ставку, а Алексеев – всем главнокомандующим. К 2 ч. пришли ответы от всех. Суть та, что во имя спасения России и удержания армии на фронте в спокойствии нужно решиться на этот шаг. Я согласился. Из Ставки прислали проект манифеста. Вечером из Петрограда прибыли Гучков и Шульгин, с которыми я переговорил и передал им подписанный и переделанный манифест. В час ночи уехал из Пскова с тяжелым чувством пережитого. Кругом измена и трусость, и обман!»

Вместе с тем отречение Николая II за себя и за своего сына Алексея было очевидным нарушением закона о престолонаследии, так как царь не мог отрекаться за прямого наследника. Многие видели в этом шаге бывшего царя тайный смысл, то есть намерение в дальнейшем отказаться от этого акта как не имеющего законной силы. Так, например, кадет П. Н. Милюков (1859–1943) прямо позднее писал: «Отказ в пользу брата недействителен, и это есть трюк, который задуман был и осуществлен в отсутствие царицы… При условии передачи власти Михаилу легче было впоследствии истолковать весь акт как недействительный». Но однако нам не следует забывать, что по законам Российской империи и сам монарх не имел права отрекаться от престола, о чем все сведущий Милюков почему-то умолчал.

Любопытные и противоречивые сведения об отречении Николая II приводит в своих воспоминаниях генерал А. А. Брусилов, ссылаясь на рассказ генерала Н. В. Рузского. Читаем эти строки, относящиеся к периоду времени августа 1917 года:

«В это время собрался в Москве съезд общественных деятелей. Я выступал и объяснял подробно положение армии и дух ее. Причем не скрывал, что она находится в ужасном виде и положение ее безнадежно. В том же духе докладывали о положении дел на фронте и генералы Алексеев, Рузский, Юденич и Каледин. Кажется, в тот же день или на другой у меня обедали ген. Рузский и Каледин. Это было в последний раз, что я их видел, не подозревая об этом тогда. /…/

Ген. Рузский рассказывал нам много подробностей о своем пребывании в царском поезде во время отречения Николая II в Пскове. У него была собственноручная записка государя, которую он ему прислал через час после отречения. Государь колебался и просил его остановить дело. Он писал, что вопрос о наследнике следует переделать. Но было уже поздно, телеграммы были уже разосланы по всей России. Тяжело было и у Рузского на душе, но он не был так безысходно мрачен, как Каледин».

Вот еще одно свидетельство. Генерал А. И. Деникин красочно позднее описывал в своих мемуарах переживания Николая II после отречения, сообщая отдельные неизвестные ранее детали событий:

«Поздно ночью поезд уносил отрекшегося императора в Могилев. Мертвая тишина, опущенные шторы и тяжкие, тяжкие думы. Никто никогда не узнает, какие чувства боролись в душе Николая II – отца, монарха и просто человека, когда в Могилеве при свидании с Алексеевым он, глядя на него усталыми, ласковыми глазами, нерешительно сказал:

– Я передумал. Прошу Вас послать эту телеграмму в Петроград.

На листке бумаги отчетливым почерком Государь писал собственноручно о своем согласии на вступление на престол сына своего Алексея…

Алексеев унес телеграмму и… не послал. Было слишком поздно.

Телеграмму эту Алексеев, “чтобы не смущать умы”, никому не показывал, держал в своем бумажнике и передал мне в конце мая, оставляя верховное командование.

Этот интересный для будущих биографов Николая II документ хранился затем в секретном пакете в генерал-квартирмейстерской части Ставки».

Стоит подчеркнуть, что генералы А. И. Деникин, Н. В. Рузский и М. В. Алексеев, на наш взгляд, в этом случае (сознательно или нет) были не правы, указывая: «Было слишком поздно». Отречение Николая II было бы окончательным только после принятия и опубликования Сенатом соответствующего Манифеста, что определялось основным законодательством Российской империи. Манифест на тот момент еще не был опубликован. При желании было время все изменить в пользу цесаревича Алексея, который мог занять место на Российском Престоле, что якобы все ожидали и к чему стремились. На самом же деле, более вероятно, деятели Временного правительства прежде всего стремились придать своей власти хоть какие-нибудь черты легитимности, а править они уже собирались сами, поспешив вскоре избавиться даже от Государственной думы.

Растерянность и смятение Николая II можно объяснить его ответственностью не только за будущее России, но и за судьбу сына Алексея. Имел ли он моральное право решать за него? Это и накладывало определенную печать на все последующие его действия.

Тревожные известия об отречении Государя докатились между тем и до царской семьи в Александровском дворце. Государыня Александра Федоровна болезненно переживала это известие. Пьер Жильяр (1879–1962), находившийся при наследнике Алексее, вспоминал:

«Около полудня до дворца доходит весть об отречении императора. Императрица об этом тоже узнает, но с негодованием отвергает этот слух как злостную выдумку. Немного погодя приходит великий князь Павел и эту весть подтверждает. Сомнений нет. Император отрекся накануне вечером в Пскове в пользу своего брата Михаила Александровича. Отчаяние императрицы беспредельно, но ее огромное мужество ее не оставляет. Она пришла, как обычно, к своим детям, чтобы ничего не смущало больных, которые ничего не знают о том, что произошло со времени отъезда государя в Ставку. Поздно ночью мы узнаем, что великий князь Михаил тоже отрекся, что судьбу России должно решить Учредительное собрание.

На следующий день я встречаю императрицу у Алексея Николаевича. Она спокойна, но очень бледна…».

Уже на второй день после отречения Петроградский исполком, учитывая требования многочисленных митингов и собраний, постановил арестовать царскую семью и великих князей. Через несколько дней под давлением Петросовета принимает почти аналогичное постановление об аресте царской семьи и Временное правительство.

Романовых и Россию ожидали тяжкие испытания…

Лидеры оппозиции, критиковавшие самодержавие, оказались на самом деле лишь «временщиками» и плохими «управленцами», не способными вывести из охватившей страну политической анархии и экономического хаоса. Не лучше было и положение на фронте. Романовы в этот период «нового порядка» были отодвинуты на второй план, но продолжали оставаться в роли «громоотвода» при кризисных политических ситуациях.

Временное правительство назначило Чрезвычайную Следственную Комиссию по расследованию злоупотреблений царских сановников, но, несмотря на пристрастное следствие, было вынуждено признать, что все обвинения и нападки на Николая II и его супругу, в т. ч. по подготовке «сепаратного мира» с немцами, не имели фактического основания. Тем не менее, арест с царской семьи снят не был и начавшийся крестный путь в Тобольск завершился плахой в Екатеринбурге.

Государственный переворот в России вызвал огромный интерес во всем мире. В западноевропейской прессе проявилась особенно отчетливая тенденция представлять революционные события в Петрограде как антигерманский переворот, произведенный из патриотических целей под руководством Государственной думы. Так, например, заголовок в лондонской газете «Таймс», зачастую воспринимаемой как полуофициальный орган министерства иностранных дел Великобритании, приветствовал эти события как «победу в военном движении», и редакторский комментарий пояснял, что «армия и народ объединились, чтобы свергнуть силы реакции, которые удушали народные стремления и связывали национальные силы».

Исследователь Роберт А. Уорт в своей книге «Антанта и русская революция» по этому поводу пишет: «Своевременность революции была особенно отмечена Соединенными Штатами, в то время как раз готовившимися к крестному походу с целью «обезопасить мир для демократии». Хотя вряд ли Америка вступила в войну в результате свержения царизма /…/ Почти все без исключения американские газеты и журналы приветствовали новую Россию и продолжали это делать еще долго после того, как в британскую и французскую прессу стали проникать критические замечания. Для бостонской “Транскрипт” революция была “кошмаром, вскормленным грудью либерального мира”, тогда как далласская “Ньюс” выражала чувства нации, заметив, что революция “дает политическое и духовное единение союзу противников Германии, которого до сих пор недоставало по той причине, что демократия находилась в одной лиге с автократией”».

Известный английский государственный деятель Уинстон Черчилль (1874–1965) позднее писал в своих мемуарах о Первой мировой войне и российском императоре:

«Ни к одной стране судьба не была так жестока, как к России. Ее корабль пошел ко дну, когда гавань была в виду. Она уже перетерпела бурю, когда все обрушилось. Все жертвы были уже принесены, вся работа завершена. Отчаяние и измена овладели властью, когда задача была уже выполнена. Долгие отступления окончились; снарядный голод побежден; вооружение притекало широким потоком; более сильная, более многочисленная, лучше снабженная армия сторожила огромный фронт; тыловые сборные пункты были переполнены людьми. Алексеев руководил армией и Колчак – флотом. Кроме того, – никаких трудных действий больше не требовалось: оставаться на посту; тяжелым грузом давить на широко растянувшиеся германские линии; удерживать, не проявляя особой активности, слабеющие силы противника на своем фронте; иными словами – держаться; вот все, что стояло между Россией и плодами общей победы.

…В марте царь был на престоле; Российская империя и русская армия держались, фронт был обеспечен и победа бесспорна.

Согласно поверхностной моде нашего времени, царский строй принято трактовать, как слепую, прогнившую, ни на что не способную тиранию. Но разбор тридцати месяцев войны с Германией и Австрией должен бы исправить эти легковесные представления. Силу Российской империи мы можем измерять по ударам, которые она вытерпела, по бедствиям, которые она пережила, по неисчерпаемым силам, которые она развила, и по восстановлению сил, на которое она оказалась способна.

В управлении государствами, когда творятся великие события, вождь нации, кто бы он ни был, осуждается за неудачи и прославляется за успехи. Дело не в том, кто проделывал работу, кто начертывал план борьбы; порицание или хвала за исход довлеют тому, на ком авторитет верховной ответственности. Почему отказывать Николаю II в этом суровом испытании?.. Бремя последних решений лежало на нем. На вершине, где события превосходят разумение человека, где все неисповедимо, давать ответы приходилось ему. Стрелкою компаса был он. Воевать или не воевать? Наступать или отступать? Идти вправо или влево? Согласиться на демократизацию или держаться твердо? Уйти или устоять? Вот – поля сражений Николая II. Почему не воздать ему за это честь? Самоотверженный порыв русских армий, спасший Париж в 1914 году; преодоление мучительного бесснарядного отступления; медленное восстановление сил; брусиловские победы; вступление России в кампанию 1917 года непобедимой, более сильной, чем когда-либо; разве во всем этом не было его доли? Несмотря на ошибки большие и страшные, – тот строй, который в нем воплощался, которым он руководил, которому своими личными свойствами он придавал жизненную искру – к этому моменту выиграл войну для России.

Вот его сейчас сразят. Вмешивается темная рука, сначала облеченная безумием. Царь сходит со сцены. Его и всех его любящих предают на страдание и смерть. Его усилия преуменьшают; его действия осуждают; его память порочат… Остановитесь и скажите: а кто же другой оказался пригодным? В людях талантливых и смелых; людях честолюбивых и гордых духом; отважных и властных – недостатка не было. Но никто не сумел ответить на те несколько простых вопросов, от которых зависела жизнь и слава России. Держа победу уже в руках, она пала на землю, заживо, как древле Ирод, пожираемая червями».

Однако были и другие высказывания о Николае II – английского политического деятеля Д. Ллойда Джорджа (1863–1945), которые часто цитировали в советские времена: «Заговорщиками, свергнувшими царизм, были, в сущности говоря, царица и Распутин; помощь в свержении царизма им оказали неспособные министры, которых сами выдвигали и которым оказывали поддержку царица и Распутин. Царь, сам того не сознавая, был главою заговора… Существовала корона, но без головы».

Британский посол в Париже Ф. Берти, узнав о революционных событиях в Петрограде и государственном перевороте в Российской империи, с удовлетворением констатировал в своем дневнике: «Нет больше России. Она распалась, и исчез идол в лице императора и религии, который связывал разные нации православной веры. Если только нам удастся добиться независимости буферных государств, граничащих с Германией на Востоке, т. е. Финляндии, Польши, Украины и т. д., сколько бы их удалось сфабриковать, то по мне остальное может убираться к черту и вариться в собственном соку».

Эти высказывания почти вековой давности известных западных политиков (бывших наших союзников по Антанте), к сожалению, остаются для нас актуальными до сегодняшнего дня, несмотря на все произошедшие глобальные перемены в нашей стране.

Посеявшие ветер Февральской революции пожали бурю Октября, которая не только разрушила радужные перспективы, но поломала и оборвала судьбы многих, привела страну на грань катастрофы. Известно, что год спустя, незадолго до смерти, бывший начальник штаба Царской Ставки М. В. Алексеев (1857–1918), стоявший у истоков организации Белого движения, говорил, что «никогда не прощу себе» той роли, которую он сыграл в отречении царя. Многие из уцелевших политических и военных лидеров России, оказавшись за кордоном, еще долго изводили перья, чернила и бумагу, пытаясь задним числом оправдать свои поступки и действия, просто и коротко определявшиеся – «государственная измена».

В. М. Хрусталев

Жизненный путь автора воспоминаний генерал-майора Свиты Императора Дмитрия Николаевича Дубенского

Дубенский Дмитрий Николаевич (1857–1923) – из дворян, родился 26 октября 1857 г. Воспитанник Александровского военного и Михайловского артиллерийского училищ. Был произведен в офицеры в 1880 г., определен в 3-ю гренадерскую артиллерийскую бригаду. В 1884 г. поступил в Николаевскую академию Генерального штаба, но курса не окончил по болезни. Он в 1885 г. перешел в Главный штаб, где прослужил на различных должностях (в том числе делопроизводителем мобилизационного отдела) до 1904 г., когда был назначен штаб-офицером для поручений при начальнике Главного штаба. В Главном штабе занимался актуальными для того времени проблемами: военно-конной повинностью и производством военно-конных переписей (с 1888 по 1904 г.). Являлся секретарем издания «Русский Инвалид», написал учебное пособие «Коннозаводство и перевозочные средства», по которому готовились офицерские кадры Николаевской академии Генштаба. Ему также было поручено обследование коневодства Кавказа, киргизских и калмыцких степей, Сибири, юга и центра России, а также губерний Царства Польского. В 1909 г. он вышел в отставку с производством в чин генерал-майора. Издатель-редактор с 1900 г. народной газеты «Русское Чтение», которая пользовалась популярностью рядовых читателей и была широко распространена особенно среди крестьян и в войсках. Во время Русско-японской войны (1904–1905) Дубенский издавал еженедельный роскошно иллюстрированный журнал «Летопись войны с Японией». Им было издано также много популярных, так называемых – военно-народных книг и картин. Из них наиболее известны: «История России в картинах», «История русского солдата», «Царствование Дома Романовых» и др. С 1 января 1912 г. он вновь был определен на военную службу генералом для особых поручений при Главном управлении государственного коннозаводства. Состоял с 24 января 1912 г. при Главном управлении государственного коннозаводства, а с 15 июня 1915 г. стал членом совета этого же Главного управления. В годы Первой мировой войны – издатель-редактор иллюстрированного журнала «Летопись войны 1914–1917 гг.». С октября 1914 года был прикомандирован для «Высочайшего сопровождения» Государя Императора Николая II в поездках по фронтам и в Ставку Верховного Главнокомандующего.

Эти поездки нашли также отражение в воспоминаниях некоторых членов Свиты Императора, в частности жандармских генерал-майоров В. Ф. Джунковского (1865–1938) и А. И. Спиридовича (1873–1952), где иногда упоминается и имя военного историографа Д. Н. Дубенского. Так, например, А. И. Спиридович, который отвечал за личную безопасность Государя Николая II, позднее писал о таких путешествиях по стране:

«21 октября [1914 г.] исполнилось 20 лет царствованию Государя. Утром Их Величества приобщились Св. Тайн в Федоровском соборе. День был яркий, солнечный. Через несколько часов императорский поезд нес Государя в действующую армию. Его Величество сопровождали все лица первой поездки, кроме графа Фредерикса и Мосолова. Новым был Сабчин (вероятно, опечатка, правильно: Саблин. – В.Х.). В поезде «Литера Б» также был новый человек, отставной генерал Дубенский, которому было поручено составление описаний поездок Государя. Его прикомандировали к канцелярии министра двора, и в поездках он подчинялся непосредственно барону Штакельбергу. Купе генерала было соседним с моим, и мы стали сходиться с ним с первых же дней. Генерал внес в наше общество свежую струю. В первый же вечер, когда мы собрались после обеда в гостиной, Дубенский стал расспрашивать о Распутине, о том, почему он играет такую важную роль при дворе и т. д. Было так неожиданно и странно коснуться именно этой темы, о которой мы никогда между собой не говорили. Мы все ему разъясняли, что никакого влияния Распутин не имеет, что все это сплетни. Но в нашем поезде столкнулись два разных мнения. То же было и в царском поезде. Там новизну внес лейб-хирург Федоров. Женатый на москвичке из купеческой семьи он хорошо знал среду купечества и много говорил о его силе и укрепляющейся власти. Имена Рябушинских, Второвых, Гучковых и других москвичей пересыпали речь Федорова. Много там было неясного, недоговоренного, что уразумелось только потом» (Спиридович А. И. Великая Война и Февральская Революция (1914–1917). Минск, 2004. С. 20–21).

В начале 1915 года Д. Н. Дубенский получил ответственное и конкретное задание Министерства Императорского двора описать и опубликовать «деяния Государя Императора Николая II во время Великой войны». Он состоял генерал-майором в Свите Императора в качестве официального историографа, сопровождал Государя в поездках в Ставку и на фронт. Вышли 4 выпуска подготовленного им издания: «Его Императорское Величество Государь Император Николай Александрович в действующей армии» за 1914 – февраль 1916 г. Более поздний период за 1916–1917 гг. этого издания был также подготовлен, но не успел выйти из печати в связи с крушением Российской империи.

Имя Д. Н. Дубенского иногда встречается в личной переписке и дневниках Царской семьи. Так, например, императрица Александра Федоровна в письме № 422 от 7 января 1916 года (Государыня во время мировой войны писала на английском языке и нумеровала все свои письма к супругу) сообщала Николаю II в Ставку (Могилев) следующее:

«Н.П. [Саблин] ехал в одном вагоне со стариком Дубенским, который очень откровенно говорил с ним о старой Ставке и поведал ему все эти истории и “милые” вещи насчет толстого Орлова и насчет планов, бывших у последнего и у других. Все это совпадает с тем, что говорил наш Друг. – Расскажу тебе при свидании». И продолжает эту тему на следующий день, т. е. 8 января, в своем письме: «Смотри, когда увидишь Дубенского, то незаметно наведи разговор на тему о толстом Орлове и заставь его высказаться относительно последнего, если у него хватит храбрости обличить низость человека, который впутывает и других из старой Ставки, слишком высокопоставленных. /…/ Расспроси и про Дрентельна, который готовил для меня монастырь. Дж. и Орл. (имеются в виду В. Ф. Джунковский и В. Н. Орлов. – В.Х.) следовало бы прямо сослать в Сибирь. По окончании войны тебе надо будет произвести расправу. – Почему это должны оставаться на свободе и на хороших местах те, кто все подготовил, чтоб низложить тебя и заточить меня, а также Самарин, который сделал все, чтоб натворить неприятностей твоей жене? А они гуляют на свободе, и так как они остались безнаказанными, то многие думают, что они уволены были несправедливо. Противна эта человеческая лживость, – хотя я давно это знала и высказывала тебе мое отношение к ним» (ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 1150; Переписка Николая и Александры Романовых. 1915–1916 гг. М.; Л., 1925. Т. IV).

Поясним, что речь в упомянутых письмах царицы идет о зарождении и постепенно тайно зревшем заговоре дворцового переворота, в подготовке которого подозревался и великий князь Николай Николаевич.

Между прочим, в дневнике Александры Федоровны от 27 января 1916 года имеется любопытная помета на английском языке о том, что у нее в 2 часа дня был Дубенский. (ГА РФ. Ф. 640. Оп. 1. Д. 332). Однако более подробные сведения об этой встрече в дневнике отсутствуют.

Зато в этот же день (27 января 1916 г.) старшая сестра милосердия лазарета Ее Императорского Величества Валентина Ивановна Чеботарева (1879–1919) записала в своем дневнике некоторые слухи, которые ходили в Царском Селе:

«Вчера у Краснова Петра Николаевича был генерал Дубенский, человек со связями и вращающийся близко ко Двору, ездит все время с Государем, уверяет, что Александра Федоровна, Воейков и Григорий (имеется в виду Распутин. – В.Х.) ведут усердную кампанию убедить Государя заключить сепаратный мир с Германией и вместе с ней напасть на Англию и Францию». (Из дневника В. Чеботаревой. 1916 год. / Новый журнал. № 181. Нью-Йорк, 1990).

Упоминается имя Дубенского и в дневнике императора Николая II. Вот одна из подобных поденных записей за 1916 год: «6-го февраля. Суббота. Всю ночь и утро мело на дворе, снега выпала масса. Доклад был не особенно продолжительный. После завтрака принял Дубенского. Читал, погулял полчаса и писал Аликс. После чая поехал ко всенощной. От 9 ч. до 9½ [ч] у меня был ген. бар. Ропп с докладом по командировке на М. В. Р. жел. дорогу. Переехал в поезд». (ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 264; Дневники императора Николая II. М., 1991. С. 571).

Д. Н. Дубенский был хорошо известен и царским детям. Так, например, наследник престола цесаревич Алексей Николаевич 18 июля 1916 года записал в своем дневнике в Ставке в Могилеве: «Грязевая ванна. Играл и читал. Ген [ерал] Дубенский привез с фронта две алюминиевых ложки и осколки от 6 [-дюймового] снаряда, а также головку от дистанционной германской трубки. Прогулка по Днепру. Играл с Макаровым. П.В. П [етров] мне читал про деревенских школьников. Уехал в Царское Село Вл. Ник. [Деревенко]. Вечером писал (плохо) и читал. Лег в свое время. Получил письмо от Жилика» (ГА РФ. Ф. 682. Оп. 1. Д. 189).

Жандармский генерал-майор А. И. Спиридович в своих воспоминаниях писал о Д. Н. Дубенском следующее: «И жизненный опыт Дубенского, его почтенные года, и долголетняя его журнальная и издательская работа, и знание военных кругов и Петрограда вообще – все это увеличивало ценность его суждений. Я знал, что у него два сына в гвардии. Один служил с Великим князем Дмитрием Павловичем. Его слова меня очень заинтересовали. Мы разговорились. Дубенский был большой патриот и, если иногда брюзжал по-старчески и говорил не совсем ладные вещи (на то он и журналист), все это искупалось его преданностью Царю и любовью к родине. Вот у кого девиз: «За Веру, Царя и Отечество» был не только красивыми словами, но и делом» (Спиридович А. И. Великая Война и Февральская Революция. Т. III. Нью-Йорк, 1961. С. 65–67).

Отметим, что генерал Д. Н. Дубенский позднее являлся непосредственным свидетелем событий отречения Государя Николая II от Российского Престола в Пскове (в Ставке Северного фронта у генерал-адъютанта Н. В. Рузского), о чем он и поведал в своих опубликованных воспоминаниях, т. е. в так называемых «записках-дневниках». Однако мы в более поздних письменных отзывах (ряда персон бывшего ближайшего окружения императора) на эту публикацию читаем следующее:

«Некоторые лица, описывая дни февраля и марта 1917 года, часто пользуются записями “придворного историографа” генерала Дубенского. Как на такового, ссылается на него и генерал Спиридович, но в то же время пишет (с. 67), что генерал Дубенский иногда “Говорил не совсем ладные вещи” (“на то он и журналист”!).

Насколько сведения генерала Дубенского не всегда были точны, указывает более чем странная запись его дневника (15–22 января): “В Царское Село командирован Гвардейский Экипаж, так как Сводный полк не очень надежен…”

Это утверждение “историографа” о “ненадежности” Сводного Пехотного полка и его запись в дневнике не отвечают исторической правде» (Галушкин Н. В. Собственный Е. И.В. Конвой. М., 2008. С. 351).

Вот другое мнение – флигель-адъютанта Свиты Императора, полковника А. А. Мордвинова о записках-дневниках Д. Н. Дубенского: «Я удивляюсь, как мог ген [ерал] Дубенский записать в своем дневнике, что “Государь в полном ее (Императрицы) подчинении”. “Достаточно было их видеть, – говорит он, – четверть часа, чтобы сказать, что самодержавием была она, а не он. Он на нее смотрел, как мальчик на гувернантку, это бросалось в глаза”. В данном случае Дубенский повторял лишь дословно то ложное ходячее мнение, которое сложилось у людей, никогда не видевших Государя и Императрицу в их частной жизни. Впрочем, и Дубенский был из числа таких. Он видел царскую семью только в официальных случаях или лишь “на людях”, когда такое подчинение, если бы оно и существовало и при всем желании его видеть, уж никоим образом и никому не могло броситься в глаза. Как и большинство остальных, он видел в своем воображении лишь то, что хотел сам видеть» (ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 516. Л. 1 – 89; Мордвинов А. А. Каким я знал моего Государя и каким знали его другие).

Эмоциональная «закрытость» императора Николая II породила целое направление в мемуарной и исследовательской литературе, в которой существует масса полярных мнений – от эмоциональной патологии до сверхволи «самодержца».

Особенно много толков вызвало поведение царя во время отречения в Пскове. Наиболее часто цитируемая фраза официального историографа Ставки генерал-майора Д. Н. Дубенского, произнесенная им во время допросов ЧСК Временного правительства в августе 1917 года: «Это такой фаталист, что я не могу себе представить… он отказался от Российского престола, как сдал эскадрон» (См.: Падение царского режима. Т. VII. М., 1927. С. 393). Это показное спокойствие монарха тогда глубоко задело и даже оскорбило многих. Однако мало кто знает, что секретарь ЧСК известный поэт Александр Блок в своих воспоминаниях ссылается на слова того же Дубенского: «Когда он говорил с Фредериксом об Алексее Николаевиче (т. е. о своем сыне цесаревиче Алексее. – В.Х.) один на один, я знаю, он все-таки заплакал» (См.: Блок А. Последние дни старого режима // Былое. 1919. № 15. С. 47).

После Февральской революции Д. Н. Дубенский, как мы уже отметили выше, неожиданно подвергся 9 августа 1917 г. допросу следователей ЧСК Временного правительства, как явный монархист, но арестован не был (См: ГА РФ. Ф.1467. Оп. 1. Д. 977; «Падение Царского режима». Стенографические отчеты допросов и показаний, данных в 1917 г. в Чрезвычайной Следственной Комиссии Временного Правительства. Т. VI. М. – Л., 1926). В частности, следует заметить, что во время этого допроса генералу Дубенскому зачитывались фрагменты из его же собственного дневника, которые любопытно теперь нам будет сопоставить с содержанием текста его более поздних опубликованных воспоминаний. Увы, но заметны явные и местами существенные разночтения, что непроизвольно наводит каждого вдумчивого читателя на определенные размышления – каких же взглядов придерживался их автор в тот или иной период времени? Это еще раз подтверждает тот вывод многих историков, что к такой категории документальных источников, как воспоминания, необходимо относиться критически и не все следует из опубликованного принимать «за чистую монету»! Тем более, об этом следует помнить, когда перед читателем появилась уникальная возможность взглянуть на эти события и через «призму» восприятия этих же фактов другими свидетелями, а также через сопоставление их содержания с текстами архивных документов, многие из который находились ранее на закрытом хранении, в так называемых «спецхранах».

Во второй половине 1918 года, спасаясь от большевиков, Д. Н. Дубенский уехал из Петрограда и участвовал в Белом движении. Во время Гражданской войны он, по некоторым сведениям, служил в Харьковском коннозаводстве Вооруженных сил Юга России (1919) у генерала А. И. Деникина. Получил вскоре очередной чин генерал-лейтенанта. Его оба родных сына служили в гвардии. Младший был лицеистом, а затем корнетом л. – гв. Кирасирского полка. Он, как и отец, находился в рядах ВСЮР. Однако в середине июля 1919 года был арестован ЧК в Одессе и судьба его неизвестна. Другой, старший сын Николай Дмитриевич – офицер с 1913 г. л. – гв. Конного полка, был дружен с великим князем Дмитрием Павловичем, участвовал в Великой войне и имел многие ранения. Позднее воевал против большевиков. После поражения белогвардейцев, кому удалось спастись, оказались в эмиграции.

Дмитрий Николаевич Дубенский поселился в Италии. Летом 1920 года в Риме он завершил свою рукопись воспоминаний, которую два года спустя опубликовал на русском языке в эмигрантском журнале «Русская Летопись» в Париже. Генерал-лейтенант Д. Н. Дубенский скончался 5 июля 1923 г., находясь на лечении в Висбадене (Германия). Сведения об его сыне Николае немногочисленны и свидетельствуют лишь о том, что на 26 апреля 1931 года тот был в эмиграции.

Перу генерала Дубенского принадлежит целый ряд статей и публикаций в «Русском Инвалиде», «Новом Времени, «Военном сборнике» и «Разведчике». Сам Дмитрий Николаевич Дубенский оставил воспоминания: Как произошел переворот в России. Записки-дневники // Русская летопись. Кн. 3. Париж. 1922. Вскоре они вышли также отдельным изданием в Прибалтике: Дубенский Д. Как произошел переворот в России. (Рига, 1923). Фрагменты их публиковались в 1927 и 1990 гг. в советских изданиях: «Отречение Николая II. Воспоминания очевидцев, документы» (Л., 1927; М., 1990). Однако советская цензура и редакторы изменили или убрали вовсе из текста воспоминаний многие места, которые противоречили в СССР установленным канонам историографии в трактовке событий Февральской революции 1917 года.

Воспоминания генерал-майора Свиты Императора Д. Н. Дубенского, а также протокол его допроса в ЧСК Временного правительства от 9 августа 1917 года подготовлены нами впервые в авторской редакции (полностью без сокращений) с сохранением стилистики и особенностей оригинала.

В качестве приложения нами приводятся в конце издания по данной теме ряд уникальных архивных документов, а также фрагментов дневниковых записей и воспоминаний некоторых непосредственных свидетелей и участников тех далеких событий. Это позволит, на наш взгляд, каждому из неравнодушных читателей самому наглядно сопоставить и уточнить многие факты истории этого весьма сложного, переломного и судьбоносного периода нашей Отчизны. Однако при этом творческом процессе изучения исторических событий (включая мемуары и воспоминания) не стоит забывать народную мудрость: «Сколько человек, столько мнений!» Все тексты воспоминаний, дневников и архивных документов данного издания составителем снабжены соответствующими комментариями и примечаниями, что поможет каждому читателю более четко представить и почувствовать атмосферу той эпохи.

Д. Н. Дубенский

Как произошел переворот в России[1]

С октября 1914 года я имел высокую честь состоять при Государе Императоре Николае Александровиче{1} для ведения ежедневной записи событий начавшейся в июле этого года войны, касаясь собственно личной деятельности и личных непосредственных трудов Государя в эту великую эпоху. Общие события войны и явления жизни России я затрагивал лишь постольку, поскольку это было необходимо для ясности изложения описываемых фактов.

Мои «Записки-Дневники» – не историческое обследование, для этого не настало еще время, – это просто описание тех дней, когда Его Величество сначала только бывал при войсках, а затем, с августа 1915 года, непосредственно командуя своими армиями, пережил с ними и радости и горе.

«Записки-Дневники» в том виде, как они ежедневно велись, составляют очень обширный исторический материал. Небольшая часть этого материала была использована мною для составления, с Высочайшего соизволения, четырех выпусков издания Министерства Императорского Двора, «Его Императорское Величество Государь Император Николай Александрович в Действующей Армии», за период времени с начала войны по февраль 1916 года. Пятый выпуск, посвященный годовому периоду (с февраля 1916 года по февраль 1917 года), был совершенно подготовлен к печати, но переворот и революция помешали появлению его в свет.

Настоящие записки под заглавием: «Как произошел переворот в России» (ноябрь 1916 г. – апрель 1917 г.) составлены мною по уцелевшим моим записным книжкам, заметкам и по памяти. Весь подлинный официальный материал находится в сохранности, но в настоящее время я не имею возможности им воспользоваться.

С ноября 1916 до конца февраля 1917 года

В конце ноября, по служебным делам, мне пришлось приехать из Ставки{2} в Петроград. Государь оставался в Могилеве, и отъезд Его Величества в Царское Село{3} предполагался в половине декабря.

Столица поразила меня после тихой, спокойной, деловой и серьезной жизни в Ставке. – Там и Государь, и Штаб, и все учреждения с утра до вечера работали и были заняты серьезными, неотложными делами, вызываемыми громадной войной. Почти все были чужды других интересов. Те слухи, которые доходили из столицы до Могилева, мало сравнительно интересовали занятых людей и только та или другая бойкая газетная статья, речь Пуришкевича{4} в Государственной Думе,{5} какая-либо особо злобная и крупная сплетня о Царском Селе или о Распутине{6} заставляли толковать о Петроградских вестях более напряженно.

Здесь в Петрограде – наоборот, весь город жил не столько серьезной политикой, сколько пустыми слухами и пошлыми сплетнями. Появилась положительно мода ругать в обществе Правительство и напряженно порицать Царское Село, передавая ряд заведомо лживых и несообразных известий о Государе и Его Семье. Газеты самые спокойные и более, так сказать, правые, подобно «Новому Времени»{7}, все-таки ежедневно стремились указывать на ту или иную, по их мнению, ошибку Правительства. Государственная Дума, руководимая Прогрессивным блоком{8}, с августа 1916 года определенно вела открытую борьбу с Правительством, требуя, как наименьшего, ответственного Министерства.

Бывало вернешься домой, повидаешь гвардейских офицеров, близких знакомых, разных общественных деятелей и лиц служебного мира, поговоришь с ними и невольно поразишься всем тем, что услышишь.

Точно какой-то шквал враждебной Правительству агитации охватил наш Петроград и, как это ни странно, в особенности старались принять в ней участие наш высший круг и нередко и сами правящие сферы. Все вдруг стали знатоками высшей политики, все познали в себе способности давать указания, как вести Великую Империю в период величайшей войны. Почти никто не упоминал о трудах Государя, о стремлении Его помочь народу вести борьбу с врагом успешно. Наоборот, все говорили о безответственном влиянии темных сил при Дворе, о Распутине, Вырубовой{9}, Протопопове{10}, о сношениях Царского Села даже с Германской Императорской Фамилией. Лично я стоял далеко от всего этого шума столичной жизни, так как, находясь в Ставке при Его Величестве, мало бывал в Петрограде во время войны.

После Нового Года, на короткое время, я уехал в Москву. Там из Первопрестольной шли те же совершенно разговоры, как и в Петрограде.

Торгово-промышленный класс, имевший огромное влияние и значение в Первопрестольной, руководил общественным мнением. Фабриканты, заводчики, получая небывалые прибыли на свои предприятия во время войны, стремились играть и политическую роль в государстве. Их выражение: – «промышленность теперь все», не сходило с языков. Московская пресса – «Русское Слово» (Сытина) {11} и «Утро России» (Рябушинских){12} бойко вели агитацию против Правительства и Царского Села.

Кажется 23-го января в Царском Селе в Александровском дворце{13}, должен был состояться прием иностранных Миссий{14} наших союзников – Англии, Франции, Америки, Италии, собравшихся в Петрограде для обсуждения вопросов, насколько помню, о снабжении Союзных Армий предметами довольствия, по какой-то общей программе и системе.

Был ясный, солнечный морозный день. Александровский дворец пронизывался лучами солнца. Чудные залы блистали своей красотой. Иностранцы собрались в полукруглом нижнем зале.

Каждая группа в своих военных формах стала по государствам, во главе со своим представителем. Я обратил внимание на Великобританского Посла Бьюкенена{15}. Он среднего роста, седоват, с красным, некрасивым лицом, с лысиной, которую зачесывает; через его черный английский мундир протянулась сине-лиловая лента.

Государь вышел в кителе, орденах, в сопровождении Министра Двора графа Фредерикса{16}, Обер-Гофмаршала графа Бенкендорфа{17}, Министра Иностранных Дел Покровского{18} и лиц Своей Свиты. Его Величество обошел всех иностранцев, со многими говорил. Бьюкенен старался держаться как-то напыщенно и гордо и это бросалось в глаза. После приема Государь разрешил фотографу снять общую группу. Его Величество поместился в центре, окруженный Послами и офицерами Союзных Армий. Граф Бенкендорф был недоволен, что Государь снялся в группе. «Очень жаль, что это случилось», сказал он. «Тут далеко не все сочувствуют Государю; достаточно указать на Бьюкенена, чтобы не желать этой группы». Граф Бенкендорф пользовался глубочайшим уважением не только всего Двора, но и всех кто его знал, был выдержанный, спокойный человек и, если он решился высказать такую мысль, хотя и в тесном кругу лиц Свиты, то значит имелись к сему основания. Впрочем, широко известно было, что Посол Англии стоит близко к тем сферам Государственной Думы и Государственного Совета{19}, которые ведут интригу против Государя и желают срочных перемен в Правительстве России.

Прием был короткий; Высочайшего завтрака не было и все присутствовавшие иностранцы скоро уехали из Царского Села.

В последних числах января я был в Царскосельском Александровском дворце, у гувернера Наследника, Жильяра{20} и мы вместе с ним пошли к Цесаревичу. Алексей Николаевич{21} с каким-то кадетом оживленно вел игру у большой игрушечной крепости. Они расставляли солдатиков, палили из пушек и весь их бойкий разговор пестрел современными военными терминами: пулемет, аэроплан, тяжелая артиллерия, окопы и пр. Впрочем, игра скоро кончилась и Наследник с кадетом{22} стали рассматривать какие-то книги. Здесь вошла Великая Княжна Анастасия Николаевна…{23} Вся эта обстановка детских двух комнат Наследника была проста и нисколько не давала представления о том, что тут живет и получает первоначальное воспитание и образование будущий Русский Царь. На стенах висели карты, стояли шкафы с книгами, было несколько столов, стульев, но все это просто, скромно до чрезвычайности.

Алексей Николаевич, говоря со мной, вспоминал нашу с ним беседу, когда он был в поезде с Государем осенью 1915 года на Юге России:

– «Помните, Вы мне сказали, что в Новороссии Екатерина Великая{24}, Потемкин{25} и Суворов{26} крепким узлом завязали Русское влияние и Турецкий Султан навсегда потерял значение в Крыму и южных степях». «Мне это выражение понравилось, и я тогда же сказал об этом Папе. Я всегда Ему говорю, что мне нравится». Затем Наследник стал вспоминать Ставку.

Все это Наследник оживленно говорил и бодро, и весело глядел своими большими, выразительными глазами. Да и вообще Алексей Николаевич имел здоровый и красивый вид. Он постоянно перебегал с одного места на другое. Хромоты не было заметно. Он рассказывал о своих зимних работах в саду, о снежных траншеях и целом ряде своих игр. Пребывание у Алексея Николаевича было приятно, и я с истинным удовольствием беседовал с этим умным, добрым и очень способным Цесаревичем. А насколько спокойна была жизнь детей, особенно младших, настолько трагично и сумрачно шла жизнь Государя и Императрицы в эти дни.

Его Величество ясно понимал все то, что происходило в Петрограде. От Него требовали гласного, торжественного отказа от Самодержавия, передачи власти Государственной Думе и Государственному Совету и превращения их в Парламент с ответственным Министерством. Государь прекрасно сознавал, что это облегчило бы Ему личную жизнь и освободило бы от громадной работы, постоянно лежавшей на Его плечах. Он выиграл бы, успокоилась бы Семья, но Его Величество считал себя не вправе этого сделать, ибо не верил, чтобы это улучшило жизнь России, и вот почему Он отклонял все предложения о реконструкции Государственной власти.

Императрица{27}, которая была посвящена во все дела и жила душой с Мужем, тоже ради интересов России, а не своих личных (семейных и династических), находила нежелательным менять Правление.

Ко всему этому, Государь не допускал возможности начать обсуждение таких важных государственных дел в разгар войны. – «Я не могу допустить, чтобы теперь, когда все мы поглощены борьбою с немцами, можно было поднимать вопрос о преимуществах парламентаризма; с грустью, но должен сказать, что все это хотят совершить не в чистых интересах Родины, а в своих личных и Мне трудно верить в разумность и искренность планов Родзянко{28} и Гучкова{29}, первого – недалекого, но признавшего себя государственным деятелем, второго – авантюриста и явно враждебного мне».

Фронт и Армия сравнительно не беспокоили Государя своим состоянием. Он хорошо знал положение всех войск, ежедневно получая донесения с фронта в Ставке, а при отъезде оттуда Ему все доносил генерал Алексеев{30} по телеграфу и телефону (который был последнее время устроен между Царским и Могилевом), и был поэтому уверен, что в огромной массе Армия спокойна, хорошо устроена, всем снабжена и ожидает боевых операций весной.

Конечно тыл, и в особенности Всероссийский Земский{31} и Городской Союзы{32}, раскинувшие широко и всюду свои органы и ячейки, вели агитацию подобно Прогрессивному блоку Государственной Думы. Однако у Государя была надежда, что серьезных волнений это не внесет в войска. Кой-где начинали сочувствовать «блоку» высшие командные лица, штабы, но самая толща солдатско-офицерская была, по мнению Царя, вне политики. Тем не менее смута шла.

В пояснение сего расскажу случайную встречу мою (в начале февраля) с генералом Александром Михайловичем Крымовым{33}. О нем говорили как о выдающемся боевом начальнике, и имя его пользовалось большим уважением в Ставке. Я помню, как при каком-то сообщении о боях в Карпатах, где была дивизия Крымова, Государь сказал: – «Там этот молодец Крымов, он управится скоро…».

Вот этого-то генерала Крымова, недавно прибывшего в Петроград, я встретил у Начальника Главного Штаба генерала Архангельского{34}. Мы все трое были сослуживцы по Мобилизационному Отделу Генерального Штаба еще до войны и потому говорили откровенно и свободно. Генерал Крымов, большой, полный, в кавказской черной черкеске, с Георгием на груди, ходил по известному круглому кабинету Начальника Главного Штаба и указывал на целый ряд ошибок во внутренней политике, которые, по его мнению, совершил Государь. Он возмущался, негодовал, и когда мы спрашивали его, откуда почерпнуты им сведения о каких-то тайных сношениях Двора с Германией, он отвечал: – «Да так говорят…».

Мы стали разъяснять Крымову и указывать, что многое в его словах преувеличено, извращено и передано в искаженном виде. Наш приятель стал задумываться, меньше возражал и в конце концов сказал: – «Где все это знать у нас в Карпатах…».

Генерал Крымов был человек горячий, неглупый, безусловно порядочный, но увлекающийся.

– «А в Ставке часто бывал Распутин?» – спросил он меня.

– «Да он никогда там не бывал. Все это ложь и клевета».

– «А мы на фронте слышали, что он был там вместе с Царицей. Как это досадно, что подобные сплетни достигают позиций и тревожат войска», – сказал уже смущенно Крымов.

Крымов передал нам, что у них ходит слух о сепаратном мире и о том, что есть сношения между Царским и Вильгельмом{35}. Говорил он уже как о явных баснях, но вносящих сомнения, смуту.

Грустно было слушать подобные толки и сознавать силу подобной интриги, начавшей доходить из столиц до Армии и подтачивающей доверие к ее Верховному Вождю.

Февраль близился к концу, а отъезд Государя все задерживался; появлялись иногда слухи, что мы останемся до марта и даже до тех пор, пока не успокоятся и не наладятся дела в Правительстве, с Государственной Думой и в Петрограде.

Однако около 20-го февраля стало известно, что отъезд Государя в Ставку должен состояться со дня на день.

Кажется, 21-го февраля часов в десять утра ко мне на квартиру приехал генерал А. И. Спиридович{36}, в то время Ялтинский Градоначальник. До сентября 1916 года он был начальником внешней Дворцовой полиции, состоя в этой должности десять лет. Спиридович всегда неотлучно охранял Государя в Царском, Петрограде и во всех поездках, а во время войны находился в Царской Ставке. Я постоянно встречался с ним, начиная с сентября 1914 года, когда получил назначение в Ставку Его Величества.

Александр Иванович выдающийся и талантливый офицер: высокий, стройный и молодой, он бросался в глаза своей фигурой и своим молодцеватым видом. Служба его охранной команды (около 300 человек) поставлена была блестяще. Все его люди, молодец к молодцу, не только были одеты в превосходную форму (как бы лесной стражи), но отличались сметливостью, выдержкой и воспитанием, видимо выбор людей, преимущественно из гвардии, делался толково.

Охрана Царя поставлена была у генерала Спиридовича серьезно: он все знал, все видел, и люди его зорко следили за всем тем, что окружало Его Величество в Царском и в Ставке.

– «Мои люди должны все знать и беречь Царя, иначе ни я, ни они не нужны», – часто говорил Спиридович. И он действительно берег Государя, делая это незаметно, без всяких шумных распоряжений для публики.

А. И. Спиридович изучил дело сыска и охраны во всех подробностях и, мало того, изучил революционное движение в России за последние 30–40 лет, начиная с конца семидесятых годов. Об этом им написана очень содержательная книга{37}. Все деятели наших революционных партий ясно отмечены в труде Спиридовича, который изучил их, знакомясь с их «работой», по подлинным материалам Департамента Полиции{38}, по иностранным источникам и по своему личному служебному опыту. Имена Л. Бронштейна{39}, Ленина{40}, Луначарского{41} и других, программа большевиков, – известны были Спиридовичу давно, когда еще все плохо разбирались в значении этих лиц и осуществимости их идеалов.

Несомненно было большой ошибкой со стороны Дворцового Коменданта ген. Воейкова{42}, что он не удержал у себя такого выдающегося знатока революционного движения в России, и Спиридович, находившийся у него в прямом подчинении, в дни уже назревающей у нас смуты ушел на тихий пост Ялтинского Градоначальника во время войны, когда Царская фамилия даже не жила в Крыму.

А. И. Спиридович только что приехал из Ялты. Он был возбужден и горячо начал передавать свои впечатления о современных событиях; он то вставал и ходил по комнате, то садился:

– «Вы все здесь мало знаете, что готовится в Петрограде, Москве и России. Вы здесь живете как за стеной. Возбуждение повсюду в обществе огромное. Все это направлено против Царского Села. Ненависть к Александре Федоровне, Вырубовой, Протопопову – огромная. Вы знаете, что говорят об убийстве Вырубовой и даже Императрицы. В провинции ничего не делается, чтобы успокоить общество, поднять престиж Государя и Его Семьи. А это можно сделать, если приняться за дело горячо и умно. Я у себя уже начал кое-что делать в этом отношении. Я нарочно приехал сюда, чтобы все это передать кому следует и прежде всего Дворцовому Коменданту, но я боюсь, что к моим словам отнесутся равнодушно и не примут необходимых мер».

В таком роде шла его речь о надвигающихся событиях. Видимо, что А.И. тревожился за будущее и стремился помочь, поправить создавшееся положение. Спиридович понимал опасность надвигающейся революции. Он знал революционных деятелей.

На следующий день он хотел быть у генерала Воейкова и передать ему свои соображения о современных событиях, но я сказал ему, что завтра, т. е. 22-го февраля, Государь уезжает в Ставку, и надо торопиться повидать Дворцового Коменданта: А. И. Спиридович уехал от меня и сказал, что попытается тотчас же снестись по телефону с Дворкомом (сокращенное Дворц. Комендант).

Беседа с А. И. Спиридовичем оставила на меня сильное впечатление. Я знал, что лучше А.И. никто не может оценить действительную опасность надвигающегося революционного движения, и ужаснулся той картине, которую он мне нарисовал.

Насколько я знал, генерал Спиридович едва успел переговорить с Воейковым, так как тот был очень занят, да и не встретил в Дворцовом Коменданте особо сочувственного отношения к тому, что сообщил ему бывший его подчиненный, ведавший политическим розыском и охранявший Царский Дом в течение десяти лет.

На следующий день – 22-го февраля – мы, действительно, вместе с Его Величеством отправились в Ставку{43}.

Заканчивая свои воспоминания о последних днях перед переворотом и разразившейся Февральской революцией, я считаю необходимым посвятить несколько слов памяти Государыни Александры Федоровны.

Личные мои отношения к Императрице Александре Феодоровне начались с 1901-го года, когда я приступил к изданию народной газеты{44} и доставил свои первые номера (через секретаря Государыни графа Ламздорфа{45}) Ее Величеству на просмотр.

Императрица очень внимательно отнеслась к газете и через некоторое время пожелала меня видеть.

Государыня, в то время еще очень молодая, красивая женщина, удивила меня тем, насколько она вдумчиво относилась к задачам народной газеты в России. Помню Ее слова:

– «Русский народ, живущий так разбросано, при плохих путях сообщения, при суровости климата, мешающего свободе переездов, – так нуждается в органе простом, патриотическом и религиозном. Народ нуждается в просвещении и нравственном воспитании».

Затем все минувшие двадцать лет Императрица всегда сочувственно относилась ко всем изданиям для народа; любила очень наглядные школьные пособия и мои издания: «Россия в картинках», «Картины Родины», «Сельскохозяйственные таблицы» и пр. – всегда встречали милостивое, дружеское отношение Царицы, которая часто повторяла, что Она любит народные издания и Ей нравится русский язык, русская речь.

Императрица скоро научилась прекрасно говорить по-русски и писала красиво, вполне владея литературным слогом.

Привязанность Государыни к нашей Православной Вере была глубоко искренна и сердечна.

Все ходатайства о помощи кому-либо встречались всегда Императрицей с редкой отзывчивостью, и очень много любви к народу было в этих заботах Царицы о деревенских делах.

Когда мне приходилось беседовать с Александрой Федоровной{46}, я всегда уходил от Императрицы с полным убеждением, что это не только высокообразованная, чуткая женщина, но человек, полюбивший глубоко Россию и ее Народ, и желающая сделать для него много добра.

Знают ли многие, что Александра Федоровна серьезно интересовалась земельным вопросом России и Ей не чужда была мысль о принудительном (в некоторых случаях) отчуждении земель для наделения ими крестьян. Пройдет время, и справедливая оценка скажет о Русской Императрице Александре Федоровне много хорошего.

Эта женщина – чудная мать, верная жена, прекрасный, твердый не переменчивый друг, глубокая православная христианка, с мистическим оттенком. Ее, может быть, серьезное уважение и даже поклонение Распутину – надо объяснить тем, что ее сильное религиозное чувство видело в нем не то, что было, а то, что она искала своей измученной душой, суеверный страх которой заставлял хвататься за Распутина, как за спасителя от бед для Семьи и Родины.

Чувство величайшего уважения, почтения и преданности к Царице Александре Федоровне испытывал всякий, кто имел высокую честь узнать Ее ближе.

Императрице обычно ставят в вину, что своим влиянием Она мешала нормальному течению государственных дел; что Она, как говорилось, «путалась» во все распоряжения Государя и Его Величество будто бы смотрел на все Ее глазами. Мне кажется, в этих обвинениях есть значительное преувеличение. Долгие годы Императрица стояла совершенно в стороне от государственных вопросов и всецело жила только семейными интересами и делами благотворительности.

Но настали смутные тяжелые годы, когда не только Царская Семья не могла жить спокойно, но когда сама жизнь Государя и Наследника подвергалась опасностям. А сколько было ложных тревог. Каково все это было переносить серьезной, умной, любящей жене и матери. Надо быть совершенно без души, ума и сердца, чтобы не задуматься над всем тем, что совершалось в России последние годы. Надо было быть совсем неумным человеком, чтобы не стать ближе к мужу-Государю и не разделять с Ним всю эту государственную тревогу.

Надо беспристрастно разобрать эти отношения и понять их сущность, а не произносить обвинения с чужого голоса и по преимуществу тех людей, которые сеяли в обществе смуту и недоверие к Царскому Дому.

Русское общество, к глубокому своему несчастью, не поняло, что надо уметь простить, может быть, некоторые промахи, погрешности, дабы сохранить неприкосновенность, святость Царской Фамилии во имя величайших интересов Родины.

Всякий, узнавший жизнь Царского Дома, с чувством полного убеждения скажет, что это была чудесная, русская семья и пакостный грех совершали те, которые клеветали на честных родителей и честных и неповинных детей их.

Валили и свалили тех, кто всей душой был предан России и служил только ее интересам, ее будущему, ее славе и счастью.

23-го февраля{47}

Переезд из Царского Села в Ставку.

Государь Император отбыл из Царского 23-го днем{48}. В этой последней поездке Его Величество сопровождали лица, обычно в годы войны при Нем находившиеся:

1. Министр Императорского Двора, генерал-адъютант, граф Владимир Борисович Фредерикс.

2. Флаг-капитан, генерал-адъютант Константин Дмитриевич Нилов{49}.

3. Дворцовый Комендант С. Е. В. генерал-майор Владимир Николаевич Воейков.

4. В должности Гофмаршала С. Е. В. генерал-майор князь Василий Александрович Долгорукий{50}.

5. Начальник Военно-походной Канцелярии С. Е. В. генерал-майор Кирилл Анатольевич Нарышкин{51}.

6. Командир Конвоя Его Величества С. Е. В. генерал-майор граф Александр Николаевич Граббе – граф Никитин{52}.

7. Генерал-майор Дмитрий Николаевич Дубенский.

8. Командир Собственного Его Величества ж. – дорожного полка генерал-майор Сергей Александрович Цабель{53}.

9. Лейб-хирург Его Величества профессор Сергей Петрович Федоров{54}.

10. Церемониймейстер барон Рудольф Александрович Штакельберг{55}.

11. Флигель-адъютант полковник герцог Николай Николаевич Лейхтенбергский{56}.

12. Флигель-адъютант полковник Мордвинов{57}.

Офицеры Конвоя Его Величества, Собственного ж. – дорожного полка, Сводного Его Величества полка и, кроме того, обычный небольшой состав чиновников Министерства Двора, нижних чинов и прислуги.

От Царского сначала отошел Свитский поезд, а затем через час Собственный Его Величества поезд.

Нам предстояло ехать по Николаевской ж. – дороге до Лихославля, затем на Вязьму, Смоленск, Оршу и Могилев.

Мы ехали, как я сказал, в постоянном нашем составе, и я давно привык к моим сослуживцам, находясь с ними в добрых отношениях; жизнь в Ставке любил, а тем не менее, с большой тревогой оставлял на этот раз родной город.

Я уезжал неспокойно, да и все были в таком же состоянии.

Предполагали, однако, что поездка в Ставку на этот раз продолжится несколько дней и к 1-му марта Его Величество вернется в Царское.

Весь путь наш прошел совершенно обычным порядком; всюду было спокойно: в городах Царские поезда встречались местным начальством.

Станции были пустынны, так как проезд был неожиданный и никто почти не знал о следовании Государя. Только в Ржеве, Вязьме и Смоленске – народу было больше и он приветливо встречал Царя, снимал шапки, кланялся, кричал «ура».

В Могилев мы прибыли на другой день к вечеру. Государь был встречен генерал-адъютантом Алексеевым и высшими командными лицами.

Его Величество проехал к себе во «Дворец», т. е. бывший Губернаторский дом. Мы все разместились по своим помещениям.

Обычная жизнь Царской Ставки началась. В тот же вечер я посетил разных лиц, видел многих штабных генералов, офицеров, спрашивал о том, как идут дела на фронте, какие события в самом Могилеве.

– «У нас все по-прежнему, на фронте затишье, спокойно, новостей особых нет», – отвечали мне.

– «Но что делается в Петрограде, по газетам, агентским телеграммам (без цензуры), там ожидают тревожных дней. Предстоят будто бы волнения из-за недостатка хлеба. А Дума и даже часть Государственного Совета тоже неспокойны… Здесь опасаются, как все это пройдет и что будет дальше», – спрашивали меня в свою очередь.

Государь находился в обычном своем настроении: ровен, спокоен, приветлив и к вечеру принял с коротким докладом генерал-адъютанта Алексеева.

Весь вечер мы долго беседовали с К. Д. Ниловым и С. П. Федоровым на тему о тех сюрпризах и неожиданностях, которые принесет нам будущее: словом, рисовалась нам невеселая перспектива.

Когда я вышел из дворца, в первом часу ночи, тихий мягкий снег спускался с неба, – начиналась оттепель.

У подъезда стояли в своих дубленых полушубках часовые Георгиевского Батальона, а в садике между дворцом и Управлением Дежурного Генерала дежурила Дворцовая Полиция; на крыше дома Генерал-квартирмейстера ясно виднелись пулеметы в чехлах, установленные на случай налета неприятельских аэропланов, и около них фигуры часовых в папахах и постовых шинелях.

Могилев

Пятница, 24-го февраля{58}.

После утреннего чая Государь отправился на доклад генерал-адъютанта Алексеева, который обычно происходил в Генерал-квартирмейстерской части, помещавшейся рядом, в здании «Губернских Присутственных Мест».

На докладе всегда присутствовали только помощник начальника Штаба генерал Клембовский{59} и генерал-квартирмейстер генерал-лейтенант Лукомский{60}. Доклад тянулся до завтрака, т. е. до 12½ часов.

К завтраку было много приглашенных: Свита Государя, великие князья Сергей{61} и Александр Михайловичи{62}, генерал-адъютант Н. И. Иванов{63}, все иностранцы военных миссий. Его Величество в защитной рубашке, в погонах одного из пехотных полков, – обошел всех, здороваясь и разговаривая с некоторыми из приглашенных. Государь был в обычном спокойном, приветливом настроении.

Тихо спрашивали друг друга: – «Какие вести из Петрограда»; передавали, что только полученные телеграммы сообщили о волнениях в рабочих кварталах; но в общем Высочайший завтрак прошел так же, как и всегда.

После 2-х часов Государь с Воейковым, дежурным флигель-адъютантом герцогом Лейхтенбергским, князем Долгоруким, графом Граббе и лейб-хирургом Федоровым поехали в автомобилях за город по шоссе для прогулки. Часа через полтора Его Величество вернулся и пошел к Себе в кабинет.

Затем был дневной короткий чай, после которого Государь снова ушел в кабинет на обычные занятия и оставался там до обеда. Все шло по внешности давно установленным порядком, – и это внушало какую-то уверенность, что сюда до Ставки никакие волнения не докатятся и работа высшего командования будет идти независимо от всяких осложнений в столице.

Генерал-адъютант Алексеев был так близок к Царю и Его Величество так верил Михаилу Васильевичу, они так сроднились в совместной напряженной работе за полтора года, что казалось при этих условиях, какие могут быть осложнения в Царской Ставке. Генерал Алексеев был деятелен, по целым часам сидел у себя в кабинете, всем распоряжался самостоятельно, встречая всегда полную поддержку со стороны Верховного Главнокомандующего.

В это время состав Ставки и высшее командование на фронтах были следующие:

Начальник Штаба, генерал-адъютант Михаил Васильевич Алексеев.

Его помощник, генерал от инфантерии Вячеслав Наполеонович Клембовский.

Генерал-квартирмейстер, генерал-лейтенант Александр Сергеевич Лукомский.

Дежурный генерал, генерал-лейтенант Петр Константинович Кондзеровский{64}.

Начальник военных сообщений, генерал-майор Тихменев{65}.

Начальник Морского отдела, адмирал Русин{66}.

Полевой генерал-инспектор артиллерии, великий князь Сергей Михайлович.

Генерал-инспектор Военно-воздушного флота, великий князь Александр Михайлович.

Походный атаман, великий князь Борис Владимирович{67}.

Его начальник Штаба, С. Е. В. генерал-майор Африкан Петрович Богаевский{68}.

Полевой интендант, генерал-лейтенант Егорьев{69}.

Протопресвитер военного и морского духовенства, Георгий Шавельский{70}.

При Особе Его Величества:

Великий князь Георгий Михайлович{71}.

Генерал-адъютант Николай Иудович Иванов.

Военные агенты:

Великобритании, генерал Вильямс{72}.

Франции, генерал Манжен{73}.

Бельгии, генерал барон де Рыккель{74}.

Сербии, полковник Леонткевич{75}.

Италии, помощник военного агента полковник Марсенго{76}, и другие, фамилии которых не припомню.

Главнокомандующие фронтами:

Наместник Е. И. В. на Кавказе и главнокомандующий Кавказской армией великий князь Николай Николаевич{77}.

Его помощник и командующий Кавказской армией, генерал Николай Николаевич Юденич{78}.

Главнокомандующие:

Северным фронтом – генерал-адъютант Николай Владимирович Рузский{79}.

Западным – генерал-адъютант Алексей Ермолаевич Эверт{80}.

Юго-Западным – генерал-адъютант Алексей Алексеевич Брусилов{81}.

Румынским – генерал Владимир Викторович Сахаров{82}.

Начальник Главной санитарной и эвакуационной части, Его Императорское Высочество принц Александр Петрович Ольденбургский{83}.

Туркестанский генерал-губернатор, генерал-адъютант Алексей Николаевич Куропаткин{84}.

Генералы Клембовский, Лукомский, Кондзеровский – ближайшие помощники генерала Алексеева, – все это умные, толковые люди, известные генералы Генерального Штаба, работали свое дело усердно и вообще Ставка была поставлена твердо.

Гарнизон Ставки состоял из следующих частей:

1. Георгиевский Батальон, сформированный для охраны Ставки во время войны и составленный исключительно из раненых Георгиевских кавалеров; это были избранные по своим заслугам люди. Командовал ими генерал-майор Пожарский{85}, тоже Георгиевский кавалер, видный, прекрасный боевой командир. Все офицеры, подобно солдатам – раненые и Георгиевские кавалеры. По своему виду, по своей безукоризненной службе Георгиевский Батальон являлся превосходной частью. Люди одеты были в красивую форму с Георгиевскими цветами. Нельзя было не любоваться часовыми, стоявшими у подъезда Государя, командами, караулами этого Батальона, встречавшимися по городу.

2. Одна очередная сотня Конвоя Его Величества. Казаки-Конвойцы несли свою обычную службу внутренних постов во дворце Государя. В Ставке постоянно находился командир Конвоя С. Е. В. генерал-майор граф Александр Николаевич Граббе – граф Никитин и очередные офицеры дежурной Сотни. Внешний вид Конвойцев и их выправка обращали на себя внимание в особенности иностранцев, всегда поражавшихся и нарядностью формы и красотою кавказских казаков.

3. Одна (кажется) дежурная рота Сводного Его Величества полка. Люди этой части отличались превосходной выправкой и очень внимательной дворцовой службой. Командир полка С. Е. В. генерал-майор Ресин{86} находился постоянно в Царском Селе, а в Ставку поочередно командировался один из старших полковых штаб-офицеров и офицеры дежурной роты.

4. Несколько команд Собственного Его Величества ж. – дорожного полка, обслуживавших технически Императорские поезда во время их движения и в Ставке.

Командир полка генерал-майор Сергей Александрович Цабель держал свою часть в отличном виде.

Затем была противу-аэропланная батарея и, насколько помнится, строевых частей больше не было, если не считать автомобильной роты, обслуживавшей во все время войны огромный гараж Ставки. Командир роты капитан Вреден{87} умело вел свое трудное дело.

Гарнизон был невелик, но находился в полном и блестящем порядке.

Писарские и нестроевые команды особенно разрослись, и потребность в писарях значительно возросла и расширилась.

Все части и команды были размещены в казармах и других помещениях, содержались прекрасно и положительно гордились, что они служат в Царской Ставке при Государе Императоре.

А все-таки, при всех этих кажущихся благоприятных условиях жизни и работы Ставки, уже с первых часов приезда туда Государя чувствовалась некоторая неуверенность в ближайших событиях, но не в смысле военного порядка в самой Ставке, а в общей государственной жизни России.

Определенно об этом говорили редко, но в полусловах, в замечаниях сказывалось беспокойство.

Вечером, после обеда, который ничем не отличался от предыдущих Высочайших обедов, я отправился на телефонную станцию для переговора через Царское с Петроградом. Телефонист мне передал, что только окончился разговор Государя (из Его кабинета) с Императрицей в Царском, длившийся около получаса.

По телефону узнал, что сегодня 24-го февраля в Петрограде были волнения на Выборгской стороне. Толпы рабочих требовали хлеба и было несколько столкновений с полицией, но все это сравнительно скоро успокоилось. В Петрограде многие не верят в искренность этих требований и считают подобное выступление за провокацию, выражавшую общее недовольство Правительством. Передали также, что на завтра ожидаются гораздо большие волнения и беспорядки. Войска получили приказ оставаться в казармах и быть готовыми к немедленному выступлению по требованию властей. Я обещал переговорить на следующий день вечером, чтобы узнать, что произошло в Петрограде за день. В этот вечер я узнал, что поступившие телеграммы также ничего радостного не сообщили.

Могилев

Суббота, 25-го февраля{88}.

Уже с утра в Ставке стало известно, что волнения в Петрограде приняли широкие размеры. Толпы появились уже на Невском у Николаевского вокзала, а в рабочих районах, как и вчера, народ требовал хлеба и стремился производить насилия над полицией. Были вызваны войска, занявшие площади, некоторые улицы. Революционное настроение масс росло. Государственная Дума с Родзянко во главе предъявляла Правительству новые настойчивые требования о реорганизации власти. Все эти тревожные сведения достигли Могилева отрывочно и определенных сообщений о мероприятиях, принятых властями для подавления беспорядков в Столице, – не было.

Меня интересовал вопрос, как относятся в Ставке к Петроградским событиям. Здесь были лица, которые, в силу своего высокого служебного положения, должны были ясно определить картину начавшихся революционных выступлений. Таких людей в Ставке было двое – и оба они близко стояли к Государю и обязаны были отозваться на Петроградские события и понять весь их ужас. Это генерал-адъютант М. В. Алексеев и Дворцовый Комендант генерал Воейков. Генерал Алексеев пользовался в это время самой широкой популярностью в кругах Государственной Думы, с которой находился в полной связи. Он был надеждой России в наших предстоящих военных операциях на фронте. Ему глубоко верил Государь. Высшее Командование относилось к нему с большим вниманием. На таком высоком посту редко можно было увидать человека, как генерал Алексеев, к которому люди самых разнообразных партий и направлений относились бы с таким доверием. Уже одно то, что его называли по преимуществу Михаил Васильевич, когда о нем упоминали, говорит о всеобщем доброжелательном отношении к нему. При таком положении генерал Алексеев мог и должен был принять ряд необходимых мер, чтобы предотвратить революцию, начавшуюся в разгар войны, – да еще в серьезнейший момент, перед весенним наступлением нашим. У него была вся власть. Государь поддержал бы его распоряжения. Он бы действовал именем Его Величества. Фронт находился в его руках, а Государственная Дума и ее прогрессивный блок – не решились бы ослушаться директив Ставки. К величайшему удивлению, генерал Алексеев не только не рискнул начать борьбу с начавшимся движением, но с первых же часов революции выявилась его преступная бездеятельность и беспомощность. Как это случилось, – понять трудно.

Дворцовый Комендант генерал В. Н. Воейков благодаря своему положению должен был хорошо знать, что происходит в столице{89}. От Министерства Внутренних Дел и от своих агентов он имел сведения о политическом движении. Ему открыты были все пути, и он обязан был неуклонно и настойчиво добиваться мероприятий для прекращения начавшихся волнений. А между тем Воейков, прибыв с Государем в Ставку накануне революции, не обращал внимания на надвигавшиеся события и занимался личными, пустыми делами, вроде устройства квартиры для своей жены, которую ожидал на днях в Могилеве и для которой был нанят дом. Я не могу понять – неужели он не верил, что положение так грозно, и надо безотлагательно принимать меры, тушить занимавшийся пожар. Должен, однако, сказать, что в этот день (25-II) Воейков, видимо, все-таки тревожился, ходил весь красный с широко раскрытыми глазами, меньше буфонил, но никто из нас не слыхал ни о каких серьезных с его стороны распоряжениях.

Генерал Алексеев и генерал Воейков получали известия из Петрограда, совещались, докладывали обо всем Государю, но они, единственные, которые могли сокрушить мятеж, – никаких мер не принимали.

Государь, вероятно, и не все знал, так как он был совершенно спокоен и никаких указаний не давал.

Генерал Воейков вообще не пользовался большим авторитетом в глазах Государя, в делах широкого государственного значения, но при начавшейся революционной смуте, угрожавшей Царскому Дому, он мог и был обязан настоять на решительных мероприятиях в том виде, в каком это требовалось обстоятельствами. Надо было спасать положение и, может быть, сделать необходимые уступки, весьма срочные и толковые, дабы сохранить порядок.

Весь мой вечер прошел в продолжительных беседах с С. П. Федоровым, К. Д. Ниловым и бароном Штакельбергом. Грустное сознание, что ничего не делается для восстановления порядка, что все как-то опустили руки и словно боятся проявить необходимую твердость власти, – это чувство слабости и беспомощности, – охватывало и нас.

Любопытно отметить, что безусловно вся Свита и состоящие при Государе признавали в это время неотложным согласие Государя на ответственное министерство и переход к парламентарному строю.

Генерал-адъютант Нилов, князь Долгорукий, граф Фредерикс и другие находили, что эта мера упрочила бы положение Царской фамилии в России и могла бы внести успокоение в страну.

Внешняя жизнь Могилева – прежняя. Спокойно и тихо на улицах. Государь выезжал на прогулку, были Высочайшие завтраки и обеды, а все остальное время Его Величество занимался в Своем кабинете, принимал графа Фредерикса, генерала Воейкова, генерал-адъютанта Алексеева; утром того же дня происходил обычный доклад по генерал-квартирмейстерской части.

Государь внимательно следил за сведениями, полученными с фронта за истекшие сутки, и удивлял всех Своей памятливостью и вниманием к делам.

В субботу легли все поздно и заснули неспокойно. Его Величество еще долго не ложился, занимаясь в Своем кабинете.

Могилев

Воскресенье, 26-го февраля{90}.

Государь был у обедни. Церковь переполнена молящимися – генералами, офицерами, командами солдат и простыми прихожанами. Свита Его Величества, генерал-адъютант Алексеев, генерал Кондзеровский – находились в храме. Служил протопресвитер Георгий Шавельский{91}.

После обедни Государь прошел на доклад в генерал-квартирмейстерскую часть, который продолжался недолго. Никаких важных событий за субботу не произошло, и вести от союзных армий были также спокойного характера.

На завтраке по случаю воскресенья много приглашенных: все наличные иностранцы, т. е. не только военные агенты, но и их помощники. Государь обходил всех, здоровался и довольно долго беседовал с Английским генералом Вильямс{92}, которого ценил как высоко порядочного человека, толкового и дельного военного агента.

Среди присутствовавших на завтраке шли разнообразные разговоры о печальных событиях в Петрограде, но, по внешности, это был обычный Царский воскресный завтрак.

Около двух часов Государь с Воейковым, графом Граббе, герцогом Лейхтенбергским и профессором Федоровым поехал по Бобруйскому шоссе на прогулку и вышел около часовни в память 1812-го года и гулял там не более часа. Мне передавали, что Его Величество не поднимал никаких вопросов о происходящих событиях и вообще почти не разговаривал ни с кем и задумчиво гулял по лесной дорожке.

Однако уже с утра Государя глубоко заботили события в столице. Он не раз беседовал о них с графом Фредериксом, с Воейковым, Алексеевым, Ниловым и другими более близкими Ему людьми. Государь говорил, что Его тревожат отрывочные известия, получаемые из Царского, что Он волнуется за Петроград, за Императрицу и всю семью, тем более, что Наследник хворает корью.

Ближайшим попечителем и, так сказать, охранителем Государыни и детей в Царском в это время был обер-гофмаршал генерал-адъютант граф Павел Константинович Бенкендорф. Это разумный, спокойный, выдержанный и в высшей степени благородный человек, глубоко преданный Их Величествам и всей семье. На него и надеялся Государь, ибо никого других лиц опытных не находилось в Царском Селе в эти дни. Вновь назначенный помощником дворцового коменданта генерал Гротен{93} мало знаком был еще с дворцовой службой.

В Царском, конечно, имелся огромный штат дворцовых служащих, конвой Его Величества, сводный Его Величества полк, но всеми людьми надо было руководить в наступившие критические часы.

В самом Петрограде, где уже шли беспорядки, не было заметной авторитетной власти, не было имени, которое знали бы народные массы. Командующий Петроградскими войсками генерал Хабалов{94} ничем не заметный генерал, а имя министра внутренних дел Протопопова стало ненавистно Петрограду и всей России. Государь все это вероятно понимал, но сам никаких указаний не давал и словно мирился со всем тем, что происходило. Чувствовалось, что от Него указаний и директив не будет и в эти тяжелые минуты надо было помогать Его Величеству, а не ждать инициативы от измученного Царя. Хотелось верить, что эту законную помощь, верное служение присяге своему Императору даст прежде всего Его начальник штаба. Его генерал-адъютант Алексеев, все знавший, со всеми сносившийся и пользовавшийся, как я уже говорил, полным доверием Верховного Главнокомандующего.

Но этого не случилось. Не попытался также придти на помощь Государю и его дворцовый комендант, не проявив никакой деятельности в это тяжелое время. Воейков не сумел задержать измену Государю и прекратить начавшуюся революцию в то время, когда можно было многое еще сделать.

После обеда Его Величество принял у себя в кабинете сенатора Трегубова{95}, помощника генерал-адъютанта Алексеева по гражданской части, с докладом, касающимся событий данной минуты. Государь долго беседовал с этим неглупым пожилым судебным деятелем, не возражал Трегубову, но твердых личных указаний не дал.

Государь, окруженный своей свитой, своим штабом, находившимся здесь в Царской Ставке великим князьями Борисом Владимировичем, Сергеем и Александром Михайловичами, был страшно все-таки одинок. У Него не было людей, которые понимали бы сложную, чистую Его душу. Не было людей, которые имели бы особый вес в глазах Государя. Ко всем «своим» Его Величество относился ласково, внимательно, ценил их преданность, но при большом уме Государя Он ясно понимал окружавших Его ближайших лиц и сознавал, что они не советчики Ему. Государь привязан к графу Фредериксу за его благородный характер, честность, за долгую преданность Своему Дому, но он понимал, что министр двора старец 78 лет, с которым трудно поделиться мыслью по государственным делам и задачам России. Государь хорошо относился к Нилову, верил ему, но Его Величество не мог устранить в себе некоторого шутливого отношения к характеру своего флаг-капитана за его горячность. Государь ценил Нилова просто как прямого честного служаку. К Воейкову Государь относился доверчиво как к распорядительному дворцовому коменданту, бодрому, веселому человеку, хорошему хозяину, но, конечно, Его Величество чувствовал, что Воейков не советчик в государственных делах, и особого значения ему не придавал. Та ирония, с которой относились к Воейкову все окружающие, это прозвище «Кувака» за его торговлю водой, понималась Государем. Что касается всех остальных: князя Долгорукого, Нарышкина и других, то это были просто для Царя хорошие, приличные люди и больше – ничего.

Для Государя было величайшее горе, что с Ним в эти страшные дни не было Его истинного и единственного друга – Императрицы Александры Федоровны. Продолжительная тяжелая политическая обстановка, волнение за семью произвели на Государя в эти дни положительно переворот в Его душевных силах. Он стал как бы придавлен событиями и словно не отдавал себе отчета в обстановке и как-то безразлично стал относиться к происходившему.

«Неужели уже ничего нельзя сделать, – говорил я С. П. Федорову, – неужели нельзя найти человека, которого мог бы послать Государь в Петроград для водворения порядка и обеспечения от случайностей Царской Семьи. Мне кажется, такой человек есть в Ставке, это генерал-адъютант Иванов, герой настоящей войны. Имя его известно всей России, и если Николай Иудович немедля отправится в Петроград и Царское, то, может быть, еще спасет положение». С.П. согласился, и мы на завтра, 27-го февраля, решили отправиться к Иванову, сообщить наши мысли и, если он их одобряет, то и просить его доложить Государю о его желании отправиться в Петроград и принять командование над войсками столицы для водворения порядка.

Ни вчера, ни сегодня не было уже возможности переговорить с Петроградом, так как телефон все время был соединен с кабинетом Его Величества в Ставке для переговоров с Царскосельским дворцом.

Я ждал с нетерпением завтрашнего дня, дабы скорей переговорить с генерал-адъютантом Ивановым.

Могилев

Понедельник, 27-го февраля{96}.

Ночью в Ставке получены определенные известия, что в Петрограде начался солдатский бунт и правительство бессильно водворить порядок. Я видел М. В. Алексеева; он был очень встревожен и сказал: «Новые явления – войска переходят на сторону восставшего народа».

Как на причину быстрого перехода войск на сторону бунтовавших рабочих и черни указывали в Ставке на крайне неудачную мысль и распоряжение бывшего военного министра Поливанова{97} держать запасные гвардейские батальоны в самом Петрограде в тысячных составах. Были такие батальоны, которые имели по 12–15 тысяч. Все это помещалось в скученном виде в казармах, где люди располагались для спанья в два-три и четыре яруса. Наблюдать за такими частями становилось трудно, не хватало офицеров, и возможность пропаганды существовала полная. В сущности эти запасные батальоны вовсе не были преображенцы, семеновцы, егеря и т. д. Никто из молодых солдат не был еще в полках, а только обучался, чтобы потом попасть в ряды того или другого гвардейского полка и получить дух, физиономию части и впитать ее традиции. Многие из солдат запасных батальонов не были даже приведены к присяге. Вот почему этот молодой контингент так называемых гвардейских солдат не мог быть стоек и, выйдя 24, 25 и 26 февраля на усмирение беспорядков, зашатался, и затем начался бессмысленный и беспощадный солдатский бунт.

Вместе с тем, однако, получились известия, что некоторые роты, как например Павловского, Волынского, Кексгольмского запасных батальонов, держались в первые два дня стойко.

Удивлялись, что генерал Хабалов не воспользовался такими твердыми частями, как Петроградские юнкерские училища, в которых в это время сосредоточивалось несколько тысяч юнкеров.

Мне передавал генерал Клембовский, что Родзянко прислал телеграмму Государю{98}, где он настойчиво просит образовать новое правительство из лиц, пользующихся доверием общества. Клембовский не знал и потому не мог мне сообщить, какой ответ послан на эту телеграмму. Обо всем этом я узнал до завтрака, к которому Государь прибыл после обычного, но на этот раз короткого, доклада генерал-адъютанта Алексеева в генерал-квартирмейстерской части.

Государь сегодня заметно более сумрачен и очень мало разговорчив. Граф Фредерикс, Нилов и другие не скрывают своих опасений и боятся революционных переворотов. К. Д. Нилов все повторял свою обычную фразу: «Все будем висеть на фонарях, у нас будет такая революция, какой еще нигде не было».

Генерал Воейков держится бодро, но видимо все-таки волнуется, хотя все же очень занят устройством своей новой квартиры.

После двух часов Государь с дворцовым комендантом и другими лицами свиты ездили на прогулку по Оршанскому шоссе.

К вечеру мы узнали, что получена еще вторая телеграмма от Родзянки{99}, в которой он вновь настойчиво просит Государя удовлетворить ходатайство об ответственном министерстве, при этом председатель Государственной Думы указывает, что ответственное министерство необходимо во имя спасения родины и династии.

Я лично этой телеграммы не видал, но слышал о ней от многих лиц. На эту телеграмму будто бы послан ответ через генерал-адъютанта Алексеева по прямому проводу в Петроград после совещания у Государя, на котором присутствовали граф Фредерикс, генерал Алексеев и генерал Воейков. Ответ выражал согласие Государя на образование ответственного министерства, при чем Его Величество, оставляя в своем непосредственном распоряжении министерства военное, морское, иностранных дел и Императорского Двора, поручал сформирование кабинета князю Львову{100}.

Безусловно все, и свита и чины штаба, выражали радость по поводу ответа и надеялись, что это согласие Царя на образование ответственного министерства внесет успокоение. Однако все эти сведения появлялись отрывочно и никто не знал, насколько были верны слухи[4].

Около 6 часов вечера я вместе с проф. С. П. Федоровым отправился на станцию в вагон генерал-адъютанта Н. И. Иванова, который нас ожидал. В этом вагоне генерал Иванов жил все время войны, начиная с 1914 года, когда он из Киева выступил на войну главнокомандующим Южного фронта. Все победоносные операции в Галиции, блестящего периода начала великой войны, обсуждались в этом вагоне, небольшом, но уютном. В салоне стояло несколько столов, висели карты.

Я лично давно знал Н. И. Иванова, с тех еще пор, когда он был полковником и служил в главном артиллерийском управлении, затем встречал его на Японской войне, бывал у него в Киеве, а с 1914 года постоянно видал его, сначала на Южном фронте, а со времени назначения генерал-адъютанта Иванова состоять при Особе Его Величества мы находились вместе в Ставке.

Николай Иудович был чисто русский человек незнатного происхождения, пробивший себе дорогу упорным трудом. Неглупый, осторожный, настойчивый, глубоко религиозный и честный генерал Иванов и по внешнему своему виду являлся типичным великороссом, с большой, теперь уже поседевшей, бородой и характерной русской речью.

Мы сели, Николай Иудович стал угощать нас чаем.

«Что-то будет от такой разрухи. Чем все это кончится», – сказал он.

«Вам необходимо придти на помощь Государю. Он совершенно один и измучен. Вам надо отправиться в Петроград, принять командование всеми войсками и водворить порядок», – ответили мы Иванову.

«Поздно теперь, части зашатались и верных мало осталось. Мне, конечно, самому ничего не надо. Жизнь к концу. Я рад и счастлив помочь Его Величеству, но как это сделать. Необходимо иметь хоть небольшую, но твердую часть, чтобы до Царского к Императрице доехать и охранить семью, а там уже действовать как Бог укажет», – рассуждал Иванов.

«Вы сегодня за обедом переговорите с Государем, скажите ему свои соображения и доложите, что готовы принять на себя поручение Его Величества проехать в Петроград для водворения порядка. Государь так волнуется событиями и за Императрицу и детей. Он наверное будет благодарен, что Вы возьмете на себя умиротворение столицы и станете во главе этого тяжелого и серьезного дела. Бог поможет Вам. Вас знает вся Россия».

Мы оставались у Иванова больше часа, обсуждая то трудное и опасное дело, которое он соглашался взять на себя. Должен отметить, что старый генерал-адъютант не поколебался ни одной минуты пойти на помощь Царю и России в эти роковые дни. Он обсуждал только вопрос, как лучше сделать это, и ни разу даже не намекнул, что он не может и не хочет этого делать. Больше всего смущало старика то, что «поздно хватились, надо бы раньше направиться туда в Питер», и часто повторял «боюсь, поздно».

«Мы Вам устроим сегодня за обедом место рядом с Государем», – сказал С. П. Федоров, – «я скажу гофмаршалу князю Долгорукову об этом».

Мы распрощались и поехали во дворец. По пути на Днепровском проспекте у ярко освещенного изнутри дома мы заметили автомобиль дворцового коменданта, и Сергей Петрович сказал мне: «Смотрите, это Воейков все хлопочет и устраивает квартиру для своей жены. Он ждет ее на днях».

Я крайне удивился, услышав эти слова, и не мог себе представить, что в такие минуты, когда все страшились за судьбу всего нашего строя и Царской Семьи, такой близкий ко двору человек мог быть так спокоен. Верно он не сомневается, что все обойдется благополучно, иначе не стал бы он заниматься такими пустяками. Ведь ему более чем кому-либо известно положение дела.

Этот последний обед, 27 февраля, у Его Величества в Ставке до отречения Государя я ясно помню. Он врезался в память. Приглашены были генерал Кондзеровский и какой-то полковой командир, прибывший с фронта. Затем за столом находились только те, кто постоянно обедали с Государем, т. е. вся свита и иностранные военные представители.

Тяжелое настроение господствовало у всех. Молча ожидали мы выхода Государя из кабинета. Его Величество в защитной рубашке появился за несколько минут до 8 часов. Он был бледен, его большие, красивые глаза смотрели не так, как всегда. Были видны и грусть и тревога. Государь обошел всех молча и только приглашенному командиру полка сказал несколько слов.

За столом рядом с Государем сел генерал-адъютант Иванов, и они весь обед тихо разговаривали между собою.

Когда вышли из-за стола и направились в зал, Государь подошел к дежурному генералу Кондзеровскому и сказал: «Я Вас прошу непременно сделать распоряжение относительно того лица, о котором я говорил Вам. Это поручение моей матушки, и я хочу непременно его срочно исполнить».

Генерал Кондзеровский сказал: «Слушаюсь, Ваше Величество, я немедленно отдам приказание».

Государь сделал общий поклон и ушел в кабинет.

Все стали расходиться. Ко мне подошел генерал-адъютант Иванов и сообщил, что наше общее желание удовлетворено: Государь повелел ему отправиться с Георгиевским батальоном сегодня в ночь в Царское и затем в Петроград для водворения порядка. Николай Иудович добавил: «Его Величество приказал побывать у него еще раз для дополнительных директив. «Ведь Вы уезжаете сегодня ночью в Царское, где будете 1-го марта», – говорил мне Государь. Дается ответственное министерство, послана об этом телеграмма в Петроград. Государь надеется, что это внесет успокоение и восстание можно будет потушить. А я все-таки опасаюсь, не поздно ли. Да и сам Государь, как Вы видели, сумрачен и очень тревожится. Я с Георгиевцами поеду прямо через Дно на Царское и Петроград, а Императорские поезда пойдут через Смоленск – Лихославль – Тосно на Царское».

Мы простились с Николаем Иудовичем, я пожелал ему успеха и сказал: «Бог даст, скоро встретимся в Петрограде».

«Дай Бог», – ответил генерал Иванов и, наклонив голову, торопливо пошел в кабинет Государя.

Часов в 11 часов вечера, когда я сидел у себя в комнате, ко мне вошел барон Штакельберг и взволнованным голосом сказал:

«Скорее собирайтесь. Мы сейчас уезжаем. Государь едет в Царское. Происходят такие события, что нельзя сказать, чем все это кончится. Правда, ответственное министерство, на которое согласился Его Величество, может поправить дело. На него только надежда, но все-таки очень тяжело».

Через полчаса мы уже переезжали в автомобилях в свой свитский поезд.

Вместе со мною в этом поезде ехали: командир собственного Его Величества железнодорожного полка генерал-майор Цабель, церемониймейстер барон Штакельберг, комендант поезда подполковник Таль{101}, начальник дворцовой охраны полковник Невдаров{102}, затем офицеры конвоя, сводного полка, собственного жел. – дорожн. полка, чины канцелярии министерства Двора. Наш поезд должен был уйти раньше «собственного Его Величества» на час.

Весь этот вечер и почти всю ночь мы все не расходились и беседовали о нашем срочном отъезде и хотя выражали надежду, что предуказанный парламентский строй внесет успокоение в общество, но отошли мы из Могилева, после 2 часов ночи 28 февраля, с большой тревогой.

Переезд Могилев – Орша – Смоленск – Лихославль – Бологое – Малая Вишера

Вторник, 28-го февраля{103}.

Вчера, 27 февраля, в понедельник, после обеда Государь ушел к себе в кабинет и там беседовал сначала с генерал-адъютантом Ивановым и указал ему еще раз придти к нему в вагон по переезде его в поезд, затем с генерал-адъютантом Алексеевым, потом с графом Фредериксом и генералом Воейковым. С генералом Алексеевым Его Величество говорил о том, что теперь, когда будет создаваться ответственное министерство, ему придется задержаться в Царском, так как новые условия организации правительства потребуют пребывания Его в столице. Государь расстался с своим начальником штаба в полной уверенности, что генерал-адъютант Алексеев поведет дело так, как оно определено Его Величеством.

«Теперь есть телефон между Ставкой и Царским и Вы, Михаил Васильевич, будете меня держать в курсе всех дел и событий», – сказал Государь, расставаясь с генералом Алексеевым. «Дай Бог только наладить спокойствие в Петрограде Николаю Иудовичу», – добавил Его Величество.

После 12 часов ночи с понедельника на вторник Государь переехал в поезд и к Его Величеству тотчас прибыл генерал-адъютант Иванов и оставался на аудиенции почти 2 часа. Государь, как мне передавал потом Николай Иудович, по душе, сердечно и глубоко искренно говорил с ним. Измученный, боящийся за участь России и свою семью, взволнованный озлобленными требованиями бунтующей Государственной Думы, Царь сказал генералу Иванову свои грустные и тяжелые соображения.

«Я берег не самодержавную власть, а Россию. Я не убежден, что перемена формы правления даст спокойствие и счастье народу» – так выразился Государь о своей сокровенной мысли, почему он упорно отказывался до сих пор дать парламентский строй. Затем Государь указал, что теперь он считает необходимым согласиться на это требование Думы, так как волнения дошли до бунта и противодействовать он не в силах. Государь говорил о той упорной агитации, которая давно ведется против Императрицы и его самого, и скорбел о том, что их лучшим стремлениям никогда не верили и злобные слухи доходили до того, что высказывались подозрения о возможности сношений между ними и врагом России императором Вильгельмом.

Слова Царя трогали генерала Иванова, по его рассказу, настолько, что ему трудно было иногда отвечать от спазм в горле. Государь, расставаясь с Николаем Иудовичем, поцеловался с ним, перекрестил его и в свою очередь Иванов перекрестил Царя.

Его Величество лег в эту ночь поздно, после 3 часов, и встал на следующий день позже обычного времени, около 10 часов утра. Днем, во вторник, мы проехали Смоленск, Вязьму. Всюду было полное спокойствие. Стоял яркий солнечный, немного морозный, день. Царские поезда шли обычным порядком. Нас сопровождали, каждый по свому участку, путевые инженеры. Вот от одного из таких инженеров в нашем свитском поезде, который шел, как я сказал, впереди Императорского поезда, мы узнали через нашего инженера Эртеля после 4 часов дня, что образовано какое-то новое «временное правительство», а старая власть свергнута. Об этом оповещал телеграммой по железной дороге член Думы Бубликов{104}, назначенный комиссаром путей сообщения. Он просил всех служащих на железной дороге «во имя добытой свободы» оставаться на своих местах и исполнять неуклонно свою работу. Кроме того получена на одной из станций телеграмма от какого-то коменданта ст. Петроград сотника Грекова{105} о «направлении литерных поездов А и Б (т. е. свитского и Царского) непосредственно в Петроград, а не в Царское Село через Тосно».

Эти неожиданные сведения нас всех крайне взволновали. Стало понятно, что в Петрограде уже совершился революционный переворот и образованное «временное правительство» свободно распоряжается Императорскими поездами, решаясь направлять их по своему усмотрению. После получения этого тревожного известия мы, следовавшие в свитском поезде генерал Цабель, барон Штакельберг, полковник Невдаров, подполковник Таль, чиновники канцелярии министерства Двора А. В. Суслов{106} и я стали обсуждать вопрос, как же реагировать на него. Постановили, чтобы я написал обо всем, что нами узнано, письмо профессору С. П. Федорову, едущему в поезде Государя, с которым я был близок, с просьбой сообщить дворцовому коменданту для доклада Его Величеству. Письмо мною было сейчас же написано, помню карандашом, причем помимо фактов, было высказано соображение, что в этих обстоятельствах ехать далее не следует и лучше через Бологое направиться в Псков, где находится штаб Северного фронта, там генерал-адъютант Рузский, есть близко войска и сам по себе Псков старый, тихий, небольшой губернский город, где Его Величество спокойно может пробыть и определить создавшиеся обстоятельства и выяснить обстановку. Письмо было передано одному из офицеров, который сошел с нашего поезда на ближайшей станции и дождался поезда собственного Его Величества и передал письмо лейб-хирургу С. П. Федорову. Часам к 12 ночи наш свитский поезд подошел к Бологому, где мы получили от генерала Воейкова ответную на мое письмо телеграмму такого примерно содержания: «во что бы то ни стало пробраться в Царское Село». Всех удивил этот ответ, некоторые из нас даже настаивали, чтобы задержаться в Бологом до подхода «собственного» поезда и еще раз переговорить с дворцовым комендантом, но, в конце концов, решили ехать дальше. Тронулись в путь и около часа ночи на 1-е марта прибыли на ст. Малая Вишера. Весь наш поезд не спал, мы все время обсуждали наше трудное положение и сознавали, что следовать далее не только крайне рискованно, но просто невозможно, не подвергая жизнь Его Величества опасности.

На самой станции Малая Вишера в наш поезд вошел офицер (не помню его фамилии) собственного Его Величества железнодорожного полка и доложил командиру генералу Цабель, что станция Любань, а равно и Тосно заняты революционными войсками, там находятся, кажется, роты л. – гв. Литовского полка с пулеметами, что люди этой роты из Любани уже сняли с постов людей железнодорожного полка и что он едва мог уехать на дрезине сюда, чтобы доложить о том, что случилось.

Вслед за такими, уже определенно грозными, сообщениями было сделано нами немедленное распоряжение по ст. М. Вишера занять телефоны, телеграф и дежурную комнату; выставлены наши посты, указано железнодорожным жандармам охранять станцию от всяких случайностей и она стала изолированной от сношений с кем бы то ни было без нашего ведома. Решено было далее не двигаться и ожидать здесь подхода «собственного» поезда для доклада полученных известий Его Величеству.

На станции почти нет народу. Она ярко освещена. Начальник станции, небольшой старичок, очень исполнительный и расположенный сделать все, что необходимо, перевел наш поезд на запасный путь, и мы стали ждать подхода «собственного» поезда.

Ночь ясная, тихая, морозная. Всюду царствовала полная тишина. На платформе, на путях виднелись наши посты солдат железнодорожного полка. Генерал Цабель, барон Штакельберг и я находились на платформе, поджидая прибытия Царского поезда. Около 2 часов ночи он тихо подошел. Из вагонов вышел только один генерал Нарышкин. Мы спросили Кирилла Анатольевича, где же дворцовый комендант и остальная свита.

«Все спят в поезде», – ответил он. Признаться, мы крайне поразились этому известию.

«Как спят. Вы знаете, что Любань и Тосно заняты революционными войсками. Ведь мы сообщили, что наши поезда приказано отправить не на Царское, а прямо в Петроград, где уже есть какое-то «временное правительство…»

К. А. Нарышкин, неразговорчивый всегда, и на этот раз молчал. Мы вошли в вагон, где было купе дворцового коменданта, и постучались к нему. Владимир Николаевич крепко спал. Наконец он пробудился, оделся, к нему вошел генерал Цабель и доложил, как непосредственно подчиненный, о всех событиях и занятии Любани и Тосно.

Через несколько минут генерал Воейков вышел в коридор с всклоченными волосами и начал с нами обсуждать, что делать. Некоторые из нас советовали ехать назад в Ставку, указывали на путь на Псков, о чем уже я писал днем. Генерал Воейков, помнится, сам не высказывался определенно ни за то, ни за другое предложение. Затем он прошел в вагон Его Величества и доложил Государю все, что ему донесли. Дворцовый комендант очень скоро вернулся от Государя, который недолго обсуждал создавшееся положение и повелел поездам следовать назад на Бологое, а оттуда на Псков, где находится генерал-адъютант Рузский.

Государь вообще отнесся к задержкам в пути и к этим грозным явлениям необычайно спокойно. Он, мне кажется, предполагал, что это случайный эпизод, который не будет иметь последствий и не помешает ему доехать, с некоторым только опозданием, до Царского Села.

Я прошел в купе к С. П. Федорову, который не спал, да и все уже проснулись в Царском поезде. Меня интересовало, почему такое спокойствие царило в их вагонах после того, как мы им передали безусловно тревожные сведения.

«Да Владимир Николаевич не придал им особого значения и думал, что поезда все-таки могут дойти до Царского, несмотря на приказание направить их на Петроград. Письмо он Ваше прочитал, но вероятно не доложил его Государю», – ответил мне Сергей Петрович.

«Так что Вы думаете, что Его Величество не вполне знает, что случилось», – спросил я.

«Да, я полагаю, Он не вполне в курсе событий. Государь сегодня был довольно спокоен и надеялся, что раз он дает ответственное министерство и послал генерала Иванова в Петроград, то опасность устраняется и можно ждать успокоения. Впрочем, Он мало сегодня с нами говорил», – сказал Сергей Петрович.

Пока переводили наши поезда на обратный путь, причем, дабы охранить, Царский поезд поставили позади, – мы успели прочитать сообщения какого-то листка о намеченном составе «временного правительства».

Весь состав этого первого министерства «временного правительства» почти исключительно кадетский{107}, только Керенский{108} стоит левее остальных, принадлежа к партии, кажется, социал-демократов; министр военный и морской Гучков считался в октябристах, но по своей общественной деятельности и активной борьбе с правительством, и не только с ним, но даже с Государем, он являлся самым ярым проводником новых начал и перемены власти. Назначенный в начале августа 1915 года председателем промышленного комитета{109}, Гучков много вложил злой энергии в расшатывание основ власти и совместно с бывшим тогда военным министром генералом А. А. Поливановым, его другом, сеял недоверие в деятельность Ставки и опять-таки к самому Государю. Наша пресса, настроенная уже давно враждебно к прежнему правительству, встретила состав «временного правительства», судя по первым попавшим газетам и листкам, сочувственно и высказывала уверенность, что Россия приобретает огромные преимущества, заменив «негодную царскую самодержавную власть». Сулились победы, подъем деятельности в стране после «перемены шофера», как уже выражались тогда поклонники переворота, и устранения от власти «Николая». Так все это мы и прочитали уже 1-го марта в М. Вишере.

Помню, мы начали обсуждать состав министерства и некоторые из нас находили его соответствующим настоящему моменту. На мои замечания, что вряд ли социалист Керенский может быть полезен в составе министерства, мне ответили: «Кто знает, он может успокоить рабочих, левое крыло Думы и несколько утихомирить революционные проявления, если конечно пожелает начать работать, а не продолжать революцию»…

Уже поздно ночью, должно быть в четвертом часу, наш свитский поезд отошел вслед за «собственным».

Мы ехали в Псков к генерал-адъютанту Рузскому, надеясь, что Главнокомандующий Северного фронта поможет Царю в эти тревожные часы, когда зашаталась власть, устранить революционные крайности и даст возможность Его Величеству провести в жизнь народа спешные преобразования правления России, по возможности, более тихо по намеченной уже программе, о чем сообщено было днем 27 февраля из Ставки в Петроград. В пути на Псков мы готовили манифест, в котором Государь призывал народ к спокойствию, указывая на необходимость единодушно с ним – царем – продолжать войну с немцами. Казалось старый, считавшийся умным, спокойным Рузский сумеет поддержать Государя в это страшное время. Верил в это и сам Государь, почему и выбрал путь на Псков, а не в другое место.

Переезд Малая Вишера – Бологое – Валдай – Ст. Русса – Дно – Порхов – Псков

Среда, 1-го марта{110}.

Днем мы подходили к Старой Руссе. Огромная толпа народа заполняла всю станцию. Около часовни, которая имеется на платформе, сгруппировались монахини местного монастыря. Все смотрели с большим вниманием на наш поезд, снимали шапки, кланялись. Настроение всего народа глубоко сочувственное к Царю, поезд которого только что прошел Руссу, и я сам слышал, как монахини и другие говорили: «Слава Богу удалось хотя в окошко увидать Батюшку-Царя, а то ведь некоторые никогда не видали его».

Всюду господствовал полный порядок и оживление. Местной полиции, кроме двух-трех урядников, станционных жандармов, исправника, никого и не было на станции. Я не знаю, было ли уже известно всему народу о создании «временного правительства», но железнодорожная администрация из телеграммы Бубликова{111} должна была знать о переменах и распоряжениях Государственной Думы, тем не менее все было по-прежнему, и внимание к поезду особого назначения полное.

Невольно думалось об этой разнице в отношении к Царю среди простого народа в глубине провинции, здесь в Ст. Руссе, и теми революционными массами Петрограда с солдатскими бунтами, благодаря которым Государь принужден вернуться с своего пути в Царское Село.

День стоял ясный, уже чуть-чуть чувствовалась весна. Наши поезда шли спокойно, без малейших затруднений. Единственное изменение в нашем движении было то, что мы шли тише, так как не был известен путь и надо было уменьшать скорость. Кроме того на паровозе находились офицер железнодорожного полка с двумя солдатами. Как я сказал выше, свитский поезд шел сзади «собственного», но на ст. Дно, которую прошли совершенно спокойно, мы обогнали Царский поезд, дабы к Пскову подойти раньше.

Когда мы проходили на ст. Дно мимо «собственного» поезда и некоторые из нас стояли на площадке вагона, то дворцовый комендант вышел из своего вагона, стал на подножку, приветливо помахал нам рукой и улыбаясь громко крикнул в мою сторону: «Надеюсь Вы довольны, мы едем в Псков». Вид у Владимира Николаевича был очень бодрый, веселый.

«Мне кажется, что «Дворком» уверен в благополучном исходе всех наших приключений и событий, иначе у него не было бы такого довольного вида», – сказал кто-то из нас, когда мы миновали Царские вагоны.

Первое марта, проклятый и позорный день для России{112}, уже кончался, когда мы после 7 часов вечера стали подходить к древнему Пскову. Станция темноватая, народу немного, на платформе находился Псковский губернатор, несколько чинов местной администрации, пограничной стражи генерал-лейтенант Ушаков{113} и еще небольшая группа лиц служебного персонала. Никаких официальных встреч очевидно не будет и почетного караула не видно. Поджидая подход Императорского поезда, многие из нас говорили с теми лицами, которые прибыли на вокзал для встречи Государя, но ничего нового мы не узнали здесь о событиях в Петрограде, да и все были очень сдержаны в своих речах. Губернатор сообщил только, что Псков пока равнодушно отнесся к событиям и в городе тихо. «Впрочем, мы на театре военных действий и у нас трудно было ожидать волнений», – добавил начальник губернии.

На вокзале народа мало, так как из Петрограда после революционных дней конца февраля поезда не приходили и пассажирское движение еще не установилось.

Около 8 часов вечера прибыл «собственный» поезд. Я и барон Штакельберг прошли в вагон лиц свиты. Мы застали всех в коридоре; тут был граф Фредерикс, К. Д. Нилов, князь Долгорукий, граф Граббе, С. П. Федоров, герцог Лейхтенбергский. Уже знали, что почетного караула не будет и Его Величество на платформу не выйдет. Спросили нас, что слышно о городе, спокойно ли там.

Государь на очень короткое время принял губернатора. Все ждали прибытия главнокомандующего Северным фронтом генерал-адъютанта Николая Владимировича Рузского. Через несколько минут он показался на платформе в сопровождении начальника штаба фронта генерала Юрия Никифоровича Данилова{114} (бывший генерал-квартирмейстер при великом князе Николае Николаевиче) и своего адъютанта графа Шереметьева{115}. Рузский шел согбенный, седой, старый, в резиновых галошах; он был в форме генерального штаба. Лицо у него бледное, болезненное и глаза из-под очков смотрели неприветливо. Небольшой с сильной проседью брюнет генерал Данилов, известный в армии и штабах под именем «черный», следовал за главнокомандующим. Они вошли в вагон свиты, где все собрались, и Рузский прошел в одно из отделений, кажется князя Долгорукого, поздоровался со всеми нами и сел в угол дивана около двери. Мы все обступили его. Волнение среди нас царило большое. Все хотели говорить. Рузский, отвалившись на угол дивана, смотрел как-то саркастически на всех. Граф Фредерикс, когда немного успокоились и восклицания вроде того что «Ваше Высокопревосходительство должны помочь, к Вам направился Его Величество, когда узнал о событиях в Петрограде», прекратились, обратился к Рузскому примерно с следующими словами: «Николай Владимирович, Вы знаете, что Его Величество дает ответственное министерство. Государь едет в Царское. Там находится Императрица и вся семья, Наследник болен корью, а в столице восстание. Когда стало известно, что уже проехать прямо в Царское нельзя, Его Величество в М. Вишере приказал следовать в Псков к Вам и Вы должны помочь Государю наладить дела».

«Теперь уже поздно», – сказал Рузский. «Я много раз говорил, что необходимо идти в согласии с Государственной Думой и давать те реформы, которые требует страна. Меня не слушали. Голос хлыста Распутина имел большое значение. Им управлялась Россия. Потом появился Протопопов и сформировано ничтожное министерство князя Голицына. Все говорят о сепаратном мире»… и т. д., и т. д. с яростью и злобой говорил генерал-адъютант Рузский.

Ему начали возражать, указывали, что он сгущает краски и многое в его словах неверно. Граф Фредерикс вновь заговорил:

«Я никогда не был сторонником Распутина, я его не знал, и кроме того Вы ошибаетесь, он вовсе не имел такого влияния на все дела»…

«О Вас, граф, никто не говорит. Вы в стороне стоите», – ответил Рузский, и в этих словах чувствовалось указание, что ты, дескать, стар и не в счет.

«Но однако, что же делать. Вы видите, что мы стоим над пропастью. На Вас только и надежда», – спросили разом несколько человек Рузского.

Ввек не забуду я ответа генерал-адъютанта Рузского на этот крик души всех нас, не меньше его любивших Россию и беззаветно преданных Государю Императору.

«Теперь надо сдаваться на милость победителя», – сказал он.

Опять начались возражения, негодования, споры, требования, наконец просто просьбы помочь Царю в эти минуты и не губить отечества. Говорили все. Генерал Воейков предложил переговорить лично по прямому проводу с Родзянко; на это Рузский ответил:

«Он не подойдет к аппарату, когда узнает, что Вы хотите с ним беседовать». Дворцовый комендант сконфузился, замолчал и отошел в сторону.

«Я сам буду говорить с Михаилом Владимировичем (Родзянко)», – сказал Рузский.

Я стал убеждать своего бывшего сослуживца по мобилизационному отделу генерального штаба генерала Данилова повлиять на Рузского.

«Я ничего не могу сделать, меня не послушают. Дело зашло слишком далеко», – ответил Юрий Никифорович.

В это время флигель-адъютант полковник Мордвинов пришел и доложил генерал-адъютанту Рузскому, что Его Величество его может принять. Главнокомандующий и его начальник штаба поднялись и направились к выходу.

«Вы после аудиенции у Его Величества вернитесь к нам сюда и сообщите о своей беседе с Государем», – говорили ему все.

«Хорошо, я зайду», – нехотя ответил Рузский.

После разговора с Рузским мы стояли все потрясенные и как в воду опущенные. Последняя наша надежда, что ближайший главнокомандующий Северного фронта поддержит своего Императора, очевидно не осуществится. С цинизмом и грубою определенностью сказанная Рузским фраза: «Надо сдаваться на милость победителя», все уясняла и с несомненностью указывала, что не только Дума, Петроград, но и лица высшего командования на фронте действуют в полном согласии и решили произвести переворот. Мы только недоумевали, когда же это произошло. Прошло менее двух суток, т. е. 28 февраля и день 1 марта, как Государь выехал из Ставки и там остался Его генерал-адъютант начальник штаба Алексеев и он знал, зачем едет Царь в столицу, и оказывается, что все уже сейчас предрешено и другой генерал-адъютант Рузский признает «победителей» и советует сдаваться на их милость.

Чувство глубочайшего негодования, оскорбления испытывали все. Более быстрой, более сознательной предательской измены своему Государю представить себе трудно. Думать, что Его Величество сможет поколебать убеждения Рузского и найти в нем опору для своего противодействия начавшемуся уже перевороту, едва ли можно было. Ведь Государь очутился отрезанным от всех. Вблизи находились только войска Северного фронта под командой того же генерала Рузского, признающего «победителей».

Генерал-адъютант К. Д. Нилов был особенно возбужден, и когда я вошел к нему в купе, он задыхаясь говорил, что этого предателя Рузского надо арестовать и убить, что погибнет Государь и вся Россия. К. Д. Нилов не надеялся на какой-либо благоприятный поворот в начавшемся ходе событий.

«Только самые решительные меры по отношению к Рузскому, может быть, улучшили бы нашу участь, но на решительные действия Государь не пойдет», – сказал Нилов. К.Д. весь вечер не выходил из купе и сидел мрачный, не желая никого видеть.

Я пошел к нему. Нилов прерывающимся голосом стал говорить мне:

«Царь не может согласиться на оставление трона. Это погубит всю Россию, всех нас, весь народ. Генерал обязан противодействовать этой подлой измене Ставки и всех предателей генерал-адъютантов. Кучка людей не может этого делать. Есть верные люди, войска и не все предатели в России».

К.Д. стал убеждать меня пойти к Государю и еще раз доложить, что оставление трона невозможно.

Мы долго ждали возвращения главнокомандующего Северным фронтом от Государя, желая узнать, чем кончилась беседа их между собою. Однако свита не дождалась Рузского. Он в 12-м часу прямо прошел от Его Величества к себе для переговоров по прямому проводу с Петроградом и Ставкой.

При этом первом продолжительном свидании Рузского с Государем сразу же определилось создавшееся положение. Рузский в настойчивой, даже резкой форме доказывал, что для спокойствия России, для удачного продолжения войны Государь должен передать престол Наследнику при регентстве{116} брата своего великого князя Михаила Александровича{117}. Ответственное министерство, которое обещал Царь, теперь уже не удовлетворяет Государственную Думу и образовавшееся «временное правительство», и уже требуют оставления трона Его Величеством. Главнокомандующий Северного фронта сообщил о согласии всех остальных главнокомандующих с этим мнением Думы и «временного правительства». По этому вопросу через генерала Алексеева достигнуто уже соглашение по прямому проводу между Ставкой Верховного и ставками главнокомандующих[5]. Верховное командование всеми Российскими силами необходимо передать прежнему Верховному великому князю Николаю Николаевичу. Рузский опять повторил то, что сказал ранее всем нам – «о сдаче на милость победителям» и недопустимости борьбы, которая, по его словам, была бесполезна, так как и высшее командование, стоящее во главе всех войск, против Императора. Государь редко перебивал Рузского. Он слушал внимательно, видимо сдерживая себя. Его Величество указал, между прочим, что он обо всем переговорил перед своим отъездом из Ставки с генералом Алексеевым, послал Иванова в Петроград. «Когда же мог произойти весь этот переворот», – сказал Государь. Рузский ответил, что это готовилось давно, но осуществилось после 27 февраля, т. е. после отъезда Государя из Ставки.

Перед Царем встала картина полного разрушения его власти и престижа, полная его обособленность, и у него пропала всякая уверенность в поддержке со стороны армии, если главы ее в несколько дней перешли на сторону врагов Императора.

Зная Государя и все особенности его сложного характера, его искреннюю непритворную любовь к родине, к семье своей, его полное понимание того неблагоприятного к нему отношения, которое в данный момент охватило «прогрессивную» Россию, а главное боясь, что все это бедственно отразится на продолжении войны, многие из нас предполагали, что Его Величество может согласиться на требование отречения от престола, о котором говорил Рузский. Государь не начнет борьбу, думали мы, боясь не за себя, а за судьбу своего отечества.

«Если я помеха счастью России и меня все стоящие ныне во главе ее общественных сил просят оставить трон и передать его сыну и брату своему, то я готов это сделать, готов даже не только царство, но и жизнь отдать за родину. Я думаю, в этом никто не сомневается из тех, кто меня знает», – говорил Государь.

Государь в эту ночь, с 1 на 2 марта, долго не спал. Он ждал опять прихода Рузского к себе после его разговоров с Петроградом и Ставкой, но Рузский не пришел. Его Величество говорил с графом Фредериксом, Воейковым и Федоровым о Царском, и его очень заботила мысль о Петрограде, семье, так как уже с 27 февраля, т. е. два дня Его Величество ничего не знал и никаких сношений с Царским Селом не было.

Поздно ночью я вышел из вагона и пошел на вокзал. Там было пустынно, дежурили только железнодорожные служащие. Около Царских поездов стояли наша охрана, солдаты железнодорожного полка, спокойно и чинно отдавали честь. Полная тишина всюду и окончательное безлюдье.

Я взял извозчика и проехал в город. Ночь была звездная, морозная и безветренная. Улицы старого города безлюдны, дома мало освещены, только около штабов было несколько люднее и ярко светились окна и фонари. На какой-то колокольне пробило 2 часа, и я вернулся в поезд.

Неужели же я нахожусь в древнем Пскове вместе с Государем Императором и присутствую при обсуждении вопроса об оставлении Царем Российского престола в дни величайшей войны с немцами после того, как этот Царь, ставши предводителем Русской армии, накануне перехода в наступление и вся страна и весь народ уверены, что мы разобьем врага.

Два с половиной года я ежедневно вижу Государя, и все мы, стоящие около него, понимаем, какой это искренний, чуждый малейшей позы, простой, добрый и умный человек. Он не только знает Россию, не только беззаветно ей предан, но Он всю свою жизнь ей служил всем своим существом, без отдыха, забывая свои интересы. Он глубоко предан православию, Он понимает нашу историю, своего предка царя Алексея, любит солдата, народ, его обычаи и верования, любит наш русский уклад, эти древние храмы, Московский Кремль.

И все это оказалось ни к чему. Его заставляют передать престол отроку сыну и слабому, маловольному регенту – брату Михаилу. А у власти, явной власти, становятся случайные люди и среди них личный враг Царя Гучков, Родзянко и все эти лидеры «прогрессивного блока», мечтающие о министерских портфелях.

У нас в вагоне еще не спали и вели беседы о тех горьких минутах наших дней.

Псков

Четверг, 2-го марта{118}.

В этот день Государь встал ранее обычного, и уже в 8 часов утра Его Величество сидел за письменным столом у себя в отделении. «С 6 часов слышно было, как Их Величество поднялись и все перебирали записки и бумаги», – говорил мне камердинер Государя.

Уже несколько дней все мы, и даже Его Величество, не знали, что собственно происходит в Царском Селе и самом Петрограде и насколько безопасна там жизнь наших семей и близких людей. Из слов Рузского о разгроме дома графа Фредерикса на Почтамтской улице видно было, что революционная толпа неистовствует в городе. С целью узнать что-либо о происходящем я послал моего денщика в Петроград, переодев его в форму хлебопеков Псковской команды. С ближайшим поездом он отправился в Царское Село и Петроград. Ему удалось доехать быстро по назначению и даже привезти всем ответы, но уже в Могилев, что значительно успокоило всех нас.

Привожу этот случай для показания, в какой обособленности были Царские поезда в эти дни и даже Государь не мог пользоваться телеграфом и телефоном.

В 9 часов должен был прибыть генерал Рузский и доложить Его Величеству о своих переговорах за ночь с Родзянкой и Алексеевым. Всю ночь прямой провод переносил известия из Пскова в столицу и Ставку и обратно.

В начале десятого часа утра генерал Рузский с адъютантом графом Шереметьевым прибыл на станцию и тихо прошел платформу, направляясь в вагон Его Величества.

На вокзале начал собираться народ, но особенного скопления публики не было. Мы встретили несколько гвардейских офицеров-егерей, измайловцев, которые нам передавали о столкновениях в дни революции у гостиницы Астория, а главное о том, что если бы было больше руководства войсками, то был бы другой исход событий, так как солдаты в первые дни настроены были против бунта. Говорили, что никаких пулеметов на крышах не было. Все эти офицеры выбрались из Петрограда и направлялись в свои части на фронт. Они спрашивали о Государе, о его намерениях, о здоровье и искренно желали, чтобы Его Величество проехал к войскам гвардии. «Там совсем другое», – поясняли они. Чувство глубочайшей преданности к Императору сквозило в каждом их слове.

Рузский пробыл у Его Величества около часа. Мы узнали, что в Псков должен днем приехать председатель Государственной Думы М. В. Родзянко для свидания с Государем{119}.

Все с нетерпением стали ожидать этой встречи. Хотелось верить, что «авось» при личном свидании устранится вопрос об оставлении трона Государем Императором, хотя мало верилось этой чуточной мечте. Дело в том, что за ночь Рузский, Родзянко, Алексеев сговорились, и теперь решался не основной вопрос оставления трона, но детали этого предательского решения. Составлялся в Ставке манифест, который должен был быть опубликован.

Манифест этот вырабатывался в Ставке, и автором его являлся церемониймейстер Высочайшего Двора директор политической канцелярии при Верховном Главнокомандующем Базили{120}, а редактировал этот акт генерал-адъютант Алексеев. Когда мы вернулись через день в Могилев, то мне передавали, что Базили, придя в штабную столовую утром 2-го марта, рассказывал, что он всю ночь не спал и работал, составляя по поручению генерала Алексеева манифест об отречении от престола Императора Николая II. А когда ему заметили[6], что это слишком серьезный исторический акт, чтобы его можно было составлять так наспех, то Базили ответил, что медлить было нельзя и советоваться было не с кем и что ему ночью приходилось несколько раз ходить из своей канцелярии к генералу Алексееву, который и установил окончательно текст манифеста и передал его в Псков генерал-адъютанту Рузскому для представления Государю Императору.

Весь день 2-го марта прошел в тяжелых ожиданиях окончательного решения величайших событий.

Вся свита Государя и все сопровождавшие Его Величество переживали эти часы напряженно и в глубокой грусти и волнении. Мы обсуждали вопрос, как предотвратить назревающее событие.

Прежде всего мы мало верили, что великий князь Михаил Александрович примет престол. Некоторые говорили об этом сдержанно, только намеками, но генерал-адъютант Нилов определенно высказался: «Как можно этому верить. Ведь знал же этот предатель Алексеев, зачем едет Государь в Царское Село. Знали же все деятели и пособники происходящего переворота, что это будет 1 марта, и все-таки спустя только одни сутки, т. е. за одно 28 февраля, уже спелись и сделали так, что Его Величеству приходится отрекаться от престола. Михаил Александрович – человек слабый и безвольный, и вряд ли он останется на престоле. Эта измена давно подготовлялась и в Ставке и в Петрограде. Думать теперь, что разными уступками можно помочь делу и спасти родину, по-моему, безумие. Давно идет ясная борьба за свержение Государя, огромная масонская партия захватила власть, и с ней можно только открыто бороться, а не входить в компромиссы».

Нилов говорил все это с убеждением, и я совершенно уверен, что К.Д. смело пошел бы лично на все решительные меры и конечно не постеснялся бы арестовать Рузского, если бы получил приказание Его Величества.

Кое-кто возражал Константину Дмитриевичу и выражал надежду, что Михаил Александрович останется, что, может быть, уладится дело. Но никто не выражал сомнения в необходимости конституционного строя, на который согласился ныне Государь.

Князь В. А. Долгорукий, как всегда, понуро ходил по вагону, наклонив голову, и постоянно повторял, слегка грассируя: «Главное всякий из нас должен исполнить свой долг перед Государем. Не нужно преследовать своих личных интересов, а беречь Его интересы».

Граф Фредерикс узнал от генерала Рузского, что его дом сожгли, его жену, старую больную графиню, еле оттуда вытащили. Бедный старик был потрясен, но должен сказать, что свое глубокое горе он отодвинул на второй план. Все его мысли, все его чувства были около Царя и тех событий, которые происходили теперь. Долгие часы граф ходил по коридору вагона, не имея сил от волнения сидеть. Он был тщательно одет, в старших орденах, с жалованными портретами трех императоров: Александра II, Александра III и Николая II. Он несколько раз говорил со мною.

«Государь страшно страдает, но ведь это такой человек, который никогда не покажет на людях свое горе. Государю глубоко грустно, что его считают помехой счастья России, что его нашли нужным просить оставить трон. Ведь Вы знаете, как он трудился за это время войны. Вы знаете, так как по службе обязаны были записывать ежедневно труды Его Величества, как плохо было на фронте осенью 1915 года и как твердо стоит наша армия сейчас накануне военного наступления. Вы знаете, что Государь сказал, что “для России я не только трон, но жизнь, все готов отдать”. И это он делает теперь. А его волнует мысль о семье, которая осталась в Царском одна, дети больны. Мне несколько раз говорил Государь: “Я так боюсь за семью и Императрицу. У меня надежда только на графа Бенкендорфа”. Вы ведь знаете, как дружно живет наша Царская семья. Государь беспокоится и о матери Императрице Марии Федоровне{121}, которая в Киеве».

Граф был весь поглощен событиями. Часто бывал у Государя и принимал самое близкое участие во всех явлениях этих страшных дней.

Надо сказать, что несмотря на очень преклонный возраст графа Фредерикса, ему было 78 лет, он в дни серьезных событий вполне владел собой, и я искренно удивлялся его здравому суждению и особенно его всегда удивительному такту.

В. Н. Воейков в эти дни стремился быть бодрым, но видимо и его, как и других, волновали события. Никакой особой деятельности в пути Могилев – Вишера – Псков дворцовый комендант проявить не мог. В самом Пскове В. Н. Воейков тоже должен был оставаться в стороне, так как его мало слушали, а Рузский относился к нему явно враждебно. У Государя он едва ли имел в эти тревожные часы значение, прежде всего потому, что Его Величество, по моему личному мнению, никогда не считал Воейкова за человека широкого государственного ума и не интересовался его указаниями и советами.

К. А. Нарышкин был задумчив, обычно молчалив и как-то стоял в стороне, мало участвуя в наших переговорах.

Очень волновались и тревожились предстоящим будущим для себя граф Граббе и герцог Лейхтенбергский, особенно первый.

Флигель-адъютант полковник Мордвинов, этот искренно-религиозный человек, бывший адъютант великого князя Михаила Александровича, от которого он ушел и сделан был флигель-адъютантом после брака великого князя с Брасовой{122}, очень серьезно и вдумчиво относился к переживаемым явлениям. О Михаиле Александровиче, которому он был предан и любил его, он старался не говорить и не высказывал никаких предположений о готовящейся для него роли регента Наследника Цесаревича.

В эти исторические дни много души и сердца проявил лейб-хирург профессор Сергей Петрович Федоров. Этот умный, талантливый, живой и преданный Государю и всей его семье человек. Он близок Царскому дому, так как много лет лечит Наследника, спас его от смерти, и Государь и Императрица ценили Сергея Петровича и как превосходного врача и отличного человека. В эти дни переворота Сергей Петрович принимал близко к сердцу события.

2-го марта Сергей Петрович днем пошел к Государю в вагон и говорил с ним, указывая на опасность оставления трона для России, говорил о Наследнике и сказал, что Алексей Николаевич, хотя и может прожить долго, но все же по науке он неизлечим. Разговор этот очень знаменателен, так как после того, как Государь узнал, что Наследник неизлечим, Его Величество решил отказаться от престола не только за себя, но и за сына.

По этому вопросу Государь сказал следующее:

«Мне и Императрица тоже говорила, что у них в семье та болезнь, которою страдает Алексей, считается неизлечимой. В Гессенском доме болезнь эта идет по мужской линии. Я не могу при таких обстоятельствах оставить одного больного сына и расстаться с ним».

«Да, Ваше Величество, Алексей Николаевич может прожить долго, но его болезнь неизлечима», – ответил Сергей Петрович.

Затем разговор перешел на вопросы общего положения России после того, как Государь оставит царство.

«Я буду благодарить Бога, если Россия без меня будет счастлива», – сказал Государь. «Я останусь около своего сына, и вместе с Императрицей займусь его воспитанием, устраняясь от всякой политической жизни, но мне очень тяжело оставлять родину, – Россию», – продолжал Его Величество.

«Да, – ответил Федоров, – но Вашему Величеству никогда не разрешат жить в России, как бывшему Императору».

«Я это сознаю, но неужели могут думать, что я буду принимать когда-либо участие в какой-либо политической деятельности после того, как оставлю трон. Надеюсь, Вы, Сергей Петрович, этому верите».

«Кто же в этом сомневается из тех, кто знает Ваше Величество, но есть много людей, способных на неправду ради личных интересов, опасаясь влияния бывшего Царя».

После этого разговора Сергей Петрович вышел от Государя в слезах, совершенно расстроенный и огорченный.

Федоров удивлялся на Государя, на его силу воли, на страшную выдержку и способность по внешности быть ровным, спокойным.

«Мы все сидели, как в воду опущенные, пришибленные событиями, а Его Величество, который переживает все это несравненно ближе, нас же занимает разговорами, подбадривает», – передавал он свои впечатления о Государе за эти страшные дни.

«У Государя сильна очень вера. Он действительно глубоко религиозный человек. Это и помогает Ему переносить все то, что упало на Его голову», – сказал я.

Вот в таких беседах, разговорах проходил у нас день 2-го марта в Пскове.

Прислуга, солдаты, офицеры все с какой-то болезненной тревогой смотрели на Его Величество. Все не хотели верить, что близится время, когда у них не будет любимого Государя Николая II.

Трогателен рассказ камердинера Государя о том, как ночью с 1 на 2 марта у себя в отделении молился Царь. «Его Величество всегда подолгу молятся у своей кровати, подолгу стоят на коленях, целуют все образки, что висят у них над головой, а тут и совсем продолжительно молились. Портрет Наследника взяли, целовали его и, надо полагать, много слез в эту ночь пролили. Я заметил все это». Сам рассказчик был совершенно расстроен, и слезы текли у него по щекам.

Утром после одиннадцати часов, чтобы немного рассеяться, мы с С. П. Федоровым поехали в город и осмотрели древний собор. В Пскове по внешности шла обычная провинциальная жизнь. Лавки открыты, на базаре идет торговля, движение по улицам самое обычное. Солдат и офицеров встречается немного. Собор был заперт, и мы просили его открыть. Громадный, высокий, недавно реставрированный храм, освещенный яркими лучами солнца, величественен, красив и оставляет большое впечатление. Только холодно внутри, так как собор не отапливается и зимой там служба не происходила. Потом проехали к белым Поганкиным палатам, типичным своей стариной. Чудные древние церкви попадались нам по пути.

К 12 часам мы вернулись в поезд и узнали, что Родзянко не может приехать на свидание к Государю Императору, а к вечеру в Псков прибудут член исполнительного комитета{123} Думы В. В. Шульгин{124} и военный и морской министр временного правительства А. И. Гучков.

Государь все время оставался у себя в вагоне после продолжительного разговора с Рузским. Чувствовалось, что решение оставить престол назревало. Граф Фредерикс бывал часто у Его Величества и после завтрака, т. е. часов около 3-х, вошел в вагон, где мы все находились, и упавшим голосом сказал по-французски: «Все кончено, Государь, отказался от престола за себя и Наследника Алексея Николаевича в пользу брата своего великого князя Михаила Александровича и послал через Рузского об этом телеграмму». Когда мы услыхали все это, то невольный ужас охватил нас и мы громко в один голос воскликнули, обращаясь к Воейкову: «Владимир Николаевич, ступайте сейчас, сию минуту к Его Величеству и просите Его остановить, вернуть эту телеграмму».

Дворцовый комендант побежал в вагон Государя. Через очень короткое время генерал Воейков вернулся и сказал генералу Нарышкину, чтобы он немедленно шел к генерал-адъютанту Рузскому и по повелению Его Величества потребовал телеграмму назад для возвращения Государю.

Нарышкин тотчас же вышел из вагона и направился к генералу Рузскому (его вагон стоял на соседнем пути) исполнять возложенное на него Высочайшее повеление. Прошло около ½ часа, и К. А. Нарышкин вернулся от Рузского, сказав, что Рузский телеграмму не возвратил и сообщил, что лично даст по этому поводу объяснение Государю.

Это был новый удар, новый решительный шаг со стороны Рузского для приведения в исполнение намеченных деяний по свержению Императора Николая II с трона.

Мы все печально разошлись по своим купе около 5 часов дня. Я стоял у окна в совершенно подавленном настроении. Трудно было поймать даже мысль в голове, так тяжело было на душе. Было то же самое, когда на ваших глазах скончается близкий, дорогой вам человек, на которого были все упования и надежды. Вдруг мимо нашего вагона по узкой деревянной платформе между путей я заметил идущего Государя с дежурным флигель-адъютантом герцогом Лейхтенбергским. Его Величество в форме кубанских пластунов в одной черкеске и башлыке не спеша шел, разговаривая с герцогом. Проходя мимо моего вагона, Государь взглянул на меня и приветливо кивнул головою. Лицо у Его Величества было бледное, но спокойное. Я подумал, сколько надо силы воли, чтобы показываться в народе после величайшего события акта отречения от престола…

Уже в 1918 году в июне я был в Петрограде у графа Бенкендорфа и вспоминал о тех часах, которые пришлось пережить с Государем в Пскове, и передал Павлу Константиновичу свое впечатление о редкой сдержанности Государя после отречения. Граф задумался, потом сказал: «Весною в начале апреля 1917 года я как-то гулял с Его Величеством по Царскосельскому парку и Государь мне сказал, что только теперь, спустя 2–3 недели, Он начинает приходить немного в себя, во время же событий в Могилеве, в пути, а главное в Пскове Он находился как бы в забытьи, тумане… Да Его Величество очень страдал, но ведь он никогда не показывает своих волнений», – добавил граф.

«А теперь после перевезения Государя и всей семьи в Екатеринбург, – продолжал граф, – как ужасно состояние и жизнь всех их. Вся семья живет в доме в тяжких условиях. Дом огражден забором, окна заколочены, получают пищу из котла… Князь Долгорукий арестован… Я очень боюсь за судьбу Царской семьи. Мы пробовали помочь им и хлопотали через Данию, Англию, но ничего не могли сделать. Я очень опасаюсь за них», – сказал вновь Бенкендорф.

Около 8 часов вечера прибыл первый поезд из Петрограда после революционных дней. Он был переполнен. Толпа из вагонов бросилась в вокзал к буфету. Впереди всех бежал какой-то полковник. Я обратился к нему и спросил его о Петрограде, волнениях, настроении города. Он ответил мне, что там теперь все хорошо, город успокаивается и народ доволен, так как фунт хлеба стоит 5 коп., а масло 50 коп. Меня удивил этот ответ, определивший суть революции, народных бунтов только такой материальной стороной и чисто будничным интересом.

«Что же говорят о Государе, о всей перемене», – спросил я опять полковника.

«Да о Государе почти ничего не говорят, надеются, вероятно, что «временное правительство» с новым Царем Михаилом (ведь его хотят на царство) лучше справится».

Мы разошлись и невольно приходилось задумываться – неужели общество так уже подготовлено к перевороту, к замене Государя, что это уясняется всеми так просто и без сомнений. Поезд ушел, на станции стало тихо, и мы продолжали ожидать экстренного прибытия из столицы депутатов Гучкова и Шульгина.

Часов около 10 вечера флигель-адъютант, полковник Мордвинов, полковник герцог Лейхтенбергский и я вышли на платформу, к которой должен был прибыть депутатский поезд. Через несколько минут он подошел. Из ярко освещенного вагона-салона выскочили два солдата с красными бантами и винтовками и стали по бокам входной лестницы вагона. По-видимому, это были не солдаты, а вероятно рабочие в солдатской форме, так неумело они держали ружья, отдавая честь «депутатам», так не похожи были даже на молодых солдат. Затем из вагона стали спускаться сначала Гучков, за ним Шульгин, оба в зимних пальто. Гучков обратился к нам с вопросом, как пройти к генералу Рузскому, но ему, кажется, полковник Мордвинов сказал, что им надлежит следовать прямо в вагон Его Величества.

Мы все двинулись к Царскому поезду, который находился тут же, шагах в 15–20. Впереди шел, наклонив голову и косолапо ступая, Гучков, за ним, подняв голову вверх, в котиковой шапочке Шульгин. Они поднялись в вагон Государя, разделись и прошли в салон. При этом свидании Его Величества с депутатами присутствовали министр Императорского Двора генерал-адъютант граф Фредерикс, генерал-адъютант Рузский, его начальник штаба генерал Данилов, кажется начальник снабжения Северного фронта генерал Савич{125}, дворцовый комендант генерал Воейков и начальник военно-походной канцелярии генерал Нарышкин.

Приезд депутатом А. И. Гучкова никого не удивил. Деятельность его давно была направлена против Государя, и он определенно являлся всегда упорным и злобным врагом Императора. Будучи еще председателем Думы, затем с 1915 года председателем военно-промышленного комитета и находясь в постоянной связи с своим другом генералом Алексеем Андреевичем Поливановым, бывшим военным министром, Гучков много лет всюду, где мог, интриговал и сеял недоверие к Царю{126}.

Другое дело В. В. Шульгин, много лет крайний правый член Государственной думы, друг В. М. Пуришкевича, издатель «Киевлянина», наследник Пихно. Как он мог решиться вместе с Гучковым приехать просить Царя оставить престол? Шульгин бойкий, неглупый человек. Вероятно, честолюбивые мечты заставили его сделаться националистом, затем войти в прогрессивный блок, играя всюду видную роль. Он постепенно забывал свои «правые» убеждения, исповедовавшие, что православный Царь на Руси от Бога. Государю очень тяжело узнать, что Шульгин едет депутатом сюда в Псков. Лично я знал Шульгина по его деятельности среди правых партий, мне нравились его речи в Думе, и потому трудно было мне поверить в приезд сюда Шульгина и в его деятельное участие в перевороте.

По виду Шульгин{127} да и Гучков казались смущенными и конфузливо держались в ожидании выхода Государя.

Через несколько минут появился Его Величество, поздоровался со всеми, пригласил всех сесть за стол у углового дивана. Государь спросил депутатов, как они доехали. Гучков ответил, что отбытие их из Петрограда, ввиду волнений среди рабочих, было затруднительно. Затем само заседание продолжалось недолго{128}.

Его Величество, как было упомянуто, еще днем решил оставить престол, и теперь Государь желал лично подтвердить акт отречения депутатам и передать им манифест для обнародования. Никаких речей поэтому не приходилось произносить депутатам.

Его Величество спокойно и твердо сказал, что Он исполнил то, что Ему подсказывает его совесть, и отказывается от престола за себя и за сына, с которым, ввиду болезненного его состояния, расстаться не может.

Гучков доложил, что обратное возвращение депутатов сопряжено с риском, а посему он просит подписать манифест на всякий случай не в одном экземпляре. Государь на это согласился.

В это же время Верховным Главнокомандующим всеми Российскими силами был назначен Государем великий князь Николай Николаевич – наместник Кавказа и главнокомандующий Кавказской армией, о чем была послана телеграмма в Тифлис Его Величеством.

Затем Государь ушел к себе в отделение, а все оставшиеся стали ждать изготовления копии манифеста.

Вот собственно с формальной стороны и все, что произошло на свидании депутатов Думы Гучкова и Шульгина с Его Величеством 2-го марта в Пскове[7].

Что сказать о настроении всех тех, которые были свидетелями этого глубоко-трагического события.

Среди близких Государю, среди Его свиты в огромном большинстве все почти не владели собою. Я видел, как плакал граф Фредерикс, вернувшись от Государя, видел слезы у князя Долгорукова, Федорова, Штакельберга, Мордвинова, да и все были мрачны.

Государь после 12 час. ночи ушел к себе в купе и оставался один. Генерал Рузский, Гучков, Шульгин и все остальные скоро покинули Царский поезд, и мы не видели их больше.

После часа ночи депутатский поезд, т. е. собственно один вагон с паровозом, отбыл в Петроград. Небольшая кучка народа смотрела на этот отъезд. Дело было сделано – Императора Николая II уже не было. Он передал престол Михаилу Александровичу.

Может быть, кто-либо искренно верил в благодетельные последствия этого переворота, но я, да и многие, очень многие ожидали только гибели для нашей родины и видели впереди много горестных дней.

Псков – Витебск – Орша – Могилев

Пятница, 3-го марта{129}.

Поздно ночью, в пятницу 3-го марта, Государь отбыл из Пскова в Могилев{130}. Путь Его Величества лежал через Остров, Двинск, Витебск, Оршу в Могилев, в Ставку.

От ярко освещенной, но пустынной платформы пассажирского вокзала Пскова отошли собственный Его Величества и свитский поезда. Только небольшая группа железнодорожных служащих да несколько лиц в военной форме смотрели на отходящие поезда.

Переезд от Пскова до Могилева совершился спокойно, без малейших осложнений. На станциях почти не было публики, только в Витебске, который миновали днем, скопление пассажиров значительно, но никаких волнений, симпатий или антипатий к Царскому проезду мы не заметили. Точно это был один из очередных поездов, точно никто не знал, кто находится в этих больших, чудных синих вагонах с орлами.

А между тем по всем линиям, как я уже отметил ранее, разослана была телеграмма члена Думы Бубликова об образовании «временного правительства».

На одной какой-то станции уже к вечеру наш «свитский» поезд остановился, я вышел из вагона и направился к вокзалу. Стояла тихая, чуть-чуть морозная погода. Платформа пуста, и на ней находились только жандармы, тщательно отдававшие честь. В самом вокзале, в зале первого класса, совершенно пустом, ко мне подошел какой-то человек, лет за 40, по виду, одежде и разговору торговый человек или состоятельный крестьянин. Он поклонился, затем очень тихо спросил меня:

«Простите, позвольте узнать, неужели это Государя провезли».

Я ответил, что да, это проследовал Его Величество в Могилев в Ставку.

«Да ведь у нас здесь читали, что Его отрешила Дума и теперь сама хочет управлять».

Я дал ему разъяснение, но он остался неудовлетворенным и с грустью сказал:

«Как же это так. Не спросясь народа, сразу Царя Русского Помазанника Божия и отменить и заменить новым». И человек отошел от меня.

Я задумался над этими простыми, но ясными словами. Точно этот русский случайный человек передал мне в первый же день, когда у нас уже не было Государя Императора Николая II, голос толпы, голос русского народа, который сотни лет так свято чтил имя Православного Царя. Я передал то, что услыхал, своим спутникам, и помню, все задумались и разделили убеждение случайного мною встреченного обывателя.

Днем 3-го марта с пути Его Величество послал телеграмму{131} Михаилу Александровичу уже как новому Царю, в которой просил его простить, что принужден передать ему тяжелую ношу правления Россией, и желал брату своему успеха в этом трудном деле. Телеграмма простая, сердечная, и она так отражала Государя и всю его духовную жизнь. Нет ни малейшей рисовки, ни малейшей позы, а высказан только душевный порыв человека.

Эта телеграмма, может быть, объясняет в значительной степени то сравнительно спокойное отношение к событиям, которое замечалось у Государя последние два дня. Его Величество надеялся, что брат Его, который принимает царство, при том сочувствии со стороны деятелей переворота успокоит страну, а назначенный Государем Верховным Главнокомандующим великий князь Николай Николаевич сбережет армию от революционного развала и война будет закончена победоносно. Государь, однако, понимал, что Михаил Александрович не опытен в государственных делах, но Его Величество знал, что брат предан России и любит родину и отдаст себя на служение ей.

В настроении Его Величества заметна перемена. Он по-прежнему хотя ровен, спокоен, но задумчив и сосредоточен. Видимо, Он уходит в себя, молчит. Иногда с особой грустью смотрели его глаза, и в них, в этих особенных чистых, правдивых и красивых глазах, особенно грустный вопрос: как все это совершилось и сможет ли брат справиться с государством и имел ли Он, законный Царь, право передать ему Россию?

Вчера при отъезде из Пскова князь Долгорукий доложил Его Величеству: «мы не успели получить провизию в поезда и Ваше Величество не сетуйте, что завтра стол будет кой из чего». Государь ласково и спокойно взглянул на Василия Александровича и улыбаясь сказал:

«Да мне все равно. Вы дадите мне стакан чая и кусок хлеба, и я буду совершенно удовлетворен»…

Сказано было это, как все, что делает Государь, без малейшей рисовки, без подчеркивания своего положения.

Все эти дни с 1-го марта Государь был в кубанской пластунской форме, выходил на воздух, несмотря на свежую ветреную погоду, без пальто в одной черкеске и башлыке. Он такой моложавый, бодрый и так легко и скоро ходит.

Когда я смотрел на Него сегодня, мне припомнились почему-то слова флигель-адъютанта А. А. Дрентельна{132}: «Государь никогда не торопится и никогда не опаздывает». Так ли это теперь, когда все рушится.

Мы все, которые имели счастье знать ближе других Царя, понимали, какого человека лишается Россия и какой от нее отходит Государь в такую тяжелую историческую эпоху великой войны.

Утром 3-го марта я зашел в купе барона Штакельберга. Он сидел еще не одетый, и все лицо его было красно от слез.

«Меня возмущает обстановка, при которой совершен переворот. Готовили все это давно. Воспользовались только волнениями в Петрограде. Ставка по отъезде Государя в один день снеслась со всеми главнокомандующими фронтов от севера России до Румынии и Малой Азии. Установилась полная связь между Алексеевым, Родзянкой и всеми высшими генералами. Английский посол Бьюкенен принимал давно горячее участие во всех интригах и происках. Решили, что надо сменить «шофера», и тогда Россия помчится быстрее к победе и реформе. И начальник штаба Государя, Его генерал-адъютант прощается с Его Величеством 27 февраля, провожая Государя в Царское для создания «ответственного министерства», а час спустя начинает осуществлять смену шофера. Вот что меня особо удивляет и возмущает. Ведь это измена и предательство».

Я ответил Штакельбергу, что мне трудно понять поведение Алексеева, тем более, что лично давно его знаю. Я Алексеева помню еще на академической скамье. Он товарищ моего брата по академии. Все считали его простым, искренним и чистым человеком. Некоторые увлекались им, находили его даже особо даровитым, чуть ли не государственным человеком. Я лично никогда не разделял этого взгляда. Мы целый год писали вместе с Алексеевым книгу о Суворове, и пришлось узнать его хорошо. Михаил Васильевич средний человек, но необычайно упорный и трудолюбивый. Он без особой воли и склонный подпадать под влияние. Алексеев всегда выбирал в сотрудники себе не даровитых людей, ему нужны были исполнители, он работал всегда единолично. Но все-таки я не могу понять, как Алексеев мог осуществить это величайшее предательство. Как этот действительно религиозный человек мог изменить своему Царю, будучи самым доверенным у него лицом.

«Как встретится сегодня Алексеев с Государем, как он будет глядеть ему в глаза», – сказал Штакельберг. «И все это совершено в два-три дня с 28 февраля по 2 марта. Да новая и еще небывалая в истории России позорная страница», – продолжал барон Штакельберг.

К вечеру, когда уже стало темнеть, проехали Оршу – это преддверие Ставки. Шумная толпа, как всегда, наполняла грязную станцию в этом узловом пункте. Но на платформе около поезда было тихо, спокойно.

Около 9 часов Государь прибыл в Могилев. Поезд тихо подошел к «военной» длинной, пустынной, открытой платформе, к которой всегда прибывали Царские поезда. Высокие электрические фонари ярко освещали небольшую группу лиц во главе с генералом Алексеевым, прибывшими встретить Его Величество.

Небольшой, с седыми усами, солдатской наружности, невзрачный генерал Алексеев вытянулся, отдал честь. К нему подошел Его Величество, протянул ему руку, поздоровался, что-то спросил его и затем сел в автомобиль с графом Фредериксом и отправился к Себе по пустынным, тихим улицам Могилева. Мы все проследовали за Его Величеством и разместились в своих обычных помещениях.

Час спустя уже около 11 часов вечера я прошел в генерал-квартирмейстерскую часть к генералу Клембовскому. Я знаю Владислава Наполеоновича давно, так как мы одного выпуска из военного училища. Это умный, выдержанный, скрытный человек, хороший офицер генерального штаба, боевой генерал и известный военный писатель. Нам помешали говорить, так как генерал Алексеев прислал за Клембовским. Я узнал только, что завтра в обычное время, после 9 часов утра, Государь прибудет в штаб для выслушивания доклада начальника штаба генерала Алексеева в присутствии генерала Клембовского и генерал-квартирмейстера генерала Лукомского.

«Я не могу не выразить удивления, как после того, что произошло, Государь все-таки будет принимать обычный наш доклад», – сказал мне генерал Клембовский и пошел в кабинет генерала Алексеева.

Я спустился в первый этаж и здесь в одной из комнат встретил графа Граббе, который был очень оживлен. На мой вопрос, почему он здесь так поздно, граф Граббе ответил: «Я был у Алексеева и просил конвой Его Величества сделать конвоем Ставки. Он обещал».

Удивленный этими соображениями командира конвоя Русского Государя устроить этот конвой в Ставку уже без Царя, я заметил Граббе, что зачем он так торопится с этим делом, ведь Его Величество еще в Ставке.

«Да, но нужно не упускать времени», – ответил Граббе и быстро ушел из комнаты.

Этот случай был первый из подобных, когда люди так спешно стали менять идею службы, ее принципы…

В комнатах генерал-квартирмейстерской части все было по-прежнему. Дежурили полевые жандармы, сидели офицеры за столами, стучал телеграфный аппарат…

На маленькой площади у дворца и старинной ратуши, в круглом садике стояли посты дворцовой полиции, а у подъезда Государя в дубленых постовых тулупах находились по-прежнему парные часовые Георгиевского батальона.

Могилев тих, малолюден и спокоен, как всегда. В Царских комнатах долго, долго светился огонь. Точно ничего не случилось, точно то, что я видел, что все мы пережили, был сон.

В Ставке – Могилев

Суббота, 4-го марта{133}.

Государь прибыл в Могилев для того, чтобы проститься со своей Ставкой, с которой Его Величество так много трудился, столько положил в великое дело борьбы с нашими упорными и могущественными врагами души, сердца, ума и необычайного напряжения всех своих моральных и физических сил. Только те, кто имел высокую честь видеть ежедневно эту напряженную деятельность в течение полутора лет с августа 1915 года по март 1917 года непосредственного командования Императором Николаем II своей многомиллионной армией, растянувшейся от Балтийского моря через всю Россию до Трапезунда и вглубь Малой Азии, может сказать, какой это был труд и каковы нужны были нравственные силы, дабы переносить эту каждодневную работу, не оставляя при этом громадных общегосударственных забот по всей Империи, где уже широко зрели измена и предательство.

И как совершалась эта работа Русским Царем. Без малейшей аффектации, без всякой рекламы, спокойно и глубоко вдумчиво трудился Государь. Его начальник штаба генерал Алексеев был ценный Его сотрудник, прекрасный офицер генерального штаба. Генерал Алексеев пользовался полным доверием Государя, и они оба дружно работали все время. Государь как Верховный Главнокомандующий давал указания, и начальник штаба, генерал Алексеев, исполнял их с полным вниманием, и результаты, как все знают, за эти полтора года были успешны.

Мне лично не раз говорил сам М. В. Алексеев, что он очень не любит, когда Его Величество покидает Ставку и оставляет его одного.

«С Государем гораздо спокойнее, Его Величество дает указания такие соответствующие боевым и стратегическим задачам, что разрабатываешь эти директивы с полным убеждением в их целесообразности. Государь не волнуется, Он прекрасно знает фронт и обладает редкой памятью. С ним мы спелись. А когда уезжает Царь, не с кем и посоветоваться, нельзя же посылать телеграммы о всех явлениях войны за каждый час. Посылаешь только о главнейших событиях. Личный доклад – великое дело».

С первых же дней командования Государем своими армиями проявился в высокой степени рельефный случай объединенной работы Верховного Главнокомандующего и Его начальника штаба. Дело было в первых числах сентября 1915 года. Вести со всех фронтов поступали неутешительные. Наши войска, оставив в командование великим князем Николаем Николаевичем Варшаву, Ковно, Гродно, отходили в глубь России. Начались бои у Вильны и определился прорыв нашего фронта у Молодечно огромной массой германской кавалерии. В Ставке волновались. Ходили слухи, что Могилев не безопасен от налета. Шепотом говорили о необходимости перенести Ставку ближе к Москве – в Калугу… К ночи 2 сентября слухи стали особенно напряженны. 3 сентября в девятом часу утра, еще до обычного доклада генерала Алексеева Его Величеству, я пришел к начальнику штаба, дабы выяснить, для ежедневной записи, события на фронтах.

Генерал Алексеев сидел в своем кабинете за огромным столом, окруженный картами, бумагами. Вид у него был расстроенный и тревожный.

На мой вопрос: «В каком состоянии находятся наши армии за эти дни и справедлива ли тревога, так охватившая Ставку», Михаил Васильевич схватился за голову и голосом полного отчаяния ответил: «Какие у нас армии! Войска наши полегли на полях Галиции и Польши. Все лучшее перебито. У нас в полках теперь остались сотни, а в ротах десятки людей. У нас иногда нет патронов, снарядов… Я не знаю, что мы будем делать, как сдержим напор и где остановимся… Я нахожу, что наше положение никогда не было так плохо. Вот сейчас все это доложу Его Величеству».

Видимо, человек находился в полном ужасе от событий и не владел собой. Я ушел от Алексеева смущенный и с большой тревогой в душе.

В половине первого в тот же день я снова увидел генерала Алексеева на Высочайшем завтраке. Он совершенно переменился, смотрел бодро, говорил оживленно, и пропала та тревога, которую я видел несколько часов назад. Я задал ему вопрос, что вероятно с фронта получены лучшие вести и он стал бодрее смотреть на будущее.

«Нет, известий новых не получено, но после доклада Его Величеству о положении на фронте я получил от Государя определенные указания. Он повелел дать телеграмму по всему фронту, что теперь ни шагу далее. Надо задержаться и укрепиться. А прорыв Вильна – Молодечно приказано ликвидировать войсками генерала Эверта. Я теперь уже привожу в исполнение приказ Государя и, Бог даст, справимся»…

Передо мной стоял другой человек. Вместо нервного, растерявшегося генерала Алексеева находился спокойный, уверенный начальник штаба Верховного, приводящий в исполнение волю Главнокомандующего, Русского Императора. Это классический пример отдачи приказания и его исполнения со всеми благодетельными результатами совместной дружной работы и Главнокомандующего и Его начальника штаба.

Результат подобного распоряжения Государя был, как известно, громаден. Военная история оценит блестящие наши контратаки у Молодечно – Вильны и все последующие события.

Только после этой удачной сентябрьской операции мы получили возможность, не опасаясь дальнейшего наступления вражеских сил, готовиться к новой борьбе. Необъятная Россия стала повсюду формировать и обучать новые войска. На фабриках и заводах работались снаряды, пушки, ружья, пулеметы и всякое военное и морское снаряжение. Все это явилось возможным только тогда, когда получилась твердая уверенность, что дальше в пределы России враг не пойдет, и к весне 1917 года создались могучие армии, готовые к наступлению. Вот первый пример распоряжений Государя как Верховного Главнокомандующего.

Результаты этого мужественного и спокойного указания и за сим полуторагодовой напряженной работы дали бы России величайшие победы, если бы не измена и предательство, погубившие Царя, Его армии и всю нашу родину.

И вот теперь при первых днях весны 1917 года Государь прибыл в Свою Ставку не для начала победоносной операции, а дабы проститься со своим штабом, с военными агентами и представителями союзных держав и выяснить условия своего пребывания как частного человека в России и за границей.

В субботу 4-го марта, после утреннего чая в начале 10-го часа, Государь прошел, своим обычным порядком, в генерал-квартирмейстерскую часть (дом рядом с дворцом) для принятия доклада генерала Алексеева о положении на фронтах.

Об этом последнем докладе Его Величеству мне сообщил генерал Клембовский, присутствовавший на нем, вместе с генералом Лукомским, по службе. Государь, как я сказал, в начале десятого часа пришел в генерал-квартирмейстерскую часть и занял свое обычное место за столом, где ежедневно происходили эти доклады. Спокойно, внимательно слушал Государь Алексеева, который вначале волновался, спешил и только через несколько минут, под влиянием вопросов Его Величества, замечаний и указаний стал докладывать как всегда. Государь припоминал фронт поразительно точно, указывая на части войск, фамилии начальников и характерные особенности того или другого места боевой линии. А ведь она тянулась чуть ли не на три тысячи верст.

«Я не мог оторваться от Царя глаз», – говорил Клембовский, этот сдержанный и холодный человек. «Сколько должно было быть силы воли у Государя, чтобы полтора часа слушать последний раз доклад о великой войне. Ведь Государь, нечего скрывать, относился к боевым операциям не только сознательно, но Он ими руководил и давал определенные указания Михаилу Васильевичу. И все это оборвать, кончить, помимо своей воли, отлично понимая, что от этого наверно дела наши пойдут хуже. Я даже задавал себе вопрос, что это – равнодушие или ясно осознанная необходимость порядком кончить свою роль перед Своим штабом? Только перед тем, как оставить всех нас, Государь как будто заволновался и голосом более тихим, чем всегда, и более сердечным сказал, что ему тяжело расставаться с нами и грустно последний раз быть на докладе, но видно Воля Божия сильнее моей воли. Хочу верить что Россия останется победительницей и все жертвы, понесенные ею, не пропадут… Затем Государь пожал нам всем руки и быстро вышел в сопровождении генерала Алексеева.

– Вот так и состоялся этот исторический последний доклад Императору Николаю II от Его начальника штаба», – закончил генерал Клембовский.

Около полудня этого же дня стало известно, что сегодня днем из Киева прибывает Императрица Мария Федоровна для свидания с Государем.

Стояла ветреная, свежая погода. На военную платформу часам к 3 дня прибыл Его Величество, вся свита Государя, великие князья Александр и Сергей Михайловичи, генерал Алексеев со старшими чинами своего штаба.

Около 20 минут пришлось прождать прибытия поезда Императрицы-Матери. Государь опять в кубанской казачьей форме ходил с дежурным флигель-адъютантом герцогом Лейхтенбергским, держась довольно далеко от всех остальных лиц.

Среди свиты и штабных шли разговоры, что будто бы в гарнизоне Ставки между нижними чинами начались брожения, были митинги и вынесено заявление, переданное генералу Алексееву, что солдаты требуют удаления из Могилева графа Фредерикса и дворцового коменданта генерала Воейкова. Солдаты будто не доверяют этим лицам и если их желание не будет немедленно исполнено, то волнение может угрожать и Его Величеству. Генерал Алексеев доложил уже о сем Государю и с разрешения Его Величества передал министру Двора графу Фредериксу и генералу Воейкову указания, что они должны ныне же оставить Ставку. Сообщение это всех очень удивило и многих возмутило. Ясно, что басне, сплетне сразу придали значение и поспешили удовлетворить наглое требование заволновавшихся солдат. Генерал Алексеев отлично знал, что и граф Фредерикс и генерал Воейков неповинны, однако не посмел отказать солдатам, генерал Алексеев превосходно понимал, что, удаляя принудительно министра Двора и дворцового коменданта из Ставки, он тем самым оскорблял Его Величество и как бы подтверждал вздорные слухи о предательстве и измене России этих ближайших лиц Государя.

Наконец опоздавший поезд подошел к платформе. К вагону, где находилась Императрица Мария Федоровна, подошел Государь{134}. Навстречу Ему вышла Царица-Мать; они обнялись и трижды поцеловались, затем несколько минут беседовали между собою. Потом Государыня обошла великих князей, свиту, разговаривая и приветливо улыбаясь. Императрица была бодра и имела свой обычный дорогой всем русским, добрый, ласковый вид. После этого Государь и Императрица-Мать прошли в стоявший здесь на платформе какой-то маленький, случайный сарайчик и оставались там, беседуя с друг другом с глазу на глаз с четверть часа.

Помню все находившиеся при этой встрече Царицы-Матери с оставившим престол сыном Ее Императором Николаем II, были поражены той выдержкой, при которой произошло это первое между ними свидание после того, как совершился величайший в истории России акт – результат страшной революции во время небывалой мировой войны.

Долго никто не говорил, боялись как будто нарушить своим голосом серьезность встречи. Помню, особняком держался генерал Алексеев, около него никого не было. Он был смущен и взволнован.

По выходе из сарайчика Государь и Императрица-Мать сели в автомобиль и проследовали в дом, где жил Его Величество, и долго там оставались наедине друг с другом. Затем к вечеру Государь отправился с Матушкой Своей в Ее поезд, откуда вернулся к себе только к ночи.

Вместе с Императрицей Марией Федоровной прибыли управляющий Ее двором, шталмейстер князь Шервашидзе{135}, состоящий при Ее Величестве, свиты Его Величества генерал-майор князь Сергей Долгорукий{136} и фрейлина Ее Величества графиня Менгден{137}. Все они оставались в поезде вместе с Ее Величеством и во все дни пребывания Императрицы-Матери в Могилеве.

А события все неслись и неслись. Все грознее и грознее развертывалась революция. Уже стало известно, что великий князь Михаил Александрович принужден был отказаться принять престол под давлением и угрозами деятелей революции. «Временное правительство», свергнув законного Государя Николая II, торопится не допустить до трона нового Царя, им же указанного. Уже менее чем через сутки после того, как депутаты Гучков и Шульгин вернулись из Пскова с манифестом о передаче Российской державы Царю Михаилу, совершился новый акт революции. Поразительно то, как члены «правительства», эти лица, «доверием страны облеченные», в первые же минуты своей власти не попытались оградить великого князя Михаила Александровича от случайностей и произвола. Главный деятель первых часов и дней революции председатель Государственной думы Родзянко, а затем и само «временное правительство» допустили превратить здание Думы в какую-то площадь для митингов, для революционных оргий, для приема депутаций бунтующих солдат и не попыталось даже организовать порядок в городе и самой Думе. «Знаток военного дела» новый военный и морской министр Гучков с первых минут своей «преобразовательной деятельности в военном министерстве» признал совет рабочих и солдатских депутатов{138} и вероятно надеялся, что с помощью этих новых военных организации «свободная» армия процветет. Военный министр «временного правительства» не нашел даже необходимым дать охрану великому князю Михаилу Александровичу, который проживал в это время в Зимнем дворце{139} и подвергался всем случайностям революционных дней. В Петрограде находилось несколько тысяч юнкеров военных училищ, которые могли твердо держать охрану и порядок.

Приходится отметить, что кроме потока слов, кроме обещаний, бессмысленной деятельности по аресту более или менее видных деятелей «Царского Правительства Николая II» «временное правительство» ничем себя не проявило и дало полную волю развиваться анархическим проявлениям и поплелось на запятках у революции.

Правительство князя Львова потянулось за Керенским, который с каждым часом приобретал и большую власть и большее значение. В Могилеве трудно было выяснить все подробности отказа великого князя Михаила Александровича от принятия престола. Мне передавали только, что великий князь не мог оставаться в Зимнем дворце и переехал на квартиру полковника Кавалергардского полка, князя Путятина{140}1 или 2 марта. Сюда 3-го марта прибыли председатель Государственной думы М. В. Родзянко, князь Львов, П. Н. Милюков{141}, А. И. Гучков, А. Керенский и другие члены «временного правительства» и вступили в продолжительные переговоры с Его Высочеством об условиях принятия престола согласно воле, выраженной его братом Государем Императором Николаем II. Во время этих переговоров Керенский особенно настойчиво начал требовать, чтобы Михаил Александрович не принимал престола, устрашая при этом волнениями среди народа, рабочих и войск и неизбежным будто бы кровопролитием в столице.

Великий князь долго не соглашался на это требование и высказывал мнение, что интересы России обязывают его согласно воле брата, несмотря на трудность положения, принять царство. Михаил Александрович после долгих и жарких объяснений пожелал посоветоваться отдельно по этому вопросу с главою правительства князем Львовым и председателем Думы Родзянко. Однако сначала даже это желание великого князя встретило возражение и многие из членов «временного правительства» говорили, что они все равны и никаких отдельных совещаний быть не может, но, в конце концов, великий князь настоял и ушел с Родзянко и князем Львовым в другую комнату. Обсуждая создавшееся положение, князь Львов и Родзянко наедине с Михаилом Александровичем высказались за необходимость, чтобы никто из дома Романовых не оставался у власти, ввиду будто бы желания народа, и потому великому князю надлежит до Учредительного собрания{142} отказаться от трона.

После известия об отказе Михаила Александровича не только среди лиц, окружавших Государя, но и среди всей Ставки не было уже почти никаких надежд на то, что Россия сможет вести войну и продолжать сколько-нибудь правильную государственную жизнь. Надежда, что «Учредительное собрание» будет правильно созвано и утвердит Царем Михаила Александровича, была очень слаба и в нее почти никто не верил. Прав был К. Д. Нилов, говоря, что Михаил Александрович не удержится и засим наступит всеобщий развал.

Среди Ставки, которая в огромном своем большинстве была против переворота, начали ходить особенно мрачные слухи после того, как появилось известие об организации совета рабочих и солдатских депутатов в Петрограде, требования которых направлены к развалу армии и к передаче власти в войсках солдатской массе.

Уже сегодня генерал Алексеев полтора часа по прямому проводу говорил с военным министром Гучковым и убеждал его не допускать опубликовать приказ № 1{143}, так как это внесет полную дезорганизацию в части войск и вести войну мы не будем в состоянии. Гучков однако отвечал, что надо уступить требованию представителей «освобожденной армии», и приказ был опубликован и разослан.

По поводу приказа № 1 и солдатских комитетов генерал Клембовский говорил мне, что генерал Алексеев негодовал на Гучкова и с злобой сказал: «единственно, что остается, это немедленно дать разрешение офицерам вне службы носить штатское платье. Только это и поможет им иногда избавляться от произвола и наглости революционных солдат».

Кажется, 4-го марта вечером выезжали из Ставки граф Фредерикс и генерал Воейков. Я пошел с ними проститься. Они жили в том же доме, где помещался Его Величество. У графа Фредерикса уже было все уложено, и он возбужденно ходил по комнате, разговаривая по-французски с бароном Штакельбергом. Граф все сетовал на клевету на него, на газетную агитацию. Он говорил: «60 лет я честно служил Царю и Родине. Полвека находился при Государях, готов был всегда отдать жизнь свою в их распоряжение, а сейчас оставлять Его Величество я считаю для себя недопустимым и если делаю это, то только под настоянием генерала Алексеева, который этого требует и говорит, что если я и Воейков останемся в Ставке, он не ручается за спокойствие Его Величества. Это меня глубоко потрясло, я так предан всему Царскому Дому». И старый граф зарыдал. Граф Фредерикс уезжал в Петроград и никуда не желал, да и не мог скрываться. Мы с ним обнялись, поцеловались и со слезами на глазах расстались. Мне очень жаль было старика, которого я всегда глубоко уважал за его благородный характер, за глубокую преданность России и Государю. Затем пришли прощаться С. П. Федоров, князь Долгорукий, К. Д. Нилов. Стали выносить вещи. Граф все стоял и каждому повторял те же скорбные мысли…

Через несколько дней здесь же в Ставке очевидец передавал мне, что, случайно находясь в Петрограде на Загородном проспекте у Царскосельского (М. В. Р. ж.д.) вокзала, видел как граф Фредерикс, прибыв из Ставки, выходил, чтобы сесть в автомобиль. Толпа орала, кричала, требовала, чтобы «этого изменника-немца» дали растерзать. Конвой еле удерживал революционный сброд, а граф спокойно шел, нисколько не обращая внимания на тот хаос, который царил на улице. «Граф Фредерикс был очень красив и так выделялся своей благородной фигурой над этой безумной и грязной улицей», – сказал мне свидетель этой сцены. С большим трудом автомобиль с министром Двора мог тронуться. Фредерикс спокойно сидел со своим постоянным секретарем Петровым, не показывая ни страха, ни смущения.

После прощания с графом Фредериксом я прошел в комнаты дворцового коменданта. Здесь было много народа, все подчиненные генерала Воейкова, сослуживцы, вся свита Государя пришли проводить Владимира Николаевича. Он бодрился, все время распоряжался своим огромным, в необычайном порядке, багажом, отдавал приказания прислуге и отрывисто переговаривался со всеми нами

«Я надеюсь пробраться к себе в Пензенское имение и, может быть, смогу там жить», – сказал он.

Скоро дворцовый комендант вместе с подполковником Таль, бывшим офицером л. – гв. Гусарского Его Величества полка, которым командовал до войны генерал Воейков, отправился на вокзал. Они поместились в вагоне II класса незаметно, но, конечно, могли проехать недалеко и были задержаны на одной из ближайших к Могилеву станций и через Москву отправлены в Петроград, где генерала Воейкова и арестовали.

* * *

После отъезда графа Фредерикса и В. Н. Воейкова, этих близких к Государю лиц, стали много говорить об их деятельности и нравственном их облике. О министре двора все отзывались как о человеке высокой порядочности, благородства, вспоминали, как граф всегда высказывал свои убеждения и мысли правдиво, не считаясь с тем, понравятся ли его слова Государю и Императрице Александре Федоровне. Все признавали, однако, что для такого бурного времени, при такой великой войне, желательно было бы иметь министра двора более молодого и деятельного. Графа Фредерикса Царская Семья очень любила и уважала, но уже не могла опираться на его советы и указания, ибо его считали слишком древним… Очень часто генерал-адъютант Нилов шутя называл министра двора «младенцем». Этот эпитет был известен и Его Величеству.

В. Н. Воейков, о котором приходилось мне уже не раз упоминать в моих записках, по мнению всех знавших его и подчиненных и сослуживцев, и товарищей, не пользовался особым авторитетом при Дворе. Он был по своей должности властный начальник, но далее его влияние было невелико. Царская Семья считала дворцового коменданта преданным ей человеком, но он больше всего был карьерист, избалованный удачами жизни и службы. Окружающие дворцового коменданта относились к нему всегда с некоторой иронией, давая ему разные прозвища, его не считали серьезным вдумчивым человеком, и опять повторяю, что в глазах Государя, который был несравненно умнее, глубже, образованнее своего дворцового коменданта, мнение Воейкова в широких государственных вопросах не имело особого веса и значения. Я лично не близок к дворцовому коменданту, у нас отношения сложились довольно холодные, но тем не менее я должен сказать, что при некоторых отрицательных чертах характера Владимира Николаевича он все-таки несомненно искренно был предан Его Величеству и те промахи, которые от него нередко происходили, являлись результатом его неглубокой натуры и поверхностного отношения к той исторической роли, какую дала ему служба. Смешно было слышать об «изменах Воейкова», о стремлении его открыть какой-то фронт. Дворцовый комендант в его понятии служил Царю с полной преданностью, служил так, как он, Воейков, мог служить.

Могилев по внешности остался спокоен, но быстро менялся. Возникали в разных местах митинги, сборища. Евреи особенно проявили общественную деятельность. Была уже сменена вся губернская администрация с губернатором Явленским{144} во главе. Появились губернский и уездные комиссары.

В Могилевской городской думе имелись превосходные портреты Императора Павла I, Екатерины II и Александра I, еще наследником, кисти Боровиковского. Все эти дивные произведения искусства – наследие той блестящей эпохи конца XVIII века, когда Екатерина Великая приезжала в Могилев для свидания с Императором Австрийским Иосифом II, и в память этого свидания построен в Могилеве собор Св. Иосифа, где имеются образа кисти того же Боровиковского. И вот в первые же дни после переворота все портреты Царственных Особ, несмотря на их чисто историческое значение, сняли и куда-то унесли. Не знаю, удалены ли были из местного исторического музея предметы, хранящие память о прежней эпохе и русских Императорах и Императрицах.

Однако по отношению к Его Величеству город, толпа и народ держали себя прилично, тихо и, насколько это можно было заметить в случайных разговорах на улице, в магазинах, на вокзале, относились сочувственно к Государю. «Что же, Царь здесь жил хорошо, кроме добра от него не видали, всегда приветливый к нам был. А уж Наследник такой хороший, добрый, все с мальчиками гулял, катался… Очень жаль, что больше не увидим его»…

Такие и подобные разговоры я слышал сам лично несколько раз. Очень занимал всех вопрос, зачем прибыла Императрица-Мать, и больше предполагали, что для совета с Государем. Почему-то же хотели верить, что Царица-Мать прибыла только для прощания с Сыном. Высказывали мысль, что Государыня не позволит Сыну оставить престол. Все это, конечно, говорилось неопределенно, с боязнью, осторожно, но все-таки эти городские слухи указывали на то, что переворота не ждала провинция и этому перевороту не сочувствовали в широких кругах народа и граждан.

Среди солдат брожение начиналось постепенно. Появились красные банты, предъявлялись разные требования, но все это очень осторожно, с оглядкой.

Помню, когда я сказал своему шоферу: «Зачем ты эту красную тряпку надел» – и указал ему на бант, он смущенно ответил: «Говорят, надо, у нас писарь сказал: теперь свобода. Виноват, Ваше Превосходительство», и он весело снял бант.

Но в Георгиевском батальоне, в Сводном полку вся солдатская жизнь шла без изменения и люди были по-прежнему молодцеваты, вежливы. В большинстве громадный состав служащих в Ставке, во всех ее отделах – у дежурного генерала в генерал-квартирмейстерской части, в железнодорожном отделе, в морском штабе и прочих учреждениях не сочувственно относился к перевороту и оставлению командования армиями Государем. За полтора года все привыкли и полюбили Его Величество. Все отлично понимали, что Верховный Главнокомандующий близко стоял к делам, знал во всех деталях условия, при которых протекала великая война. Конечно, были лица, сейчас перекинувшиеся к новым деятелям и начавшие крикливо уверять, что теперь «свободная» армия даст победы, но это были отдельные голоса; что касается начальствующих лиц, то они не радостны. Генерал-квартирмейстер А. С. Лукомский мрачен, молчалив, и ясно, что он не одобряет всех неожиданных событий. То же можно сказать и о дежурном генерале П. К. Кондзеровском. Высокий, худой, с рыжеватыми усами помощник генерала Алексеева, генерал В. Н. Клембовский, очень сдержанный вообще, однако выражал сомнения, чтобы армия могла остаться боеспособной после приказа № 1 и оставления Государем командования.

Вечером 4-го марта я пошел к Клембовскому; он только что вернулся от Алексеева, который по прямому проводу говорил с военным министром Гучковым. Он передавал мне свои впечатления о нововведениях по армии. «Я только что сказал своему денщику, что теперь приказано ему говорить Вы и он должен называть меня не Ваше Высокопревосходительство, а господин генерал». «Совсем это напрасно, ответил солдат, позвольте В. В-ство просить, чтобы по-старому было». Гучков все убеждает нас с Михаилом Васильевичем, что надо понять необходимость всех этих скороспелых реформ, а я убежден, что из всех этих революционных преобразований выйдет развал армии. «Вот и сидим мы с Вами, – обратился он ко мне, – и должны соображать, когда придут наши новые революционные солдаты и переколят нас штыками». Все это высказывалось генералом спокойно с некоторым юмором.

Да, не только радостей было мало в Ставке по поводу событий начала марта, но и жизнь в Могилеве стала тревожна. Невольно приходило в голову, как преступна была решимость наших высших командных лиц примкнуть к революционным выступлениям Думы и просить и настаивать у Государя оставить трон. Каждый час пребывания в Ставке и все события, происшедшие после 2-го марта, убеждали всех о погибельности этого шага для России.

Поздно вечером скороход Климов пришел ко мне и доложил, что завтра, 5-го марта, в воскресенье будет обедня в присутствии Их Величеств в штабной церкви на берегу Днепра.

В Ставке – Могилев

Воскресенье, 5-го марта{145}.

Холодный ветер дул из-за Днепра. Старая церковь Св. Троицы, построенная борцом за православие, Белорусским епископом Георгием Конисским, окруженная каменной оградой, была переполнена. Стояли рядами солдаты, а по середине прохода и спереди, ближе к алтарю, все заполнили генералы, офицеры и служебный персонал Ставки. Служил весь штабный притч с превосходным, хотя и небольшим, хором певчих. Служба проходила по обычаю благолепно и благочинно. Государь и Императрица прибыли к началу службы и прошли на Царские места за левой колонной против северных дверей. Тут размещено много пожертвованных в Ставку образов, поставлены два простых деревянных кресла, разостланы ковры, теплятся лампадки. С переезда Ставки в Могилев храм Св. Троицы служил штабной церковью.

В храме стояла удивительная тишина, и глубоко молитвенное настроение охватило всех пришедших сюда. Все понимали, что в церковь прибыл в последний раз Государь, еще два дня тому назад Самодержец величайшей Российской Империи и Верховный Главнокомандующий великой Русской армии, с Матерью Своей Императрицей, приехавшей проститься с Сыном, бывшим Русским Православном Царем. А на ектеньях поминали уже не Самодержавнейшего Великого Государя Нашего Императора Николая Александровича, а просто Государя Николая Александровича. Легкий, едва заметный шум прошел по храму, когда услышана была измененная ектенья.

«Вы слышите, уже не произносят «Самодержец», – сказал стоявший впереди меня генерал Нарышкин.

Многие плакали. Генерал Алексеев, вообще очень религиозный и верующий человек, усердно молился и подолгу стоял на коленях. Я невольно смотрел на него и думал, как он в своей молитве объясняет свои поступки и действия по отношению к Государю, которому он не только присягал, но у которого он был ближайшим сотрудником и помощником в эту страшную войну за последние полтора года. Я не мог решить, о чем молится Алексеев.

Я не помню за всю мою жизнь такой обедни и такого отношения к службе у всех молящихся.

Когда Государь со своей Матушкой, приложившись к кресту, вышли из церкви и сели в автомобиль, то они были окружены густой стеной солдат и офицеров, смотревших на них особым преданным и сочувственным взглядом. Многие из нас не только отдавали честь, но снимали шапки. Царский автомобиль тихо продвигался, а сидевшие в нем Государь и Императрица кланялись народу, и грустен был их взгляд.

«Неужели это автомобиль с отрекшимся Царем», – сказал кто-то сзади меня…

Тихо, в подавленном настроении расходилась Ставка из своего храма.

Все дни пребывания в Могилеве с 4 до 8 марта Государь проводил в таком порядке. После утреннего чая, в начале девятого часа, Он начинал принимать разных лиц, что продолжалось до самого завтрака, т. е. до половины первого. Государь за эти четыре дня простился с военными агентами и представителями союзных держав, с своей свитой и с целым рядом лиц служебного мира Ставки. К завтраку приезжала Императрица со своим небольшим штатом и после 2-х часов вместе с Государем уезжала к себе в поезд. Здесь Его Величество оставался до позднего вечера.

Расставаясь с иностранными агентами, Государь подробно и долго беседовал с ними. Его Величество в продолжение полутора лет постоянно видал представителей союзных армий. Все они бывали ежедневно на Высочайших завтраках и обедах, и кроме того, Государь нередко беседовал с ними о всех событиях войны, и в силу этого Император отлично знал всех иностранных генералов и офицеров.

Военные агенты: английский генерал Вильямс, французский генерал Жанен, бельгийский генерал барон де-Риккель, сербский полковник Леонткевич, итальянский полковник Марсенго – все с глубочайшим уважением относились к Его Величеству и чтили в Русском Императоре их вернейшего союзника. В то время, когда среди русского общества ходили дрянные слухи о каких-то мирных переговорах с Германией, военные агенты наших союзных держав, да и сами союзные державы верили в союз с Императором Николаем так же, как в себя. Сомнений не было. Все прекрасно понимали, что разгром Франции предотвращен Россией, что Англия, а затем Америка имели время подготовиться к войне только благодаря нам, а Италия спасена от окончательного разгрома Брусиловским военным наступлением 1916 года. Сербия всегда искренно и открыто признавала, что она может вести войну только при помощи России, которая через Рени давала ей все, начиная с хлеба и кончая аэропланами и автомобилями.

Самые лучшие отношения таким образом господствовали между Государем и всеми представителями Антанты в Ставке. Мартовский переворот упал для военных агентов как снег на голову. Английский генерал Вильямс, беседуя с нами по возвращении Его Величества в Ставку из Пскова, сказал: «У нас в Англии есть старая пословица: при переправе вброд – лошадей не меняют. А вы, русские, решились переменить не только лошадей, но даже экипаж. Можно бояться, что этот опыт принесет губительные результаты».

«Но ведь Ваш же посол Бьюкенен принимал близкое и живое участие в подготовке переворота», – ответили Вильямсу.

«Я думаю, не все одобряют деятельность г. Бьюкенена», – сказал Вильямс.

В эти дни тревоги военные агенты горячо относились к интересам Государя. Они говорили, что готовы лично защищать особу Императора, что они послали самые обширные сообщения своим представителям в Петрограде о необходимости оградить жизнь всей Царской Семьи.

Государь простился со всеми военными агентами очень сердечно, и из слов Его Величества, сказанных при расставании, и из всех вестей, сосредоточенных в Ставке, военные миссии составили ясное представление, что партия переворота, создавши всеобщее недовольство, лишила Царя всякого доверия среди лиц высшего командования. Начальник штаба Алексеев, все главнокомандующие фронтами не только не оказали противодействия революционным требованиям Государственной думы с представителем ее Родзянкой во главе, но в телеграммах Государю просили оставить правление государством, а если генерал-адъютант Эверт и генерал Сахаров и не одобряли переворота, то все же, дабы не вносить разногласия, не выступили открыто против. При такой обстановке, при революции сверху, едва ли можно было оставаться на троне Императору Николаю II, говорили все военные агенты.

Пущенный в обществе и в прессу слух о стремлении Государя и Императрицы Александры Федоровны заключить сепаратный от союзников мир не встречал, конечно, доверия среди военных агентов, да и вообще среди штаба Ставки. Все прекрасно понимали, что это просто злая сплетня.

Генерал Алексеев все время был поглощен разными распоряжениями, а главное он выяснял по прямому проводу с Петроградом условия отъезда из Могилева и жизни затем Государя. Генерал Алексеев требовал от Временного правительства: 1) обеспечения и безопасного проезда Его Величества от Могилева до Царского Села, 2) безопасного и свободного пребывания Государя в Царском на время болезни детей Их Величеств, хворавших в это время корью, 3) свободного выезда всей Царской Семьи, после выздоровления детей, через Мурманск за границу, вероятно, в Англию. Кроме того, поднимался вопрос о жизни Царской Семьи в Крыму по окончании войны. Этот последний вопрос, впрочем, кажется, был оставлен и рассмотрению не подвергался. Ответ от Временного правительства по этим вопросам ожидался каждый день, и до получения его Государь и Императрица оставались в Могилеве.

Государь, свита и чины министерства двора, находившиеся в Ставке, все эти дни готовились к отъезду из Могилева. Убирались вещи, укладывался багаж. Гофмаршал князь В. А. Долгорукий внимательно собирал все дворцовое имущество, находившееся в доме, где жил Император последние полтора года войны. Чудное старинное чайное серебро уже было отобрано от всех и упаковывалось для перевоза в Петроград.

Грустно было покидать этот простой, провинциальный, бывший губернаторский дом, где протекала глубоко деловая, трудолюбивая и не парадная жизнь Государя – Верховного Главнокомандующего Российской армией. Дом небольшой и совершенно оставленный в том же виде, как он был при Могилевском губернаторе Пильце{146}; при нем началась война. Наверху, во 2-м этаже, находилась зала в 4 окна, рядом кабинет Его Величества в 2 окна, с обычной простой провинциальной мебелью, небольшим письменным столом, диваном, на котором Государь помещал часть бумаг, затем тоже в 2 окна спальня Его Величества и Наследника с походными кроватями, умывальником, туалетным столиком, несколькими стульями. Тут же обычно стояли сапоги в колодках и висело какое-то платье в чехлах. У кроватей, покрытых пледами, на стенах развешаны были многочисленные образки, крестики. Все это благословение от Своей семьи и близких лиц и друзей.

Из залы налево расположена столовая, довольно обширная, но тоже с простой обычной мебелью. Тут же наверху две комнаты для графа Фредерикса и одна генерала Воейкова.

В 1-м этаже находилась военно-походная канцелярия Его Величества и помещались генерал-адъютант Нилов, князь Долгорукий, генерал Нарышкин – начальник военно-походной канцелярии, лейб-хирург С. П. Федоров.

Прислуги было немного: 5–6 лакеев, скороход, камердинер Государя, повара и прочие… Все они ютились по маленьким комнаткам дома. Повторяю, вся обстановка жизни Государя была скромна и проста до чрезвычайности.

Часть свиты Государя и чины министерства двора размещены были напротив дворца, в бывшем здании окружного суда, там где было во время Ставки управление дежурного генерала. Тут помещались командир конвоя граф Граббе-Никитин, генерал Д. Н. Дубенский и церемониймейстер барон Штакельберг. Дежурные флигель-адъютанты имели квартиру в гостинице «Франция», недалеко от дворца по Днепровскому проспекту.

Начиная с 20 августа 1915 года, когда Его Величество прибыл в Могилев и принял командование всеми своими силами, свита Государя была всегда очень невелика. Постоянно сопровождали Его Величество: министр двора граф Фредерикс, иногда вместо него граф Бенкендорф или генерал-адъютант Максимович{147}, генерал-адъютант Нилов, дворцовый комендант генерал Воейков, гофмаршал князь Долгорукий, начальник военно-походной канцелярии генерал К. А. Нарышкин, командир конвоя граф Граббе; до ноября 1915 года постоянно бывал флигель-адъютант полковник А. А. Дрентельн; лейб-хирург профессор С. П. Федоров, генерал Д. Н. Дубенский, ведший дневник пребывания Его Величества на войне, церемониймейстер барон Штакельберг и по два очередных дежурных флигель-адъютанта, которые оставались в Ставке по две недели; чаще других флигель-адъютант капитан 1-го ранга Н. П. Саблин{148}. Вот и все. Значит, при Государе бывало постоянно не более 10 человек, кроме того, конечно, имелся обычный, тоже небольшой, состав служащих по охране: генерал Спиридович, полковник Герарди{149}, полковник Ратко{150} и другие, всего не более 20–25 человек.

Трудовой день Государя начинался рано. Его Величество вставал около 8 часов утра, шел пить чай и уже в начале 10-го часа отправлялся в генерал-квартирмейстерскую часть, находившуюся рядом с дворцом, для принятия доклада от начальника штаба. Доклад тянулся до самого завтрака, который бывал всегда в половине первого. К завтраку, кроме лиц свиты, приглашались все военные агенты, губернатор и поочередно служебный персонал Ставки.

После завтрака, около 2-х часов, Государь уезжал на автомобилях с лицами ближайшей свиты своей по шоссе либо на Бобруйск, либо на Оршу верст за 20–25, оставлял мотор и гулял в поле, в лесах, по берегу Днепра около часа. Затем возвращался в Могилев. Это единственное время, когда Государь отдыхал, совершая прогулку с близкими людьми. Все остальные часы Его Величество был сплошь занят. Днем до 5-часового чая и после него у Государя или бывали назначенные приемы лицам, или Он сам все время до обеда, т. е. 8 часов вечера, сидел за бумагами и прочитывал доклады, присланные из Петрограда от министров и по делам Ставки. Обед тянулся час, и к нему также, помимо постоянно присутствовавших за Высочайшим столом, как на завтрак, приглашались разные лица. После обеда Государь обходил некоторых лиц, беседовал с ними и уже в 10-м часу, сделав общий поклон, удалялся в кабинет, где работал до глубокой ночи. И так ежедневно, не давая себе ни отдыха, ни послабления. А в дни объездов фронтов Государь верхом на коне или в автомобиле проводил с утра до вечера среди войск, причем нередко обед отлагался до позднего часа.

О развлечениях в Ставке, конечно, никто не думал, и трудовая жизнь у Царя и Его сотрудников не прекращалась и праздниками, когда Его Величество бывал всегда у обедни, а накануне у всенощной.

Государыня Александра Федоровна отлично понимала, как тяжела для ее мужа жизнь в Ставке. Вот что она говорила мне в Царскосельском дворце{151} в ноябре 1916 года: «Вы постоянно с Государем и сами видите, как Он одинок в Ставке. Все один без семьи, к которой Он так близок. Вот почему я не имею силы противодействовать Ему держать около себя Наследника, хотя понимаю, что Алеше необходимы регулярные занятия, а в Могилеве, хотя там и Н. В. Петров{152}, Жильяр и Гиббс{153}, это делать труднее, чем здесь в Царском. Кроме того, сын уж очень увлекается военными интересами, находясь в Ставке только среди всех вас и видя только солдат. Однако хорошо то, что Алексея видят войска и что у Наследника навсегда в памяти останутся самые сильные впечатления зрелищ детских лет об этой страшной войне, которую мы ведем и что Его Отец был главным руководителем войны и горячо работал на благо России с глубокой верой в помощь Божию. Тяжелы Государю и эти постоянные разочарования в людях, которым Он всегда так верит вначале и так надеется на их искреннюю помощь… А пройдет месяц другой и невольно закрадывается у Государя сомнение в призванном человеке. Говорят все, почему такая смена министров, почему такая неустойчивость. Да ведь Государь желает лучшего, не может же он оставить человека, которому Он перестал верить. А эти интриги, происки, эта постоянная клевета на всех нас, на нашу семью! Все это тяжело отражается на Государе. Он переменился, похудел, он стал нервен, и только его сдержанность делает для посторонних малозаметной его перемену. Один Петроград сколько дает нравственных мук от всех непрошеных советов и родственников и других лиц. Я лично больше верю простому народу и их простому отношению к нам. Я Вам покажу как-нибудь сотни, даже тысячи писем, которые мне прямо пишут из всех концов России и из разных полков. Пишут, ничего не говоря, а заявляя только о своем чувстве к нам всем, к Наследнику, Царю и мне. Я не могу допустить, чтобы это было просто лесть и неправда. Мне кажется, Россию лучше можно разгадать через народ и нашу православную веру, нежели через высшие сословия и правящий класс»… Долго еще говорила Императрица, и невольно бросалось в глаза ее особо религиозное, почти мистическое настроение. Тяжело переживала она это время, и я был удивлен, как она хорошо осведомлена о всех явлениях нашей бурной и тревожной жизни. Она между прочим сказала, что генерал Алексеев на нее производил хорошее впечатление. «Это, кажется, человек преданный России и любящий Государя. Он простой, русский человек. Они усердно работают вместе, а работа дает утешение Государю, без нее он не мог бы долго выжить в Ставке один без семьи. Об этом он мне несколько раз говорил».

Я припомнил и восстановил в памяти эту беседу с Императрицей Александрой Федоровной, которая так хорошо знала душу своего мужа, имела на него влияние, они так любили друг друга, что отзыв Царицы должен дать верную характеристику Государю в это мрачное время готовившейся революции и назревавшего переворота сверху при участии первых людей Империи. Но как мало верила Россия, преимущественно интеллигентный класс, своей Императрице и не было того преступления, которое не приписывалось бы супруге Царя.

Вот это перебиралось в памяти, вспоминалось, и невольно напрашивался жгучий вопрос – когда же и как это случилось, что давняя, освященная преданиями, церковью, рушилась Русская Царская Власть. Как случилось, что Царь ушел и вся громадная Россия переходит во власть ничтожных людей, ничем себя не заявивших, кроме упорной, безумной интриги против главы государства в разгар войны, когда чувствовался уже перелом в нашу сторону. И верилось мне в возможность таких речей, о которых шел слух среди лиц, стремившихся к перевороту: «Только теперь возможно свержение Царя, а потом, после победы над немцами, о перевороте в России не придется думать и власть Государя надолго упрочится на нас».

Задумчиво сидели мы по своим комнатам, не хотелось говорить. Ставка как-то затихла. Все чего-то ждали и в то же время не верили в какую-либо возможность новых перемен, могущих дать лучшие надежды.

В Ставке – Могилев

Понедельник – вторник, 6–7-го марта{154}.

Шестого марта Государь прощался со своей Ставкой. Утром в 11-м часу весь наличный персонал служащих во всех учреждениях и отделах Ставки собрался в управлении дежурного генерала, и здесь в большом зале ожидали прибытие Его Величества. Тут были великие князья: Сергей и Александр Михайловичи, Борис Владимирович, свита, все генералы, офицеры и гражданские чины с генералом Алексеевым во главе. Тут же построилась команда нижних чинов разных частей войск, находившихся в Могилеве.

Весь зал был переполнен, стояли даже на лестнице и при входе. Шли тихие разговоры, и все напряженно смотрели на двери, откуда должен был появиться Государь. Прошло минут десять, и послышались легкие, быстрые шаги по лестнице. Все зашевелилось и затем замолкло. Послышалась команда: «Смирно».

Государь в кубанской пластунской форме бодро, твердо и спокойно вошел в середину зала. Его Величество был окружен со всех сторон. Около него находился генерал Алексеев. Государь немного помолчал, затем при глубочайшей тишине своим ясным, звучным голосом начал говорить. Его Величество сказал, что волею Божией ему суждено оставить Ставку, что он ежедневно в продолжение полутора лет видел самоотверженную работу Ставки и знает, сколько все положили сил на служение России во время этой страшной войны с упорным и злым врагом. Затем сердечно поблагодарил всех за труды и высказал уверенность что Россия вместе с нашими союзниками будет победительницей и жертвы все мы несли не напрасно.

Думаю, что восстановив речь Государя по памяти, я не очень исказил слова Его Величества, да и суть речи была не в словах, а в той сердечности, той особой душевности, с которой Он последний раз говорил со своими сотрудниками. Ведь Государь оставлял свою работу со Ставкой накануне наступления, которого ждали со дня на день и к которому все уже было подготовлено. Все это знали от Алексеева до младшего офицера и писаря. У всех были твердые надежды на победу и даже разгром врага. И вдруг все переменилось и глава Империи, Верховный Вождь армии оставляет Россию и свои войска. Все это было у всех на уме и на сердце. А Государь смотрел на всех своими особыми удивительными глазами с такой грустью, сердечностью и с таким благородством.

Ему стал отвечать генерал Алексеев взволнованным, каким-то надтреснутым голосом, но речь его продолжалась очень недолго, так как от слез он не мог ее продолжать. Генерал Алексеев успел сказать только, что Его Величество не по заслугам ценит труды Ставки, что они все делали только то, что могли, но что сам Государь отдавал всю душу свою работе и тем давал всем силы работать для России… Его Величество подошел к генералу Алексееву и крепко обнял его. Я стоял очень близко от Государя и ясно видел, как у него скатилась крупная слеза, а у генерала Алексеева все лицо было мокрое от слез. Уже при первых звуках голоса Государя послышались рыдания и почти у всех были слезы на глазах, а затем несколько офицеров упали в обморок, начались истерики и весь зал пришел в полное волнение, такое волнение, которое охватывает близких при прощании с дорогим, любимым, но уже не живым человеком. Около меня стояли генерал Петрово-Солововой{155}, великий князь Александр Михайлович и целый ряд других лиц и все они буквально рыдали.

Государь быстро овладел собою и направился к нижним чинам, поздоровался с ними, и солдаты ответили: «Здравия желаем Вашему Императорскому Величеству». Государь начал обходить команду, которая так же, как и офицерский состав Ставки, с глубокой грустью расставалась с своим Царем, которому они служили верой и правдой. Послышались всхлипывания, рыдания, причитания; я сам лично слышал, как громадного роста вахмистр, кажется кирасирского Его Величества полка, весь украшенный Георгиями и медалями, сквозь рыдания сказал: «Не покидай нас, Батюшка». Все смешалось, и Государь уходил из залы и спускался с лестницы, окруженный глубоко расстроенной толпой офицеров и солдат. Я не видал сам, но мне рассказывали, что какой-то казак-конвоец бросился в ноги Царю и просил не покидать России. Государь смутился и сказал: «Встань, не надо, не надо этого»…

Настроение у всех было такое, что, казалось, выйди какой-либо человек из этой взволнованной, потрясенной толпы, скажи слова призыва, и все стали бы за Царя, за Его власть. Находившиеся здесь иностранцы поражены были состоянием офицеров Царской Ставки; они говорили, что не понимают, как такой подъем, такое сочувствие к Императору не выразились во что-либо реальное и не имели последствий.

Как это случилось так, но это случилось, и мы все только слезами проводили нашего искренно любимого Царя.

Однако надо сказать – мы все знали, что Государь уже отрекся от престола и нарушать Его волю было трудно.

Я переживал все то, что переживали все, расставаясь с Царем, но я не был удивлен этой картиной грусти, охватившей всех нас. За два с половиной года, находясь постоянно при Государе и объехав с Его Величеством Европейскую Россию, Кавказ, все фронты с севера от Риги до Карса и Меджингерта, я видел русский народ в Москве, когда он на морозе простаивал часы, чтобы встретить Царя и Его Семью; был в Киеве, Одессе и множестве других городов нашего юга, когда толпы бежали за царским автомобилем; находился в казачьих городах Новочеркасске, Владикавказе, Екатеринодаре и в центре Кавказа Тифлисе, когда пылкий азиатский народ так плотно окружал царский поезд, что он еле мог идти. Всюду был открытый восторг и глубочайшая надежда на Белого Царя. В армиях, на позициях, в госпиталях я был свидетелем таких сцен, о которых раньше даже не читал. Раненые и умирающие солдаты крестились, когда к ним подходил Царь. Некоторые из них говорили: «Не может быть, что это Государь и Наследник», и целовали им руки. Это было в Галиции. Тяжелораненые офицеры ожидая прибытия Государя в госпиталь, боялись умереть до прибытия Царя и Царицы. Это было в Москве и Двинске.

А войска? Пусть припомнят все, что это был восторг при виде Их Величеств.

В Галиции, в Хирове, когда царский автомобиль застрял в лесках у Днестра и Апшеронцы стали его вытаскивать, они хватали руки Царя, целовали их, молились и произносили: «Батюшка наш, Кормилец». А сидевший рядом с Царем великий князь Николай Николаевич не мог при этом удержать слез. И то, что я видел в Царской Ставке при проводах Царя – это то, что я видел раньше и что всегда исповедывал и испытывал к Нему русский народ и русский солдат.

Вот как происходило прощание Государя со Своей Ставкой. В этом прощании, которое никто не подготовлял и не мог создать умышленно ничего подобного, сказалось с очевидностью, что переворот был неожиданный и армия была удивлена им и глубоко опечалена.

Прежде всего не верили в славное будущее революционного переворота ни старшие чины в Ставке, – Клембовский, Лукомский, Кондзеровский и другие, не ожидала от него ничего доблестного и хорошего и вся армия, ее солдатская масса, которая без Царя просто стала постепенно расходиться по домам и по пути производить беспорядки под влиянием погромной агитации революционеров всех партий. Никому, кроме Императора, русский солдат служить не захотел.

Однако были и лица, которые отозвались сейчас же на переворот и примкнули к программе временного правительства. В тот же день, когда Государь прощался со Ставкой или днем раньше через Могилев проезжал генерал Корнилов{156}, принявший назначение уже после переворота, т. е. от временного правительства, командующего войсками Петроградского военного округа{157}, силами которого произведена была Февральская революция. Я встретил генерала Корнилова в Управлении дежурного генерала. Он, не снимая пальто, с Георгием на шее, нетерпеливо ходил по комнате и разговаривал с небольшой группой офицеров генерального штаба, и когда кто-то сказал: «теперь необходимо восстановить порядок в запасных батальонах Петрограда и сократить по возможности засилье солдатских комитетов и оградить офицеров от произвола нижних чинов», – то генерал Корнилов ответил:

«Надо относиться с доверием к нашему солдату, надо понять его восторг по случаю падения «самодержца и царизма», простить некоторые крайности и, поверьте, все уляжется и порядок можно будет держать и «свободная» армия России покажет чудеса».

Генерал Корнилов, небольшого роста, сухой, с голым калмыцким лицом и с быстрыми узкими глазами, говорил все это горячо, живо и видимо верил тому, что он сообщил своим более молодым собеседникам.

Я не ввязался в эту беседу, и мне было странно слушать эти слова от Корнилова, которого несколько месяцев тому назад, кажется после бегства его из плена, я встретил в той же Царской Ставке и я знал наверное, что он хлопотал, чтобы его удостоили приглашения на Высочайший и завтрак и обед, так как он видит Государя редко и ему хотелось бы «иметь счастье» побывать за Царским столом дважды. Кажется, желание Корнилова было удовлетворено.

Теперь, слушая эти пылкие слова генерала Корнилова, я не мог понять, когда же он был искренний, а между тем о нем отзывались как о человеке правдивом и честном, боевом солдате.

После завтрака 6-го марта у Государя, на котором, как и в первые дни, присутствовала Императрица-Мать и только ближайшие из свиты, Их Величества отправились в поезд Государыни Марии Федоровны и Государь оставался там опять до позднего вечера.

Всех нас уже начинало волновать неполучение ответа от «временного правительства» об отъезде Государя из Могилева{158}. Мы недоумевали, о чем можно так долго вести переговоры, когда Его Величество добровольно согласился отречься от престола, назначил великого князя Николая Николаевича Верховным Главнокомандующим и считал себя и Свою Семью, конечно, свободной в том образе жизни, который изберет Его Величество. После того, как желания партии переворота были удовлетворены, казалось бы, следовало ожидать немедленного исполнения желания бывшего Императора. А между тем все тянулось тяжелое кошмарное время. Обидно и горько было смотреть на Государя и Его Матушку, ожидающих решения своей участи.

В те минуты, когда приходилось видеть Его Величество в эти дни, бросалась в глаза его сосредоточенность, его углубленность внутрь себя. Говорил Он мало, но когда обращался к кому-либо из нас, то сказывалась особенная задумчивость. О себе Он не думал, но страшно страдал за Россию и семью свою. Он уже понял, что будет совсем не то, о чем так претенциозно говорили лица, совершившие переворот.

Императрица производила глубокое впечатление на всех. Тяжело было ей переживать весь этот ужас, видеть эту измену сыну, понимать, что Россия погибнет без Царя. Особенно это было ясно ей – Супруге Императора Александра III, того Монарха{159}, который поставил Россию на необычайную высоту и голос Царя-Миротворца уважался всем миром. Но тем не менее Государыня Мария Федоровна поразительно твердо себя держала. У Ее Величества в эти дни великой муки находились добрые слова, приветливая улыбка ко всем, с кем Императрица встречалась в это время. Ничего показного, ничего театрального никогда не являлось ни у Государя, ни у Его Матушки.

Это твердое поведение заметила вся Ставка, и не раз приходилось слышать: «Какая сила воли у людей, какое сознание своего Царского достоинства»…

Да, эта выдержка удивительна, но каковы те минуты и часы, когда Сын – бывший Царь и Мать Его оставались наедине. Что они переживали тогда и как говорили друг с другом. Ведь для них не было сомнений, что единственные их желания были только счастье России и ее народам. Ведь личных целей они не преследовали и их не было. Еще вчера Государь сказал: «Если переворот даст успех родине – мне больше ничего не надо».

Вечер 6-го марта я провел вместе с С. П. Федоровым и К. Д. Ниловым. Заходил к нам также князь Долгорукий. Разговор держался все время на отбытии Государя в Царское к семье и затем через некоторое время за границу через Мурман.

«Сегодня мне иностранцы говорили, – сказал С. П. Федоров, – что необходимо не задерживаться Государю и Семье в России и как можно скорее уезжать за границу. По их предположениям революция не остановится и Бог знает чем все это может разразиться».

«Раз допустили переворот, теперь можно ждать всего, что угодно», – сказал Нилов.

«А разрешат ли сопровождать Государя за границу», – сказал С. П. Федоров. «Если нет, то хоть бы до Мурмана пустили», – добавил он.

«Чего же нас держать, если мы хотим не расставаться с Государем», – сказал князь Долгорукий.

Начался оживленный разговор, и все мы обсуждали подробности переезда, жизни за границей. Все были уверены, что Царская Семья устроится в Англии, и мы мечтали жить с ними.

«Тяжело будет им всем расстаться с Россией. Государь, Императрица, все дети, Наследник, так привязаны к родине, к своему Крыму, Царскому, к Федоровскому собору, ко всем обычаям русским», – заметил кто-то.

В Ставке – Могилев

Вторник, 7-го марта{160}.

Солдатская масса Ставки, спокойная в первые часы революции и совершенно не ожидавшая нагрянувших событий, стала понемногу волноваться. Приехали агитаторы, появились газеты, радостно сообщавшие о «бескровных днях» переворота, наконец ясный переход генерала Алексеева на сторону временного правительства, все это сделало то, что и войска Царской Ставки начали организовывать митинги и собрания, тем более, что еврейский Могилев, конечно, стал идти полным ходом к «свободе».

Утром стало известно, что на базаре соберутся войска Ставки и будет какой-то митинг. Генерал Алексеев, желая сдержать солдат, приказал, чтобы свои части сопровождали офицеры. На этом митинге должны были быть и роты собственного Его Величества железнодорожного полка. Я сидел в комнате моего соседа барона Штакельберга, и туда смущенный и растерянный пришел командир этого полка генерал Цабель. Ему не хотелось быть на этом солдатском митинге. Он не знал, как отнесутся к нему солдаты, до сих пор ведшие себя очень хорошо и вполне дисциплинированно. Полк этот был в блестящем до переворота состоянии, в руках умного, толкового командира и с прекрасным составом офицеров. К тому же генерал Цабель не знал, надо ли быть в погонах с вензелями Государя или их надо снять, как этого хотел генерал Алексеев.

– «Не знаю как и быть», – говорил Сергей Александрович Цабель, – пожалуй уже все солдаты сняли вензеля, и выйдет скандал, если придем с «Н» на погонах. Надо снять». И он стал снимать вензеля с пальто, но дело не ладилось, и генерал обратился к стоявшему здесь же старому преображенцу, курьеру Михайлову:

«Михайлов, помоги мне, сними с погон вензеля».

«Никак нет, не могу, увольте. Никогда это делать не согласен, не дай Бог и смотреть». И он потупившись отошел.

Вышло очень неловко, и сцена эта произвела на всех крайне тягостное впечатление.

Генерал Цабель замолчал, нахмурился и стал сам ковырять что-то на погонах.

Но совершенно неожиданное вышло на самом митинге. Оказалось, все солдаты собственного Его Величества полка были в вензелях, кроме явившихся без вензелей командира полка генерала Цабеля и его адъютанта, поручика барона Нольде{161}.

На улицах города стало более людно. Появились кучки народа и что-то оживленно толковали между собою. Невольно бросился в глаза курьезный случай. Против дворца и садика обычно стоял городовой, которого мы все отлично знали. Это был уже пожилой, симпатичный солдат. И вот мы видим того же самого городового, но без формы, а в каком-то полушубке. На наш вопрос, почему он без формы, он отвечал:

«Запретили, теперь, говорят, ты милиционер и формы у тебя быть не может».

Во всех учреждениях Ставки дела сразу остановились, все суетились, чего-то ждали. Говорили, что приедет военный министр Гучков, а пока появились новые лица из Петрограда во главе с молодым полковником генерального штаба князем Тумановым{162}, который не обинуясь заявлял, что советы рабочих и солдатских депутатов и солдатские комитеты необходимы и что они-то и укрепят новый строй и внесут основы новой дисциплины. Помню как этому бойкому черноволосому маленькому армянскому человеку ответили:

«Запомните полковник начало марта 1917 года, это те дни, когда уничтожена была Русская армия»…

Полковник горячился, не соглашался, но мало кого убедил. Уже появился слух, что одним из главных сотрудников Гучкова является генерал А. А. Поливанов, которого тоже ждут в Могилеве после отъезда Государя.

Вечером ко мне пришел Н. И. Иванов. Оказывается, на вокзале возникли беспорядки и ему пришлось оставить свой вагон, в котором он постоянно жил, и переселиться в одну из гостиниц города. Николай Иудович был очень печален, расстроен, и часто слезы навертывались у него на глазах, когда он говорил о происходящих событиях. Он передал мне, что по прибытии со своим отрядом в Царское он явился к Императрице и доложил ей, что прибыл для водворения порядка в столице и принятия командования над войсками по повелению Государя. Ее Величество спокойно выслушала его, долго говорила с ним, была хорошо осведомлена о состоянии столицы и Царского и высказывала мысль, что генералу Иванову надо вернуться назад, ибо помочь делу было уже поздно. Николай Иудович недолго простоял в Царском со своим отрядом в 800 человек и вернулся в Могилев, кажется, одновременно с прибытием Государя из Пскова.

Когда генерал Иванов сидел у меня, появилось известие от полевых жандармов, находившихся у нас на подъезде, что в городе вечером стали ходить толпы и одна из них подошла к гостинице, где жил Николай Иудович, и требовала, чтобы генерал вышел к ней. Слава Богу, что Николай Иудович был у меня и этот инцидент обошелся благополучно.

Долго Николай Иудович беседовал со мной, что будет, и я помню, что он определенно высказывался: «Все наше спасение в скорейшем восстановлении Царской власти в России; поверьте, чем дольше эта начавшаяся анархия продлится, тем труднее будет побороть развал. Я считаю, что великий князь Михаил Александрович не мог не исполнить воли Государя и согласиться по уговору временного правительства отказаться от престола. А самое величайшее бедствие – это отказ Царя от царства. Алексеева знаю хорошо, он ведь мой начальник штаба; Алексеев человек с малой волей и величайшее его преступление перед Россией – его участие в совершенном перевороте. Откажись Алексеев осуществлять планы Государственной думы – Родзянко, Гучкова и других, я глубоко убежден, что побороть революцию было бы можно, тем более, что войска на фронтах стояли и теперь стоят спокойно и никаких брожений не было. Да и Главнокомандующие не могли и не решились бы согласиться с Думой без Алексеева».

Этот разговор я записал немедленно по уходе Николая Иудовича. Иванов давно знал Алексеева; в первый год войны они вместе работали на Южном фронте. Все победоносные наши операции в Галиции в 1914 году было дело генерал-адъютанта Иванова и его начальника штаба Алексеева.

Мнение Николая Иудовича о виновности М. В. Алексеева в мартовском перевороте имеет весьма серьезное значение.

Уже совсем поздно я узнал, что завтра днем приезжают в Могилев четыре члена Думы с Бубликовым во главе для сопровождения Государя от Могилева до Царского Села.

Почти всю ночь мы проговорили с бароном Штакельбергом, укладываясь, вспоминая нашу жизнь в Ставке и наши общие надежды на весну 1917 года, когда мы должны были быть свидетелями движения нашей армии вперед и увидать наконец давно, давно подготовляемый и ныне ожидаемый успех.

Вечером 7-го марта Государь писал свой прощальный приказ по войскам{163}. В этом последнем слове русской армии, а через нее и всему народу, сказалась у Царя глубочайшая любовь и безграничная преданность Родине. Только этими святыми чувствами можно объяснить и полное забвение собственных интересов и решимость отказаться от престола за Себя и Наследника. Государю хотелось верить, что раз дело идет о судьбе родной страны, о ее будущем, раз это требование всех начальников Русской земли – надо жертвовать всем.

Последнее слово Государя

Приказ Начальника Штаба Верховного Главнокомандующего

8-го марта 1917 года, № 371.

Отрекшийся от Престола Император Николай II, перед своим отъездом из района действующей армии, обратился к войскам со следующим прощальным словом:

«В последний раз обращаюсь к Вам, горячо любимые мною войска. После отречения мною за себя и за сына моего от Престола Российского, власть передана Временному Правительству, по почину Государственной Думы возникшему. Да поможет ему Бог вести Россию по пути славы и благоденствия. Да поможет Бог и Вам, доблестные войска, отстоять нашу родину от злого врага. В продолжение двух с половиной лет Вы несли ежечасно тяжелую боевую службу, много пролито крови, много сделано усилий и уже близок час, когда Россия связанная со своими доблестными союзниками одним общим стремлением к победе, сломит последнее усилие противника. Эта небывалая война должна быть доведена до полной победы.

Кто думает теперь о мире, кто желает его – тот изменник Отечества, его предатель. Знаю, что каждый честный воин так мыслит. Исполняйте же Ваш долг, защищайте доблестно нашу Великую Родину, повинуйтесь Временному Правительству, слушайтесь Ваших начальников, помните, что всякое ослабление порядка службы только на руку врагу.

Твердо верю, что не угасла в Ваших сердцах беспредельная любовь к нашей Великой Родине. Да благословит Вас Господь Бог и да ведет Вас к победе Святой Великомученик и Победоносец Георгий».

Н И К О Л А Й.

8-го марта 1917 года.

Ставка.

Подписал:

начальник Штаба, генерал Алексеев.

Трудно встретить более благородное, более сердечное и великое в своей простоте прощальное слово Царя, который говорит только о счастье своего, оставленного им, народа и благополучии своей родины. В этом прощальном слове сказалась вся душа Государя и весь Его чистый образ.

Но те люди, которые по своему безумию и ради своих личных интересов добивались переворота в России, боялись довести до народа это дивное обращение Русского Императора. Они страшились за себя и боялись взрыва народного негодования за свои деяния.

Поразительные по наглости и бесцеремонности были распоряжения по поводу этого приказа со стороны Гучкова.

Немедленно после того, как Государь подписал этот приказ[8], в Ставке была получена телеграмма от Гучкова, как Военного министра, с воспрещением распространять между солдатами этот приказ и печатать его. Этому распоряжению подчинился сразу генерал Алексеев, не подчиненный вообще военному министру, и таким образом о существовании прощального слова Государя к войскам не было известно даже некоторым командующим армиями.

И в первые же дни «свободы слова» временное правительство запретило слово Верховного Главнокомандующего Государя Императора в момент оставления Им добровольно русской армии.

В величайшем секрете приказ этот держался в Ставке и о нем знали только несколько лиц. До Государя на другой день дошло известие о запрещении распубликовать его прощальное слово войскам, и Его Величество был глубоко опечален и оскорблен этим непозволительным распоряжением. Каждый час и минута принесли Царю все новые и новые горести.

Отъезд Государя Императора из Ставки

Среда, 8-го марта{164}.

Утром в среду 8-го марта в Ставке было получено известие, что назначенный 2-го марта Государем Императором Верховный Главнокомандующий, великий князь Николай Николаевич, выехал из Тифлиса и прибудет в Могилев 9-го марта. Генерал Алексеев все важные вопросы откладывал до вступления в командование нового Верховного.

Штаб и вся Ставка ждали с нетерпением прибытия великого князя, который с первых дней войны стал вообще широко популярен по всей России. Всем нравился вид Николая Николаевича, его царственная наружность, высокий рост, стройная фигура и открытое, энергичное, красивое лицо. Народу нужен был национальный герой, водитель русских сил против немцев, и он остановил свое сердечное влечение на Верховном, портреты которого в то время раскупались сотнями тысяч. Народ и общество стали создавать легенды о строгости великого князя к старшим начальникам и генералам и о любви к простому солдату, серому герою. Государственная дума являлась поклонницей Верховного и очень ценила внимательное отношение к ней со стороны великого князя.

В армии Николай Николаевич оставался всегда популярен, и смена его в августе 1915 года вызвала много неодобрительных разговоров. Верховного войска ценили как хорошего, справедливого начальника, верили в его успех, в его, так сказать, звезду и всем нравилась его нескрываемая ненависть к Германии и немцам.

В самой Ставке до сих пор находились лица, вышедшие с великим князем на войну, как, например, дежурный генерал П. К. Кондзеровский, и привязавшиеся к нему и полюбившие его.

Но, несмотря на все это всеобщее сочувствие Николаю Николаевичу, сожаление в Ставке об отъезде Государя и о всех происшедших событиях в России было поголовное.

Все утро среды до самого переезда в поезд Его Величество прощался с разными лицами, занимавшими более заметные места. Тут сказалась редкая черта в Государе, черта глубочайшего внимания к человеку. Царь, прощаясь с тем или иным лицом{165}, всегда говорил ему то, что особенно было дорого этому лицу. Надо было подумать о человеке, вспомнить его интересы, чтобы прощальное слово упало на сердце тому, кто пришел последний раз взглянуть на своего Монарха. Одному Государь сказал: «Бог даст, Ваши дети будут счастливы, берегите их»… другому: «Я надеюсь, что Вы найдете утешение в Вашей жене, кланяйтесь ей и передайте, что я прошу ее беречь Вас», третьему: «Вам трудно будет теперь служить, все эти новые условия не по Вас. Мне так жаль оставлять Вас и я так привык ценить Вашу преданность и Вашу работу». Государь с каждым целовался и так хорошо, добро смотрел на уходящего от него, что никто не мог оставить Его Величество без слез{166}. Все одинаково сознавали, что теряют не только Государя, но и человека редких душевных качеств: доброго, ласкового, отзывчивого, всегда вникавшего в ваше положение, человека широкого ума, образования и полного благородства.

Тяжелые сцены приходилось постоянно наблюдать в эти часы, когда кто-либо выходил из кабинета Императора. После полудня Государь переехал в поезд своей Матушки и там ожидал прибытия членов Думы в Могилев для сопровождения Его в Царское.

С Государем должны были уехать из Ставки: генерал-адъютант Нилов, генерал князь Долгорукий, генерал Нарышкин, лейб-хирург С. П. Федоров, генерал Дубенский, флигель-адъютант полковник герцог Н. Лейхтенбергский, церемониймейстер барон Штакельберг и служащие в канцелярии министерства двора. Остальные: командир конвоя Его Величества граф Граббе-Никитин, командир собственного Его Величества железнодорожного полка генерал Цабель и флигель-адъютант полковник Мордвинов остались в Ставке.

В 3-м часу военная платформа стала заполняться провожающими Государя. Тут находились великие князья Сергей и Александр Михайловичи, Борис Владимирович и очень заметно выделялась огромная фигура старика, принца Александра Петровича Ольденбургского{167} с красным обветренным лицом, в полушубке; он стоял опираясь на палку. Весь высший командный состав Ставки был налицо: генералы Алексеев, Клембовский, Лукомский, Кондзеровский, адмирал Русин и другие генералы, офицеры и гражданские чины. Была и частная публика и простонародье, но так как неизвестен был час отъезда Государя, то сравнительно частной публики было немного – человек 150, не более.

Стояла ветреная, холодная погода. Поезд с депутатами все не приходил, и все собравшиеся разбрелись по путям, находились около Государева поезда, в который вносили багаж и разные вещи, подходили к поезду Императрицы Марии Федоровны, где пребывал Его Величество, и там протекали последние минуты свидания перед тяжелой, неопределенной и страшной их разлукой.

Генерал Алексеев все время распоряжался, говорил то с тем, то с другим и раза два входил в вагон Императрицы к Государю.

Как-то не ладились разговоры. Все были молчаливы и коротко отвечали друг другу. Все понимали, что настал последний момент расставания, и у всех сжималось сердце о судьбе Царя, о России и о себе самом.

Около 4-х часов прибыл поезд с депутатами Государственной думы с Бубликовым во главе. Они появились как-то неожиданно у Царского поезда и стали переговариваться с генералом Алексеевым. Это были люди определенной окраски и, показалось мне, неприветливыми, враждебно настроенными, только Бубликов чуть-чуть был пообходительнее. Все эти депутаты принадлежали к левому крылу Государственной думы; я не помню их фамилий{168}.

Сейчас по своем прибытии Бубликов передал распоряжение временного правительства о запрещении адмиралу Нилову следовать с Государем и приказание остаться в Ставке. «Что же я арестован?», – спросил мрачно Нилов. «Нет, но Вы должны остаться здесь», – ответил Бубликов.

Нилов гневно отошел, и я, стоявший с ним рядом, искренно ожидал, что адмирал как-либо оскорбит депутата.

После переговоров Бубликова с генералом Алексеевым оказалось, что Государь должен считать себя арестованным и лишенным уже свободы{169}. Это распоряжение произвело крайне тяжелое впечатление на всех и вызвало большое волнение и негодование среди свиты и некоторых других лиц Ставки.

«Как, почему, с какой стати, какие основания, неужели Алексеев решится передать это заявление Его Величеству», – говорили многие. Оказалось, однако, что генерал Алексеев передал Государю: «Ваше Величество должны себя считать как бы арестованным». Я не был при этом разговоре, но слышал, что Государь ничего не ответил, побледнел и отвернулся от Алексеева.

Государь был очень далек от мысли, что Он, согласившийся добровольно оставить Престол, может быть арестован. В момент приезда депутатов Думы для его сопровождения Он даже сказал гофмаршалу князю Долгорукому: «Все-таки надо их пригласить к обеду». Князь Долгорукий немедленно передал Бубликову и его товарищам приглашение на обед к Государю, но те отказались. Князь Долгорукий был удивлен и смущен этим недопустимым грубым отказом и, дабы не волновать Государя, доложил Его Величеству так: «Их вагон не соединен переходом с нашим поездом и потому они не могут придти». Государь ничего не ответил.

Прошло еще минут 10–15. Мы все напряженно стояли у вагонов при полной тишине. Еще раз прошел, почти пробежал, генерал Алексеев в вагон Императрицы, пробыл там несколько минут и вышел оттуда. Вслед засим отворилась вагонная дверь и Государь стал спускаться по ступенькам на рельсы. Тут плотным кольцом окружили Его Величество провожавшие. Государь шел очень тихо и протягивал руку подходившим к нему лицам. Большинство со слезами целовали руки Царя. Я никогда не забуду глаз Государя; они были неподвижны, стали светлее, как-то расширены и тяжел бесконечно был их взгляд. До Государева поезда было шагов 20–30, и Его Величество сейчас же дошел до своего вагона. Тут к нему подошел адмирал Нилов и, схватив руку Государя, несколько раз ее поцеловал. Его Величество крепко обнял своего флаг-капитана и сказал: «Как жаль Константин Дмитриевич, что Вас не пускают в Царское со мною».

Затем Государь поднялся в свой вагон и подошел к окну, стараясь его протереть, так как оно было запотелое.

Императрица все это время стояла у окна своего вагона, крестила Его и платком утирала слезы{170}. Многие из провожавших, великий князь Александр Михайлович, принц Ольденбургский, крестили Государя.

Наконец, поезд тронулся. В окне вагона виднелось бледное лицо Императора с его печальными глазами. Генерал Алексеев отдал честь Его Величеству.

Последний вагон Царского поезда был с думскими депутатами; когда он проходил мимо генерала Алексеева, то тот снял шапку и низко поклонился. Помню, этот поклон депутатам, которые увозили Царя «как бы арестованным», тяжело лег на сердце и окончательно пошатнул мое мнение об Алексееве.

Начали разъезжаться по квартирам, и мне ясно стало: в Пскове была смерть Государя Императора, а здесь в Могилеве похороны.

Одиноко, грустно, тяжело было возвратиться в Могилев в свои комнаты. Мы оставались с Ниловым только двое в Ставке из тех, кто два с половиной года находился при Государе, кто все время войны провел с Его Величеством неразлучно. Долго мы беседовали с Константином Дмитриевичем о предстоящей судьбе Государя и Его семьи. Как и многие в Ставке, мы полагали, что союзники России оградят их верного друга Императора Николая II от опасных явлений революции и предоставят отказавшемуся от престола Русскому Царю возможность жить частным человеком со своей семьей вне границ бывшей своей Империи. Казалось, не было и не могло быть в этом отношении сомнений и никто не предвидел тех ужасов, которые совершились с Царской Семьей.

К глубочайшему сожалению, союзники не проявили особой заботы, настойчивости и желания оградить бывшего Русского Императора и Его Семью от злодейств бешеной русской революции. Грядущая история вынесет свой беспристрастный приговор этому не только холодному, но мрачному поступку наших бывших друзей и «союзников» и отметит, что подобных явлений не случалось в всемирной истории до наших дней. Грустно, но нельзя этого не сказать с полным горьким сознанием и убеждением.

Императрица Мария Федоровна отбыла в Киев через несколько часов после отъезда Государя. К глубокому сожалению, ни адмирал Нилов, ни я не имели возможности быть на станции при отъезде Императрицы, так как нам не удалось узнать время отъезда. Пожалуй, это было лучше – тяжело было тревожить Ее Величество в эти глубоко скорбные часы после расставания.

Четверг и пятница, 9–10 марта

Сама Ставка после отъезда Государя из Могилева во многом изменила свой вид, тон и настроение. Весь командный состав – в ожидании приезда великого князя Николая Николаевича. Революционное настроение от Петрограда расходится по всей России, докатывается до Ставки и добирается до фронта. Революционная агитация, новые деятели «временного правительства» продуктивно работают в своих целях, и вся надежда разумных людей Ставки сосредоточена на новом Верховном Главнокомандующем, который может еще своим именем, своей несомненной популярностью, авторитетом сдержать развал в войсках и тем предотвратит погибель Родины.

Однако уже начали опасаться, что временное правительство великого князя Николая Николаевича, как Романова, не допустит стать Верховным Главнокомандующим.

9-го марта утром я взял Евангелие и стал читать. Мне бросился в глаза стих (Иоанн, гл. 7, ст. 24): «Не судите по наружности, но судите судом праведным». Как подходят эти святые слова к нашим событиям, к тому, что совершилось с Царем, которого стали судить судом неправедным. Сколько напраслины, клеветы давно падало на Его голову и на всю Семью. Поразительно то безумие, которое охватило всех, и та злоба, проповедуемая ныне «свободным словом». Из газет, пришедших сюда в Ставку, бросается в глаза ежедневная пасквиль, широкой рекой полившегося на Царскую Семью, и отвратительно сознавать, что временное правительство не имеет даже внешнего такта запретить, по крайней мере, ругательства над ними – бывшими Царем и Царицей. Лакейство и свободное ныне холопство восторженно твердит в уличных листках и революционных газетах о выдуманных преступлениях Романовых. Нет ни мыслей, ни сознания достоинства, ни чести. Поразительны по своему недомыслию те, кто думают, что до марта этого года мы жили только ошибками и в истории нашей нет и не было незыблемых заветов народа, его некоторых привычек и несокрушимых особенностей климата и пространства. Точно в самом деле это скороспелое временное правительство может править великим государством.

Высказывалось мнение, что временное правительство проведет назначение Верховным Алексеева. В Ставке уже начали появляться все больше и больше лиц из Петрограда, приверженных новому военно-морскому министру Гучкову и его сторонникам. На станции в эти дни уже стоял вагон генерала Поливанова, охраняемый юнкерами. Бывший военный министр прибыл из Петрограда в Ставку, дабы дать указания о более спокойном и гладком проведении в жизнь армии новых оснований ее строя, связанных с приказом № 1 и с новосоздаваемыми солдатскими комитетами. Вместе с сим тут же на вокзале находилась группа офицеров л. – гв Преображенского полка – полковник Ознобишин{171}, капитан, кажется, Старицкий{172}, которые прибыли от полка к Его Величеству, дабы заявить Государю, что полк не только глубоко предан Царю и скорбит об Его отречении, но и готов исполнить все, что ему укажут. Эти доблестные и прекрасные офицеры первого Петровского полка, к сожалению, прибыли в Могилев уже по отбытии Государя в Царское и не могли дать утешения Царю своими сердечными заявлениями о верности полка. Я с ними разговаривал и убедился из их слов, что Преображенцы охвачены не только грустью по поводу последних событий, но они готовы были на самые решительные меры, дабы помочь Государю. Преображенцы-солдаты так же твердо держали себя и охотно грузились в вагоны, когда первая гвардейская дивизия должна была идти в Петроград в конце февраля для прекращения беспорядков в столице. Потом, через несколько дней, распоряжение о посылке дивизии было отменено[9].

В штабе, в столовой можно было видеть иногда прибывших из Петрограда офицеров, украшенных красными бантами, которые, однако, они быстро снимали, так как никто в Ставке этой эмблемы революции не надевал в эти дни.

Адмирал Нилов жил рядом со мной, он переехал из дворца и поместился в нашем доме. Дом, где жил Государь, заперли; там шел разбор вещей и отправка некоторого дворцового имущества в Петроград. Странно и смешно было смотреть и сознавать, как от нас отняли белье, посуду… В штабной столовой Нилов и я с трудом находили себе место. Перемена в отношениях к нам была значительная.

Начались уже собрания офицеров, и какой-то военный чиновник читал лекции об основах всеобщего голосования (четыреххвостке{173}), необходимого для Учредительного собрания, а полковник генерального штаба Плющевский-Плющик{174}, один из первых председателей комитета офицерско-солдатских депутатов, делал всякие пояснения по этому вопросу.

Не помню точно, но кажется на второй день по отбытии Государя в Царское Село, т. е. должно быть 9-го марта, состоялось приведение к присяге Ставки Верховного Главнокомандующего. Утром, часов около десяти, на площади Могилева перед старой ратушей и зданием присутственных мест, где находилось, как я упоминал, управление генерал-квартирмейстерской части, и близ дома, где жил Государь, собрали войска, все офицерство и весь генералитет Ставки. Духовенство в зеленых военных ризах поместилось в центре шеренг солдат и групп офицеров. Поставлен аналой с Св. Крестом и Евангелием. Среди присягавших я заметил великих князей Бориса Владимировича, Александра Михайловича, генералов Алексеева, Кондзеровского, Борисова{175} и многих других. Седой священник громко читал новосозданную присягу временному правительству взамен нашей старой, составленной Великим Петром, и вся площадь с солдатами, офицерами и даже великими князьями, поднявшие правые руки, повторяли новые во многом неясные слова присяги и затем целовали Св. Крест и Евангелие.

Была оттепель. Шел мокрый снег. Настроение у всех было равнодушное, безразличное. Присяга закончилась быстро, и ясно было, что соблюдали необходимую формальность, и спешно разошлись по местам.

Мы с адмиралом Ниловым стояли несколько в стороне и наблюдали обряд присяги, не участвуя в ней. Помню, что вместе с нами находилось несколько офицеров штаба, которые явились тоже, но только смотрели, как присягали войска.

А так недавно на той же площади служились молебны по случаю полковых праздников конвоя Его Величества и других частей в Высочайшем присутствии, и Государь обходил войска, поздравлял людей, и те радостно и восторженно смотрели на него и гордились, что их праздник посетил Царь.

Перемена событий невероятно быстрая, но худо верилось, что уже не будет новых явлений более грозных и неожиданных и вряд ли новая присяга русской армии будет держаться так же верно, как Петровская клятва держалась более 200 лет.

Кажется, 10-го марта поезд великого князя Николая Николаевича прибыл в Могилев. С ним прибыли великий князь Петр Николаевич{176} с сыном Романом Петровичем{177}, пасынок Николая Николаевича герцог Лейхтенбергский{178}, князь В. Н. Орлов{179}, генерал Крупенский{180} и несколько адъютантов. Их рассказы полны интереса. Весь путь от Тифлиса через всю Россию был один сплошной триумф великого князя Николая Николаевича. Тифлис расстался со своим наместником сердечно, и говорят, население звало великого князя обратно. По линиям железных дорог, по которым пролегал путь великокняжеского поезда, население выходило всюду встречать Верховного и нередко просило его не оставлять России. Великий князь, когда представлялась возможность, выходил на станциях к толпе и беседовал с народом. Где-то в казачьих областях казаки скакали за поездом и выражали восторг, что они видят Верховного. Народ всюду уже знал, что великий князь едет принимать командование русскими войсками для продолжения борьбы с немцами.

Во время этого рассказа о проезде великого князя один из молодых офицеров, состоявших при Его Высочестве, сказал: «Да пусть после всего того, что нам пришлось лично увидать о встрече Верховного, будут говорить, что Николая Николаевича не хотела Россия. Все мы, свидетели, скажем, что это клевета и ложь».

В Харькове великого князя ожидала не только сочувственная, но восторженная встреча народом. Николаю Николаевичу местный совет рабочих депутатов поднес хлеб-соль, приветствовал назначение его Верховным Главнокомандующим и именовал в речах Его Императорским Высочеством. Знаменательно, что харьковские рабочие убеждали великого князя не ехать в Могилев, где Его Высочеству не дадут вступить в командование армиями, и совет депутатов указывал Верховному на необходимость прямо ехать к войскам на фронт. Находившиеся в Харькове и тоже встречавшие, конечно, отдельно от рабочих Николая Николаевича генерал-адъютант Хан Гуссейн-Нахичеванский{181} и князь Юсупов граф Сумароков-Эльстон{182} также убеждали великого князя не ехать в Ставку, находящуюся всецело под давлением временного правительства, которое определенно стоит за устранение Николая Николаевича, как Романова, от командования и против предоставления ему власти. Великий князь глубоко задумался, долго сидел один, затем советовался с братом Петром Николаевичем, генералом Янушкевичем{183} и другими лицами своей свиты и решил в конце концов не менять маршрута и следовать в Могилев. Великий князь не желал вносить разногласия в действия временного правительства и берег русскую кровь, которая неизбежно, по его мнению, пролилась бы, если бы он принял командование вопреки желанию лиц новой власти.

Предсказания рабочих Харькова оправдались. Великий князь не мог вступить в командование, его поезд сразу окружили часовыми, никто из свиты почти не выезжал в город.

Кажется, на второй день великие князья Николай и Петр Николаевичи и князь Роман Петрович, Его Высочество принц Александр Петрович Ольденбургский и пасынок великого князя Николая Николаевича, герцог Лейхтенбергский и вся свита их приняли присягу временному правительству в вагоне поезда Его Высочества. Николай Николаевич очень нервно был настроен, и его руки, подписывая присяжный лист, тряслись. Приводил к присяге священник Ставки, и присутствовал при этом, вместо генерала Алексеева, дежурный генерал-лейтенант П. К. Кондзеровский. Все это мне передавали очевидцы присяги.

В Могилеве народные массы, рабочие радостно и радушно встретили великого князя. Целая толпа подходила к поезду Верховного и просила его взять командование в свои руки.

Я лично и видел, и слышал, как население Могилева симпатизировало великому князю Николаю Николаевичу.

Самое назначение великого князя Верховным Главнокомандующим и затем отношение Николая Николаевича к последующим событиям после переворота, т. е. после 2-го марта, мне выясняются с полной определенностью из следующих данных, сообщенных мне лицами, которые были не только свидетелями событий, но и знали все подробности от Его Высочества Наместника Кавказа[10]. Вот как произошло назначение Николая Николаевича Верховным и вот те причины, почему великий князь оставил армию.

После получения от Его Величества телеграммы о назначении Верховным Главнокомандующим великий князь немедленно решил оставить Тифлис и направиться в Ставку, в Могилев. В это же время, т. е. в первые дни марта, доставлена была депеша Его Высочеству от генерала Алексеева, в которой начальник штаба Верховного сообщал, что, учитывая создавшуюся обстановку, все главнокомандующие и он сам (генерал Алексеев) пришли к убеждению в необходимости для спасения России и победоносного окончания войны просить Государя Императора отречься от престола. Кроме того, ввиду изложенных соображений начальник штаба Верховного просит великого князя присоединить свой голос к остальным голосам главнокомандующих в обращении к Его Величеству и в свою очередь лично от себя телеграфировать об оставлении Престола Царем. Для великого князя телеграмма генерала Алексеева была совершенно неожиданна, так как на Кавказе симптомов крушения государственной власти не было. Грозность обстановки, побудившая, вероятно, генерала Алексеева телеграфировать великому князю, не дала возможности Его Высочеству успеть проверить сообщенные данные, и ему пришлось принять на веру все эти известия. На основании всех этих заявлений и событий Николай Николаевич присоединил свой голос высших представителей армии и телеграфировал Государю{184}.

Николай Николаевич, отправив указанную телеграмму, уже 4-го марта отдал приказ по войскам Кавказской армии, в котором он повелевает всем войсковым начальникам от старшего до младшего, что после двух актов (об отречении Государя Императора Николая II и великого князя Михаила Александровича) они должны спокойно ждать изъявления воли народа и свято исполнять повеления закона и по чести оберегать Родину от грозного врага и своими подвигами поддержать наших союзников в беспримерной борьбе.

В это время великий князь обменялся следующими телеграммами с главою правительства: 4-го марта Николай Николаевич телеграфировал князю Львову о необходимости поддержки общего порядка в стране, что поддержит в свою очередь порядок в войсках. Через день Его Высочество получил от князя Львова ответ, что временное правительство вполне уверено в настроении армии и что она даст победоносный конец войне. Вместе с сим князь Львов спрашивал, когда великий князь будет в Ставке. На эту телеграмму Николай Николаевич ответил, что будет на Ставке 10-го марта и рад принять князя Львова.

Затем по прибытии своем на Ставку в Могилев великий князь Николай Николаевич немедленно вступил в командование и, приняв должность Верховного Главнокомандующего, отдал о сем приказ, но он не был объявлен, по крайней мере ни самому великому князю, ни его свите не приходилось его встречать. Мне лично тоже не пришлось читать этот приказ в Ставке, хотя я в эти дни бывал постоянно в штабе Верховного, ожидая распоряжений о себе, и если бы приказ был объявлен, нельзя было бы его пропустить, тем более, что все его ждали. Приходится отметить, что «первый приказ Верховного, Николая Николаевича», так же как последний приказ «Верховного, Государя Императора», от 8-го марта генерал Алексеев по соглашению с временным правительством оповещать не решился к русской армии, побоялись в эти дни совершенного переворота передать прощальное слово Царя и вступительный приказ Николая Николаевича.

11-го марта великий князь получил письмо от Временного правительства, подписанное князем Львовым. Из этого письма видно, что оно должно было быть доставлено Николаю Николаевичу до прибытия Его Высочества в Ставку. В этом документе сказано, что Временное правительство незадолго до отречения Государя, обсудив народное мнение, решительно и настойчиво высказывающееся против дома Романовых, пришло к заключению, что оно не считает себя вправе оставаться безучастным к голосу народа и убеждено, что великий князь во имя блага родины пойдет навстречу требованиям положения и сложит с себя командование до прибытия в Ставку.

На это письмо великий князь ответил: «Идя навстречу высказанным желаниям, чтобы я сложил с себя Верховное командование во имя блага родины, я это делаю и рад, что могу вновь высказать любовь к родине, в чем Россия до сих пор не сомневалась, и поэтому отдаю приказ о сдаче командования генералу Алексееву, согласно Положения о полевом управлении войск».

Приводимые мною высокого и глубокого исторического значения данные получены мною, как упомянуто выше, из несомненных источников[11]. Они ясно говорят, что «во имя блага родины» многострадальная родина наша ввергнута была в революционную смуту и анархию руководителями переворота, рискнувшими даже упоминать о «голосе народа», которого никто не спрашивал и никто не слыхал.

Очень любопытно, что Временное правительство только в самом конце мая, т. е. почти три месяца после фактического ухода из армии великого князя, решилось объявить об отчислении от должности Верховного Николая Николаевича. В «Русском Инвалиде» от 27-го мая 1917 года № 122 появился приказ, помеченный от 11-го марта, в котором говорится: Числящийся по гвардейской кавалерии и состоящий по Уральскому и Кубанскому казачьим войскам, Верховный Главнокомандующий генерал от кавалерии великий князь Николай Николаевич отчисляется от должности вследствие его ходатайства об освобождении от верховного командования и освобождается от службы.

В этом приказе помещена неправда о «ходатайстве Его Высочества об освобождении от верховного командования». Такого ходатайства не было.

Сдача великим князем верховного командования генералу Алексееву повергла всех в полное уныние, и стало ясно, что революция теперь не остановится и скорая погибель армии, а с ней и России неизбежны. Ставка при этом хорошо понимала, что генерал Алексеев Верховным Главнокомандующим ни по своему характеру, ни по своим способностям, ни по системе своего труда, при котором он стремился одинаково внимательно разрешать и крупные и мелкие вопросы, быть не может.

Генерал Алексеев был ценный начальник штаба и не более.

Приходится вновь отметить, что разочарование в эти моменты у всех было велико, и горькое чувство сознания грядущей гибели Родины охватило все большее и большее число лиц.

Отрекся Государь, принудили отказаться принять царство великого князя Михаила Александровича и не допустили стать Верховным великого князя Николая Николаевича. Романовы, которых народ поминал на ектеньях, могуче жил с ними 300 лет, ушли, и трудно было допустить, что случайные деятели, выдвинутые революцией и толпой, смогут их заменить и продолжать вести не только великую войну, но и перестраивать Россию на новый лад. Пропали все надежды, стало нетерпимо тяжело. Генерал Алексеев не радовался своему назначению Верховным Главнокомандующим.

Великий князь отбыл в Крым, где стал жить уединенно частным человеком.

Через несколько дней генерал Алексеев, по моему ходатайству, разрешил мне выехать из Ставки.

Адмиралу Нилову разрешено было уехать из Ставки еще 11-го марта. Константин Дмитриевич отправился в Царское Село. С большой грустью расстался я с этим прямым, честным, глубоко преданным Государю и России человеком. За два с половиной года, когда мы вместе находились при Царе, я ни разу не заметил, чтобы К. Д. Нилов вел себя не искренно. Положение его бывало нередко весьма тяжелое, так как Императрица Александра Федоровна не благоволила к нему и считала Нилова враждебно к ней настроенным, однако Константин Дмитриевич всегда прямо высказывал свои мнения и был один из тех, кто не только открыто, но и резко отзывался о Распутине; находя, что «старец» губит престиж Царского Дома, он всегда убежденно говорил, что вера в Распутина основана только на суеверном страхе Государыни к нему. Нилов сердечно жалел Государя, понимал, как он одинок и как в своем служении России Царь никогда не преследовал личных и династических интересов.

Д. Дубенский.

Италия.

9-го июля 1920 года.

Дополнение:

Допрос генерал-майора Д. Н. Дубенского{185} следователями ЧСК Временного правительства 9 августа 1917 года[12]

Содержание: Назначение Дубенского в ставку историографом. Газета «Русское Чтение». Получаемая на газету субсидия. Свитский поезд. Рост влияния Распутина. Орлов, Дрентельн, Нилов. Новые назначения, связанные с приездом императрицы. «Пульс» Протопопова. Недоступный кружок. Вырубова. Слухи о совещании вел. князей. Деспотическое влияние бывш. императрицы на царя. Потворство немцам бывш. императрицы. Слухи и разговоры. «Общественное мнение. Глубокая рознь русских интересов с интересами Александры Федоровны». Тяжкая служба в поезде. Великие князья. Секретев{186}. Мнение бывш. императрицы Марии Федоровны. Предложение о переносе ставки в Царское Село. «Тайнички». Тревога в Петрограде. Назначение Беляева{187}. Ненормальность Протопопова. Добровольский{188} и поддержка колонистов. Немецкая Распутинская организация. Манус{189}. О развивавшихся и выяснявшихся событиях февраля. Царь – фаталист. Выдержка или равнодушие? О «событиях» в ставке было не принято говорить. Известие о роспуске Думы и государственного совета. Телеграмма харьковского земства. Командировка генерала Иванова. Телеграмма Родзянки. Легкомыслие Воейкова. Иванов – диктатор. Отъезд царя из ставки на Лихославль. Вести о Временном Правительстве. Поворот на Псков. Генерал Рузский. Поклонники конституции. Попытки вернуть самодержавие. 2 марта. Ночные переговоры Рузского с Родзянкой по прямому проводу. Согласие царя отречься. Сожаление свиты. Экстренное заседание в ставке 27 февраля. После отречения. Свидание с матерью. Возбуждение против Воейкова и Фредерикса. Оплот немцев. Немецкая партия. Арест Воейкова и Фредерикса после отъезда царя. О дневнике Дубенского.

Председатель{190}. – Ваше имя и отчество, генерал?

Дубенский. – Дмитрий Николаевич Дубенский.

Председатель. – Какое официальное положение вы изволили занимать в последнее время старого порядка?

Дубенский. – Я и теперь состою членом совета главного управления государственного коннозаводства. Я был в октябре приглашен в министерство двора состоять в распоряжении министра императорского двора, для ведения записи событий на войне.

Председатель. – Когда состоялось такое ваше приглашение?

Дубенский. – Насколько я помню, 20 или 22 октября 1914 года.

Председатель. – Так что оно было вызвано возникновением войны, и вы должны были быть историографом войны?

Дубенский. – Да, я был на войне. Я, как знающий конское дело, был помощником у князя Щербатова{191}, который был управляющим государственным коннозаводством и ведал пополнением армии лошадьми северо-западного фронта.

Председатель. – Это до вашего назначения историографом?

Дубенский. – Да. Историографом я был назначен с момента войны, 20 или 22 октября. Будучи в трехдневном отпуску в деревне, я, совершенно неожиданно для себя, получил приглашение явиться в канцелярию министра двора, к генералу Мосолову. Телеграмма была такая «Назначены для высочайшего сопровождения. Прибыть в 9 часов утра. Перед отбытием заезжайте ко мне».

Председатель. – Телеграмма была подписана Воейковым?

Дубенский. – Нет, Мосоловым. Я приехал к нему. Он говорит: «Вы назначаетесь сопровождать высочайшие поезда во время следования государя по пути». И в тот же день я выехал. Поехали мы тогда в Барановичи. С этих пор я все время бывал, когда государь был в путешествии, когда же он возвращался сюда, то я никакого отношения совершенно не имел.

Председатель. – Как же сочетаются эти три ваши должности: с одной стороны, вы были в центре коннозаводства, затем вы должны были сопровождать высочайшие поезда, и, наконец, быть историографом войны?

Дубенский. – Я очевидно плохо объяснил. Когда началась война, я был в распоряжении князя Щербатова, мы с ним ездили по фронту и пополняли армию лошадьми. Затем, совершенно не знаю почему, я был призван писать дневник событий войны. Может быть потому меня пригласили, что я был редактором-издателем «Летописи войны». Одним словом, я за два с половиной года не мог доискаться, кто меня рекомендовал и почему я попал. Положение мое до назначения в распоряжение министра двора было очень хорошее, самостоятельное. Я был очень доволен, так как дело конское я очень хорошо знаю.

Председатель. – Но вы знаете также и историческое дело, не только дело конское?

Дубенский – Да, у меня есть труды – «История России», которая написана в картинах и переведена на другие языки, потом «История русского солдата», затем я писал разные исторические исследования. Так что для вас это ясно?

Председатель. – Одна часть для меня ясна, но не ясна другая часть. Повидимому, вы должны были сопровождать высочайшие поезда по должности историографа, чтобы ближе быть к центральной фигуре верховного главнокомандующего?

Дубенский. – Я был отчислен от той должности, и вместо меня там был назначен генерал Петрово-Соловово.

Председатель. – Почему же ваше приближение к верховному главнокомандующему, вызванное возложением на вас обязанности историографа, касалось только высочайших поездок, и в какой связи это находилось с обязанностью сопровождать высочайшие поезда?

Дубенский. – Верховным главнокомандующим был Николай Николаевич, тогда государь только изредка ездил; решено было эти посещения описывать и издавать на казенный счет, под большой цензурой. Вы изволили видеть эти книги?

Председатель. – Видел.

Дубенский. – Это была дневная запись, которая просматривалась, каждый раз в особой комиссии, состоявшей под председательством Мосолова, из Штакельберга, Суслова{192}, Феденко{193}, Дрентельна. Что можно, они пропускали, а что нельзя, вычеркивали.

Председатель. – Но вы не изволили ответить на мой вопрос, который заключается в том, почему историографу нужно было присутствовать и писать историю только во время поездок?

Дубенский. – Дело в том, что государь в то время не был главнокомандующим. Книга называется «Его величество в действующей армии», и было строго указано отнюдь не касаться верховного главнокомандования, а только пребывания государя в войсках. Так что, когда государь возвращался сюда, моя деятельность прекращалась, и то, что делалось в Царском Селе, что делалось в Петрограде, меня совершенно не касалось. Вам это ясно или нет?

Председатель. – Да, это несколько яснее теперь. Таким образом, вы не должны были описывать войну, а должны были описывать только поездки бывшего императора?

Дубенский. – Все, что касается войны, меня очень интересовало и интересует, но это все вычеркивалось совершенно. Например, в самом начале, когда были у нас успехи в Восточной Пруссии, я сказал, что успехи в Восточной Пруссии потому не развились, что их своевременно не поддержали, но тогда мне заявили: «Это будущий историограф опишет, а вы должны написать только, что государь приехал и уехал». Сказать можно было только, что в это время дела наши в Пруссии шли успешно, общего описания мне не разрешалось. По этому поводу я много спорил, так как книга выходила очень сухая, нельзя было касаться ничего, кроме фактической стороны. Это было даже не историческое описание, а более широкий камер-фурьерский журнал.

Председатель. – Теперь это совершенно ясно. Скажите, а те деньги, которые вы получали в главном управлении по делам печати, находились в связи с этим делом?

Дубенский. – Ни в малейшей связи. Деньги эти, как вы изволите знать, крайне небольшие, шли на возмещение расходов по очень дешевой, издаваемой мною газете «Русское Чтение».

Председатель. – Что это была за газета?

Дубенский, – Это была газета народная. Сначала она выходила два раза в неделю. Издана она была по моему личному почину и на мои личные деньги. До первой революции я ни копейки не получал и не хотел получать, а после революции, когда вместо 60 тысяч подписчиков, осталось 20 тысяч, мне выдавали сущие гроши. После революции у меня тираж пал совершенно.

Председатель. – У вас тираж пал, но субсидии эти продолжали вам выдавать, и за последние годы они увеличились?

Дубенский. – Да, за последние два года.

Председатель. – Позвольте проверить точность цифр: в 1913 году вы получили 4 тысячи, в 1914 году – 9 тысяч, в 1915 – 12 тысяч, в 1916 – 30 тысяч? Чем объясняется рост этих выдач?

Дубенский. – Я большое количество газеты посылал в армию и, затем, вследствие непомерного вздорожания всего. Сначала газету можно было издавать, имея некоторую даже пользу, и она стоила 2 руб. 50 коп.

Председатель. – За 2 руб. 50 коп. можно было получать газету два раза в неделю?

Дубенский. – Да. Потом цена газеты стала повышаться, и она стоила 2 руб. 90 коп., потом 3 руб. Все это такие мелкие цифры, которые не давали возможности вести газету, но я ее держал, что у меня в это время был контракт с Метцелем, который давал мне в год за объявления до 30 тысяч. Тогда субсидии почти не нужно было, но когда началась война, и когда объявления все рухнули, то чтобы поддержать газету, мне дали субсидию. Позвольте вам сказать, что моя газета была, конечно, правая, но беспартийная.

Председатель. – Но она была политическая газета?

Дубенский. – Разрешите для окраски сказать, что я Глинкой-Янчевским{194} и другими крайними правыми обвинялся в том, что я издаю газету на финляндские деньги, и я его привлек к суду.

Председатель. – И что же, суд его обвинил?

Дубенский. – Да, но потом я его простил.

Председатель. – Вы давали какой-нибудь отчет в расходовании этих сумм?

Дубенский. – Нет, не давал.

Председатель. – Как же вы смотрели, почему вам даются эти деньги, почему государству нужно поддерживать «Русское Чтение»? Как вы это объясняли?

Дубенский. – Объяснял я тем, что к газете хорошо относились, в особенности мои подписчики.

Председатель. – Их было у вас много?

Дубенский. – Главным образом, у меня были крестьяне; высший мой подписчик, можно сказать, был сельский священник.

Председатель. – Теперь эта газета не издается?

Дубенский. – Да, она временно прекращена, потому что теперь невозможно издавать, нет бумаги.

Председатель. – Вы начали ответ на мой вопрос о том, почему вам выдавались деньги?

Дубенский. – Только потому, что газету совершенно невозможно было без этого издавать. До войны, когда были объявления, можно было издавать. Меня это дело интересовало, я находил, что народу нужно говорить, и все время говорил, главным образом, о необходимости просвещения, но по возможности не касался борьбы партий. Меня обвинял в кадетстве тот же Глинка. Произошло это вот почему. Помните, было предположение, что газета «Речь»{195} издается на финляндские деньги? Печатались и моя газета и «Речь», обе в типографии «Слова».

Председатель. – Разрешите вас просить в эту сторону не уклоняться, это нас очень далеко заведет. Так что вы были до такой степени беспартийны, что вас упрекали в кадетстве. Но позвольте вас спросить, ведь и другим издателям было тоже тяжело, почему же на вас пал такой счастливый жребий? Вы обращались к кому-нибудь с ходатайством, выхлопатывали себе эти деньги?

Дубенский. – Я обращался с ходатайством в главное управление по делам печати. Единственно, что я могу сказать, это – что у меня довольно много серьезных сочинений, например: «История России», «Картины Родины», «История Русского Солдата». Это большие сочинения; поэтому я всегда котировался среди лиц. Я никогда не был крайним, хотя я не хочу себя обелять. Одним словом, я считал, что необходимо народу говорить именно о просвещении.

Председатель. – Генерал, скажите, а что вы раньше делали? Вы изволили служить по коннозаводству, а ваше основное занятие?

Дубенский. – Я долго служил в генеральном штабе.

Председатель. – Вы кончили академию генерального штаба?

Дубенский. – Не кончил по болезни. Несмотря на то, что я не кончил, я был назначен в генеральный штаб по распоряжению генерала Обручева{196}. 20 лет я был делопроизводителем мобилизационного отдела. Ко мне хорошо относился генерал Обручев и благодаря ему я принял участие в литературе, был секретарем «Русского Инвалида», написал «Коннозаводство и перевозочные средства», по которому до сих пор учатся в академии. Генерал Обручев, вместе с благословением, сказал мне, что нужно издавать «Народную Газету». Но мне на это ни копейки не дали.

Председатель. – Так что ясно, что главная ваша служба протекала в генеральном штабе, и затем вы попутно занимались литературой. Позвольте вернуться к тому моменту наших объяснений, когда вы были назначены сопровождать высочайшие поезда. Когда же вы начали сопровождать отрекшегося императора?

Дубенский. – В 1914 году.

Председатель. – Вы изволили быть назначены в сентябре?

Дубенский. – В октябре.

Председатель. – Это его поездка с 21 октября по 2 ноября?

Дубенский. – Эта поездка в первом томе описана. Позвольте сказать, что во всех этих изданиях я не был материально заинтересован: они производились на казенный счет, проверял министр двора, а деньги шли в распоряжение бывшей императрицы.

Председатель. – Позвольте теперь задать вам общий вопрос, потому что вы, как лицо, причастное к литературе, и лицо, слушавшее лекции в академии генерального штаба, вероятно, можете на него ответить. Что вам известно о политических течениях того времени, насколько эти политические течения и события отражались в том кругу, к которому вы принадлежали? Иначе сказать, восстановите в вашей памяти главнейшие моменты политической жизни России последнего времени, хотя бы те, о которых вы осведомлялись, сопровождая высочайшие поезда. Скажите нам, как они воспринимались окружающими вас лицами?

Дубенский. – Когда я был туда назначен, я был поставлен очень далеко и не ездил в поезде, где ездил государь, а в другом так называемом, свитском поезде. Свитский поезд не значит, что там ехали лица свиты, а ехал служебный персонал, среди которого был я. Нас держали очень далеко, и вначале я даже редко приглашался к высочайшему столу. Я всегда присутствовал, когда государь выезжал к войскам, и все, что он говорил или делал, я записывал. Так что на ваш вопрос, как относились там к событиям, я должен сказать, что многое мне совершенно неизвестно. Не то, чтобы я не хотел вам говорить, но мне неизвестно, и я бы вдался в область фантазии. Потом я был хорош с Орловым, с Дрентельном, с профессором С. П. Федоровым, с генералом Ниловым, и косвенно начал получать кое-какие сведения; остальное же было совершеннейшей тайной. Если вы просмотрели мой дневник, то изволили видеть, до какой степени мы ничего не знали. Так что я вам с удовольствием расскажу, если вы зададите вопрос, все подробности, как относились к известным событиям, но это будет только передача тех разговоров, которые шли вокруг высочайшего поезда. Со мной государь никогда не говорил, – только иногда, как любезный человек, скажет что-нибудь в роде этого: «Легкий у вас слог», «Вы заметили, какие красивые казаки?», «Вы заметили Апшеронский полк?», «Неправда ли, генерал Мищенко{197} имеет бравый вид?» и т. д. Насколько мне известно, и другие мало знали; мы пользовались только службами.

Председатель. – Генерал, вы назвали несколько имен; все это имена лиц, которые были противниками влияния Распутина на государственные дела. Может быть, вы сами, или через них, можете сказать, как усиливалось это влияние, особенно во время отсутствия государя, во время этих поездок? Как реагировали у вас на это усиление влияния?

Дубенский. – Я понимаю, что даю показания в высшей степени серьезные, я человек пожилой, поэтому я прошу вас отнестись к моим словам с полным доверием, и поэтому я отделяю слухи от того, что я знал. Вы изволили спросить, как росло влияние Распутина, но это было в то время, когда нас не было здесь, значит, это были только слухи, которые долетели до нас в ставку.

Председатель. – Они нам не интересны, потому что мы все это знаем по более близким источникам.

Дубенский. – Те лица, которых я знал, были полными противниками Распутина, он пользовался среди них полным презрением, ненавистью. Я сам находил, что это погибель России; нравственный гнет мы все испытывали, и я много раз говорил с Орловым, что нельзя допускать, чтобы такой человек имел влияние. Вероятно, вам известно, что Орлов очень сильно на это реагировал. Также реагировал и Дрентельн, но каждый по-своему: Орлов был более экспансивен, Дрентельн был сдержаннее, он иногда промолчит, но так, что уж лучше бы говорил. Что касается Нилова, то он с глубокой ненавистью говорил о Распутине и, как человек горячий, ругал его невозможными, непечатными словами. То же скажу и про Фредерикса. Вообще все, даже флигель-адъютанты, которых я знал, кроме, может быть, Саблина, который стоял от нас далеко, все относились к Распутину отрицательно. Как росло его значение, я не могу сказать. Я могу сказать только то, что и вам известно, что императрица была встревожена опасностью потерять мужа и ребенка, что она верила, что Распутин их спасет, и до тех пор, пока он находится при них, государь и Алексей Николаевич будут целы, но это все – область фантазии.

Председатель. – Все то, чему вы не были свидетелем, мы установим иными данными; но вы скажите, как отражалось у вас усиление влияния Распутина, в связи с усилением его влияния на императрицу?

Дубенский. – По мнению многих, даже всех, до июня прошлого года, когда императрица почти не бывала у нас в ставке, влияние ее было невелико, но с июня прошлого года, говорят, ее значение сильно возросло. Я знаю, что противником поездок императрицы в ставку был Фредерикс, это он мне сам высказывал: «Я всегда говорил, что не нужно, чтобы императрица была в ставке». Про Распутина он говорил: «Скажите, а Распутин, скверная личность, – о нем много говорят?» Я знаю (не от него, конечно, а от других), что он говорил потом и государю и императрице, что быть в ставке ей не следует.

Председатель. – Как окружающие относились к этим поездкам в ставку? Было ли это естественное желание жены видеть мужа, по мотивам личного свойства совершавшей поездки, или окружавшие вас лица ставили это в связь с какими-нибудь моментами государственной жизни, с влиянием этого негодного человека, о котором не может быть двух мнений?

Дубенский. – Мое личное впечатление, и по разговорам с товарищами, было таково (но это область слухов), что когда императрица приезжала, государь совершенно уединялся, они завтракали, и после завтрака он целый день проводил с ней. Говорят, что в это время, именно с июня прошлого года, с ней приезжала Вырубова, говорят…

Председатель. – То-есть это уже не говорят, это вы видели.

Дубенский. – Да, это я сам видел. И будто бы к этому времени подготовлялись разные назначения. Между нами говорили, что вот приехала, и опять будут назначены разные лица, и, кажется, это действительно совпало. Помню очень хорошо, как в прошлом году приехал Протопопов, я хорошо помню, это было 3 июня. Я его немного знал, помню даже его фразу перед посещением государя, как он прошел в кабинет, а потом подходит ко мне и говорит: «У меня пульс был 120, а теперь 70». Я говорю: «Почему же?» А он говорит: «Я так волновался перед тем, как идти к государю, а теперь успокоился». Когда случилось это свидание, стали говорить, что это неспроста, что, вероятно, Протопопов получит назначение, но опять-таки говорили, что его рекомендует Родзянко, затем, что он проходит через Распутина, и тут опять сплетни.

Председатель. – Ну, сплетни должны быть исключены. Генерал, скажите, пожалуйста, этот дневник несомненно ваш, и вы что знали, совершенно правильно, с объективным спокойствием сюда записывали?

Дубенский. – Не очень спокойно. Я человек нервный, больной и не всегда спокоен.

Председатель. – Вы не замечали, что по мере того, как через Распутина усиливалось влияние императрицы на ход государственных дел, увеличивалась бы и ненависть к бывшей императрице?

Дубенский. – Видите ли, то, что я писал … это … жил же я в Петрограде, видел эту глубокую ненависть к Распутину, к ней. Потом, когда случилось это убийство, насколько я сам негодовал, ведь это действительно было отвратительно, ведь я сам русский человек, я сам ненавидел его и слышал и говорил исключительно с теми, кто его ненавидел. Я никогда его не видал, я избегал, я мог его видеть, но я и Дрентельн, мы избегали его, потому что, помимо моей ненависти, это поставило бы меня в невозможные условия. Я был в стороне, описывал события; вид этого человека мне был бы крайне неприятен, так что ненависть укреплялась. Вы, вероятно, подчеркнули некоторые вопросы, вы может быть мне напомните; так мне трудно говорить.

Председатель. – Да, это именно совпадает с тем, что здесь написано, когда вы отмечаете …

Дубенский. – Здесь, как потом оказалось, было много неверного. Я не был посвящен в то, что делается, приходилось питаться слухами. С Воейковым я никогда … я с ним был нехорош … я не хочу сказать ничего дурного … но мы не симпатизировали друг другу. Но человек безусловно порядочный, хороший, по долгу совести должен сказать, это Фредерикс. Он тоже был сдержан, но ко мне хорошо относился, верил. Он ненавидел этого Распутина; но там был свой, очень плотный, недоступный чужому влиянию кружок, в который никого не пускали.

Председатель. – Да, но кроме Вырубовой, кого вы может назвать?

Дубенский. – Не знаю. Я думаю даже, что Воейков бывал по необходимости, не думаю, чтобы он очень тяготел. Эта область мне совершенно неизвестна, я просто боюсь вам передать не то, что было.

Председатель. – Скажите, генерал, что вы знаете по вопросу, о котором упоминается в вашем дневнике, о совещаниях великих князей, направленных против Александры Федоровны, и о приглашении бывшей императрицы в Англию?

Дубенский. – Мой сын до академии служил в конной гвардии, и был очень хорош с Дмитрием Павловичем{198}, и я был хорош с ним. Это была область слухов, не знаю, было ли это совещание, или это область предположений. Я не могу в точности сказать, что там было, но слух передавался.

Председатель. – Да, но эти слухи, эти сведения вы получали от совершенно определенных лиц, от лиц, ближе вас стоявших к событиям?

Дубенский. – Тут, вероятно, написано. Я ни малейшим образом не хочу скрывать ничего; если вы мне прочтете, я вам подтвержу; но, сколько мне помнится, все это область моих предположений. Ведь это, кажется, вы просматриваете декабрь; это было необычайно смутное время: разговоры, угнетенное настроение, неизвестность, когда поедем, куда поедем. Спрашиваешь кого-нибудь. Говорят: «уезжаем»; потом говорят: «нет, не уезжаем»; было такое положение, что я не мог сказать семье, когда мы едем и куда едем.

Председатель. – У нас категорически говорится (читает): «По желанию императрицы Александры Федоровны, назначен кн. Голицын вместо Трепова{199}». Конечно, вы не были очевидцем, но вам это было известно от других.

Дубенский. – Да, это я могу подтвердить. Это единогласно все говорили, безусловно. Я настолько в этом был уверен, что и поместил. Про него говорили, что он человек порядочный, но совершенно не подготовлен, назначен совершенно неожиданно. Я и считал своим долгом все то, что я слышал, заносить в дневник, потому что все, что мы пережили, все это события громадной важности, и, насколько было возможно, я считал нужным записывать.

Председатель. – Вы изволили сказать об одном приезде Протопопова. Это единственный был приезд на ваших глазах?

Дубенский. – Нет, он потом в октябре был.

Председатель. – Ну, и что же, имея привычку записывать, разве вы не ставили ему вопросов более общественного характера, чем вопрос о его пульсе?

Дубенский. – Это он сам тогда сказал; я просто рассказал это, как картину его характера. Он был человек взвинченный, об этом говорить не стоит; но помню, в октябре, когда он только что был назначен, перед тем он был на высочайшем обеде и сказал мне: «Заезжайте завтра ко мне». Так как это был новый министр, мне было интересно, и я поехал к нему, в поезд. Это было часов в 11, он не вставал еще, в салоне сидел Курлов{200}, и когда я пришел, Курлов сказал: «Сейчас Ал. Дм. придет». Действительно, он вошел, был очень щеголеват, весел, и я помню его фразу, которую должен вам передать: «Вот вы всегда были правее меня, а теперь я правее вас». Я говорю: «Почему? Теперь все правые, теперь война». А он говорит: «Нет, нет, вы были правей, а теперь я правей», и затем начал шутить, он был очень любезен, charmant, и стал говорить, что у него идеи в голове …

Председатель. – А вы выражали в этом сомнение?

Дубенский. – Нет, не выражал, но ведь трудно с ним говорить, он очень много говорит. Курлов все время молчал, а он к нам обращался. Говорил, что влюблен в государя и в государыню. Затем он приезжал, кажется, еще раз, но я был послан на фронт и его не видал. Относилось к нему большинство с сомнением, а Нилов прямо говорил, что это министр на три недели.

Председатель. – У вас имеется запись касательно бывшей императрицы: вы говорите о том, что она держит в полном подчинении своей воле царя, а дальше говорите и о другом факте, который ей приписывался, о том, что она выдвигает плохих людей, чуть-что не шпионов.

Дубенский. – Да, это я могу сказать: государь был в полном подчинении. Достаточно было их видеть четверть часа, чтобы сказать, что самодержцем была она, а не он. Он на нее смотрел, как мальчик на гувернантку, это бросалось в глаза. Когда они выезжают, и она садится в автомобиль, он только и смотрит на Александру Федоровну. По-моему, он просто был влюблен до сих пор, какое-то особенное чувство было у него. А относительно шпионов, вероятно, это была область … ведь это такое страшное обвинение, что по долгу совести я сказать не могу. Мне говорили, что Протопопов издавал «Русскую Волю» и целый ряд таких, но я не могу утверждать, кто там шпион. Безусловно, говорили о Штюрмере{201}, называли его дрянным человеком. Нилов прямо говорил, он человек несдержанный, он прямо говорил Долгорукову, когда его сажали за стол рядом со Штюрмером: «Не сажай меня рядом с этим мерзавцем».

Председатель. – Какова же была подкладка такого отношения Нилова к Штюрмеру?

Дубенский. – Про Штюрмера говорили, опять в области предположений, что он нечист в денежных делах, что он сторонник мира; все это на такого горячего человека и глубоко преданного России, как Нилов, производило довольно сильное впечатление. Я прямо и определенно должен сказать, что считаю Нилова кристальным человеком; он безусловно предан государю, теперь уже, конечно, мы с ним вместе присягали, но его нельзя было никакими милостями купить, императрица его имени слышать не могла.

Председатель. – На странице шестой вашего дневника имеется такая запись: «Драматичность положения в том, что императрицу определенно винят в глубочайшем потворстве немецким интересам. Все думают, что она желает мира, желает не воевать с Германией. Создает такие партии внутри России, которые определенно помогают Вильгельму воевать с нами. Я лично этому не верю, но все убеждены, что она зная многое, помогает врагу. – Распутин был будто бы определенный наемник немцев».

Дубенский. – Я помню, это в январе было, когда говорили то про Распутина, то, что императрица сочувствует этому, и тогда меня все осаждали, даже свои домашние говорили, вот вы так говорите, а на деле вот какие явления: Распутин, это – наемник. Трудно было этому противоречить, и я счел долгом записать, что все говорят. Я, например, не могу до сих пор допустить, чтобы она могла выделять интересы Германии. Это очень бессмысленно прежде всего. Ведь она была матерью будущего русского императора.

Председатель. – Генерал, очень интересно, как получились эти записи? Откуда это началось? Позвольте поставить вам вопрос. Я мог слышать вести, живя в другом городе и не соприкасаясь с лицами, которые окружали императора, мог занести это в свой дневник, но у меня эти слова стали бы звучать совсем иначе. Вы же ездите в свитском поезде, со служащим персоналом, сообщаетесь в наших поездах, хотя бы с Ниловым и другими, и заносите все это в ваш дневник. Ваша запись есть нечто особое, что заставляет внимательнее относиться. 28 декабря вы были в Петрограде?

Дубенский. – Тогда, вы сами помните, какие были всюду разговоры. Придешь из своего кабинета в семью, к детям, где сидят люди, принадлежащие к обществу, все-таки к более, позвольте так сказать, высшему обществу: мой сын – лицеист, окончил, у него была масса лицеистов, второй сын, старший, – конногвардеец, у него была масса конногвардейцев, и тогда все это говорили. Я мог бы это и не записывать, но я наврал бы в моем дневнике, я не для вас писал, а для себя, я не мог указать, кто говорил, все говорили. Нилов говорил то же, что я: «Я не могу допустить, чтобы она была изменницей, но она сочувствует им, это видно!»

Председатель. – Значит, это «все говорят» нужно понимать так, что это говорилось не только в среде вашей семьи и детей, но и в среде Нилова, Дрентельна, Орлова?

Дубенский. – Нет, Дрентельна не было, Орлова не было, и Долгорукова я не видал, а в декабре, когда был в Петрограде, я и Нилова не видал, и этот слух относится всецело к петроградским слухам. Имейте в виду, что, когда я приехал в Петроград, я держался особняком.

Председатель. – Для меня это совершенно ясно, но 28 декабря генерал Дубенский заносил в свой дневник: «Драматичность положения в том, что императрицу определенно винят в глубочайшем потворстве немцам и немецким интересам» и т. д. Так что это, повидимому, не только мнение улицы, толпы, не только товарищей вашего сына, но и мнение окружающих императора и императрицу.

Дубенский. – Мнение общества. Я отлично понял, что вы спрашивали не к этому моменту, я нарочно говорил о Нилове, я в этот момент не говорил с Ниловым. Все говорили, отличия нет, я передавал настроение всех.

Председатель. – Но и вашей среды?

Дубенский. – Да, да, всех, всех. Я помню, как писал. Я прошел из гостиной к себе в кабинет и с ужасно тяжелым чувством писал, что императрицу обвиняют в шпионстве, и обвиняет кто же? Все мои знакомые.

Председатель. – Вот другое место вашего дневника: «Слабое, плохо организованное правительство наше, с государем во главе, с Протопоповым, жалким стариком кн. Голицыным, начинает бороться, но ничего не выйдет, ибо очень плохи сторонники правительства; а между тем должно уступать требованиям взволнованного общества. Надо беречь престиж царской власти, но едва ли можно сохранить самодержавие. Слишком проявилась глубокая рознь русских интересов с интересами А. Ф. Не следует собирать Госуд. Думу 12 января, ибо ничего не выйдет, кроме скандала. Заседание будет полно протеста и всяких оскорблений; кроме того, такая бунтующая Дума вредна. Сам роспуск, т. е. не открытие ее, пройдет без больших осложнений. Покричат рабочие, напишут грозные статьи газеты, и все; но при условии, чтобы власть была твердая у правительства и понимающая интересы России». Этот факт, который вы отмечаете в результате своего наблюдения о существующей глубокой розни русских интересов с «интересами императрицы», это – как вывод из всего.

Дубенский. – Как результат всего того, что я переживал. Что же мог в декабре Голицын? Ведь это ужас брал. Я желал твердой власти. Я ведь это для себя писал, я искренно говорю, нужно было пойти, нужно было что-нибудь сделать, нельзя же было слушать балаболку эту, Протопопова. Поэтому, если вы будете требовать от меня протокольных сведений, я не могу вам их дать. Я могу сказать только то, что я переживал. Как это было трудно, все эти два с половиной года служить в этом поезде, это такая каторга, которой я не знаю подобной. Все не так. Мой сын пять раз был ранен, я сам побежал бы на войну, я все отдаю войне, я целиком русский человек, и я вижу, что ничего не выходит; ходим мы кругом да около. Не было талантливых людей, не было даже горячих людей, были порядочные люди, но такого … Должен быть в этой войне размах широкий. Как Вильгельм ведет дело, а как мы! Ведь я это видел, вы думаете это легко переживать? Это очень трудно переживать.

Председатель. – Вы отмечаете: «Теперь, все Владимировичи, все Михайловичи в полном протесте императрице; это просто по недоразумению и по желанию прислужиться «обществу»».

Дубенский. – Это мое личное мнение, что люди, которые так были заинтересованы, которых все положение было создано в прежнем царствовании, не думаю, чтобы они искренно желали таких перемен. Просто они испугались.

Председатель. – Да, но они стояли на точке зрения своих интересов, а интересы их подсказывали им невозможность существования с продолжением влияния Распутина и распутинства после его смерти.

Дубенский. – Да, да, их это очень оскорбляло, я это знаю. Я высоко ценю Дмитрия Павловича. Он очень сдержанный и очень умный человек, с огромной волей; но видно было, что его это возмущало, и их это обижало. Всех их отмели, остался этот неудачный человек.

Председатель. – Кто неудачный человек?

Дубенский. – Распутин. Они прежде, как будто, не говорили об этом. Должен сказать, что я их мало знал. Я встречал их только в свитском вагоне.

Председатель. – Какое вы имели отношение к Секретеву, вы с ним были знакомы?

Дубенский. – Я с Петром Ивановичем был знаком. У меня были с ним простые отношения, он очень любезный человек, очень неглупый, я не помню, где я с ним познакомился.

Председатель. – Вы не знали про эти его дела со всякими поставками?

Дубенский. – Очень много о нем говорили, но я этому не верил. Про него ужасно много гадостей говорили. Когда бывало я приезжал, товарищи мне говорили: «Охота вам с Петром Ивановичем?». Но я не верил. Во-первых, когда я у него бывал, я видел, что он жил очень бедно, жена его очень скромная женщина, он с утра до ночи был занят, но так как он действительно крутил громадные дела, то всегда ему это и приписывали. Я его не оправдываю, но я рассказываю, почему я с ним знаком. Он интересный человек, умный, но я с ним никаких дел не вел, так что, например, я так и не мог получить от него автомобиля, когда весь Петроград получал. Он не давал не только никаких потворств, но даже нормального: мне было разрешено приобрести автомобиль, но он давал такую дрянь, что было совершенно невозможно. Он был интересен, иногда устраивал у себя каких-нибудь песенников.

Председатель. – Со слов Чернышева{202} вы говорите о Марии Федоровне (читает): «Императрица Мария Федоровна говорила: «Я верю, что господь помилует Россию, и императрица Александра Федоровна должна удалиться. Как это будет – не знаю; о будет… Может, Александра Федоровна сойдет окончательно с ума, может быть, пойдет в монастырь или вообще пропадет»… Состоящий при Марии Федоровне кн. Шервашидзе сказал: «Я надеюсь, что Николай-угодник спасет Россию; но сохранит ли он династию – я сомневаюсь».

Дубенский. – Совершенно верно. Очень много говорили об этом. Мне сам кн. Орлов говорил, что нужно императрицу куда-нибудь убрать – в Ливадию – куда хотите, но чтобы она там жила, иначе это кончится величайшим крахом. Говорили и про монастырь, говорили все то, что вы, вероятно, знаете. А что Чернышев сказал – это несомненно исторические сведения; потому я их и записал.

Председатель. – Между 15–22 января вы пишете (читает): «Говорят опять о переменах и о враждебности великих князей к царской семье. Государь не решается уехать в ставку, так как боится оставить семью. Сюда вызывается гвардейская кавалерия с фронта, ибо опасаются волнений. Мне кн. Оболенский{203} передал, что распоряжение о переводе гвардейской кавалерии последовало по приказанию государя, который сказал, что для отдыха следует поочередно направлять в Петроград сначала 3-ю гвардейскую конную дивизию, затем 1-ю и потом 2-ю. В Царское Село командируется гвардейский экипаж{204}, так как сводный полк не очень надежен». Что вам давало основание сделать эту запись о боязни государя оставить семью?

Дубенский. – Это все говорили. Когда приезжаешь в канцелярию, то спрашиваешь: «Когда поедем?» – «Неизвестно».

Председатель. – Под 11–12 февраля вы делаете такую запись (читает): «17 февраля вступает в должность генерал-адъютант Алексеев; у него остается Гурко{205}. Говорят, что ставка будет в Царском, т. е. там останется государь и очень ограниченный при нем состав. Если это осуществится, будет неладно. Влияние Александры Федоровны вырастет, а это не на пользу интересам России».

Дубенский. – Опять-таки должен сказать, что когда я это писал, то, я помню, я не хотел сказать, что будет явная измена, но вообще такое влияние женское в таком серьезном деле, как в ставке, где с утра до вечера все должны работать, влияние Александры Федоровны и всей женской компании несомненно имело бы ужасное действие.

Председатель. – Вы в предыдущей записи заносите слова императрицы Марии Федоровны о том, что «Александра Федоровна совсем сойдет с ума». Разве окружающие лица считали, что Александра Федоровна нездорова психически?

Дубенский. – Мы считали, что то, что делается по отношению к Распутину, ее мистическое настроение, совершенно не соответствует духу православной церкви, потому что все эти тайнички – это психоз.

Председатель. – Что значит тайнички?

Дубенский. – Это в соборе маленькие ниши, где она молилась, в старину это называлось тайнички. Это показывало, что у нее крайне потревожены нервы. Это не мои слова, это слова Марии Федоровны, которая считала, что она ненормальная и сумасшедшая, и думала, что она совсем сойдет с ума. Лично я, например, в этом отношении не согласен с Марией Федоровной. Я нахожу, что императрица Александра Федоровна в высшей степени нервный человек, но твердый, и до сумасшествия далеко.

Председатель. – 22 февраля, в среду, вы начинаете свою запись словами (читает): «Отъезд государя в ставку. Этот отъезд был неожиданный, многие думали, что государь не оставит императрицу в эти тревожные дни. Вчера прибывший из Ялты ген. Спиридович говорил, что слухи идут о намерении убить Вырубову и даже Александру Федоровну, что ничего не делается, дабы изменить настроение в царской семье, и эти слова верны». Почему вы делаете эту запись? Как вы объясняете этот неожиданный отъезд в эти тревожные дни?

Дубенский. – У меня 21-го был Спиридович, который только что приехал из Ялты; он часа полтора сидел и рассказывал то, что я записал. Он признавал, что уезжать из Петрограда невозможно, потому что тут накопляются такие события, которые, по его мнению, должны были бы государя остановить. Простите, я не совсем понял ваш вопрос.

Председатель. – Эта запись состоит из двух частей; вы изволили сейчас повторить вторую запись, а меня интересовала первая – почему вы и другие думали, что государь не оставит императрицу в эти тревожные дни, и чем вы объясните неожиданность этого отъезда?

Дубенский. – Насколько я припоминаю, кажется, было так: государь ехал на короткое время, 1 марта он должен был вернуться сюда, и решено было, что он поедет, а 1 марта вернется, и уже тут были разговоры о создании нового ответственного министерства, был целый ряд соображений; но, очевидно, что-то произошло, что мне, вероятно, было неизвестно, почему мы вдруг, внезапно уехали. Какие были соображения, я не могу вам объяснить. Вероятно, Алексеев его вызвал или были какие-нибудь события, о которых я не знаю.

Председатель. – Как вам объяснял ген. Спиридович свой приезд в Петроград?

Дубенский. – Когда Спиридович приехал ко мне утром, он говорил, что у нас идет полное падение императорской фамилии, и ничего ровно не делается для того, чтобы поднять ее престиж. Что в Ялте можно многое сделать, в смысле призрения раненых и больных, и он многое сделал, но все это по личному своему почину, и никто даже не подумал присоединить к этому имя государя и государыни, о них совершенно забыли, и это в самой резиденции государя, а вместо того идут разговоры, что хотят Вырубову и государыню убить. Он приехал хлопотать о создании каких-то новых учреждений в Ялте.

Председатель. – Генерал, что предпринималось в связи с ожидавшимися волнениями в Петрограде? Кое-что вы занесли в свой дневник – это перемена частей гарнизона, замена одних другими, а еще что?

Дубенский. – Положительно не помню. Я потом узнал о пулеметах. Должен сказать, что я оказался очень не прозорливым: я думал, что никакого восстания не будет, это было мое искреннее мнение. Поэтому, когда я уезжал, жена и дети волновались, а я говорил: «Не стоит волноваться, ничего не будет». Оказалось, что я ошибся.

Председатель. – Я пропустил одну запись, более раннюю, на которой мне хотелось бы остановить ваше внимание; она относится к 4–6 января. Вы пишете: «Определилось, что Государственная Дума и государственный совет соберутся не 12 января, а 14 февраля. Это очень мудрое решение, ибо собрать Государственную Думу в дни, когда ждут и жаждут всероссийского скандала, немыслимо. В этот месяц многое успокоится, забудется, произойдут события, и Государственная Дума может начать свою деятельность».

Дубенский. – Вас, вероятно, интересует выражение «произойдут события»?

Председатель. – Да.

Дубенский. – Я помню, это события на фронте, т. е. то, что заставит Думу немножко спокойнее отнестись к политическим событиям. Я ничего не знал и не мог намекать на что-нибудь другое.

Председатель. – Вы не знали о вызове Маклакова ко двору и о проекте манифеста, который он писал, о предложении не прерывать занятий Думы, а распустить ее?

Дубенский. – Эти разговоры были в обществе, а о вызове Маклакова я не слышал. Если бы я слышал, я бы наверное занес это.

Председатель. – Я пропустил еще другое место, относящееся к тому же времени. Вы отмечаете в дневнике 5 января: «Назначен военным министром ген. М. А. Беляев, а Шуваев{206} ушел в государственный совет. Шуваев был очень ограниченный и лукавый человек, улыбавшийся Думе». Вы не знаете об обстоятельствах назначения Беляева, и почему у вас составилось представление о Шуваеве, как о человеке, улыбавшемся Думе?

Дубенский. – Я видел его в Думе и видал в ставке. Я слышал его различные мнения, и в ставке он говорил совсем не то, что говорил в Думе. Когда он бывал в Думе, он всегда шел с открытыми объятиями. Шуваев честный человек, безусловно, в смысле материальном.

Председатель. – К 29 января относится такая запись: «Узнал, что захворал наследник. Сергей Петрович Федоров бывает ежедневно в Царском Селе. У наследника кровоизлияние внутрь около почек или в почки. Состояние тревожное. Императрица мрачна, красна лицом, молчалива и грозна. Государь – ничего, как всегда».

Дубенский. – Это со слов Сергея Петровича.

Председатель (читает дальше): «Катенин{207} мне сказал, что Протопопов ненормален, и убеждается в этом ежедневно. Показывал мне записку, где набросаны отдельные слова». Что это за записка?

Дубенский. – Я ее видел. Это прямо записка сумасшедшего. Просто клочок бумажки, четвертушка, и там слова: «Москва», «Поддержать», еще что-то, какие-то отрывки.

Председатель. – Это вам показывал Катенин?

Дубенский. – Да, показывал и говорил с возмущением. Он приехал с доклада, вынул из портфеля и показал; было написано синим и красным карандашом.

Председатель. – Зачем ему передал Протопопов эту бумажку?

Дубенский. – Как руководящее основание к деятельности. Катенин говорит: «Я взял и сказал: хорошо, хорошо, я все сделаю».

Председатель. – Т. е. ответил так, как отвечают сумасшедшим?

Дубенский. – Нет, просто успокаивающе: «Хорошо, хорошо, я все сделаю». Эта записка была настолько любопытна, что я об этом занес. Он мне показал, как образец.

Председатель. – 26 января вы пишете: «Идет разумный поход на Протопопова. С немцами, говорят, министр юстиции хорошо дело делает и всю ликвидацию ликвидировал. Все уверены во взятках и в высокой поддержке колонистов». Каково происхождение этой записи?

Дубенский. – Это говорили, кажется, про Добровольского. Не помню, кто сказал, но это слух.

Председатель. – Но не можете ли вы определить, тут записано в несколько неопределенной форме: «С немцами, говорят, министр юстиции хорошо дело делает и всю ликвидацию ликвидировал».

Дубенский. – Говорили, что он уничтожил ликвидацию немецкого землевладения, что все это прекратил. Это мне передавали.

Председатель. – «Все уверены во взятках и в высокой поддержке колонистов». Что это значит?

Дубенский. – В высокой поддержке колонистами министра. Но это область слухов; я не знаю, насколько это обвинение верно. Когда пишешь дневник, то все слухи записываешь.

Председатель. – Под 6 января у вас записано: «Стало известно, что в Лондоне, на место скончавшегося Бенкендорфа{208}, назначен бывший министр иностранных дел С. Д. Сазонов{209}, убежденный враг немцев. Интересно, что про него сказал Штакельберг: «Это слишком хорошо для англичан и, очевидно, не очень хорошо для немцев». В этой небольшой фразе все сказано: все для немцев со стороны наших немцев». Какой смысл вы вкладывали в эту фразу: «Это слишком хорошо для англичан»?

Дубенский. – Тот смысл, что он являлся горячим сторонником интересов Англии. Должен оговориться, это сказал барон Штакельберг, он безусловно немецкого происхождения, но я отнюдь никого не мог подозревать, чтобы он мог поддерживать немцев.

Председатель. – Какой это Штакельберг?

Дубенский. – Очень дельный человек, он церемониймейстер императорского двора, о нем в дневнике дальше есть. Но были такие разговоры, что англичане слишком нас третируют, слишком выдвигают собственные интересы, и поэтому, если попадет к ним такой посол, как Сазонов, то они еще больше поднимут голову и будут нас уже совершенно презирать. Вот в каком смысле, а не в смысле измены.

Председатель. – Тут еще вопрос (читает): «Многие начинают говорить о значении немецкой Распутинской организации. Манус – душа всех друзей немцев; он финансист, по имени Игнатий Порфирович». Что вам известно об этой душе всех друзей немцев?

Дубенский. – Я помню, в каком-то банке говорили о значении Распутина. Мне это довольно значительный человек говорил, член правления банка, Азиатского, кажется. Он говорил: «Вы неправильно смотрите на дело. Не Распутин, а Манус ведет всю эту немецкую затею, через него деньги идут, и на эти деньги содержится Распутин». Вот что я слышал, и это записал. Не то, что я не хочу, но действительно не могу сказать, кто это мне сказал; это городской слух.

Председатель. – В январе у вас был разговор с Воейковым, в Царском Селе: «7-го января выехал в Царское Село, в 10 ч. утра. Был у Воейкова. Он бодр, торжественен, но видимо озабочен. Я говорил ему, что надо сообщать народу и армии то, что делается в России, что обеспокоено преимущественно городское петербургское и московское интеллигентное общество, но народ пока спокоен. Надо давать не глупые правые органы, а такие, которые создают спокойное правое настроение. Я сказал Воейкову то, что искренно думал. Случилось политическое убийство, и ничего более. России нет дела до этого, а царскому дому лучше, хотя временно Александра Федоровна огорчена. Нельзя придавать этому значения, и сказал далее, что диктатор продовольствия необходим, без него ничего не выйдет, и хлеб останется нераспределенным. Воейков вполне разделил мою точку зрения и сказал, что скажет Протопопову о снабжении народа вестями». Вот содержание вашей беседы, ясно и точно изложено. Но как же вы представляли себе связь Воейков – Протопопов?

Дубенский. – Я к Протопопову имел очень мало отношения. Мы за последнее время очень много говорили, что действительно народ ровно ничего не знает, и до народа не доходят даже обычные известия с войны. Ведь газеты в толпу народа не идут. Говорили, что нужно непременно сообщать, что происходило. Я думал, что на первое время надо давать раз в месяц: в январе происходило то-то, царь был там-то, мы укрепились там-то, и такие-то законы изданы. Воейков сказал, что собирался сказать Протопопову, но из этого ровно ничего не вышло.

Председатель. – Это все запись, в которой вы сообщаете нечто со слов наших собеседников. Мне бы хотелось, чтобы вы подробнее остановились на событиях, которых вы были очевидцем на-днях, предреволюционных и революционных. Может быть, оторвавшись от дневников, вы расскажете, как доходили до вас сведения о том, что делалось здесь. Вы с 22 февраля в действующей армии. Может быть, вы установите изо дня в день не только как вы, будучи в Могилеве, воспринимали события, но и как они в вашем сознании развивались?

Дубенский. – Я прошу помочь мне. Я довольно хорошо все помню, но боюсь впасть в ошибку. Когда мы туда приехали, нас встретил Алексеев, так что ничего необычного не произошло. Так прошло 23-е, 24-е (февраля); 24-го было настолько спокойно, что я переговаривался по телефону с семьей (говорили мы с Царским), и мне сказали, что семья здорова, и ничего особенного нет, но к вечеру стали получаться какие-то сведения, что там начались беспорядки.

Председатель. – У вас отмечено: «24-го, пятница. Могилев. Такая бесталанная жизнь».

Дубенский. – Да, ведь я никогда не хотел своих сослуживцев … я ведь тут некоторых ругаю, это ужасно тяжело.

Председатель. – Да, но это ведь не касается дела, нас интересуют только некоторые моменты (читает): «Тихая бесталанная жизнь, все будет по-старому. От «Него» (с большой буквы) ничего не будет, могут быть только случайные внешние причины, кои заставят что-либо изменить». Затем, вы говорите о том, что получены сведения о заболевании детей, Алексея, Ольги{210} и Татьяны{211}, корью. Так прошло 24-ое. Вы отмечаете сведения из Петрограда: «В Петрограде были голодные беспорядки, рабочие патронного завода вышли на Литейный и двинулись к Невскому, но были разогнаны казаками». Вслед за записью о болезни детей: «Государь сообщил Федорову, что он очень обеспокоен доставкой продовольствия на фронт. В некоторых местах продовольствия получено на три дня. К тому же получились заносы у Казатина, и продвинуть поезда сейчас невозможно».

Дубенский. – Потом 25-го стали выясняться события, слухи были. Кое-кто приехал из Петрограда, тут начались рассказы, говорили, что Австрия занята, масса слухов, что же касается самого интересного, т. е. жизни ставки, то она проходила так же однообразно: государь выходил в половине десятого в штаб, до половины первого был с Алексеевым, в половине первого был всегда завтрак, который продолжался всегда, как и обед, один час. После высочайшего завтрака, прогулка и поездка на моторах. Затем, в пять часов, был чай, после чая государь получал почту из Петрограда и до половины восьмого занимался. Очень может быть, что в виду этих тревожных сведений, в это время, между 5 и 7, к нему прибегал Алексеев. Я говорю, прибегал, потому что он так быстро ходил, что именно вбегал с сообщениями. После был, в половине восьмого, обед, который продолжался час; после обеда, в половине девятого, государь опять уходил заниматься в кабинет до вечернего чая, до половины двенадцатого, и после половины двенадцатого он с лицами ближайшей свиты (я там не бывал, я бывал только за обедом) уходил к себе. Так что течение этих дней нельзя было отличить от прежних. Лично я был в большой тревоге, я чувствовал, что что-то происходит. Я не мог получить телефона с Царским, беспокоился о своей семье, но все-таки мы все думали, что это не революция, а голодные бунты. У нас, до 27-го (февраля), когда мы выехали, никто не верил, что революция. Когда вы изволите просматривать 27-ое, вы увидите у меня, что пока мы ехали по железной дороге, нас встречали урядники, губернаторы. Было полное спокойствие.

Председатель. – Вы говорите, что было спокойствие; но слухи были тревожные. Чем же объясняется это спокойствие? Тем ли, что слухи были недостаточно тревожны, или тем, что, несмотря на очень тревожные слухи, к ним очень пассивно относились?

Дубенский. – Я думаю, пассивно относились. По крайней мере я лично очень волновался; я чувствовал, что что-то нужно сделать.

Председатель. – Чем вы объясните эту пассивность? Поскольку выясняется особа и личность государя, он человек, который может понимать.

Дубенский. – Он человек очень не глупый.

Председатель. – Вот именно, это и хотел сказать. Чем же объясняется, каким свойством характера, что при некотором уме…

Дубенский. – Никак я не могу объяснить его отношения. Это такой фаталист, что я не могу себе представить. Он всегда ровно, как будто равнодушно относился сегодня, как вчера. Вот маленькая подробность: когда случилось отречение, я был совершенно расстроен, я стоял у окна и просто не мог удержаться от того, чтобы, простите, не заплакать. Все-таки я старый человек. Мимо моего окна идет государь с Лейхтенбергским, посмотрел на меня весело, кивнул и отдал честь. Это было через полчаса после того, как он послал телеграмму с отречением от престола, в ожидании приезда Шульгина.

Председатель. – Генерал, тут напрашивается, как возможное объяснение, что это громадная выдержка, большая привычка, или это объяснение приходится устранить?

Дубенский. – Я думаю, видите ли, что это громадная выдержка. Я говорил, что он отказался от Российского престола просто, как сдал эскадрон. Вот такое у меня было оскорбленное чувство, но когда я его провожал, когда он от матери шел в вагон, тут нельзя было быть спокойным. Все-таки я поражался, какая у него выдержка. У него одеревенело лицо, он всем кланялся, он протянул мне руку, и я эту руку поцеловал. Я все-таки удивился, – господи, откуда у него берутся такие силы, он ведь мог к нам не выходить!

Председатель. – Все удивлялись, а потом нашли ключ к этому. Я хотел бы повторить вопрос, чтобы вопрос исторической государственной важности выяснить до дна. Нам давало показания лицо, которое присутствовало при моменте отречения, и это лицо тоже говорило, что напрашивается объяснение выдержки, но по впечатлению этого лица, которое не менее нас было удивлено спокойствием, такое объяснение должно быть устранено; тут не выдержка, это действительно спокойствие, спокойное отношение к событиям громадной исторической важности и громадного личного значения.

Дубенский. – Я не могу этого сказать. Когда он говорил с Фредериксом об Алексее Николаевиче, один-на-один, я знаю, он все-таки плакал. Когда с С. П. Федоровым, ведь он наивно думал, что может отказаться от престола и остаться простым обывателем в России, и когда С. П. Федоров ему сказал: «Ваше величество, ведь, это совершенно невозможно», – он ответил: «Неужели вы думаете, что я буду интриговать? Я буду жить около Алексея и его воспитывать». Ведь он говорил: «Я должен прямо сказать, я не могу расстаться с Алексеем». Так что дать вам определенный ответ не только я не могу, но я думаю, будут писать об этом многие психологи, и им трудно будет узнать; а вывести, что это равнодушный человек – будет неверно, но сомнение мы выражаем, и вы и я: тут возможна выдержка, или холодное равнодушие ко всему, и к событиям.

Председатель. – Позвольте напомнить вашу запись: «25-го, суббота. Могилев. Из Петрограда тревожные сведения; голодные рабочие требуют хлеба, их разгоняют казаки; забастовали фабрики и заводы; Государственная Дума заседает очень шумно; социал-демократы Керенский и Скобелев{212} взывают к ниспровержению самодержавной власти, а власти нет. Вопрос о продовольствии стоит очень плохо, во многих городах, в том числе в Петрограде и Москве, хлеба нет. Оттого и являются голодные бунты. Плохо очень с топливом, угля поставить спешно, сколько надо, нельзя, поэтому становятся заводы, даже те, которые работают на оборону. Государь как будто встревожен, хотя сегодня по виду был весел. Эти дни он ходит в казачьей кавказской форме, вечером был у всенощной и шел туда и обратно без пальто». Теперь 26-е, воскресенье. Как оно в вашей памяти осталось, с точки зрения событий?

Дубенский. – То же самое. Мы в большой были тревоге, вся свита была в тревоге, мы раз десять говорили друг другу: «Что в Петрограде? Какие известия?» А государь, он все время… Одно, что я за два с половиной года заметил, что когда он встревожен, он всегда сдерживается, он тогда меньше говорит. За завтраком, помимо нас, постоянных, всегда были приглашенные. Он, как человек вежливый, любезный, всегда спрашивал, откуда вы, да как вы, а на этот раз он мало говорил, у нас было даже мало приглашенных. Я лично был в большой тревоге. Нилов говорил всегда одно и то же: «Будет революция, все равно нас всех повесят, а на каком фонаре, все равно».

Председатель. – Скажите, генерал, в субботу 25-го, вы не помните о посылке телеграммы Хабалову, с требованием во что бы то ни стало привести столицу в спокойствие?

Дубенский. – Если это у меня написано …

Председатель. – Нет, это у вас не написано.

Дубенский. – В таком случае, не помню. Все эти дни я все выдающиеся факты записывал.

Председатель. – Так что надо думать, что это обстоятельство …

Дубенский. – Мне не было известно. Я опять повторяю, что ни о каких частных интимных делах государь никому ничего никогда не говорил. Если он сделал распоряжение сказать Хабалову, то и кончено. Он мнениями делиться не любил.

Председатель. – Вот как у вас записано 26 февраля: «Волнения в Петрограде очень большие, бастуют двести тысяч рабочих, не ходят трамваи, убит пристав{213} …

Дубенский. – Это все по слухам и из газет. Я все эти сведения, до отъезда нашего, до ночи 28-го, брал главным образом из газет и телеграмм, которые нам посылали. Так что прямых сведений у нас в свите об этом не было.

Председатель. – По слухам и по разговорам с окружающими, которые, вероятно, черпали из тех же источников (читает дальше): «…на Знаменской площади. Собралось экстренное заседание в Мариинском дворце, под председательством председателя совета министров, по разрешению вопросов продовольствия Петрограда. Государственная Дума волнуется, требуя передачи продовольственного дела по всей России городскому самоуправлению и земству. Князь Голицын и все министры согласны. Таким образом, вся Россия узнает, что голодный народ будет накормлен распоряжением не царской власти, не царского правительства, а общественными организациями, т. е. правительство совершенно расписалось в своем бессилии. Как не может понять государь, что он должен проявить свою волю, свою власть? Царем поставленные люди должны накормить народ, кричащий «дайте хлеба». Какая это поддержка нашим врагам – Вильгельму – беспорядки в Петрограде! Какая радость теперь в Берлине! А при государе все то же, многие понимают ужас положения, но «не тревожат царя».

Дубенский. – Самым искренним образом и откровенно могу сказать: я понимаю, что произошли такие страшные события в Петрограде, но раз был царь, даже в то время самодержавный, нельзя же было передать всю власть – это значило расписаться в полной бездеятельности, что и случилось. Вместо царя начали распоряжаться Родзянко и Керенский; вот, что приводило меня в ужас, потому что я чувствовал, что вследствие этого произойдет. Конечно, я с государем не говорил. Не знаю, отчего не говорили Воейков, Фредерикс, Алексеев или говорили, но не произвели никакого впечатления. Как вы недоумеваете, так и я недоумеваю.

Председатель. – Конечно, имеется некоторое объяснение этому факту, но мне хотелось бы знать, как вы это освещаете. Такая пассивность к происходившему не находилась ли в связи с некоторой общей чертой окружающих, в той среде, в которой вы находились?

Дубенский. – Безусловно, государь был пассивен, потому что не хотел усугублять положения. Предполагали, что он делал это нарочно, чтобы развились события, но этого никогда не было. Я лично, если бы и был там, я бы сделал скандал, я бы сказал: «Ваше величество, или вы меня увольте, или повесьте, но так нельзя делать». Вот мое убеждение. Я Фредерикса выделяю, это человек безусловно чистый, он старый, конечно, не очень, может быть, бойкий в соображении, но на самом деле не такой глупый, очень тактичный, преисполнен долгом службы царю и родине, и будь он поживее, помоложе, а главное имей он хоть малейшее значение, он только это и мог сделать. Алексеева я хорошо знал, но не знаю, в какой области он соприкасался с государем.

Председатель. – Вы не изволили меня понять в первой части вашего ответа. Я думал, что вы объясните такое пассивное отношение окружающих в такие грозные для личности царя и для династии дни некоторыми общими свойствами этих людей, окружающих его с одной стороны, а с другой стороны, некоторой чертой общепринятого в этой среде. Может быть, как историограф, вы наблюдали, что в среде, окружавшей царя, считалось признаком дурного тона говорить на политические темы?

Дубенский. – Совсем нельзя было говорить.

Председатель. – Можно было говорить о шахматной игре, о чем угодно, но не о политике?

Дубенский. – Можно было только отвечать на вопросы. По истории он со мной говорил, он великолепно историю знает, и очень интересовался, но притти и что-нибудь сказать тому, кто не имел права – было нельзя. Характерной чертой Николая II было то, что он верил только тому, кто им поставлен. Характерный про него анекдот был. Про него говорили, что, если он кушает суп, и ему Долгорукий-гофмаршал скажет: «Ваше величество, суп невкусный», он оставит и не будет есть, если же я ему скажу: «Ваше величество, это суп невкусный», он на меня посмотрит, и будет продолжать есть. Он совершенно отдавался тому лицу, которое он поставил; мы все считали, что это идеальный конституционный монарх: он поставит министров, министры будут приходить, он все будет утверждать. Вот мое искреннее мнение.

Председатель. – Но как это ваше мнение, несомненно, искреннее, вяжется в вашем сознании с громадным влиянием на государственные дела этих безответственных сил? Ведь вы знаете, что многие события большого государственного значения были внушаемы тем же Распутиным, может быть, правда, через посредство Александры Федоровны, – это смягчает положение, но внушались лицом, которое не занимало положения?

Дубенский. – Я объясняю это тем, что он всецело доверял своей супруге; он считал, что она человек искренний, добрый, желающей добра и т. д. Поэтому, когда она к нему приходила и говорила: «Ты, Никс, должен сделать то, другое, третье», – он подчинялся.

Председатель. – Но это уже неконституционно?

Дубенский. – Тогда конституции не было. Если бы она была, он бы совершенно устранился.

Председатель. – Будьте добры припомнить (хотелось бы это установить, так как это имеет некоторое значение), каким образом у вас в ставке узнали о роспуске Государственной Думы и государственного совета?

Дубенский. – Лично я узнал из телеграмм. Кажется, 26-го (февраля) Дума была распущена?

Председатель. – 25-го подписан указ, т. е. не подписан, а был датирован кн. Голицыным.

Дубенский. – Я получил телеграмму «Распущена Дума», и на меня это произвело очень большое впечатление. Я думал, что из-за этого произойдут большие события; затем, что этот роспуск не имеет никакого смысла, так как никто не разойдется, судя по настроению. Так и случилось.

Председатель. – Дальше у вас такая запись: «В вечерних телеграммах стало известно, что именным высочайшим указом распущена Дума и государственный совет, но это уже поздно…» и т. д. Вы были там в довольно тесном кружке, – значит тоже, из телеграмм, узнали о роспуске Государственной Думы?

Дубенский. – Я думаю, что Нилов, Федоров, тоже из телеграмм узнали, но Фредерикс, Воейков, Алексеев, имели прямое сношение с государем. Государь слушал только тех, которые имели право говорить, – Воейкова, Фредерикса, Алексеева. Больше никто не мог. Долгоруков мог говорить только о гофмаршальском столе, я мог говорить, когда спросят, об историографической записи.

Председатель. – Неужели вы допускаете мысль, что такое крайней важности событие, как роспуск, в такой момент, законодательных учреждений, если бы оно было известно Воейкову, Федорову и Алексееву, не дошло бы до вас? Ведь вы же общались?

Дубенский. – Очень могло быть. Я думаю, что это по части доклада Алексеева. Такие события большой государственной важности докладывал он, как начальник штаба верховного главнокомандующего, а Воейков этого не касался. Сам Фредерикс не знал, что войска перешли на сторону восставших. Я думаю, что все держал в руках Алексеев, и он все это докладывал государю, но это область моих предположений.

Председатель. – Вот что у вас записано: «27-го февраля, понедельник. Могилев. Из Петрограда вести не лучше. Была, говорят, сильная стрельба у Казанского собора, много убитых со стороны полиции и среди народа. Говорят, по городу ходят броневые автомобили. Слухи стали столь тревожны, что решено завтра, 28-го февраля, отбыть в Петроград. Затем из Харькова телеграфируют: губернское земство обратилось к населению с просьбой – дайте армии хлеба: «Если ослабим армию сейчас, все равно не сохраним достатка, ибо, проигравши войну, сами приготовим порабощение и разорение. Родина не копейками, а великим будущим отплатит вам. В нашей губернии имеется избыток хлеба. Наше население, без вреда себе, может дать хлеб, не ослабив своих сил. Вследствие… великих чувств обиды… наше собственное неустройство. В эти дни, когда решается судьба России, дайте хлеб государству. Это наша святая обязанность перед несущими бранный подвиг нашими братьями, наш гражданский долг перед минувшим и перед грядущим…». Дальше вы пишете: «На меня эта телеграмма произвела плохое впечатление, очевидно, что люди потеряли голову и вместо того, чтобы действовать определенно и решительно, совершают… Как всему этому радуются в Берлине! Помощник начальника штаба Трегубов передал мне, что на его вопрос, что делается в Петрограде – Алексеев ответил: «Петроград в восстании». Трегубов дополнил, что была стрельба по улицам, стреляли пулеметами. Первое, что надо сделать, это – убить Протопопова, он ничего не делает, шарлатан. Перед обедом я с Федоровым был в вагоне у генерал-адъютанта Иванова. Долго беседовали на тему петроградских событий и стали убеждать его сказать государю, что необходимо послать в Петроград несколько хороших полков, внушить действовать решительно, и дело можно еще потушить. Иванов начал говорить, что он не в праве сказать государю, что надо вызвать хорошие полки, например, 23 дивизию{214}, и т. д., но в конце концов согласился и обещал говорить с царем. Перед обедом Алексеев приходил к государю в кабинет докладывать срочное сообщение из Петрограда о том, что некоторые части, кажется, лейб-гвардии Павловский полк, отказались действовать против толпы. На вопрос Фредерикса Алексееву, – что нового из Петрограда, начальник штаба ответил: «Плохие вести, есть новое явление», намекая на войска. За обедом, который прошел тихо, государь был молчалив, Иванов все-таки успел сказать государю о войсках». Какая же была реакция на это?

Дубенский. – Насколько я помню, Иванов сказал, что нужно войска в Петрограде успокоить, что в Харбине, когда он там был, было тоже волнение; но что он пославши туда один или два полка, успокоил волнения и привел все к благополучному концу, не сделавши ни одного выстрела. Вообще, должен сказать, что Николай Иудович Иванов – поклонник мягких действий. Он всегда говорил, что войска должны действовать огнем только в крайности, что если вы ведете часть в полном порядке, то совсем не для того, чтобы она стреляла из пулеметов, а что, когда полк идет в порядке, то это производит впечатление на других, если же открыть огонь, то неизвестно, чем кончится.

Председатель. – «После обеда государь позвал к себе Иванова в кабинет, и около 9 часов стало известно, что Иванов экстренным поездом едет в Петроград». Кому принадлежит мысль этой карательной или успокоительной, вернее, карательной экспедиции в Петроград?

Дубенский. – Нисколько не карательной. Кажется, у него было две роты.

Председатель. – Батальон георгиевских кавалеров.

Дубенский. – Не полный батальон, так как его нельзя было послать, потому что он держал караул, не больше двух рот. Это такая маленькая часть, которая не могла произвести усмирения взбунтовавшегося Петрограда. По приезде туда Иванова, генерала с известным именем, это произвело бы успокоение. Ехать же ему без войска совершенно было невозможно, и он, как приехал в Царское Село, сию же минуту повернул поезд.

Председатель. – Кому же принадлежит мысль об этой поездке?

Дубенский. – Трудно сказать, в это время все говорили. Мысль была не о поездке, а о внесении порядка и успокоения в Петрограде. Там были и другие разговоры. Потом мне стало известно, что вызывают один или два корпуса. Были вызваны некоторые сибирские войска, которые, видимо, перешли на сторону восставших, а это была командировка Иванова под прикрытием батальона и даже меньше.

Председатель. – «Нарышкин мне сказал, что павловцев окружили преображенцы, и кажется стало тише. Все настроение ставки сразу изменилось. Все говорят, волнуются, спрашивают: «Что нового из Петрограда?». Может быть, это было необычное волнение? Равнодушно старались говорить об этих событиях? Это была подавленность?

Дубенский. – Во всяком случае, этот обед прошел совершенно особенно, все были тихи, государь почти молчал. Я потом узнал, что он говорил с Ивановым. Я даже не заметил, что они разговаривали, а потом вдруг говорят: «Вы знаете, Иванов назначается в Петроград и едет с георгиевскими батальоном». Я вас прошу отметить, что он ехал не как карательная экспедиция, он ехал, как посланник царя, а для экспедиции ему было мало войска.

Председатель. – Может быть, вы скажете, зачем он ехал, как посланник царя?

Дубенский. – Просто успокоить, войти в переговоры с Родзянкой и целым рядом лиц, но отнюдь не стрелять, это было бы бессмысленно, и Николай Иудович это понимал.

Председатель. – Почему вы предполагаете, что он это понимал, вы с ним говорили?

Дубенский. – Как же, мы с ним чай пили. Мы говорили, какие идут беспорядки, какие волнения. Николай Иудович говорил: «Эти волнения происходят потому, что не умеют народу объяснить. Я убежден, что можно успокоить так, что можно их успокоить». Конечно, я вам передаю только мысль. На это мы говорили ему: «Вы бы переговорили с царем». – «Как же, мне неудобно самому навязываться». Мы говорим: «Но дело серьезное, там кровь льется, нужно успокоить царя». Я даже помню, он категорически отвергал: «Туда не нужно посылать войска, никоим образом, потому что прольется лишняя кровь». Я даже его выражение помню: «Всякая новая часть, которая входит в восставший гарнизон, сейчас же переходит на его сторону». Это я должен подкрепить, я это помню.

Председатель. – Здесь вы записываете относительно известий, которые принесли вечерние телеграммы о роспуске Государственной Думы и государственного совета. Вы замечаете по этому поводу: «Но это уж поздно, уже определилось Временное Правительство, заседающее в Думе под охраной войск, перешедших на сторону революционеров. Войск, верных государю, осталось меньше, чем против него. Гвардейский Литовский полк убил командира. Преображенцы убили батальонного командира Богдановича{215}. Председатель Государственной Думы Родзянко прислал в ставку государю телеграмму, в которой просил его прибыть немедленно в Царское Село, спасать Россию. Все эти страшные сведения идут из Петрограда от графа Бенкендорфа полковнику Ратко. Про министра внутренних дел граф Фредерикс выразился по-французски так: «А о министре внутренних дел нет слухов, как будто он мертвый». Граф Фредерикс держит себя спокойно, хорошо и говорит: «Не надо волноваться». Воейков до 5 часов дня занимался пустяками, устраивал свою квартиру, балаганил и только к вечеру понял трагичность положения и стал ходить красный, тараща глаза». Вас поразило такое непонимание?

Дубенский. – Как же, мы места себе не находили, и вдруг я еду мимо его новой квартиры и вижу, что он прибивает шторки и привешивает картинки. Ведь это были последние минуты монархии! Ведь он дворцовый комендант, у него масса денег, масса средств! Меня это поразило до крайности.

Председатель. – «После вечернего чая, в 12 часов ночи, государь простился со всеми и ушел к себе. Вслед за ним к нему пошел Фредерикс и Воейков, пробыли у царя недолго и вышли, при чем Воейков объявил, что отъезд в Царское Село его величества назначен безотлагательно в эту ночь. Все стали собираться, и уже к 2 часам ночи были в поезде. Государь любезен, ласков, тих и, видимо, волнуется, хотя, как всегда, все скрывает. Всю ночь шли у нас с Цабелем, Штакельбергом и Сусловым такие разговоры. Свитский поезд отошел в Царское, в 4 часа ночи 28 февраля, а в Царском – в 5 часов. Назначен Иванов диктатором».

Дубенский. – Это появилось, как слух, в поезде, потому что мы уже тогда ехали. За завтраком кто-то сказал, что Иванов назначен диктатором, чему я не верил: раз он поехал с георгиевским батальоном, он поехал не для карательной экспедиции, а приводить в порядок Петроград. Я не знаю, говорили ли об этом назначении или нет, потому что уже дальше, как вы знаете, идут события отречения, и я потерял всякую связь со ставкой, где можно было подтвердить это назначение.

Председатель. – Разве вам диктатор и назначение диктатором рисуется назначением для мягких мер, а не для грубого, а может быть и кровавого воздействия?

Дубенский. – Я отлично понимаю, что значит диктатор. Конечно, диктатор назначается для того, чтобы привести население и войска к полному подчинению, но Иванов ехал в Петроград для того, чтобы привести в порядок город, он взял с собою небольшое количество войск и, на основании его слов и наших с ним разговоров, я отлично знаю, что он не хотел принимать никаких кровавых мер. Был слух, что он назначен диктатором, но я думаю, что Иванов к этому неспособен. Имейте в виду, что когда он был главнокомандующим юго-западного фронта, он почти никогда не подписывал бумаг о казни.

Председатель. – Он вез с собой выписку из положения о военно-полевых судах?

Дубенский. – Вероятно, было, потому что он так быстро собрался; он с этим вагоном и ездил. У него вагон, как домик. Вероятно, все у него было. Я не знаю, какие у него были намерения, я передаю то, что знаю.

Председатель. – Генерал, скажите, вам не известно содержание этой беседы Фредерикса, Воейкова и государя, в 12 часов ночи, и те советы, которые давали Воейков и Фредерикс?

Дубенский. – Нет, я могу добавить к этому, что в 12 часов пришел взволнованный Штакельберг, который рядом со мною жил, и еще не лег спать, и говорит: «Собирайтесь, сейчас уезжаем в Царское Село и в Петроград. Такие произошли ужасные события, что мы уезжаем». Но он мне сказал, что говорил с Фредериксом.

Председатель. – Может быть, вы сами продолжите рассказ по памяти, и я вам подскажу по вашему дневнику. Вы выехали из ставки в ночь с понедельника на вторник, с 27-го на 28-е, выехали через Смоленск, Вязьму, Ржев и Лихославль. Вы записали: «По всей дороге тихо, о событиях в Петрограде нет известий. Москва, по словам тех, кто был там 27 февраля вечером, спокойна. Значит, пока, слава богу, вспышка мятежа только в Петрограде. Поразительное легкомыслие и полная неосведомленность Воейкова. Он, дворцовый комендант, не знает, не предполагал о беспорядках, которые начались 24-го, через два дня после нашего отъезда. Он, который может сотни тысяч на охрану истратить, не имел должных сведений, и был так пуст, что даже не думал об опасности царской семьи. Чем все это кончится? Военный министр Беляев перед вчера, что он опасается, что волнения народа перейдут на Царское Село, что толпы народа пойдут на Царское Село громить дворец, и полагает, что императрица Александра Федоровна должна уехать, но больны дети». Он там был в это время?

Дубенский. – Нет, это был разговор. Кажется, Беляев сообщил по телефону или, вернее, Бенкендорф сообщил со слов Беляева, что он боится за безопасность семьи в Царском Селе.

Председатель (читает). – «Передавали (повидимому, это результат бесед по прямому проводу), что 27 февраля была перестрелка на Дворцовой площади. Мятежники хотели захватить дворец, а верные войска отбивали их».

Дубенский. – Это оказалось неверно.

Председатель (читает). – «На станции Лихославль получились сведения, что в Петрограде Временное правительство, во главе с Родзянкой. Я сам читал телеграмму члена Государственной Думы Бубликова, занявшего должность министра путей сообщения, с расположением по всем дорогам. Убиты градоначальник Балк{216} и его помощник Вендорф{217}. Грабят Зимний дворец. Есть основание предполагать, что поезд наш дальше Тосно не пустят». Эти сведения откуда вы получили?

Дубенский. – Это очень просто мы получили: с нами ехал инженер, и вот во время завтрака наш инженер Эртель{218} сказал коменданту поезда: «Кажется, мы не поедем в Царское Село, наши поезда, кажется, приказано направить туда». Кажется, тот инженер, который с нами ездил, не помню его фамилии, небольшой чин, он это сказал.

Председатель. – Затем было принято решение ехать во Псков. Вы помните, вы знаете, чем мотивировалось такое решение?

Дубенский. – Видите, когда мы приехали в Малую Вишеру, это было 2 часа ночи, и сначала в Бологом, когда узнали, что дальше нельзя ехать, мы в Бологом получили известие, что в Любани стоят войска, которые могут нас не пустить, и поезд царский может подвергнуться опасности. В Малой Вишере к нам подошел офицер 1-го железнодорожного полка, который был без оружия. Он приехал из Любани и сказал, что в Любани находятся две роты с орудиями и пулеметами. Тогда решено было остаться в Малой Вишере, дождаться высочайшего поезда и сказать, чтобы Воейков доложил государю о положении, и как угодно будет ему – продолжать ехать в Петроград или повернуть куда-нибудь? И вот, 2 часа ночи, когда мы дождались этого поезда и вошли туда, генерал Саблин вошел в поезд, и, к удивлению, весь поезд спал, кроме Нарышкина. Так что Воейкова пришлось будить. Его разбудили и сказали, что нас ожидает. Он сейчас же пошел к государю, и тогда было решено ехать на Псков. На Псков ехать, сколько я помню, мы говорили все потому, что там Рузский, человек умный, спокойный, имевший большое влияние на государя, потом, он главнокомандующий северного фронта, он мог войти в положение, мог снестись непосредственно с Родзянкой и вообще выяснить положение. Если в Петрограде, как мы думали, простое восстание, он послал бы войска; если это переворот, он вошел бы в какие-нибудь сношения, потому что Рузский лично мне, я его знаю, представлялся человеком, который в этой очень тяжелой обстановке мог дать какие-нибудь подходящие, более соответственные решения. Некоторые говорили, что нужно вернуться в ставку. Трудно сказать, что можно было сделать, но Псков был ближе, чем ставка. И потом наше возвращение подвергалось известному риску. Государь мог не доехать в ставку, а Псков тут ближе. Вот, собственно говоря, причины, почему определен был Псков.

Председатель. – Были, повидимому, несколько другие причины, о которых вы здесь говорите: «Ночью определилось из целого ряда сведений, что высочайший поезд Временное правительство направляет не в Царское Село, а в Петроград, где государю предложены будут условия о дальнейшем управлении. Я убеждал всех и написал даже письмо С. П. Федорову, доложить Воейкову и государю, что в виду создавшегося положения надо ехать в Псков, где штаб фронта. Это старый губернский город. Отсюда, взявши войска, надо идти на Петроград и восстановить спокойствие. После всяких разговоров и промедления, уже доехавши, в 3 часа ночи, до Малой Вишеры, решено было вернуться и через Бологое тянуться к Пскову. Все больше и больше определяется, насколько правильно было решение ехать в Псков и избегнуть поездки в Петроград, где наверное произошли бы события, во всяком случае неожиданные. Теперь Воейков и другие уже явно одобряют мысль ехать на Псков. Все признают, что этот ночной поворот в Вишере есть историческая ночь в дни нашей революции. Государь попрежнему спокоен и мало говорит о событиях. Для меня совершенно ясно, что вопрос о конституции окончен, она будет введена наверное. Царь и не думает спорить и протестовать. Все его приближенные за это: граф Фредерикс, Нилов и другие, граф Граббе, Федоров, Долгорукий, Лейхтенбергский, – все говорят, что надо только сговориться с ними, с членами Временного правительства. Я, свидетель этих исторических событий, должен сказать по совести, что даже попыток протеста не было. Все говорили одно и то же: надо переговорить с Временным правительством и выработать условия. Уже 1 марта едет к государю Родзянко в Псков для переговоров. Кажется, он выехал экстренным поездом из Петрограда в 3 часа дня; сегодня Царское окружено, но вчера императрица телеграфировала по-английски, что в Царском все спокойно. Старый Псков опять занесет на страницы своей истории великие дни, когда пребывал здесь последний самодержец России, Николай II, и лишился своей власти, как самодержец. После этих слов приходится разговаривать, вернее, рассказывать, вернее, записывать все более грустные и великие события. Поезд государя прибыл в восьмом часу вечера. По прибытии, в вагон государя пришел Рузский и ген. Данилов. Мнение Рузского таково, что надо идти на все уступки и давать полную конституцию. Иначе анархические действия будут продолжаться, и Россия погибнет». На основании чего вы сделали эту запись?

Дубенский. – Просто он пришел в купе Фредерикса; тут Воейков стоял, и все стояли и, когда спрашивали: «Что же делать?» он сказал: «Нужно на все соглашаться, иначе будет плохо». Дальше, кажется, было написано и, если не записано, то я помню эту фразу: «Надо сдаваться на милость победителя».

Председатель. – Да, это дальше есть: «Государь предполагал послать телеграмму Родзянке, смысл такой: «Ради спасения родины и счастья народа, предлагаю вам составить новое министерство во главе с вами, но министр иностранных дел, военный и морской будут назначаться мной».

Дубенский. – Я не видал этой телеграммы, но были такие разговоры.

Председатель. – Но как это объяснить, генерал? Ведь это некоторая торговля. Все пропало, все кончено, и все-таки министр иностранных дел, военный и морской будут назначаться?

Дубенский. – Эта ночь произвела на меня страшное впечатление. Я увидал этот заснувший царский поезд, за час до кончины. Нас бы взорвали в Любани, это вне всякого сомнения, и из этого поезда выходит Воейков. Ведь можно быть и монархистом и республиканцем, но тут уже перемена строя России. Ведь нельзя так оставаться, нужно быть негодяем, чтобы себя так вести. Тогда я начал говорить: «Господа, нельзя же так, пошлем ему письмо, заставим его подумать, вернемся в Псков, переговорим с Рузским, что-нибудь, ведь нужно». Нельзя же было везти прямо в открытую пасть восставших войск. Ведь это самодержец России. Ведь это мы нравственно не имели права. Если бы я был республиканец, я бы и то не повез бывшего императора в возбужденную восставшую толпу. Меня это поражало. А потом Воейков веселый, выходит и говорит: «Мы едем туда, вы теперь довольны?». Я говорю: «Владимир Николаевич, нечего быть довольным. Во-первых, доедем ли мы туда? Что мы с вами доедем, это в высокой степени все равно; но довезем ли мы государя, и что мы ответим России?» Представьте, если бы государь был убит, какая бы была страшная ответственность на всем Временном правительстве!

Председатель. – Генерал, но тут опять что же, выдержка со стороны государя?

Дубенский. – Я должен сказать, что, конечно, выдержка, он же рисковал. Когда ему сказали: «Ваше величество, как угодно, туда или сюда?». Он встал и сказал Воейкову: «Как же, говорят что в Псков, – ну что же, поедем в Псков». Это опасный был путь, мы в Псков могли не доехать. Вообще он человек в высшей степени мужественный, и никакой физической опасности он безусловно не боится. Я его видел, когда объезжали войска в Галиции. Его даже тянуло к опасности. Так что он безусловно храбрый человек и поклонник какого-то рока. Я поразился, – мы три ночи не спали, он спал, кушал, занимался даже разговорами ближайших лиц свиты. Я не был в это время в вагоне поезда. Он владел собой совершенно. Знаете, это такая загадка, что не только Мережковскому{219}, а, я думаю, и Толстому{220} трудно описать. Натура в высшей степени сложная. Обстановка была удручающая.

Председатель. – Ваша запись продолжается так: «Эту телеграмму хотели послать за подписью Воейкова, но Рузский сказал, что телеграмму пока посылать не надо, а если послать, то за личной подписью государя, так как имя Воейкова очень непопулярно. После многих переговоров решено, что Рузский по прямому проводу лично переговорит с Родзянкой об условиях конституции, при чем говорил, что надо сдаваться на милость победителя». Это он вам говорил?

Дубенский. – Не мне лично. Это было так. Он в купе налево сидел в уголке. Тут стояли мы все, тут стоял Данилов, начальник штаба, и когда мы говорили: «Николай Константинович, что-нибудь сделайте, придите на помощь, это ужасно, что совершается», он на это сказал: «Ну, господа, поздно, ничего нельзя теперь сделать; теперь нужно сдаваться на милость победителя». Он много говорил, но эту последнюю фразу я записал. Потом тут относительно Фредерикса.

Председатель. – «И согласиться на те условия, кои предложат. Весь вечер шел вызов Петрограда, Родзянко, и разговор окончился только около часа ночи, когда Рузский прошел с докладом к государю. Сейчас я не мог узнать, чем решен этот важнейший вопрос». Относительно Фредерикса?

Дубенский. – Тут дальше сказано, что Фредерикс сказал: «Я много раз предупреждал правительство, и все-таки ничего не делалось», и Рузский сказал: «О вас, граф, никто не говорит». Тут написано очень кратко. Было трудно заставить себя писать, потому что все толкались из одного вагона в другой. Приходил Рузский, приходил Данилов, посылали Воейкова, проходили к государю. Тут в высшей степени было бурливое настроение, и я записал только то, что было необходимо.

Председатель. – Генерал, скажите, пожалуйста, вы, повидимому, хорошо характеризуете Фредерикса. Чем вы объясняете, что ненависть широких кругов на нем так сосредоточилась? Его считали главой центра немецкой партии?

Дубенский. – Это совершенно неверно, просто его фамилия Фредерикс. Он безусловно честный, холодный, если хотите, немного эгоист, но безусловно честный человек, вне всякого сомнения. Это давний проводитель конституции, он сколько раз говорил государю. И должен вам сказать, что среди лиц свиты очень многие были поклонниками, – тот же Нилов, мой большой приятель.

Председатель. – Повидимому, очень равнодушные поклонники… Вы говорите, поклонники конституции. То, что она не осуществлялась, оставляло их равнодушными?

Дубенский. – Что же мы могли? Мы не в силах были сделать. Я должен сказать, я убежден был, что необходимо сделать уступки. Я убедился там на месте, прибывши в феврале, я чувствовал, что без этого мы пропадем. И это было общее мнение всех, до Воейкова включительно.

Председатель. – Генерал, сейчас именно устанавливается стремление некоторых лиц, из числа считающих себя весьма преданными бывшему государю, повернуть обратно, повернуть назад колесо истории и не только не довести положения законодательных учреждений до степени решающего фактора, но повернуть назад и низвести эти законодательные учреждения до степени законосовещательных, при чем имеются указания на то, что и государь в некоторые моменты подымал этот вопрос и даже сам его ставил.

Дубенский. – Я не знаю, поднимал ли он его; но всегда решение было совершенно определенное. Если бы государь обладал большими силами, если бы он проявил известный характер, стремление вести все по своему личному самодержавному указу, к этому многие отнеслись бы сочувственно; но когда мы увидали, что это безнадежно, что от него ничего нельзя ожидать, никаких даже указаний, тогда нужно было идти на это. Без этого мы ничего не могли сделать. Если бы у нас были Петры, если бы был Вильгельм, то я сам до сих пор думал, что лучше строя самодержавного трудно найти, потому что, когда во главе стоит гениальный человек, он может массу сделать. Он накопляет весь тот разум, который может быть распылен в целой палате.

Председатель. – Это общее соображение, неправда ли? Но вы несколько уклонились от вопроса: каким образом, будучи конституционалистом, преданный самодержцу, и будучи поклонником в то же время идеи самодержавия, как можете вы утверждать, зная неудовлетворительность самой личности самодержца, что сам государь был сторонником?

Дубенский. – Этого я не сказал.

Председатель. – Этого вы не сказали, но каким образом появляются попытки законосовещательных учреждений, попытки вернуть самодержавие?

Дубенский. – Я не знаю, были ли такие попытки, я не знаю, кто же в последнее время говорил, что от Думы надо отнять ее права и передать ее в законосовещательное учреждение?

Председатель. – Вы знаете одно имя, которое и мы знаем: Маклаков, Николай.

Дубенский. – Послушайте, ему государь не верил. По крайней мере, он считался человеком недалеким.

Председатель. – Мы в этом отношении знаем несколько больше, чем вы.

Дубенский. – Я с Маклаковым никогда не имел никакого дела. Это бессмысленно, это невозможно сделать. Как же вы сделаете законосовещательное учреждение? Можно сделать, когда во главе станет Вильгельм. Он упразднил рейхстаг, потому что он Вильгельм, рейхстаг ему служит, и то он сделал своим нравственным влиянием.

Председатель. – Вы не изволите знать относительно Маклакова, но может быть, как историк вы интересовались этими попытками, которые представлялись наверх уже от целых коллегиальных коллективов?

Дубенский. – «Земщина», Марков{221} и целый ряд людей. Я сам правый человек, но признаю весь ужас от крайних правых. Это безусловно так. Я правый человек, у меня в деревне устроены великолепные школы. Правые – это значит, что мы сеем мрак и невежество. Ведь это ужас, это нужно петлю себе накинуть.

Председатель. – Мы говорим не о мраке, а о попытках низвести Думу.

Дубенский. – В последнее время эта партия не встречала поддержки среди лиц окружавших государя.

Председатель. – Однако, перемены в государственном совете были произведены на этой платформе?

Дубенский. – Я думаю, что Нилов и даже Воейков, который был практический и сообразительный человек, и он понял, что это погибель полная. Мы ведь ожидали конституцию 6 декабря.

Председатель. – Что заставляло вас ожидать?

Дубенский. – Вот эти разговоры. Я помню, в канцелярии говорили, что мы поедем к 6-му. Я спрашивал: «Почему?» – «Там будет великий акт», и намекнули, что будет конституция. Все были рады, что с внутренней борьбой кончится, и можно будет кончить войну. Я знаю, что Алексеев умолял государя согласиться на уступки.

Председатель. – Когда?

Дубенский. – 26-го – 27-го, в эти, и под влиянием этого он уехал не 1-го марта, а 27-го.

Председатель. – Тут имеется письмо, написанное вами 28 февраля, в 10 час. вечера, С. П. Федорову: «Дальше Тосна поезда не пойдут. По моему глубокому убеждению, надо его величеству из Бологого повернуть на Псков (320 верст), и там, опираясь на фронт ген. – ад. Рузского, начать действовать против Петрограда. Там, в Пскове, скорей можно сделать распоряжение о составе отряда для отправки в Петроград. Псков – старый губернский город, население его не взволновано. Оттуда скорей и лучше можно помочь царской семье. – В Тосне его величество может подвергнуться опасности. Пишу вам все это, считая невозможным скрыть; мне кажется, это мысль, которая в эту страшную минуту может помочь делу спасения государя и его семьи. Если мою мысль не одобрите – разорвите записку. Преданный Д. Дубенский». Это подлинная записка?

Дубенский. – Подлинная. Я прошу обратить внимание и отметить, что мы здесь хлопотали, главным образом, о семье, потому что нам сказали, что она подвергается опасности, что туда идут войска и хотят убить. Вот почему я и думал, что нужно прежде всего спасти семью. А в отношении военных действий против Петрограда у нас мыслей не было. Мы, главным образом, хотели спасти государя и семью.

Председатель. – Но вы пишете: «Начать действовать против Петрограда». Это как будто противоречит и не значит соглашаться с Временным правительством.

Дубенский. – Мы Временного правительства почти не знали. Я могу сказать, что первый раз мы узнали, что во главе правительства Родзянко, и о составе министерства, кажется, в Пскове, и, помню, ужасно удивились, что в ответственное министерство вошел Керенский. Тут в моем письме сказано: «Спасти государя и царскую семью».

Председатель. – Да. «Делу спасения государя и его семьи». Как он относился к опасности, угрожавшей его семье?

Дубенский. – В этот момент я с ним об этом не говорил, но он волновался. Ожидали телеграмм; было странно, что государь не получал телеграмм из Царского Села. Кажется, получили известие от Рузского о том, что там все благополучно. Я из Пскова послал своего человека в Петроград, чтобы узнать, что там делается. Раньше никто не догадался, и тогда этому человеку дали письма и Фредерикс, и Дрентельн, и Воейков. Мы его переодели в штатское, прямо-таки хулиганом, чтобы он мог доехать в Петроград; он вернулся, и мы получили ответы.

Председатель. – «2 марта, четверг. Псков. Всю ночь до 6 часов утра говорили по прямому проводу Рузский с Родзянкой, ответы которого неутешительны. Родзянко сказал, что он не может быть уверенным ни за один час; ехать для переговоров не может, о чем он телеграфирует, намекая на изменившееся обстоятельство. Обстоятельство это только-что предположено, а может быть и осуществлено, – избрать регентом Михаила Александровича, т. е. совершенно упразднить императора Николая II. Рузский находит, что войска посылать в Петроград нельзя, так как они только ухудшат положение, ибо перейдут к мятежникам. Трудно представить весь ужас тех слухов, которые пришлось слышать. В Петрограде анархия, господство черни, жидов, оскорбления офицеров, аресты министров и других видных деятелей правительства. Разграблены ружейные магазины». Вы ознакомлены с содержанием переговоров Рузского с Родзянкой по телефону более детально, чем у вас записано?

Дубенский. – Нет, это просто разговоры, но я думаю, что это более или менее верно.

Председатель. – «2 марта, 4½ часа. Сейчас узнал в поезде государя, что события идут все страшнее и неожиданнее. Сегодня ждали и ждут приезда сюда, к государю, членов Государственной Думы Гучкова и Шульгина; государь хочет их принять. Мы должны были выехать в 3–4 часа, но в виду этого приезда, отъезд отложен. В это время случилось следующее: государь получил телеграммы от Николая Николаевича, Брусилова, Эверта и заявление Рузского с просьбой, с мольбой на коленях отказаться от престола и передать его Алексею Николаевичу при регентстве великого князя Михаила Александровича. Государь, дабы не делать отказа от престола под влиянием Гучкова и Шульгина, неожиданно послал ответ телеграммой, с согласием отказаться от престола. Когда Воейков узнал это от Фредерикса, пославшего эту телеграмму, он попросил у государя разрешения вернуть эту телеграмму. Государь согласился. Воейков быстро вошел в вагон свиты и заявил Нарышкину, чтобы он побежал скорей на телеграф и приостановил телеграмму. Нарышкин пошел на телеграф, но телеграмма ушла, и начальник телеграфа сказал, что он попытается ее остановить. Тогда Нарышкин вернулся и сообщил это, то все стоящие здесь, Мордвинов, Штакельберг и я, почти в один голос сказали: «Все кончено». Затем выражали сожаление, что государь так поспешил, все были расстроены, поскольку могут быть расстроены эти пустые, эгоистичные в большинстве люди. Долгое время государь гулял между нашими поездами, на вид спокойный, и сказал только: «Мне стыдно будет увидеть иностранных военных агентов в ставке, и им неловко будет видеть меня». Слабый, безвольный, но хороший и чистый человек, он погиб из-за императрицы, ее безумного увлечения Григорием, – Россия не могла простить этого, создавала протесты, превратившиеся в переворот». Вы не знаете, какого содержания телеграмму, по поручению бывшего императора, послал граф Фредерикс всем главнокомандующим фронтами?

Дубенский. – Кажется, они прислали государю телеграмму.

Председатель. – Что они прислали – это устанавливается, и вы об этом изволите говорить, но какова была ответная телеграмма, которую вы считали в этот момент уже посланной?

Дубенский. – Которую задержали? Это, кажется, была телеграмма Родзянке. Это несколько не так. Оказывается, телеграмму писал Рузский, и сам ее послал, и потом я узнал от Нарышкина, что когда он пошел к Рузскому, Рузский сказал, что он телеграмму не вернет, а сам лично доложит государю императору, и она, кажется, пошла.

Председатель. – Вы в этот момент были за конституцию, но при конституционном государе Николае II?

Дубенский. – Для нас это было так неожиданно. Мы думали, что у нас будет конституция при Николае II, а когда все это так случилось (я не могу сейчас детально рассказать), то мы думали, что, конечно, Алексей Николаевич останется, хотя он больной. Тут было очень много разговоров о том, кто при нем останется. Государь и семья должны уехать. Кто будет воспитывать?

Председатель. – «Оказалось, что телеграмму Рузский не успел передать, она задержана до приезда Гучкова и Шульгина. Долго разговаривали все, и Воейков, по моему настоянию, пошел и сказал государю, что он не имеет права отказываться от престола только по желанию Временного правительства и командующих фронтами – Брусилова, Эверта, Рузского и Николая Николаевича. Я доказывал, что отречение вызовет междоусобицу, погубит войну и затем Россию».

Дубенский. – Я помню, я говорил ему, что так, кустарным образом, нельзя это делать: приехали два или три члена Государственной Думы и сказали. На меня это произвело страшное впечатление. Можно изменять правление, но это должно быть обставлено известной законностью, обсуждением, а так, второпях, между Псковом и Дном, получить эти сведения, на меня это произвело ужасное впечатление. Должен сказать, что все эти соображения были совершенно не признаны государем императором.

Председатель. – Какие соображения?

Дубенский. – Относительно того, что нужно обсудить, переговорить, кому и как передать. Насколько мне известно, он к этому отнесся довольно спокойно: «Раз этого желают, раз командующие армиями написали, приехали представители, значит, воля божья».

Председатель. – Вам представлялось это в пышных торжественных формах?

Дубенский. – Не пышных и торжественных, а более обставленных. Я к этому акту относился гораздо более серьезно и говорил, что нельзя таким кустарным образом делать, я говорил (может быть, я даже не хорошо выразился), что так можно только эскадрон сдать.

Председатель. – «Оказалось, 27 февраля было экстренное заседание, под председательством государя, Алексеева, Фредерикса и Воейкова. Алексеев, в виду полученных известий из Петрограда, умолял государя согласиться на требования Родзянки и дать конституцию. Гр. Фредерикс молчал, а Воейков настаивал на неприемлемости этого предложения, и затем, думая, что в Петрограде просто беспорядки, убедил государя немедленно выехать в Царское Село. Это поездка ни к чему не привела». Генерал, как будто эта запись, которую я только что огласил, несколько противоречит тому, что вы изволили утверждать относительно близости Воейкова и Фредерикса к идее конституции. Воейков, повидимому, высказывался против уступок?

Дубенский. – Я говорил раньше, что я записывал каждый день то, что слышал. Когда происходил переворот, все, как один человек, говорили, что конституция необходима. Но потом мне об этом сказали в заседании, и я счел долгом отметить это. Выходит так, что Воейков сначала как будто был против, а когда случилось это страшное событие, он говорил, что нужно дать конституцию. Так выходит. У меня записано все это совершенно искренно и точно.

Председатель. – Я вас понял так, когда вы говорили о склонности к конституции Фредерикса и Воейкова, что не то, что они были склонны 28 февраля или 1 марта, а что и раньше они были склонны.

Дубенский. – Я могу сказать, что Фредерикс очень часто об этом говорил, что непременно нужно идти на уступки, а о Воейкове я вам, кажется, не говорил, что он был склонен к конституции; мне кажется, в моих показаниях этого нет. Я говорил, что 27-го, 28-го он был за это, а до этого он был противником конституции. 27-го, 28-го все, как один человек, были за это.

Председатель. – Ваша последующая запись относится ко времени после отречения. 4 марта, в субботу, вы опять в Могилеве. «В 12½ дня прибыла из Киева императрица Мария Федоровна. Необычайно грустную картину представляла эта встреча государя Николая II со своею матерью. Был холодный и ветреный день. Открытая платформа, на которой обычно останавливаются императорские поезда, наполнялась встречающими. Прибыл государь, одетый в кавказскую форму, без пальто, только в коричневом башлыке; при нем обычная свита: гр. Фредерикс, Нилов, Воейков, Долгоруков и др. Тут же находился ген. – ад. Алексеев, ген. Клембовский. К встрече прибыли великие князья… и принц А. П. Ольденбургский. Поезд государыни запоздал, и все встречающие находились сперва на платформе, а затем государь и все пошли греться во временный домик, построенный на платформе. Все говорили как-то сдержанно, все чувствовали неловкость. Ведь ожидали проводов царицей-матерью своего сына – государя. Государь был, конечно, спокоен, но все же как-то необычно, – не тот». Почему вы пишете «конечно, спокоен»?

Дубенский. – Он был всегда спокоен. Я бы на его месте не выходил, я бы не знаю, что сделал; но он был спокоен, со всеми нами поздоровался, только немножко отдельно ходил.

Председатель. – Не было ли это равнодушие?

Дубенский. – Не могу сказать.

Председатель. – «Он говорил с Алексеевым, с принцем Ольденбургским, который приехал из Гагр нарочно на свидание с царем. В полушубке, крупная фигура принца обращала на себя внимание. После подхода поезда государь вошел в вагон императрицы, и видно было, как мать и сын крепко, несколько раз поцеловались. Затем императрица с государем вышли из вагона, и ее приветствовали собравшиеся. В ожидании подачи моторов, государь и императрица направились во временный домик и беседовали там. Мария Федоровна выглядела бодро, имела свой обычный вид. В ротонде, в маленькой шапочке, сухонькая, она не имела вида женщины 71 года. Грустно было видеть эту прощальную встречу с матерью русского самодержавного царя, процарствовавшего 23 года и отказавшегося от престола во время великой народной войны. Во время этой встречи, когда шла беседа царицы и государя в домике, в свите много говорили об ожидаемом аресте Фредерикса и Воейкова». Как себе мотивировала этот арест свита?

Дубенский. – Я помню, мне Клембовский первый сказал, что гарнизон возмущен, разговаривают о Фредериксе, что его придется арестовать; но мы не хотим этого делать, потому что это произведет неблагоприятное впечатление на государя.

Председатель. – «Ген. Клембовский говорил, что возбуждение против этих лиц очень велико среди офицеров и солдат ставки. Ген. Алексеев должен был докладывать государю об этом вопросе. Надо сказать, что очень многие признавали вполне соответственным это сделать, ибо гр. Фредерикс, по старости, а Воейков, по своим свойствам, много принесли вреда государю и России своими несомненными симпатиями немецкой партии в России. Все немцы имели оплот у гр. Фредерикса и Воейкова. Сильнейшая и опаснейшая партия имела оплотом этих людей». Генерал, вы опять возвращаетесь к этой мысли. Хотелось бы ее несколько углубить. Хотелось бы, чтобы вы совершенно откровенно, прямо, в виду важности задач Комиссии, которая должна выяснить истину, не глядя на лиц, не щадя отдельных личностей, ради интересов государства, сказали все, что вам известно. Ведь это красной нитью проходит через ваш дневник.

Дубенский. – Я ничего не скрываю. Должен сказать, что я один из страшных противников немцев. Я был с ними не в хороших отношениях. Мой сын ушел из конной гвардии по раздору с немецкой партией, но по долгу совести, именно, сознавая важность моих показаний, я говорю, вам то, в чем не сомневаюсь, – граф Фредерикс не предатель России; но он, конечно, очень сочувственно относился к немцам. И, опять-таки, к каким немцам? К разным баронам, к немецким фамилиям; не к шпионам-немцам, но к немецкому влиянию. Он мне часто говорил: «Знаете, какой вздор говорят, что такой-то барон предатель. Совершенно это неверно, все мы очень хорошо служим государю». Что касается Воейкова, то я не большой его поклонник, но должен сказать, по совести, что я не считаю его способным поддерживать немецкий шпионаж. Нет, он этого не делал. Он тоже верил, что русские немцы-бароны не вредны России, что они могут быть даже оплотом царя. Вы задали мне вопрос, и я могу высказать целый ряд соображений, но сказать прямо, чтобы около Фредерикса и Воейкова образовалась такая вредная для нас, русских, партия, – этого я не могу. Мы с Орловым и Дрентельном были большими противниками этой партии, мы признавали, что они враги, что дается ход немецким людям, а русские затираются. Но все-таки по совести сказать, чтобы они продавали наши интересы, я не могу. Дмитрий Павлович ушел из конной гвардии из-за немецкой партии. Но опять-таки должен сказать, что там есть немцы-офицеры, которые, может быть, были неприятны Дмитрию Павловичу и моему сыну, но они были прекрасные, строевые, боевые офицеры. Они теснили нас, русских людей, не давали нам ходу. Я, старик генерал, был вызван, без всякого моего желания, сопровождать государя, и я был на четвертом месте после барона Штакельберга – мальчишки. Это неприятное свойство, но я должен по совести сказать, что я голову прозакладую, что Штакельберг не изменял России. Нужно так понять, что они нам очень тяжелы, они нам не соответствовали…

Председатель. – Кто это они? Когда вы говорите «партия», вы предполагаете не просто 10 людей с немецкими фамилиями, но 10 немецких людей, которые соединились в нечто единое.

Дубенский. – У нас же была целая комиссия по борьбе с немецким засильем.

Председатель. – Это были специальные цели и задачи совершенно реальные – уничтожить немецкое землевладение. Но, когда вы, говоря о жизни гвардейских полков, о жизни кружка придворных, употребляете это выражение «немецкая партия», тогда естественно напрашивается вопрос.

Дубенский. – Я хочу сказать, что они всегда поддерживали друг друга, получали придворные чины, потом, все они поклонники большой немецкой культуры. Они нас, русских, до известной степени презирали; но я убежден, что ни один офицер конной гвардии, носящий немецкую фамилию, не изменит, хоть вы его четвертуйте. Точно также я не могу себе представить, чтобы Фредерикс мог изменить России. Он приносил, может быть, большой вред тем, что, вместо того, чтобы на том же месте сидел Петров, Кочубей, сидел Фредерикс. Что он немец по происхождению, это так, но сказать про него, что он сознательный предатель, этого не могу. Если бы сидел русский человек, если бы это Воронцов{222} был, он бы на наших с вами душевных клавишах глубже играл бы. А это старый 78-летний человек, – сколько раз я приходил к нему с негодованием; сидит – кукла. Виноват не он, что он там был, а те, кто его держали.

Председатель. – Он имел склонность ко всему немецкому, как вы говорите; он, очевидно, и входил в состав этой группы лиц?

Дубенский. – Группа этих лиц огромная. Вы об этом знаете. У нас в Петрограде немецкое засилье было очень развито; но про тех, кого я знаю из немцев, я не могу сказать, что они предатели.

Председатель. – Укажите реальные признаки некоторой организованности, некоторой сплоченности, дайте показания, которые бы позволяли нащупать партию.

Дубенский. – Я долгом совести почел бы доложить несколько реальных фактов, но у меня нет ничего, кроме подозрения и неприятных чувств к немцам. Мне было очень досадно, когда произошло все это с моим сыном, но что же я могу сказать, если я не знаю никого из них, кто бы совершил сознательное нарушение долга. Но можно только сидеть и умывать руки, а можно сочувствовать.

Председатель. – Повидимому, всем тем, что вы сейчас изволили изложить, и объясняется это сильное возбуждение среди офицеров и солдат ставки против Фредерикса и Воейкова?

Дубенский. – Конечно, и притом рассказы разные, что у Воейкова шпионы, что женат он на дочери Фредерикса. Возбуждение было, мне Клембовский об этом говорил.

Председатель. – Чем же объясняется, что, несмотря на это возбуждение, арест Фредерикса и Воейкова не был осуществлен, и они уехали?

Дубенский. – Он был осуществлен, но их не хотели арестовывать на глазах государя, и им дали уехать, а потом уже арестовали. Дело в том, что на меня министерством двора и комиссаром Головиным{223} возложено поручение закончить описание о пребывании бывшего государя в армии по самый день его выезда из ставки, 8 марта. Это, как вы изволите знать, величайший акт, и я в настоящее время работаю над этим, но у меня взяли эти дневники, и я бы просил мне их вернуть по миновании надобности, или, если вы находите, что вам этот дневник необходим, не будете ли вы так любезны приказать его перепечатать? Я уже говорил и Головину и кн. Гагарину{224}, что этот дневник будет использован, как материал для описания последних событий, при чем последние события не войдут в прессу. Все это будет представлено комиссару министерства двора, он доложит Временному правительству, и тогда уже будет решено, – отдать ли это в архив, сохранить ли это все, или, может быть, часть опубликовать. Это меня уже не касается; но я обязан это сделать, и обращаюсь к вам с большой просьбой помочь мне, потому что я был свидетелем великого исторического акта и считаю долгом совести добросовестно изложить его, не для того, чтобы он получил оглашение, а просто, чтобы этот акт был записан.

Председатель. – Вы благоволите письменно изложить сущность вашего желания, а также основания, т. е. то, что вы от теперешнего правительства имеете известное задание, для исполнения которого вам нужен этот дневник. Я не могу своей властью решить этот вопрос. Я должен повергнуть ваше ходатайство на усмотрение Комиссии, и Комиссия вынесет решение.

Дубенский. – Будьте так добры; если он вам нужен, то вы можете перепечатать.

Председатель. – Так и будет сделано.

* * *

Приложения: документы, дневники, воспоминания

Летопись войны 1914–1915 гг. Хроника. Пребывание Государя Императора в действующей армии

23 сего января [1915 г.] Его Величество Государь Император изволил прибыть в действующую армию.

26 января Императорский поезд имел остановку в г. Ровно; ко времени прибытия поезда на станцию для встречи Его Величества прибыла Великая Княгиня Ольга Александровна, находящаяся здесь в качестве сестры милосердия в Евгениевском госпитале Своего Имени. В сопровождении Своей Августейшей Сестры Император посетил означенный госпиталь, вмещающий свыше 250 раненых. Его Величество благодарил их всех за боевую службу и некоторым из них пожаловал Георгиевские медали.

27 января, в 9 ч. утра, Императорский поезд прибыл в Киев. С раннего утра весь город был на ногах. Густые толпы народа заполняли улицы; от вокзала до Софийского собора стояли шпалерами войска и воспитанники учебных заведений. По выходе из вагона Государь Император был встречен с рапортом главным начальником Киевского военного округа, ген. – адъют. Троцким. Здесь, на вокзале же, в особом павильоне состоялось представление Его Величеству высших должностных лиц и депутаций, поднесших хлеб-соль и щедрые денежные пожертвования на нужды войны: от купеческого общества – 100.000 р., от еврейского общества – 100.000 р., от биржевого комитета – 50.000 р. и от комитета по оказанию помощи больным и раненым воинам – 25.000 р. С вокзала Его Величество изволил проследовать в Софийский собор, а оттуда в Покровский монастырь, где был встречен Великими Княгинями Анастасией Николаевной и Милицей Николаевной. Поклонившись могиле Августейшей основательницы монастыря, Великой Княгини Александры Петровны, Государь Император осчастливил Своим посещением находящихся на излечении в монастырском лазарете раненых нижних чинов и офицеров. Один из последних, капитан Руссен имел при этом счастье лично поднести Государю императору знамя 50-го венгерского полка, взятое им в бою у Гнилой Липы. Многих из раненых нижних чинов, в том числе и мальчика-добровольца, Государь Император всемилостивейше наградил Георгиевскими медалями.

Во время посещения Его Величеством лазарета-монастыря находились на своих местах в качестве сестер милосердия Их Высочества Княжны Марина Петровна и Надежда Петровна, Елена Георгиевна Романовская, герцогиня Лейхтенбергская, сопровождали же Государя Императора и давали объяснения Великие Княгини Анастасия Николаевна и Милица Николаевна. Посетив затем лазареты Киевского дворянства, Государь Император отбыл в 1-е Киевское военное училище, где Его Величество изволил обратиться к юнкерам с следующими словами:

«Обращаюсь к вам, выпускные юнкера. Через несколько дней вы будете произведены в офицеры. Помните, что теперь более, чем когда-либо, нужно веровать в Бога и обращаться к Нему с молитвой, как лично о себе, так и о всей дорогой России. Будьте преданы Престолу и любите беззаветно родину. Относитесь с уважением к вашему начальству, будьте товарищами между собою и остальными офицерами нашей армии, памятуя, что вы составляете одну великую и единую семью.

В вашей личной храбрости Я нисколько не сомневаюсь, но обращаюсь к вам с просьбою не рисковать излишним образом вашею жизнью, так как она нужна Мне и доблестным нашим войскам.

От души благословляю вас на предстоящий труд и тем, кто отправится в кампанию, желаю полного успеха, добиться славной и окончательной победы над нашим дерзким и коварным врагом».

Из военного училища Его Величество отбыл в военный госпиталь, где изволил осмотреть расположенный в усадьбе госпиталя лазарет комитета военных дам, состоящий под председательством супруги ген. – адъют. Рузского. Здесь Государь Император долго беседовал с ранеными офицерами, один из которых, раненный в кисть руки, исполнил на пианино гимн, подхваченный всеми присутствовавшими. Наградив многих из раненых нижних чинов Георгиевскими крестами и медалями, Его Величество отбыл в Лавру для поклонения мощам Печерских угодников. Осмотрев затем питательный пункт ст. Киев 1-й – Товарный, военно-санитарный поезд и лазарет, оборудованные на средства служащих юго-западных ж. дорог, Его Величество отбыл на вокзал, где в Царском Павильоне были собраны врачи и сестры милосердия работающего в Киеве отряда С.-Американских Соед. Штатов, и выстроены юнкера 2-го Киевского военного училища и школы прапорщиков. К юнкерам Его Величество также изволил обратиться с следующими словами:

«Уверен, что вы, юнкера и подпрапорщики, приложите все усилия, чтобы выйти славными и полезными офицерами нашей армии. Желаю вам преодолеть с полным успехом нашего коварного и сильного врага».

В 8 ч. 15 м. вечера того же дня Императорский поезд отбыл из Киева.

28 января Государь Император посетил Полтаву. С вокзала Его Величество проследовал в Успенский собор, где после молебствия епископ Феофан поднес Государю икону Спасителя и 10.000 р. от духовенства на нужды раненых. Из собора Его Величество проследовал в лазарет для раненых, устроенный на средства крестьян и казаков Полтавской губ. Казаки и крестьяне приветствовали Государя речью и поднесли на нужды раненых 10.000 р. Затем Его Величество посетил раненых в лазаретах дворянства и земства и кадетский корпус, после чего проследовал на вокзал, где депутация от Полтавского земельного банка поднесла Государю на нужды войны 50.000 р. В тот же день Его Величество отбыл из Полтавы.

«Летопись войны 1914–15 гг.»

7 февраля 1915 г. № 25. С. 394–397.

Приказ Государя Императора по армии и флоту

12 декабря 1916 г.

Среди глубокого мира более двух лет тому назад Германия, втайне издавна приготовлявшаяся к порабощению всех народов Европы, внезапно напала на Россию и ее верную союзницу Францию, что вынудило Англию присоединиться к нам и принять участие в борьбе. Проявленное Германией полное пренебрежение к основам международного права, выразившееся в нарушении нейтралитета Бельгии, и безжалостная жестокость германцев в отношении мирного населения в захваченных ими областях понемногу объединили против Германии и ее союзницы Австрии все великие Державы Европы.

Под натиском германских войск, до чрезвычайности сильных своими техническими средствами, Россия, равно как и Франция, вынуждена была в первый год войны уступить врагу часть своих пределов. Но эта временная неудача не сломила духа ни наших верных союзников, ни в вас, доблестные войска Мои. А тем временем путем напряжения всех сил государства разница в наших и германских технических средствах постепенно сглаживалась. Но еще задолго до этого времени, еще с осени минувшего 1915 года, враг наш уже не мог овладеть ни единой пядью русской земли, а весной и летом текущего года испытал ряд жестоких поражений и перешел на всем нашем фронте от нападения к обороне. Силы его, видимо, истощаются, а мощь России и ее доблестных союзников продолжает неуклонно расти. Германия чувствует, что близок час ее окончательного поражения, близок час возмездия за все содеянные ею правонарушения и жестокости.

И вот, подобно тому, как во время превосходства в своих боевых силах над силами своих соседей, Германия внезапно объявила им войну, так теперь, чувствуя свое ослабление, она внезапно предлагает объединившимся против нее в одно неразрывное целое союзным державам вступить в переговоры о мире.

Естественно, желает она начать эти переговоры до полного выяснения степени ее слабости, до окончательной потери ее боеспособности. При этом она стремится для создания ложного представления о крепости ее армии использовать свой временный успех над Румынией, не успевшей еще приобрести боевого опыта в современном ведении войны. Но если Германия имела возможность объявить войну и напасть на Россию и ее союзницу Францию в наиболее неблагоприятное для них время, то ныне окрепшие за время войны союзницы, среди коих теперь находятся могущественнейшая Англия и благородная Италия, в свою очередь, имеют возможность приступить к мирным переговорам в то время, которое они сочтут для себя благоприятным.

Время это еще не наступило. Враг еще не изгнан из захваченных им областей. Достижение Россией созданных войною задач, – обладание Царьградом и проливами, равно как и создание свободной Польши из всех трех ее ныне разрозненных областей, – еще не обеспечено. Заключить ныне мир – значило бы не использовать плодов несказанных трудов ваших, геройские русские войска и флот, труды эти, а тем более священная память погибших на полях доблестных сынов России не допускают и мысли о мире до окончательной победы над врагом, дерзнувшим мыслить, что если от него зависело начать войну, то от него же зависит в любое время ее окончить.

Я не сомневаюсь, что всякий верный сын Святой Руси, как с оружием в руках вступивший в ряды славных Моих войск, так равно и работающий внутри страны на усиление ее боевой мощи или творящий свой мирный труд, проникнут сознанием, что мир может быть дан врагу лишь после изгнания его из наших пределов, только тогда, когда, окончательно сломленный, он даст нам и нашим верным союзникам прочные доказательства невозможности повторения предательского нападения и твердой уверенности, что самою силою вещей он вынужден будет к сохранению тех обязательств, которые он на себя примет по мирному договору.

Будем же непоколебимы в уверенности в нашей победе, Всевышний благословит наши знамена, покроет их вновь неувядаемой славой и дарует нам мир, достойный ваших геройских подвигов, славные войска мои, – мир, за который грядущие поколения будут благословлять вашу священную для них память.

На подлинном Собственной Его Императорского Величества рукой написано:

«Н И К О Л А Й».

ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 2480. Л. 1. Типографский экз.

Член IV Государственной думы Я. В. Глинка{225}. Воспоминания

Издан [императорский] рескрипт председателю Совета министров Голицыну о достойном отношении правительства к Думе и Думы к правительству. Он производит очень незначительное впечатление, но все же многие члены Думы находят, что этот акт дает указание на известное просветление. А.А. [Клопов]{226} пишет царю письма, предупреждая его об опасности революции и убеждая в необходимости решиться на ответственное министерство. Он неоднократно видается с великими князьями, которые очень этому сочувствуют, они приезжают к нему, совещаются и устраивают свидание с Государем. Предварительно чрез [вел. князя] Михаила Александровича накануне посылается подготовительное письмо весьма решительного тона, рисующее ужасное положение и рекомендующее выход. В редакции письма принимают участие кн. Львов и другие лица. Кроме того, Клопов снабжается документами, записками и тезисами, на основании которых он должен вести разговор. Государь его встречает очень радушно, благодарит его за искреннее письмо, которое, как он выразился, он был очень рад получить; по обыкновению молча выслушивает его, но когда Клопов сказал, что он не уйдет, не получивши ответа на главный вопрос об ответственном министерстве, то ответил: «Да, кажется, другого выхода нет».

Засим Клопов указывал на то, что общественное мнение недовольно вмешательством императрицы в дела госуд[арства] и выразил просьбу высказать Государыне несколько мыслей. Но Государь отвел этот разговор указанием, что императрица в дела не вмешивается. Казалось, что дело как будто бы налаживается, почему я всячески старался помешать Родзянке ехать к царю, хотя у него было к тому непреодолимое желание, но определенной темы не было.

Тем временем Прогрессивный блок никак не мог решить своей линии поведения. Многих смущал рескрипт, и они забыли, что они сказали 1 ноября, что с этим правительством они работать не могут, они забыли, что они провозгласили: «Мы или вы».

Глинка Я. В. Одиннадцать лет в Государственной думе. 1906–1917: Дневник и воспоминания. М., 2001. С. 177–178.

Телеграмма{227} английского короля Георга V императору Николаю II

1916 г.

До меня дошли сведения из многих источников, включая сюда один нейтральный, вне всякого сомнения, весьма к нам благорасположенный, что германские агенты в России производят большие усилия, чтобы посеять рознь между моей страной и твоей, вызывая недоверие и распространяя ложные сведения о намерениях моего правительства. В частности, я слышал, что распространяется и находит себе в некоторых слоях веру слух, что Англия собирается воспротивиться владению Россией Константинополя или сохранению его за ней. Подозрение такого рода не может поддерживаться твоим правительством, которое знает, что соглашение от марта 1915 г. было выработано моим правительством при участии лидеров оппозиции, которые тогда были специально приглашены в совет и которые теперь являются членами правительства.

Но меня огорчает мысль, что в России могут существовать какие-либо сомнения в искренности и твердости намерений Британии.

Я и мое правительство считает обладание Россией Константинополем и прочими территориями, определенными в договоре, заключенном нами с Россией и Францией в течение этой войны, одной из кардинальных и перманентных гарантий мира, когда война будет доведена до успешного конца.

Я самым серьезным образом надеюсь, что, если ты найдешь это желательным, ты дашь инструкции своим министрам, чтобы они по этому вопросу или по каким-либо другим входили с моим правительством в самые откровенные объяснения или же ты сам сносился бы непосредственно со мной.

Ты знаешь, мой дорогой Ники, как я тебе предан, и я могу тебя уверить, что мое правительство относится к твоей стране с такими же прочными чувствами дружбы. Мы решили не отступать от обещаний, которые мы сделали как твои союзники. Так не допускай же, чтобы твой народ был вводим в заблуждение злостными махинациями твоих врагов

Джорджи.

Гурко В. И. Царь и царица / Сост. В. М. Хрусталев. М., 2008. С. 252–253.

Жандармский генерал-майор А. И. Спиридович. Воспоминания

Существовало довольно распространенное мнение, что Государь не знал, что происходило вокруг. Это совершенно ошибочно. Всякими путями, официальными и неофициальными, он знал обо всем, за исключением, конечно, тайной (конспиративной) революционной работы.

В январе [1917 г.], не считая военных докладов, Государь принял более 140 разных лиц. Со многими он обстоятельно говорил о текущем моменте, о будущем. Некоторые из этих лиц предупреждали Его Величество о надвигающейся катастрофе и даже об угрожающей ему лично, как монарху, опасности.

Спиридович А. И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Мн., 2004. С. 454.

Княгиня О. В. Палей{228}. Воспоминания

Так прошел январь [1917 г.], причем общее положение дел ухудшалось день ото дня. В газетах недовольство прорывалось даже сквозь цензуру. Революционная пропаганда в войсках резервистов распространялась не по дням, а по часам. А рассадником ее стало английское посольство под началом Ллойд Джорджа. Наши либералы, князь Львов, Милюков, Родзянко, Маклаков, Гучков и иже с ними, из посольства не вылезали. Там же и решено было отказаться от мирных путей борьбы и встать на путь революции. Причем сам английский посол, сэр Джордж Бьюкенен, Государю нашему просто мстил. Николай не любил его и в последнее время держался с ним все суше и суше, особенно после того как Бьюкенен сошелся с государевыми личными врагами. На последней аудиенции Государь принял посла стоя и даже не предложил ему сесть. Бьюкенен спал и видел отомстить. Водил он дружбу кое с кем из великих князей. С их помощью он чуть было не затеял дворцовый переворот…

Палей О. Воспоминания о России. М., 2005. С. 21–22.

Княгиня Е. А. Нарышкина{229}. Дневник

8 февраля [1917 г.].

Вот я снова в Царском [Селе], 17° и ветер свирепый. Настоящее бедствие. Император принял генерала (имеется в виду В. И. Гурко. – В.Х.), приехавшего из армии. Разговор: «Какое впечатление на вас произвел Петроград?». «Много толков, но, к несчастью, среди разговоров много верного. Следовало бы жить в мире с Думой и отставить Протопопова». Император горячо воскликнул: «Никакой возможности жить в мире с Думой, я сам виноват, я их слишком распустил. Мои министры мне не помогали. Протопопов один мне поможет сжать их в кулак (показал сжатый кулак)». Резко отпустил, не владея собой. Обедала у Бенкендорфов. Из чужих никого. У нас опасения насчет Думы.

ГА РФ. Ф. 6501. Оп. 1. Д. 595. Л. 4 об.

Анна Вырубова. Воспоминания

На другой день (имеется в виду 12 февраля 1917 г. – В.Х.) приехал ко мне герцог Александр Георгиевич Лейхтенбергский{230}. Взволнованный, он просил меня передать Его Величеству его просьбу, от исхода которой, по его мнению, зависело единственно спасение царской семьи, а именно: чтобы Государь потребовал вторичной присяги ему всей императорской фамилии. Я ответила тогда, что я не могу об этом говорить с Их Величествами, но умоляла его сделать это лично. О разговоре Государя с герцогом Александром Георгиевичем, одним из самых благородных людей, я узнала от Государыни только то, что Государь сказал Ее Величеству: «Напрасно Сандро так беспокоится о пустяках! Я не могу обижать мою Семью, требуя от них присяги!».

Верная Богу, Царю и Отечеству. Анна Александровна Танеева (Вырубова) – монахиня Мария. / Автор-составитель Ю. Ю. Рассулин. СПб, 2005. С. 131–132.

Генерал-лейтенант П. Г. Курлов. Воспоминания

Потерявшее голову великосветское общество, в особенности после убийства Распутина и связанных с ним последующих высылок великих князей Дмитрия Павловича и Николая Михайловича, громко говорило о необходимости дворцового переворота. Эта мысль встречала сочувствие среди некоторых членов царствовавшего дома, причем указывалось на великого князя Михаила Александровича, как на будущего императора, хотя он, искренно любивший своего брата и его семью, стоял вне каких-либо политических групп. Все это завершилось чисто революционными выступлениями в Государственной думе, направляемыми членами Прогрессивного блока.

Курлов П. Г. Гибель Императорской России. М., 1992. С. 237.

Член Государственной думы П. Н. Милюков. Воспоминания

Мы знаем, что в планах Гучкова зрела идея дворцового переворота, но что собственно он сделал для осуществления этой идеи и в чем переворот будет состоять, никому не было известно. Во всяком случае, мысль о дворцовом перевороте выдвигалась теперь на первый план; с нею приходилось считаться в первую очередь. И в среде членов блока вопрос был поставлен на обсуждение. Всем было ясно, что устраивать этот переворот – не дело Государственной думы. Но было крайне важно определить роль Государственной думы, если переворот будет устроен. Блок исходил из предположения, что при перевороте, так или иначе, Николай II будет устранен от престола. Блок соглашался на передачу власти монарха к законному наследнику Алексею и на регентство до его совершеннолетия – великому князю Михаилу Александровичу. Мягкий характер великого князя и малолетство наследника казались лучшей гарантией перехода к конституционному строю. Разговоры на эти темы, конечно, происходили в эти дни и помимо блока. Не помню, к сожалению, в какой именно день мы были через М. М. Федорова приглашены принять участие в совещании, устроенном в помещении Военно-промышленного комитета. Помню только, что мы пришли туда уже с готовым решением, и, после обмена мнений, наше предложение было принято. Гучков присутствовал при обсуждении, но таинственно молчал, и это молчание принималось за доказательство его участия в предстоящем перевороте. Говорилось в частном порядке, что судьба императора и императрицы остается при этом нерешенной – вплоть до вмешательства «лейб-кампанцев», как это было в 18 веке; что у Гучкова есть связи с офицерами гвардейских полков, расквартированных в столице, и т. д. Мы ушли, во всяком случае, без полной уверенности, что переворот состоится, но с твердым решением, в случае если он состоится, взять на себя устройство перехода власти к наследнику и к регенту. Будет ли это достигнуто решением всей Думы или от ее имени или как-нибудь иначе, оставалось, конечно, открытым вопросом, так как самое существование Думы и наличность ее сессии в момент переворота не могли быть заранее известны. Мы, как бы то ни было, были уверены после совещания в помещении Военно-промышленного комитета, что наше решение встретит поддержку общественных внедумских кругов.

Милюков П. Н. Воспоминания. М., 1990. Т. 2. С. 244.

Тифлисский городской голова А. И. Хатисов. Воспоминания

В последних числах декабря я приехал в Тифлис, 1-го января [1917 г.], по заведенному обычаю, я приехал во фраке и с цепью городского головы во дворец для принесения поздравления Наместнику (наместником Кавказа являлся на тот момент вел. кн. Николай Николаевич. – В.Х.) с Новым годом.

В белом зале огромного дворца собрались все высшие чины края, генералитет, дворянство и лица с придворным званием. Великий князь вышел одетый в черкеску и громким голосом поздравил всех присутствующих с Новым годом. Затем обошел всех в отдельности и после обхода пригласил всех к столу. Откушав, приехавшие с поздравлениями стали уезжать из дворца. Видя, что великий князь собирается удалиться из зала, я подошел к нему и просил его принять меня в отдельной аудиенции по особо важному делу. Великий князь немедленно выразил свое согласие, и я, чтобы не вызывать подозрения, вышел в адъютантскую комнату и через несколько минут просил дежурного адъютанта доложить о себе.

Дежурный адъютант, вернувшись, немедленно ввел меня в кабинет Наместника. Великий князь был один. Он пригласил меня сесть и просил говорить.

– Ваше Высочество! То, что я должен сказать, я не имею никакого права говорить. Но я всегда помню, что вы мне разрешили с полной откровенностью говорить вам все, что я найду полезным. В данном случае я должен воспользоваться в полной мере этим разрешением, – сказал я.

– Я подтверждаю свои слова и прошу вас говорить без всякого стеснения.

– Ваше Высочество! Я только что вернулся из поездки в Москву и Петербург. Столицы отражают революционное настроение страны. Положение катастрофическое. Всюду царит глубокое неудовольствие, могущее вызвать неисчислимые бедствия. Земские и городские деятели, выражающие настроение разных слоев населения, – видят один выход из положения, а именно удаление царя с трона, и единственное лицо могущее совершить этот акт, без потрясений и волнений в стране и армии – это Ваше Высочество.

Вам надлежит, по мнению Земско-городских деятелей, возглавляемых князем Львовым, – совершить этот дворцовый переворот, занять трон и призвать ответственное министерство во главе с князем Львовым. Я уполномочен от группы деятелей просить вас дать согласие на этот акт, о каковом вашем решении совершенно секретно будет мною сообщено в Москву, для сведения князя Львова и для подготовки необходимых действий. Я взял на себя миссию передать Вашему Высочеству об этом, будучи уверен, что вы поймете мотивы моей решимости.

Великий князь внимательно выслушал меня до конца и, подумав, сказал:

– То, что вы передали мне, необычайно серьезно, – но оно меня застигло врасплох. Я должен всесторонне обдумать сказанное вами, и выскажу вам свое мнение через три дня.

После этих слов Наместник подробно расспросил меня о подробностях съезда, о совещании, о полученных князем Львовым сведениях о настроении в армии и о моих впечатлениях от беседы с политическими деятелями.

Беседа длилась около часа. Затем я откланялся и уехал из дворца. О своей беседе с великим князем я не сказал никому ни слова.

Через три дня я получил приглашение приехать во дворец. Великий князь принял меня в своем кабинете, в котором уже находился ген. Янушкевич, помощник Наместника по военной части.

– Я пригласил вас приехать, – сказал великий князь, – чтобы сказать вам для передачи князю Львову, что я всесторонне обдумал сделанное мне обращение, и что я не считаю для себя возможным выполнить то, о чем меня просят. Я знаю положение России и обращал внимание Государя на то, что по моему глубокому разумению, необходимо сделать. Но я знаю русский народ и его вековую преданность царю: русский крестьянин и русский солдат не поймут никогда сложных комбинаций, заставляющих пожертвовать царем, и не будет на стороне моей и заговорщиков при задуманном низвержении царя. Генерал Янушкевич был моим начальником штаба и знает русского солдата. Он подтвердит, что никогда русский солдат не поддержит лицо, низвергнувшее царя. Скажите, генерал, ваше мнение?

– Я уже докладывал Вашему Высочеству, что для задуманного дела нельзя рассчитывать на сочувствие армии, – сказал генерал Янушкевич.

– Без уверенности, что армия единодушно поддержит такой акт, и что все население будет ему сочувствовать, нельзя, особенно во время войны, идти на это. Потому прошу вас осведомить князя Львова, что я не считаю возможным сделать то, о чем вы мне передали.

На этом аудиенция закончилась, и я условленной телеграммой «Госпиталь открыт не будет» уведомил Львова об ответе великого князя.

Прошло несколько недель. В середине февраля одно доверенное великого князя лицо пожелало меня видеть, не возбуждая подозрений своим посещением. В порядке обычного визита свидание состоялось в моем служебном кабинете городского головы. Лицо это сообщило мне, что оно говорит с ведома великого князя.

– Я должен вам сказать, что поручение, которое вы взялись выполнить, стало известно департаменту полиции и доложено Государю. Результатом этого является проект назначения Его Высочества Наместником Дальнего Востока с местожительством во Владивостоке, – причем Его Высочеству будет предложено взять вас с собой. Само собой, разумеется, сообщаю вам это совершенно конфиденциально для вашего сведения.

Я поблагодарил за сообщение. Через десять дней совершилась Февральская революция, и колесо истории повернулось.

Иллюстрированная Россия (Париж). 1931 г. 5 декабря. № 50 (343). С 2, 4.

Жандармский генерал-майор А. И. Спиридович. Воспоминания

Выступая против дарования конституции во время войны, будучи часто недовольным действиями Государственной думы, Государь, однако, не поддавался убеждениям тех, кто уговаривал его распустить Думу. Вопреки этим советам, император приказал возобновить сессию Государственной думы и Государственного совета с 14 февраля, что было очень не по душе Протопопову.

Когда Протопопов в отсутствие Думы убеждал Его Величество подписать манифест о даровании равноправия евреям и об отчуждении земель в пользу крестьян, Государь заявил, что эти вопросы столь важны, что их должны рассмотреть государственные законодательные учреждения.

Государь верил в здравый смысл и патриотизм Думы. Он не допускал мысли, что Дума может пойти на какой-либо государственный переворот во время войны. Он верил в преданность армии и ее начальников, эта вера еще более успокаивала его относительно невозможности переворота.

Между тем момент был критический. Нужно было председателем Совета Министров и министром внутренних дел иметь сильного человека, который, действуя как диктатор, опирался бы на Государственную думу, как это делал Столыпин до злосчастного дня роспуска законодательных установлений на три дня для проведения его планов.

К несчастью России, Их Величества приняли за такого человека выдвинутого Государственной думой ее вице-председателя Протопопова, который буквально очаровал их своим мистицизмом и обманул их в полной мере, хвастаясь своею смелостью, энергией и пониманием людей и обстановки. Обманул мнимым наличием тех нужных качеств, которые у него совершенно отсутствовали. Обстоятельство трагическое, мало понятное, подлежащее изучению и историка, и психиатра.

Государь беспредельно верил в проницательность, во всезнание и энергию Протопопова. Он верил, что, когда нужно будет, Протопопов примет все предупредительные меры и не допустит возможности государственного переворота. Государь был спокоен в главном.

Но некоторые меры предосторожности Его Величество все-таки стал принимать. Государь стал подбирать министров по своему усмотрению. Был взят новый военный министр генерал Беляев, министр народного просвещения Кульчицкий, министр путей сообщения Войковский-Кригер.

Спиридович А. И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Мн., 2004. С. 459–460.

Министр внутренних дел А. Д. Протопопов. Дневник

23 февраля [1917 г.] с утра, во время молебна, мне сказали, что забастовали рабочие на многих заводах, большими толпами ходят по улицам, и что командующий войск по докладу градоначальника распорядился вызвать и казаков. На мой вопрос по телефону Балк мне сообщил, что все дело в том, что к газетным уткам, будто в городе нет муки, сегодня выпечка опоздала, не успели будто вовремя выдать муку пекарям; народ ринулся расхватывать хлеб на сухари и запас, и многим совсем хлеба не хватило. Это вызвало громадное волнение и забастовку, – spontee без сговора и подготовки. Пока заведовал градоначальник, опозданий в выдаче муки не было. Вейс же, его заменивший по отзыву К., – бестолков и путаник. Но сделать я ничего не мог: продовольствие было не в м-ве вн. дел, а Риттих искренно верил в таланты Вейса. Было собрано засед. Сов. м-в у Голицына; я не ожидал забастовки и равно не был в курсе решений команд. окр. на счет прекращения таковой и уличных беспорядков. Я знал, что план предупреждения беспорядков существовал. Он был выработан заранее у градоначальника в заседании под председ [ательством] команд [ующего] окр [угом] (пользуясь правами генерал-губернатора, а на театре военных действий и более того). Градоначальник и вся полиция посему подчинена ему, и я совершенно не касался утвержденных им предположений. Ввиду этого кн. Голицын просил приехать Хабалова, который и заявил, что все нужное будет им сделано. К вечеру движение стихло; мне даже сообщили из деп. пол., что есть надежда, что назавтра некоторые заводы встанут на работу. В общем день 23-го прошел не очень страшно; пострадали несколько полицейских чинов; стрельбы не было. На Литейной в жандармский разъезд кинута ручная граната; ранены 2 лошади и всадник. Казаки выехали с пиками и народ разгоняли вяло, – были случаи, когда толпа им кричала «ура» и дружелюбно подавали уроненную пику или подправляли свалившуюся узду. Солдатские пикеты и отряды тоже разговаривали мирно с толпами, б [ольшое] ч [исло] молодежи и хулиганья, проходившими мимо их. Вечером, часов около 9, я дал по телефону знать ген. Гротену в Царское о бывшем дне и послал Воейкову в Ставку депешу. /…/

24 февраля. С утра мне сказали, что в городе неблагополучно. Большие толпы, разбито несколько магазинов, что командующий войсками приказал стрелять. Вскоре я узнал, что многие городовые, пешие и конные, ранены и убиты; на Выборгской изувечен полк. Шалфеев. Была особо стрельба на Знаменской площади, но раненых и убитых, как мне сказали, немного. Днем было совещание у кн. Голицына, кажется; Покровский и Риттих д. б. совещаться с членами Думы. Поднимался вопрос о закрытии ее, но был, помнится, единогласно отвергнут; принят был перерыв. Вечером я был у генерала Хабалова, который показал мне депешу царя, в которой от него категорически приказывалось генералу прекратить беспорядки в столице. От него я узнал, что запасный батальон Волынского полка самовольно оставил казарму и встал на Царицынском лугу, откуда его увел, уговорив солдат, священник. Вечер и ночь были спокойны. Заезжал в градоначальство узнать подробности, но нашел там ген. Хабалова и целый совет, посему ушел в столовую, где и пробыл минут 20 с хозяйкой дома. Беспокойство у всех было большое, но никто, по-видимому, не ожидал грядущих событий; в том числе был и я. По приезде домой мне было подано донесение охранки, что завтра будет повторение беспорядков, с указанием на плохую надежду, которую можно возлагать на некоторые войсковые части. В этот же день Хабалов выпустил воззвание, что мука у города есть и что беспорядки будут подавлены всеми мерами.

Красный архив. 1925. № 3 (10). С. 176–178.

Письмо императрицы Александры Федоровны императору Николаю II

24 февраля 1917 г.

№ 646. Царское Село.

Бесценный мой,

Погода теплее, 4^1/2 гр. Вчера были беспорядки на Васильевском острове и на Невском, потому что бедняки брали приступом булочные. Они вдребезги разнесли Филиппова, и против них вызывали казаков. Все это я узнала неофициально. Вчера вечером Беби был весел, я читала ему «Дети Елены», потом ему читал П.В.П.{231}38,1° в 9; в 6 – 38,3°. У Ольги оба раза 37,7°. Вид у нее хуже, изнуренный. Он спал хорошо, и теперь у него 37.7°. В 10 пошла посидеть с Аней (у нее, вероятно, корь – 37,7°, сильный кашель, болит горло, – а может быть, ангина), а потом с Лили{232}, Н.П. [Саблин] и Родионовым{233}, который обедал у нее в коридоре, так как она была в постели.

Итак, наконец «Варяг» уходит в Англию на 6 месяцев – может быть, сегодня. Она (Юлия Ден. – В.Х.), конечно, молодцом, но видно, как огорчена, разочарована и беспокоится.

Каким страшно одиноким должен был ты чувствовать себя первую ночь! Не могу представить тебя без Беби, мой бедный, милый ангел!

Я надеюсь, что Кедринского (правильно: А. Ф. Керенского. – В.Х.) из Думы повесят за его ужасную речь – это необходимо (военный закон, военное время), и это будет примером. Все жаждут и умоляют тебя проявить твердость.

Мне хочется, чтобы ты расследовал историю с Андреем{234} и Кутайсовым{235} (истинность ее удостоверена, есть артиллерийские офицеры, которые готовы присягнуть по поводу этого). Надо наказать [вел. князя] Андрея [Владимировича] за то, что он осмелился отказать в приеме твоему адъютанту только потому, что тот исполнил свой долг. Ах, если б только Фредерикс был здоровее – это его дело!

Я думаю, Кутайсов будет скоро у тебя по делам службы, но я надеюсь, что ты вернешься раньше.

Не забудь написать Джорджи{236} о Бьюкенене. Не откладывай этого.

Ну, у Ани корь, в 3 у нее было 38,3°; у Татьяны тоже, и тоже 38,3°. Ал. и Ольга – 37,7°, 37,9°. Я перехожу из комнаты в комнату от больного к больному. Отправила Марию{237} и Анастасию обратно в их комнаты. М-r Гиббс в халате читает Алексею в его комнате, – несколько занавесок спущено. У Ольги и Т. совсем темно, так что я пишу у лампы (на диване). Принимала в течение 1^1/2 часов бельгийца, сиамца, датчанина, перса, испанца, двух японцев, Корфа{238}, Бенкендорфа, моих двух пажей, Настеньку{239}, которая завтра едет на Кавказ, так как ее сестра очень больна, Изу{240} (не дотрагиваясь до нее) и Гротена от Калинина (под кличкой Калинин имеется в виду Протопопов. – В.Х.). Беспорядки хуже в 10 часов, в 1 меньше – теперь это в руках Хабалова. Видела твоего Муфти в 6 час, а также одну даму.

Вышла на минуту поставить свечки за всех вас, мои сокровища, – воздух показался дивным. Марию и Анастасию не могла взять с собой, так как у них (и у Шуры) в горле обнаружились определенно подозрительные признаки – так сказали 4 доктора, так что они остались с Аней. Я отправляюсь к ней утром на час и вечером тоже – целое путешествие в другой конец дома, но меня возят. Она страшно кашляет. Татьяна также – у нее головная боль. У Ольги на лице сильная сыпь. Беби большей частью на ногах.

Принимала вчера Безобразова{241}. Он крепко надеется, что ты его не забудешь, – я сказала, что, конечно, нет, но он должен выждать, чтоб получить хорошее место.

Прости за скучное письмо, но за день столько хлопот и, кроме того, без конца разговоры по телефону. Дети целуют тебя крепко. Беби целует и спрашивает, как ты себя чувствуешь и что делает Кулик (смотритель). Надо кончать, мое Солнышко. Благослови и сохрани тебя Бог! Без конца целую тебя. Нежно преданная и горячо любящая твоя старая

Женушка.

Непременно выясни насчет креста Н.П. [Саблина]. Он обедает сегодня с Маклаковым, Калининым, Римским-Корсаковым{242} и др. у Бурдукова{243}.

ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 1151. Л. 486–489. Автограф (на англ. яз.).

Шифрованная военная телеграмма № 179 министра внутренних дел А. Д. Протопопова из Петрограда в Ставку (Могилев) дворцовому коменданту генерал-майору В. Н. Воейкову

25 февраля 1917 г.

Внезапно распространившиеся [в] Петрограде слухи [о] предстоящем якобы ограничении суточного отпуска выпекаемого хлеба взрослым по фунту малолетним [в] половинном размере вызвали усиленную закупку публикой хлеба, очевидно в запас, почему части населения хлеба не хватило. На этой почве двадцать третьего февраля вспыхнула [в] столице забастовка, сопровождающаяся уличными беспорядками. Первый день бастовало около 90 тысяч рабочих, второй до 160 тысяч, сегодня около 200 тысяч. Уличные беспорядки выражаются [в] демонстративных шествиях частью [с] красными флагами, разгроме [в] некоторых пунктах лавок, частичном прекращении забастовщиками трамвайного движения, [в] столкновениях [с] полицией. 23 февраля ранены 2 помощника пристава, сегодня утром [на] Выборгской стороне толпой снят [с] лошади избит полицмейстер полковник Шалфеев, в виду чего полицией произведено несколько выстрелов [в] направлении толпы, откуда последовали ответные выстрелы. Сегодня днем более серьезные беспорядки происходили около памятника императора Александра III на Знаменской площади, где убит пристав Крылов. Движение носит неорганизованный стихийный характер, наряду [с] эксцессами противоправительственного свойства буйствующие местами приветствуют войска. [К] прекращению дальнейших беспорядков принимаются энергичные меры военным начальством. [В] Москве спокойно. МВД.

Протопопов.

ГА РФ. Ф. 1788. Оп. 1. Д. 74. Л. 29–29 об.; РГИА. Ф. 1276. Оп. 13. Д. 36. Л. 2–2 об.

Телеграмма главного начальника Петроградского военного округа генерала С. С. Хабалова начальнику штаба Ставки Верховного главнокомандующего генералу М. В. Алексееву

25 февраля 1917 г.

Подана 25.II. 17 ч. 40 м.

Принята 25.II. 18 ч. 8 м.

Доношу, что 23 и 24 февраля, вследствие недостатка хлеба на многих заводах возникла забастовка. 24 февраля бастовало около 200 тысяч рабочих, которые насильственно снимали работавших. Движение трамвая рабочими было прекращено. В середине дня 23 и 24 февраля часть рабочих прорвалась к Невскому, откуда была разогнана. Насильственные действия выразились разбитием стекол в нескольких лавках и трамваях. Оружие войсками не употреблялось, четыре чина полиции получили неопасные поранения. Сегодня, 25 февраля, попытки рабочих проникнуть на Невский успешно парализуются. Прорвавшаяся часть разгоняется казаками. Утром полицмейстеру Выборгского района сломали руку и нанесли в голову рану тупым орудием. Около трех часов дня на Знаменской площади убит при рассеянии толпы пристав Крылов. Толпа рассеяна. В подавлении беспорядков, кроме петроградского гарнизона, принимают участие пять эскадронов 9 запасного кавалерийского полка из Красного Села, сотня лейб-гвардии сводно-казачьего полка из Павловска, и вызвано в Петроград пять эскадронов гвардейского запасного кавалерийского полка. № 486 / сек. Хабалов.

(На подлиннике помета рукой ген. Алексеева: «Доложена Государю императору 26. II. 1917 г.» – В.Х.).

Красный архив. 1927. № 2 (21). С. 4–5.

Письмо императрицы Александры Федоровны императору Николаю II

№ 647. Царское Село. 25 февраля 1917 г.

Бесценное, любимое сокровище,

8°, легкий снежок, – пока сплю хорошо, но несказанно тоскую по тебе, любовь моя. Стачки и беспорядки в городе более чем вызывающие (посылаю тебе письмо Калинина ко мне. Оно, правда, немногого стоит, так как ты, наверное, получишь более подробный доклад от градоначальника). Это хулиганское движение, мальчишки и девчонки бегают и кричат, что у них нет хлеба, – просто для того, чтобы создать возбуждение, – и рабочие, которые мешают другим работать. Если бы погода была очень холодная, они все, вероятно, сидели бы по домам. Но это все пройдет и успокоится, если только Дума будет хорошо вести себя. Худших речей не печатают, но я думаю, что за антидинастические речи необходимо немедленно и очень строго наказывать, тем более, что теперь военное время. У меня было чувство, когда ты уезжал, что дела пойдут плохо. Уволь Батюшина, вспомни, что Алексеев твердо стоит за него. Батюшин выбрал себе адъютанта – теперь он полковник, который прежде был очень беден. Его жена принесла ему в приданое 15.000, теперь же он стал очень богат.

Странно! Батюшин тоже запугивает людей, заставляет платить ему большие суммы, чтобы не быть высланными (без всякой вины). Отделайся от него, мой дорогой, – я говорю о Батюшине – поскорее. Как ты находишь Алексеева! Не возьмешь ли к себе доброго Головина вместо нового человека, который не очень тебе нравится? Прежде всего твори свою волю, мой дорогой! Тяжело не быть вместе. Аня шлет привет. Ей хуже всех, она страшно страдает от ужасного кашля и днем и ночью, сыпь внутри так и жжет. Сегодня утром у нее было тоже 38,6°, у Ольги – 37,0°, у Татьяны – 37,1°. Беби еще спит. Напиши мне привет для Ани – это будет ей приятно. Милая Лили [Ден] опять приходила и потом, после того как мы побывали у Ани в 11 часов, сидела со мной и пила чай до отхода поезда. Страшно неприятны приемы: был китаец, португалец с 2 дочерьми, грек, аргентинец с женой. Я надеюсь, что Бойсман окажется подходящим для Крыма. Пожалуйста, сходи на минуту к иконе Пречистой Девы и спокойно помолись – за себя, чтоб прибавилось сил, за наше большое и малое семейство. Брат нашего Княжевича умер в Москве, он был заведующим в моем складе. Старая m-me Мин умерла в городе, но ее похоронят здесь.

Я думаю, Анастасия заразится сегодня, вчера она выглядела подозрительно. Доктора нашли ее горло подозрительным, но температура пока нормальна. Акилина ухаживает за Аней, и все доктора тоже.

Сейчас я читаю отчет шведского пастора Неандера, посетившего наших пленных в Германии и Австрии. Теперь он приехал продолжать работу здесь; на той неделе я его приму. Бывший пензенский губернатор генерал Горяинов просил его посетить могилу его сына в Фридланде; он был и нашел ее в порядке, на ней березовый крест, сделанный нашими солдатами в одном германском поместье. Многие там умерли (наши устроили там госпиталь) с 5 авг. до 8 сент. 1914 г. Семейство [?] справлялось о днях рождений и именин, чтобы возложить венки. Потом он был на городском кладбище и нашел там много наших могил и одну с надписью: Ген. – Майор Маковский. Командир СПб полка, павший во славу русского оружия на поле брани под Фридл. 2-го июня 1807 г.

Аня послала за мной, потому что чувствовала себя очень плохо: не могла дышать как следует; так продолжалось от 10^1/2 до 12. Потом я ее успокоила, и она почувствовала себя легче, просит твоих «чистых молитв» – она все время боится. В час у Беби было 38,5°, у Ольги – 38,1°, у Татьяны – 37,4°. Сижу со всеми, сменяю, пишу в темноте на диване Ольги.

Только что поставила свечки у Знаменья. Устала после приемов, разговаривала с Апраксиным и Бойсманом. Последний говорит, что здесь необходимо иметь настоящий кавалерийский полк, который сразу установил бы порядок, а не запасных, состоящих из петербургского люда. Гурко не хочет держать здесь твоих улан{244}, а Гротен говорит, что они вполне могли бы разместиться.

Бойсман предлагает, чтобы Хабалов взял военные пекарни и пек немедленно хлеб, так как, по словам Бойсмана, здесь достаточно муки. Некоторые булочные также забастовали. Нужно немедленно водворить порядок, день ото дня становится все хуже. Я велела Бойсману обратиться к Калинину и сказать ему, чтоб он поговорил с Хабаловым насчет военных пекарен. Завтра воскресенье, и будет еще хуже. Не могу понять, почему не вводят карточной системы и почему не милитаризуют все фабрики – тогда не будет беспорядков. Забастовщикам прямо надо сказать, чтоб они не устраивали стачек, иначе их будут посылать на фронт или строго наказывать. Не надо стрельбы, нужно только поддерживать порядок и не пускать их переходить мосты, как они это делают. Этот продовольственный вопрос может свести с ума. Прости за унылое письмо, но кругом столько докуки.

Целую и благословляю.

Навеки твоя старая Женушка.

Никто не чувствует себя особенно плохо. Аня кашляет и страдает больше всех. Все целуют тебя 1000 раз.

ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 1151. Л. 490–493 об. Автограф (на англ. яз.).

Листовка Петербургского комитета РСДРП

26 февраля 1917 г.

Пролетарии всех стран соединяйтесь!

Братья солдаты!

Третий день мы, рабочие Петрограда, открыто требуем уничтожения самодержавного строя, виновника льющейся крови народа, виновника голода, ранее обрекающего на гибель ваших жен и детей, матерей и братьев.

Помните, товарищи солдаты, что только братский союз рабочего класса и революционной армии принесет освобождение порабощенному и гибнущему народу и конец братоубийственной и бессмысленной бойне.

Долой царскую монархию! Да здравствует братский союз революционной армии с народом!

Петербургский комитет РСДРП.

ГА РФ. Ф. 1741. Оп. 1. Д. 11215. Л. 1. Типографский экз.

Шифрованная военная телеграмма министра внутренних дел А. Д. Протопопова из Петрограда в Ставку (Могилев) дворцовому коменданту генерал-майору В. Н. Воейкову

26 февраля 1917 г.

Сегодня порядок в городе не нарушался до четырех (зачеркнуто: до трех. – В.Х.) часов дня, когда на Невском проспекте стала накапливаться толпа, не подчинявшаяся требованию разойтись. В виду сего возле Городской думы войсками были произведены три залпа холостыми патронами, после чего образовавшееся там сборище рассеялось. Одновременно значительные скопища образовались на Лиговской улице, Знаменской площади, также на пересечениях Невского [с] Владимирским проспектом и Садовой улицей, причем [во] всех этих пунктах толпа вела себя вызывающе, бросая в войска каменья, комьями сколотого [на] улицах льда. Поэтому, когда стрельба вверх не оказала воздействия на толпу, вызвав лишь насмешки над войсками, последние вынуждены были для прекращения буйства прибегнуть [к] стрельбе боевыми патронами по толпе, [в] результате чего оказались убитые, раненые, большую часть коих толпа, рассеиваясь, уносила с собой. [В] начале пятого часа Невский был очищен, но отдельные участники беспорядков, укрываясь за угловыми домами, продолжали обстреливать воинские разъезды. Охранным отделением арестованы запрещенное собрание 30 посторонних лиц [в] помещении группы Центрального военного комитета и 136 человек партийных деятелей, а также революционный руководящий комитет из пяти лиц. [По] моему соглашению [с] командующим войсками контроль [за] распределением выпечного хлеба [и] также учетом использования муки возлагается на заведующего продовольствием империи Ковалевского. Надеюсь, будет польза. Около шести часов вечера четвертая рота Павловского полка, возмущенная участием учебной команды того же полка [в] подавлении беспорядков самовольно вышла с оружием под командой унтер-офицера навстречу учебной команде, желая с ней расправиться, но, встретив разъезд конных городовых, открыла по нему огонь, причем один городовой убит, другой ранен. Затем эта рота возвратилась [в] свои казармы, куда явился батальонный командир полковник Экстерн, который был ранен. По сему поводу производится расследование военными властями. Рота усмирена вызванными Преображенцами. Поступили сведения, что 27 февраля часть рабочих намеревается приступить [к] работам. [В] Москве спокойно. МВД.

Протопопов.

ГА РФ. Ф. 1788. Оп. 1. Д. 74. Л. 31–31 об., 32.

Телеграмма председателя Государственной думы М. В. Родзянко императору Николаю II о начале революционных выступлений в Петрограде

26 февраля 1917 г.

Подана в Петрограде 26 февраля 1917 г. [в] 21 ч. 52 м.

Получена в Ставке 26 февраля 1917 г. [в] 22 ч. 40 м.

Его Императорскому Величеству, Действующая армия

Ставка Верховного главнокомандующего.

Всеподданнейше доношу Вашему Величеству, что народные волнения, начавшиеся в Петрограде, принимают стихийный характер и угрожающие размеры. Основы их – недостаток печеного хлеба и слабый подвоз муки, внушающий панику, но главным образом полное недоверие к власти, неспособной вывести страну из тяжелого положения. На этой почве несомненно разовьются события, сдержать которые можно временно ценою пролития крови мирных граждан, но которых при повторении сдержать будет невозможно. Движение может переброситься на железные дороги, и жизнь страны замрет в самую тяжелую минуту. Заводы, работающие на оборону в Петрограде, останавливаются за недостатком топлива и сырого материала, рабочие остаются без дела, и голодная безработная толпа вступает на путь анархии, стихийной и неудержимой. Железнодорожное сообщение по всей России в полном расстройстве. На юге из 63 доменных печей работают только 28 ввиду отсутствия подвоза топлива и необходимого сырья. На Урале из 92 доменных печей остановились 44 и производство чугуна, уменьшаясь изо дня в день, грозит крупным сокращением производства снарядов. Население, опасаясь неумелых распоряжений властей, не везет зерновых продуктов на рынок, останавливая этим мельницы, и угроза недостатка муки встает во весь рост перед армией и населением. Правительственная власть находится в полном параличе и совершенно бессильна восстановить нарушенный порядок. Государь, спасите Россию, ей грозит унижение и позор. Война при таких условиях не может быть победоносно окончена, так как брожение распространилось уже на армию и грозит развиться, если безначалию и беспорядку власти не будет положен решительный конец. Государь, безотлагательно призовите лицо, которому может верить вся страна, и поручите ему составить правительство, которому будет доверять все население. За таким правительством пойдет вся Россия, одушевившись вновь верою в себя и в своих руководителей. В этот небывалый по ужасающим последствиям и страшный час иного выхода нет и медлить невозможно.

Председатель Государственной думы Михаил Родзянко[13].

ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 2089. Л. 1–1 об. Подлинник; Красный архив. 1927. № 2 (21). С. 5–6.

Князь императорской крови Гавриил Константинович{245}. Воспоминания

26 февраля 1917 г. я был, как всегда, в Академии. Днем, перед концом занятий, А. Р{246}. передала мне по телефону, что просит меня немедленно вернуться домой и повернуть мой вензель на автомобиле, так как в городе происходит что-то неладное, и на улицах собираются толпы народа. Я сел в автомобиль и поехал к себе.

На набережной Невы я встретился с великой княгиней Ксенией Александровной{247}, которая тоже ехала на автомобиле, и мы друг друга приветствовали. У Троицкого моста меня остановил служащий моей конторы С. и передал мне дрожащим от волнения голосом, чтобы я скорее возвращался домой, так как начались уличные беспорядки. Шофер предложил мне, чтобы не обращать на себя внимания толпы, перевернуть бывший на автомобиле мой вензель, на обратной стороне которого был номер машины, но я не согласился. Троицкий мост был запружен толпами народа. Я благополучно доехал до дому.

В этот день началась всероссийская революция, которую ее творцы назвали «великой и бескровной».

Мой брат Игорь{248} несколько раз звонил по телефону в Царское Село в Александровский дворец и говорил с одной из великих княжон, кажется, Марией Николаевной, которая тогда еще не была больна корью, как ее сестры. Игорь спрашивал, что у них происходит, и предлагал наши услуги, так как Государь был в Ставке и царская семья была одна. Нас благодарили, но от услуг отказались.

Великий князь Гавриил Константинович. В Мраморном дворце. Из хроники нашей семьи. СПб., 1993. С. 219.

Письмо императрицы Александры Федоровны императору Николаю II

26 февраля 1917 г.

№ 648.

Царское Село.

Дорогой мой возлюбленный,

Какая радость! В 9 часов сегодня получила твое письмо от 23 – 24-го. Подумай, как долго оно шло! Еще и еще благодарю за него. Я покрыла его поцелуями и буду еще часто целовать. Я так одинока без тебя, не с кем поговорить по душе, так как Аня ужасно страдает: она кашляет, у нее очень высокая температура. Доходило, я думаю, даже до 40°. Почти не спит. Сейчас утром уже 39,8°. Около нее много сиделок – Акилина{249}, Федосья Степановна, сестра Татьяна (из моего поезда), они сменяются по 2, и Маня и Жук{250}, 4 детских доктора утром, потом Евгений Сергеевич{251} и Владимир Николаевич{252} от 2 до 3 раз в день; и ее доктор, которого она любит и который ее любит, провел около нее эту ночь. Дети бывают трижды в день, я – дважды. Вечером – Лили [Ден], милое существо. Ты знаешь, какая это беспокойная и капризная больная. Но она действительно страдает, и теперь, к счастью, пятна начали покрывать все ее лицо и грудь. Это лучше, когда они выходят наружу. Я ходила к Знамению вчера и хочу побывать сегодня. Ходить в церковь в одиночку к службе, когда я так устала и так нужна им, я думаю, не надо. Бог видит мои молитвы и здесь. Дети веселы, Анастасия и Мария называют себя сиделками, болтают без умолку и телефонируют направо и налево. Они страшно помогают мне, но я боюсь, что они тоже свалятся. Жилик (ласкательное прозвище Пьера Жильяра. – В.Х.) еще очень слаб и навещает только Беби. М-r Гиббс с ним. Все эти темные комнаты угнетают, хотя большая комната Беби со спущенными занавесками все же светлее.

Сегодня я не приму никого, не могу продолжать приемов. Но завтра придется снова. Бойсман{253} говорил очень хорошо, только он боится, что Княжевича{254} выберут предводителем дворянства – это осложнит дело. Рассказывал мне много о беспорядках в городе (я думаю, больше 200000 человек). Он находит, что просто не умеют поддержать порядка. Но я писала об этом уже вчера, прости – я глупенькая. Необходимо ввести карточную систему на хлеб (как это теперь в каждой стране), ведь так устроили уже с сахаром, и все спокойны и получают достаточно. У нас же – идиоты. Оболенский этого не желал сделать, хотя Медем{255} и хотел после того, как удалось в Пскове. Один бедный жандармский офицер был убит толпой и еще несколько человек. Вся беда от этой зевающей публики, хорошо одетых людей, раненых солдат и т. д. – курсисток и проч., которые подстрекают других. Лили заговаривает с извозчиками, чтобы узнавать новости. Они говорили ей, что к ним пришли студенты и объявили, что если они выедут утром, то их застрелят. Какие испорченные типы! Конечно, извозчики и вагоновожатые бастуют. Но они говорят, это не похоже на 95[14] (очевидно, имеется в виду 1905 год. – В.Х.), потому что все обожают тебя и только хотят хлеба. Лили говорила с Гротеном вместо меня, так как я не могла оставить Ани. Теперь, наконец, я могу принять свои капли. Какая теплая погода! Досадно, что дети не могут показаться даже в закрытом автомобиле. Милый Родионов послал для Ольги, Татьяны и Ани по горшку ландышей от Экипажа. Завтрак у стрелков не состоялся, так как полк должен быть наготове на случай тревоги.

Одиночество твое должно быть ужасно – окружающая тишина подавляет моего бедного любимого!

3^1/2 [ч.]. Только что получила твое милое письмо от вчерашнего дня. Сердечно благодарю, мой дорогой. Да, конечно, перемена воздуха поможет после болезни, но в Ливадии будет слишком мучительно и хлопотно теперь. Ну, хорошо, мы это еще обдумаем потом. Маленькие все время вместе с другими и с Аней – они еще могут заразиться. Татьяна кашляет страшно – 37,8°; Ольга – 39,1°, Алексей – 39,6°, Аня – 40,1°. Я только что брала Марию к Знамению поставить свечи, ходили на могилу нашего Друга. Теперь церковь настолько высока, что я могу стать на колени и молиться там спокойно за всех вас; и дневальный меня не видит. Мы ходили с Алекс. Остановились и разговаривали с М. Ивановым, Хвощинским{256}, с новыми людьми и с доктором. Мягкая погода, очень солнечно. Я принесла тебе этот кусочек дерева с Его могилы, где я стояла на коленях.

В городе дела вчера были плохи. Произведены аресты 120–130 человек. Главные вожаки и Лелянов{257} привлечены к ответственности за речи в Гор. Думе. Министры и некоторые правые члены Думы совещались вчера вечером (Калинин писал в 4 час. утра) о принятии строгих мер, и все они надеются, что завтра все будет спокойно. Те хотели строить баррикады и т. д. В понедельник я читала гнусную прокламацию. Но, мне кажется, все будет хорошо. Солнце светит так ярко, и я ощущала такое спокойствие и мир на Его дорогой могиле! Он умер, чтобы спасти нас. Бурдюков настаивает на том, чтоб повидать меня сегодня, а я так надеялась никого не видеть! Настенька уезжает сегодня вечером в Кисловодск – там царит Михень (имеется в виду вел. княгиня Мария Павловна. – В.Х.), как говорят. Беби – это одна сплошная сыпь – покрыт ею, как леопард. У Ольги большие плоские пятна, Аня тоже вся покрыта. У всех болят глаза и горло. У Ани было шесть докторов, 2 сестры и Жук, Мария и я. Это безумие, но ей это нравится, успокаивает ей нервы. Беккер пришла к ней.

Совсем не чувствуется воскресенья.

Надо идти обратно, к ним, в потемки. Благословляю и целую без конца. Дай Бог, чтоб морозы прекратились на юге. Мой Римановский поезд сошел с рельсов из-за льда близ Киева. Бог поможет – это, кажется, уже предел. Вера и упование! Так спокойно от сознания, что ты был у этого дорогого образа.

Навеки, дорогой Ники, твоя старая Солнышко.

ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 1151. Л. 494–499. Автограф (на англ. яз.); Архив новейшей истории России. Серия «Публикации». Т. III: Скорбный путь Романовых (1917–1918 гг.). Гибель царской семьи. Сб. документов и материалов / Отв. ред. и сост. В. М. Хрусталев, при участии М. Д. Стейнберга. М., 2001. С. 32–33.

Письмо императора Николая II императрице Александре Федоровне

26 февраля 1917 г.

Моя любимая!

Поезда все опять перепутались. Письмо твое вчера пришло после 5 часов. Сегодня же последнее, № 647, пришло как раз перед завтраком. Крепко целую за него. Пожалуйста, не переутомись, бегая между больными.

Видайся чаще с Лили Ден – это хороший, рассудительный друг.

Я был вчера у образа Пречистой Девы и усердно молился за тебя, моя любовь, за милых детей и за нашу страну, а также за Аню. Скажи ей, что я видел ее брошь, приколотую к иконе, и касался ее носом, когда прикладывался.

Вчера вечером был в церкви. Старуха, мать архиерея, благодарила за деньги, которые мы пожертвовали. Сегодня утром во время службы я почувствовал мучительную боль в середине груди, продолжавшуюся 1/4 часа. Я едва выстоял, и лоб мой покрылся каплями пота. Я не понимаю, что это было, потому что сердцебиения у меня не было, но потом оно появилось и прошло сразу, когда я встал на колени перед образом Пречистой Девы.

Если это случится еще раз, скажу об этом Федорову. Я надеюсь, что Хабалов сумеет быстро остановить эти уличные беспорядки. Протопопов должен дать ему ясные и определенные инструкции. Только бы старый Голицын не потерял голову!

Скажи Алексею, что Кулик и Глина здоровы и помнят его!

Да благословит тебя Бог, мое сокровище, и детей и ее!

Целую всех нежно.

Навеки твой Ники.

ГА РФ. Ф. 640. Оп. 1. Д. 115. Л. 52–53 об. Автограф (на англ. яз.); Переписка Николая и Александры Романовых. Т. V. М. – Л., 1927. С. 223–224.

Дворцовый комендант генерал-майор В. Н. Воейков. Воспоминания

В воскресенье утром поразил меня начальник дворцовой полиции полковник Герарди: вместо доклада об имевшихся у него касательно последних событий сведениях он, страшно расстроенный, обратился с просьбою разрешить ему немедленно уехать в Царское Село, передав исполнение обязанностей на Ставке своему помощнику Н. А. Гомзину{258} …

В течение этого утра никаких сведений о Петрограде ко мне не поступало, что стало меня чрезвычайно беспокоить; я вызвал по телефону Царское Село. Ни одного из старших чинов моей канцелярии на месте не оказалось, так что я никакого толку добиться не мог. В штабе я узнал, что у них имеются сведения, что уличные беспорядки в Петрограде приняли очень большие размеры.

Днем один из бывших моих сослуживцев по должности дворцового коменданта, генерал А. Н. Спиридович, телеграфировал мне из Царского Села, как он говорил, из моего собственного кабинета, что последние полученные из департамента полиции сведения таковы: «Ничего грозного во всем происходящем усмотреть нельзя; департамент полиции прекрасно обо всем осведомлен, а потому не нужно сомневаться, что выступление это будет ликвидировано в ближайшее время». То обстоятельство, что, передавая мне эти сведения, полученные от департамента полиции, генерал Спиридович не сказал мне ничего утешительного от себя лично, еще более утвердило меня в убеждении, что положение безвыходно, так как мнение генерала Спиридовича я высоко ценил и, считая его за человека умного, преданного и хорошо разбирающегося в подобных вопросах, искренно сожалел, что А. Д. Протопопов, несмотря на неоднократные мои к нему обращения, не согласился на назначение А. И. Спиридовича петроградским градоначальником.

В этот день это был единственный мой разговор с Царским Селом. Как я впоследствии узнал от оставшихся без начальства младших чинов канцелярии, начальник и юрисконсульт моей канцелярии были в эти дни серьезно заняты делами, к их прямым обязанностям ни малейшего отношения не имевшими: они писали во дворце великого князя Павла Александровича проект конституции Российской империи (очевидно, речь идет о манифесте великих князей. – В.Х.). Ни один из наших служащих вверенного мне управления, как и прикомандированных к нему унтер-офицеров корпуса жандармов, не погрешил против присяги, чего нельзя сказать про большинство высших чинов.

После дневного чая Государь сказал мне, что получил телеграмму от Родзянки и просит меня зайти в кабинет ее прочесть. Гласила телеграмма следующее:

«Положение серьезное. В столице анархия. Правительство парализовано. Транспорт, продовольствие и топливо пришли в полное расстройство. Растет общее недовольство. На улицах происходит беспорядочная стрельба. Части войск стреляют друг в друга. Необходимо немедленно поручить лицу, пользующемуся доверием, составить новое правительство. Медлить нельзя. Всякое промедление смерти подобно. Молю Бога, чтобы этот час ответственности не пал на Венценосца».

Я спросил Государя, ответил ли он на эту телеграмму? Государь сказал, что еще подумает, так как Родзянко пишет от имени Государственной Думы, которая вчерашним указом распущена. При этом Его Величество добавил, что по его сведениям, Дума постановила не расходиться, а потому до выяснения создавшейся обстановки он от ответа воздержится.

Воейков В. Н. С царем и без царя. Воспоминания последнего дворцового коменданта Государя императора Николая II. М., 1995. С. 163–164.

Телеграмма председателя Совета Министров князя Н. Д. Голицына императору Николаю II

27 февраля 1917 г.

Подана 27.II. 1 ч. 58 м.

Принята 27.II. 2 ч. 5 м.

Долгом поставляю всеподданнейше доложить Вашему Императорскому Величеству, что, в силу Высочайше предоставленных Вашим Величеством мне полномочий и согласно состоявшемуся сего числа заключению Совета Министров, занятия Государственного Совета и Государственной Думы прерваны с сего числа, и срок возобновления таковых занятий предуказан не позднее апреля текущего года в зависимости от чрезвычайных обстоятельств. Соответственные указы, помеченные 25 февраля в Царской Ставке, будут распубликованы завтра 27 февраля.

Председатель Совета Министров князь Голицын.

Красный архив. 1927. № 2 (21). С. 7–8.

Телеграмма командующего Петроградским военным округом генерала С. С. Хабалова императору Николаю II

27 февраля 1917 г.

Подана 27. II. 12 ч. 10 м. пополудни.

Принята 27. II. 12 ч. 20 м. пополудни.

Вашему Императорскому Величеству всеподданнейше доношу, что 26 февраля рота эвакуированных запасного батальона лейб-гвардии Павловского полка объявила командиру роты, что она не будет стрелять в народ. Рота обезоружена и арестована. Дознание производится. Командир батальона полковник Экстен ранен неизвестным из толпы. Сегодня 27 февраля учебная команда запасного батальона лейб-гвардии Волынского полка отказалась выходить против бунтующих, вследствие чего начальник ее застрелился, затем вместе с ротой эвакуированных того же батальона направилась частью расположению лейб-гвардии Литовского и частью лейб-гвардии Преображенского батальонов, где к ним присоединилась рота эвакуированных последнего батальона. Принимаю все меры, которые мне доступны, для подавления бунта. Полагаю необходимым прислать немедленно надежные части с фронта.

Генерал-лейтенант Хабалов.

Красный архив. 1927. № 2 (21). С. 8.

Телеграмма председателя Государственной думы М. В. Родзянко императору Николаю II

27 февраля 1917 г.

Подана 27.II 12 ч. 40 м.

Принята 27.II 13 ч. 5 м.

Занятия Государственной думы Указом Вашего Величества прерваны до апреля. Последний оплот порядка устранен. Правительство совершенно бессильно подавить беспорядок. На войска гарнизона надежды нет. Запасные батальоны гвардейских полков охвачены бунтом. Убивают офицеров. Примкнув к толпе и народному движению, они направляются к дому министерства внутренних дел и Государственной думе. Гражданская война началась и разгорается. Повелите немедленно призвать новую власть на началах, доложенных мною Вашему Величеству во вчерашней телеграмме. Повелите в отмену Вашего Высочайшего Указа вновь созвать законодательные палаты. Возвестите безотлагательно эти меры Высочайшим Манифестом. Государь, не медлите. Если движение перебросится в армию, восторжествует немец, и крушение России, а с ней и династии неминуемо. От имени всей России, прошу Ваше Величество об исполнении изложенного. Час, решающий судьбу Вашу и Родины, настал. Завтра может быть уже поздно.

Председатель Государственной думы Родзянко.

ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 2090. Л. 1; Красный архив. 1927. № 2 (21). С 6–7.

Телеграмма военного министра генерала М. А. Беляева начальнику штаба Верховного главнокомандующего генералу М. В. Алексееву о принятии мер по наведению порядка в Петрограде

27 февраля 1917 г.

Подана 27.II в 13 ч. 15 м.

Принята 27.II в 13 ч. 20 м.

Начавшиеся с утра в некоторых войсковых частях волнения твердо и энергично подавляются оставшимися верными своему долгу ротами и батальонами. Сейчас не удалось еще подавить бунт, но твердо уверен в скором наступлении спокойствия, для достижения коего принимаются беспощадные меры. Власти сохраняют полное спокойствие. [№] 196.

Беляев.

Красный архив. 1927. № 2 (21). С. 8.

Телеграмма военного министра генерала М. А. Беляева начальнику штаба Ставки Верховного главнокомандующего генералу М. В. Алексееву

27 февраля 1917 г.

Копия главкосев.

Подана 27. II. 19 ч. 22 м.

Принята 27. II. 19 ч. 35 м.

Положение в Петрограде становится весьма серьезным. Военный мятеж немногими верными долгу частями погасить пока не удается; напротив того, многие части постепенно присоединяются к мятежникам. Начались пожары, бороться с ними нет средств. Необходимо спешное прибытие действительно надежных частей, притом в достаточном количестве, для одновременных действий в различных частях города. [№] 197.

Беляев.

Красный архив. 1927. № 2 (21). С. 9.

Телеграмма военного министра генерала М. А. Беляева начальнику штаба Ставки Верховного главнокомандующего генералу М. В. Алексееву

27 февраля 1927 г.

Подана 27. II. 19 ч. 29 м.

Принята 27. II. 19 ч. 35 м.

Совет Министров признал необходимым объявить Петроград на осадном положении. В виду проявленной генералом Хабаловым растерянности, назначил в помощь ему генерала Занкевича, так как генерал Чебыкин отсутствует. [№] 198.

Беляев.

Красный архив. 1927. № 2 (21). С. 9.

Телеграмма начальника штаба Ставки Верховного главнокомандующего генерала М. В. Алексеева военному министру генералу М. А. Беляеву

27 февраля 1917 г.

Передана 27. II. 22 ч. 25 м.

По Высочайшему повелению главнокомандующим Петроградского военного округа назначается генерал-адъютант Иванов с чрезвычайными полномочиями. Двадцать восьмого февраля вместе с генерал-адъютантом Ивановым в Петроград высылаются из Ставки три роты Георгиевского батальона. От Северного фронта высылаются бригада 15-й кавалерийской дивизии{259} и бригада пехоты. От Западного фронта высылаются одна бригада Уральской казачьей или одна бригада второй кавалерийской дивизии{260} и одна бригада пехоты. Прошу срочно сформировать для генерал-адъютанта Иванова штаб из чинов главного управления Генерального штаба, Главного штаба и штаба округа. От Западного и Северного фронтов, кроме того, будет назначено по одной кольтовской пулеметной команде. Срочно телеграфируйте, вызвана ли вами из Павловска гвардейская запасная батарея. 27 февраля 1917 года. [№] 1789.

Генерал Алексеев.

Красный архив. 1927. № 2 (21). С. 10–11.

Переговоры по прямому проводу вел. князя Михаила Александровича с начальником штаба Ставки Верховного главнокомандующего генералом М. В. Алексеевым

27 февраля 1917 г.

Около 22½ часов.

– У аппарата великий князь Михаил Александрович. Прошу вас доложить от моего имени Государю императору нижеследующее:

Для немедленного успокоения принявшего крупные размеры движения, по моему глубокому убеждению, необходимо увольнение всего состава Совета Министров, что подтвердил мне и князь Голицын. В случае увольнения кабинета, необходимо одновременно назначить заместителей. При теперешних условиях полагаю единственно остановить выбор на лице, облеченном доверием Вашего Императорского Величества и пользующемся уважением в широких слоях, возложив на такое лицо обязанности председателя Совета Министров, ответственного единственно перед Вашим Императорским Величеством. Необходимо поручить ему составить кабинет по его усмотрению. Ввиду чрезвычайно серьезного положения, не угодно ли будет Вашему Императорскому Величеству уполномочить меня безотлагательно объявить об этом от Высочайшего Вашего Императорского Величества имени, причем, с своей стороны, полагаю, что таким лицом в настоящий момент мог бы быть князь Львов. Генерал-адъютант Михаил.

– Сейчас доложу Его Императорскому Величеству телеграмму Вашего Императорского Высочества. Завтра Государь император выезжает в Царское Село. Генерал-адъютант Алексеев.

– Я буду ожидать ваш ответ в доме военного министра и прошу вас передать его по прямому проводу. Вместе с тем прошу доложить Его Императорскому Величеству, что, по моему убеждению, приезд Государя императора в Царское Село, может быть, желательно отложить на несколько дней. Генерал-адъютант Михаил.

– У аппарата Его Императорское Высочество великий князь Михаил Александрович? Государь император повелел мне от его имени благодарить Ваше Императорское Высочество и доложить вам следующее. Первое. Ввиду чрезвычайных обстоятельств Государь император не считает возможным отложить свой отъезд и выезжает завтра в два с половиною часа дня. Второе. Все мероприятия, касающиеся перемен в личном составе, Его Императорское Величество отлагает до времени своего приезда в Царское Село. Третье. Завтра отправляется в Петроград генерал-адъютант Иванов в качестве главнокомандующего Петроградского округа, имея с собою надежный батальон. Четвертое. С завтрашнего числа с Северного и Западного фронтов начнут отправляться в Петроград, из наиболее надежных частей, четыре пехотных и четыре кавалерийских полка. Позвольте закончить личною просьбою о том, чтобы высказанные Вашим Императорским Высочеством мысли в предшествовавшем сообщении вы изволили настойчиво поддержать при личных докладах Его Императорскому Величеству как относительно замены современных деятелей Совета Министров, так и относительно способа выбора нового Совета и да поможет Вашему Императорскому Высочеству Господь Бог в этом важном деле. Генерал Алексеев.

Со своей стороны сообщаю лично вам, что я опасаюсь, как бы не было упущено время до возвращения Его Величества, так как при настоящих условиях дорог буквально каждый час.

– Благодарю вас, Михаил Васильевич, за принятый на себя труд. Желаю вам полного успеха. Генерал-адъютант Михаил.

– Завтра при утреннем докладе еще раз доложу Его Императорскому Величеству желательность теперь же принять некоторые меры, так как вполне сознаю, что в таких положениях упущенное время бывает невознаградимо. Желаю здоровья Вашему Императорскому Высочеству и успеха в той помощи, которую вы желаете оказать Государю императору в переживаемые нами решительные минуты, от которых зависит судьба и дальнейшего хода войны и жизни государства. Генерал Алексеев.

Красный архив. 1927. № 2 (21). С. 11–12; Скорбный путь Михаила Романова: От престола до Голгофы. Документы, материалы следствия, дневники, воспоминания / Сост. В. М. Хрусталев, Л. А. Лыкова. Пермь, 1996. С. 35–36.

Телеграмма императора Николая II председателю Совета министров князю Н. Д. Голицыну о принимаемых мерах по стабилизации положения в Петрограде

27 февраля 1917 г.

Передана 27.02 в 23 ч. 25 м.

Председателю Совета министров. Петроград.

О главном военном начальнике{261} для Петрограда мною дано повеление начальнику моего штаба с указанием немедленно прибыть в столицу. То же и относительно войск. Лично Вам предоставляю все необходимые права по гражданскому управлению. Относительно перемен в личном составе: при данных обстоятельствах считаю их недопустимыми.

Н и к о л а й.

ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 2089. Л. 2; Красный архив. 1927. № 2 (21). С. 13.

Письмо императора Николая II императрице Александре Федоровне

27 февраля 1917 г.

Ц. Ставка.

Мое сокровище!

Нежно благодарю за твое милое письмо. Это будет моим последним. Как счастлив я при мысли, что увидимся через 2 дня! У меня много дела, и потому письмо мое кратко. После вчерашних известий из города я видел здесь много испуганных лиц. К счастью, Алексеев спокоен, но полагает, что необходимо назначить очень энергичного человека, чтобы заставить министров работать для разрешения вопросов продовольственного, железнодорожного, угольного и т. д. Это, конечно, совершенно справедливо. Беспорядки в войсках происходят от роты выздоравливающих, как я слышал. Удивляюсь, что делает Павел{262}? Он должен был бы держать их в руках. Благослови тебя Бог, мое дорогое Солнышко. Крепко целую тебя, детей. Передай ей (очевидно, имеется в виду Вырубова. – В.Х.) мой поклон.

Навеки твой Ники.

ГА РФ. Ф. 640. Оп. 1. Д. 115. Л. 54–54 об. Автограф (на англ. яз.). Архив новейшей истории России. Серия «Публикации». Т. III: Скорбный путь Романовых (1917–1918 гг.). Гибель царской семьи. Сб. документов и материалов / Отв. ред. и сост. В. М. Хрусталев, при участии М. Д. Стейнберга. М., 2001. С. 35.

Телеграмма императора Николая II императрице Александре Федоровне

27 февраля 1917 г.

Ставка Верх [овного] главн [окомандующего] – Царское Село.

19 ч. 6 м. – 20 ч. 2 м.

Ее Величеству.

Сердечно благодарю за письмо. Выезжаю завтра 2.30. Конная гвардия получила приказание немедленно выступить из Новгорода в город [Петроград]. Бог даст, беспорядки в войсках скоро будут прекращены. Всегда с тобой. Сердечный привет всем.

Ники.

ГА РФ. Ф. 640. Оп. 1. Д. 108. Л. 130. Подлинник (на англ. яз.). Архив новейшей истории России. Серия «Публикации». Т. III: Скорбный путь Романовых (1917–1918 гг.). Гибель царской семьи. Сб. документов и материалов / Отв. ред. и сост. В. М. Хрусталев, при участии М. Д. Стейнберга. М., 2001. С. 35–36.

Дворцовый комендант генерал-майор Свиты императора В. Н. Воейков. Воспоминания

В понедельник [27 февраля] вечером, по поручению Ее Величества, ко мне позвонил из Царского Села обер-гофмаршал граф Бенкендорф, передавший, что Государыня очень беспокоится за детей ввиду всего происходящего в столице и предлагает выехать с детьми навстречу Его Величеству. Кроме того, граф Бенкендорф мне сообщил, что основанием беспокойства Ее Величества явились сведения, полученные от военного министра генерала Беляева, так как ни с кем другим из членов правительства в данное время войти в контакт нельзя. По словам генерала Беляева, волнения в Петрограде настолько разрослись, что нужно опасаться движения революционной толпы из Петрограда на Царское Село.

Поставив тотчас министра двора в известность о подробностях моего разговора с графом Бенкендорфом, я с графом немедленно пошли к Государю.

Когда я доложил Его Величеству содержание разговора с графом Бенкендорфом, Государь сказал: «Ни в коем случае… Больных детей возить поездом… ни за что…». В то время уже четверо из детей были больны корью. Затем Государь добавил: «Передайте Бенкендорфу, чтобы он доложил Ее Величеству, что ввиду создавшегося положения я сам решил сейчас ехать в Царское Село, и сделайте распоряжения для отъезда».

Я доложил Государю, что он может сейчас же ехать ночевать в поезд, что все приготовлено и что поезд может через несколько часов идти в Царское Село. Затем я прошел к генералу Алексееву предупредить о предстоящем отъезде Его Величества. Я его застал уже в кровати. Как только я сообщил ему о решении Государя безотлагательно ехать в Царское Село, его хитрое лицо приняло еще более хитрое выражение и он с ехидной улыбкой слащавым голосом спросил меня: «А как же он поедет? Разве впереди поезда будет следовать целый батальон, чтобы очищать путь?»

Хотя я никогда и не считал генерала Алексеева образцом преданности царю, но был ошеломлен как сутью, так и тоном данного им в такую минуту ответа. На мои слова: «Если вы считаете опасным ехать, ваш прямой долг мне об этом заявить», – генерал Алексеев ответил: «Нет, я ничего не знаю, это я так говорю». Я его вторично спросил: «После того, что я от вас только что слышал, вы должны мне ясно и определенно сказать, считаете вы опасным Государю ехать или нет?» – на что генерал Алексеев дал поразивший меня ответ: «Отчего же? Пусть Государь едет… ничего…». После этих слов я сказал генералу Алексееву, что он должен немедленно сам лично пойти и выяснить Государю положение дел; я думал, что, если Алексеев кривит душой передо мною, у него проснется совесть и не хватит сил слукавить перед лицом самого царя, от которого он видел так много добра.

От генерала Алексеева я прямо пошел к Государю, чистосердечно передал ему весь загадочный разговор с Алексеевым и старался разубедить Его Величество ехать при таких обстоятельствах, но встретил со стороны Государя непоколебимое решение во что бы то ни стало вернуться в Царское Село. При первых словах моего рассказа лицо Его Величества выразило удивление, а затем сделалось бесконечно грустным. Через несколько минут к Государю явился генерал Алексеев и был принят в кабинете.

По окончании разговора с генералом Алексеевым Его Величество сказал мне, что он не изменил своего решения ехать и поручил мне переговорить по аппарату Юза с генералом Беляевым, так как последний, по словам графа Бенкендорфа, имел сведения о Царском Селе.

Вернувшись в штаб в аппаратную комнату, я потребовал соединения с военным министром. Генерал Беляев сам подошел к аппарату и на мой вопрос о положении дел сказал, что положение катастрофическое, что все правительство, равно как и командующий войсками Хабалов, совершенно растерялись, и если не последует энергичного вмешательства, революция примет грандиозные размеры. Относительно высказанного ему опасения за движение толпы на Царское Село генерал Беляев сказал, что это – сведения, распространяемые председателем Государственной думы Родзянко.

Мой разговор с генералом Беляевым я доложил Государю. Его Величество сказал, что им уже послан со Ставки в Царское Село назначенный главнокомандующим Петрограда генерал-адъютант Иванов с Георгиевским батальоном, причем выразил уверенность, что прибытие всеми любимого и уважаемого в армии генерала Иванова дает возможность мирным и спокойным путем разрешить военные беспорядки.

Воейков В. Н. С царем и без царя. Воспоминания последнего дворцового коменданта Государя императора Николая II. М., 1995. С. 165–167.

Великий князь Михаил Александрович. Дневник

Гатчина и Петроград, 27 февраля, понедельник, начало анархии.

В 5 ч. с экстренным поездом Дж [онсон] и я поехали в Петроград{263}. В Мариинском дворце совещался с М. В. Родзянко, Некрасовым, Савичем, Дмитрюковым и потом пришли кн. Голицын, ген. Беляев и Крыжановский. Когда мы приехали в Петроград, то было сравнительно тихо, к 9 ч. стрельба по улицам уже началась и почти все войска стали революционными, старая власть больше не существовала, – ввиду этого образовался временно-исполнительный комитет, кот. и начал отдавать распоряжения и приказания. В состав комитета входили: несколько членов Гос. Д [умы] под председ [ательством] Родзянко. Я поехал в 9 ч. на Мойку к военному мин. и передал по аппарату Юзе ген. Алексееву (в Могилев) для передачи Ники, те меры, кот. принять немедленно для успокоения начавшейся революции, а именно отставка всего кабинета, затем поручить кн. Львову выбрать новый кабинет по своему усмотрению. Я прибавил, что ответ должен быть дан теперь же, т. к. время не терпит, каждый час дорог. Ответ был следующий: никаких перемен не делать до моего приезда в личном составе. Отъезд из Ставки назначен завтра к 2, 30 дня. – Увы, после этой неудачной попытки помочь делу, я собирался уехать обратно в Гатчину, но выехать нельзя было, шла сильная стрельба, пулеметная, также и ручные гранаты взрывались. В 3 ч. ген. Беляеву советовали переехать в Зимний дворец, где был ген. Хабалов команд [ующий] Петро [градского] воен. округа. К этому времени стихло. Дж [онсон] и я поехали в нашем моторе по Гороховой, по Набережной до Ник [олаевского] моста, затем налево, рассчитывая проехать на вокзал мимо Никола Морского, но тут мы поняли, что ехать дальше более, чем рискованно, – всюду встречались революционные отряды и патрули, – около церкви Благовещения нам кричали: стой, стой, но мы благополучно проскочили, но конвоирующий нас автомобиль был арестован. Ехать дальше нам не удалось, и мы свернули влево и решили ехать к Зимнему [дворцу]. Там был ген. Беляев и Хабалов в распоряжении кот. было около 1000 чел., часть батальона Преобр [аженского] п [олка], 1 рота Гвар [дейского] Эк [ипажа] и 1 Донской каз [ачий] п [олк]. Мне удалось убедить генералов не защищать дворец, как ими было решено, и вывести людей до рассвета из Зимнего и этим избежать неминуемого разгрома дворца революционными войсками. Бедный ген. Комаров был мне очень благодарен за такое мое содействие. В 5 ч. Дж [онсон] и я решили покинуть Зимний и перешли на Миллионную, 12, к кн. Путятиной, где легли в кабинете у кн. на диванах{264}.

28 февраля, вторник.

В 8½ мы проснулись от усиленной езды автомобилей, как легковых, т [ак] и грузовых, переполненных солдатами и стреляющими, преимущественно в воздух, – раздавались и сильные выстрелы (так в документе. – В.Х.) от ручных гранат. Солдаты кричали ура, все автом [обили] разъезжали с красными флагами и у всех были красные ленты или банты на груди или в петлицах. День прошел для нас спокойно, и никто нас не беспокоил.

ГА РФ. Ф. 668. Оп. 1. Д. 136; Дневник и переписка великого князя Михаила Александровича: 1915–1918 гг. / Отв. ред. и сост. В. М. Хрусталев. М., 2012. С. 396–397.

Член Государственной думы А. Ф. Керенский. Воспоминания

Перед нами, прежде всего, встали проблемы организации, на случай крайней необходимости, системы обороны и руководства Петроградским гарнизоном. В тот первый день, однако, в нашем распоряжении практически не было офицеров или людей с соответствующими специальными знаниями. Первой нашей акцией в тот вечер было создание для этой цели Военной комиссии, в которую первоначально вошли несколько штатских, обладающих хоть какими-то познаниями в военном деле, горстка офицеров и рядовых, а также Родзянко и я. В задачу комиссии входило руководство операциями против протопоповской полиции, которая все еще оказывала вооруженное сопротивление революции.

В момент формирования комиссии к зданию Думы подошел 1-й резервный пехотный полк. Он был первым воинским подразделением, которое явилось в полном составе во главе с полковником и другими офицерами.

И все же, несмотря на нехватку офицеров, мы сумели на скорую руку укрепить оборону столицы, хотя горько было сознавать, что ей не выдержать массированного удара и что врагу ничего не стоит установить полный контроль над городом силами двух-трех боеспособных полков. Однако в Петрограде в распоряжении прежнего правительства не было ни одного солдата, решившего пойти против народа и Думы.

Мы в Думе понимали, что победа на нашей стороне, однако не имели ни малейшего представления, какими силами располагает прежнее правительство за пределами столицы. Мы не знали даже, где оно находится и что предпринимает. Наконец поступило сообщение, что правительство заседает в Мариинском дворце. Туда немедленно был отряжен отряд в сопровождении броневиков с приказом арестовать всех членов кабинета, однако в полночь солдаты возвратились обратно, не попав во дворец из-за сильного ружейного огня. Позднее мы узнали, что члены бывшего правительства перебрались в адмиралтейство, под защиту войск и артиллерии, прибывших из Гатчины. В другом сообщении говорилось о приближении к городу царских войск, направленных из Финляндии, и мы поспешно стали создавать оборону в Выборгском районе столицы вдоль русско-финской железнодорожной линии.

Одновременно Временный комитет направил депутата IV Думы А. Бубликова с отрядом солдат, чтобы взять на себя функции управления центральным железнодорожным телеграфом. Этот вовремя предпринятый шаг позволил Думе поставить под свой контроль всю сеть железных дорог, поскольку ни один состав не мог отправиться из столицы без согласия Бубликова. Именно Бубликов, выполняя распоряжение Временного комитета, передал по телеграфу во все уголки страны первое сообщение о революции. Железнодорожники с большим энтузиазмом приветствовали революцию. Они в то же время поддерживали высочайшую дисциплину, и только благодаря их усилиям военные составы отправлялись на фронт точно по графику.

К этому времени мы зашли настолько далеко, что обратной дороги уже не было. Разрыв между старым и новым режимами стал окончательным. Временный комитет, по сути дела, вырвал власть у царского правительства.

Всю ночь провели мы за обсуждениями и спорами в кабинете Председателя Думы, подвергая тщательному рассмотрению все поступающие новости и слухи. Создание незадолго перед тем Совета было расценено как критическое событие, ибо возникла угроза, что в случае, если мы немедленно не сформируем Временное правительство, Совет провозгласит себя верховной властью России. Дольше всех колебался Родзянко. Однако, в конце концов, около полуночи он объявил о своем решении принять пост Председателя Временного комитета, который отныне, вплоть до создания Временного правительства, берет на себя верховную власть. В тот момент, когда в полночь с 27 на 28 февраля часы пробили 12 ударов, в России появился зародыш нового общенационального правительства.

Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. Лондон, 1966; М., 1993. С. 140–141.

Сообщение Временного комитета Государственной думы о власти

28 февраля 1917 г.

Временный комитет членов Государственной думы при тяжелых условиях внутренней разрухи, вызванной мерами старого правительства, нашел себя вынужденным взять в свои руки восстановление государственного и общественного порядка. Сознавая всю ответственность принятого им решения, комитет выражает уверенность, что население и армия помогут ему в трудной задаче создания нового правительства{265}, соответствующего желаниям населения и могущего пользоваться его доверием.

Председатель Государственной думы М. Родзянко.

Известия Петроградского совета рабочих депутатов. 1917. 28 февраля. № 1. С. 2.

Телеграмма. По всей сети всем начальствующим. Военная

По поручению Комитета Государственной Думы сего числа занял Министерство Путей Сообщения и объявляю следующий приказ председателя Государственной Думы:

«Железнодорожники! Старая власть, создавшая разруху всех отраслей государственного управления, оказалась бессильной. Государственная Дума взяла в свои руки создание новой власти. Обращаюсь к Вам от имени отечества: от Вас зависит теперь спасение родины; она ждет от Вас больше чем исполнения долга, она ждет подвига. Движение поездов должно производиться непрерывно, с удвоенной энергией. Слабость и недостаточность техники на русской сети должны быть покрыты Вашей беззаветной энергией, любовью к родине и сознанием важности транспорта для войны и благоустройства тыла.

Председатель Государственной Думы Родзянко. 28 февраля 1917 года».

Член Вашей семьи твердо верю, что Вы сумеете ответить на этот призыв и оправдать надежды на Вас нашей родины. Все служащие должны остаться на своем посту.

Член Государственной Думы Бубликов.

28 февраля 1917 года 13 час. 50 мин.

«Русская Летопись». Кн. 3. Париж, 1922. С. 119.

Телеграмма военного министра М. А. Беляева Дворцовому коменданту генерал-майору В. Н. Воейкову для передачи императору Николаю II

28 февраля 1917 г.

Подана 28 февраля 1917 г. 1 ч. 55 м.

Принята 28 февраля 1917 г. 1 ч. 59 м.

Мятежники заняли Мариинский дворец. Благодаря случайно услышанному по телефону разговору, там теперь члены революционного правительства. Министры, кроме Покровского и Войновского-Кригера, заблаговременно ушли из дворца. Относительно этих двух сведений не имею. [№] 200.

Беляев.

РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 1750. Л. 76; Красный архив. 1927. № 2 (21). С. 16.

Телеграмма императора Николая II императрице Александре Федоровне о выезде из Ставки и посылке войск в Петроград

28 февраля 1917 г.

№ 1.

Вязьма – Царское Село.

[Направлена в] 15 ч.

[Принята в] 16 ч. 49 м.

Ее Величеству.

Выехал сегодня утром в 5 ч. Мысленно постоянно с тобою. Дивная погода. Надеюсь, что вы себя хорошо чувствуете и спокойны. Много войск послано с фронта. Сердечнейший привет.

Ники.

ГА РФ. Ф. 640. Оп. 1. Д. 108. Л. 131. Подлинник (на англ. яз.); Переписка Николая и Александры Романовых. М. – Л., 1927. Т. V. С. 225.

Дневник императрицы Александры Федоровны

28 февраля 1917 г.

Ольга, температура 39,1°; Татьяна 39,5°; Алексей 37,4°; Анастасия 37,7°.

Сидела с Анной Вырубовой – Бенкендорф, Гротен, Борисов. Наверху Линевич.

1 ч. [Температура] Алексей 37,3°; Ольга 39,8^1/2°; Татьяна 39,8°.

[Была] Иза [Буксгевден].

6 ч. Ольга 40,3°; Татьяна 39,4°; Алексей 37,1°.

Весь день [была] наверху, кушали вместе с Лили [Ден], которая опять спит здесь.

9 ч. Ольга 40,2°; Татьяна 39,7°; Алексей 36,7°; Аня [Вырубова] 40,1°.

Войска поместили в саду. /…/

ГА РФ. Ф. 640. Оп. 1. Д. 333. Л. 30 об. Автограф (на англ. яз.). Архив новейшей истории России. Серия «Публикации». Т. III: Скорбный путь Романовых (1917–1918 гг.). Гибель царской семьи. Сб. документов и материалов / Отв. ред. и сост. В. М. Хрусталев, при участии М. Д. Стейнберга. М., 2001. С. 37–38.

Телеграмма начальника штаба Ставки Верховного главнокомандующего генерала М. В. Алексеева генералу Н. И. Иванову

28 февраля 1917 г.

Передана в Царское Село (дворец) 1. III. 1 ч. 15 м.

Частные сведения говорят, что 28 февраля в Петрограде наступило полное спокойствие. Войска, примкнув к Временному правительству в полном составе, приводятся в порядок. Временное правительство, под председательством Родзянко, заседая в Государственной думе, пригласило командиров воинских частей для получения приказаний по поддержанию порядка. Воззвание к населению, выпущенное Временным правительством, говорит о незыблемости монархического начала России, о необходимости новых оснований для выбора и назначения правительства. Ждут с нетерпением приезда Его Величества, чтобы представить ему все изложенное и просьбу принять это пожелание народа. Если эти сведения верны, то изменяются способы ваших действий, переговоры приведут к умиротворению, дабы избежать позорной междоусобицы, столь желанной нашему врагу, дабы сохранить учреждения, заводы и пустить в ход работы. Воззвание нового министра путей Бубликова к железнодорожникам, мною полученное кружным путем, зовет к успешной работе всех, дабы наладить расстроенный транспорт. Доложите Его Величеству все это и убеждение, что дело можно привести мирно к хорошему концу, который укрепит Россию. Алексеев. 28 февраля 1917 г. № 1833.

Красный архив. 1927. № 2 (21). С. 31.

Дворцовый комендант генерал-майор В. Н. Воейков. Воспоминания

Возможно, что благодарность русских революционеров должна была быть также направлена и по другому адресу. В апреле 1917 года известный американский банкир Яков Шифф{266} публично заявил, что русская революция удалась благодаря его финансовой поддержке. Его заявлению можно поверить, так как, по словам Бразоля{267}, он еще в 1905 г. тратил большие деньги на революционную пропаганду среди интернированных в Японии русских военнопленных.

Воейков В. Н. С царем и без царя. Воспоминания последнего дворцового коменданта Государя императора Николая II. М., 1995. С. 146.

Флигель-адъютант Свиты императора полковник А. А. Мордвинов. Воспоминания

28 февраля утром я проснулся, когда поезд был уже в движении. Погода изменилась, в окно вагона светило солнце, и как-то невольно стало спокойнее на душе после мучительной, в полузабытьи проведенной ночи.

Размеренная обычная жизнь вступила в свои права и хоть ненадолго вместе с надеждой отгоняла тяжелые мысли от всего того, что совершилось тогда далеко еще за пределами моего уютного вагона.

Я быстро оделся и вышел в столовую. Государь был уже там, более бледный, чем обыкновенно, но спокойно ровный и приветливый, как всегда. Разговор был очень не оживлен и касался самых обыденных вещей. Мы проезжали замедленным ходом какую-то небольшую станцию, на которой стоял встречный поезд с эшелоном направлявшегося на фронт пехотного полка. Им, видимо, было уже известно о проходе императорского поезда: часть людей с оркестром стояла выстроенная на платформе, часть выскакивала из теплушек и пристраивалась к остальным, часть густой толпой бежала около наших вагонов, заглядывая в окна и сопровождая поезд. Его Величество встал из-за стола и подошел к окну. Звуки гимна и громовое «ура», почти такой же искренней силы, как я слышал на последнем смотре запасных в Петрограде, раздались с платформы при виде Государя и невольно наполнили меня вновь чувством надежды и веры в нашу великую военную семью и благоразумие русского народа. Но это было только мгновение. Стоявший рядом со мною у окна Нарышкин, отвечая, видимо, на свои невеселые мысли, шепнул мне тихо: «Кто знает, быть может, это последнее “ура” Государю, которое мы слышим». Мои горячие переживания были облиты холодной водою, но надежда все же не остывала и разум ей не противился. Не хотелось верить, что эти неожиданные тогда радостные переживания действительно окажутся последними и что дальше, кроме беспросветного мрака длинных годов, ничего более уж не будет.

Императорский поезд продолжал беспрепятственно двигаться вперед через Оршу – Смоленск на Вязьму – Лихославль – Бологое и Тосно, согласно маршруту, на этот раз не напечатанному на толстом картоне, а лишь наскоро написанному на клочке бумаги и лежавшему у меня на столе. На мелькавших станциях и во время остановок текла обычная мирная жизнь, и не было намека на что-либо революционное. Но агентских телеграмм, как бывало раньше, уже не приносили, и мы не знали, что делается в Петрограде. Генерал Воейков тоже, видимо, не имел сведений и по обычаю шутливо отмалчивался. Из разговоров в течение дня с другими моими товарищами и Нарышкиным я узнал, что была получена утром лишь телеграмма, посланная вслед поезду генералом Алексеевым и уведомлявшая, что восстание разгорается, что Беляев доносил, что остались верными лишь четыре роты и один эскадрон, и он покинул морское министерство, где находился, что необходимо ответственное министерство, что думские деятели, руководимые Родзянко, еще смогут остановить всеобщий развал и что утрата всякого часа уменьшает надежду на восстановление порядка.

Телеграмма была на имя Государя, и Его Величество телеграфировал из поезда Родзянко, назначая его, вместо князя Голицына, председателем Совета министров и предлагая ему выехать для доклада на одну из промежуточных станций навстречу императорскому поезду. От Родзянко был уже получен в то время, около трех часов дня, и ответ, что он выезжает нам навстречу.

Тогда же из разговоров выяснилось, что предполагалось предоставить Родзянко выбор лишь некоторых министров, а министры двора, военный, морской и иностранных дел, должны были назначаться по усмотрению Государя императора и все министерство должно было оставаться ответственным не перед Государственной думой, а перед Его Величеством. В три часа дня мы прибыли в Вязьму, откуда Государь послал Государыне телеграмму в Царское Село, уведомляя о скором приезде.

Вечером, около девяти часов, после обеда, мы прибыли в Лихославль, где была назначена остановка. В служебный, задний вагон нашего поезда вошли несколько железнодорожных инженеров и два жандармских генерала, только что прибывшие из Петрограда для встречи и дальнейшего сопровождения императорского поезда по их участку. …

…Поезд двинулся дальше и дошел до Бологого.

Новая обстановка и новые, более определенные, но еще более тяжелые вести: почти все войска взбунтовались, Николаевский вокзал занят восставшими… Кто-то показал и новую телеграмму и листок, подписанный Родзянко, где объявлялось об образовании Временного комитета Государственной думы, к которому перешла вся власть от устраненного Совета министров, и что комитет взял в свои руки восстановление порядка.

О положении Царского ничего не было известно: ожидавшийся навстречу фельдъегерь в Бологое не прибыл. Но путь на Петроград, по справкам, был еще свободен, и выставленная по железнодорожному пути охрана для прохода императорского поезда стояла на своих постах. Решено было двигаться далее.

Профессору Федорову принесли записку от генерала Дубенского, ехавшего впереди нас в часовом расстоянии в другом служебном поезде, в которой он предупреждал, что, по имеющимся у них сведениям, Тосно также занято, и советовал из Бологого повернуть на Псков.

«Русская Летопись». Кн. 5. Париж, 1923. С. 65–178.

Генерал-квартирмейстер штаба Северного фронта В. Г. Болдырев. Дневник

1. III.1917 г. – [Псков].

Решается судьба России. Ждем Государя в Пскове, куда идет его поезд лит. II., уже третий день, не имеющий приюта. События в Москве и Кронштадте подтолкнули и Ставку на решительную телеграмму Государю, причем Алексеев умоляет его для блага России и династии теперь же, немедля, объявить об избрании правительства, облеченного доверием народа. Воззвание Родзянки, посланное от имени Исполнительного Комитета Гос. Думы, полно стремления к скорейшему умиротворению, причем говорится, что народ, желающий сохранения монархического начала, ждет нетерпеливо Государя.

Только что вызывал меня к аппарату Клембовский (помощник нач. штаба главнокомандующего. – В.Х.), из разговора выяснилось, что Ставка, при поддержке вел. кн. Сергея Михайловича, уже ставит точку над i, указывая на Родзянку, как на человека, пользующегося доверием и способного стать во главе правительства. Дай бог удачи Родзянке, про него много говорят, и в добродушно шутливом тоне, но судьба его вынесла и – исполать ему! Большую роль во всем этом сыграло решение адмирала Непенина, командующего Балтийским флотом, он первый признал Исполнительный Комитет Госуд. Думы и, может быть, спас от анархии флот. Любопытно, что он уже ставит деловые, вызываемые боевыми условиями, требования новому правительству: требует сталь, муку и пр., – видно, что он имеет на первом плане не борьбу властей, а интересы отечества. Между тем события растут; преступная медлительность питает анархию; восстала Москва, охвачен бунтарством Кронштадт, где убит уже командир порта.

Странно складываются события: неограниченный монарх, лишенный опоры, бродит по своей стране и просит одного из своих главнокомандующих о беспрепятственном проезде через Псков. Этому городу и Рузскому, видимо, суждено сыграть великую историческую роль; здесь, в Пскове, опутанному темными силами монарху придется вынужденно объявить то, что могло быть сделано вовремя.

Я понимаю тревогу рядового офицера и солдата, которые инстинктивно чувствуют что-то недоброе, которых преследуют кошмарные обрывочные рассказы «очевидцев». Надо немедля и честно объявить определенное решение, иначе всколыхнется армия.

Лукомский (ген. – квартирмейстер Ставки Верх. главнокомандующего. – В.Х.) передал, что Алексеев занемог, видимо, сломленный последними событиями. Я сказал Данилову, что сегодня вопрос надо кончить, что завтра уже будет поздно. Видимо, они с Рузским решили, да другого выхода и нет.

Таврический павильон заполнен сановными пленниками, среди которых: «смиренный» Питирим{268}, Добровольский, Протопопов, Штюрмер, несколько адмиралов и ген. Забелин{269}.

Комендантствует в Петрограде мой академический товарищ, член Госуд. думы, Б. Энгельгардт{270}.

Красный архив. 1927. № 4 (23). С. 252.

Телеграмма императрицы Александры Федоровны императору Николаю II о состоянии здоровья детей

1 марта 1917 г.

Его Величеству, императорский поезд.

Из Царского Села, [Александровского] дворца.

Принята 1.III. 1917 г. в 11 ч. 50 м.

Мысли [и] молитвы тебя не покидают. Господь поможет. У детей температура еще высокая, сильно кашляют. Все крепко целуем.

Аликс.

ГА РФ. Ф. 1779. Оп. 1. Д. 1722. Л. 15. Телеграфный бланк. Архив новейшей истории России. Серия «Публикации». Т. III: Скорбный путь Романовых (1917–1918 гг.). Гибель царской семьи. Сб. документов и материалов / Отв. ред. и сост. В. М. Хрусталев, при участии М. Д. Стейнберга. М., 2001. С. 38.

Сообщение газеты «Известия Комитета петроградских журналистов»

1 марта 1917 г.

Французский и английский послы официально заявили председателю Государственной думы М. В. Родзянко, что правительства Франции и Англии вступают в деловые сношения с Временным исполнительным комитетом Государственной думы, выразителем воли народа и единственным законным Временным правительством России.

Известия Комитета петроградских журналистов. 1917. 1 марта. № 4.

Английский посол в России Дж. Бьюкенен. Воспоминания

Пока еще был шанс, что великий князь Михаил будет признан регентом или императором, я просил и получил разрешение признать всякое правительство, которое установится de facto, чтобы было легче поддержать его авторитет. В моих разговорах с Милюковым, принявшим на себя обязанности министра иностранных дел, я всячески отстаивал необходимость сохранить за великим князем Николаем Николаевичем должность главнокомандующего, как наиболее способным держать армию в руках. После отречения великого князя Михаила от престола единственной возможной для нас политикой была поддержка Временного правительства в его борьбе с Советом. Последний разрушал армию своей социалистической пропагандой, и, хотя большинство его членов объявляли себя сторонниками продолжения войны, крайне левые отстаивали мир во что бы то ни стало.

Бьюкенен Д. Моя миссия в России: Мемуары. М., 2006. С. 269.

Приказ № 1 Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов по гарнизону Петроградского военного округа

1 марта 1917 г.

По гарнизону Петроградского округа всем солдатам гвардии, армии, артиллерии и флота для немедленного и точного исполнения, а рабочим Петрограда для сведения.

Совет рабочих и солдатских депутатов постановил:

1) Во всех ротах, батальонах, полках, парках, батареях, эскадронах и отдельных службах разного рода военных управлений и на судах военного флота немедленно выбрать комитеты из выборных представителей от нижних чинов вышеуказанных воинских частей.

2) Во всех воинских частях, которые еще не выбрали своих представителей в Совет рабочих депутатов, избрать по одному представителю от рот, которым и явиться с письменными удостоверениями в здание Государственной Думы к 10 часам утра 2-го сего марта.

3) Во всех своих политических выступлениях воинская часть подчиняется Совету рабочих депутатов и своим комитетам.

4) Приказы военной комиссии Государственной Думы следует исполнять, за исключением тех случаев, когда они противоречат приказам и постановлениям Совета рабочих и солдатских депутатов.

5) Всякого рода оружие, как-то: винтовки, пулеметы, бронированные автомобили и прочее – должны находиться в распоряжении и под контролем ротных и батальонных комитетов и ни в коем случае не выдаваться офицерам, даже по их требованиям.

6) В строю и при отправлении служебных обязанностей солдаты должны соблюдать строжайшую воинскую дисциплину, но вне службы и строя в своей политической, общегражданской и частной жизни солдаты ни в чем не могут быть умалены в тех правах, коими пользуются все граждане. В частности, вставание во фронт и обязательное отдание чести вне службы отменяется.

7) Равным образом отменяется титулование офицеров: ваше превосходительство, благородие и т. п. – и заменяется обращением: господин генерал, господин полковник и т. д.

Грубое обращение с солдатами всяких воинских чинов и, в частности, обращение к ним на «ты» воспрещается и о всяком нарушении сего, равно как и о всех недоразумениях между офицерами и солдатами, последние обязаны доводить до сведения ротных комитетов.

Настоящий приказ прочесть во всех ротах, батальонах, полках, экипажах, батареях и прочих строевых и нестроевых командах.

Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов.

Известия Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. 1917. 2 марта. № 3.

Графиня М. Э. Клейнмихель. Воспоминания

На следующее утро я вышла узнать что происходит. Я узнала новости, радостные для одних и горестные для других; я слыхала много речей, и когда я увидела во главе Гвардейского экипажа великого князя Кирилла Владимировича революционного осанка которого восхищала солдат, я поняла, что династии нанесен тяжелый удар. Впоследствии говорили, что великому князю посоветовал так поступить английский посол. Я уверен, что Кирилл не раз, впоследствии, в этом раскаивался.

Графиня Клейнмихель М. Э. Из потонувшего мира. Берлин, б/д. С 272–273.

Великий князь Кирилл Владимирович{271}. Воспоминания

Между тем беспорядки в тылу нарастали. В столице наблюдались перебои с продуктами питания, особенно с хлебом, но положение еще не стало критическим. Железная дорога работала плохо. Преступность и насилие росли с каждым днем, и банды хулиганов часто нападали даже на полицию. Правительство почти ничего не делало для прекращения беспорядка в Петрограде. В промышленных районах и фабричных городах проходили стачки и демонстрации рабочих. Дисциплина среди миллионного войска солдат запаса сильно пошатнулась. Поступали донесения о бунтах в казармах и нападениях на офицеров.

Трудно было избавиться от ощущения, что все здание истощенной Империи угрожающе покачнулось и крах неминуем. Если бы в то время были приняты энергичные меры, чтобы предупредить назревающую бурю, то все еще можно было спасти. Но ничего не предпринималось, и все, как будто намеренно, было оставлено на волю случая.

Во второй половине февраля толпа вышла из-под контроля и начались массовые убийства полицейских. В казармах солдаты запаса арестовывали или даже избивали офицеров. На улицах происходили вооруженные стычки между враждующими преступными шайками. Хулиганы и бандиты стали хозяевами положения.

События в тылу никак не повлияли на Гвардейский экипаж, и он сохранял верность мне, моим офицерам и армиям на фронте. Также надо сказать, что простонародье и мятежные солдаты столицы не были особенно враждебно настроены к Государю. Судя по их разговорам и публичным выступлениям, они требовали хлеба, мира, земли и прочих благ. При этом они не понимали многого из того, о чем сами же кричали на улицах и что слышали от агентов революции, а лишь подхватывали лозунги и повторяли их как попугаи. Народ, как таковой, оставался верным Государю, в отличие от людей в его окружении и министерствах. Что касается солдат столичного гарнизона, то они были обеспечены всем необходимым и почти ничего не делали.

Тем временем Государь по-прежнему оставался в Могилеве, отдавая приказы, которые иногда даже не доходили до исполнителей. Он, в частности, распорядился перебросить один гвардейский полк в столицу для наведения порядка, но депеша, отправленная командующему конной гвардией, была перехвачена, так и не достигнув адресата.

Надо отметить, что почву для революции подготовили именно те люди, которые были обязаны своим высоким положением Государю. Русский народ не виноват, он был обманут. Справедливо говорится, что «революции вынашиваются под цилиндрами», в головах образованной публики, «интеллигенции» из профессоров и социальных теоретиков.

Никто, кроме них, не хотел революции, и именно на них лежит вина за смерть Государя и за те муки, которые вот уже 21 год терпит Россия.

Командующие столичными частями находились в полной растерянности. Известие о мятеже на Балтийском флоте еще более усугубило положение. Люди жили в страхе за собственную жизнь.

Некоторые советовали Государю заключить сепаратный мир с Германией. Немцы делали пробные предложения на этот счет. Константинополь, объект наших исторических амбиций, и Дарданеллы могли бы стать нашими, однако Государь на все эти предложения неизменно отвечал, что останется верным делу войны и своему союзническому долгу, что он и делал до конца своей жизни.

Потом, когда произошла революция, наши бывшие союзники, ради которых мы стольким пожертвовали, с радостью приветствовали в своей либеральной печати «славную русскую революцию». А ведь война с немцами велась в защиту демократии во всем мире! И если это так, то миллионы людей, сражавшиеся за дело демократии в величайшей бойне за всю историю человечества, навеки запятнавшей всю западную цивилизацию, погибли напрасно.

Один из моих батальонов нес охрану императорской семьи в Царском Селе, но положение в столице стало чрезвычайно опасным, и я приказал ему вернуться в столицу. Это были чуть ли не единственные преданные войска, которым можно было доверить наведение порядка, если бы ситуация еще более ухудшилась. Государыня согласилась на эту вынужденную меру, и в Царское были отправлены другие войска, хорошо справлявшиеся со своими обязанностями.

Столичные военачальники отдавали противоречивые приказы. То они посылали солдат занимать какие-то улицы, то предпринимали еще что-нибудь столь же бесполезное, тогда как единственным верным шагом было бы передать всю полноту власти военным. Только это могло спасти положение. Одного – двух полков с фронта было бы достаточно, чтобы в несколько часов восстановить порядок.

В столице воцарились хаос, беззаконие и диктат толпы. Уличная стрельба не прекращалась ни днем, ни ночью, причем трудно было понять, кто с кем воюет. Петроград оказался в руках у враждующих преступных банд, которые бродили повсюду, грабя магазины и склады. По ночам они собирались вокруг костров на перекрестках, устанавливали свои пулеметы и развлекались тем, что орали, пели и стреляли в каждого, кто осмеливался показаться на пустынных улицах обреченного города. Вооруженные бандиты грабили винные погреба гостиниц и частных домов, и от них можно было ожидать все что угодно. Они еще больше обнаглели, когда поняли, что против мятежников не принимается никаких мер, и почувствовали власть в своих руках.

Как-то раз вооруженный сброд ворвался во двор моего дома, и главари потребовали встречи со мной. Я вышел к ним, приготовившись к худшему, но, к моему великому удивлению, они довольно вежливо попросили меня одолжить им автомобиль, чтобы ехать в Думу. Я согласился при условии, что они его не разобьют. После чего они закричали «Ура!» и попросили меня возглавить их компанию. Думаю, что в этой просьбе выразилась насущная потребность масс: они ощущали отсутствие руководства и были еще тогда достаточно безвредны.

Никто не знал, что стало с Государем и где он находится. Отсутствие кормчего у кормила власти или, по крайней мере, хоть какого-либо подобия руководства ощущалось всеми. Если бы в тот момент нашлась твердая рука, способная вести государственный корабль по заданному курсу, то даже мятежные солдаты и толпа двинулись бы вслед, куда бы их ни повели. Это были скорее овцы без пастыря, чем кровожадная волчья стая.

Именно это отсутствие политической воли и было потом использовано большевиками. Они установили руководство и курс, который привел страну к тирании и кровопролитию, не имеющим исторических параллелей.

Однажды ко мне пришел очень встревоженный офицер Гвардейского экипажа и сообщил, что мои матросы посадили под замок офицеров и в казармах назревают серьезные беспорядки. Я сразу поспешил туда, чтобы поговорить с матросами. Они были агрессивно настроены, и хотя мне удалось восстановить спокойствие, все это было крайне неприятно. Однако я убедился, что, несмотря на революцию и анархию, мои люди оставались преданными мне. Они сами вызвались по очереди охранять меня и мою семью, и несмотря на всеобщий хаос, нам никто не доставлял неприятностей. Каждый вечер ко мне заходили друзья, чтобы узнать, все ли в порядке, и обсудить положение. При этом они рисковали жизнью, так как по ночам без разбора стреляли в каждого, кто выходил на улицу.

Это было время самых невероятных слухов и полного отсутствия достоверной информации.

В последние дни февраля анархия в столице достигла таких масштабов, что правительство[15] обратились к солдатам и командирам с воззванием, предлагая прийти к Думе и таким образом продемонстрировать лояльность. Этой мерой правительство предполагало хоть в какой-то степени восстановить порядок. Оно надеялось, что если бы удалось привлечь войска к исполнению экстренных мер в столице, то еще можно было бы вернуть жизнь в прежнее русло и покончить с разгулом преступности.

Между тем из Могилева не приходило никаких известий, только невероятные слухи. Никто точно не знал, где находится Государь, кроме того, что он с верными ему войсками пытался на своем поезде прорваться в Царское Село через кордоны мятежников.

Распоряжение правительства поставило меня в очень неловкое положение. Так как я командовал Гвардейским экипажем, входящим в состав столичного гарнизона, приказ правительства – последнего, хотя жалкого прибежища власти в Петрограде – распространялся на моих подчиненных, точно так же как на все другие войска, и, более того, он касался меня лично как командира.

Я должен был решить, следует ли мне подчиниться приказу правительства и привести моих матросов к Думе или же подать в отставку, бросив их на произвол судьбы в водовороте революции. До сих пор мне удавалось поддерживать дисциплину и верность долгу в Экипаже – единственном благонадежном подразделении столицы. Нелегко было уберечь их от революционной заразы. Если бы они в тот момент лишились командира, это лишь ухудшило бы ситуацию. Меня заботило только одно: любыми средствами, даже ценой собственной чести, способствовать восстановлению порядка в столице, сделать все возможное, чтобы Государь мог вернуться в столицу.

Правительство еще не стало откровенно революционным, хотя и склонялось к этому. Как я говорил, оно оставалось последней опорой среди всеобщего краха. Если бы Государь вернулся с верными ему войсками и был восстановлен порядок, то все можно было бы спасти. Надежда пока еще оставалась.

С такими мыслями я отправился в казармы Гвардейского экипажа, все еще надеясь, что мне не придется испить горькой чаши, однако когда я прибыл, то оказалось, что мне не нужно делать никакого выбора: гвардейцы сами хотели идти к Думе.

Итак, я направился к Думе во главе батальона Гвардейского экипажа. По пути нас обстреляли пехотинцы, и я пересел в автомобиль.

В Думе царило «вавилонское столпотворение». Солдаты в расстегнутых гимнастерках и в сдвинутых на затылок шапках старались перекричать друг друга. Депутаты до хрипоты надрывали голос. Творилось что-то невообразимое. Клубы табачного дыма наполняли воздух, пол усеян рваной бумагой – всюду была ужасная грязь. Прикладами винтовок солдаты с руганью загоняли офицеров на лестницы. Многих офицеров я хорошо знал… И все это происходило в резиденции либерального правительства. Либерализм и социализм выражали себя в полной анархии.

В этой тягостной атмосфере я провел остаток дня под охраной своих матросов. Поздно вечером ко мне в комнату зашел студент Горного института и сказал, что меня ждет машина и я могу ехать. /…/

3 марта 1917 года по старому стилю наступила внезапная развязка ужасной трагедии. Это была катастрофа.

В ночь на 3 марта Государь отрекся от престола от своего имени и от имени цесаревича Алексея. Великий князь Михаил отказался принять на себя управление страной. Вся власть перешла к правительству.

Это был самый печальный день в моей жизни. Будущее утратило всякий смысл. Если до сих пор оставалась какая-то надежда, то теперь суровая реальность предстала во всей своей безжизненной пустоте. Казалось, будто сама земля разверзлась под ногами. Все, ради чего мы работали, боролись и страдали, было напрасно.

Когда весть о катастрофе дошла до фронта, в нее поначалу отказывались верить. Войска были уверены в благополучном исходе войны. Наступление, назначенное на апрель, должно было окончиться долгожданной победой, выстраданной ими в суровые годы войны.

На фронте заподозрили измену. Многие закаленные бойцы плакали, узнав об отречении. Они не питали зла к Государю. Они поняли, что он был предан и покинут. Полки ждали приказа идти в столицу и расправиться с предателями, но ждали напрасно – приказа не поступило.

Как только я узнал о случившемся, то немедленно подал в отставку…

Великий князь Кирилл Владимирович. Моя жизнь на службе России. Воспоминания. СПб., 1996. С. 236–244.

Жандармский генерал-майор А. И. Спиридович. Воспоминания

Около полуночи (с 1 на 2 марта. – В.Х.) стало известно, что на вокзал прибыл генерал-адъютант Иванов и что эшелоны с его войсками где-то задержаны. Появилась надежда узнать что-либо о Государе. Императрица просила генерала приехать во дворец.

Генерал Иванов, приехав на вокзал, принял кого-то из представителей города и гарнизона, а также представившегося ему прибывшего из Петрограда полковника Доманевского, назначенного к нему начальником штаба.

Доманевский доложил о том, что происходит в Петрограде, и сказал, что вооруженная борьба только осложнит положение.

На вокзале Иванову была вручена следующая телеграмма от начальника штаба Алексеева: «Частные сведения говорят о том, что 28 февраля в Петрограде наступило полное спокойствие. Войска, примкнув к Временному правительству в полном составе, приводятся в порядок. Временное правительство под председательством Родзянко, заседая в Государственной думе, пригласило командиров воинских частей для получения приказаний по поддержанию порядка. Воззвание к населению, выпущенное Временным правительством, говорит о незыблемости монархического начала в России, о необходимости новых оснований для выбора и назначения правительства. Все ждут с нетерпением приезда Его Величества, чтобы представить ему все изложенное. Если эти сведения верны, то меняется способ ваших действий. Переговоры приведут к умиротворению, чтобы избежать позорной междоусобицы, столь желанной нашему врагу, чтобы сохранить учреждения, заводы и начать на них работы. Воззвание нового министра путей сообщения Бубликова к железнодорожникам, полученное мной окольным путем, обращено к усиленной работе всех, чтобы наладить работу транспорта. Доложите Его Величеству обо всем, а также о том, что дело можно закончить мирным путем, который укрепит Россию. 28 февраля 1917 г. Алексеев».

По этой идиллической телеграмме было ясно, что Ставка благожелательно настроена к революционному правительству и признает даже его министров. Иванов, поняв обстановку, решил опубликовать приказ о своем прибытии, сделать Царское Село местом своего штаба и призвать всех оставшихся еще верными Государю офицеров и солдат собираться к нему, задержанные (по приказанию Бубликова, распоряжения которого так нравились генералу Алексееву) эшелоны привести в Царское Село пешим порядком.

С таким планом и заготовленным приказом Иванов приехал во дворец.

В ожидании приема Иванов посвятил в свой план генералов Гротена и Ресина и церемониймейстера Апраксина, графа Бенкендорфа. Он даже показал им проект приказа. Телеграмма Алексеева свите была известна, т. к. она передавалась Иванову через дворцовую телеграфную станцию. Иванов сообщил свите, что отдаст приказ после аудиенции у Государыни.

Аудиенция у Ее Величества продолжалась с часу до двух с половиной ночи. Государыня была рада узнать новости об императоре. Она хотела передать через Иванова письмо Государю. Хитрый старик отказался его взять, объяснив, что у него нет человека для передачи письма.

Выйдя от императрицы, Иванов сообщил свите, что никакого приказа он издавать не будет, собирать войска в Царском Селе также не будет – императрица против этого.

Распрощавшись, генерал уехал на вокзал. Там ему вручили телеграмму от Государя следующего содержания: «Царское Село. Надеюсь, прибыли благополучно. Прошу до моего приезда и доклада мне никаких мер не принимать. Николай. 2 марта 1917 г. 0 часов 20 минут».

Эта Высочайшая телеграмма разрешала все сомнения. Он поспешил вернуться к своему эшелону в Вырицу.

А в Петрограде боялись прибытия генерала Иванова, и Гучков метался по вокзалам, готовя оборону.

Спиридович А. И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Мн., 2004. С. 619–621.

Из журнала № 2 заседания Временного правительства: о высылке царской семьи и членов императорской фамилии за границу

2 марта 1917 г.

/…/ Министр-председатель возбудил вопрос о необходимости точно определить объем власти, которой должно пользоваться Временное правительство до установления Учредительным собранием формы правления и основных законов Российского государства, равным образом, как и о взаимоотношениях Временного правительства к Временному комитету Государственной думы. По этому поводу высказывались мнения, что вся полнота власти, принадлежащая монарху, должна считаться переданной не Государственной думе, а Временному правительству, что, таким образом, возникает вопрос о дальнейшем существовании Комитета Государственной думы IV созыва. Нет оснований полагать, что Временное правительство во время перерывов занятий Государственной думой может издавать меры законодательного характера, применяя порядок, установленный ст. 87 «Основных законов», так как после происшедшего государственного переворота основные законы Российского государства должны считаться недействительными и Временному правительству надлежит установить как в области законодательства, так и управления те нормы, которые оно признает соответствующими в данный момент. Было обращено внимание, что по обстоятельствам текущего времени Временному правительству приходится считаться и с мнением Совета рабочих депутатов. Однако допустить такое вмешательство в действия правительства являлось бы недопустимым двоевластием. Поэтому членам Временного правительства надлежало бы ознакомляться с предложениями Совета рабочих депутатов в своих частных совещаниях до рассмотрения этих вопросов в официальных заседаниях Совета Министров. Для выяснения всех этих вопросов Временное правительство постановило образовать при Совете Министров особую комиссию, пригласив для участия в ее работах государствоведов: Кокошкина{272}, Лазаревского{273}, бар [она] Нольде{274}, а также прося принять участие членов Государственной думы: Аджемова{275} и Маклакова{276}. За сим министр иностранных дел [Милюков] доложил, что Совет рабочих депутатов по вопросу о дальнейшей судьбе членов бывшей императорской фамилии высказался за необходимость выдворения их за пределы Российского государства, полагая эту меру необходимой как по соображениям политическим, так равно и не безопасности их дальнейшего пребывания в России. Временное правительство полагало, что распространять эту меру на всех членов семьи дома Романовых нет достаточных оснований, но что такая мера представляется совершенно необходимой и неотложной в отношении отказавшегося от престола бывшего императора Николая II, а также и по отношению к великому князю Михаилу Александровичу и их семьям. Что касается местопребывания этих лиц, то нет надобности настаивать на выдворении [их] за пределы России и, при желании их оставаться в нашем государстве, необходимо лишь ограничить их местопребывание известными пределами, равно как ограничить и возможность свободного передвижения. /…/

ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 2103. Л. 1–1 об.; Архив новейшей истории России. Серия «Публикации». Т. III: Скорбный путь Романовых (1917–1918 гг.). Гибель царской семьи. Сб. документов и материалов / Отв. ред. и сост. В. М. Хрусталев, при участии М. Д. Стейнберга. М., 2001. С. 39.

Письмо императрицы Александры Федоровны императору Николаю II о событиях в столице

2 марта 1917 г.

№ 650.

Мой любимый, бесценный ангел, свет моей жизни,

Мое сердце разрывается от мысли, что ты в полном одиночестве переживаешь все эти муки и волнения, и мы ничего не знаем о тебе, а ты не знаешь ничего о нас. Теперь я посылаю к тебе Соловьева{277} и Грамотина{278}, даю каждому по письму и надеюсь, что по крайней мере хоть одно дойдет до тебя. Я хотела послать аэроплан, но все люди исчезли. Молодые люди расскажут тебе обо всем, так что мне нечего говорить тебе о положении дел. Все отвратительно, и события развиваются с колоссальной быстротой. Но я твердо верю – и ничто не поколеблет этой веры – все будет хорошо. Особенно с тех пор, как я получила твою телеграмму сегодня утром – первый луч солнца в этом болоте. Не зная, где ты, я действовала, наконец, через Ставку, ибо Родзянко притворялся, что не знает, почему тебя задержали. Ясно, что они хотят не допустить тебя увидаться со мной прежде, чем ты не подпишешь какую-нибудь бумагу, конституцию или еще какой-нибудь ужас в этом роде. А ты один, не имея за собой армии, пойманный, как мышь в западню, что ты можешь сделать? Это величайшая низость и подлость, неслыханная в истории, – задерживать своего Государя. Теперь Протопопов не может попасть к тебе потому, что Луга захвачена революционерами. Они остановили, захватили и разоружили Бутырский полк и испортили линию. Может быть, ты покажешься войскам в Пскове и в других местах и соберешь их вокруг себя? Если тебя принудят к уступкам, то ты ни в коем случае не обязан их исполнять, потому что они были добыты недостойным способом. Павел, получивший от меня страшнейшую головомойку за то, что ничего не делал с гвардией, старается теперь работать изо всех сил и собирается нас всех спасти благородным и безумным способом: он составил идиотский манифест относительно конституции после войны и т. д. Борис [Владимирович] уехал в Ставку. Я видела его утром, а вечером того же дня он уехал, ссылаясь на спешный приказ из Ставки – чистейшая паника. Георгий [Михайлович] в Гатчине, не дает о себе вестей и не приезжает. Кирилл, Ксения и Миша не могут выбраться из города. Твое маленькое семейство достойно своего отца{279}. Я постепенно рассказала о положении старшим и Корове [А.Вырубовой] – раньше они были слишком больны – страшно сильная корь, такой ужасный кашель. Притворяться перед ними было очень мучительно. Беби я сказала лишь половину. У него 36,1° – такой веселый. Только все в отчаянии, что ты не едешь. Лили [Ден] – ангел, неразлучна, спит в спальне; Мария со мной, мы обе в наших халатах и с повязанными головами. Весь день принимаю. Гротен – совершенство. Ресин – спокоен. Старая чета Бенкендорф ночует в доме, а Апраксин{280} пробирается сюда в штатском. Я пользовалась Линевичем{281}, но теперь боюсь, что и его задержали в городе. Никто из наших не может приехать. Сестры, женщины, штатские, раненые проникают к нам. Я могу телефонировать только в Зимний дворец. Ратаев{282} ведет себя отлично. Все мы бодры, не подавлены обстоятельствами, только мучаемся за тебя и испытываем невыразимое унижение за тебя, святой страдалец. Всемогущий Бог да поможет тебе!

Вчера ночью от 1 до 2^1/2 виделась с Ивановым, который теперь здесь сидит в своем поезде. Я думала, что он мог бы проехать к тебе через Дно, но сможет ли он прорваться? Он надеялся провести твой поезд за своим. Сожгли дом Фредерикса, семья его в конногвардейском госпитале. Взяли Грюнвальда{283} и Штакельберга.

Я должна дать им для передачи тебе бумагу, полученную нами от Н.П. [Саблина] через человека, которого мы посылали в город. Он тоже не может выбраться – на учете. Два течения – Дума и революционеры – две змеи, которые, как я надеюсь, отгрызут друг другу головы – это спасло бы положение. Я чувствую, что Бог что-нибудь сделает. Какое яркое солнце сегодня, только бы ты был здесь! Одно плохо, что даже Экип. [Гвардейский экипаж] покинул нас сегодня вечером – они совершенно ничего не понимают, в них сидит какой-то микроб. Эта бумага для Воейкова – она оскорбит тебя так же, как оскорбила и меня. Родзянко даже и не упоминает о тебе. Но когда узнают, что тебя не выпустили, войска придут в неистовство и восстанут против всех. Они думают, что Дума хочет быть с тобой и за тебя. Что ж, пускай они водворят порядок и покажут, что они на что-нибудь годятся, но они зажгли слишком большой пожар, и как его теперь затушить? Дети лежат спокойно в темноте. Беби лежит с ними по несколько часов после завтрака и спит. Я проводила все время наверху и там же принимала. Лифт не работает вот уже 4 дня, лопнула труба. Ольга – 37,7°, Татьяна – 37,9°, и ухо начинает болеть, Анастасия – 37,2° после лекарства (ей дали от головной боли пирамидон). Беби все еще спит. Аня – 36,6°. Их болезнь была очень тяжелой. Бог послал ее, конечно, на благо. Все время они были молодцами. Я сейчас выйду поздороваться с солдатами, которые теперь стоят перед домом. Не знаю, что писать, слишком много впечатлений, слишком много надо рассказать. Сердце сильно болит, но я не обращаю внимания, настроение мое совершенно бодрое и боевое. Только страшно больно за тебя. Надо кончать и приниматься за другое письмо, на случай, если ты не получишь этого, и притом маленькое, чтоб они смогли спрятать его в сапоге или, в случае чего, сжечь. Благослови и сохрани тебя Бог, да пошлет он своих ангелов охранять тебя и руководить тобой! Всегда неразлучны с тобою. Лили и Аня шлют привет. Мы все целуем, целуем тебя без конца. Бог поможет, поможет, и твоя слава вернется. Это вершина несчастий! Какой ужас для союзников и радость врагам! Я не могу ничего советовать, только будь, дорогой, самим собой. Если придется покориться обстоятельствам, то Бог поможет освободиться от них. О, мой святой страдалец! Всегда с тобой неразлучно твоя

Женушка.

Пусть этот образок, который я целовала, принесет тебе мои горячие благословения, силу, помощь. Носи Его [Распутина] крест, если даже и неудобно, ради моего спокойствия.

Не посылаю образок – без него им легче скомкать бумажку[16].

ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 1151. Л. 500–500 об. Автограф (на англ. яз.); Красный архив. 1923. № 4. С. 214–216.

Телеграмма генерала М. В. Алексеева генералам А. Е. Эверту и А. А. Брусилову о возвращении войск на фронт

2 марта 1917 г.

На телеграмме пометы о времени ее передачи: «Минск – 2.III. 13 ч. 44 м.» и «Ю. – З. – 2.III. 13 ч. 48 м.».

Государь император приказал вернуть войска, направленные к Петрограду с Запфронта, и отменить посылку войск с Юго-Западного фронта. 2 марта 1917 года. [№] 1877.

Красный архив. 1927. № 2 (21). С. 64.

Телеграмма генерала М. В. Алексеева – Главнокомандующим фронтами

2 марта 1917 г.

Его Величество находится во Пскове, где изъявил свое согласие объявить Манифест идти навстречу народному желанию учредить ответственное перед палатами министерство, поручив председателю Государственной думы образовать кабинет.

По сообщению этого решения Главнокомандующим Северного фронта председателю Государственной думы, последний, в разговоре по аппарату, в три с половиной часа второго сего марта, ответил, что появление такого Манифеста было бы своевременно 27 февраля; в настоящее же время этот акт является запоздалым, что ныне наступила одна из страшных революций; сдерживать народные страсти трудно; войска деморализованы. Председателю Государственной думы, хотя пока верят, но он опасается, что сдерживать народные страсти будет невозможно. Что теперь династический вопрос поставлен ребром и войну можно продолжать до победоносного конца лишь при исполнении предъявленных требований относительно отречения от Престола в пользу сына при регентстве Михаила Александровича. Обстановка, по-видимому, не допускает иного решения, и каждая минута дальнейших колебаний повысит только притязания, основанные на том, что существование армии и работа железных дорог находится фактически в руках Петроградского Временного правительства. Необходимо спасти действующую армию от развала; продолжать до конца борьбу с внешним врагом; спасти независимость России и судьбу Династии. Это нужно поставить на первом плане, хотя бы и ценой дорогих уступок. Если вы разделяете этот взгляд, то не благоволите ли телеграфировать весьма спешно свою верноподданническую просьбу Его Величеству через Главкосева, известив меня.

Повторяю, что потеря каждой минуты может стать роковой для существования России и что между высшими начальниками действующей армии нужно установить единство мысли и целей и спасти армию от колебаний и возможных случаев измены долгу. Армия должна всеми силами бороться с внешним врагом, и решение относительно внутренних дел должно избавить ее от искушения принять участие в перевороте, который более безболезненно совершится при решении сверху.

Алексеев,

2 марта 1917 года,

10 часов 15 минут. [№] 1872.

Отречение Николая II. Воспоминания очевидцев, документы. Изд.2-е, дополненное. Л., 1927; М., 1990 (репринт). С. 237.

Генерал А. А. Брусилов. Воспоминания

Вот при этой-то обстановке на фронте разразилась Февральская революция в Петрограде. Я получал из Ставки подробные телеграммы, сообщавшие о ходе восстания и, наконец, был вызван к прямому проводу Алексеевым, который сообщил мне, что вновь образовавшееся Временное правительство ему объявило, что в случае отказа Николая II отречься от престола, оно грозит прервать подвоз продовольствия и боевых припасов в армию (у нас же никаких запасов не было); поэтому Алексеев просил меня и всех главнокомандующих телеграфировать царю просьбу об отречении. Я ему ответил, что со своей стороны считаю эту меру необходимой и немедленно исполню. Родзянко тоже прислал мне срочную телеграмму такого же содержания, на которую я ответил также утвердительно. Не имея под рукой моих документов, не могу привести точно текст этих телеграмм и разговоров по прямому проводу и моих ответов, но могу лишь утвердительно сказать, что смысл их верен и мои ответы также. Помню лишь твердо, что я ответил Родзянко, что мой долг перед родиной и царем я выполню до конца, и тогда же послал телеграмму царю, в которой просил его отказаться от престола.

В результате, как известно, царь подписал отречение от престола, но не только за себя, но и за своего сына, назначив своим преемником Михаила Александровича, также отрекшегося. Мы остались без царя.

Брусилов А. А. Мои воспоминания. М., 2001. С. 205.

Генерал А. С. Лукомский. Воспоминания

Генерал Алексеев поручил мне составить телеграмму Главнокомандующим фронтов с подробным изложением всего происходящего в Петрограде, с указанием о том, что ставится вопрос об отречении Государя от Престола в пользу Наследника Цесаревича с назначением регентом великого князя Михаила Александровича, и с просьбой, чтобы Главнокомандующие срочно сообщили по последнему вопросу свое мнение. Телеграмма была подписана Алексеевым и по прямому проводу передана всем Главнокомандующим.

Лукомский А. С. Воспоминания. Берлин, 1922. Т. 1. С. 136–137.

Телеграмма командира Отдельного Гвардейского кавалерийского корпуса генерала Хана Гуссейна Нахичеванского главнокомандующему Северным фронтом генералу Н. В. Рузскому

2 марта 1917 г.

Главкосеву.

До нас дошли сведения о крупных событиях; прошу вас не отказать повергнуть к стопам Его Величества безграничную преданность Гвардейской кавалерии и готовность умереть за своего обожаемого Монарха. Генерал-адъютант Хан Нахичеванский. № 2370.

Якобий И. П. Император Николай II и революция. СПб., 2005. С. 411.

Телеграмма на Имя Вашего Императорского Величества от начальника Штаба Верховного главнокомандующего генерала М. В. Алексеева, отправленная из Ставки и полученная во Пскове[17]

2 марта 1917 г.

[Принята в Пскове в 14 ч. 30 мин][18]

Всеподданнейше представляю ВАШЕМУ ИМПЕРАТОРСКОМУ ВЕЛИЧЕСТВУ полученные мною на имя ВАШЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА телеграммы:

От великого князя НИКОЛАЯ НИКОЛАЕВИЧА

«Генерал-адъютант Алексеев сообщает мне создавшуюся небывало роковую обстановку и просит меня поддержать его мнение, что победоносный конец войны, столь необходимый для блага и будущности России и спасения династии, вызывает принятие сверх меры. Я, как верноподданный, считаю по долгу присяги и по духу присяги необходимым коленопреклонно молить ВАШЕ ИМПЕРАТОРСКОЕ ВЕЛИЧЕСТВО спасти Россию и ВАШЕГО наследника, зная чувство святой любви ВАШЕЙ к России и к нему. Осенив СЕБЯ крестным знамением, передайте ему ВАШЕ наследие. Другого выхода нет. Как никогда в жизни, с особо горячею молитвою молю Бога подкрепить и направить ВАС.

Генерал-адъютант Николай».

От генерал-адъютанта Брусилова

«Прошу Вас доложить Государю Императору мою всеподданнейшую просьбу, основанную на моей преданности и любви к родине и царскому Престолу, что в данную минуту единственный исход может спасти положение и дать возможность дальше бороться с внешним врагом, без чего Россия пропадет, – отказаться от Престола в пользу Государя Наследника цесаревича при регентстве великого князя МИХАИЛА АЛЕКСАНДРОВИЧА. Другого исхода нет. Но необходимо спешить, дабы разгоревшийся и принявший большие размеры народный пожар был скорее потушен, иначе повлечет за собой неисчислимое катастрофическое последствие. Этим актом будет спасена и сама династия в лице законного наследника.

Генерал-адъютант Брусилов».

От генерал-адъютанта Эверта

«ВАШЕ ИМПЕРАТОРСКОЕ ВЕЛИЧЕСТВО. Начальник Штаба ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА передал мне обстановку, создавшуюся в Петрограде, Царском Селе, Балтийском море и Москве, и результат переговоров генерал-адъютанта Рузского с председателем Государственной думы. ВАШЕ ВЕЛИЧЕСТВО. На армию, в настоящем ее составе, рассчитывать при подавлении внутренних беспорядков нельзя. Ее можно удержать лишь именем спасения России от несомненного порабощения злейшим врагом родины при невозможности вести дальнейшую борьбу. Я принимаю все меры к тому, чтобы сведения о настоящем положении дел в столицах не проникали в армию, дабы оберечь ее от несомненных волнений. Средств прекратить революцию в столицах нет никаких. Необходимо немедленное решение, которое могло бы привести к прекращению беспорядков и к сохранению армии для борьбы против врага. При создавшейся обстановке, не находя иного исхода, безгранично преданный ВАШЕМУ ВЕЛИЧЕСТВУ верноподданный умоляет ВАШЕ ВЕЛИЧЕСТВО, во имя спасения родины и династии, принять решение, согласованное с заявлением председателя Государственной думы, выраженным им генерал-адъютанту Рузскому, как единственно, видимо, способное прекратить революцию и спасти Россию от ужасов анархии.

Генерал-адъютант Эверт».

Всеподданнейше докладывая эти телеграммы ВАШЕМУ ИМПЕРАТОРСКОМУ ВЕЛИЧЕСТВУ, умоляю безотлагательно принять решение, которое Господь Бог внушит ВАМ. Промедление грозит гибелью России. Пока армию удается спасти от проникновения болезни, охватившей Петроград, Москву, Кронштадт и другие города. Но ручаться за дальнейшее сохранение высшей дисциплины нельзя. Прикосновение же армии к делу внутренней политики будет знаменовать неизбежный конец войны, позор России, развал ее. ВАШЕ ИМПЕРАТОРСКОЕ ВЕЛИЧЕСТВО горячо любите родину и ради ее целости, независимости, ради достижения победы соизволите принять решение, которое может дать мирный и благополучный исход из создавшегося более чем тяжкого положения. Ожидаю повелений. 2 марта 1917 г. [№] 1878.

Генерал-адъютант Алексеев.

ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 2102. Л. 1–1 об., 2. Копия; РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 1753. Л. 41–43. Телеграфный бланк.

Телеграмма начальника штаба Северного фронта на имя генерала М. В. Алексеева

[На №] 1886. Литерные поезда стоят в Пскове. Действительно одно время возникло предложение у Государя проехать через Двинск в Ставку, но вскоре эта мысль была отставлена ввиду вторичной беседы с Его Величеством генерала Рузского, о которой я уже донес начальнику штаба Верховного Главнокомандующего, а также ввиду выяснившегося прибытия из Петрограда депутатов. Чтобы не загромождать Ставку противоречивыми сведениями, сообщаю только достоверно выяснившееся и в этом отношении прошу мне оказать доверие, что ничего важного не пропущу сообщить.

По поводу манифеста не последовало еще указания главнокомандующему, потому что вторичная беседа с Государем обстановку видоизменила, а приезд депутатов заставляет быть осторожным с выпуском манифеста. Необходимо лишь подготовиться к скорейшему выпуску его, если потребуется. Вернее думать, что Государь Император проследует из Пскова в Царское Село, но окончательное решение будет принято только после выяснения результатов приезда Гучкова и Шульгина. 2 марта 18 ч. [№] 1237 Данилов.

Лукомский А. С. Очерки из моей жизни. Воспоминания. Архивные материалы. М., 2012. С. 371–372.

Проект манифеста об отречении от престола императора Николая II, подготовленный в Ставке в Могилеве

2 марта 1917 г.

В дни великой борьбы с внешним врагом, стремящимся почти три года поработить нашу родину, Господу Богу угодно было ниспослать России новое тяжкое испытание. Начавшиеся внутренние народные волнения грозят бедственно отразиться на дальнейшем ведении упорной войны. Судьба России, честь геройской нашей армии, благо народа, все будущее дорогого нашего отечества требуют доведения войны, во что бы то ни стало до победоносного конца. Жестокий враг напрягает последние силы, и уже близок час, когда доблестная армия наша совместно со славными нашими союзниками сможет окончательно сломить врага. В эти решительные дни в жизни России почли мы долгом совести облегчить народу нашему тесное единение и сплочение всех сил народных для скорейшего достижения победы и, в согласии с Государственной думою, признали мы за благо отречься от престола государства российского и сложить с себя верховную власть. В соответствии с установленным Основными законами порядком мы передаем наследие наше дорогому сыну нашему, государю наследнику цесаревичу и великому князю Алексею Николаевичу, и благословляем его на вступление на престол государства российского. Возлагаем на брата нашего великого князя Михаила Александровича обязанности правителя империи на время до совершеннолетия сына нашего. Заповедуем сыну нашему, а равно и на время несовершеннолетия его правителю империи, править делами государственными в полном и ненарушимом единении с представителями народа в законодательных учреждениях, на тех началах, кои будут ими установлены. Во имя горячо любимой родины призываем всех верных сынов отечества к исполнению своего святого долга перед ним повиновением юному царю в тяжелую минуту всенародных испытаний и помочь ему, вместе с представителями народа, вывести государство российское на путь победы, благоденствия и славы. Да поможет Господь Бог России!

РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 1753. Л. 140;

Красный архив. 1927. № 3 (22). С. 7.

Протокол переговоров делегатов Временного комитета Государственной думы А. И. Гучкова и В. В. Шульгина с императором Николаем II в Пскове о подписании акта отречения от престола[19]

2 марта 1917 г.

2-го марта около 10 часов вечера приехали из Петрограда во Псков член Государственного совета Гучков и член Государственной думы Шульгин. Они были тотчас приглашены в вагон-салон Императорского поезда, где к тому времени собрались: Главнокомандующий армиями Северного фронта Генерал-адъютант Рузский, министр Императорского Двора Граф Фредерикс и Начальник Военно-Походной Канцелярии Е. И. В. Свиты генерал-майор Нарышкин. Его Величество, войдя в вагон-салон, милостиво поздоровался с прибывшими и, попросив всех сесть, приготовился выслушать приехавших депутатов.

Член Г [осударственного] с [овета] Гучков: «Мы приехали с членом Государственной думы Шульгиным, чтобы доложить о том, что произошло за эти дни в Петрограде, и вместе с тем посоветоваться о тех мерах, которые могли бы спасти положение. Положение в высшей степени угрожающее: сначала рабочие, потом войска примкнули к движению, беспорядки перекинулись на пригороды, Москва неспокойна. Это не есть результат какого-нибудь заговора или заранее обдуманного переворота, а это движение вырвалось из самой почвы и сразу получило анархический отпечаток, власти стушевались. Я отправился к замещавшему генерала Хабалова генералу Занкевичу и спрашивал его, есть ли у него какая-нибудь надежная часть или хотя бы отдельные нижние чины, на которых можно было бы рассчитывать. Он мне ответил, что таких нет и все прибывшие части тотчас переходят на сторону восставших. Так как было страшно, что мятеж примет анархический характер, мы образовали так называемый Временный комитет Государственной думы и начали принимать меры, пытаясь вернуть офицеров к командованию нижними чинами; я сам лично объехал многие части и убеждал нижних чинов сохранять спокойствие. Кроме нас заседает в Думе еще комитет рабочей партии, и мы находимся под его властью и его цензурою. Опасность в том, что если Петроград попадет в руки анархии и нас, умеренных, сметут, так как это движение начинает нас уже захлестывать. Их лозунги: провозглашение социальной республики. Это движение захватывает низы и даже солдат, которым обещают отдать землю. Вторая опасность, что движение перекинется на фронт, где лозунг: смести начальство и выбрать себе угодных. Там такой же горючий материал, и пожар может перекинуться по всему фронту, так как нет ни одной воинской части, которая, попав в атмосферу движения, тотчас же не заражалась бы. Вчера к нам в Думу явились представители Сводного пехотного полка, Железнодорожного полка, Конвоя Вашего Величества{284}, Дворцовой полиции и заявили, что примыкают к движению. Им сказано, что они должны продолжать охрану тех лиц, которая им была поручена; но опасность все-таки существует, так как толпа теперь вооружена.

В народе глубокое сознание, что положение создалось ошибками власти, и именно Верховной власти, а потому нужен какой-нибудь акт, который подействовал бы на сознание народное. Единственный путь – это передать бремя Верховного правления в другие руки. Можно спасти Россию, спасти монархический принцип, спасти династию. Если Вы, Ваше Величество, объявите, что передаете свою власть Вашему маленькому Сыну, если Вы передадите Регентство Великому Князю Михаилу Александровичу и если от Вашего Имени или от Имени Регента будет поручено образовать новое Правительство, тогда, может быть, будет спасена Россия; я говорю «может быть», потому что события идут так быстро, что в настоящее время Родзянко, меня и других умеренных членов Думы крайние элементы считают предателями; они, конечно, против этой комбинации, так как видят в этом возможность спасти наш исконный принцип. Вот, Ваше Величество, только при этих условиях можно сделать попытку водворить порядок. Вот что нам, мне и Шульгину, было поручено Вам передать. Прежде чем на это решиться, Вам, конечно, следует хорошенько подумать, помолиться, но решиться все-таки не позже завтрашнего дня, потому что уже завтра мы не будем в состоянии дать совет, если Вы его у нас спросите, так как можно опасаться агрессивных действий толпы».

Его Величество: «Ранее вашего приезда и после разговора по прямому проводу Генерал-адъютанта Рузского с Председателем Государственной думы Я думал в течение утра, и во имя блага, спокойствия и спасения России Я был готов, на отречение от Престола в пользу Своего Сына, но теперь, еще раз обдумав положение, Я пришел к заключению, что, ввиду Его болезненности, Мне следует отречься одновременно и за Себя и за Него, так как разлучаться с Ним Я не могу».

Член Г. с. Гучков: «Мы учли, что облик маленького Алексея Николаевича был бы смягчающим обстоятельством при передаче власти».

Ген.-адъютант Рузский: «Его Величество беспокоится, что если Престол будет передан Наследнику, то Его Величество будет с Ним разлучен».

Член Г [осударственной] д [умы] Шульгин: «Я не могу дать на это категорического ответа, так как мы ехали сюда, чтобы предложить то, что мы передали».

Его Величество: «Давая Свое согласие на отречение, Я должен быть уверенным, что вы подумали о том впечатлении, какое оно произведет на всю остальную Россию. Не отзовется ли это некоторою опасностью».

Член Г. с. Гучков: «Нет, Ваше Величество, опасность не здесь. Мы опасаемся, что если объявят республику, тогда возникнет междоусобие».

Член Г. д. Шульгин: «Позвольте мне дать некоторое пояснение, в каком положении приходится работать Государственной думе. 26-го вошла толпа в Думу и вместе с вооруженными солдатами заняла всю правую сторону, левая сторона занята публикой, а мы сохранили всего две комнаты, где ютится так называемый комитет. Сюда тащат всех арестованных, и еще счастье для них, что их сюда тащат, так как это избавляет их от самосуда толпы; некоторых арестованных мы тотчас же освобождаем. Мы сохраняем символ управления страной, и только благодаря этому еще некоторый порядок мог сохраниться, не прерывалось движение железных дорог. Вот при каких условиях мы работаем, в Думе ад, это сумасшедший дом. Нам придется вступить в решительный бой с левыми элементами, а для этого нужна какая-нибудь почва. Относительно Вашего проекта разрешите нам подумать хотя бы четверть часа. Этот проект имеет то преимущество, что не будет мысли о разлучении и, с другой стороны, если Ваш Брат Великий Князь Михаил Александрович, как полноправный Монарх, присягнет конституции одновременно с вступлением на Престол, то это будет обстоятельством, содействующим успокоению».

Член Г. с. Гучков: «У всех рабочих и солдат, принимавших участие в беспорядках, уверенность, что водворение старой власти – это расправа с ними, а потому нужна полная перемена. Нужен на народное воображение такой удар хлыстом, который сразу переменил бы все. Я нахожу, что тот акт, на который Вы решились, должен сопровождаться и назначением Председателя Совета министров князя Львова».

Его Величество: «Я хотел бы иметь гарантию, что вследствие Моего ухода и по поводу его не было бы пролито еще лишней крови».

Член Г. д. Шульгин: «Может быть, со стороны тех элементов, которые будут вести борьбу против нового строя, и будут попытки, но их не следует опасаться. Я знаю, например, хорошо гор. Киев, который был всегда монархическим; теперь там полная перемена».

Его Величество: «А вы не думаете, что в казачьих областях могут возникнуть беспорядки?»

Член Г. с. Гучков: «Нет, Ваше Величество, казаки все на стороне нового строя. Ваше Величество, у Вас заговорило человеческое чувство Отца, и политике тут не место, так что мы ничего против Вашего предложения возразить не можем».

Член Г. д. Шульгин: «Важно только, чтобы в акте Вашего Величества было бы указано, что преемник Ваш обязан дать присягу конституции».

Его Величество: «Хотите еще подумать?»

Член Г. с. Гучков: «Нет, я думаю, что мы можем сразу принять Ваши предложения. А когда бы Вы могли совершить самый акт? Вот проект, который мог бы Вам пригодиться, если бы Вы пожелали что-нибудь из него взять».

Его Величество, ответив, что проект уже составлен, удалился к себе, где Собственноручно исправил заготовленный с утра Манифест об отречении в том смысле, что Престол передается Великому Князю Михаилу Александровичу, а не Великому Князю Алексею Николаевичу. Приказав его переписать, Его Величество подписал Манифест и, войдя в вагон-салон, в 11 час. 40 мин. передал его Гучкову. Депутаты попросили вставить фразу о присяге конституции нового Императора, что тут же было сделано Его Величеством{285}. Одновременно были Собственноручно написаны Его Величеством Указы Правительствующему Сенату о назначении Председателем Совета министров Князя Львова и Верховным Главнокомандующим Великого Князя Николая Николаевича. Чтобы не казалось, что акт совершен под давлением приехавших депутатов, и так как самое решение об отречении от Престола было принято Его Величеством еще днем, то, по совету депутатов, на Манифест было поставлено при подписи 3 часа дня, а на Указах Правительствующему Сенату – 2 часа дня. При этом присутствовал, кроме поименованных лиц, Начальник Штаба армий Северного фронта Генерал Данилов, который был вызван Генерал-адъютантом Рузским.

В заключение член Думы Шульгин спросил у Его Величества о Его дальнейших планах. Его Величество ответил, что собирается поехать на несколько дней в Ставку, может быть, в Киев, чтобы проститься с Государыней Императрицей Марией Федоровной, а затем останется в Царском Селе до выздоровления детей. Депутаты заявили, что они приложат все силы, чтобы облегчить Его Величеству выполнение Его дальнейших намерений. Депутаты попросили подписать еще дубликат Манифеста на случай возможного с ними несчастья, который остался бы в руках генерала Рузского. Его Величество простился с депутатами и отпустил их, после чего простился с Главнокомандующим армиями Северного фронта и его Начальником Штаба, облобызав их и поблагодарив за сотрудничество. Приблизительно через час дубликат Манифеста был поднесен Его Величеству на подпись, после чего все четыре подписи Его Величества были контрассигнированы Министром Императорского Двора Графом Фредериксом.

ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 2099. Л. 1–3 об.; Архив новейшей истории России. Серия «Публикации». Т. III: Скорбный путь Романовых (1917–1918 гг.). Гибель царской семьи. Сб. документов и материалов / Отв. ред. и сост. В. М. Хрусталев, при участии М. Д. Стейнберга. М., 2001. С. 45–48.

Дворцовый комендант генерал-майор Свиты императора В. Н. Воейков. Воспоминания

Я попросил коменданта поезда Гомзина быть во время приема депутатов безотлучно в столовой вагона, чтобы никому не дать возможности подслушать содержание беседы; сам же остался у входа с площадки вагона, так что имел возможность все видеть и всех слушать. Почти все время говорил Гучков, говорил ровно и очень спокойно; подробно описывал последние события в Петрограде.

Внимательно его выслушав, Государь на свой вопрос, что он считал бы желательным, получил ответ Гучкова: «Отречение Вашего Императорского Величества от Престола в пользу наследника цесаревича Алексея Николаевича». При этих словах Рузский, привстав, сказал: «Александр Иванович, это уже сделано». Государь, делая вид, что не слышал слов Рузского, спросил, обращаясь к Гучкову и Шульгину: «Считаете ли вы, что своим отречением я внесу успокоение?». На это Гучков и Шульгин ответили Государю утвердительно. Тогда Государь им сказал: «В три часа дня я принял решение отречься от Престола в пользу своего сына Алексея Николаевича; но теперь, подумав, пришел к заключению, что я с ним расстаться не могу; и я передаю Престол брату моему – Михаилу Александровичу». На это Гучков и Шульгин сказали: «Но мы к этому вопросу не подготовлены. Разрешите нам подумать». Государь ответил: «Думайте» и вышел из салон-вагона. В дверях он обратился ко мне со словами: «А Гучков был совершенно приличен в манере себя держать. Я готовился видеть с его стороны совсем другое… А вы заметили поведение Рузского?». Выражение лица Государя лучше слов показало мне, какое на него впечатление произвел его генерал-адъютант. Государь позвал генерала Нарышкина и повелел ему переписать уже написанное им отречение с поправкою о передаче Престола брату Его Величества – великому князю Михаилу Александровичу.

Воейков В. Н. С царем и без царя. Воспоминания последнего дворцового коменданта Государя императора Николая II. М., 1995. С. 185–186.

Манифест отречения от престола императора Николая II

2 марта 1917 г.

Ставка. Начальнику Штаба.

В дни великой борьбы с внешним врагом, стремящимся почти три года поработить нашу родину, Господу Богу угодно было ниспослать России новое тяжкое испытание. Начавшиеся внутренние народные волнения грозят бедственно отразиться на дальнейшем ведении упорной войны. Судьба России, честь геройской нашей армии, благо народа, все будущее дорогого нашего Отечества требуют доведения войны во что бы то ни стало до победного конца. Жестокий враг напрягает последние силы, и уже близок час, когда доблестная армия наша совместно со славными нашими союзниками сможет окончательно сломить врага. В эти решительные дни в жизни России почли МЫ долгом совести облегчить народу НАШЕМУ тесное единение и сплочение всех сил народных для скорейшего достижения победы, и в согласии с Государственной думой признали МЫ за благо отречься от Престола Государства Российского и сложить с себя верховную власть. Не желая расстаться с любимым сыном НАШИМ, МЫ передаем наследие НАШЕ брату НАШЕМУ великому князю МИХАИЛУ АЛЕКСАНДРОВИЧУ и благословляем его на вступление на Престол Государства Российского. Заповедуем брату НАШЕМУ править делами государственными в полном и ненарушимом единении с представителями народа в законодательных учреждениях, на тех началах, кои будут ими установлены, принеся в том ненарушимую присягу. Во имя горячо любимой родины призываем всех верных сынов Отечества к исполнению своего святого долга перед ним, повиновением царю в тяжелую минуту всенародных испытаний и помочь ЕМУ, вместе с представителями народа, вывести Государство Российское на путь победы, благоденствия и славы. Да поможет Господь Бог России.

Н и к о л а й.

г. Псков

2 марта 15 час. 5 мин. 1917 г.[20]

Министр императорского двора

Генерал-адъютант граф Фредерикс.

ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 2101 (a). Л. 5. Подлинник; Там же. Д. 2101 (б). Л. 1. Факсимиле. Архив новейшей истории России. Серия «Публикации». Т. III: Скорбный путь Романовых (1917–1918 гг.). Гибель царской семьи. Сб. документов и материалов / Отв. ред. и сост. В. М. Хрусталев, при участии М. Д. Стейнберга. М., 2001. С. 48.

Телеграмма А. И. Гучкова и В. В. Шульгина из Пскова начальнику Главного штаба в Петроград для М. В. Родзянко

3 марта 1917 г.

Просим передать председателю Думы Родзянке: «Государь дал согласие на отречение от престола в пользу великого князя Михаила Александровича с обязательством для него принести присягу конституции. Поручение образовать новое правительство дается князю Львову. Одновременно Верховным главнокомандующим назначается великий князь Николай Николаевич. Манифест последует немедленно. Сообщите немедленно в Псков положение дел в Петрограде».

Гучков. Шульгин.

(Подлинник – четвертушка писчей бумаги – написан карандашом, по-видимому, рукой Гучкова. На нем красным карандашом написано сверху: «Петроград. Начальнику Главного штаба», внизу – «Зашифровал подполк. Медиокритский. 3/III. 1917».)

Красный архив. 1927. № 3 (22). С. 15–16.

Телеграмма генерала А. Е. Эверта председателю Государственной Думы М. В. Родзянко с приветствием Временного правительства и императора Михаила II

3 марта 1917 г.

Принята. 3.III. 5 ч. 52 м.

Объявив войскам армий вверенного мне Западного фронта манифест Государя императора Николая II и вознеся вместе с ними молитвы Всевышнему о здравии Государя императора Михаила Александровича, о благоденствии Родины и даровании победы, приветствую вместе с вверенными мне войсками в Вашем лице Государственную Думу, новое правительство и новый государственный строй, в твердом уповании, что, с Божиею помощью, в общем единении всего народа Родина найдет новые силы на пути к победе, славе и процветанию. [№] 6215.

Генерал-лейтенант Эверт.

Красный архив. 1927. № 3 (22). С. 31; Скорбный путь Михаила Романова: От престола до Голгофы. Документы, материалы следствия, дневники, воспоминания / Сост. В. М. Хрусталев, Л. А. Лыкова. Пермь, 1996. С. 42.

Телеграмма вел. князя Николая Николаевича председателю Временного правительства кн. Г. Е. Львову

3 марта 1917 г.

3 марта 15 час. 55 мин.

Получена 3 марта 16 час. 55 мин.

Очень прошу Ваше Сиятельство держать меня в курсе положения дел в империи и в особенности в столицах. При этом условии могу, с Божьей помощью, как Верховный главнокомандующий, исполнить свой долг по руководству армиями и подведомственными мне губерниями тыла, ставя в то же время вас в известность относительно общих мероприятий, принятие коих правительством будет являться, по моему мнению, необходимым для обеспечения победоносного окончания войны. Я вполне уверен, что нас объединяет с вами та же любовь к родине и стремление отдать все свои силы для ее блага, почему в наших действиях, даст Бог, будет во всем согласованность. № 3317.

Генерал-адъютант Николай.

Красный архив. 1924. № 5. С. 219.

Телеграмма вел. князя Николая Николаевича начальнику штаба Ставки Верховного главнокомандующего генералу М. В. Алексееву

3 марта 1917 г.

Принята 3.III. 18 ч. 22 м.

[На №] 1919. В сношениях с правительством считаю, что выразителем объединенного мнения армии и флота, но не как коллегиального мнения главнокомандующих, должен быть я. Несомненно, для этого мне необходимо знать ваше мнение и мнение главнокомандующих. Священный долг всех командующих армиями и флотов принять все меры к тому, чтобы армия и флот, несмотря ни на что, исполнили свой долг в бою с врагом. Выехать на Ставку в данную минуту считаю невозможным, так как несколько дней не будет возможности в должной мере сноситься с вами и правительством в Петрограде для ориентировки, дабы давать соответственные указания по армии и флоту. Я уже послал телеграмму председателю Совета Министров, прося его держать меня в курсе дела, дабы я мог ему сообщить мое мнение, какие меры желательно принимать в тылу и для достижения согласованности в наших действиях. Ожидал манифест о передаче престола наследнику цесаревичу с регентством великого князя Михаила Александровича. Что касается сообщенного вами сегодня утром манифеста о передаче престола великому князю Михаилу Александровичу, то он неминуемо вызовет резню. Кроме того, его редакция и не указание наследника престола могут, несомненно, вызвать осложнения. Вот по этому вопросу мне особенно важно знать мнение председателя Совета Министров, которое и запрашиваю. Вопрос же об Учредительном Собрании считаю для блага России и победоносного конца войны совершенно неприемлемым. [№] 3318.

Генерал-адъютант Николай.

Красный архив. 1927. № 3 (22). С. 25.

Дворцовый комендант генерал-майор Свиты императора В. Н. Воейков. Воспоминания

Третьего марта днем на одной из остановок по пути к Могилеву в императорский поезд вошел Базили, директор дипломатической канцелярии при штабе Верховного главнокомандующего. Командирован он был генерал-адъютантом Алексеевым под предлогом представления на утверждение Его Величеством проекта извещения наших союзников об отречении Государя императора от Престола, на самом же деле был послан от штаба разведчиком – для выяснения отношения Государя к чинам Ставки. /…/ По прибытии на станцию Могилев Государь был встречен генерал-адъютантом Алексеевым с офицерским составом чинов как штаба, так и военных управлений, находившихся в Ставке Верховного главнокомандующего. Вид у встречавших был весьма подавленный. Государь вышел из вагона, обнял генерала Алексеева, поздоровался с генералами и старшими чинами, а затем поехал в дом губернатора, где внешне все оставалось в том же виде, в каком находилось в день недавнего выезда Его Величества.

Штабные офицеры старались замаскировать деяния генерала Алексеева рассказами о том, как он на коленях умолял Его Величество даровать стране ответственное министерство, а также не покидать Ставки в такие тревожные дни. Когда я проверил эти слухи у Государя, он был очень удивлен и сказал, что об ответственном министерстве Алексеев с ним, действительно, говорил, но не стоял на коленях. Что же касается отъезда из Ставки, то такого совета Государь от Алексеева не слыхал. …

В этот последний приезд Его Величества в Могилев никакой почты и никаких телеграмм Государю не подавали. Полковник, заведовавший отделом прессы штаба Верховного главнокомандующего, сказал мне, что будет присылать агентские телеграммы с тем, чтобы я давал возможность Государю быть в курсе происходивших событий. Исполнил он свое обещание только раз: в тот же вечер я получил пять или шесть листов телеграмм, дававших сведения о полном хаосе, воцарившемся в столице.

Воейков В. Н. С царем и без царя. Воспоминания последнего дворцового коменданта Государя императора Николая II. М., 1995. С. 193–195.

Акт (Манифест) отречения{286} Михаила Александровича Романова от престола до решения Учредительного собрания

3 марта 1917 г.

Тяжелое бремя возложено на меня волею брата моего, передавшего мне Императорский Всероссийский Престол в годину беспримерной войны и волнений народных.

Одушевленный единою со всем народом мыслию, что выше всего благо Родины нашей, принял я твердое решение в том лишь случае воспринять верховную власть, если такова будет воля великого народа нашего, которому надлежит всенародным голосованием, через представителей своих в Учредительном собрании, установить образ правления и новые основные законы Государства Российского.

Посему, призывая благословение Божие, прошу всех граждан Державы Российской подчиниться Временному правительству, по почину Государственной думы возникшему и облеченному всею полнотою власти впредь до того, как созванное в возможно кратчайший срок, на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования, Учредительное собрание своим решением об образе правления выразит волю народа.

Михаил.

3/III – 1917 г. Петроград.

ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 2101 (б). Л. 2. Факсимиле; Ф. 668. Оп. 1. Д. 131. Л. 1. Типографский экземпляр. Архив новейшей истории России. Серия «Публикации». Т. III: Скорбный путь Романовых (1917–1918 гг.). Гибель царской семьи. Сб. документов и материалов / Отв. ред. и сост. В. М. Хрусталев, при участии М. Д. Стейнберга. М., 2001. С. 51.

Из протокола заседания Исполкома Петросовета об аресте Романовых

3 марта 1917 г.

С л у ш а л и: 1. Об аресте Николая и прочих членов династии Романовых.

П о с т а н о в л е н о:

1. Довести до сведения Рабочих Депутатов, что Исполнительный Комитет Совета Рабочих и Солдатских Депутатов постановил арестовать династию Романовых и предложить Временному правительству произвести арест совместно с Советом Рабочих Депутатов. В случае же отказа запросить, как отнесется Временное правительство, если Исполнительный Комитет сам произведет арест. Ответ Временного правительства обсудить вторично в заседании Исполнительного Комитета.

2. По отношению к Михаилу произвести фактический арест, но формально объявить его лишь подвергнутым фактическому надзору революционной армии.

3. По отношению к Николаю Николаевичу, ввиду опасности арестовать его на Кавказе, предварительно вызвать его в Петроград и установить в пути строгое над ним наблюдение.

4. Арест женщин из дома Романовых производить постепенно, в зависимости от роли каждой в деятельности старой власти.

Вопрос о том, как произвести аресты, и организацию арестов поручить разработать военной комиссии Совета Рабочих Депутатов. Чхеидзе{287} и Скобелеву поручено довести до сведения правительства о состоявшемся постановлении Исполнительного Комитета Совета Рабочих Депутатов.

Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов. Протоколы заседаний Исполнительного комитета и Бюро И. К. М. – Л., 1925. С. 9.

Телеграмма императора Николая II императрице Александре Федоровне

4 марта 1917 г.

Подана Ставка Верховного главнокомандующего 10 ч. 5 м.

Принята Царское Село 11 ч. 58 м.

Ее Величеству.

Спасибо, душка. Наконец, получил твою телеграмму этой ночью. Отчаянье проходит. Благослови вас всех Господь. Нежно люблю.

Ники.

Переписка Николая и Александры Романовых.

Т. V. М. – Л., 1927. С. 233.

Записка Николая II, переданная генералу М. В. Алексееву, для сношения с Временным правительством

[4 марта 1917 г[21]]

Потребовать от Временного правительства следующие гарантии:

1. О беспрепятственном проезде моем с лицами, меня сопровождающими, в Царское Село.

2. О безопасном пребывании в Царском Селе до выздоровления детей с теми же лицами.

3. О беспрепятственном проезде до Романова на Мурмане с теми же лицами.

4. О приезде по окончании войны в Россию для постоянного жительства в Крыму – в Ливадии.

РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 1758. Л. 16; Красный архив. 1927. № 3 (22). С. 53–54; Архив новейшей истории России. Серия «Публикации». Т. III: Скорбный путь Романовых (1917–1918 гг.). Гибель царской семьи. Сб. документов и материалов / Отв. ред. и сост. В. М. Хрусталев, при участии М. Д. Стейнберга. М., 2001. С. 55.

Письмо императрицы Александры Федоровны императору Николаю II

4 марта 1917 г.

№ 653.

Дорогой, любимый, сокровище,

Эта дама едет сегодня, вчера она не уехала. Таким образом, я могу написать еще. Каким облегчением и радостью было услышать твой милый голос, только слышно было очень плохо, да и подслушивают теперь все разговоры! И твоя милая телеграмма сегодня утром – я телеграфировала тебе вчера вечером около 9^1/2 и сегодня утром до часу. Беби перегнулся через кровать и просит передать тебе поцелуй. Все четверо лежат в зеленой комнате в темноте. Мария и я пишем, почти ничего не видно, так как занавески спущены. Только этим утром я прочла манифест и потом другой, Михаила. Люди вне себя от отчаяния – они обожают моего ангела. Среди войск начинается движение. Не бойся за Солнышко, она не двинется, она не существует. Но впереди я чувствую и предвижу светлое сияние солнца. Мужем Даки (имеется в виду великий князь Кирилл Владимирович. – В.Х.) я крайне возмущена. Арестовывают людей направо и налево – конечно, офицеров. Бог знает, что делается: здесь стрелки выбирают себе командиров и держат себя с ними омерзительно, не отдают чести, курят прямо в лицо офицерам. Не хочу писать всего, что делается, – так это отвратительно. Н.П. [Саблин] арестован в Экипаже, в городе! Моряки приходят забирать прочих. Больные наверху и внизу не знают ничего о твоем решении – боюсь сказать им, да пока и не нужно. Лили [Ден] была ангелом-хранителем и помогает сохранять твердость, мы ни разу не теряли присутствия духа. Любимый мой, ангел дорогой, боюсь думать, что выносишь ты, это сводит меня с ума! О, Боже! Конечно, он воздаст сторицей за все твои страдания. Не надо больше писать об этом, невозможно! Как унизили тебя, послав этих двух скотов (имеются в виду Гучков и Шульгин, приехавшие в Псков. – В.Х.)! Я не знала, кто это были, до тех пор, пока ты не сказал сам. Я чувствую, что армия восстанет…

Революция в Германии! Вильгельм убит, сын ранен. Во всем видно масонское движение.

Теперь у Анастасии температура 38,6°, и пятна выступают все больше. У Ольги плеврит, у Коровы (имеется в виду А. А. Вырубова. – В.Х.) тоже. У Татьяны уши лучше. Солнечный Луч чувствует себя лучше, весел. Как мне хотелось бы, чтоб они были вокруг тебя, но сейчас они не могут двинуться, и я сомневаюсь, чтоб когда-нибудь нас куда бы то ни было отпустили. Гиббс видел Эмму{288}, Нини{289} и их мать в одной комнате офицерского госпиталя (английского). Их квартира совершенно уничтожена огнем; старуха очень больна. Красная Шапка (имеется в виду В. Б. Фредерикс. – В.Х.) все еще в заключении. Я с тобой, любовь моя, – обожаю тебя. Целую и обнимаю так нежно и страстно! Храни и благослови тебя Господь ныне и вовеки! Найди кого-нибудь, чтобы передать хоть строчку – есть у тебя какие-нибудь планы теперь?

Бог с небес пошлет помощь, наступает новая крестопоклонная. Обнимаю тебя крепко, крепко. Твоя

Женушка.

Только сегодня утром мы узнали, что все передано Мише, и Беби теперь в безопасности – какое облегчение!

ГА РФ. ф. 601. Оп. 1. Д. 1151. Л. 505–506 об. Автограф (на англ. яз.); Красный архив. 1923. № 4. С. 220–221; Архив новейшей истории России. Серия «Публикации». Т. III: Скорбный путь Романовых (1917–1918 гг.). Гибель царской семьи. Сб. документов и материалов / Отв. ред. и сост. В. М. Хрусталев, при участии М. Д. Стейнберга. М., 2001. С. 55–56.

Письмо генерала В. И. Гурко императору Николаю II

4 марта 1917 г.

Ваше Императорское Величество Всемилостивейший Государь.

В столь тяжелые дни, которые переживает вся Россия, и которые всего болезненнее не могут не отразиться на Вас, Государь, позвольте мне, движимому душевным влечением, обратиться к Вам с настоящими строками.

Я надеюсь, что в этом Вы усмотрите лишь потребность сказать Вам в какой мере я, и уверен, многие миллионы верных сынов России болезненно восприняли высоко-великодушный поступок Вашего Величества, когда Вы влекомые чувством желания блага и целости России предпочли принять на себя все последствия и наибольшую тягость разворачивавшихся событий – нежели ввергнуть страну во все ужасы длительной междоусобной брани, или – что еще хуже – возможности хотя бы временного торжества вражеского оружия. Поступок, за который история и благодарная память народная в свое время воздаст Вам, Государь, должное.

Сознание, что в такую минуту Вы не колеблясь решились на акт величайшего самопожертвования ради целости и блага Вашей страны, коей по примеру Ваших венценосных предков Вы всегда были первым и наиболее верным слугой и радетелем, да послужит Вам Государь достойной наградой за принесенную на алтарь Отечества неизмеримую жертву.

Я не нахожу слов, чтобы выразить мое преклонение перед величием совершенного Вами государственного подвига, перед величием принесенной Вами за себя и за Вашего наследника – жертвы.

Я вполне понимаю, что Вы не решились отдать для государственного служения Вашего единственного сына, которому через три с половиною года суждено было бы принять в свои еще слишком юные руки бразды правления. Тем более, что мало надежды, что к тому времени жизнь России войдет в ровное и спокойное течение.

Но пути Всевышнего неисповедимы и не Он ли Вами руководил, не сохраняете ли Вы Вашему сыну возможность более правильного и неспешного воспитания до более зрелых лет и более обширного изучения государственных наук и более полного познания людей и жизни. Дабы к тому времени, когда после ряда лет бурного проявления государственной жизни, нарушенной недавними событиями, взоры всех благомыслящих людей в России, вне сомнения обратятся на Него, как на надежду России, чтобы Он во всеоружии приобретенных познаний и жизненного опыта мог бы быть призван к принятию своего законного наследия на благо, счастье и величие России.

Но, даже не заглядывая в столь сравнительно отдаленное будущее, нельзя не предвидеть и той возможности, когда страна и народ после горького опыта, пережитых внутренних волнений – времени шатания, государственного неустроения и форм правления, до которых исторически и социально народ русский еще далеко не развился – страна и народ вновь обратятся к своему законному Государю и помазаннику Божию, ожидая и прося у него нового, быть может еще большего государственного и личного подвига.

Прошлая история народов нас учит, что в этом нет ничего невозможного, а исключительность тех условий, при которых произошел Государственный переворот в столице, и то обстоятельство, что для большинства народа это было такою же неожиданностью, как и для Армии, связанной близостью врага внешнего – дает основание предполагать, что это весьма вероятно.

Возможность этого, однако, невольно заставляет думать о тех событиях, которые ныне происходят в столице: Тогда как Временное правительство объявило и проводит в жизнь полную амнистию всем политическим заключенным – оно одновременно заключает в тюрьмы Ваших бывших верных слуг, которые если в чем-либо в глазах нового правительства и погрешили, то, во всяком случае, действовали в пределах существовавших и существующих законов. Такой поступок является к тому же нарушением как раз той свободы, которую выставляют на своем знамени люди, захватившие власть.

Но есть и другая сторона всего этого. Если предвидеть возможность проявления желания страны вернуться к законному порядку, то надо, чтобы те, которые составят ядро, могущее сплотить вокруг себя людей, которые дорожат не минутной властью, а лишь стремятся к правильному развитию и постепенному эволюционированию русского народа – не были бы остановлены воспоминанием, что в годину временного крушения их идеалов не было достигнуто, хотя бы чрезвычайными мерами, спасение личной свободы, а быть может и жизни тех, большинство которых в свое время верою и правдою служили своей Родине и Царю, руководствуясь, хотя быть может и устарелыми, но все же законно действовавшими законами.

Позволяю себе, Государь, обратить Ваше внимание на это обстоятельство потому, что среди громадности тех событий, которые столь быстро надвинулись на Вас, Вы легко могли упустить из виду всей важности такого шага – шага, который в будущем может иметь неисчислимые последствия и для Вас, Государь, и Вашей Династии и для будущей судьбы России.

Памятуя Ваше всегда благосклонное ко мне отношение, за те немногие месяцы, что я волею Вашею был призван быть Вашим ближайшим помощником в деле Верховного Главнокомандования – я льщу себя надеждою, что Вы столь же благосклонно примете излияние души, наболевшей за эти грозные дни жизни России и будете верить, что мною руководило лишь чувство преданности Русскому Венценосцу преемственно воспринятой от моих предков, всегда имевших мужество и честность в тяжелые дни Государственной жизни России выражать своим Государям свое откровенное мнение и неподдельную правду.

Примите же, Государь, мои искренние пожелания увидеть Вам более светлые дни, которые одновременно должны быть и порой новой зори обновлённой в пережитых испытаниях России и чувства безграничной преданности Вашего, Государь, верноподданного

Василия Гурко.

г. Луцк.

ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 2104. Л. 1–4 об.; Хрусталев В. М. Братья Гурко в истории России / Гурко В. И. Царь и царица. М., 2008. С. 137–140.

Вдовствующая императрица Мария Федоровна. Дневник

4 марта [1917 г.].

Спала плохо, хотя постель была удобная. Слишком много волнений. В 12 часов прибыла в Ставку, в Могилев, в страшную стужу и ураган. Дорогой Ники встретил меня на станции. Горестное свидание! Мы отправились вместе в его дом, где был накрыт обед вместе со всеми. Там также были Фредерикс, Сергей Михайлович, Сандро, который приехал со мной, Граббе, Кира, Долгоруков, Воейков, А. Лейхтенбергский, Ежов и доктор Федоров. После обеда бедный Ники рассказал обо всех трагических событиях, случившихся за два дня. Сначала пришла телеграмма от Родзянко, в которой говорилось, что он должен взять ситуацию с Думой в свои руки, чтобы поддержать порядок и остановить революцию, затем – чтобы спасти страну – предложил образовать новое правительство и Ники (невероятно!) – отречься от престола в пользу своего сына. Но Ники, естественно, не мог расстаться с сыном и передал трон Мише! Все генералы телеграфировали ему и советовали то же самое, и он, наконец, сдался и подписал манифест. Ники был неслыханно спокоен и величественен в этом ужасно унизительном положении. Меня как будто оглушили. Я ничего не могу понять! Возвратилась в 4 часа, разговаривали с Граббе. Он был в отчаянии и плакал. Ники пришел в 8 часов ко мне на ужин. Также был Мордвинов. Бедняга Ники открыл мне свое бедное кровоточащее сердце, и мы оба плакали. Он оставался до 11 часов.

Дневники императрицы Марии Федоровны. 1914–1920, 1923 годы. М., 2005. С. 175–176.

Вел. князь Александр Михайлович. Воспоминания

Я должен был одеться, чтобы пойти к Марии Федоровне и разбить сердце матери вестью об отречении сына. Мы заказали поезд в Ставку, так как тем временем получили известие, что Ники было дано «разрешение» вернуться в Ставку, чтобы проститься со своим штабом.

По приезде в Могилев поезд наш поставили на «императорском пути», откуда Государь обычно отправлялся в столицу. Через минуту к станции подъехал мотор Ники. Он медленно прошел по платформе, поздоровался с двумя казаками конвоя, стоявшими у входа в вагон его матери, и вошел.

Он был бледен, но ничто другое в его внешности не говорило, что он был автором этого ужасного манифеста. Он оставался наедине с матерью в течение двух часов. Вдовствующая императрица никогда мне потом не рассказывала, о чем они говорили. Когда меня вызвали к ним, Мария Федоровна сидела и плакала навзрыд, он же неподвижно стоял, глядя себе под ноги и, конечно, курил.

Мы обнялись. Я не знал, что ему сказать. Его спокойствие свидетельствовало о том, что он твердо верил в правильность принятого им решения, хотя и упрекал своего брата Михаила Александровича за то, что он своим отречением оставил Россию без императора.

– Миша не должен был этого делать, – наставительно закончил он. – Удивляюсь, кто дал ему такой странный совет.

Это замечание, исходившее от человека, который только что отдал шестую часть вселенной горсточке недисциплинированных солдат и бастующих рабочих, лишило меня дара речи. После неловкой паузы он стал объяснять причины своего решения. Главные из них были: 1) желание избежать в России гражданского междоусобия, 2) желание удержать армию в стороне от политики, чтобы она могла продолжать делать общее с союзниками дело, 3) вера в то, что Временное правительство будет править Россией более успешно, чем он.

Ни один из этих доводов не казался мне убедительным…

Он показал мне пачку телеграмм, полученных от главнокомандующих разными фронтами в ответ на его запрос. За исключением генерала Гурко, все они, и между ними генералы Брусилов, Алексеев и Рузский советовали Государю немедленно отречься от Престола. Он никогда не был высокого мнения об этих военачальниках и оставил без внимания их предательство. Но вот в глубине пакета он нашел еще одну телеграмму с советом немедленно отречься, и она была подписана великим князем Николаем Николаевичем.

– Даже он! – сказал Ники, и впервые его голос дрогнул.

Великий князь Александр Михайлович.

Книга воспоминаний. М., 1991. С. 227–228.

Вел. князь Андрей Владимирович. Дневник

4 марта 1917 г. Кисловодск.

Сегодня, как громом, нас обдало известие об отречении Государя за себя и Алексея от престола в пользу Михаила Александровича. Второе отречение – в [еликого] кн [язя] Михаила Алекс [андровича] – от престола еще того ужаснее. Писать эти строки при переживании таких тяжелых моментов слишком тяжело и трудно. В один день все прошлое величие России рухнуло. И рухнуло бесповоротно, но куда мы пойдем. Призыв Мих [аила] Ал [ександровича] к всеобщим выборам ужаснее всего. Что может быть создано, да еще в такое время!

О, Боже, за что так наказал нашу Родину! Враг на нашей территории, а у нас что творится. Нет, нельзя выразить все, что переживаешь, слишком все это давит, до боли давит.

ГА РФ. Ф. 650. Оп. 1. Д. 35; Военный дневник великого князя Андрея Владимировича Романова (1914–1917) / Сост., предисловие и коммент. В. М. Осина, В. М. Хрусталева. – М.: Издательство им. Сабашниковых, 2008. С. 245.

Дворцовый комендант генерал-майор Свиты императора В. Н. Воейков. Воспоминания

В воскресенье 5 марта в 6 часов вечера я последний раз в жизни видел своего Государя. Я зашел к нему проститься. Принял он меня в своем кабинете. Государь был на вид очень расстроен. Он обнял меня и в самых сердечных выражениях еще раз высказал свое сожаление по поводу того, что, ввиду сложившихся обстоятельств, ему приходится со мною расстаться. Во время нашего разговора я обратился к Его Величеству с вопросом, с которым я раньше обращался: отчего он так упорно не соглашался на некоторые уступки, которые, быть может, несколько месяцев тому назад могли бы устранить события этих дней?

Государь ответил, что, во-первых, всякая ломка существующего строя во время такой напряженной борьбы с врагом привела бы только к внутренним катастрофам, а, во-вторых, уступки, которые он делал за время своего царствования по настоянию так называемых общественных кругов, приносили только вред отечеству, каждый раз устраняя часть препятствий работе зловредных элементов, сознательно ведущих Россию к гибели. Им же лично руководило желание сохранить Престол в том виде, в каком он его унаследовал от своего покойного родителя, дабы в таком же виде передать его после смерти своему сыну. Затем Государь выразил надежду в скором времени соединиться с семьей, жить с нею спокойно вдали от мирской суеты и через некоторое время встретиться со мною при менее тяжелых условиях жизни. Его Величество задушевным голосом в теплых выражениях высказал, как он ценит мою подчас трудную службу, и выразил благодарность за неизменную преданность ему и императрице. Обняв меня в последний раз со слезами на глазах, Государь вышел из кабинета, оставив во мне мучительное чувство, что это свидание – последнее и что перед царем, как и перед Россией, разверзается страшная черная пропасть.

Воейков В. Н. С царем и без царя. Воспоминания последнего дворцового коменданта Государя императора Николая II. М., 1995. С. 211.

Из протокола заседания Исполкома Петросовета о принятии мер к аресту Николая II

6 марта 1917 г.

С л у ш а л и: 7. Заявление Чхеидзе.

Чхеидзе докладывает о своих переговорах с Временным правительством относительно ареста дома Романовых.

Правительство до сих пор окончательного ответа не дало. От ген. Алексеева поступило заявление от имени Николая Романова о желании его прибыть в Царское Село. Временное правительство, видимо, против этого не возражает. Один же из министров заявил, что если Исполнительный Комитет Совета Р. и С.Д. окончательно решит арестовать Николая, Временное правительство сделает все, чтоб облегчить Исполнительному Комитету выполнить эту задачу.

Исполнительный Комитет постановил немедленно сообщить военной комиссии при Совете Р. и С.Д. о принятии мер к аресту Николая Романова.

Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов.

Протоколы заседаний Исполнительного комитета и Бюро И. К. М. – Л., 1925. С. 16–17.

Телеграмма председателя Временного правительства кн. Г. Е. Львова начальнику штаба Ставки Верховного главнокомандующего генералу М. В. Алексееву

6 марта 1917 г.

Временное правительство разрешает все три вопроса утвердительно; примет все меры, имеющиеся в его распоряжении: обеспечить беспрепятственный проезд в Царское Село, пребывание в Царском Селе и проезд до Романова на Мурмане. [№] 938.

Министр-председатель

князь Львов.

ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 2107. Л. 1.

Из журнала № 10 заседания Временного правительства по вопросу о лишении свободы Николая II и его супруги

7 марта 1917 г.

С л у ш а л и: 1. О лишении свободы отрекшегося императора Николая II и его супруги.

П о с т а н о в и л и:

1. Признать отрекшегося императора Николая II и его супругу лишенными свободы и доставить отрекшегося императора в Царское Село.

2. Поручить генералу Михаилу Васильевичу Алексееву предоставить для охраны отрекшегося императора наряд в распоряжение командированных в Могилев членов Государственной думы: Александра Александровича Бубликова, Василия Михайловича Вершинина, Семена Федоровича Грибунина и Савелия Андреевича Калинина.

3. Обязать членов Государственной думы, командируемых для сопровождения отрекшегося императора из Могилева в Царское Село, предоставить письменный доклад о выполнении ими поручения.

4. Обнародовать настоящее постановление.

ГА РФ. Ф. 1779. Оп. 2. Д. 1. Ч. 1. Л. 15; Архив новейшей истории России. Серия «Публикации». Т. III: Скорбный путь Романовых (1917–1918 гг.). Гибель царской семьи. Сб. документов и материалов / Отв. ред. и сост. В. М. Хрусталев, при участии М. Д. Стейнберга. М., 2001. С. 56–57.

Приказ № 371 начальника штаба Верховного главнокомандующего генерала М. В. Алексеева о прощальном слове Николая II к войскам{290}

8 марта 1917 г.

Отрекшийся от престола император Николай II перед своим отъездом из района Действующей армии обратился к войскам со следующим прощальным словом:

«В последний раз обращаюсь к вам, горячо любимые мною войска. После отречения мною за себя и за сына моего от Престола Российского власть передана Временному правительству, по почину Государственной думы возникшему. Да поможет ему Бог вести Россию по пути славы и благоденствия. Да поможет Бог и вам, доблестные войска, отстоять нашу Родину от злого врага. В продолжение двух с половиной лет вы несли ежечасно тяжелую боевую службу, много пролито крови, много сделано усилий, и уже близок час, когда Россия, связанная со своими доблестными союзниками одним общим стремлением к победе, сломит последнее усилие противника. Эта небывалая война должна быть доведена до полной победы.

Кто думает теперь о мире, кто желает его – тот изменник Отечества, его предатель. Знаю, что каждый честный воин так мыслит. Исполняйте же ваш долг, защищайте доблестно нашу Великую Родину, повинуйтесь Временному правительству, слушайтесь ваших начальников, помните, что всякое ослабление порядка службы только на руку врагу.

Твердо верю, что не угасла в наших сердцах беспредельная любовь к вашей Великой Родине. Да благословит вас Господь Бог и да ведет вас к победе Святой Великомученик и Победоносец Георгий.

Н И К О Л А Й».

Ставка.

Подписал: начальник штаба генерал Алексеев.

ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 2415. Л. 1–2; Там же. Ф. 5827. Оп. 1. Д. 10. Л. 1; Архив новейшей истории России. Серия «Публикации». Т. III: Скорбный путь Романовых (1917–1918 гг.). Гибель царской семьи. Сб. документов и материалов / Отв. ред. и сост. В. М. Хрусталев, при участии М. Д. Стейнберга. М., 2001. С. 57–58.

Генерал-майор Н. М. Тихменев. Воспоминания

Отъезд Государя, по приказанию из Петрограда, был назначен утром, помнится, в 9 ч., а еще раньше должны были приехать экстренным посланцы Временного правительства. Так сказать, на сборы в дорогу времени Государю совсем не давалось. Однако бесконечная болтовня, произносимых на промежуточных станциях речей, задержала в дороге послов – двух кадет и двух социалистов (последние – по выбору Совета рабочих и солдатских депутатов), и они опоздали.

Около половины одиннадцатого я получил записку, что Государь перед отъездом желает попрощаться с чинами Ставки, чего, как раз и не желали, по-видимому, в Петрограде. Генерал Алексеев просил собраться по возможности всех в 11 час. в помещении Управления Дежурного Генерала. Едва успел я дать знать об этом подчиненным мне и расположенным в разных зданиях учреждениям, как наступило уже время идти. «А Вы не пойдете», – спросил я встретившегося мне ген. К. «Нет, знаете, что же там, – небрежно ответил он мне. – Надо, наконец, решить, какого берега держаться». Нечего или, вернее, бесполезно было отвечать. Я пришел на место собрания одним из последних. Ген. Алексеев был уже там. Это была довольно большая зала, бывшая в мирное время залой заседания могилевского окружного суда. От середины обеих длинных стен залы отходили невысокие балюстрады, оставлявшие между собой широкий проход и отделявшие, в былое время, места для публики от судейских мест. Собравшиеся разместились в несколько тесно сбитых рядов по стенам, вокруг всего зала и по обе стороны балюстрад, образовав, таким образом, как бы восьмерку. В правом верхнем углу этой восьмерки находилась входная дверь. Направо от нее, вдоль по восьмерке находилась входная дверь. Направо от нее, вдоль по поперечной стене зала стали нижние чины – человек около 50–60 – конвойцы, солдаты Георгиевского батальона, Собственного Его Величества сводного пехотного полка, кое-кто из писарей. Налево около двери стал ген. Алексеев. Далее помещались, по очереди, все управления Штаба. Мне пришлось стоять в правом нижнем углу восьмерки, а мои многочисленные подчиненные и путейские чины заняли всю внутреннюю, короткую стену зала. Левее нас, по длинной стене стояли офицеры конвоя, Георгиевского батальона, сводного полка и другие. Правее меня и рядом со мной стоял полевой интендант ген. Егорьев со своими чинами. Настроение в зале было очень нервное и напряженное. Чувствовалось, что достаточно малейшего толчка, чтобы вывести всю эту толпу из равновесия.

Ровно в 11 час. в дверях показался Государь. Поздоровавшись с Алексеевым, он обернулся направо к солдатам и поздоровался с ними негромким голосом, как здоровался в комнатах. «Здравия желаем, Ваше Императорское Величество», – полным, громким и дружным голосом отвечали солдаты. В газетах того времени мне приходилось читать написанные языком того же времени заметки о том, что «солдаты революционной армии, в сознании чувства своей революционной гордости, презрительным молчанием ответили на обращенное к ним приветствие Николая Романова». Все это есть пошлый вздор, произведение перьев лакеев от революции. Выслушав ответ нижних чинов, Государь быстро направился вглубь залы и остановился в перехвате восьмерки, в нескольких шагах от меня, лицом в мою сторону. Я ясно и до мельчайших подробностей видел его фигуру и лицо. Он был одет в серую кубанскую черкеску, с шашкой через плечо. Единственное изменение заключалось в том, что все военные союзнические кресты, учрежденные во время войны, которые он носил постоянно, были сняты. На груди висел один лишь Георгиевский крест, ярко белевший на темном фоне черкески. Левую руку с зажатой в ней папахой он держал на эфесе шашки. Правая была опущена и сильно и заметно дрожала. Лицо было еще более пожелтевшее, посеревшее и обтянутое, и очень нервное. Остановившись, Государь сделал небольшую паузу и затем начал говорить речь. Первые слова этой речи я запомнил буквально. Он говорил громким и ясным голосом, очень отчетливо и образно, однако сильно волнуясь, делая неправильные паузы между частями предложения. Правая рука все время сильно дрожала. «Сегодня… я вижу вас… в последний раз, – начал Государь, – такова воля Божия и следствие моего решения». Далее он сказал, что отрекся от престола, видя в этом пользу России и надежду победоносно кончить войну. Отрекся в пользу брата вел. кн. Михаила Александровича, который, однако, также отрекся от престола. Судьба Родины вверена теперь Временному правительству. Он благодарит нас за верную службу ему и родине. Завещает нам верой и правдой служить Временному правительству и во что бы то ни стало довести до конца борьбу против коварного, жестокого, упорного – и затем следовал еще целый ряд отлично подобранных эпитетов – врага. Государь кончил. Правая рука его уже не дрожала, а как-то дергалась. Никогда не наблюдал я такой глубокой, полной, такой мертвой тишины в помещении, где было собрано несколько сот человек. Никто не кашлянул и все упорно и точно не мигая смотрели на Государя. Поклонившись нам, он повернулся и пошел к тому месту, где стоял Алексеев. Отсюда он начал обход присутствующих. Подавая руку старшим генералам и кланяясь прочим, говоря кое-кому несколько слов, он приближался к моему месту. Когда он был в расстоянии нескольких шагов от меня, то напряжение залы, все время сгущавшееся, – наконец, разрешилось. Сзади Государя кто-то судорожно всхлипнул. Достаточно было этого начала, чтобы всхлипывания, удержать которые присутствующие были, очевидно, уже не в силах, раздались сразу во многих местах. Многие просто плакали и утирались. Вместе с всхлипываниями раздались и слова: «Тише, тише, вы волнуете Государя». Однако судорожные перехваченные всхлипывания эти не утихали. Государь оборачивался направо и налево по направлению звуков и старался улыбнуться, однако улыбка не выходила, – а выходила какая-то гримаса, оскаливавшая ему зубы и искажавшая лицо; на глазах у него стояли слезы. Тем не менее, он продолжал обход. Подойдя ко мне, он остановился, подал мне руку и спросил: «Это ваши?». Я, тоже сильно волнуясь и чувствуя, что губы у меня дрожат, ответил. В эту же минуту я заметил, что стоявший правее меня ген. Егорьев, человек, как я выше сказал, до крайности нервный, очевидно уже не владея собой вовсе, спрятался за меня, и что Государь его не видит. Тогда я полуобернулся назад, схватил правой рукой Егорьева за талию, выдвинул его вперед и сказал: «Мои… и вот главный полевой интендант». Государь подал ему руку и на секунду задумался. Потом, подняв на меня глаза и глядя в упор, сказал: «Помните же Т., что я говорил вам, непременно перевезите все, что нужно для армии», и, обращаясь к Егорьеву: «А вы непременно достаньте; теперь это нужно больше чем когда-либо. Я говорю вам, – что я не сплю, когда думаю, что армия голодает». Подав руку мне и Егорьеву, он пошел дальше. Подойдя к офицерам своего конвоя, он никому не подал руки, м.б. потому, что он виделся уже с ними утром отдельно. Зато он поздоровался со всеми офицерами Георгиевского батальона, только что вернувшимися из экспедиции в Петроград. Судорожные всхлипывания и вскрики не прекращались. Офицеры Георгиевского батальона – люди, по большей части несколько раз раненные – не выдержали: двое из них упали в обморок. На другом конце залы рухнул кто-то из солдат-конвойцев. Государь, все время озираясь на обе стороны, со слезами в глазах, не выдержал и быстро направился к выходу. Навстречу ему выступил Алексеев и начал что-то говорить. Начала речи я не слышал, так как все бросились за Государем, и в зале поднялся шум от шарканья ног. До меня долетели лишь последние слова взволнованного голоса Алексеева: «А теперь, Ваше Величество, позвольте мне пожелать Вам благополучного путешествия и дальнейшей, сколько возможно, счастливой жизни». Государь обнял и поцеловал Алексеева и быстро вышел.

Больше я его уже никогда не видел. И опять, как месяц назад, шли мы вместе с Егорьевым и говорили о Государе. И обоим нам было ясно, что не притворялся этот человек, а действительно любил и армию, и Россию глубокой любовью. И много нужно было иметь этой любви и веры в Россию, чтобы, развенчанным царем, в тяжкие минуты публичного прощания, не только указать бывшим своим подданным на их общий долг перед родиной, но еще и вспомнить о той отдельной заботе, которой тревожился он, среди прочих бесчисленных дел государственного управления.

Тихменев Н. М. Из воспоминаний о последних днях пребывания императора Николая II в Ставке. Ницца, 1925. С. 28–32.

Член Государственной думы А. А. Бубликов. Воспоминания

Утром мы уже были в Царском. Пока мы шли из своего вагона к царскому павильону, бывший царь уже успел выскочить из вагона, пробежать до автомобиля, сесть и поехать во дворец.

Больше я его не видел.

Это была его последняя поездка на «императорском» автомобиле. Теперь на них ездят члены Совета рабочих и солдатских депутатов.

Я приказал прицепить к моему вагону паровоз и мы по «царской» ветке через час прибыли в Петербург и отправились в Государственную Думу для доклада председателю об исполненном поручении.

Печальная судьба связала меня с этим человеком.

28 февраля я первый взял из его ослабевших рук государственную власть.

Ощути он тогда хотя малейший прилив энергии и я был бы на виселице.

Ведь в Петербурге была такая неразбериха, петербургский гарнизон уже тогда был настолько деморализован, на «верхах» так мало было толку, порядка и действительно властной мысли, что достаточно было одной дисциплинированной дивизии с фронта, чтобы восстание в корне было подавлено. Больше того, его можно было усмирить даже простым перерывом железнодорожного сообщения с Петербургом: голод через три дня заставил бы Петербург сдаться. Мне это, сидя в министерстве путей сообщения, было особенно ясно видно.

Как в октябре могли без чьего-либо сопротивления прийти большевики, так в марте мог еще вернуться царь. И это чувствовалось всеми: недаром ведь в Таврическом дворце несколько раз начиналась паника.

В 14 марта я, фигурально выражаясь, вбивал последний гвоздь в его гроб.

В России может быть все, можно воображать себе еще многое, но невозможно одно: восстановление на троне Николая II.

Бубликов А. А. Русская революция. Нью-Йорк, 1918. С. 57–58.

Из письма вдовствующей императрицы Марии Федоровны великой княгине Ольге Константиновне{291}

Сердце переполнено горем и отчаянием. /…/ Я благодарна Богу, что была у Ники в эти 5 ужасных дней в Могилеве, когда он был так одинок и покинут всеми… Он был как настоящий мученик, склонившийся перед неотвратимым с огромным достоинством и неслыханным спокойствием. Только дважды, когда мы были одни, он не выдержал, и я одна только знаю, как он страдал и какое отчаяние было в его душе!

Николай II без ретуши: антология. СПб., 2009. С. 315.

Примечания

1

Сохранены особенности текста эмигрантского издания.

4

Автор воспоминаний впадает в этом случае, как и в последующем изложении, в ошибку. Окружающие Государя, действительно, настаивали на немедленном образовании ответственного перед палатами Министерства, полагая, что эта мера может внести успокоение, и мнение это являлось, общепризнанным в Ставке. Однако телеграмма, посланная Его Величеством кн. Голицыну{292} (см. отдел библиографии{293}), свидетельствует, что Государь стоял в этом деле на правильном пути, сознавая, что обстоятельства требовали не уступок мятежу, а твердого образа действия.

Согласие Государя на образование ответственного Министерства последовало лишь вечером 1 марта в Пскове, по настоянию генерала Рузского, после чего отменены были военные меры, предуказанные Государем в Ставке. (Ред.)

5

Телеграмма генерала Алексеева Главнокомандующим по вопросу об отречении послана была 2 марта в 10 час. 15 м. утра, а ответы Главнокомандующих сообщены Его Величеству генералом Алексеевым того же числа в 14 час. 30 мин. (Ред.)

6

Полковник Немченко{294} передавал мне это в Риме 7 мая (н. ст.) 1920 года.

7

Описание свидания Гучкова и Шульгина с Государем 2-го марта, сделанное Шульгиным вскоре после возвращения депутатов в Петроград, составлено довольно верно.

8

О чем генерал Алексеев по прямому проводу счел необходимым протелеграфировать в Петроград.

9

О готовности полка идти в Петроград на усмирение народных волнений я слышал потом в мае 1917 года в Москве от командира л. – гв. Преображенского полка генерала Дрентельна. Он говорил, что когда пришло распоряжение, отменяющее эту экспедицию в столицу, то нижние чины выражали сожаление. А. А. Дрентельн не сомневался в настроении людей и безусловной верности Государю. Генерал Дрентельн в самом начале революции ушел в отставку.

10

Переданы генералом бароном Стааль{295} с разрешения великого князя Николая Николаевича в Риме в мае 1920 года.

11

Все эти данные получены мною 29 мая / 11 июня 1920 года в Риме от генерала барона Стааля по приказанию Его Императорского Высочества великого князя Николая Николаевича.

12

Сохранены особенности текста оригинала.

13

На подлиннике помета рукой генерала М. В. Алексеева: «Доложена Государю императору 27.II.». Почти аналогичный текст телеграммы был направлен М. В. Родзянко и на имя генерала М. В. Алексеева с просьбой «о поддержке его ходатайства». – В.Х.

Текст такой же телеграммы, но от 27 февраля 1917 г. М. В. Родзянко был направлен и в адрес Главнокомандующего Северным фронтом генерал-адъютанта Н. В. Рузского, который сделал на ней замечание: «Очень жаль, что с 24 по 27 не удосужились сообщить о том, что делается в Петрограде. Надо думать, что и до 24 были признаки нарождавшегося недовольства, грозящего волнениями, а также и об агитации среди рабочих и гарнизона Петрограда. Об этом тоже не потрудились, может быть и с целью, сообщить на фронт.

Н. Рузский. Псков». См.: «Русская летопись». Кн. 3. Париж, 1922. С. 112–113. – В.Х.

14

Так в документе.

15

Временный Комитет Государственной Думы по водворению порядка и для сношения с лицами и учреждениями.

16

Листы почтовой бумаги, на которых написаны это и следующие письма, вложены были, по-видимому, в конверты.

17

Сохранен заголовок документа.

18

Время получения телеграммы в Пскове восстановлено составителем.

19

Сохранены стилистика, орфография и пунктуация документа.

20

Подписание манифеста помечено более ранним временем.

21

Датируется по сопроводительным документам.

Комментарии

1

Николай II Александрович (Ники; 1868–1918) – сын императора Александра III и императрицы Марии Федоровны, российский император (1894–1917); взошел на престол 21 октября 1894 г. К этому времени имел воинское звание полковник, которое сохранил за собой до конца своего царствования, не считая возможным присвоить себе очередной воинский чин. Во время Первой мировой войны, 23 августа 1915 г. возложил на себя ответственность за тяжелое положение армии на фронте, взяв пост Верховного главнокомандующего. 18 декабря 1915 г. получил от союзников фельдмаршальский жезл и звание фельдмаршала английской армии. Георгиевский кавалер. Отрекся от трона 2 марта 1917 г. Вместе с семьей был Временным правительством заключен под домашний арест в Александровском дворце Царского Села, а в начале августа 1917 г. выслан в сибирскую ссылку в Тобольск. После прихода к власти большевиков царская семья в конце апреля 1918 г. переведена на тюремный режим в Ипатьевский дом в Екатеринбурге. В ночь с 16 на 17 июля 1918 г. все были тайно расстреляны. В советской печати объявили только о казни Николая II. Канонизирован РПЦЗ (1981) и РПЦ (2000).

2

Ставка Верховного главнокомандующего – высший орган управления действующей армией и флотом, местопребывание Верховного главнокомандующего вооруженными силами России во время Первой мировой войны. Первоначально находилась в Барановичах, а с 8 (21) августа 1915 г. – в Могилеве. В состав Ставки в 1917 г. входило: 15 управлений, 3 канцелярии и 2 комитета (всего свыше 2 тыс. генералов, офицеров, чиновников и солдат).

3

Царское Село – находится в 25 км от Санкт-Петербурга. До Февральской революции в Александровском дворце Царского Села находилась постоянная резиденция Николая II и царской семьи с 1904 г. В Царском Селе были расквартированы 1-й и 4-й лейб-гвардии стрелковые резервные полки и другие воинские части. Здесь с 9 марта до начала августа 1917 г. царская семья содержалась под домашним арестом. После Октябрьской революции дворцово-парковый ансамбль был превращен в музей, а лучшие дома города заняли учебно-воспитательные и оздоровительные учреждения. В 1918–1937 гг. изменялось наименование Царского Села – сначала Солдатское Село, затем – Детское Село. В 1937–1998 годах переименовано в г. Пушкин. С 1998 г. находится в черте С.-Петербурга.

4

Пуришкевич Владимир Митрофанович (1870–1920) – выпускник историко-филологического факультета Новороссийского университета. Один из лидеров «Союза русского народа» и «Союза Михаила Архангела». Депутат Государственной думы III и IV созывов от Бессарабской губернии, фракция правых. В годы Первой мировой войны работал на фронте в качестве уполномоченного Красного Креста, организовал собственный санитарный поезд. Один из участников убийства Григория Распутина. После Февральской революции выступал за восстановление монархии. В октябре 1917 г. был арестован как организатор монархического заговора (14 человек) в Петрограде. От большевиков обвинение возглавлял Д. З. Мануильский. Приговорен в январе 1918 г. к 4 годам принудительных работ. Амнистирован 1 мая 1918 г. Уехал на юг, издавал в Ростове-на-Дону газету «Благовест», сотрудничал с Белым движением. Умер от сыпного тифа в Новороссийске. В 1918 г. в Киеве был опубликован его дневник, который затем был переиздан с дополнениями в Риге в 1924 г. Репринт этого издания см.: Пуришкевич В. М. Дневник. «Как я убил Распутина». (М.,1990).

5

Государственная Дума. – Указом Николая II Государственная дума IV созыва начала свою работу 1 ноября 1912 г.; ее полномочия заканчивались в 1917 г., чем во многом объяснялась политическая активность многих депутатов. Выборы в Думу проходили осенью 1912 г. на основе избирательного закона от 3 июня 1907 г. На заседаниях Думы рассматривались законопроекты, которые затем передавались в Государственный совет и после одобрения утверждались царем. Председателем Думы являлся октябрист М. В. Родзянко. Всего в IV Думу было избрано 442 депутата. Правые и националисты имели 185 мест, октябристы – 98, кадеты – 59, прогрессисты и буржуазные националисты – 69, трудовики – 10, социал-демократы – 14 и беспартийные – 7. 27 февраля 1917 г., несмотря на указ Сената о приостановке ее деятельности, сформировался Временный комитет Государственной думы (ВКГД). После февраля Дума практически уже не функционировала. Временное правительство 6 октября 1917 г. издало акт о роспуске Государственной думы.

6

Распутин Григорий Ефимович (с 1906 г. Распутин-Новых) (1869–1916) – крестьянин из села Покровского Тюменского уезда Тобольской губернии, «старец-проповедник» и «молитвенник», имевший большое влияние на царскую семью. Был осужден в молодости за конокрадство, но впоследствии обратился к религиозно-мистическим учениям (одно время его подозревали в принадлежности к секте хлыстов) и, сделавшись «старцем», пешком обошел многие святые места. Весной 1911 г. он совершил путешествие в Иерусалим и затем вместе с большим числом паломников в Саров. С помощью своих покровителей из «высшего света» был допущен в царский дворец. В качестве «провидца» и «исцелителя» приобрел значительное влияние на императрицу Александру Федоровну, сумев внушить ей, что сможет спасти больного гемофилией цесаревича Алексея. Обладал даром останавливать кровотечение. Он неоднократно облегчал приступы болезни наследника престола, что не удавалось делать многим опытным врачам. Однако порочное и вызывающее поведение Распутина за пределами дворца роняло в общественном мнении репутацию царской семьи, что использовалось левой прессой и политическими оппозиционными деятелями в борьбе за власть. Среди агентов «охранки» условная кличка Распутина была «Темный». В убийстве Г. Е. Распутина в ночь с 16 на 17 декабря 1916 г. были замешаны несколько человек, в т. ч. родственники царя – князь Ф. Ф. Юсупов (младший) и вел. князь Дмитрий Павлович, которые считали, что этим актом они спасают монархию. Распутин временно был захоронен вне пределов кладбища, на участке А. А. Вырубовой, около Царскосельского парка. В дальнейшем предполагалось перенести останки Распутина на его родину в село Покровское Тобольской губ. В дни Февральской революции захоронение было уничтожено восставшими солдатами, а труп «старца» сожжен.

7

«Новое время» (СПб., 1868–1917) – ежедневная газета, одна из популярнейших петербургских политических газет. Основана А. Киркором, в 1871 году перешла к Ф. Н. Устрялову. В 1876 году газету приобрели А. С. Суворин и В. И. Лихачев.

8

«Прогрессивный блок» – летом 1915 г. в Государственной думе и Государственном совете было выработано соглашение об образовании парламентского блока, в руководстве которого главную роль играли члены масонских лож. Бюро «Прогрессивного блока» возглавил масон В. Меллер-Закомельский, а членами были – видные масоны: Д. Гримм и М. Ковалевский (от академической группы в Госсовете); В. Гурко, М. Стахович, Д. Олсуфьев (внепартийные в Госсовете); А. Шингарев и Н. Некрасов (от кадетов); И. Ефремов, В. Ржевский (от прогрессистов); С. Шидловский, Е. Ковалевский, И. Годнев (от октябристов); В. Львов (от группы центра). Обстановка в стране подтолкнула большинство фракций в Государственной думе и Государственном совете объединиться в августе 1915 года в «Прогрессивный блок». Вне блока оставались только крайние правые и меньшевики. «Прогрессивный блок» выступал с критикой царского правительства за неспособность обеспечить победу в Первой мировой войне и выдвигал программу ограниченных либерально-демократических реформ. Главным требованием «блока» являлось создание «министерства доверия» во главе с одним из министров, готовым сотрудничать с Государственной думой. Требование оставалось в рамках закона о думе 1906 года.

9

Вырубова (Танеева) Анна Александровна (1884–1964) – близкий друг царской семьи. В дни Февральской революции тяжело болела корью, как и царские дети, находилась в Александровском дворце. 21 марта 1917 г. по доносу подверглась аресту Временного правительства и была заключена в Трубецкой бастион Петропавловской крепости. В конце июля 1917 г. она все же была освобождена постановлением ЧСК «за отсутствием состава преступления». В декабре 1920 г. вместе с матерью бежала из Петрограда по льду Финского залива через границу. Позднее стала монашенкой. Жила и умерла в Финляндии. Автор воспоминаний «Страницы из моей жизни».

10

Протопопов Александр Дмитриевич (генерал Калинин; 1866–1918) – действительный статский советник, Симбирский губернский предводитель дворянства, депутат III и IV Государственных дум от Симбирской губернии (фракция земцев-октябристов), товарищ председателя IV Государственной думы (с 1914). Член «Прогрессивного блока». Член партии октябристов. Летом 1916 г. во время посещения делегации думцев за границу (парламентов Англии, Франции, Италии) в Стокгольме (Швеция) встречался и вел, предположительно, переговоры с неофициальным агентом Германского правительства банкиром Варбургом. В сентябре 1916 г. был назначен управляющим МВД и Главным начальником Отдельного корпуса жандармов, а затем министром внутренних дел (20.12.1916 – 28.02.1917). Являлся основателем и редактором монархической газеты «Русская воля». Состоял в близких отношениях с Г. Е. Распутиным, за что резко осуждался своими сторонниками по партии и некоторыми кругами светского общества. В дни Февральской революции, после попытки подавления народных выступлений был арестован и заключен в Петропавловскую крепость. Позднее расстрелян по приговору ВЧК.

11

Сытин Иван Дмитриевич (1851–1934) – книготорговец и крупнейший русский книгоиздатель. В 1883 г. учредил издательское товарищество «И.Д. Сытин и К», в 1884 году вместе с Л. Н. Толстым создал издательство «Посредник»; владелец самого большого в России издательского предприятия, выпускал книги огромными тиражами и по низкой цене; основатель и издатель газеты «Русское слово» (с 1897). После 1917 г. – консультант Госиздата, с 1928 г. – на пенсии.

12

Рябушинский Владимир Павлович (1873–1955) – общественный и политический деятель. Брат банкиров и предпринимателей Д.П., М.П., Н.П., П.П. и С. П. Рябушинских. Московский промышленник. Окончил Московскую практическую академию коммерческих наук. В 1912 г. один из основателей Прогрессивной партии и газеты «Утро России». Участник Первой мировой войны. Награжден орденом Св. Георгия. Поддерживал генерала Л. Г. Корнилова и Белое движение. Участник Ясского совещания. Приглашен осенью 1920 г. генералом П. Н. Врангелем в качестве эксперта при Экономическом совещании. В эмиграции жил во Франции с 1920 г. Один из основателей Торгово-Промышленного Союза («Торгпром») в Париже, входил в Центральное объединение, избранное зарубежным съездом в 1926 г.

13

Александровский дворец – заложен в 1792 г. по распоряжению Екатерины II и строился к бракосочетанию ее внука, вел. князя Александра Павловича (будущего императора Александра I). В мае 1796 г. строительство было завершено. Архитектурный проект Александровского дворца принадлежит знаменитому итальянскому архитектору Д. Кваренги. С 1904 г. Александровский дворец стал постоянной резиденцией императора Николая II. В начале XX в. во дворце происходили едва ли не все важные события, связанные с русской государственной жизнью: приемы послов и иностранных деятелей, празднование юбилеев – 300-летия дома Романовых и 200-летия Царского Села.

14

В конце января 1917 года в Петрограде происходила межсоюзная военная конференция по вопросу о подготовке и начале общего наступления против австро-германских войск, в которой принимали участие представители Франции, Англии, Италии и др.

15

Бьюкенен Джордж Уильям (1854–1924) – лорд, английский дипломат. В 1910–1918 гг. состоял послом в России. Активный сторонник демократических преобразований в России. Автор мемуаров «Моя миссия в России. Воспоминания дипломата» (Берлин, 1924).

16

Фредерикс Владимир Борисович (1838–1927) – граф, генерал-адъютант Свиты Николая II, генерал от кавалерии (1901). В 1897–1917 гг. министр Императорского двора и уделов. В дни Февральской революции по распоряжению Временного правительства был выслан из Ставки и затем арестован. После Октябрьской революции – в эмиграции. Автор воспоминаний (на англ. яз.).

17

Бенкендорф Павел Константинович (1853–1921) – граф, генерал-адъютант Свиты императора. Принадлежал к ближайшему окружению царской семьи. После Февральской революции до отправки Романовых в ссылку (Тобольск) разделял их участь в Александровском дворце Царского Села. После Октябрьского переворота большевиков находился в эмиграции. Автор воспоминаний «Последние дни Царского Села». (Лондон, 1927, на англ. яз.).

18

Покровский Николай Николаевич (1865–1930) – окончил юридический факультет Санкт-Петербургского университета (1888), службу начал в министерстве финансов (1889). Товарищ министра финансов (1906–1914). Государственный контролер (25.01.1915 – 30.11.1916). Министр иностранных дел (30.11.1916 – 27.02.1917). Был против политики Протопопова, считая, что она ведет к сепаратному миру. В кабинете министров был сторонником сотрудничества с либеральной общественностью. В МИД передал 3 марта 1917 г. дела П. Н. Милюкову. Арестован не был. После Февральской революции стал председателем Сибирского банка. В эмиграции с 1918 г. С апреля 1918 г. был зам. председателя Союза защиты интересов русских кредиторов и должников – общественной организации, возникшей по почину коммерческих кругов для учета взаимных германо-русских претензий в соответствии с Брестским мирным договором. Профессор Каунасского университета (Литва). Автор рукописных воспоминаний (хранятся в ЦГАЛИ). Умер в Ковно.

19

Государственный Совет – высший законосовещательный орган Российской империи в 1810–1917 гг. С учреждением I Государственной думы был преобразован в верхнюю законодательную палату. Председатель и члены его назначались императором. Совет подразделялся на департаменты, на которые возлагалось рассмотрение определенного круга вопросов. К 1906 г. в состав Государственного совета входили 4 департамента: законов, государственной экономии, гражданских и духовных дел; промышленности, наук и торговли. Делопроизводство Государственного совета вела Государственная канцелярия во главе с государственным секретарем. 20 февраля 1906 г. Государственный совет был преобразован в верховную палату российского парламента. Половина членов с тех пор избиралась, а другая половина по-прежнему ежегодно назначалась императором. После Февральской революции фактически прекратил свою деятельность

20

Жильяр Пьер (Петр Андреевич; 1879–1962) – швейцарский гражданин, гувернер и преподаватель французского языка цесаревича Алексея Николаевича. Автор многих книг и воспоминаний.

21

Алексей Николаевич (1904–1918) – вел. князь, наследник цесаревич. Крестными были императрица Мария Федоровна и вел. князь Алексей Александрович. Страдал гемофилией (несвертываемость крови, болезнь передавалась по наследству по женской линии). В годы Первой мировой войны часто находился вместе с Николаем II в Ставке Верховного главнокомандования в Могилеве. Цесаревич состоял в чине ефрейтора, за пребывание вместе с отцом в прифронтовой полосе отмечен в 1915 г. Георгиевской медалью. Являлся шефом ряда гвардейских частей, в том числе л. – гв. Конно-Гренадерского полка. Находясь с родителями в Тобольской ссылке, поддерживал переписку со школьным учителем П. В. Петровым, А. А. Вырубовой и др. Расстрелян со всей семьей в Ипатьевском доме в Екатеринбурге в ночь с 16 на 17 июля 1918 г. в возрасте 13 лет. Труп цесаревича был сожжен чекистами. После его смерти известно несколько случаев объявления самозванцев, претендовавших на имя наследника Российского престола. Последний дневник цесаревича Алексея, содержавший записи с 11/24 марта до 9 ноября 1917 г., был найден белогвардейцами и позднее оказался вывезенным в США. Канонизирован РПЦЗ (1981) и РПЦ (2000).

22

Имеется в виду кто-то из товарищей Алексея Николаевича. Возможно, юные кадеты «Кулик» или «Глина», сверстники цесаревича по играм, – Евгений Макаров или Василий Агеев.

23

Анастасия Николаевна (Анастасия; 1901–1918) – вел. княжна, четвертая дочь Николая II и Александры Федоровны. В годы Первой мировой войны ухаживала за ранеными бойцами вместе с неразлучной сестрой Марией в собственном лазарете в Царском Селе. Находясь в тобольской ссылке, вела переписку с родственниками и знакомыми. Расстреляна вместе с семьей с 16 на 17 июля 1918 г. в возрасте 17 лет. Канонизирована РПЦЗ (1981) и РПЦ (2000). После расстрела появились многочисленные слухи о чудесном спасении великой княжны Анастасии, в том числе под именем Анны Андерсон. Версия имела широкое распространение на Западе в связи со скандальными судебными процессами Андерсон, которую так и не признали великой княжной. Недавно проведенные учеными генетические исследования позволили доказать самозванство Андерсон. Несмотря на это, в печати продолжают появляться «сенсации» о благополучном существовании в том или ином месте «очередной» великой княжны Анастасии.

24

Екатерина II Алексеевна (Екатерина Великая; 1729–1796) – императрица всероссийская (с 1762). До принятия православия урожденная принцесса София Фредерика Августа Ангальт-Цербстская.

25

Потемкин Григорий Александрович (1739–1791) – князь Таврический, государственный деятель, генерал-фельдмаршал. Президент Военной коллегии. Фаворит Екатерины II.

26

Суворов Александр Васильевич (1729–1800) – великий русский полководец, граф Рымникский (1789), князь Италийский (1799), генералиссимус (1799).

27

Перед Февральской революцией наиболее устойчивыми слухами из области мифов были обвинения императрицы Александры Федоровны и ее окружения в предательстве интересов России. Даже французский посол в Петрограде Морис Палеолог 10 декабря 1916 г. записал в своем дневнике: «Что политику России делает камарилья императрицы, факт несомненный. Но кто руководит самой этой камарильей? От кого получает она программу и направление? Конечно, не от императрицы. Публика любит простые идеи и общие олицетворения и не имеет точного представления о роли царицы; поэтому она расширяет эту роль и в значительной степени ее искажает. Александра Федоровна слишком импульсивна, слишком не уравновешена, чтобы создать политическую систему и следить за ее проведением. Она является главным и всемогущим орудием заговора, который я постоянно чувствую вокруг нее: однако, она не более, как орудие» (Палеолог М. Царская Россия накануне революции. М., 1991. С. 250). Чрезвычайная следственная комиссия Временного правительства, созданная в марте 1917 года, имела одной из своих главных задач: установление факта переговоров царского правительства с немцами о заключении сепаратного мира. В частности, следователи ЧСК пытались обнаружить прямой провод связи с Германией и тайную радиостанцию на территории Царского Села, но все усилия оказались тщетными. А. Ф. Керенский об этом докладывал на одном из заседаний Временного правительства и позднее писал в своих мемуарах.

28

Родзянко Михаил Владимирович (1859–1924) – один из лидеров октябристов, крупный землевладелец. Председатель Государственной думы III и IV созывов (1911–1917). В феврале – марте 1917 г. председатель Временного комитета Государственной думы. После Октябрьской революции жил в эмиграции. Автор мемуаров «Крушение империи».

29

Гучков Александр Иванович (1862–1936) – крупный промышленник, основатель и лидер «Союза 17 октября» – партии октябристов, член и председатель III Государственной думы. В 1915–1917 гг. председатель Центрального военно-промышленного комитета и член Особого совещания по обороне, член Государственного совета с 1915 г. Участвовал в подготовке дворцового переворота с целью заставить Николая II при его захвате заговорщиками отречься от престола; по некоторым сведениям, входил в состав «Военной масонской ложи». В дни Февральской революции вместе с В. В. Шульгиным принимал в Пскове отречение от престола Николая II. В первом составе Временного правительства (март – май 1917 г.) военный и морской министр, позднее один из организаторов «корниловского мятежа». Активно боролся против советской власти. Эмигрировал в 1918 г. в Германию. Умер в Париже.

30

Алексеев Михаил Васильевич (1857–1918) – участник Русско-турецкой кампании (1877–1878) – ординарец Скобелева, имел ранение. Принимал участие в Русско-японской войне. Кавалер ордена Св. Георгия 4-й степени и золотого оружия. Генерал от инфантерии (1914), генерал-адъютант (1915) Свиты императора. Начальник штаба Юго-Западного фронта (19.07.1914 – 17.03.1915), командующий Северо-Западным фронтом (17.03 – 4.08.1915). Начальник штаба Верховного главнокомандующего (18.08.1915 – 2.04.1917), в отпуске по болезни (10.11.1916 – 17.02.1917). Был введен А. И. Гучковым в «Военную ложу». В дни Февральской революции способствовал давлению со стороны военных в пользу отречения императора Николая II от престола. После Февральской революции вр. исп. обязанности Верховного главнокомандующего (с 11 марта) и Верховный главнокомандующий (2.04–22.05.1917), затем военный советник Временного правительства. Участник Белого движения. Создал 2 (15) ноября 1917 г. в Новочеркасске так называемую «Алексеевскую организацию», ставшую ядром Добровольческой армии. Скончался 8 октября (25 сентября – по старому стилю) 1918 г. от тяжелой болезни и был торжественно похоронен в усыпальнице Екатеринодарского Войскового собора. В начале 1920 г. во время отступления Вооруженных сил Юга России (ВСЮР) прах генерала был перенесен в Сербию, где на Новом кладбище в Белграде ему установлен скромный памятник.

31

Земский союз – создан 30 июля 1914 г. Его полное название: Всероссийский земский союз помощи раненым. Главноуполномоченным (председателем Главного комитета) союза был избран кн. Г. Е. Львов.

32

Всероссийский Городской Союз – автор воспоминаний ведет речь о последствиях съездов земского и городского союзов, прошедших в Москве 6 сентября 1915 г. Опасения императрицы Александры Федоровны о характере деятельности этих съездов сбылись – они во многом носили антиправительственный характер. Именно на этом мероприятии член Государственного совета Владимир Иосифович Гурко заявил: «Нам нужна власть с хлыстом, а не власть, которая сама под хлыстом». Ложный намек на то, что друг царской семьи Г. Е. Распутин был хлыстом, т. е. религиозным сектантом. Другой масон А. И. Шингарев провозгласил следующее: «После севастопольского грома пало русское рабство. После японской кампании появились первые ростки русской конституции. Эта война приведет к тому, что в муках родится свобода страны, и она освободится от старых форм и органов власти». Так, по сути дела, крупной буржуазией и масонами провозглашалась идея благотворности поражения России в войне, т. е. цель корыстного захвата политической власти

33

Крымов Александр Михайлович (1871–1917) – из дворян Варшавской губернии. Генерал-лейтенант (29.04.1917). Окончил Псковский кадетский корпус (1890), 1-е военное Павловское училище (1892) и Николаевскую академию Генштаба (1902). Участвовал в Русско-японской войне. В годы Первой мировой войны командир бригады 2-й Кубанской казачьей дивизии, командир Уссурийской конной бригады (переименованной в дивизию, 27.03.1915 – 7.04.1917). Сторонник партии октябристов, был втянут Гучковым в организацию дворцового переворота. Заговорщики должны были захватить царский поезд и арестовать императора. Однако план не был осуществлен. Крымов уже после крушения монархии предлагал Гучкову «кровавую расчистку Петрограда» от социалистов, но, не получив тогда поддержки, вернулся на Румынский фронт. Отказался принять предложенный ему пост военного министра. Вскоре 24 августа был назначен Корниловым командующим Особой петроградской армией (в которую включались 3-й конный корпус, «Дикая дивизия» и др.), повел войска на столицу. Конфликт Керенского и Корнилова привел к объявлению Крымова «изменником». По вызову Керенского генерал Крымов явился в Петроград и был предан в распоряжение Чрезвычайной следственной комиссии. Не выдержав обвинений, он застрелился в своей квартире, предварительно направив Корнилову письмо, содержание которого осталось неизвестным.

34

Архангельский Алексей Петрович (1872–1959) – из дворян. Окончил 2-й Московский кадетский корпус (1890), 3-е Александровское военное училище (1892) и Николаевскую академию Генштаба (1898). Из училища вышел в л. – гв. Волынский полк. Служил на штабных должностях в Варшавском военном округе. Генерал-майор (1913). В 1909–1917 гг. служил в Главном штабе; генерал-лейтенант (24.08.1917). После прихода к власти большевиков был назначен с мая 1918 г. начальником Управления командного состава Всероссийского Главного штаба Красной армии (тайно участник подпольного «Национального центра»). Перешел на сторону Белого движения, состоял при штабе Главнокомандующего ВСЮР генерала Деникина. В эмиграции с 1920 г. В 1926–1938 гг. председатель Русского общества офицеров Генштаба в Бельгии. Позднее председатель Русского общевоинского союза (23.03.1938 – 25.01.1957). Умер 2 ноября 1959 г. в Брюсселе (Бельгия). Похоронен на кладбище коммуны Uccle.

35

Вильгельм II Гогенцоллерн (1859–1941) – германский император и прусский король с 1888 г. по ноябрь 1918 г. После свержения бежал в Голландию. Его родной брат был женат на сестре императрицы Александры Федоровны. Автор мемуаров.

36

Спиридович Александр Иванович (1873–1952) – начальник дворцовой охраны (1906–1912). Жандармский генерал-майор. Лично сопровождал императора Николая II в его поездках в Ставку. Ялтинский градоначальник (с 15.08.1916). После революции в эмиграции. Автор воспоминаний.

37

Имеется в виду: Спиридович А. И. История большевизма в России (1883–1917). Париж, 1922.

38

Полиция – система органов охраны порядка и борьбы с преступностью. В России возглавлялась Департаментом полиции МВД (1880–1917). Важнейшей частью департамента с 1898 г. являлся Особый (Политический) отдел. Охранное отделение («охранка») – местный орган Департамента полиции в России для политического сыска. Имело агентов наружного наблюдения (филёров) и секретных агентов, засылаемых в политические партии. Действовало в 1866–1917 гг. В Российской империи с 1782 г. начальником полиции города или местечка был полицмейстер, которому подчинялись приставы, полицейские (околоточные) надзиратели, городовые.

39

Троцкий (Бронштейн) Лев Давидович (1879–1940) – один из вождей большевистской и мировой революции.

40

Ленин (Ульянов) Владимир Ильич (1870–1924) – один из вождей большевистской и мировой революции, глава правительства Советской России.

41

Луначарский Анатолий Васильевич (1875–1933) – один из лидеров большевиков, советский государственный и общественный деятель, писатель, академик АН СССР.

42

Воейков Владимир Николаевич (1868–1947) – генерал-майор Свиты императора, с 25 декабря 1913 г. дворцовый комендант. Принадлежал к ближайшему окружению Николая II, был женат на фрейлине императрицы, дочери министра Императорского двора барона В. Б. Фредерикса. В дни Февральской революции по распоряжению Временного правительства был выслан из Ставки, а затем арестован. Позднее эмигрировал. Автор мемуаров «С царем и без царя. Воспоминания последнего дворцового коменданта императора Николая II» (Гельсингфорс, 1936).

43

Император 22 февраля записал в своем дневнике: «Читал, укладывался и принял: Мамантова, Кульчицкого и Добровольского. Миша завтракал. Простился со всем милым своим [семейством] и поехал с Аликс к Знамению, а затем на станцию. В 2 часа уехал на Ставку. День стоял солнечный, морозный. Читал, скучал и отдыхал; не выходил из-за кашля». (ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 265).

44

Сведения об издании народной газеты Дубенским см. в разделе: «Дополнение».

45

Ламздорф Николай Александрович (1860–1906) – граф, первый секретарь российской миссии в Вюртемберге (1892–1895), камергер, заведующий канцелярией императрицы Александры Федоровны (1895–1902).

46

Александра Федоровна (Аликс; 1872–1918) – российская императрица, жена императора Николая II; урожденная принцесса Гессен-Дармштадтская, дочь английской принцессы Алисы и гессенского герцога Людвига IV, внучка королевы Виктории I. Имела пятерых детей. В годы Первой мировой войны встала во главе Верховного совета по призрению семей лиц, призванных на войну, а также семей раненых и павших воинов. С мая 1915 г. стояла во главе Особого комитета по оказанию помощи русским военнопленным. В Царском Селе создала лазарет для раненых, где вместе со своими старшими дочерьми служила сестрой милосердия. После Февральской революции содержалась под стражей в Царском Селе. Расстреляна в Екатеринбурге вместе с семьей в ночь с 16 на 17 июля 1918 г. Канонизирована РПЦЗ (1981) и РПЦ (2000).

47

Император Николай II записал 23 февраля в дневнике: «Проснулся в Смоленске в 9^1/2 час. Было холодно, ясно и ветрено. Читал все свободное время франц. книгу о завоевании Галлии Юлием Цезарем. Приехал в Могилев в 3 ч. Был встречен ген. Алексеевым и штабом. Провел час времени с ним. (От слов «с ним» в подлиннике проведена стрелка к слову «Алексеевым». – В.Х.)  Пусто показалось в доме без Алексея. Обедал со всеми иностранцами и нашими. Вечером писал и пил общий чай» (ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 265).

48

Государь отбыл из Царского Села 22 февраля 1917 года. Протопресвитер русской армии и флота Георгий Шавельский делился воспоминаниями: «23-го февраля, в четверг, в 3 часа дня Государь прибыл в Ставку. На вокзале обычная встреча. Как и прежде, Государь ласков и приветлив. Но в наружном его виде произошла значительная перемена. Он постарел осунулся. Стало больше седых волос, больше морщин, – лицо как-то сморщилось, точно подсохло. С ним прибыл министр двора и прежние лица Свиты» (Шавельский Г. И. Воспоминания. Т. 2. М., 1996. С. 284–285).

49

Нилов Константин Дмитриевич (1856–1919) – генерал-адъютант Свиты императора, адмирал. Участник Русско-турецкой войны (1877–1878). Кавалер ордена Св. Георгия 4-й степени (1877). Принадлежал к ближайшему окружению Николая II. Был женат на фрейлине императрицы, княжне Марине Михайловне Кочубей. После отречения императора был удален от царской семьи. Репрессирован большевиками

50

Долгорукий (Долгоруков) Василий Александрович (Валя Долгоруков; 1868–1918) – генерал-майор Свиты императора, гофмаршал Императорского двора. Последовал добровольно в ссылку за Николаем II в Тобольск, до конца разделил участь царской семьи. По ложному обвинению был заключен в тюрьму и вместе с генералом графом И. Л. Татищевым (1859–1918) в Екатеринбурге 10 июня 1918 г. расстрелян чекистами недалеко от тюрьмы. В 1981 г. был канонизирован РПЦЗ под именем святого мученика-воина Василия.

51

Нарышкин Кирилл Анатольевич (Кира; 1868–1924) – друг детства Николая II. В 1906–1909 гг. штаб-офицер для поручений при Императорской главной квартире; в 1909 г. помощник начальника Военно-походной канцелярии. 6 декабря 1916 г. был произведен в генерал-майоры, зачислен в Свиту и назначен начальником той же канцелярии. После отречения Николая II не пожелал оставаться с царской семьей.

52

Граббе (Граббе-Никитин) Александр Николаевич (1864–1947) – граф, офицер л. – гв. Казачьего полка, адъютант вел. князя Михаила Николаевича (1897–1910), командир Собственного Е. И. В. Конвоя (1914–1917), генерал-майор Свиты императора. В эмиграции в Германии. Умер в Нью-Йорке (США).

53

Цабель Сергей Александрович (1871 —?) – окончил 4-й Московский кадетский корпус, Николаевское инженерное училище и Николаевскую инженерную академию. В службу вступил 1 сентября 1888 г. Определен в 1-й железнодорожный батальон. Участник Русско-японской войны. Полковник (1908). Командир 1-го железнодорожного полка (с 26.01.1914). Участник Первой мировой войны. Генерал-майор. Командир Собственного Его Величества железнодорожного полка.

54

Федоров Сергей Петрович (1869–1936) – известный хирург, уролог. Окончил с отличием медицинский факультет Московского университета (1891). Профессор (с 1903), возглавлял кафедру госпитально-хирургической клиники Военно-медицинской академии (с 1903). В 1907 г. избран председателем Российского урологического общества. В конце 1912 г. утвержден в должности лейб-хирурга Императорской семьи. Член Военно-санитарного ученого комитета. Лечил больного гемофилией цесаревича Алексея. С осени 1915 г. находился в Ставке при Николае II. Высказал 1 марта 1917 года свое мнение императору о неизлечимости болезни наследника Алексея, что стало решающей причиной отречения Государя не только за себя, но и за сына, и передачи престола вел. кн. Михаилу Александровичу. После революции переехал в Москву и был принят на работу в Кремлевскую больницу. Позднее директор Ленинградского института хирургической невропатологии (ныне Нейрохирургический институт). Заслуженный деятель науки РСФСР (1928). Скончался в Ленинграде.

55

Штакельберг Рудольф Александрович фон (1880 – после 1937) – барон, делопроизводитель 3-го делопроизводства (секретная часть) канцелярии Министерства Императорского двора, церемониймейстер, приближенный императрицы Александры Федоровны. В 1914 г. помощник начальника канцелярии министра двора. Сопровождал императора Николая II в поездке 23 февраля 1917 г. в Ставку (Могилев). В эмиграции проживал в Финляндии и Швеции. Принимал деятельное участие в культурной и общественной жизни русской колонии в Финляндии. Председатель, затем почетный член (с 1936) Совета русской колонии в Финляндии. Автор воспоминаний.

56

Лейхтенбергский Николай Николаевич (1868–1928) – герцог, князь Романовский, старший сын герцога Николая Максимилиановича. В службу вступил 22 января 1891 г. в л. – гв. Преображенский полк. Полковник (25.03.1912), флигель-адъютант Свиты императора (1912). Участник Первой мировой войны, командовал на фронте 1-м батальоном л. – гв. Преображенского полка, затем 12-м Туркестанским стрелковым полком (26.06.1915). Кавалер ордена Св. Георгия 4-й степени (1915). Сопровождал императора 23 февраля 1917 г. в Ставку (Могилев). После Февральской революции в чине генерал-майора вышел в отставку. С июля 1918 г. представитель Войска Донского в Берлине. Позднее в эмиграции. Скончался в Руге в Баварии (Германия). Сохранилось его интервью с журналистом Л. Ганом о последних днях Николая II в Ставке (см.: «Биржевые Ведомости» № 16132 от 12 марта 1917 г.).

57

Мордвинов Анатолий Александрович (1870–1940) – полковник по гвардейской кавалерии (1908). Адъютант вел. князя Михаила Александровича (1904–1913). С 1913 г. флигель-адъютант Свиты императора. С 1915 г. постоянно находился при Николае II в Ставке. В дни Февральской революции подвергался аресту Временного правительства. Позднее эмигрировал, жил в г. Гарце (Германия). Умер в Англии. Автор воспоминаний.

58

Император Николай II записал 24 февраля в дневнике: «В 10^1/2 пошел к докладу, который окончился к 12 час. Перед завтраком принес мне от имени бельгийского короля военный крест (В подлиннике отсутствует указание лица, вручившего Николаю II военный крест. – В.Х.). Погода была неприятная – метель. Погулял недолго в садике. Читал и писал. Вчера Ольга и Алексей заболели корью, а сегодня Татьяна последовала их примеру» (ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 265).

59

Клембовский Владислав Наполеонович (1860–1921) – из дворян. Участник Русско-японской войны. Имел два ранения и контузию. Генерал-майор по Генштабу (1904). В начале Первой мировой войны командир 16-го армейского корпуса (13.10.1914 – 13.12.1915). Генерал от инфантерии (1915). С 13 декабря 1915 г. – начальник штаба армий Юго-Западного фронта. Позднее помощник начальника штаба Верховного главнокомандующего в Ставке (Могилев). С 11 марта по 5 апреля 1917 г. – начальник штаба Верховного главнокомандующего. Командующий Северным фронтом (июнь – август 1917). После «корниловского мятежа» был смещен с поста. Позднее добровольно в РККА. С 3 августа 1918 г. член Военно-законодательного совета. С августа 1918 г. председатель Военно-исторической комиссии по исследованию опыта 1-й мировой войны. В 1920 г. – член Особого совещания при Главкоме Вооруженных Сил Республики. С апреля 1920 г. член Военно-законодательного совета при РВСР. В 1921 г. был арестован. Репрессирован, умер в заключении в тюрьме в Москве после 14-дневной голодовки.

60

Лукомский Александр Сергеевич (1868–1939) – из дворян. Генерал-лейтенант (8.11.1914). Занимал ряд высших должностей в центральном аппарате Военного министерства. Участник Первой мировой войны. С началом войны возглавлял канцелярию Военного министерства, помощник военного министра. В апреле 1916 г. начальник 32-й пехотной дивизии на Юго-Западном фронте. Начальник штаба 10-й армии (14.10 – 6.12.1916). В конце того же года назначен генерал-квартирмейстером Ставки (6.12.1916 – 2.04.1917) и заместителем председателя Особого совещания по обороне государства (1916–1917). Командир 1-го армейского корпуса (2.04 – 2.06.1917). С 2 июня по 30 августа 1917 г. – начальник штаба Верховного главнокомандующего. Отчислен от должности за участие в «корниловском мятеже». В ноябре 1917 г. бежал в Новочеркасск. В Добровольческой армии со дня ее основания. С ноября 1920 г. эмигрант. Находился в окружении претендента на «Российский престол» вел. кн. Николая Николаевича. Скончался в Париже. Похоронен на русском кладбище в Сент-Женевьев де Буа. Оставил мемуары и печатные труды. См.: Документы к «Воспоминаниям» ген. А. Лукомского (Архив русской революции. Т. III. Берлин. 1921. С. 247–270).

61

Сергей Михайлович (1869–1918) – вел. князь, внук императора Николая I и двоюродный дядя Николая II. Друг с детства Государя. Генерал-адъютант (1908) Свиты императора Николая II. Участник Первой мировой войны. В декабре 1915 – апреле 1917 гг. – полевой генерал-инспектор артиллерии при Верховном главнокомандующем. Много сделал для улучшения русской артиллерии. Уволен от службы Временным правительством 22 марта 1917 г. Весной 1918 г. был выслан из Петрограда в ссылку. Убит чекистами в ночь с 17 на 18 июля 1918 г. под Алапаевском (на Урале) вместе с группой князей Романовых и вел. княгиней Елизаветой Федоровной. Похоронен белогвардейцами при Свято-Серафимовском храме в Пекине на русском кладбище. Захоронение утеряно. Канонизирован РПЦЗ (1981).

62

Александр Михайлович (Сандро; 1866–1933) – вел. князь, внук императора Николая I и двоюродный дядя Николая II. Близкий друг с детства Государя. С 1894 г. женат на вел. кн. Ксении Александровне, от брака имел дочь и 6 сыновей. Вице-адмирал (1909), генерал-адъютант Свиты императора Николая II (1909), адмирал (1915). Во время Первой мировой войны заведующий организацией авиационного дела в действующей армии, с декабря 1916 г. – генерал-инспектор военного воздушного флота. Уволен со службы 22 марта 1917 г. Вместе с семьей и вдовствующей императрицей Марией Федоровной находились на положении ссыльных в своем имении в Крыму. В 1918 г. отправился в Париж для участия в Версальской мирной конференции. Позднее участвовал в деятельности Русского общевоинского союза (РОВС). Проживал во Франции, в Ментоне. Автор мемуаров «Книга воспоминаний». (Париж, 1933).

63

Иванов Николай Иудович (1851–1919) – генерал-адъютант, генерал от артиллерии, член Государственного совета, с июля 1914 г. по март 1916 г. главнокомандующий войсками Юго-Западного фронта. Позднее состоял при Николае II в Ставке. 27 февраля 1917 г. назначен командующим войсками Петроградского военного округа. В марте 1917 г. арестован Чрезвычайной следственной комиссией (ЧСК), но через некоторое время освобожден А. Ф. Керенским. После Октябрьского переворота большевиков бежал в Киев, а затем на Дон. В октябре – ноябре 1918 г. командовал белоказачьей Южной армией. Умер в 1919 г. на Дону от сыпного тифа.

64

Кондзеровский (Кондырев-Кондзеровский) Петр Константинович (1869–1929) – из дворян. В 1899–1914 г. служил в Главном (с 1909 г. – Генеральном) штабе, пройдя все должности от младшего делопроизводителя до дежурного генерала с производством в генерал-майоры. С начала Первой мировой войны дежурный генерал при Ставке Верховного главнокомандующего (19.07.1914 – 2.04.1917). Генерал-лейтенант (1916). В 1917 г. начальник Главного штаба, затем член Военного совета Военного министерства. В начале 1918 г. уехал с семьей в Финляндию. В 1918–1919 гг. видный деятель Белого движения на Северо-Западе России. После окончания Гражданской войны в эмиграции. С 1925 г. состоял начальником канцелярии при вел. кн. Николае Николаевиче. Умер в Париже. Автор воспоминаний «В Ставке Верховного. 1914–1917 гг.» (Париж, 1967).

65

Тихменев Николай Михайлович (1872–1954) – участник Русско-японской и Первой мировой войн. Командир 60-го пехотного Замосцкого полка. За бои в Галиции, в составе 8-й армии генерала Брусилова, в августе 1914 г. награжден орденом Св. Георгия 4-й ст. Генерал-майор (1914). С 4 мая 1915 г. помощник начальника военных сообщений армий Юго-Западного фронта. С 5 октября 1915 г. назначен помощником главного начальника военных сообщений в Ставке Верховного главнокомандующего. С 8 февраля 1917 г. – начальник военных сообщений всего театра военных действий (8.02.1917 – 10.09.1917). Генерал-лейтенант. Участник Белого движения. В эмиграции – многолетний председатель «Союза ревнителей памяти императора Николая II» и деятельный член епархиального управления в Париже. Похоронен на русском кладбище Сент-Женевьев де Буа. Автор «Из воспоминаний о последних днях пребывания императора Николая II в ставке» (изд. Кружка ревнителей русского прошлого. Ницца, 1925).

66

Русин Александр Иванович (1861–1956) – российский военно-морской деятель. Адмирал (10.04.1916). Участник Русско-японской и Первой мировой войн. С 1916 года – начальник Морского штаба Ставки Верховного главнокомандования (Могилев). В феврале 1917 года отказался подписать обращение высших военачальников к императору Николаю II об отречении от престола. С июня 1917 г. в отставке. С 1917 г. в эмиграции во Франции. Председатель Всезарубежного объединения русских морских организаций (1929). После 1945 г. жил в США, почетный председатель Общества русских морских офицеров в Америке. В 1949 г. переехал в Марокко.

67

Борис Владимирович (Борис; 1877–1943) – вел. князь, внук императора Александра II, двоюродный брат императора Николая II. Окончил Николаевское кавалерийское училище (1896); определен в л. – гв. Гусарский Его Величества полк. Флигель-адъютант (1898). Полковник – 26 августа 1912 г. Участник Русско-японской и Первой мировой войн. Командир л. – гв. Атаманского полка (20.03.1914 – 17.09.1915). Награжден орденом Св. Георгия 4-й ст. Генерал-майор (1914) Свиты императора Николая II. С 17 сентября 1915 г. походный атаман Всевеликого казачьего войска при Верховном главнокомандующем. После Февральской революции некоторое время находился под домашним арестом в своем дворце. С 7 августа 1917 г. в отставке. Уехал в Кисловодск. С 1919 г. в эмиграции, жил во Франции и Италии. Скончался в Париже, похоронен рядом с могилой матери, вел. кн. Марии Павловны, в небольшой часовне курортного городка Контрексевилле, департамента Вогезы на востоке Франции.

68

Богаевский Африкан Петрович (1872–1934) – из дворян Области Войска Донского. Участник Первой мировой войны. Выступил на фронт, будучи начальником штаба 2-й гвардейской кавалерийской дивизии. Командовал Сводно-казачьим л. – гв. полком (14.01 – 4.10.1915). Генерал-майор (1915) Свиты императора. С октября 1915 г. по апрель 1917 г. – начальник штаба Походного атамана всех казачьих войск вел. кн. Бориса Владимировича. Один из руководителей Белого движения. Генерал-лейтенант (1918). С февраля 1919 г. атаман Войска Донского и оставался им до самой смерти. В ноябре 1920 г. эмигрировал. Во время пребывания в Константинополе по его инициативе был создан Объединенный Совет Дона, Кубани и Терека. В конце октября 1922 г. переехал в Белград. С ноября 1923 г. – в Париже, где активно сотрудничал с РОВС. Скончался от сердечного приступа в Париже, похоронен на русском кладбище в Сент-Женевьев-де-Буа.

69

Егорьев Константин Николаевич (1870 —?) – окончил Николаевскую академию Генштаба (1896). По окончании академии – на должностях Генштаба. Участник китайской кампании (1900–1901), Русско-японской и Первой мировой войн. Заведующий мобилизационной частью Главного интендантского управления (с 1910), помощник Главного интенданта Военного министерства (с 1911). Генерал-лейтенант (1916). С 20 марта 1916 г. – главный полевой интендант Ставки Верховного главнокомандующего (Могилев).

70

Шавельский Георгий Иванович (1871–1951) – православный священник, протопресвитер армии и флота при Ставке Верховного главнокомандующего (1914–1917), после революции – в Добровольческой армии на юге России, затем эмигрировал. Автор воспоминаний.

71

Георгий Михайлович (Георгий, 1863–1919) – вел. князь, внук императора Николая I, двоюродный дядя императора Николая II. Женат был с 1900 г. на Марии Георгиевне, принцессе греческой, дочери своей двоюродной сестры вел. княгини Ольги Константиновны и имел от брака двух дочерей. Генерал-адъютант (1909) Свиты императора Николая II, генерал от инфантерии. Участник Первой мировой войны. Состоял при Ставке Верховного главнокомандующего, ездил с особой миссией в Японию (1915–1916). Управляющий Русским музеем императора Александра III. Почетный член Императорского географического общества. Расстрелян большевиками 28 января 1919 г. в Петропавловской крепости. Канонизирован РПЦЗ.

72

Вильямс (Уильямс) Джон Хэнберн (1859–1946) – британский бригадный генерал, начальник английской военной миссии при Ставке Верховного главнокомандующего в России (1914–1917), позднее – руководитель отдела по делам британских военнопленных. Автор мемуаров.

73

Манжен Шарль Мари Эммануэль (1866–1925) – французский генерал, в 1916–1917 гг – начальник французской военной миссии при Ставке Верховного главнокомандующего (Могилев), Командующий 10-й французской армией во второй половине 1918 г. Член Высшего совета с 1920 по 1925 г. Начальник французской миссии при Главнокомандующем Русской армией генерале Врангеле с марта по июль 1920 г.

74

Рыккель – правильно: Риккель де Луи Дезире Юбер (1857–1922) – барон, бельгийский генерал-лейтенант артиллерии (1916), глава бельгийской военной миссии при Царской Ставке (Могилев). Часто становился предметом шуток. Цесаревич Алексей его очень любил и называл «папаша де Риккель» или «господин довольно толстый». Кавалер орденов: Короны; Большого Креста св. Станислава; Почетного легиона Франции. В октябре 1918 года вернулся на родину в Гавр, получив должность военного губернатора западной Фландрии (февраль 1919). Написал воспоминания о службе при Императорском дворе и защите Бельгии в Первой мировой войне, которые были изданы в 1920 г. объемом 411 страниц. В свою очередь образ генерала нашел отражение во многих мемуарах в России. Так, например, протопресвитер русской армии и флота Георгий Шавельский делился воспоминаниями: «Генерал Риккель всегда сидел против Наследника по другую сторону стола и между ними постоянно происходила пикировка. Риккель начинал гладить свой большой живот, показывая глазами Наследнику: у тебя, мол, такого «благоутробия» нет. Наследник тоже начинал разглаживать свой животишко. «Non, non? non», улыбаясь, отвечает Риккель» (Шавельский Г. И. Воспоминания. Т. 1. М., 1996. С. 365).

75

Леонткевич – полковник, в 1916–1917 гг. глава Сербской военной миссии при Царской Ставке (Могилев).

76

Марсенго – полковник, помощник военного агента Итальянской военной миссии при Царской Ставке (Могилев).

77

Николай Николаевич (младший, Николаша; 1856–1929) – вел. князь, внук императора Николая I, двоюродный дядя Николая II. Генерал-адъютант Свиты императора (1894), генерал от кавалерии (1901), председатель Совета государственной обороны (1905–1908), командующий войсками гвардии и Петербургского военного округа (1905–1914). В начале Первой мировой войны и после отречения от престола Николая II являлся Верховным главнокомандующим (20.07.1914 – 23.08.1915; 2 – 11.03.1917). Награжден орденом Св. Георгия 3-й ст. (за взятие Львова в 1914 г) и орденом Св. Георгия 2-й ст. (за взятие Перемышля в 1915 г.). Смещен с поста Верховного главнокомандующего Николаем II в связи с рядом неудач на фронте. Главнокомандующий Кавказской армией и наместник царя на Кавказе (24.08.1915 – 1.03.1917). После Февральской революции находился в ссылке в имении Дюльбер (Крым). В конце марта 1919 г. эмигрировал, проживал в Италии. С 1922 г. поселился на юге Франции, с 1923 г. – в Шуаньи (под Парижем). С декабря 1924 г. принял от барона П. Н. Врангеля руководство жизнью всех русских военных зарубежных организаций, которые к этому времени оформились в Русский общевойсковой союз (РОВС). Среди части белой эмиграции считался главным претендентом на Российский Престол. Скончался 5 января 1929 г. в Антибе (Франция), похоронен в русской церкви г. Канны.

78

Юденич Николай Николаевич (1862–1933) – из дворян. Службу начал в л. – гв. Литовском полку. Участник Русско-японской войны. Генерал-майор (1905). Командир 2-й бригады 5-й стрелковой дивизии (1905–1907). Имел ранение. Кавалер золотого оружия. Генерал-лейтенант (1912). Начальник штаба Кавказского военного округа (1913–1914). Генерал от инфантерии (1915). Командующий Кавказской армией (24.01.1915 – 3.03.1917). Георгиевский кавалер. Участник Белого движения. После провала наступления на Петроград (1919) эмигрировал из России. Умер в Каннах и похоронен в Ницце (Франция).

79

Рузский Николай Владимирович (1854–1918) – генерал-адъютант Свиты императора, генерал от инфантерии. С августа 1915 г. по апрель 1917 г. командующий Северным фронтом. Георгиевский кавалер. В Ставке генерала Рузского в Пскове 2 марта 1917 г. императором Николаем II был подписан акт об отречении от престола, что было осуществлено под непосредственным давлением и при поддержке военных деятелей. Давал интервью об отречении Государя журналисту В. Самойлову, которое было опубликовано в газете «Русская Воля» (№ 2 от 7 марта 1917). После начала проведения Временным правительством в жизнь выборного начала в армии Рузский в апреле 1917 г. подал в отставку и уехал в Кисловодск. Отказался от участия в Гражданской войне. В октябре 1918 г. в числе заложников «красного террора» убит в Пятигорске.

80

Эверт Алексей Ермолаевич (1857–1926) – генерал-адъютант Свиты императора, генерал от инфантерии, участник Русско-японской и Первой мировой войн. С августа 1915 г. главнокомандующий армиями Западного фронта. В марте 1917 г. уволен в отставку. Жил в Смоленске, затем в Верее, занимаясь пчеловодством. Подвергался аресту большевиков. Умер в г. Верее 10 мая 1926 г. По другим сведениям, был арестован и убит конвоирами.

81

Брусилов Алексей Алексеевич (1853–1926) – из дворян, выходцев Речи Посполитой. Участник Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. Генерал от кавалерии (1912), помощник командующего войсками Варшавского военного округа (1912–1913). С начала Первой мировой войны командовал 8-й армией, отличившейся в Галиции. Генерал-адъютант (1915) Свиты императора Николая II. Главнокомандующий Юго-Западным фронтом (17 марта 1916 – май 1917), провел успешное наступление (Брусиловский прорыв) на фронте, пользовался популярностью в войсках. В начале Февральской революции выступил за отречение Николая II от престола. Верховный главнокомандующий (22.05–19.07.1917), затем военный советник в распоряжении Временного правительства. После Октябрьского переворота проживал в Москве и придерживался нейтралитета. В 1920 г. поступил на службу в Красную армию, занимал должности председателя Особого совещания при Главнокомандующем всеми вооруженными силами Республики, главного военного инспектора коннозаводства и коневодства, инспектора кавалерии РККА, а с марта 1924 г. состоял для особых поручений при РВС СССР. Умер в Москве. Автор воспоминаний.

82

Сахаров Владимир Викторович (1853–1920) – из дворян, генерал от кавалерии (1908). Участник Русско-турецкой кампании (1877–1878), похода в Китай (1900–1901) и Русско-японской войны (1904–1905). Кавалер золотого оружия. В начале Первой мировой войны командовал 11-м армейским корпусом, участвовал в Галицийской битве, награжден орденом св. Георгия 3-й ст. Командующий 11-й армией (1915–1916), участник Брусиловского наступления. После крушения румынской армии был направлен в Румынию, где командовал Румынским фронтом (1916–1917). После революции отстранен, проживал на юге России в Крыму. Расстрелян «зелеными» близ Карасубазара.

83

Ольденбургский Александр Петрович (Алекс; 1844–1932) – принц, с 1868 г. был женат на Евгении Максимилиановне, принцессе Лейхтенбергской. Имел двух сыновей – Петра и Константина. Генерал от инфантерии по гвардейской пехоте (1895), командующий гвардейским корпусом (1885–1889), член Государственного совета. Генерал-адъютант Свиты императора Николая II. В годы Первой мировой войны занимал должность Главноначальствующего санитарной и эвакуационной частью. После революции эмигрировал, скончался во Франции.

84

Куропаткин Алексей Николаевич (1848–1925) – генерал от инфантерии (1900), генерал-адъютант (1902), военный министр (1898–1904), главнокомандующий во время Русско-японской войны (1904–1905), в которой проявил нерешительность и пассивность. Участник Первой мировой войны. С февраля 1916 г. – командующий войсками Северного фронта, успехов не проявил. С июля 1916 г. назначен Туркестанским генерал-губернатором. После революции отошел от дел, отказался вступить в Белое движение. Основал в селе Шешурино Псковской области сельскую школу, в которой работал учителем. По некоторым сведениям, 16 января 1925 г. убит бандитами. Его дневники хранятся в Российском государственном военно-историческом архиве (РГВИА). Автор военно-исторических и военно-географических работ.

85

Пожарский – генерал-майор, командир Георгиевского батальона, созданного для охраны Царской Ставки (Могилев). Георгиевский кавалер.

86

Ресин Алексей Алексеевич (1866–1933) – генерал-майор Свиты императора, с 14 августа 1914 г. командир Гвардейского Собственного Е. И. В. Сводного пехотного полка в Царском Селе. В дни Февральской революции принимал меры по защите царской семьи в Александровском дворце от мятежников.

87

Вреден – капитан, командир автомобильной роты по обслуживанию технической части Царской Ставки в 1916–1917 гг. в Могилеве.

88

Император Николай II кратко записал 25 февраля в дневнике: «Встал поздно. Доклад продолжался полтора часа. В 2 ½ заехал в монастырь и приложился к иконе Божией матери. Сделал прогулку по шоссе на Оршу. В 6 ч. пошел к всенощной. Весь вечер занимался» (ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 265).

89

Дворцовый комендант В. Н. Воейков позднее об этих днях писал в воспоминаниях. См. раздел: «Приложения».

90

Император Николай II кратко записал 26 февраля в дневнике: «В 10 час. пошел к обедне. Доклад кончился вовремя. Завтракало много народа и все наличные иностранцы. Написал Аликс и поехал по Бобр [уйскому] шоссе к часовне, где погулял. Погода была ясная и морозная! После чая читал и принял сен. Трегубова до обеда. Вечером поиграл в домино» (ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 265).

91

Протопресвитер Георгий Шавельский позднее писал в воспоминаниях: «25 февраля за завтраком я в последний раз видел своего Государя.

После приезда Государя в Ставке начали усиленно говорить о готовящихся каких-то серьезных мерах, в связи с работой Думы. Поговаривали о роспуске Думы, об усилении административных строгостей и пр. Предполагая, что подобные разговоры идут и на фронте, и что в Пскове меня начнут осаждать разными вопросами и расспросами, насколько можно придавать значение таким разговорам, я перед своим отъездом старался узнать у ген. Воейкова, проф. Федорова и других лиц Свиты: не готовится ли в государственном управлении что-либо серьезное и неожиданное. Они уверяли меня, что все разговоры не имеют решительно никакого основания. И я, успокоенный ими, вечером 25-го февраля выехал из Ставки в Псков через ст. Дно» (Шавельский Г. И. Воспоминания последнего протопресвитера русской армии и флота. Т. 2. М., 1996. С. 286).

92

Генерал Вильямс позднее вспоминал об этом дне: «Я заговорил с Его Величеством о моем давно запланированном визите в Румынию. Мне предстояло посоветоваться с Алексеевым (который, поправив здоровье, уже вернулся к своим обязанностям) по ряду вопросов касательно тамошнего штаба российских войск. Прощаясь, Император пожелал мне доброй ночи и спросил меня с особым ударением: “Вы твердо решили ехать в Румынию?” Я ответил: “Да, сэр”, – удивляясь его вопросу» (Государь на фронте. Воспоминания. М., 2012. С. 151).

93

Гротен Павел Павлович (1870–1962) – генерал-майор Свиты императора, командир л. – гв. Конно-гренадерского полка. В 1916–1917 гг. при отъезде В. Н. Воейкова в Ставку временно замещал его в Царском Селе, выполняя обязанности дворцового коменданта.

94

Хабалов Сергей Семенович (1858–1924) – генерал-лейтенант (1910), военный губернатор Уральской области, наказной атаман Уральского казачьего войска. С 13 июня 1916 г. назначен главным начальником, а с 5 по 28 февраля 1917 г. – главнокомандующим Петроградским военным округом. Участвовал в подавлении мятежных выступлений в столице; 28 февраля арестован и заключен в Петропавловскую крепость; в сентябре Временным правительством освобожден из заключения, после чего эмигрировал.

95

Трегубов Сергей Николаевич (1866 – позднее 1940) – юрист, профессор Военно-Юридической академии, прокурор Петербургского окружного суда, старший юрисконсульт Министерства юстиции. Сенатор, с 1915 г. – директор 1-го департамента Министерства юстиции. В сентябре 1916 г. – консультант по военно-судебным вопросам в Царской Ставке (Могилев), помощник генерал-адъютанта Алексеева по гражданской части. После революции эмигрант.

96

Император Николай II кратко записал 27 февраля в дневнике: «В Петрограде начались беспорядки несколько дней тому назад; к прискорбию, в них стали принимать участие и войска. Отвратительное чувство быть так далеко и получать отрывочные нехорошие известия! Был недолго у доклада. Днем сделал прогулку по шоссе на Оршу. Погода стояла солнечная. После обеда решил ехать в Ц [арском] С [еле] поскорее, и в час ночи перебрался в поезд» (ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 265).

97

Поливанов Алексей Андреевич (1855–1920) – из дворян. Помощник военного министра с правами товарища министра (14.04.1906 – 24.04.1912). В 1907–1911 гг. поддерживал тесные отношения с лидером октябристов А. И. Гучковым. Генерал от инфантерии (1911), член Государственного совета (1912–1915), военный министр (1915–1916). После Октябрьского переворота большевиков – в РККА, был назначен в состав советской делегации для переговоров с поляками, но во время которых умер от тифа в Риге. По другой версии – застрелился, не выдержав позорных условий мира с Польшей. Автор воспоминаний и дневников.

98

См. текст телеграммы в разделе: «Приложения». События в Петрограде развивались стремительно. 27 февраля 1917 г. в здании Таврического дворца, в кабинете М. В. Родзянко в 12 часов дня открывается частное заседание Совещания Государственной думы с представителями фракций. На нем оглашается Высочайший Указ Правительствующему Сенату о прерывании заседаний Думы до апреля месяца. В самой Думе трудовик В. И. Дзюбинский, литовский народный социалист Н. С. Янушкевич и прогрессист князь С. П. Мансырев предложили пренебречь этим указом и объявить Думу Учредительным собранием. Однако, как известно, члены Думы вроде бы подчинились повелению царя, но создали Временный комитет Государственной думы (ВКГД), который имел своей первоначальной задачей водворение порядка в Петрограде. Как можно представить себе из повествования событий П. Н. Милюкова, то в третьем часу дня Государственная дума составила Временный комитет, включив в него: М. В. Родзянко (октябриста), В. Н. Львова (центр), П. Н. Милюкова (к.-д.), Н. В. Некрасова (к.-д.), В. А. Ржевского (прогрессиста), А. Ф. Керенского (трудовика, с марта – эсера), В. В. Шульгина (националиста), И. И. Дмитрюкова (октябриста), С. И. Шидловского (октябриста), М. А. Караулова (независимого), А. И. Коновалова (прогрессиста) и Н. С. Чхеидзе (социал-демократа). Стоит отметить, что ряд членов ВКГД входили в состав масонских лож. Связующим звеном их стал А. Ф. Керенский, который был не только членом ВКГД и заместителем председателя Петросовета, но и генеральным секретарем масонского Верховного Совета Великого Востока народов России. Некоторые члены ВКГД при этом, очевидно, руководствовались мыслью, высказанной В. В. Шульгиным: «Может быть два выхода: все обойдется – Государь назначит новое правительство, мы ему и сдадим власть. А не обойдется, так если мы не подберем власть, то подберут другие…» (Шульгин В. В. Дни. Л., 1925. С. 111).

99

См. раздел: «Приложения».

100

Львов Георгий Евгеньевич (1861–1925) – князь, крупный помещик, по образованию юрист, главный уполномоченный Всероссийского земского союза помощи больным и раненым воинам, член Верховного совета по призрению семей лиц, призванных на войну; гласный Московской городской думы. Примыкал к кадетам. После Февральской революции (до июля 1917 г.) глава двух первых кабинетов министров Временного правительства. После Октябрьской революции уехал в Сибирь, затем эмигрировал во Францию, где возглавлял «Русское политическое совещание» в Париже.

101

Таль Георгий Александрович фон – ротмистр л. – гв. Гусарского полка, позднее подполковник, комендант царского поезда. Участник Белого движения. С 1920 г. в эмиграции.

102

Невдаров – полковник, начальник дворцовой охраны.

103

Император Николай II кратко записал 28 февраля в дневнике: «Лег спать в 3¼, т. к. долго говорил с Н. И. Ивановым, кот. посылаю в Петроград с войсками водворить порядок. Спал до 10 час. Ушли из Могилева в 5 час. утра. Погода была морозная, солнечная. Днем проехали Вязьму, Ржев, а Лихославль в 9 час.» (ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 265).

104

Бубликов Александр Александрович (1875–1941) – инженер и чиновник путей сообщения. Депутат IV Государственной думы, фракция прогрессистов. В 1917 г. – комиссар по железнодорожному транспорту Временного правительства. Участвовал в аресте Николая II в Ставке в Могилеве и доставке его в Царское Село. После Октябрьской революции в эмиграции. Масон. Автор воспоминаний «Русская революция» (Нью-Йорк, 1918).

105

Греков – поручик, военный комендант Николаевского вокзала в Петрограде во время Февральской революции.

106

Суслов А. В. или А. Н. – заведующий отделом канцелярии Министерства Императорского двора.

107

Имеется в виду основная партийная принадлежность созданного нового Временного правительства. Кадет (к.-д.) – общепринятое обозначение члена партии конституционных демократов (партия народной свободы), образованной на основе ранее существовавших либеральных организаций: «Союза Освобождения» и «Союза земцев-конституционалистов» (в октябре 1905 г.). Партия представляла широкие круги либерально настроенной интеллигенции и находилась на левом фланге российского либерализма. Она первоначально выступала за преобразования существующего государственного строя, включая, при сохранении монархии, создание ответственного перед парламентом министерства, введение всеобщего, равного, прямого и тайного избирательного права и т. д. (О кадетской партии см.: Политические партии России: конец XIX – первая треть XX века. Энциклопедия. М., 1996; Протоколы Центрального комитета конституционно-демократической партии. 1905–1920. М., 1994–1998. Т. 1–3).

108

Керенский Александр Федорович (1881–1970) – депутат IV Государственной думы, председатель фракции трудовиков. С марта 1917 г. эсер. Известный масон. Во время Февральской революции член Временного комитета Государственной думы, товарищ председателя Исполкома Петросовета. Министр юстиции во Временном правительстве (2 марта – 5 мая 1917 г.). В 1-м и 2-м коалиционном правительствах (май – сентябрь) военный и морской министр, а с 8 июля по 25 октября министр-председатель, с 30 августа одновременно Верховный главнокомандующий. В дни Октябрьского переворота большевиков бежал из Петрограда, возглавил выступление верных ему воинских частей, но потерпел крах. С июня 1918 г. жил во Франции, с 1940 г. – в США. Автор многих трудов и воспоминаний.

109

Военно-промышленные комитеты – сеть комитетов, возникших на местах по инициативе IX съезда представителей промышленности и торговли (май 1915 г.). На комитеты возлагалась организация промышленности в интересах обороны страны. В июле 1915 года объединявший деятельность местных комитетов Центральный военно-промышленный комитет возглавили А. И. Гучков (председатель) и А. И. Коновалов (товарищ председателя). Созданные формально для решения задач, не носивших политического характера, союзы и военно-промышленные комитеты на деле развернули активную политическую деятельность, не только поддерживая основные требования парламентского «Прогрессивного блока», но зачастую добиваясь их радикализации.

110

Император Николай II записал 1 марта в дневнике: «Ночью повернули с М [алой] Вишеры назад, т. к. Любань и Тосно оказались занятыми восставшими. Поехали на Валдай, Дно и Псков, где остановился на ночь. Видел Рузского. Он, Данилов и Саввич обедали. Гатчина и Луга тоже оказались занятыми. Стыд и позор! Доехать до Царского не удалось. А мысли и чувства все время там! Как бедной Аликс должно быть тягостно одной переживать все эти события! Помоги нам, Господь!» (ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 265; Дневники императора Николая II. М., 1991. С. 625).

111

В работе Виктора Брачева «Победоносный Февраль» 1917 года: масонский след» имеются такие строки: «Что касается А. А. Бубликова, то его роль в истории с блокированием царского поезда /…/, конечно же, важна. Но сам А. А. Бубликов в масонской иерархии был сравнительно мелкая сошка. Подлинным организатором погони или, правильнее, блокирования царского поезда и предательское направление его в Псков – прямо в руки заговорщика Н. В. Рузского был член Верховного совета «Великого Востока народов России» Н. В. Некрасов» (Масоны и Февральская революция 1917 г. Сборник. М., 2007. С. 190–191). «Два момента особенно врезались в память, – вспоминал масон Н. В. Некрасов в 1921 году, – приказ командующему Балтийским флотом Непенину арестовать финляндского генерал-губернатора Зейна и погоня за царским поездом, которую мне довелось направлять из Государственной Думы, делая распоряжения А. А. Бубликову, сидевшему комиссаром в Министерстве путей сообщения» (Из следственных дел Н. В. Некрасова 1921, 1931 и 1939 гг. Публ. В. В. Шелохаева и В. В. Поликарпова // Вопросы истории. 1998. № 11–12. С. 20). Как пишет исследователь С. В. Куликов по этому поводу: «Руководя А. А. Бубликовым, Н. В. Некрасов, несомненно, выполнял план по задерживанию царского поезда, разработанный под руководством А. И. Гучкова» (Куликов Сергей. Февральская «революция сверху», или Фиаско генералов для «понунсиаменто». // Россия XXI. Общественно-политический и научный журнал. М., 2004. С. 152–153).

112

Фраза «Первое марта, проклятый и позорный день для России» подразумевает события 1 марта 1881 года, когда от бомбы «народовольцев» погиб реформатор и «Царь-Освободитель» Александр II (1818–1881).

113

Возможно, генерал-лейтенант Михаил Иванович Ушаков или Константин Михайлович Ушаков.

114

Данилов Георгий (Юрий) Никифорович (1866–1937) – генерал от инфантерии, в 1914–1916 гг. генерал-квартирмейстер штаба Верховного главнокомандующего, затем начальник штаба Северного фронта. Автор воспоминаний «На пути к крушению (Очерки из последнего периода русской монархии)» (Ганновер, 1928; Берлин, 1929).

115

Шереметьев Дмитрий Сергеевич (Димка Шереметев; 1869–1943) – граф, друг с детства Николая II. Флигель-адъютант Свиты императора (1896), полковник л. – гв. Кавалергардского полка (1896). С 1915 г. состоял при Государе в Ставке. Был женат на Ирине Илларионовне, урожденной графине Воронцовой-Дашковой (1872–1959). После Февральской революции в отставке. В период Гражданской войны в ходе крымской эвакуации был выборным президентом Русского комитета, который представлял интересы русских беженцев перед английскими и французскими властями. В 1919 г. эмигрировал в Италию. Возглавлял ассоциацию кавалергардов в Париже. В 1926–1929 гг. председатель Союза русских дворян. Умер в Риме. Автор мемуаров.

116

Регентство (лат. – правящий) – временное осуществление полномочий главы государства коллегиально (регентский совет) или единолично (регент) при малолетстве, болезни, отсутствии монарха.

117

Михаил Александрович (1878–1918) – вел. князь, младший брат Николая II, генерал-адъютант Свиты императора, генерал-лейтенант (с 1916). В 1899–1904 гг. – наследник престола до рождения цесаревича Алексея Николаевича. В 1898–1911 гг. служил в гвардии. Против воли императора в 1912 г. заключил морганатический брак с Н. С. Вульферт (урожденная Шереметевская, в первом браке Мамонтова, во втором Вульферт), которой позднее был дарован титул графини Брасовой. Имел сына Георгия (1910–1935), который унаследовал фамилию и титул матери. Михаил был вынужден проживать за границей, т. к. Государь запретил ему возвращение на родину, уволил с занимаемых должностей и подписал указ о передаче в опеку его имущества. Благодаря вмешательству матери, вдовствующей императрицы Марии Федоровны, братья помирились. С началом Первой мировой войны ему было дозволено вернуться в Россию. На фронте в Галиции командовал Кавказской (Дикой) конной дивизией, позднее 2-м кавалерийским корпусом, награжден Георгиевским крестом за храбрость. В конце 1916 г. назначен генерал-инспектором кавалерии. 3 марта 1917 г. отказался принять Российский Престол до решения Учредительного собрания. Подвергался аресту Временным правительством в дни «корниловского мятежа», а также Петроградским ВРК во время Октябрьского переворота. По постановлению Совнаркома в марте 1918 г. выслан в Пермь. В ночь с 12 на 13 июня 1918 г. похищен и расстрелян чекистами в окрестностях Перми. В советской периодической печати появилось сообщение об его побеге.

118

Император Николай II записал 2 марта в дневнике: «Утром пришел Рузский и прочел свой длиннейший разговор по аппарату с Родзянко. По его словам, положение в Петрограде таково, что теперь министерство из Думы будто бессильно что-либо сделать, т. к. с ним борется соц. – дем. партия в лице рабочего комитета. Нужно мое отречение. Рузский передал этот разговор в Ставку, а Алексеев всем главнокомандующим. К 2 ½ ч. пришли ответы от всех. Суть та, что во имя спасения России и удержания армии на фронте в спокойствии нужно решиться на этот шаг. Я согласился. Из Ставки прислали проект манифеста. Вечером из Петрограда прибыли Гучков и Шульгин, с кот. я переговорил и передал им подписанный и переделанный манифест. В час ночи уехал из Пскова с тяжелым чувством пережитого. Кругом измена и трусость, и обман!» (ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 265).

119

Председатель Гос. думы М. В. Родзянко, как свидетельствуют его воспоминания и многочисленные мемуары других политических деятелей, опасался, что его могут арестовать при свидании с императором.

120

Базили Николай Александрович (1883–1963) – камергер. С 1912 г. директор канцелярии МИД, в 1914–1917 гг. вице-директор и директор (с мая 1915 г.) дипломатической части канцелярии Штаба Верховного главнокомандующего. По поручению генерала М. В. Алексеева составил проект акта об отречении Николая II, который был подписан последним с некоторыми изменениями. В мартовские дни 1917 г. Базили посетил Петроград. В столице сделал доклады М. В. Родзянко, Г. Е. Львову, П. Н. Милюкову, А. И. Гучкову. С этого времени начинается его сближение с последним. В июле 1917 г. Базили становится советником Российского посольства в Париже. В 1918–1919 гг. принимал участие в создании и деятельности Русского политического совещания, направленного на объединение всех антибольшевистских сил в России и за границей. После окончания Гражданской войны занимался литературной деятельностью. С осени 1939 г. жил в Америке, служил в крупном банке (National City Bank of New York). С 1942 до конца 50-х годов работал в представительстве этого банка в Монтевидео (Уругвай).

121

Мария Федоровна (Мария София Фредерика Дагмара; 1847–1928) – дочь датского короля Христиана IX. С 1866 г. супруга императора Александра III, мать Николая II. Осуществляла высшее управление учреждениями ведомства императрицы Марии. По ее инициативе возникли Мариинские женские училища для малообеспеченных девушек-горожанок, являвшиеся промежуточной ступенью между начальными школами и средними учебными заведениями. После Февральской революции вместе с дочерью вел. княгиней Ксенией Александровной и ее мужем вел. князем Александром Михайловичем находилась на положении ссыльной в Крыму. Весной 1919 г. уехала с родственниками в Англию. Жила в Дании.

122

Брасова Наталья Сергеевна (урожд. Шереметевская, в первом браке Мамонтова, во втором – Вульферт; 1880–1952) – морганатическая супруга вел. князя Михаила Александровича, дочь известного московского адвоката Шереметевского. От брака с вел. князем имела сына Георгия Михайловича (1910–1931). В мае 1918 г. приезжала к мужу, находившемуся в ссылке в Перми. Ходатайствовала перед Совнаркомом об его освобождении. После инсценированного чекистами побега вел. князя Михаила Александровича была арестована в Гатчине. По ходатайству влиятельных лиц и ее друзей в сентябре 1918 г. была освобождена и тайно уехала на Украину, затем эмигрировала. Умерла в большой бедности в Париже.

123

Речь идет о ВКГД, избранном 27 февраля (12 марта) 1917 г. членами IV Государственной думы. В него вошли М. В. Родзянко (председатель), И. И. Дмитрюков, С. И. Шидловский (октябристы), В. Н. Львов (центрист), И. Н. Ефремов, М. А. Караулов, А. И. Коновалов, В. А. Ржевский (прогрессисты), П. Н. Милюков, Н. В. Некрасов (кадеты), А. Ф. Керенский (трудовик), Н. С. Чхеидзе (меньшевик), В. В. Шульгин (националист). До 2 (15) марта комитет выполнял функции правительства, пытался контролировать и влиять на обстановку в воинских частях Петроградского гарнизона, назначил комиссаров в государственные учреждения. Им было достигнуто соглашение с Исполкомом Петросовета о создании Временного правительства. Издавал «Известия Временного комитета». Упразднен 6 (19) октября 1917 г. Канцелярия комитета была закрыта советской властью 18 (31) декабря 1917 г.

124

Шульгин Василий Витальевич (1878–1976) – монархист, деятель правого крыла II–IV Государственных дум. Лидер фракции прогрессивных националистов. Редактор с 1911 г. газеты «Киевлянин», основанной его отцом. Позиция В. В. Шульгина в Думе и вне ее, правоконсервативная и охранительная, но без погромно-черносотенных крайностей, несмотря на антисемитизм, привела его в дни Первой мировой войны к членству в думском «Прогрессивном блоке», к соглашению с либеральной оппозицией и, в конечном счете, – к участию в качестве члена ВКГД, созданного 27 февраля 1917 г., в принятии отречений от престола Николая II и вел. кн. Михаила Александровича. Участник Белого движения на юге России, а затем – в эмиграции. В 1925–1926 гг. по фальшивому паспорту посетил СССР. С 30-х годов жил в Югославии. В 1937 г. отошел от политической деятельности. В 1944 г. был арестован советскими органами. Оставался в заключении во Владимире до 1956 г. После освобождения жил там же. Автор многих трудов: «Дни» (1925), «1920-й год» (1927), «Три столицы» (1927) и др.

125

Савич – правильно: Саввич Сергей Сергеевич (1863 – после 1919) – из дворян. С 1899 г. в Главном штабе. В 1905–1907 гг. начальник штаба Отдельного корпуса жандармов. Генерал от инфантерии (1915). В мае 1915 г. начальник штаба армий Юго-Западного фронта, позднее командир 16-го армейского (13.12.1915 – 16.10.1916) и 18-го армейского (с 8.10.1916) корпусов. Главный начальник снабжения армий Северного фронта (с 22.10.1916). В отставке с 9 мая 1917 г. Участник Белого движения на Севере России. В газете «Отечество» (Архангельск) 10–12 января 1919 г. были опубликованы его воспоминания, которые позднее появились под заглавием «Отречение от престола императора Николая» в журнале «Русская Летопись» (Кн. 3. Париж, 1922).

126

Здесь автор принижает роль А. И. Гучкова (1862–1936) в подготовке заговора среди военных по смещению Государя, что позднее было выяснено в ходе деятельности ЧСК (см.: Падение царского режима. Стенографические отчеты допросов и показаний, данных в 1917 г. в Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства. Т. I–VII. М. – Л., 1924–1927). После смерти Гучкова, а именно в августе, сентябре 1936 г. в газете «Последние новости» (Париж) публиковались записи его устных рассказов-воспоминаний. Полный вариант стенограмм этих рассказов был опубликован более чем полвека спустя: «Александр Иванович Гучков рассказывает…» Воспоминания председателя Государственной Думы и военного министра Временного правительства (М., 1993).

127

Следует отметить, что В. В. Шульгин, выступая 27 апреля 1917 года на заседании депутатов четырех Дум в Таврическом дворце, сказал: «Даже не желая этого, мы революцию творили. Потому, господа, нам от этой революции не отречься. Мы с нею связались, мы с нею спаялись и за нее несем ответственность» (Тальберг Н. Д. Неизвестная Россия. М., 1995. С. 212).

128

Текст протокола совещания с посланниками Государственной думы см. в разделе «Приложения».

129

Николай II записал 3 марта в дневнике: «Спал долго и крепко. Проснулся далеко за Двинском. День стоял солнечный и морозный. Говорил со своими о вчерашнем дне. Читал много о Юлии Цезаре. В 8.20 прибыл в Могилев. Все чины штаба были на платформе. Принял Алексеева в вагоне. В 9½ перебрался в дом. Алексеев пришел с последними известиями от Родзянко. Оказывается, Миша отрекся. Его манифест кончается четыреххвосткой для выборов через 6 месяцев Учредительного Собрания. Бог знает, кто надоумил его подписать такую гадость! В Петрограде беспорядки прекратились – лишь бы так продолжалось дальше» (ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 265).

130

Известно, что на имя Николая II адресовались две телеграммы, в которых командир 3-го конного корпуса граф Ф. А. Келлер, а также командир Гвардейского кавалерийского корпуса Хан Гуссейн Нахичеванский предлагали Государю себя и свои корпуса для подавления “мятежа”. Николай II не воспользовался этим шансом, очевидно, не желая давать повода к разжиганию гражданской войны.

131

Николай II с дороги в Могилев (со станции Сиротино, что находится в 45 км западнее Витебска) 3 марта в 14 ч. 56 мин. послал брату Михаилу следующую телеграмму: «Петроград. Его Императорскому Величеству Михаилу Второму. События последних дней вынудили меня решиться бесповоротно на этот крайний шаг. Прости меня, если огорчил тебя и что не успел предупредить. Остаюсь навсегда верным и преданным братом. Горячо молю Бога помочь тебе и твоей Родине. Ники» (См.: «Иллюстрированная Россия» (Париж). № 3. С. 5; Скорбный путь Михаила Романова. От престола до Голгофы. Документы, материалы следствия, дневники, воспоминания / Сост. В. М. Хрусталев, Л. А. Лыкова. Пермь, 1996. С. 41).

132

Дрентельн Александр Александрович фон (1868–1925) – окончил Петербургский университет и выдержал офицерский экзамен при 2-м военном Константиновском училище, поступил в л. – гв. Преображенский полк. Флигель-адъютант (1903), полковник (1910), штаб-офицер при Императорской главной квартире (1909–1915), командир л. – гв. Преображенского полка (с сентября 1915), генерал-майор Свиты императора (1915).

133

Николай II записал в дневнике 4 марта: «Спал хорошо. В 10 ч. пришел добрый Алек. Затем пошел к докладу. К 12 час. поехал на платформу встретить дорогую Мама, прибывшую из Киева. Повез ее к себе и завтракал с нею и нашими. Долго сидели и разговаривали. Сегодня, наконец, получил две телеграммы от дорогой Аликс. Погулял. Погода была отвратительная – холод и метель. После чая принял Алексеева и Фредерикса. К 8 час. поехал к обеду к Мама и просидел с нею до 11 ч.» (ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 265).

134

См. в разделе «Приложения» фрагменты дневниковых записей вдовствующей императрицы Марии Федоровны.

135

Шервашидзе Георгий Дмитриевич (1846–1918) – князь, принадлежал к роду владетелей Абхазии. Участник Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. Камергер (1886), тифлисский губернатор (1888–1898). Обер-гофмейстер (1899), обер-гофмаршал, состоявший при императрице Марии Федоровне (с 1898). Управляющий двором вдовствующей императрицы Марии Федоровны. В 1917–1918 гг. находился в Крыму с Романовыми.

136

Долгорукий Сергей Александрович (1872–1933) – князь. Служил в л. – гв. Конном полку (с 1895). Флигель-адъютант Свиты императора (1903). Генерал-майор (1915) Свиты, состоял при вдовствующей императрице Марии Федоровне. После революции – в эмиграции.

137

Менгден Зинаида Георгиевна (1878–1950) – графиня, фрейлина вдовствующей императрицы Марии Федоровны. С 1919 г. – в эмиграции. Умерла в Дании.

138

Петроградский совет рабочих депутатов (Петросовет) был образован 27 февраля 1917 г. До переезда в августе 1917 г. в Смольный размещался в Таврическом дворце. В Исполкоме Петросовета весной 1917 г. большинство мест принадлежало меньшевикам и эсерам. 1 марта в Исполком были избраны представители от солдат и матросов – образовался единый Совет рабочих и солдатских депутатов.

139

Вел. кн. Михаил Александрович проживал в это время у князя Путятина на Миллионной улице, а позднее в Гатчине.

140

Путятин Михаил Сергеевич (1861–1938) – князь, начальник Царскосельского Дворцового Управления (1911–1917). Наблюдал за работой по постройке Государева Феодоровского собора в Царском Селе. Под его редакцией вышел «Летописный и лицевой изборник Дома Романовых» (Вып. 1. М., 1913). В дни Февральской революции в его квартире находился вел. кн. Михаил Александрович, где состоялось совещание, на котором брат царя решил не принимать престол до решения Учредительного собрания. После революции Путятин эмигрировал во Францию. Член объединения Гвардейского Экипажа. Умер в Париже.

141

Милюков Павел Николаевич (1859–1943) – историк, публицист, один из организаторов партии кадетов и с 1907 г. председатель ее ЦК. Редактор газеты «Речь». Член Государственной думы III и IV созывов; в дни Февральской революции выступал за сохранение монархии. Министр иностранных дел в 1-м кабинете Временного правительства (до 2 мая 1917 г.). Вел борьбу с советской властью. С 1920 г. в эмиграции; возглавлял левых кадетов, редактировал газету «Последние новости» (Париж). В годы Второй мировой войны выступал против сотрудничества русской эмиграции с фашистами, приветствовал успехи Красной армии. Автор воспоминаний, трудов по истории России XVIII–XIX вв., Февральской и Октябрьской революций.

142

Учредительное собрание – представительное учреждение в России, впервые созданное на основе всеобщего избирательного права для установления формы правления и выработки конституции. Созданное после Февральской революции правительство называлось «временным» до открытия Учредительного собрания. Выборы прошли в ноябре – декабре 1917 г. Большевики получили только 24 %. 5 января 1918 г. оно начало работу, но на следующий день декретом ВЦИК было распущено, т. к. не признало власти Советов.

143

См. текст приказа № 1 в разделе «Приложения». Авторами приказа № 1 по гарнизону Петроградского военного округа являлись большевик Ю. М. Стеклов (1873–1941) и меньшевик Н. Д. Соколов (1870–1928). Приказ был принят военной секцией Исполкома Петросовета 1 марта 1917 года и опубликован в газете «Известия Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов» (№ 3. 2 марта 1917 г.).

144

Явленский Дмитрий Георгиевич (1866 —?) – действительный статский советник, с 20 февраля 1916 г. могилевский губернатор.

145

Николай II записал 5 марта в дневнике: «Ночью сильно дуло. День был ясный, морозный. В 10 ч. поехал к обедне, Мама приехала позже. Она завтракала и оставалась у меня до 3^1/4, Погулял в садике. После чая принял Н. И. Иванова, вернувшегося из командировки. Он побывал в Царском Селе и видел Аликс. Простился с бедным гр. Фредерикс [ом] и Воейковым, присутствие которых почему-то раздражает всех здесь; они уехали в его имение [в] Пензен [ской] губ. В 8 час. поехал к Мама к обеду» (ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 265).

146

Пильц Александр Иванович (1870–1944) – могилевский губернатор (1910–1916), товарищ министра внутренних дел, иркутский генерал-губернатор (1916). Участник Белого движения. С 1920 г. в эмиграции.

147

Максимович Константин Клавдиевич (1849–1919) – окончил Пажеский Его Величества корпус и Николаевскую академию Генштаба. В службу вступил 7 августа 1865 г. Определен в л. – гв. Конный полк. Участник русско-турецкой войны 1877–1878 гг. Кавалер золотого оружия. Генерал от кавалерии (1906), генерал-адъютант (1904) Свиты императора. Помощник командующего Императорской главной конторой (с 18.12.1915), член особого комитета по усилению военного флота на добровольные пожертвования (1917).

148

Саблин Николай Павлович (1880–1937) – контр-адмирал. Флигель-адъютант Свиты императора. Участник Русско-японской войны, служил на крейсере «Алмаз» во время Цусимского сражения. Старший офицер (с 1911) и командир императорской яхты «Штандарт» (1916), личный друг царской семьи. На фронте командовал морским батальоном Гвардейского Экипажа. В первые дни Февральской революции находился в столице, но вскоре оказался изолированным от Александровского дворца. После революции эмигрировал. Скончался в Париже. Автор воспоминаний.

149

Герарди Борис Андреевич (1870 —?) – окончил Тифлисское пехотное юнкерское училище. С 1890 г. подпоручик в 77-м пехотном Тенгинском полку. В 1898 г. переведен в отдельный корпус жандармов, с прикомандированием к Московскому губернскому жандармскому управлению. С 16 октября 1903 г. помощник начальника СПб. охранного отделения. С 28 апреля 1905 г. откомандирован в распоряжение дворцового коменданта и с 1 мая начальник дворцовой полиции. Полковник (1907). Иногда исполнял обязанности коменданта Императорского поезда. В дни Февральской революции просил разрешения ему вернуться в Царское Село.

150

Ратко – полковник дворцовой охраны Царской семьи.

151

В дневнике императрицы Александры Федоровны за ноябрь 1916 года нет сведений о приеме ею в Александровском дворце генерал-майора Д. Н. Дубенского. Если такая беседа имела место, то, вероятно, во время посещения Государыней и царскими детьми в середине ноября Ставки в Могилеве.

152

Петров Петр Васильевич (1858–1918) – тайный советник, чиновник по особым поручениям при Главном управлении военно-учебных заведений. Состоял при цесаревиче Алексее Николаевиче в качестве преподавателя русского языка и литературы, учил словесности дочерей Николая II.

153

Гиббс Сидней Иванович (Сиг; 1876–1963) – англичанин, в 1908 г. был приглашен преподавать английский язык вел. княжнам, гувернер наследника Алексея Николаевича. Добровольно последовал за Романовыми в сибирскую ссылку. В Екатеринбурге был отделен от царской семьи и отправлен в Тюмень, а оттуда перебрался в Тобольск. Возвратившись в Екатеринбург в августе 1918 г., дал следствию показания по делу об убийстве царской семьи. В январе 1919 г. был принят на службу секретарем к британскому Верховному комиссару в Омске. После Гражданской войны поселился в Китае, где в апреле 1934 г. принял православие, принял постриг и вскоре стал иеромонахом под именем Николай. Вернулся в Англию в 1937 г. После Второй мировой войны о. Николай основал в Оксфорде православный храм, который украсил иконами и предметами, принадлежавшими царской семье. Архимандрит.

154

Николай II записал 6 марта в дневнике следующее: «Утром был очень обрадован, получив два письма от дорогой Аликс и два письма от Марии. Их привезла жена кап. Головкина Л.-Гв. Финляндского полка. Погулял в садике. Мама приехала к завтраку. Посидели вместе до 3 ч. Гулял; опять началась метель. После чая принял Williams. К 8 ч. поехал к Мама в поезд» (ГА РФ, Ф. 601. Оп. 1. Д. 265). Стоит отметить, что одно из этих писем императрицы Александры Федоровны № 652 от 3 марта 1917 года, которое получил Государь в Могилеве, содержало такие строки: «Солнышко благословляет, молится, держится своей верой и ради своего мученика. Она ни во что не вмешивается, никого не видела из “тех” и никогда об этом не просила, так что не верь, если тебе что скажут. Теперь она только мать при больных детях. Не может ничего сделать из страха повредить, так как не имеет никаких известий от своего милого. Такая солнечная погода, ни облачка, – это значит: верь и надейся. Все кругом черно, как ночь, но Бог над всем. Мы не знаем путей его, ни того, как он поможет, но он услышит все молитвы. Я ничего не знаю о войне, живу отрезанная от мира. Постоянно новые, сводящие с ума известия – последнее, что отец отказался занимать то место, которое он занимал в течение 23 лет. Можно лишиться рассудка, но мы не лишимся; она будет верить в светлое будущее еще здесь, на земле, помни это. Только что был Павел [Александрович] – рассказал мне все. Я вполне понимаю твой поступок, о, мой герой! Я знаю, что ты не мог подписать противного тому, в чем ты клялся на своей коронации. Мы в совершенстве знаем друг друга, нам не нужно слов, и клянусь жизнью, мы увидим тебя снова на твоем престоле, вознесенным обратно твоим народом и войсками во славу твоего царства. Ты спас царство своего сына, и страну, и свою святую чистоту, и (Иуда Рузский) ты будешь коронован самим Богом на этой земле, в своей стране. Обнимаю тебя крепко и никогда не дам им коснуться твоей сияющей души. Целую, целую, целую, благословляю тебя и всегда понимаю тебя. Женушка» (ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 1151. Л. 502–504).

155

Петрово-Соловово Борис Михайлович (1861–1925) – из дворян Тамбовской губернии. Флигель-адъютант (1902–1905), генерал-майор (1905) с зачислением в Свиту императора. Командир л. – гв. Гусарского Его Величества полка (24.09.1905 – 11.08.1907). Командир 1-й бригады 1-й гвардейской кавалерийской дивизии (30.11.1907 – 24.01.1914). Во время мировой войны генерал для поручений при Верховном главнокомандующем (с 25.07.1914). Уволен от службы по болезни в сентябре 1917 г. Позднее в эмиграции.

156

Корнилов Лавр Георгиевич (1870–1918) – генерал от инфантерии (1917). Участник Русско-японской и Первой мировой войн. Бежал из австрийского плена. Командующий войсками Петроградского военного округа (март – апрель 1917 г.); принимал участие в аресте Государыни Александры Федоровны в Царском Селе. Верховный главнокомандующий (19.07–27.08.1917 г.). Один из создателей Добровольческой армии и ее командующий. Погиб во время 1-го Кубанского похода под Екатеринодаром 31 марта (13 апреля) 1918 г. Позднее его труп был сожжен красноармейцами и уничтожен.

157

Петроградский военный округ в 1917 г. включал: Петроградскую, Новгородскую, Олонецкую, Архангельскую, Вологодскую губернии, Финляндию и некоторые уезды Ярославской и Тверской губерний. Штаб округа находился в Петрограде. Численность войск округа на 1 февраля 1917 г. составляла около 715 тыс. человек, на 1 сентября 1917 г. 640 тыс. Главнокомандующим округом с 5 по 28 февраля 1917 г. был генерал С. С. Хабалов, затем генералы Л. Г. Корнилов, П. А. Половцев, О. П. Васильковский, полковник Г. П. Полковников. Войска округа явились одной из основных сил Февральской и Октябрьской революций в Петрограде.

158

На самом деле просьба Николая II состояла из 4 пунктов, один из которых был проигнорирован Временным правительством. (См. в разделе «Приложения» записку царя от 4 марта и ответную телеграмму Временного правительства в Ставку от 6 марта).

159

Монарх, монархия – государство во главе с монархом – единоличным правителем, как правило, получающим власть по наследству (князь, царь, король, император и т. д.). Различают неограниченную (абсолютизм) и ограниченную (конституционную, парламентарную), где власть монарха ограничена парламентом и статьями Конституции.

160

Николай II записал 7 марта в дневнике: «Получил еще два письма от дорогой Аликс, привезенные двумя офицерами Конвоя. В 11 час. принял Williams, Janin, Ryckel; все так тепло и участливо относятся. Завтракала Мама, просидел с нею до 2½ ч. Принял Coanda, Romei, Marcengo и Лонткевича. Погулял около часа. Погода была мягкая, но целый день шел снег. После чая начал укладывать вещи. Обедал с Мама и поиграл с ней в безик» (ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 265. Л. 72).

161

Нольде – барон, поручик, адъютант генерал-майора С. А. Цабеля.

162

Туманов Георгий Николаевич (1880–1917) – князь, полковник, делопроизводитель Главного управления Генерального штаба (ГУГШ). Участник Февральской революции. Генерал-майор (1917), в мае – октябре 1917 г. – помощник военного министра. Убит во время Октябрьского переворота большевиков в Петрограде 25 октября 1917 г. Масон.

163

Прощальный приказ по войскам 7 марта 1917 года см. в разделе «Приложения».

164

Николай II записал 8 марта в дневнике: «Последний день в Могилеве. В 10^1/4 ч. подписал прощальный приказ по армиям. В 10^1/2 ч. пошел в дом дежурства, где простился со всеми чинами штаба и управлений. Дома прощался с офицерами и казаками конвоя и Сводного полка – сердце у меня чуть не разорвалось! В 12 час. приехал к Мама в вагон, позавтракал с ней и ее свитой и остался сидеть с ней до 4^1/2 час. Простился с ней, Сандро, Сергеем [Михайловичем], Борисом и Алеком. Бедного Нилова не пустили со мною. В 4.45 уехал из Могилева, трогательная толпа людей провожала. 4 члена Думы сопутствуют в моем поезде!

Поехал на Оршу и Витебск.

Погода морозная и ветреная.

Тяжело, больно и тоскливо» (ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 265. Л. 73).

165

Недавно вышли на русском языке в России воспоминания генерал-майора Британской армии, главы Британской военной миссии при Ставке Верховного главнокомандующего (Могилев) сэра Джона Хэнбери-Уильямса (1859–1946) «Император Николай II, каким я его знал» (Лондон, 1922; М., 2012). В них, в частности, по поводу описываемых событий генералом отмечалось: «Жанен, де Риккель и я сделали все, что было в наших силах, но наши попытки сопровождать Императора в Царское Село были пренебрежительно отвергнуты» (См.: там же. С. 171).

166

Дежурный генерал при Верховном главнокомандующем П. К. Кондзеровский (1869–1929) так описал эти события в воспоминаниях: «Отъезд Государя в Царское Село ожидается… Утром меня вызвал генерал Алексеев и сказал, что никто на вокзал ехать не должен, что поедет он один. Когда я стал ему возражать, указывая, что нельзя же нам запретить проводить своего Государя, генерал Алексеев сказал, что это желание самого Государя, чтобы никто из чинов штаба его не провожал. “Раз это воля Его Величества, – сказал я, – то, конечно, она будет исполнена, я сейчас сообщу об этом всем по телефону”. Таким образом, никто из чинов штаба Государя не провожал (в записках генерала Дубенского обратное указано ошибочно). Когда генерал Алексеев вернулся с вокзала, я прошел к нему и попросил рассказать, как произошел отъезд Государя.

Надо сказать, что в этот день утром из Петербурга приехали специально для сопровождения Его Величества четыре комиссара.

Я их не видел и фамилий их не помню. Когда генерал Алексеев приехал на вокзал, то они ему объявили, что генерал-адъютант Нилов подлежит исключению из числа лиц, которые могут сопровождать Государя. Затем они объявили генералу Алексееву, чтобы он предупредил Государя, что он должен считать себя на положении арестованного.

Генерал Алексеев сказал мне, что он попробовал протестовать, но ему ответили, что по этому поводу получены определенные указания.

Сначала генерал Алексеев не хотел брать на себя передачу Его Величеству этого тяжелого поручения, но потом решил, что Государю легче будет выслушать это от него, а не от комиссаров, и потому пошел доложить Его Величеству, что он должен считать себя арестованным. По словам Алексеева, Государь принял эту весть вполне спокойно, известие же о недопущении Нилова его сопровождать очень огорчило Государя.

Его Величество тепло простился с адмиралом, который был страшно взволнован и, по своему обыкновению, бранился, не стесняясь.

При прощании адмирал Нилов поцеловал руку Его Величества». (См.: Кондзеровский П. К. В Ставке Верховного. Воспоминания дежурного генерала при Верховном Главнокомандующем. Избранные главы. Париж, 1967; М., 2012. С. 263–265).

167

Ольденбургский Александр (Александр-Фридрих-Константин) Петрович (Алек; 1844–1932) – принц, с 1868 г. был женат на Евгении Максимилиановне, урожденной герцогине Лейхтенбергской. Имел сыновей Петра и Константина. Лютеранин. Генерал от инфантерии, сенатор, член Государственного совета. Генерал-адъютант Свиты императора Николая II. Занимался обустройством первых в России черноморских курортов. В годы Первой мировой войны занимал должность верховного начальника санитарной и эвакуационной части. С 22 марта 1917 г. был уволен Временным правительством. После революции эмигрировал, скончался во Франции.

168

Депутаты Гос. думы, прибывшие в Могилев: Александр Александрович Бубликов, Василий Михайлович Вершинин, Семен Федорович Грибунин и Савелий Андреевич Калинин.

169

Постановление Временного правительства о лишении свободы бывшего императора см. в разделе «Приложения».

170

Мария Федоровна 8/21 марта 1917 г. записала в своем дневнике: «Сегодня один из самых горестных дней в моей жизни! Я рассталась с моим любимым Ники! В первую половину дня видела Вельяминова. Я долго с ним разговаривала. После 12 пришел Ники – проститься со Штабом и остальными. В особенности тяжело ему было расстаться со своим любимым Конвоем. Пообедали у меня в поезде: Борис и мои. Был и командир полка (правильно: батальона. – В.Х.) георгиевских кавалеров генерал Иванов. Какой бесподобный человек! Он произвел на меня прекрасное впечатление. Ники попрощался с ним и передал приветствие георгиевским кавалерам. Сидели вместе до 5 часов – пока он не ушел. Какое ужасное, горестное прощание! Да поможет ему Бог! Смертельная усталость от всего. Нилову с Ники ехать не позволили. Какая досада! Большая часть свиты остается в Могилев. С Ники поедут только Лейхтенбергский, В. Долгоруков, Кира, проф. Федоров. Как все это печально сознавать!» (Дневники императрицы Марии Федоровны. 1914–1920, 1923 годы. М., 2005. С. 177)

171

Ознобишин Владимир Николаевич (1876–1931) – в службе с 1895 г., офицером с 1897 г. Полковник л. – гв. Преображенского полка. Остался в СССР. Осужден в 1925 г. по процессу «Преображенцев» и выслан в Вологодскую обл. Репрессирован в 1931 г. по делу «Весна».

172

Старицкий Михаил Иванович (1868–1935) – капитан л. – гв. Преображенского полка (1905), затем камергер, член совета Главного управления по делам печати. Участник Белого движения на юге России. Подполковник в отставке. С 1920 г. – в эмиграции в Египте, преподавал во французском лицее. Умер 30 марта 1935 г. в Каире.

173

Четыреххвостка – сокращенное название демократической либеральной системы, включающей четыре требования: всеобщее, равное, прямое и тайное избирательное право.

174

Плющевский-Плющик Юрий Николаевич (1877–1926) – генерал-майор. Участник Русско-японской войны 1904–1905 гг. Служил в л. – гв. Семеновском полку, в 1907–1915 гг. на штабных должностях. Участник Первой мировой войны: полковник, с декабря 1915 г. командир полка, в 1917 г. генерал для поручений в штабе Верховного главнокомандующего. Участник Белого движения на юге России. Эмигрировал в 1920 г. в Югославию, затем жил во Франции.

175

Борисов Вячеслав Евстафьевич (1861–1941) – генерал-лейтенант (1915), военный историк. В молодые годы был сослуживцем М. В. Алексеева по 64-му пехотному Казанскому полку; в 1910 г. генерал-квартирмейстер окружного штаба Виленского военного округа. В 1910–1914 в отставке. Вновь определен на службу во время Первой мировой войны. Генерал-лейтенант (6.12.1915), был одним из ближайших советников по оперативной части генерала Алексеева, генерал для поручений при штабе Верховного главнокомандующего (1916–1917). Позднее – в распоряжении начальника Генштаба. С 1918 г. – в РККА, оказывал помощь в период отражения нашествия кайзеровских войск в феврале – марте 1918 г. Будучи преподавателем Академии Генерального штаба РККА, уехал в командировку на Украину, в Советскую Россию не вернулся. После Гражданской войны проживал в эмиграции (с 1920), в Югославии. Автор ряда работ по истории Первой мировой войны.

176

Петр Николаевич (1864–1931) – вел. князь, двоюродный дядя Николая II. Женат с 1889 г. на вел. княгине Милице Николаевне (1866–1953), урожденной княжне Черногорской. От брака имел сына Романа и трех дочерей. Шеф л. – гв. Гренадерского саперного батальона. Имел звание генерал-лейтенанта (1908), генерал-адъютант. В годы Первой мировой войны состоял при Ставке Верховного главнокомандующего, а при переводе вел. князя Николая Николаевича на Кавказ последовал за ним. После Февральской революции на положении ссыльного проживал в имении Дюльбер в Крыму. Эмигрировал в 1919 г. Скончался в Антибе (Франция).

177

Роман Петрович (1896–1978) – князь имп. крови, старший сын вел. князя Петра Николаевича (1864–1931) и вел. княгини Милицы Николаевны (1866–1951). Подпоручик Инженерного корпуса. В Первую мировую войну с октября 1916 года находился на Кавказском фронте при своем дяде вел. князе Николае Николаевиче. В 1919 году эмигрировал из Крыма вместе с родителями. В эмиграции жил в Риме. Один из основателей «Объединения рода Романовых». Скончался 23 октября 1978 года, похоронен на некатолическом кладбище для иностранцев Тестаччо в Риме.

178

Лейхтенбергский Сергей Георгиевич (1890–1974) – герцог, князь Романовский. Старший лейтенант, флигель-адъютант Свиты императора (1912). Участник Первой мировой войны, служил на Черном море. Участник Гражданской войны, капитан 2-го ранга. В эмиграции проживал в Италии.

179

Орлов Владимир Николаевич (1868–1927) – князь, флигель-адъютант (1903). В 1901–1906 гг. помощник начальника, в 1906–1915 гг. начальник Военно-походной канцелярии императора, генерал-майор Свиты Николая II (1909), генерал-лейтенант (1915). Уволен с должности 27 апреля 1915 г. в распоряжение наместника на Кавказе, с 16 ноября того же года помощник его по гражданской части. После Февральской революции поселился в Крыму. Позднее в эмиграции. Оказывал содействие следователю по особо важным делам Н. А. Соколову в выяснении обстоятельств гибели царской семьи. Умер в Париже.

180

Крупенский Матвей Егорович (1859 —?) – окончил Николаевское кавалерийское училище. Определен в л. – гв. Гусарский Его Величества полк. Полковник (1896). Адъютант вел. князя Николая Николаевича. Генерал-майор по гвардейской пехоте (1905). С 6 ноября 1904 г. состоял при вел. князе Николае Николаевиче (1904–1913). До осени 1915 г. находился в Ставке, а затем вместе с вел. князем Николаем Николаевичем перевелся на Кавказ. Генерал-лейтенант по гвардейской кавалерии.

181

Хан Гуссейн-Нахичеванский или Нахичеванский Хан-Гуссейн Али (1863–1919) – хан, генерал-адъютант (1915), генерал от кавалерии (1916). Участник Русско-японской войны 1904–1905 гг. Награжден орденом Св. Георгия 4-й ст. Генерал-майор Свиты императора (1911). В годы Первой мировой войны командовал 2-й гвардейской кавалерийской дивизией в армии Ренненкампфа. В тяжелых августовских боях был ранен в руку, но поле боя не покинул. Награжден орденом Св. Георгия 3-й ст. С 9 апреля 1916 г. – командир Гвардейского кавалерийского корпуса. В марте 1917 года, наряду с графом Келлером, послал телеграмму царю с выражением поддержки. В конце 1917 г. уехал в Финляндию. По одним сведениям, погиб в начале революции. По другим сведениям, Хан Нахичеванский, взятый в сентябре 1918 г. большевиками заложником, был вместе с вел. князьями заключен в Петропавловскую крепость и расстрелян.

182

Юсупов Феликс Феликсович (младший; 1887–1967) – князь, граф Сумароков-Эльстон, представитель старинной аристократической фамилии. В 1914 г. женился на племяннице Николая II княжне Ирине Александровне. В декабре 1916 г. был одним из организаторов и участников убийства Григория Распутина, за что выслан под надзор полиции в свое имение Ракитское Курской губернии. После Февральской революции переехал с семьей в Крым. Эмигрировал во Францию, где написал ряд мемуаров.

183

Янушкевич Николай Николаевич (1868–1918) – генерал от инфантерии (1914). Заместитель начальника канцелярии Военного министерства (1911–1913). С марта 1914 г. – начальник Генштаба, с 19 июля того же года – начальник штаба Верховного главнокомандующего (1914–1915), помощник по военной части наместника на Кавказе вел. князя Николая Николаевича (с августа 1915), а затем – главный начальник снабжения Кавказской армии. После Октябрьского переворота большевиков арестован и отправлен в Петроград, но по дороге убит конвоирами.

184

Текст телеграммы см. в разделе «Приложения».

185

На обложке стенограммы допроса (ГА РФ. Ф. 1467) генерал-майора Д. Н. Дубенского имеется примечание известного поэта Александра Блока (1880–1921), который одно время был секретарем ЧСК Временного правительства, где значится: «Цитаты из дневника Д. Н. Дубенского сверены с подлинниками только до стр. 18 (включительно). Пропуски на страницах 35, 36, 40, 51, 52». Редактировала стенограммы допроса Дубенского мать А. А. Блока писательница Александра Андреевна (урожденная Бекетова), по второму мужу Кублицкая-Пиоттух (1860–1923).

186

Секретев Петр Иванович – генерал-майор, начальник военной автомобильной школы в Петрограде и заведующий всеми автомобильными ротами на фронте. После Февральской революции находился под арестом в Трубецком бастионе Петропавловской крепости (камера № 54) с 3 марта по 31 октября 1917 г.

187

Беляев Михаил Алексеевич (1863–1918) – генерал от артиллерии. Участник Русско-японской войны. Во время Первой мировой войны – начальник Генштаба. В июне 1915 г. назначен помощником военного министра; на этом посту оставался до осени 1916 г., когда был назначен членом Военного совета. В январе 1917 г. сменил генерала Д. С. Шуваева в должности военного министра, которым оставался до 1 марта, т. е. до ареста Временным правительством. В 1918 г. арестован и расстрелян по приговору ВЧК.

188

Добровольский Николай Александрович (1854–1918) – окончил Петербургский университет. В 1897–1900 гг. вице-губернатор Гродно, с 1900 г. губернатор. Тайный советник, сенатор (1906). Министр юстиции (20.12.1916 – 27.02.1917). Арестован в феврале 1917 г. Временным правительством по обвинению во взяточничестве, но в ходе следствия обвинение было снято. Убит большевиками в Пятигорске.

189

Манус Игнатий Порфирьевич (1860–1918) – петроградский 1-й гильдии купец, крупный банкир, финансовый делец, участвовал в кружке князя Мещерского, сотрудник «Гражданина» (под псевдонимом «Зеленый»). Один из известных финансистов в России, его состояние оценивалось в 30 млн рублей. Владел наибольшим числом акций Международного коммерческого банка. Директор правления товарищества Петроградского вагоностроительного завода, член совета Сибирского торгового банка и т. д. Познакомился с Г. Е. Распутиным. Представлял ему денежные средства на благотворительные цели. Имел влияние на министра финансов П. Л. Барка. В годы Первой мировой войны обвинен в шпионаже в пользу Германии. Французский посол Морис Палеолог считал Мануса раздатчиком немецких субсидий, а генерал Д. Н. Дубенский называл его «душой всех друзей немцев». 4 июля 1918 года арестован ВЧК. 30 октября 1918 г. приговорен к расстрелу с конфискацией имущества.

190

Председателем ЧСК был Муравьев Николай Константинович (1870–1936) – адвокат, присяжный поверенный из Москвы. Относил себя к независимым беспартийным социалистам, член Тверского окружного земства (конец 1890-х). Стал известен по ряду политических процессов 1896–1917 гг. Друг В. А. Маклакова и А. Ф. Керенского. Во время Первой мировой войны взял на себя защиту интересов немецких фирм в России. В 1916 г. член Московской Городской думы. За участие в революционном движении подвергался неоднократно арестам и ссылкам. 4 марта 1917 г. назначен председателем «Чрезвычайной Следственной Комиссии для расследования противозаконных по должности действий бывших министров, главноуправляющих и прочих высших должностных лиц как гражданского, так и военного и морского ведомств» (ЧСК), с правами товарища министра юстиции. Меньшевик. Масон. ЧСК продолжала свою работу и при большевиках до конца 1917 г. Позднее часть ее материалов была издана: «Падение царского режима. Стенографические отчеты допросов и показаний, данные в 1917 г.» (Л., 1924–1927. Т. 1–7). После октября 1917 г. служащий Наркомпроса, ВСНХ, член московской коллегии защитников. В 1918–1922 гг. председатель Комитета политического Красного Креста. Выступал на различных политических процессах. Участвовал в работе Всесоюзного общества политкаторжан и ссыльнопоселенцев. В 1930 г. вышел из Коллегии защитников. Позднее был репрессирован.

191

Юсупов Феликс Феликсович (младший; 1887–1967) – князь, граф Сумароков-Эльстон, представитель старинной аристократической фамилии. В 1914 г. женился на племяннице Николая II княжне Ирине Александровне. В декабре 1916 г. был одним из организаторов и участников убийства Григория Распутина, за что выслан под надзор полиции в свое имение Ракитское Курской губернии. После Февральской революции переехал с семьей в Крым. Эмигрировал во Францию, где написал ряд мемуаров.

192

Щербатов Николай Борисович (1868–1948) – князь, член Государственного совета (с 30 сентября 1912) от полтавского земства; принадлежал к группе правого центра. Главный управляющий государственным коннозаводством (1913–1915). С 5 июня по 26 сентября 1915 г. – управляющий МВД и главный начальствующий Отдельным корпусом жандармов. Министр внутренних дел (июнь – сентябрь 1915). Во время войны уничтожил черту оседлости для евреев-беженцев. На частных собраниях с Поливановым и Кривошеиным обсуждал меры борьбы с председателем Совета министров Горемыкиным. После отставки с поста министра вновь избран членом Государственного совета. После в эмиграции.

193

Феденко Иван Иванович – делопроизводитель 2-го делопроизводства (придворная цензура, принятие прошений на Высочайшее Имя, принятие под покровительство Августейших Особ различных установлений, утверждение уставов художественных училищ и обществ и др.) канцелярии Министерства Императорского двора, статский советник.

194

Глинка-Янчевский Станислав Казимирович (1844–1921) – предприниматель, публицист консервативного направления. Окончил Николаевское инженерное училище и в 1862 г. был зачислен в Инженерную академию. На старшем курсе арестован и содержался в заключении 2 г. 8 мес. за «недонесение начальству о преступных намерениях товарищей». В 1866–1875 гг. занимался в Туркестане коммерческими предприятиями. Редактор газеты «Земщина», организатор фракции правых в Государственной думе.

195

«Речь» (СПб., 1906–1918) – ежедневная газета с приложениями, центральный орган кадетской партии. Выходила в Петербурге с февраля 1906 г., пользовалась популярностью в среде либерально-буржуазной интеллигенции. Закрыта Петроградским ВРК 26 октября 1917 г., после чего выходила под названиями «Наша речь», «Свободная речь», «Век», «Новая речь», «Наш век», сохраняя антибольшевистское направление. Окончательно закрыта в 1918 г. (См.: Русская периодическая печать (1895 – октябрь 1917 гг.). М., 1957).

196

Обручев Николай Николаевич (1830–1904) – из дворян Петербургской губернии. С 1867 г. член и управляющий делами Военно-учебного комитета. Генерал-майор свиты (1871). Генерал-лейтенант (1873). Участник Русско-турецкой войны 1877–1878 гг., награжден орденом св. Георгия 3-й ст. Генерал-адъютант (1878). Военный теоретик. Профессор Николаевской академии Генштаба (1881–1897). Генерал от инфантерии (1887). Помощник начальника (1881), начальник Главного штаба Военного министерства и председатель Военно-ученого комитета (1881–1897). Член Государственного совета (1897–1904), почетный член Академии наук.

197

Мищенко Павел Иванович (1853–1919) – генерал-адъютант Свиты императора, генерал от артиллерии. Участник Русско-японской войны, в 1911–1912 гг. войсковой наказной атаман Войска Донского. Во время Первой мировой войны командовал армейским корпусом на Западном фронте, позднее на Кавказе.

198

Дмитрий Павлович (1891–1942) – вел. князь, внук императора Александра II, сын вел. князя Павла Александровича и вел. княгини Александры Георгиевны, урожденной принцессы греческой, двоюродный брат императора Николая II. Прошел курс пехотной подготовки в л. – гв. Царскосельском стрелковом полку и окончил Офицерскую кавалерийскую школу. Службу начал корнетом в л. – гв. Конном полку. Флигель-адъютант Свиты императора Николая II (1912). Принимал участие в Первой мировой войны. С сентября 1914 г. по декабрь 1915 г. ординарец главнокомандующего армиями Северо-Западного, затем Западного фронтов. Штабс-ротмистр (1916) л. – гв. Конного полка. Награжден орденом Св. Георгия 4-й ст. С мая 1916 г. ординарец при штабе 1-й гвардейской кавалерийской дивизии. Принимал участие в заговоре убийства Распутина, выслан в Персию на фронт в отряд генерала Баратова. После революции в эмиграции в Англии, Франции и США.

199

Трепов Александр Федорович (1862–1928) – младший сын бывшего санкт-петербургского градоначальника Ф. Ф. Трепова, в которого в 1878 г. стреляла Вера Засулич. Окончил Пажеский корпус. Егермейстер. Член Государственного совета (1914–1917), член Особого совещания по обороне (с 1915). Министр путей сообщения (с октября 1915), председатель Совета министров (10 ноября – 27 декабря 1916). Боролся с влиянием Распутина при Императорском дворе. 27 декабря 1916 г. уволен в отставку. После революции в эмиграции. С 1921 г. – член Высшего монархического совета в Париже. Скончался в Ницце.

200

Курлов Павел Григорьевич (1860–1923) – генерал-лейтенант в отставке, бывший товарищ министра внутренних дел и главный начальствующий отдельного корпуса жандармов. Во время Первой мировой войны был вновь принят на службу. Занимал ряд гражданских и военных должностей в Прибалтийском крае. 23 октября 1916 г. назначен товарищем министра внутренних дел. Уволен 25 октября 1916 г. Арестован после Февральской революции при Временном правительстве, освобожден при большевиках. В 1918 г. уехал за границу. В эмиграции в Германии. Автор воспоминаний.

201

Штюрмер Борис Владимирович (1848–1917) – окончил Петербургский университет. В 1892 г. причислен к МВД. Член Государственного совета (с 1904). Новгородский (1894–1896) и ярославский (1896–1902) губернатор, директор Департамента общих дел МВД (1902–1904). С 20 апреля 1916 г. председатель Совета министров (январь – ноябрь 1916) и одновременно министр внутренних дел (март – июль 1916), затем министр иностранных дел (июль – ноябрь 1916). Уволен в отставку 10 ноября 1916 г. в связи с предъявленным ему оппозицией обвинением в германофильстве и подготовке сепаратного мира. После Февральской революции арестован, умер 2 сентября 1917 г. в Петропавловской крепости.

202

Вероятно, имеется в виду Чернышев Константин Николаевич – надворный советник, чиновник особых поручений при управлении кабинетом Его Величества.

203

Оболенский Александр Николаевич (1872–1924) – князь. Командир 1-го батальона л. – гв. Преображенского полка, флигель-адъютант Свиты императора (1905). Петроградский градоначальник (июль 1914 – октябрь 1916). 25 октября 1916 г. был уволен от этой должности с зачислением в Свиту императора (1916). Во время Гражданской войны участвовал в походе генерала Н. Н. Юденича на Петроград. С 1920 г. во Франции, скончался в Париже.

204

Гвардейский Экипаж – образован 16 февраля 1710 г. Петром I. Был расквартирован в Санкт-Петербурге. Казармы находились на Екатерининском канале (Екатерингофский пр., д.22). Праздник (храмовый) – 6/19 декабря, память Святителя Николая Чудотворца. Храмом Гвардейского Экипажа был Никольский Морской собор в Петербурге. Цесаревич Николай Александрович и ряд вел. князей числился в списках Гвардейского Экипажа. На январь 1917 г. в нем числилось 4400 моряков. Экипаж готовил пополнение для гвардейских кораблей. В дни Февральской революции вел. князь Кирилл Владимирович явился во главе Гвардейского Экипажа к стенам Государственной думы и поддержал ее, чем нарушил присягу. См. раздел «Приложения» (воспоминания графини М. Э. Клейнмихель и др.).

205

Гурко Василий Иосифович (1864–1937) – в начале Первой мировой войны в чине генерал-лейтенанта командовал 1-й кавказской дивизией, позднее армейским корпусом. С назначением генерала П. А. Плеве главнокомандующим армиями Северного фронта принял от него 5-ю армию. Во время болезни (с октября 1916 г. по февраль 1917 г.) генерала М. В. Алексеева он исполнял обязанности начальника штаба Верховного главнокомандующего. После Февральской революции недолго числился главнокомандующим армиями Западного фронта, но был отстранен Временным правительством. В сентябре 1917 г. эмигрировал. Автор воспоминаний.

206

Шуваев Дмитрий Савельевич (1854–1937) – генерал от инфантерии, военный министр (17.03.1916 – 3.01.1917). Принадлежал к либеральному крылу царского правительства. Член Государственного совета (с 3.01.1917). С 1918 г. служил в Красной армии. Преподавал на курсах командного состава (1918–1920). В 1922 г. – преподаватель тактики на курсах «Выстрел». Позднее был репрессирован.

207

Катенин Александр Алексеевич (1875 —?) – действительный статский советник, камергер, и. д. начальника главного управления по делам печати (с 1915), член совета МВД (с 1915). С 1917 г. начальник Главного управления по делам печати.

208

Бенкендорф Александр Константинович фон (1849–1916) – граф, дипломат, гофмейстер, церемониймейстер, действительный статский советник. Русский посланник в Копенгагене (1897–1902), чрезвычайный и полномочный посол в Лондоне (январь 1902 – июль 1916). Умер в конце 1916 г. в Лондоне.

209

Сазонов Сергей Дмитриевич (1860–1927) – государственный деятель, дипломат. С 1883 г. работал в МИД. Советник посольства в Лондоне (1904–1906), в 1907 г. посланник в Вашингтоне. С 26 мая 1909 г. товарищ министра иностранных дел и министр иностранных дел. Член Государственного совета по назначению (1 января 1913). Стремительным взлетом своей карьеры обязан своему близкому родственнику П. А. Столыпину (на сестре жены которого Анне Борисовне Нейдгардт был женат). В Совете министров принадлежал к либеральному крылу и пользовался доверием союзников, а также значительной популярностью среди общественности, стремившейся к доведению войны «до победного конца». В 1914–1916 гг. вел переговоры с Англией и Францией о сотрудничестве и условиях будущего мира. Был в числе министров, считавших, что царское правительство должно опираться на Государственную думу, высказывался за автономию Польши. Все это предопределило его отставку. С 12 января 1917 г. назначен посолом в Лондон. После Февральской революции посол Временного правительства в Англии. Участник Белого движения. После 1920 г. в эмиграции. Похоронен на русском кладбище в Ницце. Автор «Воспоминаний» (Париж – Берлин, 1927; М., 1991).

210

Ольга Николаевна (Ольга; 1895–1918) – вел. княжна, старшая дочь Николая II и Александры Федоровны. Являлась шефом ряда гвардейских полков русской армии. В годы Первой мировой войны окончила курсы сестер милосердия и ухаживала за ранеными офицерами в собственном лазарете в Царском Селе. Находясь в тобольской ссылке, вела переписку с родственниками и знакомыми (см. Алферьев Е. Е. Письма царской семьи из заточения. Джорданвиль, 1974). Расстреляна в Екатеринбурге вместе с семьей в ночь с 16 на 17 июля 1918 г. в возрасте 22 лет. Канонизирована РПЦЗ (1981) и РПЦ (2000).

211

Татьяна Николаевна (1897–1918) – вел. княжна, вторая дочь Николая II и Александры Федоровны. Была шефом ряда гвардейских полков русской армии, в годы Первой мировой войны окончила курсы сестер милосердия и ухаживала за ранеными в госпиталях и лазаретах Царского Села. Расстреляна в Екатеринбурге вместе с семьей в ночь с 16 на 17 июля 1918 г. в возрасте 21 года. Канонизирована РПЦЗ (1981) и РПЦ (2000).

212

Скобелев Матвей Иванович (1885–1938) – политический и общественный деятель. С 1903 г. – член РСДРП, примкнул к меньшевикам. Эмигрировал (1907). Жил в Вене, продолжая подрывную работу. Журналист, состоял в редакции газеты «Правда». С ноября 1912 г. – член IV Государственной думы от Закавказья, один из лидеров социал-демократической фракции. Требовал создания «правительства общественного доверия». Масон. В дни Февральской революции руководил революционными выступлениями в Свеаборге и Кронштадте. Товарищ председателя исполкома Петросовета. Министр труда Временного правительства (5 мая – 26 августа). Играл видную роль в составлении приказа № 1 по демократизации армии, положившего начало ее развалу. Депутат Учредительного собрания. Власть большевиков воспринял отрицательно. С конца 1920 г. за границей во Франции. Примирился с Советской властью. С 1922 г. – член Коммунистической партии, вернулся в Россию. В 1925–1926 гг. – председатель секции внешней торговли Госплана СССР. Репрессирован в 1938 г. Посмертно реабилитирован в 1957 г.

213

Имеется в виду А. Е. Крылов – участковый пристав, ротмистр. Убит 25 февраля 1917 г., когда во главе конных городовых пытался вырвать красный флаг у демонстрантов около памятника Александру III на Знаменской площади в Петрограде. Первая жертва Февральской революции. Зарублен подхорунжим 1-го Донского полка, Георгиевским кавалером М. Г. Филатовым.

214

В этот период 23-й пехотной дивизией командовал генерал-лейтенант Павел Алексеевич Кордюков (1862–1930).

215

Богданович – полковник, командир запасного батальона л. – гв. Преображенского полка.

216

Балк Александр Павлович (1866–1957) – генерал-майор. Помощник варшавского обер-полицмейстера (1903–1915). По эвакуации Варшавы и. д. московского полицмейстера. С 10 ноября 1916 г. по 27 февраля 1917 г. был петроградским градоначальником. В феврале 1917 г. арестован и в июне освобожден Временным правительством. После освобождения переехал в Новочеркасск. В Добровольческой армии с начала 1918 г. Эмигрировал в Югославию. Начальник Белградского отдела общества русских офицеров в Югославии. Переехал в Бразилию (1945). Скончался в Сан-Паулу. Оставил воспоминания: Гибель Царского Петрограда (Русское прошлое. Кн. 1. СПб., 1991).

217

Запись Дубенского относительно судьбы Вендорфа ошибочна. Вендорф Оскар Игнатьевич (1849–1929) – из дворян. Генерал-майор (1903). Полицмейстер Санкт-Петербургской столичной волости (1895–1904). Генерал-лейтенант по армейской кавалерии (1911), помощник петроградского градоначальника по наружной полиции (26.01.1904 – 27.02.1917). Участник Белого движения на юге России. В эмиграции в Югославии.

218

Эртель – железнодорожный инженер.

219

Мережковский Дмитрий Сергеевич (1866–1941) – писатель, поэт, литературный критик.

220

Толстой Лев Николаевич (1828–1910) – граф, известный русский писатель, почетный академик Петербургской Академии наук.

221

Марков Николай Евгеньевич (1876–1945) – депутат II и IV Государственной думы от фракции правых, руководитель «Союза русского народа» и «Палаты Михаила Архангела». С 1918 г. – в эмиграции. Скончался в Висбадене (Германия).

222

Имеется в виду Воронцов-Дашков Илларион Иванович (1837–1916) – граф, генерал от кавалерии (1890), министр Императорского двора и уделов (17.08.1881 – 6.05.1897), наместник на Кавказе (1905–1915).

223

Головин Федор Александрович (1867–1937) – из дворян. Юрист. Землевладелец, участник крупных железнодорожных концессий. Видный земский деятель, один из основателей и член ЦК конституционно-демократической партии. Председатель II Государственной думы. Известный масон. 8 марта 1917 г. был назначен комиссаром Временного правительства всех учреждений бывшего Министерства Императорского двора и уделов; в его ведении находились, в частности, б. императорские театры, музеи и др. учреждения культуры. Занимал эту должность вплоть до Октябрьской революции. После работал в советских учреждениях. Арестован по обвинению за принадлежность к антисоветской организации, осужден решением «тройки» УНКВД Московской области от 21 ноября и расстрелян 10 декабря 1937 г. Реабилитирован в 1989 г. Автор воспоминаний о Николае II и о 2-й Гос. думе, написанных в Москве в 1912 г., опубликованных в журналах «Красный архив», 1926, № 6; 1930, № 6; «Исторический архив», 1959, № 4. Воспоминания хранятся в фонде Ф. А. Головина (см.: РГИА. Ф. 1625. Оп. 1. Д. 12).

224

Гагарин Сергей Владимирович (1868 —?) – князь. Окончил Московский университет. В службе с 1891 г.; гофмейстер Императорского двора, помощник начальника канцелярии министерства Императорского двора (1905–1917). Возможно, Гагарин Григорий Григорьевич (1850–1918) – князь, статский советник, состоял в звании камергера Императорского двора с 1895 г. Предводитель дворянства Клинского уезда Тверской губернии (1905). Депутат 1-й Государственной думы.

225

Глинка Яков Васильевич (1870–1950) – потомственный дворянин, землевладелец. Окончил Санкт-Петербургский университет. Действительный статский советник, начальник отдела общего собрания и общих дел канцелярии (с 1908) IV Государственной думы. 7 марта 1917 г. вступил во временное заведование делами Совета министров. После революции – театральный художник. Автор воспоминаний.

226

Клопов Анатолий Алексеевич (1841–1927) – новгородский землевладелец, агроном и экономист, чиновник министерства финансов, занимался общественной деятельностью, получил право обращаться лично к царю с откровенной информацией о настроениях в стране. Корреспондент ряда вел. князей.

227

На эту телеграмму английского короля вскоре последовала ответная телеграмма Государя императора:

«Благодарю тебя за откровенность, с которой ты выразил мне твое огорчение по поводу того, что в моей стране могут существовать сомнения в искренности Британии.

Я писал тебе несколько раз, как я счастлив, что чувства глубокой дружбы к Англии все более и более укореняются в моем народе, моей армии и флоте. Конечно, имеются отдельные лица, не разделяющие этого взгляда, но я постараюсь справиться с ними. Я считаю более серьезным явлением, требующим борьбы с ним, влияние некоторых наших банков, которые были до войны в германских руках и влияние которых чувствуется сильно, но невидимо, в особенности в медленном исполнении заказов на изготовление военных материалов, амуниции и пр.

Я уже неоднократно обращал на это внимание моего правительства. Я надеюсь, что г. Барк справится с этой трудностью.

Я убежден, что краткое официальное сообщение моего правительства, устанавливающее, что Англия и Франция рассматривают обладание Россией Константинополем и проливами как неизменное условие мира, успокоило бы все умы и рассеяло всякое недоверие.

Ники» (Дневник и документы из личного архива Николая II: Воспоминания. Мемуары. Мн., 2003. С. 128–129).

228

Палей Ольга Валерьяновна (1865–1929) – урожденная Карнович, по первому мужу фон Пистолькорс; супруга в морганатическом браке вел. князя Павла Александровича (с 1902), после признания Николаем II брака получила титул княгини Палей (1915). После гибели сына Владимира под Алапаевском и расстрела мужа в Петропавловской крепости жила в эмиграции. Автор воспоминаний.

229

Нарышкина Елизавета Алексеевна (1838–1928) – урожденная княгиня Куракина, обер-гофмейстерина императрицы Александры Федоровны, вдова князя А. Д. Нарышкина. Являлась председателем Петроградского дамского благотворительного тюремного комитета, убежища имени принца Ольденбургского для женщин, отбывавших наказание в местах заключения, Общества попечения о семьях ссыльных-каторжан и приюта для арестантских детей. Разделяла с царской семьей тяготы заключения в Александровском дворце Царского Села. По болезни осталась в Петрограде и вела переписку с царской семьей. Ее дневник публиковался за границей.

230

Лейхтенбергский Александр Георгиевич (1881–1942) – герцог, князь Романовский, флигель-адъютант Свиты императора Николая II. В дни Февральской революции находился в Царском Селе. Умер в эмиграции во Франции.

231

Имеется в виду Петров Петр Васильевич (1858–1918) – состоял при цесаревиче Алексее Николаевиче в качестве преподавателя русского языка и литературы.

232

Ден Юлия Александровна, фон (Лили; 1885–1963) – урожденная Смонская, жена командира крейсера «Варяг» капитана 1-го ранга Карла Акимовича Дена. Была близка к императрице Александре Федоровне и А. А. Вырубовой. Некоторое время находилась вместе с царской семьей под арестом в Александровском дворце. Позднее в эмиграции. Автор воспоминаний.

233

Родионов Николай Николаевич (1886–1962) – служил на императорской яхте «Штандарт», старший лейтенант Гвардейского Экипажа. Позднее капитан 2-го ранга, в 1915 г. командир 1-й роты отдельной батареи Гвардейского Экипажа. В январе 1917 г. помощник командира батареи по строевой части. Принимал участие в защите Александровского дворца от мятежников. После революции жил в эмиграции.

234

Имеется в виду вел. князь Андрей Владимирович (1879–1956) – генерал-майор Свиты императора, командир л. – гв. конной артиллерии (с 1915). После революции на Северном Кавказе. С 1920 г. – в эмиграции.

235

Кутайсов Константин Павлович (1876–1918) – граф, полковник (1912) л. – гв. Гусарского Его Величества полка. Флигель-адъютант свиты императора Николая II (1915). Командир л. – гв. 4-й батареи, затем 3-го дивизиона л. – гв. конной артиллерии (12 июня 1916 г.). После убийства Г. Е. Распутина сопровождал вел. князя Дмитрия Павловича в ссылку. Генерал-майор (1917).

236

Георг V (Джорджи; 1865–1936) – король Великобритании в 1910–1936 гг. Кузен императора Николая II.

237

Мария Николаевна (Мария; 1899–1918) – вел. княжна, третья дочь Николая II и Александры Федоровны. В годы Первой мировой войны ухаживала за ранеными вместе со своей матерью и старшими сестрами в собственном лазарете в Царском Селе. Расстреляна в Екатеринбурге вместе с семьей в ночь с 16 на 17 июля 1918 г. в возрасте 19 лет. Канонизирована РПЦЗ (1981) и РПЦ (2000).

238

Корф Павел Павлович (1845–1935) – барон, действительный статский советник, обер-церемониймейстер Императорского двора.

239

Гендрикова Анастасия Васильевна (Настенька; 1886–1918) – графиня, фрейлина императрицы Александры Федоровны. Добровольно осталась под арестом в Александровском дворце, а затем последовала в тобольскую ссылку с царской семьей. Сопровождала царских детей при переезде из Тобольска в Екатеринбург, где по распоряжению Уральского облисполкома была арестована и отправлена в тюрьму. После убийства царской семьи была переведена в Пермь и 4 сентября 1918 г. вместе с гофлектрисой Е. А. Шнейдер и группой заложников убиты чекистами. Их трупы 7 мая 1919 г. были обнаружены белогвардейцами и захоронены по христианскому обряду. Канонизирована РПЦЗ.

240

Буксгевден Софья Карловна (Иза; 1884–1956) – баронесса, фрейлина императрицы Александры Федоровны. Добровольно последовала за царской семьей в Тобольск, но не была допущена к ней и жила отдельно. Сопровождала царских детей в Екатеринбург, где была с ними разлучена и отправлена в Тюмень. После расстрела Романовых привлекалась белогвардейским следователем Н. А. Соколовым в качестве свидетеля по этому делу. Позднее эмигрировала. Умерла в Лондоне. Автор воспоминаний.

241

Безобразов Владимир Михайлович (1857–1932) – окончил Пажеский корпус (1877). Однополчанин Николая II по л. – гв. Гусарскому полку. Участник Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. Состоял генерал-адъютантом Свиты императора (1914), генерал от кавалерии (1913). Командир Гвардейского корпуса до июля 1915 г., кавалер Георгиевского оружия. Затем командующий соединенного гвардейского отряда. С 2 июня 1916 г. командующий войсками гвардии. В конце июля 1916 г. после неудачных ковельских боев он был отстранен от командования. В первые дни Февральской революции посещал Александровский дворец в Царском Селе. В эмиграции в Дании и Франции.

242

Римский-Корсаков Александр Александрович (1850–1922) – видный деятель монархического движения, ярославский губернатор (1905–1909), сенатор (с 1909), член Государственного совета (с 1915). Убеждал императора Николая II в необходимости «спасения монархии» путем «решительных действий» против думской оппозиции. Участвовал в «монархических совещаниях». В 1918 г. выехал в Ригу, позднее в эмиграции в Германии, скончался в Белграде (Сербия)

243

Бурдуков Николай Федорович (с 1916 г. Бурдуков-Студенский) (1867 —?) – действительный статский советник, состоял в должности шталмейстера при Императорском дворе. Состоял при министре внутренних дел (с 1911), сотрудник газеты «Гражданин». Член правления кассы городского и земского кредита (1916). Через него И. Г. Манус, по мнению следователей ЧСК Временного правительства, пытался влиять на императрицу Александру Федоровну с целью заключения сепаратного мира..

244

По этому вопросу бывший министр внутренних дел А. Д. Протопопов позднее давал показания на допросе в ЧСК Временного правительства: «В половине февраля царь с неудовольствием сообщил мне, что он приказал ген. В. И. Гурко прислать в Петроград петергофский уланский полк и казаков, но Гурко не выслал указанных частей, а командировал другие, в том числе моряков 2-го гвардейского экипажа (моряки считались революционно настроенными; они при призыве пополнялись из фабричной и мастеровой среды). Я ответил царю, что моряки, действительно, присланы неудачно и я считаю полезным увеличение числа лишь благонадежных частей и войск в Петрограде, но не удивлен ослушанием ген. Гурко; думаю, что царь пожелает настоять на исполнении своего приказа. Царь сказал: «Да конечно!». Сделал ли он ген. Гурко выговор и повторил ли свое распоряжение, я не знаю» (Падение Царского Режима. Стенографические отчеты допросов и показаний, данных в 1917 г. в Чрезвычайной Следственной Комиссии Временного Правительства. Т. IV. М. – Л., 1925. С. 93).

245

Гавриил Константинович (1887–1955) – князь имп. крови, сын вел. князя Константина Константиновича. Окончил Николаевское кавалерийское училище (1907) и Императорский Александровский лицей (1913). Участник Первой мировой войны. Кавалер Георгиевского оружия (1914). Был зачислен в Свиту императора с оставлением в списках л. – гв. Гусарского Его Величества полка. Поступил на курсы Николаевской академии Генштаба (1916). Временным правительством отправлен в отставку как представитель династии Романовых. С 9 апреля 1917 г. был женат на балерине Антонине Рафаиловне Нестеровской (1890–1950), с которой тайно обручился в 1912 г. После Октябрьского переворота большевиков с 15 августа 1918 г. находился в доме предварительного заключения вместе с 4 другими вел. князьями. Только благодаря вмешательству М. Горького был освобожден по состоянию здоровья и переведен в лечебницу Герзони. 11 ноября 1918 г. выехал на лечение в Финляндию. Эмигрировал. В 1939 г. вел. князем Владимиром Кирилловичем был возведен в великокняжеское достоинство. Скончался в Париже. Похоронен на русском кладбище в Сент-Женевьев-де-Буа. Автор мемуаров.

246

А. Р. – супруга князя Гавриила Константиновича Романова, бывшая балерина Антонина Рафаиловна Нестеровская (1890–1950)

247

Ксения Александровна (Ксения; 1875–1960) – вел. княгиня, дочь императора Александра III, сестра Николая II, в 1894 г. вышла замуж за вел. князя Александра Михайловича. После Февральской революции вместе с семьей и матерью – вдовствующей императрицей Марией Федоровной – находилась на положении ссыльной в Крыму, с 1919 г. жила в Лондоне.

248

Игорь Константинович (1894–1918) – князь имп. крови, сын вел. князя Константина Константиновича, правнук императора Николая I. Флигель-адъютант Свиты императора Николая II (1916), штабс-ротмистр л. – гв. Гусарского Его Величества полка. Участник Первой мировой войны. Принимал участие в боях. Кавалер Георгиевского оружия (1914). В апреле 1917 г. вышел в отставку. По решению советских властей весной 1918 г. выслан из Петрограда в ссылку. Убит чекистами в ночь с 17 на 18 июля 1918 г. вместе со своими родственниками под Алапаевском (на Урале). Позднее захоронен при Свято-Серафимовском храме российской миссии в Пекине. Могила утрачена. Канонизирован РПЦЗ.

249

Акилина – имеется в виду: Лаптинская Акилина Никитична (1886 – после 1960) – сестра милосердия в санитарном поезде императрицы Александры Федоровны. Монахиня, послушница Октайского монастыря.

250

Жук А.И. – санитар Царскосельского лазарета, ухаживал за А. А. Вырубовой, когда она пострадала в 1915 г. от железнодорожной катастрофы. Позднее – фельдшер, служил в лазарете Вырубовой в Царском Селе. Допрашивался ЧСК Временного правительства. Через него А. А. Вырубова вела переписку с Царской семьей в Тобольске.

251

Боткин Евгений Сергеевич (1865–1918) – лейб-медик Высочайшего Двора (с 6.05.1905), фактически домашний врач Царской семьи; член Главного управления Российского общества Красного Креста (РОКК). После Февральской революции добровольно разделил участь Царской семьи в ссылке и в заключении. Расстрелян вместе с Романовыми в ночь с 16 на 17 июля 1918 г. в Екатеринбурге. Его дочь Татьяна, проживавшая с ним в Тобольске, позднее написала книгу: Мельник (Боткина) Т.Е. «Воспоминания о Царской семье и ее жизни до и после революции» (Белград, 1921; М., 1993).

252

Деревенко Владимир Николаевич (1879–1936) – доктор медицины, почетный лейб-хирург, оказывал медицинскую помощь цесаревичу Алексею Николаевичу

253

Бойсман Владимир Васильевич (1883–1930) – из дворян. Полковник 1-го драгунского полка, позднее генерал-майор. В начале 1917 г. назначен таврическим губернатором. Участник Белого движения. В эмиграции в Финляндии.

254

Княжевич Дмитрий Максимович (1874 —?) – генерал-майор Свиты императора, командующий л. – гв. Уланским Е. И. В. Александры Федоровны полком (1913–1914), командир 1-й бригады 2-й гвардейской кавалерийской дивизии.

255

Медем Николай Николаевич (1867 —?) – барон, действительный статский советник, состоял в звании камергера Императорского двора (1907). Псковский и позднее петроградский губернатор по 18 мая 1916 г. Позднее был назначен в Сенат.

256

Хвощинский Василий Владимирович (1888 – после 1958) – старший лейтенант Гвардейского Экипажа. В 1915 г. в боях с немцами на Стоходе получил отравление газами. В дни Февральской революции остался верен присяге и защищал Александровский дворец. После революции находился в эмиграции. Член общества бывших русских морских офицеров в Америке.

257

Лелянов Павел Иванович – петроградский городской голова (1916), действительный статский советник.

258

Гомзин Н. А. – помощник начальника дворцовой полиции полковника Б. А. Герарди.

259

В этот период 15-й кавалерийской дивизией командовал генерал-майор Анатолий Иванович Мартынов (1869–1942).

260

В этот период 2-й кавалерийской дивизией командовал генерал-лейтенант князь Георгий Иванович Трубецкой (1866–1926).

261

Вместе с генералом Н. И. Ивановым из Ставки в Петроград был направлен Георгиевский батальон, состоявший из отличившихся в боях солдат и офицеров, награжденных Георгиевскими крестами.

Георгиевский крест – орден Св. Георгия – был учрежден в 1769 г., им награждали только за военные заслуги. Знак ордена представляет собой равноконечный крест с расширяющимися концами, покрытый белой эмалью, с изображением Св. Георгия в центральном медальоне. Звезда ордена – золотая, квадратная – имеет в центре медальон с вензелями «СГ», вокруг которого расположен девиз: «За службу и храбрость». Лента ордена черно-желтая. Орден имел четыре степени.

262

Павел Александрович (Павел; 1860–1919) – вел. князь, генерал от кавалерии, 28 мая 1916 г. был назначен командиром гвардейского корпуса, позже – инспектором войск гвардии. За боевые заслуги награжден Георгиевским крестом. С 4 июня 1889 г. состоял в браке с греческой принцессой Александрой Георгиевной, у них были сын Дмитрий и дочь Мария. После смерти первой жены вступил в морганатический брак с Ольгой Валерьяновной Палей (урожд. Карнович).

В дни Февральской революции посещал Александровский дворец в Царском Селе, пытался найти политический компромисс с Государственной думой принятием «Манифеста великих князей», в котором предусматривалась уступка некоторых прав в пользу оппозиции. Однако документ запоздал и не мог спасти монархию. После революции находился в отставке и вел частную жизнь. Летом 1918 г. был посажен большевиками вместе с рядом вел. князей в казематы Петропавловской крепости, где 29 января 1919 г. все были расстреляны.

263

В воспоминаниях контрразведчика капитана Б. В. Никитина, который дружил с вел. князем Михаилом Александровичем (со времен службы на Юго-Западном фронте в Галиции), а позднее располагал домашним архивом графини Н. С. Брасовой, мы читаем: «27 февраля 1917 г. Его Императорское Высочество был в Гатчине, когда М. В. Родзянко (Председатель Государственной Думы) попросил его по телефону спешно приехать в Петроград. Великий князь сейчас же прибыл в Мариинский дворец, где присутствовал на заседании Совета Министров, а оттуда поехал с Родзянко в дом военного министра для разговора по прямому проводу с Государем» (Никитин Б. В. Роковые годы. Новые показания участника. Париж, 1937. C. 198).

264

Вел. князь Михаил Александрович, очевидно, предполагал первоначально пробыть у князей Путятиных короткое время и затем отправиться в Гатчину. Однако события приняли непредвиденный оборот, и выбраться из столицы было сложно. В последующие пять дней Михаил Романов, тайно скрываясь, но поддерживая тесную связь с М. В. Родзянко, проживал на квартире начальника Дворцового управления князя М. С. Путятина на Миллионной, 12. На улицах Петрограда продолжалась временами беспорядочная стрельба.

265

В ходе Февральской революции 27 февраля 1917 г. Совет министров фактически прекратил свою работу и прежде всего благодаря распоряжениям и враждебным действиям Временного комитета Государственной думы (ВКГД), а также последовавшему аресту министров и заключению их в казематы Петропавловской крепости. Власть и полномочия перешли к образованному по соглашению ВКГД и Петросовета Временному правительству (см.: Высшие и центральные государственные учреждения России: 1801–1917. Т. 1. Высшие государственные учреждения. С. 196–198).

266

Шиф (Шифф Яков) Джейкоб Генри (1847–1920) – банкир, филантроп, один из руководителей Американского еврейского комитета.

267

Бразоль Борис Львович (1885–1963) – юрист-криминалист, литературовед, писатель и общественный деятель. Служил в Министерстве юстиции. В 1911 г. принимал участие в подготовке обвинения по «делу Бейлиса». В 1914 г. прапорщик л. – гв. Преображенского полка, контужен на фронте, затем военный следователь Главного военно-судного управления. С августа 1916 г. секретарь председателя Русского заготовительного комитета генерал-лейтенанта А. П. Залюбовского в США. После Октябрьской революции остался в США, где стал влиятельным юристом и работал в Министерстве юстиции. Известен своими антисемитскими взглядами. Автор идеи о том, что Октябрьская революция была организована евреями. Эмигрант, глава монархических организаций «Союз единства Руси», «Русское национальное общество», денежно поддерживался Г. Фордом. К 1931 г. в Нью-Йорке, с 1948 г. в Европе. С 1958 г. глава Исполнительного бюро Общероссийского монархического фронта. Основал в США Общество русской культуры им. А. С. Пушкина.

268

Питирим (в миру Окнов Павел Васильевич; 1858–1919) – выпускник Киевской Духовной академии, в 1883 г. принял монашество. С 1887 по 1891 год в сане архимандрита трудился на педагогическом поприще. В 1894–1914 гг. занимал различные архиерейские кафедры. Архиепископ (с 1909), экзарх Грузии (1914–1915), митрополит Петроградский и Ладожский (с 1915). В марте 1917 г. постановлением Синода уволен на покой вместе с рядом архиереев (митрополит Московский Макарий, архиепископ Тобольский Варнава и архиепископ Сарапульский Амвросий). Находился на территориях, занятых Вооруженных силами Юга России (ВСЮР). Скончался в Новочеркасске.

269

Забелин Александр Федорович (1856–1933) – генерал от инфантерии (1911). Участник Русско-японской и Первой мировой войн. Начальник Главного управления военно-учебных заведений (ГУВУЗ). После Февральской революции 2 апреля 1917 г. уволен от службы. Участник Белого движения. После эмигрировал во Францию (1921). Похоронен на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа.

270

Энгельгардт Борис Александрович (1877–1962) – полковник (1917). Кадет. Депутат Государственной думы 4-го созыва. С 20 апреля 1916 г. состоял в распоряжении начальника Генштаба. Комендант Таврического дворца. В дни Февральской революции избран председателем военной комиссии ВКГД. Начальник штаба Петроградского гарнизона. После Октябрьского переворота большевиков находился в Добровольческой армии на юге России. Позднее в эмиграции. Проживал в Париже, затем в Риге. После установления советской власти в Латвии оказался под судом и отбывал административную ссылку в Хорезмской области. С 1946 г. жил в Риге.

271

Кирилл Владимирович (1876–1938) – вел. князь, двоюродный брат Николая II, контр-адмирал (1915) Свиты императора. Участник Русско-японской войны, служил на броненосце «Петропавловск», на котором держал свой флаг вице-адмирал С. О. Макаров в Порт-Артуре. При подрыве на мине и гибели броненосца вел. князь получил небольшую контузию. Кавалер золотого оружия (1904). В 1905 г. против воли императора и вопреки канонам Православной Церкви женился на двоюродной сестре вел. княгине Виктории Федоровне (урожденной принцессе Виктории-Мелите Саксен-Кобург-Готской, бывшей супруге брата императрицы Александры Федоровны). Брак был признан Императорской фамилией только в 1907 г. Имел сына и двух дочерей. В годы Первой мировой войны с февраля 1915 г. – в действующей армии, командир Гвардейского Экипажа и начальник морского батальона. В дни Февральской революции до отречения Николая II привел Гвардейский Экипаж в Государственную думу и поддержал Временное правительство. В начале марта он, как и некоторые вел. князья, подписал отказ от прав на трон. Летом 1917 г. уехал в Финляндию. В эмиграции был одним из претендентов на русский престол. 31 августа 1924 г. объявил себя императором Всероссийским Кириллом I. Умер 12 октября 1938 г. в Париже, похоронен в Кобурге (Германия). В 1995 г. перезахоронен вместе с супругой в великокняжеской усыпальнице Петропавловского собора Санкт-Петербурга.

272

Кокошкин Федор Федорович (1871–1918) – юрист, публицист, политический деятель, участник земского движения. Один руководителей партии кадетов, бессменный член ее ЦК. После Октябрьской революции активно участвовал в подготовке к выборам в Учредительное собрание, был избран депутатом, но 28 ноября был арестован и заключен в Петропавловскую крепость. Из-за болезни туберкулезом переведен в Мариинскую тюремную больницу вместе с А. И. Шингаревым, где они были зверски убиты матросами-анархистами и красногвардейцами в ночь с 6 на 7 января 1918 г.

273

Лазаревский Николай Иванович (1878–1921) – профессор государственного права Петербургского университета. Кадет (с марта 1917). И. о. товарища министра финансов (с 24 марта 1917), сотрудник МВД Временного правительства. В августе – октябре 1917 г. – председатель Юридического совещания и Особой комиссии Юридического совещания по составлению проекта основных государственных законов. Расстрелян большевиками.

274

Нольде Борис Эммануилович (1876–1948) – барон. Профессор международного права. В годы Первой мировой войны советник министра иностранных дел С. Д. Сазонова. В дни Февральской революции вместе с В. Д. Набоковым, Н. В. Некрасовым и В. В. Шульгиным составил манифест вел. князя Михаила Романова о передаче всей власти до созыва Учредительного собрания Временному правительству. Товарищ министра иностранных дел Временного правительства (14 марта – 20 мая 1917). Участвовал в работе Всероссийского комитета по выборам в Учредительное собрание. В ноябре 1917 г. был арестован, но затем отпущен по распоряжению В. И. Ленина. Летом 1919 г. эмигрировал из России. С весны 1920 г. член парижской группы кадетов, возглавлявшейся П. Н. Милюковым. Преподавал в Русском юридическом университете. С середины 20-х годов отошел от политики. В годы Второй мировой войны награжден орденом Почетного легиона. С 1947 г. председатель Международного института права. Скончался в Лозанне. Автор воспоминаний.

275

Аджемов Моисей Сергеевич (1878–1950) – юрист, специалист по уголовному праву. Член ЦК партии кадетов. Депутат II, III и IV Государственных дум от Области войска Донского. После Февральской революции – комиссар Временного правительства в министерстве юстиции. Член Особого совещания по разработке положения о выборах в Учредительное собрание. В сентябре 1917 г. стал сторонником немедленного мира с Германией. Сторонник заключения союза с Петроградским Советом о поддержке Временного правительства. Выступал за создание антибольшевистского фронта. После Октябрьской революции эмигрировал во Францию, стал связующим звеном между французскими правительственными кругами и белыми армиями. Активно участвовал в работе эмигрантских организаций.

276

Маклаков Василий Алексеевич (1869–1957) – известный адвокат, ученик Ф. Н. Плевако, участник политических процессов М. Бейлиса, Н. Э. Баумана и др., сторонник устранения Распутина насильственным путем. Депутат II–IV Думы от кадетской партии. В феврале 1917 г. комиссар ВКГД в министерстве юстиции. Посол во Франции (1917). Председатель Русского эмигрантского комитета при Лиге Наций (1924). Автор мемуаров «Первая Государственная Дума: Воспоминания современника» (Париж, 1939); «Вторая Государственная Дума: Воспоминания современника» (Париж, б.г.); «Из воспоминаний» (Нью-Йорк, 1954); трехтомной книги «Власть и общественность на закате старой России. Воспоминания» (Париж, 1930). Скончался 15 июня 1957 г. в Бадене (Швейцария), где находился на лечении. Похоронен во Франции.

277

Соловьев – поручик л. – гв. Сводного пехотного полка. По поручению императрицы Александры Федоровны доставил ее личное письмо Государю Николаю II в Ставку (Могилев). В частности, в своем дневнике 3 марта 1917 года генерал-квартирмейстер штаба Северного фронта генерал В. Г. Болдырев записал: «Молодые офицеры, отправившиеся из Царского Села, прибыли в Псков. Оба приверженцы порядка старого и в частности – «Ее Величества». Я спросил их, кого им надо. «Мы едем к Государю, думали застать его здесь; не откажите сказать, где теперь Его Величество». Я им сказал: «В Ставке. От кого же вы имеете поручение и к кому?» Замялись сначала, а потом сообщили, что к Государю – «хотим осветить правдивое положение дел». Когда их принял Рузский, они сознались, что везут по письму, кажется дубликаты, Государю от Ее Величества…». (См. Мельгунов С. П. Опыт исторического анализа. Тетр. 10. С. 135). Позднее Соловьев участник Белого движения во ВСЮР. Имел ранение. В июле 1919 г. командир роты л. – гв. Московского полка.

278

Грамотин Александр Александрович (1893–1967) – из казаков. В Первой мировой войне офицер 1-го Хоперского Е. И. В. великой княгини Анастасии Михайловны полка. Хорунжий л. – гв. 2-й Кубанской сотни Собственного Е. И. В. Конвоя (1916–1917). Доставил письмо царицы Николаю II. Состоял в переписке с Царской семьей после Февральской революции. Участник Белого движения. В Отряде особого назначения по охране лиц Императорской фамилии в Крыму (1918). Есаул (26.06.1919). В январе 1919 г. выбран П. Булыгиным в сопровождающие и по повелению Е.И.В. Марии Федоровны выехал вместе с ним из Крыма в Сибирь. В августе 1919 г. назначен адмиралом Колчаком вместе с П. Булыгиным под начало следователя Н. А. Соколова. В 1920 г. остался в Харбине, затем перебрался в Шанхай. Скончался в США. Оставил рукописные воспоминания, в которых отмечал: «Вечером 1-го марта [1917 г.] сотник В. Зборовский передал мне письмо Ее Величества с приказанием доставить его Государю Императору. Письмо было в виде маленького квадратика. Я зашил его под галунный лампас моих брюк» (См.: Галушкин Н. В. Собственный Е. И. В. Конвой. М., 2008. С. 268).

279

Александр III (1845–1894) – российский император с 1881 г. Отец Николая II.

280

Апраксин Петр Николаевич (1876–1962) – граф, состоял с 1913 года при императрице Александре Федоровне в должности гофмейстера (ведал канцелярией и придворным церемониалом). Флигель-адъютант Свиты императора Николая II. Член Комитета попечительства о трудовой помощи (1913), товарищ председателя Особого комитета вел. княжны Ольги Николаевны, член Татьянинского комитета. Позднее председатель Ялтинской городской думы (1920) в Крыму во время правления барона П. Н. Врангеля. В эмиграции жил в Бельгии.

281

Линевич Александр Николаевич (1882–1961) – сын генерал-адъютанта Н. П. Линевича. Флигель-адъютант Свиты императора (1912). Участник Первой мировой войны, полковник (1914) л. – гв. Конной артиллерии. В дни Февральской революции принимал активные меры по организации защиты Александровского дворца в Царском Селе. После Февральской революции в отставке. В октябре – декабре 1918 г. заведовал хозяйственной частью офицерской дружины генерала Кирпичева в Киеве; получил чин генерал-майора. Эмигрировал в Германию. Скончался в Берлине.

282

Ратаев Иван Дмитриевич – князь, гвардии подполковник; полицмейстер Зимнего дворца.

283

Грюнвальд (Гринвальд) Артур Александрович, фон (1847–1922) – генерал от кавалерии, обер-шталмейстер, заведующий придворной конюшенной частью Императорского двора.

284

На самом деле события эти были намеренно искажены. См. воспоминания: Н. В. Галушкин. Собственный Е. И. В. Конвой. Служба сотен Конвоя в дни февраля и марта 1917 года. М., 2008. Процитируем лишь несколько слов:

«Но самое «сенсационное» известие было получено во время завтрака. Кто-то в дежурной комнате Сводного полка сказал, что из Петрограда пришла «революционная новость» – сообщение «о явке Собственного Конвоя в полном своем составе в Государственную Думу с выражением своей покорности…». Как ни тяжело было душевное состояние всех офицеров дворцового гарнизона, это провокационное измышление деятелей революции вызвало у присутствующих на завтраке во дворце офицеров Конвоя и Сводного полка общий смех, ибо всем было известно, где находятся сотни Конвоя!

Вскоре сотник Зборовский был вызван к Государыне Императрице. Ее Величество передала Зборовскому печатный листок «Известий рабочих и солдатских депутатов». В этом наскоро, косо и криво набранном листке на первой странице крупным шрифтом была напечатана клевета на Конвой. С большим возмущением оценивая эту провокацию, Государыня Императрица изволила сказать: «Государя хотят убедить, что верных Ему войск нет, что даже Его казаки изменили… Это мышеловка!» Ее Величество считала очень важным скорее сообщить Государю Императору лживость этого революционного сообщения» (Указ. соч. С.269–270).

285

Основные государственные законы Российской империи – свод законоположений, касавшихся общих начал государственного строя Российской империи. В Основные Законы входило «Учреждение об Императорской фамилии» 1797 г. Вел. князья и княжны не имели права без разрешения императора вступать в браки (морганатические) с лицами, не принадлежащими ни к какому царствовавшему или владетельному дому. Вел. князь Михаил Александрович (1878–1918) был женат морганатическим браком на Н. С. Брасовой и, таким образом, он и его потомство не имело право на Российский Престол. Такие же, но в меньшей степени, проблемы существовали и у вел. князя Кирилла Владимировича (1876–1938), который самовольно женился на разведенной двоюродной сестре, нарушив закон о престолонаследовании. Не стоит забывать, что свод Основных Законов Российской империи вообще не предусматривал отречение монарха, а это значит, что так называемое “добровольное отречение” уже само по себе нарушало закон.

286

Второй манифест (акт), который называется «отречением», фактически не был таковым, т. к. вел. князь Михаил Александрович не отрекался от трона, а отложил этот вопрос до решения Учредительного собрания. (См. текст документа в разделе «Приложения»).

287

Чхеидзе Николай (Карло) Семенович (1864–1926) – один из лидеров меньшевиков. Депутат III и IV Государственных дум от Тифлисской губернии, сторонник Прогрессивного блока, входил в масонскую «думскую ложу». В дни Февральской революции член Временного комитета Государственной думы, председатель Исполкома Петросовета (февраль – август), председатель ВЦИК 1-го созыва. После Октябрьской революции председатель Закавказского сейма (1918), с 1919 г. председатель Учредительного собрания меньшевистского правительства Грузии. После установления советской власти в Грузии в 1921 г. эмигрировал во Францию, где покончил жизнь самоубийством.

288

Фредерикс Эмма Владимировна (Эмма; 1869–1945) – графиня, фрейлина императрицы Александры Федоровны, дочь министра Императорского двора и уделов.

289

Воейкова Евгения Владимировна (Нини; 1867–1950) – урожденная баронесса Фредерикс, жена дворцового коменданта В. Н. Воейкова, бывшая фрейлина.

290

Прощальное обращение Николая II к войскам по указанию Временного правительства не было доведено до фронтовых армейских частей. Сам документ, написанный Государем, вскоре по распоряжению генерала М. В. Алексеева был передан на хранение в архив Ставки в Могилеве. (См.: ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 2415. Л. 1–2 об.).

291

Ольга Константиновна (1851–1926) – королева эллинов, урожденная великая княжна, внучка императора Николая I, старшая дочь вел. кн. Константина Николаевича, двоюродная тетя императора Николая II. С 1867 г. была замужем за греческим королем Георгом I Глюксбургом (1845–1913), братом императрицы Марии Федоровны. Во время Великой войны на свои средства устроила и опекала «Лазарет № 4 и Приют для раненых и ампутированных воинов имени великого князя Константина Константиновича» в Павловске, что стало ее основным занятием до конца 1917 года. В Павловске ее застала революция, и она часто навещала царскую семью, находившуюся под домашним арестом в Царском Селе. Покинула Россию только в мае 1918 г. с помощью Датского Красного Креста.

292

Голицын Николай Дмитриевич (1850–1925) – князь, архангельский, калужский, тверской губернатор, сенатор (1903). Во время мировой войны – председатель Комитета по оказанию помощи русским военнопленным, находившимся в неприятельских странах. Член Государственного совета (1915). С 27 декабря 1916 г. по 27 февраля 1917 г. – последний председатель Совета министров. Пытался проводить гибкую политику. 27 февраля 1917 г. вместе с другими членами царского правительства был арестован и заключен в Петропавловскую крепость. В апреле 1917 г. освобожден под обязательство не участвовать в политической деятельности. Жил в Петрограде, занимался сапожным ремеслом. Трижды арестовывался органами ВЧК – ОГПУ. В 1925 г. расстрелян.

293

См. телеграмму Государя князю Н. Д. Голицыну от 27 февраля 1917 г. в разделе «Приложения».

294

Немченко – полковник царской армии.

295

Стааль фон Гольштейн Алексей Иванович (Сталль фон Гольштейн) (1859–1941) – барон. Окончил Пажеский корпус (1878). Вышел офицером в л. – гв. Уланский Ее Величества полк. Генерал-лейтенант, заведующий двором и состоящий при вел. князе Петре Николаевиче (1916). В эмиграции служил адъютантом у вел. князя Николая Николаевича, жил в замке Шуаньи и контролировал все делопроизводство вел. князя. После его кончины переехал на жительство в Италию.

Content

Дмитний Николаевич Дубенский
Революция, или Как произошел переворот в России

Вместо предисловия

В. М. Хрусталев Февральская революция, или Как произошел переворот в России

В. М. Хрусталев Жизненный путь автора воспоминаний генерал-майора Свиты Императора Дмитрия Николаевича Дубенского

Д. Н. Дубенский Как произошел переворот в России

С ноября 1916 до конца февраля 1917 года

23-го февраля

Могилев

Могилев

Могилев

Могилев

Переезд Могилев – Орша – Смоленск – Лихославль – Бологое – Малая Вишера

Переезд Малая Вишера – Бологое – Валдай – Ст. Русса – Дно – Порхов – Псков

Псков

Псков – Витебск – Орша – Могилев

В Ставке – Могилев

В Ставке – Могилев

В Ставке – Могилев

В Ставке – Могилев

Последнее слово Государя

Отъезд Государя Императора из Ставки

Среда, 8-го марта.

Четверг и пятница, 9–10 марта

Дополнение: Допрос генерал-майора Д. Н. Дубенского следователями ЧСК Временного правительства 9 августа 1917 года

Приложения: документы, дневники, воспоминания

Летопись войны 1914–1915 гг. Хроника. Пребывание Государя Императора в действующей армии

Приказ Государя Императора по армии и флоту

Член IV Государственной думы Я. В. Глинка. Воспоминания

Телеграмма английского короля Георга V императору Николаю II

Жандармский генерал-майор А. И. Спиридович. Воспоминания

Княгиня О. В. Палей. Воспоминания

Княгиня Е. А. Нарышкина. Дневник

Анна Вырубова. Воспоминания

Генерал-лейтенант П. Г. Курлов. Воспоминания

Член Государственной думы П. Н. Милюков. Воспоминания

Тифлисский городской голова А. И. Хатисов. Воспоминания

Жандармский генерал-майор А. И. Спиридович. Воспоминания

Министр внутренних дел А. Д. Протопопов. Дневник

Письмо императрицы Александры Федоровны императору Николаю II

Шифрованная военная телеграмма № 179 министра внутренних дел А. Д. Протопопова из Петрограда в Ставку (Могилев) дворцовому коменданту генерал-майору В. Н. Воейкову

Телеграмма главного начальника Петроградского военного округа генерала С. С. Хабалова начальнику штаба Ставки Верховного главнокомандующего генералу М. В. Алексееву

Письмо императрицы Александры Федоровны императору Николаю II

Листовка Петербургского комитета РСДРП

Шифрованная военная телеграмма министра внутренних дел А. Д. Протопопова из Петрограда в Ставку (Могилев) дворцовому коменданту генерал-майору В. Н. Воейкову

Телеграмма председателя Государственной думы М. В. Родзянко императору Николаю II о начале революционных выступлений в Петрограде

Князь императорской крови Гавриил Константинович. Воспоминания

Письмо императрицы Александры Федоровны императору Николаю II

Письмо императора Николая II императрице Александре Федоровне

Дворцовый комендант генерал-майор В. Н. Воейков. Воспоминания

Телеграмма председателя Совета Министров князя Н. Д. Голицына императору Николаю II

Телеграмма командующего Петроградским военным округом генерала С. С. Хабалова императору Николаю II

Телеграмма председателя Государственной думы М. В. Родзянко императору Николаю II

Телеграмма военного министра генерала М. А. Беляева начальнику штаба Верховного главнокомандующего генералу М. В. Алексееву о принятии мер по наведению порядка в Петрограде

Телеграмма военного министра генерала М. А. Беляева начальнику штаба Ставки Верховного главнокомандующего генералу М. В. Алексееву

Телеграмма военного министра генерала М. А. Беляева начальнику штаба Ставки Верховного главнокомандующего генералу М. В. Алексееву

Телеграмма начальника штаба Ставки Верховного главнокомандующего генерала М. В. Алексеева военному министру генералу М. А. Беляеву

Переговоры по прямому проводу вел. князя Михаила Александровича с начальником штаба Ставки Верховного главнокомандующего генералом М. В. Алексеевым

Письмо императора Николая II императрице Александре Федоровне

Телеграмма императора Николая II императрице Александре Федоровне

Дворцовый комендант генерал-майор Свиты императора В. Н. Воейков. Воспоминания

Великий князь Михаил Александрович. Дневник

Член Государственной думы А. Ф. Керенский. Воспоминания

Сообщение Временного комитета Государственной думы о власти

Телеграмма. По всей сети всем начальствующим. Военная

Телеграмма военного министра М. А. Беляева Дворцовому коменданту генерал-майору В. Н. Воейкову для передачи императору Николаю II

Телеграмма императора Николая II императрице Александре Федоровне о выезде из Ставки и посылке войск в Петроград

Дневник императрицы Александры Федоровны

Телеграмма начальника штаба Ставки Верховного главнокомандующего генерала М. В. Алексеева генералу Н. И. Иванову

Дворцовый комендант генерал-майор В. Н. Воейков. Воспоминания

Флигель-адъютант Свиты императора полковник А. А. Мордвинов. Воспоминания

Генерал-квартирмейстер штаба Северного фронта В. Г. Болдырев. Дневник

Телеграмма императрицы Александры Федоровны императору Николаю II о состоянии здоровья детей

Сообщение газеты «Известия Комитета петроградских журналистов»

Английский посол в России Дж. Бьюкенен. Воспоминания

Приказ № 1 Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов по гарнизону Петроградского военного округа

Графиня М. Э. Клейнмихель. Воспоминания

Великий князь Кирилл Владимирович. Воспоминания

Жандармский генерал-майор А. И. Спиридович. Воспоминания

Из журнала № 2 заседания Временного правительства: о высылке царской семьи и членов императорской фамилии за границу

Письмо императрицы Александры Федоровны императору Николаю II о событиях в столице

Телеграмма генерала М. В. Алексеева генералам А. Е. Эверту и А. А. Брусилову о возвращении войск на фронт

Телеграмма генерала М. В. Алексеева – Главнокомандующим фронтами

Генерал А. А. Брусилов. Воспоминания

Генерал А. С. Лукомский. Воспоминания

Телеграмма командира Отдельного Гвардейского кавалерийского корпуса генерала Хана Гуссейна Нахичеванского главнокомандующему Северным фронтом генералу Н. В. Рузскому

Телеграмма на Имя Вашего Императорского Величества от начальника Штаба Верховного главнокомандующего генерала М. В. Алексеева, отправленная из Ставки и полученная во Пскове

Телеграмма начальника штаба Северного фронта на имя генерала М. В. Алексеева

Проект манифеста об отречении от престола императора Николая II, подготовленный в Ставке в Могилеве

Протокол переговоров делегатов Временного комитета Государственной думы А. И. Гучкова и В. В. Шульгина с императором Николаем II в Пскове о подписании акта отречения от престола

Дворцовый комендант генерал-майор Свиты императора В. Н. Воейков. Воспоминания

Манифест отречения от престола императора Николая II

Телеграмма А. И. Гучкова и В. В. Шульгина из Пскова начальнику Главного штаба в Петроград для М. В. Родзянко

Телеграмма генерала А. Е. Эверта председателю Государственной Думы М. В. Родзянко с приветствием Временного правительства и императора Михаила II

Телеграмма вел. князя Николая Николаевича председателю Временного правительства кн. Г. Е. Львову

Телеграмма вел. князя Николая Николаевича начальнику штаба Ставки Верховного главнокомандующего генералу М. В. Алексееву

Дворцовый комендант генерал-майор Свиты императора В. Н. Воейков. Воспоминания

Акт (Манифест) отречения Михаила Александровича Романова от престола до решения Учредительного собрания

Из протокола заседания Исполкома Петросовета об аресте Романовых

Телеграмма императора Николая II императрице Александре Федоровне

Записка Николая II, переданная генералу М. В. Алексееву, для сношения с Временным правительством

Письмо императрицы Александры Федоровны императору Николаю II

Письмо генерала В. И. Гурко императору Николаю II

Вдовствующая императрица Мария Федоровна. Дневник

Вел. князь Александр Михайлович. Воспоминания

Вел. князь Андрей Владимирович. Дневник

Дворцовый комендант генерал-майор Свиты императора В. Н. Воейков. Воспоминания

Из протокола заседания Исполкома Петросовета о принятии мер к аресту Николая II

Телеграмма председателя Временного правительства кн. Г. Е. Львова начальнику штаба Ставки Верховного главнокомандующего генералу М. В. Алексееву

Из журнала № 10 заседания Временного правительства по вопросу о лишении свободы Николая II и его супруги

Приказ № 371 начальника штаба Верховного главнокомандующего генерала М. В. Алексеева о прощальном слове Николая II к войскам

Генерал-майор Н. М. Тихменев. Воспоминания

Член Государственной думы А. А. Бубликов. Воспоминания

Из письма вдовствующей императрицы Марии Федоровны великой княгине Ольге Константиновне

Примечания