Е. А. Аверьянова

Иринкино счастье

Аннотация

Они познакомились еще детьми. Леву Субботина заинтересовала маленькая Иринка, дочь учительницы, и ему захотелось познакомиться с ней. Иринка, почувствовав его защиту и поддержку, полюбила Леву всем своим сердцем. Но Лева – будущий студент, ему надо учиться, и долгие годы каждый день она будет ждать его возвращения. И пройдет немало лет, пока Иринка станет совсем взрослой и дождется встречи со своим другом.

В трилогии Е. А. Аверьяновой «Иринкино счастье», «На заре жизни», «Весенняя сказка» каждое произведение представляет собой законченное целое, но вместе с тем одно является прямым продолжением другого.

I

Познакомились они еще детьми.

Леве было четырнадцать, а Иринке семь лет.

Вот как они встретились.

— Дарья Михайловна! — спросил однажды Лева у своей учительницы гимнастики. — У вас сколько детей?

— Да всего одна только Иринка; стойте прямо, Левочка!

— Только одна, а сколько ей?

— В прошлом месяце семь минуло, да будет вам болтать-то, смотрите, опять левое плечо опустили, возьмите палку!

— А хорошая она у вас, Иринка? — немного погодя спросил Лева.

— О своих трудно судить; кажется, хорошая, мы ее все Черным Жуком называем!

— Черным Жуком, как странно, почему же Черным Жуком?

— Полезайте на лестницу, Левочка, потом поговорим.

Мальчик взобрался на лестницу, но, очевидно, сегодня он не был расположен заниматься гимнастикой.

— А что, Черный Жук тоже делает гимнастику?

— Тоже делает.

— А Иринка послушная?

— О да, очень послушная и, главное, на редкость правдивый, открытый ребенок!

Дарья Михайловна долго крепилась, стараясь оставаться сдержанной во время урока, но, по-видимому, Лева задел ее чувствительную струнку, и кончилось тем, что она увлеклась-таки расспросами мальчика и начала подробно описывать свою Иринку; а Лева, совсем не по правилам, свесился с лестницы одним боком и теперь с большим интересом, внимательно слушал ее.

— Недавно, знаете, просто смех с девчонкой! — говорила Дарья Михайловна. — Одна знакомая дама жаловалась при ней на свою дочь, что та потихоньку какую-то книгу прочла; Иринка была ужасно возмущена; степенно так сложила ручки, лицо серьезное, и покачивает эдак головкой: «Какая же, мама, она нечестная, какая нечестная!» И говорит так это важно, знаете, мы даже все удивились.

— Нечестная, нечестная! — повторил несколько раз в раздумье Лева. Мальчик был сам чрезвычайно правдив, и этот маленький рассказ про Иринку очень заинтересовал его.

— Приведите ее когда-нибудь к нам, Дарья Михайловна!

— Хорошо, когда-нибудь приведу, да только что она будет делать, ведь у вас маленьких в доме нет.

— Я сам займусь с нею, мою коллекцию бабочек покажу, непременно приведите!..

С тех пор Лева постоянно расспрашивал про Иринку, и каждый раз, когда Дарья Михайловна приходила на урок гимнастики, он прежде всего осведомлялся:

— Как Черный Жук поживает? — И затем посылал ей то коробочку, то какую-нибудь картинку, а то и просто пару леденцов, бережно завернутых в бумажку.

— Непременно передайте, Дарья Михайловна, вы скажите ей, что от меня, только не забудьте, пожалуйста!

И Дарья Михайловна очень добросовестно исполняла поручения мальчика и искренно благодарила его за внимание к своей маленькой дочурке.

Скоро и Иринка уже знала, что у мамы есть ученик Лева Субботин, который посылает ей приветы и всегда расспрашивает о ней.

Девочка в свою очередь начала посылать ему картинки, но только за неимением готовых она рисовала их сама на больших листах белой бумаги.

При этом Иринка крепко захватывала тонкими пальчиками малюсенький кусочек карандаша (другого не было), поминутно слюнила его и затем принималась энергично рисовать, глубоко убежденная, что у нее выходит прекрасная картина, содержание которой вполне ясно для всех.

А содержание это обычно бывало очень сложным, так как Иринка обладала неисчерпаемой фантазией.

— Ты только скажи ему, мамочка, чтобы он не боялся, — убеждала она, — это очень страшная картина! Вот тут, видишь, лес, дремучий-дремучий лес, а над ним луна и звезды светят! А вот тут маленькие мальчик и девочка сидят под деревом, и они заблудились, и им ужасно страшно, а из-за дерева на них волк глядит, и он их съесть хочет! Видишь, мамочка, какие у него злые глаза, так и горят, так и горят!

Для большего эффекта девочка ставила в этом месте две огромные черные точки, изображавшие глаза голодного волка. Но затем, впрочем, оказывалось, что злому волку не удалось съесть бедных детей; его вовремя убивает добрая волшебница, после чего она возвращает мальчика и девочку папе и маме. За неимением, однако, места на бумаге, оба родителя были изображены только небольшими крестиками в самом углу листа, сбоку; но девочка была убеждена, что фигуры их прекрасны, хотя и немножко маловаты.

— Знаешь, это оттого, мамочка, что уже больше места не было, — серьезно объясняла она, — а на другой стороне нельзя же было рисовать!

Дарья Михайловна передавала эти сложные картины Леве, и мальчик каждый раз долго смеялся, разглядывая со всех сторон произведения Иринки, и по ошибке нередко поворачивал их вверх ногами.

— Не так, не так, Левочка! — улыбалась Дарья Михайловна. — Ведь это звезды, кружочки-то, а вы картину вниз головой поворачиваете!

И она в подробностях принималась рассказывать содержание рисунка, что всегда особенно забавляло мальчика.

Однако, несмотря на просьбы своего ученика, Дарья Михайловна почему-то медлила приводить Иринку к Субботиным.

«Ну зачем по урокам за собою ребенка таскать! — думала она. — Да и что мой Жучок будет делать у них, тут все взрослые».

Знакомство детей состоялось совсем случайно.

Лева был страшный любитель всякого спорта, но в особенности он гордился своим умением кататься на коньках. И когда стройный, красивый мальчик несся голландским шагом по льду, то нередко случалось, что прохожие невольно останавливались у катка, а маленькие гимназистки и гимназисты принимались громко и с жаром аплодировать ему.

— Молодец! Чудно! Прелесть! — раздавались их восторженные восклицания, но Лева, самоуверенно заложив руки в карманы и слегка покачиваясь, гордо проносился мимо них, совершенно равнодушный ко всем этим шумным овациям.

Лева казался гораздо старше своих лет, но, в сущности, он находился еще в том периоде, когда мальчики почему-то презрительно и даже отчасти враждебно относятся к девочкам-подросткам; разумеется, впоследствии это настроение меняется и бывшие враги нередко становятся лучшими друзьями, но для Левы это время еще не наступило, а потому неудивительно, что мальчик более был увлечен самим катаньем, чем восторженными похвалами своих юных поклонников и поклонниц.

К тому же Лева вовсе не был тщеславен.

Однажды он почему-то не пошел в гимназию и явился на каток несколько ранее, чем всегда.

Гимназисты и гимназистки обыкновенно собирались сюда только по окончании дневных занятий, и на этот раз каток был совершенно пустой.

«Вот чудно-то, никто мешать не будет», — с удовольствием подумал мальчик и, быстро надев коньки, помчался по ровной поверхности льда. Лева и не заметил, что около одного из больших кресел возилась какая-то маленькая девочка, испуганно цепляясь за него и всеми силами стараясь удержаться на ногах.

Но, очевидно, она в первый раз надела коньки и совсем не умела справляться с ними.

Слабые, тоненькие ножки девочки разъезжались в разные стороны, и бедный ребенок каждую минуту готов был расплакаться.

— Брось кресло, говорят, брось, Иринка! — сердилась нянька. — Ведь сказывала тебе соседская барышня, что этак никогда не научишься бегать!

И нянька силою отодвинула кресло.

Маленькая девочка внезапно очутилась на льду без всякой опоры, растопырила руки, инстинктивно стараясь сохранить равновесие, и с ужасом озиралась по сторонам.

Но никто не приходил на помощь, нянька далеко отодвинула кресло, сама же она по-прежнему не решалась сделать ни шагу вперед, и кончилось тем, что бедняжка принялась громко и жалобно всхлипывать.

Лева только теперь заметил ее тоненькую фигурку в белом салопике и, услыхав плач девочки, тотчас же подкатил к ней.

— Ты о чем это?! — спросил он ласково.

— Боюсь! — тихонько ответила девочка. — Нянька кресло отняла… я боюсь.

— Не бойся, я поддержу тебя. Хочешь, будем кататься вместе? Давай руку!

Но девочка не трогалась с места и продолжала дрожать.

— Боюсь! — повторила она еще тише. — Очень боюсь!

— Экая ты трусишка, право! — засмеялся Лева и, не долго думая, крепко обнял за талию девочку, в другую руку захватил обе ее холодные дрожащие ручонки и начал осторожно увлекать ее за собою по льду.

— Вот так, сперва одной, потом другой ногой! — терпеливо учил он маленькую незнакомку.

Девочка долгое время трусила, непривычные к движению по льду ноги то и дело подкашивались и разъезжались в стороны, но она чувствовала сильную, уверенную руку мальчика, слышала его ласковый голос, и понемногу ее страх начал проходить, и она невольно стала усваивать указания Левы. Сперва, конечно, очень неумело и неловко, поминутно рискую упасть, но затем все лучше и лучше, все с большей и большей уверенностью.

— Э, да я вижу, ты совсем молодец! — смеялся Лева. — Хочешь, еще один круг сделаем, не устала?

— Еще! — коротко ответила девочка. По-видимому, она начинала входить во вкус.

На этот раз маленькая незнакомка сама уцепилась обеими ручками за руку Левы и послушно последовала за ним.

Но разговаривать со своим учителем она еще не решалась, и только по временам, когда ей особенно удавалось какое-нибудь движение, девочка принималась тихонько смеяться и доверчиво поднимала к Леве свое смуглое, раскрасневшееся личико.

— Ну, будет с тебя на сегодня! — объявил наконец Лева.

Они только что во второй раз прокатились вокруг катка и теперь подъезжали к тому месту, где их ожидала няня.

— На первый раз довольно, а то завтра станут ножки болеть. Прощай, малыш!

— Да-да, и нам пора, пойдем, Иринка! — торопила нянька. — Скоро маменька к обеду придут!

— Как вы сказали, — Иринка? — быстро переспросил Лева. — Тебя Иринкой зовут, малышка?

— Иринкой.

— А твою маму как зовут?

Ребенок с удивлением вскинул на него свои большие глаза:

— Мою маму мамой зовут!

— Ах какая же ты глупенькая! Как зовут вашу барыню? — спросил мальчик, обращаясь к прислуге.

— Дарьей Михайловной.

— Дарьей Михайловной? А, так это ты, значит, Черный Жук? — радостно засмеялся Лева, очень довольный своим новым знакомством. — Ну а я Лева, ученик твоей мамы, Лева Субботин, тот самый, которому ты такие чудные картинки присылала. Смотри же, ты мне еще нарисуй, я их все на память сберегу, хорошо?

— Хорошо!

Девочка смотрела на него большими удивленными глазами; по-видимому, ее поразила эта неожиданная встреча, а раскрасневшееся личико ее так и сияло от удовольствия.

— А то вот что, — продолжал Лева, — хочешь, давай вместе кататься, я тебя учить буду, приходи сюда с няней каждый день, так… около четырех часов?

— Ты лучше няне скажи когда, я часов не знаю, — созналась Иринка. — А то вдруг мы опоздаем, а ты и уйдешь!

— Ну хорошо, я няне скажу!

И, нагнувшись к девочке, Лева хотел чмокнуть ее в щеку, но Иринка приподнялась на цыпочки, обвила руками его голову и сама крепко поцеловала Леву.

— До завтра, Черный Жук! — засмеялся мальчик и, ловко повернув на одной ноге, помчался вперед, огибая большой круг по самой рамке катка.

Иринка неохотно следовала за нянькой, то и дело оборачиваясь и провожая глазами удаляющуюся фигуру мальчика.

В воображении ее создавалась теперь уже новая, чудная картина. Она сейчас дома нарисует ее: всюду лед, лед, только лед… бесконечное белое пространство, а посреди него, как большая черная птица, летит Лева, тот самый Лева, для которого она уже давно рисовала свои лучшие картины, сочиняла свои лучшие сказки.

На другой день, когда Лева пришел в условленный час на каток, Иринка уже ждала его.

Девочка сидела в большом кресле, а сторож прилаживал хорошенькие никелированные коньки к ее высоким сапожкам.

— Подождите, я лучше сам, — проговорил мальчик, отстраняя сторожа и быстро опускаясь перед нею на колени. Он заботливо осмотрел коньки, подтянул левый ремешок, поправил шнуровку и затем весело объявил: — Ну, теперь все в порядке, едем, Черный Жук, молодец, что не опоздала!

Иринка не спускала с него своих блестящих глаз, но все еще немного стеснялась и не решалась вступать в разговор.

На этот раз урок был гораздо успешнее, девочка почти не трусила, и Леве не пришлось таскать ее за собою; Иринка кое-как сама держалась на ногах и старательно копировала все движения, которые показывал ей Лева.

Вообще под руководством мальчика дело шло необычайно успешно, и с каждым днем Иринка становилась все увереннее и отважнее.

Оказалось, что девочка вовсе не такая трусиха, как сначала думал Лева, и вскоре сам учитель смог гордиться успехами своей маленькой ученицы.

Не прошло и трех недель, а Иринка уже могла свободно следовать за Левой голландским шагом; так же как и он, слегка покачиваясь, девочка преуморительно откидывала при этом свои маленькие ножки, обутые в белые гамаши.

Лева не держал уже ее за талию, они катались взявшись за руки, и прохожие теперь невольно заглядывались на эту пару: высокого, стройного мальчика и его маленькую спутницу, так легко и изящно летевшую за ним.

Пока Иринка училась кататься, Лева нарочно приходил на каток несколько раньше, прямо из гимназии, не заходя домой.

Каток в это время был совершенно пуст, и им никто не мешал. Девочка больше всего любила кататься вдвоем, наедине с Левой.

В эти дни Иринка бывала особенно весела.

Порою, шутя, она вдруг нарочно выдергивала у мальчика руку и быстро неслась вперед, делая вид, что хочет убежать от него.

Разумеется, Лева сейчас же настигал ее, так как все еще боялся далеко отпускать свою ученицу.

К счастью детей, зима в этом году стояла очень хорошая, и тихая ясная погода как нельзя лучше благоприятствовала урокам на льду.

Иногда, впрочем, несмотря на яркое солнышко, выпадал легкий, пушистый снежок, и маленькие елочки у изгороди катка становились мохнатыми и загорались сотнями разноцветных огней, а Иринка в своем светлом костюме напоминала Снегурочку.

— Смотри, — говорила девочка Леве, она уже совсем освоилась со своим учителем и больше не стеснялась его. — Смотри, какое все белое вокруг нас: и деревья, и крыши, и мы оба; ты прищурь глаза, правда, совсем как в сказке про Деда Мороза? Лед так и блестит, точно дорога к солнцу, а мы с тобою, как две птицы, летим, летим, все вперед, все вперед…

Девочка, прищурив глаза и широко раскинув руки, быстро неслась по льду, действительно воображая, что она в царстве Деда Мороза несется по блестящей серебряной дороге прямо к солнцу. Рассудительный Лева очень боялся такого настроения у маленькой Иринки, так как при этом она совершенно забывала всякую осторожность и совсем не смотрела себе под ноги.

Обыкновенно кончалось тем, что мальчик крепко схватывал ее за руку и больше не отпускал от себя.

А Иринка с пылающим лицом продолжала на ходу сбивчиво рассказывать ему свои удивительные сказки про Деда Мороза, и дорогу к солнцу, и маленькую Снегурочку…

Фантазия Иринки была неисчерпаема, и когда у нее недоставало готовых историй, она сочиняла их сама и с самым серьезным видом рассказывала Леве, о чем, например, сидя на крыше, сегодня спорили маленькие воробушки, про что думает в своей клетке ее канарейка.

— Ну, а о чем мечтает вон та ворона на заборе, может быть, ты и это знаешь? — пошутил однажды Лева, указывая на большую черную птицу неподалеку от них, желая озадачить девочку.

Но Иринка не задумалась над ответом.

— Ох, у нее очень дурной характер, у этой вороны! — серьезно объявила маленькая выдумщица. — Она со всеми птицами перессорилась и теперь завидует нам, потому что осталась одна и ее никто не любит!

Словно в ответ на эти слова, ворона пронзительно закаркала и, тяжело хлопая крыльями, поднялась с забора и улетела.

— Ты видишь, ты видишь, как она рассердилась! — тихонько заметила Иринка. — Это оттого, что мы догадались, а ей это ужасно неприятно!

Но Иринке, к сожалению, не всегда удавалось кататься с Левой вдвоем; иногда он запаздывал, и тогда на каток собиралась молодежь — гимназисты и гимназистки, его отзывали, нужно было каждую минуту раскланиваться, и все это им обоим очень надоедало.

II

Уездный городок Вельск, где жила семья Левы, был очень небольшой, и, разумеется, все местное маленькое общество отлично знало друг друга.

Гимназистки-подростки, восхищавшиеся Левой Субботиным как главным танцором и спортсменом в их кружке, были теперь крайне возмущены его дружбой с Иринкой.

— Нечего сказать, нашел себе компанию! — презрительно поджимала губки хорошенькая Милочка Назимова, слывшая первой красавицей среди подруг по гимназии. — Терпеть не могу эту Чернушку, даром что маленькая и все молчит, а посмотрите, как она смело глядит в глаза! Чертенок этакий!

Сама Милочка была довольно полной блондинкой, почти одних лет с Левой, с прелестными ямочками на пухлых розовых щеках и с васильковыми глазами. Она ужасно возмущалась тем, что Лева не обращал на нее никакого внимания.

Милочка и на коньках-то начала бегать, главным образом, чтобы иметь случай ежедневно встречаться с Субботиным, и в душе надеялась, что он будет учить ее; но перспектива учить тяжеловесную и не особенно ловкую Милочку нисколько не прельщала Леву; он предпочитал по-прежнему отмеривать голландским шагом каток вместе с Иринкой и оставался совершенно равнодушным ко всем улыбкам своей хорошенькой поклонницы. Зачастую она нарочно притворялась, что ужасно боится, то и дело вскрикивала и подзывала Субботина на помощь…

Это страшно надоедало и Леве и Иринке; темные глаза ее становились совсем черными и мрачно устремлялись на Милочку.

— Какая противная девчонка! — не утерпела она однажды. — Я не хочу больше, чтобы ты катался с нею!

Мальчик с удивлением поглядел на Иринку; он никогда еще не видал ее такою сердитой.

— Что с тобою, Черный Жук, почему я не должен кататься с Милочкой? Она наша знакомая и бывает у нас, ее мама обидится, если я буду невежлив с нею.

Иринка ничего не ответила, но только стала ужасно молчалива, и всякий раз теперь, когда Лева болтал с Назимовой, девочка отходила в сторону и ждала поодаль.

Однажды был праздник; дети в гимназию не пошли, а так как на дворе стояла ясная и довольно мягкая погода, то понятно, что вся молодежь собралась на катке, где к тому же в этот день ожидалась музыка.

Лева тоже пришел.

Милочка уже ждала его. Ради праздника она надела бархатную голубую шапочку, отделанную белым пухом, на шею повязала такой же голубой шелковый шарфик, выпросила у матери пару новеньких светлых перчаток и была уверена, что на этот раз затмит всех подруг изяществом.

Милочка уже несколько раз пробегала мимо Левы, грациозно наклоняя голову и посылая ему самые очаровательные улыбки, но Лева и не думал следовать за нею.

Он оставался у эстрады, где играла музыка, медленно прилаживая свои коньки и нетерпеливо поглядывая на улицу в ожидании Иринки.

Почему-то она сегодня немного запоздала, а мальчик так привык к своему маленькому другу, что ему явно не хватало его.

Милочка наконец не вытерпела.

— Кого вы тут поджидаете, Левочка? — насмешливо спросила она. — Уж не вашу ли Чернушку?

— Да, я жду Иру, что-то долго нет ее сегодня, — откровенно ответил мальчик.

— Ну, вот тоже охота ждать ее, не пропадет она, ваша Ира, сделаем лучше один тур со мною, вы еще не хвалили меня за успехи!

Лева неохотно подал ей руку, и они быстро помчались вперед…

— Ну что, разве не удобнее кататься с ровесниками? — спросила немного погодя Милочка, нагибаясь к нему и всеми силами стараясь обратить внимание Субботина на ее голубую бархатную шапочку. — Правда ведь, гораздо удобнее?!

— Пожалуй, удобнее, — равнодушно согласился Лева, — но зато Ира лучше вас всех катается и при этом умеет бегать голландским шагом, чего ни одна из вас не умеет.

Самолюбивая Милочка даже покраснела с досады и сердито закусила губки. «Противный, противный цыганенок!» — мысленно возмущалась она. Ну почему Лева предпочитал эту девчонку? Милочка была готова отколотить бедную Иринку.

А «цыганенок», словно нарочно, как раз появилась в эту минуту у входа, и девочка уже издали делала знаки Леве, призывая его помочь ей надеть коньки, так как она привыкла, что он всегда это делал.

— А вот и Черный Жук! — обрадовался Субботин. — А я-то горевал, что она не придет сегодня!

И, не обращая более внимания на Милочку, Лева быстро покатил навстречу своему маленькому другу.

Милочка Назимова видела, как радостно повисла у него на шее Иринка, как затем он бережно усадил ее в кресло, а сам стал на колени и начал прилаживать ей коньки… и Милочке стало еще досаднее. С этой минуты она уже окончательно невзлюбила «чернушку».

А между тем на катке становилось все оживленнее и оживленнее, музыка так и гремела, молодежь разбрелась попарно в разные стороны и теперь, взявшись за руки, весело неслась под звуки вальса по гладкому, блестящему льду.

Присутствие на катке военного оркестра, разумеется, увеличивало удовольствие катающихся. Иринка, очень музыкальная от природы, невольно старалась двигаться в такт музыке.

Субботин сегодня никак не мог угодить ей.

— Ты спешишь, Лева, не так, не так! Слышишь, как тихонько играет музыка, не делай таких больших шагов!

Девочка сильно раскраснелась от быстрого бега, белый капор ее съехал назад, и вся она так и сияла от удовольствия.

Иринка была прехорошенькая, и даже Лева, в общем очень мало обращавший внимание на внешность, сегодня не мог не любоваться девочкой.

— А вы, кажется, по обыкновению, неразлучны со своей дамой? — поддразнивали его более взрослые девушки.

— Чернушка, чем это ты приворожила так нашего Левочку?!

— А посмотрите-ка, как она голландским шагом махает! Небось ни одной из вас не угнаться за ней! — посмеивался Лева. — Даром что маленькая, а вас, больших, за пояс заткнет! Вот она какая, Чернушка-то моя!

И Лева с гордостью наставника указывал на свою ученицу.

А Иринка в пуховом капоре и белом пальто, как маленькая Снегурочка, грациозно неслась вперед, нисколько не обращая внимания на насмешливые взоры вокруг и только радуясь, что может угодить Леве.

— Иринка, у тебя капор сейчас свалится! — крикнула ей вдогонку Милочка, когда девочка пробегала мимо нее. — Давай я тебе поправлю!

Иринка остановилась и доверчиво наклонила голову.

Милочка делала вид, что поправляет капор, но при этом, как бы нечаянно, так сильно ущипнула девочку за ухо, что бедная Иринка едва не вскрикнула от боли и обиды. У нее даже слезы выступили на глаза. Однако она ничего не сказала и только, вспыхнув, мрачно посмотрела на Милочку.

— Ах, прости, пожалуйста, я, кажется, нечаянно твои волосы задела! — с самым невинным видом заметила Назимова и, быстро отойдя от девочки, покатила дальше.

Но Иринка отлично чувствовала, что это вовсе было не нечаянно с ее стороны, и, затаив обиду в маленьком сердце, решила в свою очередь отомстить ей.

Случай не замедлил представиться.

У самой изгороди катка была сложена довольно большая куча рыхлого, свежего снега. Иринка выждала момент, когда Назимова, щеголявшая своим умением кататься, грациозно пробегала мимо нее; не долго думая, девочка ловко толкнула ее, и Милочка со всех ног полетела в снег.

Грузная и неповоротливая, она сердито барахталась на льду и, не имея опоры, никак не могла подняться, а Иринка спокойно стояла тут же, но и не думала помогать ей.

К счастью Милочки, скоро другие подоспели ей на выручку и кое-как общими усилиями помогли встать на ноги. Назимова, впрочем, нисколько не ушиблась, но только, Боже, как испачкался и на что стал похож теперь ее чудный костюм! Голубая бархатная шапочка покрылась густым слоем мокрого снега, волосы растрепались и развились, а новые светлые перчатки совсем промокли.

Хуже всего, однако, было, конечно, сознание, что она, Милочка, так некрасиво упала и теперь выглядела такой смешной в глазах всех.

— Это вот, вот кто виноват! — кричала она, стряхивая снег со своей шубки и сердито показывая на Иринку.

Но Иринка стояла на месте все с тем же невозмутимым спокойствием и, по-видимому, даже не считала нужным оправдываться или опровергать обвинения.

Лева, который перед тем заболтался с товарищами немного поодаль, теперь, услыхав сердитые возгласы Милочки, также подоспел к их маленькой группе — узнать, в чем дело.

— Иринка, неужели ты действительно толкнула ее?! — спросил он недовольным тоном.

— Да!

— Нарочно?

— Нарочно!

— Но зачем, зачем, скажи на милость?! — возмущался мальчик. — Разве ты не понимаешь, что Мила могла сильно разбиться?

Иринка ничего не ответила, только холодно посмотрела на него, и в темных больших ее глазах не видно было ни единой искры раскаяния.

— Фу, какая ты нехорошая девочка! — рассердился Лева. — Я и не знал, что ты такая злая! Говори сейчас, зачем ты это сделала?!

Но Иринка вместо ответа повернулась к нему спиной и молча покатила вперед.

— Нет, матушка, шалишь, не уйдешь, не уйдешь, изволь раньше сказать, зачем ты это сделала?! — решительно воскликнул Лева, нагоняя девочку и сердито хватая ее за руку. — Говори сейчас!

— Хотела так! — коротко ответила Иринка и, вырвав у него руку, быстро направилась к выходу.

Лева с удивлением посмотрел ей вслед, однако удерживать не стал.

«Ну что ж! — думал он с досадой. — Пусть она бегает, если хочет! Небось соскучится и опять придет!»

Но Иринка не пришла, и Леве Субботину стало самому скучно без нее; немного погодя он отправился отыскивать девочку в толпе катающихся.

Леве было неприятно теперь, что он так резко обошелся с ребенком, даже не узнав хорошенько, в чем дело.

«Нужно было расспросить ее как следует, — думал Лева. — Непременно расспросить…»

Но, увы, расспрашивать было некого; Иринка уже ушла домой, впервые не попрощавшись с ним!

— Левочка, о чем вы мечтаете тут?! — неожиданно раздался около него голосок Назимовой. — Давайте вальсировать вместе!

Милочка была теперь особенно нежно к нему настроена, так как считала его своим рыцарем. Разве он не заступился за нее, не возмущался поступком этой противной девчонки, даже больше того — он совсем рассорился с Чернушкой, и все ради нее, ради Милочки.

— Давайте вальсировать, Левочка! «По синим волнам Дуная» — такой упоительный, такой чудесный вальс!

Мила Назимова уже успела немного оправиться после своего недавнего падения в снег. Она кое-как отчистила бархатную шапочку, снова пригладила прическу и отыскала в кармане другие перчатки.

Милочка тянула немного в нос, стараясь казаться томной и таинственной…

— Вы не находите?

— Может быть, вальс-то и упоительный, кто его знает! — равнодушно ответил Лева. — Я в этом мало, признаться, понимаю, но зато лететь вверх тормашками вовсе не упоительно и не поэтично, а вы, кажется, уже испытали это сегодня, так зачем же еще раз повторять? — усмехнулся Лева.

— Но почему же непременно вверх тормашками?! — обиженно проговорила Милочка, возмутившись прозаичностью своего рыцаря.

— Да где же вам вальсировать под музыку, когда вы еще еле на ногах держитесь! — Он холодно поклонился и направился к выходу.

— Куда же вы, Левочка, неужели домой уже?!

— Да, домой, надоело что-то, да и обедать пора!

Лева был не в духе и сам хорошенько не понимал, что, собственно, так сильно раздражало его.

Как ни смешно, быть может, для его возраста, но случайная размолвка с Черным Жуком была очень неприятна Субботину, и теперь среди веселящейся компании на катке ему недоставало его маленького друга.

«Какая противная эта Милочка! — почему-то подумал Лева совершенно неожиданно для себя, и вдруг решил еще более неожиданно: — А это хорошо, впрочем, что Иринка ей подножку дала!»

III

Ни на другой, ни на третий день Иринка не появилась на катке.

Лева уже начал беспокоиться, здорова ли она.

Как нарочно, у Дарьи Михайловны разболелись зубы, и она также последние два дня не приходила на гимнастику, так что мальчику и спросить было некого, как поживает Черный Жук.

«Быть может, впрочем, Иринка теперь пораньше приходит, пока на катке никого нет?!» — подумал он и однажды нарочно забежал туда прямо из гимназии, не заходя домой.

Но каток был совершенно пуст, и нигде не белел знакомый маленький капор.

Лева пробежался раза два взад и вперед, и ему сделалось скучно.

Огромная черная ворона сидела на шесте у самого входа на каток и, точно смеясь над ним или предвещая что-то недоброе, громко каркала на своем непонятном языке.

Лева невольно вспомнил, как несколько дней тому назад они бегали тут вместе с Иринкой, и на изгороди сидела вот такая же большая черная ворона, и Иринка пресерьезно уверяла его, что у нее очень, очень дурной характер и что она завидует им.

«Должно быть, и у этой дурной характер! — подумал Лева, и ему стало еще грустнее. — Вот что! — внезапно обрадовался мальчик. — Надо зайти к ней, а кстати, я узнаю заодно, как поживает Дарья Михайловна. Удивительно, право, как это мне раньше не пришло в голову?!»

Лева закинул за спину коньки и, очень довольный своим решением, быстро направился к соседней улице, где жила Дарья Михайловна Фомина, его учительница гимнастики.

Он застал Иринку одну в гостиной за круглым столом.

Девочка что-то писала на доске, серьезно выводя большие печатные буквы.

При его появлении она вскрикнула от неожиданности и густо покраснела, однако поздоровалась с ним довольно сдержанно и не кинулась к нему на шею, как бывало прежде.

«Должно быть, все еще сердится!» — подумал мальчик.

— Ты чего это исчезла, сударыня? — начал Лева, усаживаясь рядом и заглядывая в ее доску.

Но девочка быстро отодвинула доску и ни за что не хотела показать ему свое писание.

Однако мальчик все-таки успел прочесть первое слово крупным детским почерком: «Лева». Он улыбнулся, и ему захотелось расцеловать девочку, но она держалась сегодня почему-то ужасно чинно.

— Ну, говори скорей, Черный Жук, ты чего запропала и на каток не приходишь? — снова спросил Лева.

Иринка продолжала сидеть опустив голову, но упорно молчала.

— Ты думаешь, мне очень весело кататься там одному? Я даже начал бояться, что ты нездорова, и пришел справиться, как видишь!

Иринка быстро вскинула на него большие глаза, но сейчас же опять опустила их.

— Ты это о маме пришел справляться! — заметила она тихонько.

— Ну да, и о маме, конечно, — согласился Лева. — Но и о тебе тоже! Когда же ты теперь придешь на каток?

— Я не приду больше, катайся с Милочкой. Я злая, нехорошая девочка, ты сам сказал! — При этом воспоминании у Иринки задрожал голосок, она, видимо, боялась расплакаться и повернулась спиной.

— Ах какая же ты злопамятная, — засмеялся мальчик. — Ну давай мириться, когда так, Черный Жук. Я готов самым смиренным и почтительным образом просить у вас извинения, прелестная девица, только позвольте вашу лапку и перестаньте гневаться!

Иринка повернула к нему свое улыбающееся личико и звонко рассмеялась.

— Ну, слава Богу, наконец-то! — обрадовался Лева. — А теперь, Черный Жук, так и быть, сознайся-ка мне, почему ты в тот раз толкнула Милочку?

— Тебе жаль ее?! — быстро спросила Иринка.

— Да нет, нисколько, ведь с нею ровно ничего не случилось, она только так смешно барахталась в снегу!

— Как медведь, — нахмурилась Иринка.

— Ты не любишь ее, Черный Жук! За что?

— Не-на-ви-жу! — страстно проговорила девочка и для большей убедительности даже руками взмахнула в воздухе.

Лева с удивлением смотрел на нее:

— Но почему же, почему ты так ненавидишь ее?!

— Она злая, злая, как та черная ворона на катке, — помнишь? — и тоже завидует нам, потому что мы вместе катаемся.

Иринка с возмущением поведала Леве, как противная Милочка больно ущипнула ее за ухо и сделала вид, что это случайно.

— Но это неправда! Я знаю! — горячилась девочка. — Совсем не случайно, у меня потом долго болело даже!..

Лева рассердился:

— Отчего же ты мне тогда не сказала этого?!

— Я думала, ты не поверишь, ты так жалел ее!

— Глупая девчонка! — не то шутя, не то серьезно воскликнул Субботин и слегка притянул ее к себе. — Ну, покажи, которое ухо?!

— Вот это!

— Бедное, бедное ухо!

Он не мог представить, как можно было нарочно причинять боль такому крошечному ушку, и в эту минуту он и сам готов был искренно ненавидеть Милочку.

Мир был окончательно заключен между детьми, и они условились на другой же день снова встретиться на катке; Лева даже обещал приходить теперь пораньше, прямо из гимназии, чтобы им никто не мешал.

— А ворона пусть сидит и завидует! — лукаво заключила Иринка и многозначительно посмотрела на мальчика.

«Ну разумеется, пусть себе завидует!» — думал и Лева, возвращаясь домой, и на этот раз в наилучшем настроении.

Для учеников частной гимназии, где занимался Субботин, наступило трудное время: приходилось сдавать за вторую четверть перед Рождественскими каникулами, и Лева учился с утра до вечера.

Он считался одним из лучших учеников и хотел получить хорошие отметки. Теперь ему некогда было ходить на каток; прямо из гимназии мальчик спешил домой, чтобы поскорей опять усесться за книги.

— Противные, гадкие книги! — сердилась Иринка. Без Левы она тоже не ходила на каток — и очень скучала.

— Мама, много еще осталось Леве книг выучить? — спрашивала она то и дело у матери.

— Много, девочка!

— А он закончит когда-нибудь?

— Ну разумеется, закончит — наступит елка, и Лева будет свободен!

— И я увижу его?

— Увидишь, увидишь, — утешала мать, и Иринка понуря голову снова принималась за свои рисунки для Левы и ежедневно заполняла ими все карманы Дарьи Михайловны.

Однажды, впрочем, она не ограничилась только рисунками, но прибавила к ним еще и маленькое письмо.

Иринка выпросила у матери несколько копеек, купила красивую почтовую бумагу и большими печатными буквами написала:

«МИЛЫЙ ЛЕВА, И Я ОЧЕНЬ ДАЖЕ СКУЧАЮ И ОЧЕНЬ ЦЕЛУЮ ТЕБЯ.

ЧЕРНЫЙ ЖУК».

Лева был тронут. Он положил письмо себе на стол и велел передать Иринке, что искренно благодарит ее и сохранит письмо на память.

Однажды Дарье Михайловне нужно было зачем-то послать к Субботиным. Она отправила к ним кухарку и предложила Иринке идти вместе с нею.

— Пройдись немного, Жучок, погода хорошая, а кстати, может быть, и Леву застанешь!

Иринка ничего не ответила, только вся вспыхнула от удовольствия и, видимо волнуясь, принялась сейчас же натягивать свои гамаши.

— От кого? — спросил Лева, выходя в полутемную переднюю, когда ему подали записку его учительницы.

— Лева! — прозвучал около него тоненький знакомый голосок.

Лева быстро нагнулся:

— Как, неужто это ты, Черный Жук? Дайте лампу скорее, почему тут темно? Иди-ка, иди на свет, малыш, я сто лет не видал тебя!

Иринка еще ни разу не была у Субботиных.

Мальчик ужасно обрадовался. Он потащил ее к себе в комнату, и на столе у Левы на самом видном месте она заметила свое письмо.

— Видишь, как я берегу его! — улыбнулся Лева. — Ну, а теперь раздевайся, ты должна немного посидеть у меня, мы давно не видались, поди скажи своей прислуге, что я вечером сам отведу тебя домой. Ладно?

Иринка с восторгом побежала раздеваться в переднюю и там очень гордо заявила кухарке, что она остается по просьбе молодого барина, который обещал вечером сам проводить ее домой, — пусть мама не беспокоится.

Когда Иринка минуту спустя вернулась обратно в комнату Левы, она застала его уже за письменным столом с какой-то книгой.

Мальчик опустил голову на руки и что-то серьезно, вполголоса твердил про себя. Иринка тихо уселась на ближайший стул, сложила руки и молча, не спуская глаз, следила за Левой. Некоторое время он продолжал читать, даже не замечая ее присутствия.

— Однако где же это Черный Жук? — спохватился наконец Лева, вспомнив про свою маленькую гостью.

Мальчик оглянулся.

— А, ты тут, а я и не слыхал, как ты вошла, что ты там делаешь в темноте? Иди же сюда, поближе к лампе!

— Я боялась мешать тебе! — робко проговорила Иринка, подходя к столу.

Ты мне не будешь мешать, садись вот тут, а я тебе дам картинки разглядывать.

— Нет, дай мне лучше бумагу и карандаш, я рисовать буду! А ты учись, учись, Лева, не теряй время, пожалуйста! — очень серьезно прибавила девочка, степенно усаживаясь за стол рядом с ним.

Мальчик положил перед нею несколько листов белой бумаги и сам очинил карандаш.

Иринка была чрезвычайно довольна, и когда часом позднее их пришли звать пить чай, то оба приятеля никак не ожидали, что уже так поздно; они и не заметили, как пролетело время, и Лева даже находил, что ему было гораздо веселее и приятнее учить уроки в присутствии Иринки.

— Вот как, и ты, Чернушка, явилась? — ласково улыбнулась ребенку Прасковья Андреевна, бабушка Левы, разливавшая чай у самовара. — Ну, садись, садись, гостьей будешь! Старушка очень любила девочку, которую знала еще грудным ребенком и не раз видела, навещая свою приятельницу Дарью Михайловну.

Но мать Левы, Надежда Григорьевна, слегка поморщилась и казалась недовольной:

— Не понимаю я, право, к чему это Дарья Михайловна посылает ребенка именно теперь, когда Лева так занят, ведь понятно, я думаю, что присутствие девочки может только мешать ему!

Она говорила по-французски, но чуткая Иринка сразу поняла, что речь идет о ней, и большими беспокойными глазами следила за говорившей.

— Разумеется, мешать! — подтвердила Лиза, сестра Левы, на год старше его, которой почему-то всегда доставляло удовольствие дразнить младшего брата.

— Пожалуйста, замолчи! — вспылил мальчик. — Нисколько, нисколько не мешает даже, Иринка будто муха, ее и не слыхать вовсе, а вот ты действительно мешаешь, когда то и дело врываешься ко мне по пустякам: то за книгой, то за чернилами — или начинаешь рядом в комнате петь свои цыганские романсы, да еще все время детонируешь и врешь!

Мальчик ушел к себе сильно раздосадованный; он даже второго стакана не допил.

В качестве младшего сына и любимца бабушки Лева считался баловнем в семье, и ему дозволялось очень многое, чего не разрешалось другим.

— Ну почему вы придираетесь к Левочке? — тотчас же недовольным тоном заметила Прасковья Андреевна. — Разве недостаточно, что ребенок весь исхудал и побледнел и целыми днями сидит за книгами? Что же тут такого, в самом деле, если ему доставляет удовольствие присутствие этой милой крошки? Не понимаю, право! — И старушка ласково наклонилась к девочке: — Иринушка, еще сухарик вот этот возьми, сладенький, да давай чашку, я тебе еще налью!

Но девочка молча поцеловала бабушку и, также оставив недопитую чашку, быстро побежала вслед за Левой в его комнату; она боялась, что ее задержат за чаем, а потом, может быть, и вовсе больше не пустят к нему; за столом же у Субботиных Иринке было как-то не по себе: тут сидело столько чужих, посторонних людей — и все они, за исключением только бабушки, как ей казалось, холодно и недружелюбно смотрели на нее.

В седьмом часу Лева, как обещал, отправился провожать Иринку домой.

Вечер был морозный, но тихий.

Маленькие фонарики тускло горели на улицах, но сверху на них смотрело звездное небо, и луна ярко освещала снежную дорогу, по которой теперь весело и бодро шли за руку дети, как два товарища, отдыхавшие после дневной серьезной работы.

— Я не совсем еще окончила мою картину! — серьезно заявила Иринка. — Ты спрячь ее, пожалуйста, я как-нибудь опять приду и тогда дорисую ее!

— Да, непременно приходи! — так же серьезно соглашался мальчик. — Мне с тобою как-то веселее, да и полезно потом немножко пройтись, я тебя буду сам домой отводить, хорошо?

Иринка в знак согласия только тихонько пожала его руку, и дети условились встречаться теперь каждый день в определенный час.

Иринка будет приходить к Леве.

Однако на другой день мальчик напрасно прождал ее. Он уже с утра освободил для девочки целый угол письменного стола, придвинул к нему большое удобное кресло с высокой подушкой для сиденья, разложил ее неоконченную картину и снова отточил карандаш.

Но, увы, Иринка — не пришла!

В четвертом часу Леву позвали в столовую, мальчик вышел в комнату сильно не в духе и казался пасмурным и недовольным.

Как назло, за чаем у Субботиных сидели гости и, между прочим, Милочка с матерью, по-видимому уже давно ожидавшая случая поболтать с Левой.

Но Лева был положительно нелюбезен сегодня. Он уселся у самовара, поближе к бабушке, уткнулся в свой стакан и еле-еле отвечал на вопросы и шутки Милочки.

Надежда Григорьевна несколько раз строго взглянула на сына, но мальчик делал вид, что не замечает красноречивых взглядов матери, и продолжал по-прежнему упорно отворачиваться от гостьи.

Ему все время вспоминалось бедное пострадавшее ушко Чернушки, и румяная, хорошенькая Милочка была в эту минуту неимоверно противна Леве.

— Отчего это наш Левочка такой хмурый сидит? — кокетливо допытывалась Милочка.

— Его пассия изменила ему на сегодня! — громко расхохоталась Лиза, и они принялись смеяться и дразнить мальчика.

Лева сердито отодвинул стул и направился к себе.

— Куда ты? — закричала ему вслед бабушка.

— Голова болит! — коротко ответил мальчик. — Пойду пройдусь!

— Знаем мы, знаем, отчего у него вдруг так голова разболелась и куда он идет теперь! — смеялась Лиза, и Лева еще долго слышал за собою резкий голос сестры и насмешливое хихиканье Милочки, но мальчику было все равно; у него действительно немного болела голова, и он с удовольствием вышел на улицу.

«Пойду навещу Иринку, — сейчас же надумал Лева. — Здоров ли мой Черный Жук?»

И он быстро повернул на знакомую улицу, где жила Дарья Михайловна Фомина.

Лева застал свою учительницу за какой-то работой у большого круглого стола в гостиной.

Как тихо и уютно показалось мальчику в этой мирной комнатке с белыми занавесками, старинным широким диваном, маленьким пианино в углу и большим круглым столом, у которого работала теперь Дарья Михайловна. Низенькая лампа под розовым абажуром мягко освещала всю комнату, в печке весело трещал огонь, а на ковре, У ног матери, играла Иринка, расставляя какие-то кубики и, конечно, воображая при этом, что у нее выходит роскошный замок.

Лева сейчас же присел рядом с нею на ковер и начал показывать девочке, как нужно строить необычайно высокую и красивую башню.

Иринка никак не ожидала его прихода, зная, насколько он занят, а потому появление мальчика было для нее настоящим сюрпризом.

Оказалось, что Дарья Михайловна не хотела пускать ее к Субботиным, боясь, что присутствие Иринки будет мешать занятиям Левы.

— Уверяю вас, что нисколько не будет мешать, Дарья Михайловна, нисколько! — горячо убеждал ее мальчик. — Но если вы мне не верите, то я попрошу бабушку написать вам, и вот увидите, что она подтвердит мои слова.

Прасковья Андреевна, впрочем, всегда подтверждала все, о чем только ни просил ее Лева, а потому неудивительно, что на другой день она уже с утра писала Дарье Михайловне:

«Душечка, пришлите к нам вашу милую крошку, мы все очень ее полюбили, и при ней Лева как-то меньше хандрит и веселее учится…»

Иринка с торжествующим видом глядела на мать.

— А что, мамуся, — с гордостью проговорила она, — ты теперь сама убедилась, что при мне он лучше учится!

И, полная собственного достоинства, девочка в тот же день отправилась с нянькой к Субботиным.

IV

Но вот наконец это трудное и скучное время прошло: зачеты были сданы, и, к чести Левы нужно сознаться, сданы блестяще.

Всякий раз, когда мальчик приносил хороший балл, Иринка с торжеством летела к Левиной бабушке и уже издали кричала ей: «Бабуся, бабуся, а у нас опять пятерка!» — и шумно бросалась в объятия старушки.

Гимназистов распустили за неделю до праздников, и Лева начал серьезно обдумывать теперь, какой бы сюрприз приготовить для Иринки.

Он решил устроить маленькую елку и попросил у бабушки денег.

— Неужели тебя еще интересует такой вздор, как устройство елок; ведь ты теперь уже большой мальчик! Милочка будет смеяться над тобою! — возмущалась Лиза.

— Ну и пусть себе смеется! — презрительно пожимал плечами Лева. — Можешь передать ей, что мне в высшей степени безразлично, что обо мне думает эта глупая девчонка!

И Лева продолжал очень серьезно совещаться с бабушкой относительно покупок всевозможных сластей и необходимых украшений для елки.

Увы, мальчику не удалось устроить задуманный им сюрприз для маленького Жучка. Перед самым праздником Лева сильно простудился, у него разболелось горло, и перепуганная Прасковья Андреевна быстро уложила его в постель.

Разумеется, Иринку не стали пускать к нему, несмотря на все слезы и горячие мольбы девочки разрешить ей ухаживать за Левой.

Дарья Михайловна, желая как-нибудь утешить ребенка, в свою очередь устроила для нее маленькую елочку, но девочка все время оставалась печальной и даже как будто осунулась и немного побледнела за последние дни.

— Уж и ты не расхварываешься ли у меня? — озабоченно говорила Дарья Михайловна, щупая лоб дочери; но Иринка была здорова, она просто скучала по Леве.

За три дня до Нового года мальчику стало легче, горло его перестало болеть, и старшим братьям и Лизе разрешено было входить в его комнату.

Однако это нисколько не радовало больного.

— Ах, они только шумят и надоедают мне! — жаловался Лева, немного капризничая после болезни. — Бабушка, пошлите за Ирой, я хочу с ней повидаться, ведь теперь уже нет опасности для нее?

— Ну вот еще что придумал, к чему это ребенка тащить сюда! — ворчала Надежда Григорьевна, не любившая маленьких детей. — Неужели и без того у нас мало кутерьмы перед праздниками? Целыми днями толчея стоит!..

— Так что ж, матушка, пусть у вас и стоит толчея! — сухо заметила бабушка. — А Жучок посидит у Левы, и тут девочка никому не помешает! Да и, кроме того, мальчику после болезни нужен покой, а весь этот шум только раздражает его, и я даже очень рада, если около него побудет Ирочка, она такой тихий и кроткий ребенок!

И бабушка после завтрака сама заехала за ней к Дарье Михайловне.

— Будьте спокойны, душечка, — говорила она, — опасности никакой больше нет, он только еще немного слаб и не должен вставать с постели, но доктор решительно всех пускает к нему!

И вот, к великой радости своей, Иринка наконец водворилась у постели больного.

Девочка прицепила себе на грудь большой крест, вырезанный из красной бумаги, повязала голову белой косынкой, надела большой передник и серьезно уверяла всех, что теперь она Левина «милосердная сестра»!

Ее и называли все в доме «милосердной сестрой», и скоро оказалось, что она не только никому не мешает, но даже, напротив того, чрезвычайно полезна всем.

Никто лучше ее не угождал больному, когда мальчик начинал хандрить и беспрестанно требовал то одного, то другого.

Девочка умела исполнять его желания со свойственной ей кротостью и спокойствием и нисколько не раздражала его. Она подавала лекарство, приносила питье, укрывала ноги, если он жаловался, что ему холодно, тихонько гладила его голову, когда он не мог заснуть, и скоро сделалась необходимой своему больному другу.

Все же остальные в доме, и в особенности шумливая Лиза, ужасно раздражали его, и мальчик был рад, когда около него оставались только бабушка и Жучок.

Теперь и Надежда Григорьевна переменила свое мнение об Иринке и сама начала просить Дарью Михайловну почаще и подольше оставлять у них девочку, а накануне Нового года было решено даже, что Иринка придет к ним с утра и останется ночевать у Субботиных.

В этот день Лева был как-то особенно раздражителен и капризен.

Мальчик страшно скучал. Вечером ожидалось много гостей, предполагалось устроить танцы, гадание, petits jeux (Комнатные игры, забавы), а он должен был лежать один в своей комнате и не мог даже выйти к ужину, чтобы встретить Новый год со всеми.

— Мы придем в двенадцать часов поздравлять тебя с шампанским! — в виде утешения говорили ему старшие братья. — Доктор и тебе разрешил выпить один бокал!

Но это мало утешало мальчика, и он продолжал хандрить и капризничать.

В десятом часу вечера Иринку отправили спать. Ее уложили в комнате бабушки, рядом с Левиной.

— Ты только постучи немножко в стенку, если тебе что понадобится! — убеждала девочка. — А я уж услышу!

Она еще раз заботливо поправила одеяло больного и осмотрела столик около его постели, где были приготовлены на ночь питье, лекарство и коробочка с облатками от кашля.

Иринка ушла, и Лева остался один.

Спать ему не хотелось; он лежал с открытыми глазами и невольно прислушивался к оживленному говору в доме.

Прислуга гремела посудой в столовой, приготовляя все к ужину, молодежь громко болтала и смеялась в гостиной, а рядом в зале раздавались веселые звуки рояля.

Весь этот праздничный шум глухо доносился теперь по коридору в отдаленную комнату Левы, где, напротив, царила полная тишина, и сегодня, среди этой удручающей тишины, мальчик чувствовал себя почему-то особенно одиноким.

«Хоть бы кто по коридору прошел!» — думал Лева.

Словно в ответ на это желание около его двери послышались осторожные шаги…

На минуту бабушка тихонько заглянула в его комнату, но, убедившись, что мальчик лежит спокойно, она решила, что он заснул, и медленно направилась дальше.

— Бабушка! — Нетерпеливо окликнул ее вслед Лева, но старушка не слыхала его голоса, и скоро шаги ее совсем затихли в конце коридора.

«Ну, шабаш, значит! Теперь до двенадцати часов уже никто больше не придет ко мне!» — печально подумал Лева, и ему стало даже немного жутко.

Засуетившаяся прислуга, должно быть, позабыла опустить у него темные шторы, и теперь в окна смотрела морозная звездная ночь, и лунный свет, проникая широкими серебристыми полосами в спальню мальчика, придавал нечто призрачное всей обстановке этой просторной комнаты.

Лева попробовал было заснуть и, закрыв глаза, повернулся даже на другой бок, но заснуть он не мог; как нарочно, сегодня ему лезли в голову самые невероятные ужасы и разные, давно позабытые, старые истории.

Мальчику почему-то все вспоминалась теперь одна сказочка бабушки, которую Прасковья Андреевна прежде часто рассказывала внуку.

«Однажды под Новый год, вот в такую же морозную, лунную ночь, к одному больному мальчику является маленькая фея… Мальчик слышит легкий шум ее шагов, слышит шелест ее одежды, но сама фея так прозрачна и так светла, что он сначала принимает ее только за бледный луч месяца. Волшебная гостья, однако, тихонько подходит к его кроватке и склоняется над изголовьем ребенка.

— Кто ты?! — спрашивает очарованный мальчик.

— Я сказка! — отвечает фея и кладет свою нежную ручку на горячий лоб больного. — Ты закрой глаза и слушай! Я буду рассказывать тебе разные чудные истории до тех пор, пока ты не уснешь, и тогда мы полетим вместе с тобою в мои волшебные страны, где зимою горит яркое солнышко, цветут фиалки и распускаются белые розы…»

«Белые розы… белые розы…» — машинально повторял про себя Лева; веки его понемногу смыкались, он начинал дремать…

Внезапно легкий шум в коридоре заставил мальчика снова очнуться. Лева быстро открыл глаза и насторожился: ему почудилось, что он слышит чьи-то осторожные шаги…

Затаив дыхание, мальчик неподвижно смотрел на белую дверь своей комнаты, освещенную луною, и ему казалось, кто-то стоит за нею и тихонько дергает ее ручку…

«Тьфу ты, Господи, неужели у меня опять лихорадка начинается и я брежу?» — подумал Лева и приподнялся на подушке.

В эту минуту дверь действительно неслышно отворилась и на пороге показалась маленькая фигурка, вся в белом…

— Лева, Лева, ты спишь? — послышался тихий, нерешительный шепот. Маленькая фигурка в белом стояла теперь в полосе лунного света и походила на волшебную героиню бабушкиной сказки.

— Ах, Иринка, как ты напугала меня! — с облегчением вздохнул Лева, и ему стало ужасно смешно. «Какой же я дурак, однако!» — подумал он и вдруг весело расхохотался. — Ну иди, иди сюда, Черный Жук, побудь со мною! — Мальчик был очень доволен, что теперь не один. — Только как же это ты не спишь, ведь уже поздно, должно быть? Верно, и тебе немножко страшно одной в комнате, Жучок, так, что ли, признавайся?

— Нет, мне не было страшно, я нарочно не спала! — проговорила девочка. — В мою комнату тоже светила луна, и окна казались совсем-совсем голубыми, а стекла замерзли, знаешь, и на них такие странные, такие чудные рисунки! Ну вот, я смотрела да смотрела и длинные сказки про себя сочиняла. Хочешь, расскажу тебе?

— Ну полно, Иринка, какие теперь сказки, тебе спать пора!

— Нет-нет, я уже сказала, что нарочно не спала. Я все ждала, когда в коридоре станет совсем тихо и все уйдут к гостям; у них там весело, музыка, — верно, танцевать будут… а ты тут один, Левочка… Я и решила, что приду к тебе и мы будем вместе Новый год встречать! Хочешь?!

— Ах ты мой славный, добрый Жучок! — Мальчик был искренно тронут. — Ну давай вместе встречать Новый год тогда; не беда, если ты один день ляжешь немного позднее, а мне, признаться, тоже не спалось, да такая скука, такая тоска брала!.. Я рад, что ты пришла, Иришка, спасибо тебе! Полезай скорей на кровать, тут холодно в комнате! Однако в чем это мы, матушка? Никак босиком? Ах, глупая, глупая девчонка, долго ли простудиться!

— Да ты не бойся! — успокаивала Иринка. — Самой-то мне не холодно, разве только ногам немножко… Я, видишь, закуталась в свой белый пуховый халат, а вот туфель-то я никак и не могла найти в темноте!

— Ну, скорей, скорей полезай сюда! — торопил Лева, приподымая девочку с пола.

Он усадил ее к себе на кровать и укрыл ноги краем одеяла.

Иринка, все еще под впечатлением своих сказок, глядела вокруг широко раскрытыми глазами, и в воображении ее вставали все новые чудные картины.

— Вон и у тебя на окнах такие же красивые узоры, — задумчиво проговорила девочка. — Точно кружево тонкое. Ты разве никогда не сочиняешь сказок?

— Ну вот еще что выдумала, конечно, никогда! — засмеялся Лева. — И что тут хорошего в замерзлых стеклах? Даже и смотреть-то на них холодно!

— Ах какой ты смешной! — удивлялась Иринка. — Да смотри же, смотри, что за прелесть, и как блестит все! Точно замок серебряный! А вон там, на горе, видишь? — указывала девочка. — Видишь, там Снегурочка стоит, и она плачет горько, горько плачет! Дед Мороз ее домой не пускает… — таинственно и почти шепотом проговорила Иринка, низко склоняясь над Левой. — Но ты не бойся, не бойся! — все так же тихо продолжала девочка, — У Снегурочки есть жених, прекрасный молодой принц, и он приедет за ней на белом коне, и кафтан на принце будет тоже белый. Но по дороге перед ним вырастет хорошенькая белая елочка, и принц захочет сначала объехать ее, но вдруг окажется… это уже вовсе и не елочка, а…

— А мой Черный Жук дорогой! — весело засмеялся Лева и, обхватив девочку обеими руками, крепко прижал к себе.

С минуту дети сидели молча.

Тихо было в их комнате. Только из столовой по-прежнему доносился отдаленный говор гостей да звуки вальса…

Но вот звуки замолкли… казалось, в столовой вдруг наступила полная тишина…

«Бум, бум, бум!..» — торжественно и протяжно раздался бой старинных больших часов…

— Десять, одиннадцать, двенадцать!.. — медленно считал про себя Лева. И вдруг громкое, радостное «ура» огласило весь дом и понеслось по коридору в их комнату, зазвенели бокалы, задвигались стулья, и снова заиграла музыка, но на этот раз еще торжественнее, еще веселее…

— Новый год!.. — тихонько прошептала Иринка, быстро приподнимая голову. — Они там чокаются теперь, и нам пора с тобой! — Девочка быстро достала из кармана своего халата небольшой белый узелок. — Ты не думай, я ведь не с пустыми руками к тебе пришла, — проговорила она с таинственной и немного лукавой улыбкой. — Смотри-ка, это я еще с елки для тебя берегла! — Иринка с гордостью принялась развязывать узелок, где у нее бережно сохранялись с десяток золотых орехов, несколько пряников и немного пастилы и мармеладу.

Девочка очень аккуратно разложила все эти сокровища на постели перед собою и теперь с торжествующим видом глядела на Леву.

— Ну, давай есть, Левочка! — весело предложила она, поудобнее усаживаясь на кровати. — Ты что хочешь? Выбирай сам! Или нет, постой, я лучше попробую раньше и скажу тебе, что вкуснее.

Девочка откусила маленький кусочек мятного пряника и немного пастилы.

— Пастила лучше! — решила она. — Мягче, ты бери пастилу, а я буду есть пряники!

Леве стало совсем весело, и он теперь послушно исполнял все, что ему приказывала девочка. Она ужасно занимала его.

«Этакий смешной Жучок, право! — внутренне потешался мальчик. — Чего-чего не придумает только!»

— А ты знаешь, я ведь уже гадала в этом году! — не без важности проговорила Иринка. — И представь, как странно, все совпало, как взаправду, все верно мне вышло!

— Вот как, и что же вышло-то? — еле удерживаясь от смеха, спросил Лева.

— А вот, видишь ли, няня моя имена спрашивала у извозчиков, ну и я тоже спросила у одного, и представь, он мне сказал: «Лева!»

— Как, неужели «Лева», так прямо и сказал: «Лева»?! — удивился мальчик.

— Нет, не совсем так, он не сказал прямо «Лева», а сказал «Леонтий», но няня говорит, что это то же самое и все равно что Лева!

— А ты разве так убеждена, что твой жених будет непременно называться Леонтием? — весело расхохотался мальчик.

— Ну конечно же, я ведь на тебе женюсь! — совершенно спокойно и с полной уверенностью проговорила Иринка.

— А, вот как, на мне?! — засмеялся Лева. — Ну что ж, на мне так на мне, будем знать! Решено, значит, моя невеста! — И он церемонно поднес к губам ее маленькую смуглую ручку. — А теперь, Черный Жук, — шутливо продолжал мальчик, — для такого торжественного момента следовало бы нам и чокнуться с тобою; как жаль, право, что у нас тут шампанского нет!

— Ах, Господи, да что ж это я! — спохватилась Иринка. — Чуть не позабыла совсем! Погоди, погоди, Левочка, ведь и у нас есть шампанское, ты увидишь! — И девочка принялась озабоченно шарить в карманах своего халата.

Оказалось, что она действительно захватила с собою два небольших игрушечных бокала и такой же маленький граненый графинчик с настоящим сладким белым вином, которое она выпросила у бабушки.

Иринка осторожно разлила вино по бокалам, и оба, жених и невеста, преважно чокнулись теперь, поздравляя друг друга с Новым годом.

— Однако что же нам пожелать себе в будущем Новом году? — спросил Лева.

— А пожелай, чтобы я поскорее на тебе женилась! — серьезно проговорила Иринка.

В эту минуту в противоположном конце коридора послышались торопливые шаги и сдержанный говор приближающихся молодых людей.

Братья сдержали слово и с бокалами в руках спешили в комнату Левы, чтобы поздравить его с Новым годом.

— Сюда идут! — тихонько шепнула Иринка. — Прощай, я теперь побегу к себе, а то меня забранят, что я так долго не сплю да еще без туфель, босиком бегаю!

Девочка снова обняла Леву и, быстро соскользнув на пол, скрылась неслышно за дверью, как настоящая маленькая волшебница.

— Покойной ночи, мой Жучок! — ласково прошептал ей вслед мальчик и, повернувшись на бок, спиною к двери, сделал вид, что спит.

Лева уже встретил свой Новый год и больше не хотел ни с кем чокаться!

V

Прошло два года.

Казалось бы, два года — не ахти какой долгий срок, а между тем много воды утекло за это время и в семье Субботиных произошли серьезные перемены.

Старое бабушкино гнездо почти совсем опустело.

Трое сыновей Надежды Григорьевны окончили гимназию и укатили в Петербург, чтобы поступить в университет, две старшие дочери вышли замуж, и дома оставались только Лиза да Лева.

Лева, впрочем, также кончал гимназию в этом году и также, разумеется, стремился в университет.

Надежда Григорьевна все чаще и чаще поговаривала теперь о том, чтобы к осени всей семьей перебраться в Петербург, и Лиза горячо поддерживала ее в этом намерении.

— Господи! — вздыхала девушка. — Скоро ли мы наконец выберемся из этого захолустья; мне просто до смерти надоел наш противный муравейник!

Но Лева не разделял мнения сестры; ему жаль было расставаться со своим маленьким родным городком, где прошло его счастливое детство, и сердце мальчика каждый раз болезненно сжималось, когда Лиза нарочно принималась с восторгом говорить при нем об их скором отъезде в Петербург.

Лева знал, что, уезжая из Вельска, они покинут на долгие годы не только родные места, но также и самых дорогих, самых близких ему людей.

Бабушка и Дарья Михайловна с Иринкой не могли следовать за ними в Петербург.

Бабушку не пускал доктор, уверяя, что петербургский климат будет для нее вреден, а Дарья Михайловна не имела материальной возможности оставить тот город, где с годами у нее сложился довольно большой круг учеников.

Однако более самого Левы сожалела об этом отъезде маленькая Иринка.

С течением времени дружба девочки и Левы не только не остыла, но стала еще глубже, еще горячее.

Благодаря расположению бабушки Иринка теперь постоянно бывала в семье Субботиных, считаясь у них почти родною, и посторонние нередко действительно принимали ее за младшую сестру Левы.

В свою очередь и юноша очень искренно привязался к ней.

Сильный и мужественный по натуре, он в то же время обладал очень нежной душою.

Лева любил детей, как любил вообще все маленькое, слабое, все, что нуждалось в его покровительстве, защите.

Несмотря на внешность почти взрослого молодого человека, Лева оставался в душе все тем же наивным, добродушным мальчиком, в сердце которого старая бабушка и маленькая Иринка по-прежнему занимали самое первое место.

Иринка почти не изменилась за эти два года; она осталась такою же хрупкой и маленькой. Короткие волнистые волосы девочки по-прежнему ниспадали беспорядочными прядями на смуглый лоб, и темные глаза казались по-прежнему чересчур большими для ее худенького и тонкого личика.

— Не черный, а пучеглазый твой Жук! — нарочно говорила Лиза, чтобы позлить Леву, и искренне удивлялась, как это он мог находить прелестной эту Чернушку, если у них постоянно бывала в доме хорошенькая Милочка Назимова.

Милочке минуло шестнадцать лет, она уже перешла в седьмой класс гимназии и, нужно сознаться, действительно очень похорошела за последние два года.

Золотистая коса ее стала еще гуще, еще красивее. Девочка сильно похудела, отчего казалась теперь гораздо выше и стройнее, и, к великой радости своей, начала носить платья почти длинные и высокую модную прическу, как у взрослых барышень.

Милочка слыла первою красавицей в их маленьком городке, она по-прежнему оставалась неравнодушной к Леве и искренне ненавидела пучеглазую Чернушку, так привязавшую к себе мальчика.

Все это, разумеется, нисколько не занимало Леву, да вряд ли он даже и замечал улыбки и красноречивые взгляды хорошенькой Милочки.

Серьезный и искренний по натуре, он предпочитал иметь дело с такими же простыми и искренними людьми, как и он сам, и неестественная, изломанная Назимова вызывала у него всегда только презрительную улыбку.

Впрочем, за последнее время Лева, кроме своих домашних и Иринки, вообще никого не видел и нигде не бывал.

Сейчас же после Пасхи у гимназистов начались выпускные экзамены, и юноша более, нежели когда-нибудь, прилежно готовился в своем кабинете, выходя оттуда только к завтраку и к обеду.

В первых числах мая как Субботины, так и Назимовы обыкновенно переезжали на дачу, в село Муриловку, живописное маленькое местечко неподалеку от города. Обе семьи имели там свои собственные большие, удобные дачи, и, к немалому удовольствию Лизы, Милочка могла летом почти все время проводить у них.

Дарья Михайловна также перебиралась весною за город, и также в Муриловку, но только немного позднее, когда оканчивались ее занятия.

У нее, конечно, не было своей дачи, и она занимала только маленький крестьянский домик в конце села, над оврагом, почти у самой опушки леса.

Домик этот стоял совсем одиноко, и Дарья Михайловна, избегавшая всякого шума и суеты, очень любила свой тихий, заброшенный уголок.

В глубине оврага струилась небольшая, но очень быстрая речка Черная.

Извилистые берега ее почти сплошь заросли высокой травой и густыми плакучими ивами, отчего вода в ней казалась всегда совсем темной.

В жаркую летнюю пору тут было хорошо и прохладно.

Тяжелые зеленые ветви, точно в истоме, низко склонялись над водой, а под ними тихо шумела осока, и пели кузнечики, и весело журчала темная речка…

Маленькая Иринка, сидя наверху в своем палисаднике, иногда часами прислушивалась к этим звукам, и ей казалось, что трава и плакучие ивы тихонько переговариваются с речкою и рассказывают друг другу длинные чудные сказки.

Впрочем, и над оврагом, около самой хатки Дарьи Михайловны, было также очень хорошо.

Небольшой палисадник у крыльца оканчивался за домом зеленой лужайкой, откуда узенькая тропинка вела прямо вниз к речке.

Посреди этой лужайки стояла обособленно группа из трех молодых березок, а под ними Лева сам пристроил для Иринки низенькую скамейку из зеленого дерна.

Кусты высокого белого тмина окружали эту скамейку почти со всех сторон и окончательно скрывали собою Иринку, когда девочка играла там со своею куклой или усаживалась плести венки.

Вся лужайка была усеяна полевыми цветами, и у ног Иринки всюду пестрели одуванчики, анютины глазки, желтый цикорий, колокольчики, дикая гвоздика, незабудки… но больше всего тут было ромашки и белого тмина, отчего вся лужайка казалась тоже белой. Это особенно нравилось Иринке.

— Смотри, Лева! — говорила она юноше, слегка прищуривая глаза. — Смотри, точно мы с тобою в саду у Снегурочки, а вокруг нас все снег, снег, снег!.. Правда?

— Да, да, правда!.. — машинально соглашался Лева, зачастую не отрываясь даже от своей книги и еле слушая, что болтала около него Чернушка.

Но Иринка и не требовала большого внимания; она была кротким, тихим ребенком, привыкшим к одиночеству, и ей доставляло удовольствие уже одно присутствие Левы: все же она могла, хоть изредка, поделиться с кем-нибудь своими впечатлениями…

С этих пор дети прозвали свою лужайку «Садом Снегурочки»; но это название было известно только им двоим и держалось в тайне.

И Лева и Иринка очень ревниво охраняли свой тихий уголок под сенью белых березок, и в «Сад Снегурочки» никто из посторонних не допускался.

Лева даже отыскал новый, кратчайший путь, который вел от дачи Субботиных прямо лесом к оврагу. Правда, этот путь был не из особенно удобных: приходилось дорогою два раза перелезать довольно высокий плетень и один раз перепрыгивать через небольшое болотце. Но Лева был силен и ловок и не смущался такими ничтожными неудобствами.

Зато теперь ему не нужно было проходить мимо знакомых дач, по большой дороге, где он всегда мог встретить Милочку Назимову.

— Куда ты, Лева, по такой жаре? — заботливо спрашивала бабушка, когда он сразу же после завтрака забирал свои книги и направлялся в лес. — Неужели тебе не нравится в нашем саду, смотри сколько тени! Читай себе спокойно!

— Да как же, посидишь тут спокойно! — хмурился Лева. — Разве вы не знаете, бабушка, что у Лизы с утра до вечера гости и что приходится целыми днями с ними из пустого в порожнее переливать!!! Много тут начитаешь, нечего сказать! Нет уж, спасибо, с меня и одного воскресенья довольно!

По воскресеньям Надежда Григорьевна не позволяла детям расходиться в разные стороны. Все члены семьи должны были проводить этот день вместе, и волей-неволей Леве приходилось сидеть дома и, к немалой досаде своей, занимать молоденьких подруг Лизы.

— Пожалуйста, бабушка, если кто будет спрашивать обо мне, то не говорите, что я пошел в лес, направо… — добавлял он скороговоркой, и с этими словами Лева быстро исчезал за калиткой сада.

Он спешил к оврагу.

А наверху, в «Саду Снегурочки», его давно уже ожидала Иринка.

Девочке не позволялось сходить вниз одной, речка была быстрая, и Дарья Михайловна, да и сам Лева боялись, что она упадет в воду.

Иринка с куклой обыкновенно усаживалась на свою дерновую скамейку начинала нетерпеливо прислушиваться к знакомым шагам внизу.

Она ждала…

Но вот в конце лужайки, у спуска, появлялся сначала околышек гимназической фуражки, потом кусочек белого кителя, потом…

— Лева! — радостно вскрикивала девочка, срываясь с места и бросая в сторону куклу. — Лева, Лева!

И она неслась навстречу своему другу.

Иринка каждый раз с одинаковым восторгом встречала его, словно после долгой разлуки.

— Тише, тише, Жучок, не свались! — улыбался Лева.

Он быстро подхватывал ее за талию и, смеясь, несколько раз высоко-высоко поднимал над головою.

— Еще, еще, Лева! — с восторгом кричала Иринка, размахивая руками в воздухе, как крыльями. — Улечу, улечу, улечу!!

— Ну как же, так я и дам тебе улететь! — шутил Лева, усаживал малышку себе на плечи и так нес до их любимого места под белыми березками.

Девочка снова усаживалась со своими игрушками на скамеечку, и Лева с наслаждением растягивался у ее ног под сенью деревьев, доставал из кармана книгу и совсем погружался в свое любимое чтение.

Иринка никогда не мешала ему, только изредка, когда уж чересчур надоедало молчать, она робко и осторожно спрашивала у него:

— А что, Лева, это очень ученая книга, тебе нельзя мешать?

— Очень, очень ученая! — серьезно отвечал мальчик, увлеченный романом Достоевского. — Нельзя мешать, детка.

И девочка покорно смолкала и снова принималась за свою куклу, или шла собирать цветы, или просто молча смотрела в синее небо, где носились легкие, прозрачные облачка, и в воображении ее рисовались самые причудливые, самые фантастические картины.

Тихо и незаметно летело время в «Саду Снегурочки», тихо клонился день, и когда в шестом часу Леве необходимо было спешить домой к обеду, он всегда уходил неохотно.

— Пойдем со мной, Черный Жук! — нередко говорил юноша. — Скажи своей маме, что после обеда я тебя сам домой отведу!

Впрочем, Лева не всегда только читал в присутствии Иринки. Иногда он брал ее с собою кататься на лодке, и они вместе удили рыбу, а то уходили в соседнюю рощу за грибами или забирались в самую чащу леса и там разыскивали разные виды мха, интересовавшие Леву.

Он страстно любил природу и с увлечением занимался ботаникой; разумеется, Иринка помогала ему сушить цветы и составлять его будущий гербарий.

Если дорога в лесу оказывалась почему-нибудь неудобной или вела через болото, то мальчик сажал девочку себе на плечи, и оба таким образом спокойно продолжали свой путь.

В лесу они разыскивали какой-нибудь тенистый уголок и усаживались там для отдыха.

Случалось, однако, что утомленная Иринка сладко засыпала, и Лева приносил ее тогда сонную домой, где бережно сдавал с рук на руки Дарье Михайловне.

— Нет, даже удивительно, бабушка, до чего глуп этот Лева! — говорила Лиза. — Ну что за удовольствие он находит всюду таскать за собою этого пучеглазого цыганенка?! Точно нянька возится с ней; право, Дарья Михайловна должна быть очень благодарна ему!

— Иринка тихий ребенок, ее нельзя не любить! — недовольным тоном замечала бабушка. — К тому же она никогда не мешает Леве заниматься делом, не то что вы с Милочкой, две вертушки, целыми днями готовы торчать перед зеркалом или висеть на заборе! Лева вам не товарищ, Лева умный, серьезный мальчик! — И бабушка нетерпеливо поправляла очки и, не желая дальше продолжать разговор, сердито удалялась из комнаты.

Так протекали эти два последних лета, пока Лева был в шестом и седьмом классах гимназии.

Чудное то было время для Иринки, оставившее навсегда неизгладимый след в ее маленьком любящем сердце.

Но вот Лева перешел в восьмой класс и собирался весною сдавать последние, выпускные экзамены.

В этом году он уже не мог, как бывало прежде, переезжать в начале мая со всеми остальными на дачу; занятия его задерживали в городе до конца месяца, и на время экзаменов он переехал к одному товарищу, семья которого жила летом в городе.

Раза два в неделю он посылал теперь коротенькие записки в Муриловку, чаще всего к бабушке, сообщая домашним о ходе своих занятий.

Однако, несмотря на всю краткость этих посланий, он никогда не забывал упоминать в них о маленькой Иринке, и бабушка с особенным удовольствием передавала каждый раз его поклоны девочке.

Иринка ужасно гордилась этим и, в свою очередь, обыкновенно приписывала ему несколько слов в конце писем бабушки.

«Ты приезжай скорей, Лева, — постоянно умоляла она. — Я очень соскучилась, все жду да жду, и очень целую, и затем твой

Черный Жук».

Впрочем, юноша и сам изрядно скучал. Его тянуло на свежий воздух, в Муриловку, на дачу, и в одном из писем к бабушке он откровенно сознавался:

«Вы не поверите, бабушка, до чего мне осточертели эти экзамены и что тут за духота у нас в городе! Счастливые! Как, должно быть, хорошо теперь в Муриловке; в палисаднике у Иринки сирень распустилась; когда я приеду, она уже отцветет… Я не дождусь, когда буду с вами на даче! Как-то мой Черный Жук поживает? Вы давно мне ничего о ней не пишете. Представьте, бабушка, я ведь серьезно соскучился по Иринке. Какой славный Жучок, положительно мне недостает ее! Как жаль, что она не может по-прежнему сидеть вот тут у моего стола и рисовать свои бесконечные картины! Я часто думаю об этом, и иногда мне даже кажется, что при ней мне было бы не так скучно заниматься!»

— Хорош, нечего сказать, вот глупый-то мальчишка! — возмущалась Лиза. — Соскучился по Иринке, а о нас даже и не спрашивает. Надеюсь, бабушка, что вы не покажете этого письма вашей Чернушке! Она и так-то уж Бог знает что о себе думает, а теперь и совсем зазнается!

— Лишь бы вы-то только с вашей Милочкой не зазнавались, вертушки! — рассердилась бабушка. — А Иринку уж оставьте в покое, пожалуйста, это не ваша забота! — И старушка, всегда готовая горячо защищать свою любимицу, разумеется, в тот же день показала ей письмо Левы и даже сама прочла его, заранее радуясь удовольствию девочки.

И бабушка не ошиблась. Иринка от волнения даже слегка побледнела и с широко раскрытыми глазами молча и чуть ли не с благоговением слушала бабушку.

— Бабуся, милая бабусенька! — начала она затем робко. — Отдайте мне этот листочек, ну хоть не весь, знаете, а только тот маленький кусочек, где все такое хорошее про меня написано, я его с собою возьму, бабуся! — И девочка смотрела на старушку такими умоляющими ласковыми глазами, что Прасковья Андреевна решительно не в состоянии была в чем бы то ни было отказать ей в эту минуту.

Иринка с торжествующим видом ушла домой, унося в кармане письмо Левы.

Ах, как она ждала, как она ждала его!

Но об этом знали только три белые березки в «Саду Снегурочки» да дерновая скамейка под ними.

VI

Но вот наконец и настал счастливый, столь давно ожидаемый день — день окончания экзаменов. Лева уже заблаговременно послал телеграмму в Муриловку, сообщая домашним, что он вернется в четверг к обеду поездом, который приезжает в шестом часу вечера.

В Муриловке между тем шли оживленные приготовления к приему младшего сына.

Надежда Григорьевна заказала его любимый обед и приготовила ему в подарок большие золотые часы с его монограммой и такой же золотой цепочкой, а бабушка накупила ему массу интересных книг, все любимых авторов Левы: Тургенева, Достоевского, Толстого… и между прочим несколько прекрасных ботанических атласов с чудными раскрашенными рисунками.

Прасковья Андреевна старательно уложила их в Левиной комнате на большом письменном столе и сама позаботилась, чтобы эта комната выглядела как можно уютнее, недаром Лиза уверяла всех, что бабушка перетащила туда всю лучшую мебель.

Иринка нарисовала ему синим карандашом большую картину, изображавшую «Сад Снегурочки» и себя, сидящую с Левой под белыми березками.

По просьбе девочки бабушка приколола ее булавками над письменным столом внука.

Иринка уже с утра начала волноваться, то и дело спрашивая свою няньку, который час.

Она нарядилась в новое розовое кисейное платье, собрала огромный букет полевых цветов и сияющая, с раскрасневшимися от ожидания щеками вошла в шестом часу в комнату Дарьи Михайловны.

— Мама, как, разве, ты в этом капоте пойдешь к Субботиным? — удивилась девочка.

— Зачем мне идти к ним?

Дарья Михайловна спокойно продолжала свое шитье.

— Как зачем? Да ведь сегодня в шесть часов Лева приезжает!

— Ах да, сегодня, а я и забыла совсем! — спохватилась Дарья Михайловна. — Ну что же, можно будет, пожалуй, вечерком зайти на минуту, а то, знаешь что, ты лучше завтра утром навестишь его, когда няня пойдет за провизией, она и сведет тебя. Лева, поди, устанет с дороги, и ему совсем не до нас будет; к тому же он так давно не видал своих, и наверное его мама и бабушка захотят первое время побыть с ним наедине, к чему тут посторонним соваться!

Дарья Михайловна только теперь подняла голову и посмотрела на девочку.

— Это ты для него так нарядилась? — спросила она с улыбкой.

Но Иринка ничего не ответила.

Слова матери ее глубоко огорчили; на глаза девочки навернулись крупные слезы, и, боясь тут же расплакаться, она круто повернулась и быстро выбежала из комнаты.

Дарья Михайловна перестала улыбаться и задумчиво и немного печально посмотрела вслед убегавшей девочке.

«Что же будет, когда Субботины уедут в Петербург?» — подумала она, и в первый раз обеспокоилась за свою маленькую Иринку; инстинкт матери подсказал ей, что девочка нелегко перенесет эту разлуку, перенесет ли?!

Дарья Михайловна снова нагнулась над шитьем, но рука ее теперь немного дрожала.

«Бедная, бедная моя Чернушка!»

Почтовый поезд остановился на станции Д** ровно в половине шестого вечера.

От станции до села Муриловка оставалось всего восемь верст.

Лева сложил в первый попавшийся тарантас свой легонький чемодан, быстро вскочил в экипаж и велел кучеру ехать как можно скорее, обещая ему полтинник на чай.

Он спешил домой, ему не терпелось поскорее увидеть своих, и юноша уже заранее боялся, что его задержат по дороге, у дачи Назимовых.

«Как бы это мне сделать, чтобы незаметно проехать мимо их дачи?» — думал Лева, поглубже нахлобучивая на лоб фуражку и, несмотря на жару, высоко приподнимая воротник гимназического пальто.

Однако ему не удалось проехать незамеченным.

Около палисадника Назимовых уже собралось маленькое общество, и все присутствующие с нетерпением поглядывали на большую дорогу.

Тут была сама Екатерина Петровна Назимова, Милочка, разряженная в голубое платье, с большим пунцовым розаном на груди, Кокочка Замятин, молодой офицер, ее двоюродный брат, приехавший погостить к ним на дачу, и, наконец, Лиза, которой никогда не сиделось дома.

Все они немного скучали в Муриловке и потому давно уже поджидали Леву, невольно радуясь всякому новому лицу в их уединенной деревенской жизни.

— Едет, едет!! — весело закричал наконец Кокочка, указывая на облачко пыли вдали, на большой дороге, и еле заметный пока тарантас Левы.

— Вы увидите, что на этот раз я не ошибаюсь, mesdames! Это он, наверное он, гимназическое пальто… фуражка…

— Да, да, Николай Александрович прав, это Лева! — воскликнула Лиза и тихонько толкнула подругу.

Милочка оправила на груди свою пунцовую розу и в выжидающей позе грациозно облокотилась на забор палисадника.

Еще минута — и Лева действительно подъехал к даче Назимовых.

«Эх, не удалось-таки! — с досадой подумал он. — Я так и знал, впрочем. Наверное, весь день дежурили у калитки…»

А между тем маленькое общество уже спешило к нему навстречу, обступая со всех сторон его тарантас.

— Здравствуйте, здравствуйте, наконец-то! — раздавались вокруг него радостные восклицания. — Добро пожаловать, как экзамены? Поздравляем с успехом!..

Делать нечего, Леве пришлось вылезать из экипажа и раскланиваться, здороваться, пожимать руки, благодарить.

Милочка отколола от груди свой большой пунцовый розан и непременно желала вдеть его в петлицу Субботину.

— Это я для вас, Левочка, для вас сорвала! — говорила она, опуская глазки и жеманясь. — Самый лучший, самый большой цветок из нашего сада!

— Очень благодарен, но зачем же… — немного сухо процедил Лева и, чувствуя на себе насмешливые взгляды Кокочки, немного покраснел и сконфузился. — Зачем же, вы бы лучше его моей сестре дали, к ее белому платье он скорее пойдет, чем к моей старой, пыльной тужурке.

Однако Милочка настаивала, и опять-таки волей-неволей пришлось разыгрывать галантного кавалера и, слегка нагнувшись перед девушкой, покорно выжидать, пока она медленно вдевала свой пунцовый розан в петлицу его дорожной тужурки.

«Воображаю, как я хорош в эту минуту! — внутренне злился Лева, чувствуя себя смешным. — Настоящий кулич пасхальный!»

И сознание, что Кокочка и Лиза также, вероятно, находят его смешным, еще более сердило юношу.

— Однако домой пора! — проговорил он, быстро выпрямляясь и решительно отходя от Милочки.

— Лиза, ведь ты со мною, конечно? Едем! А то к обеду опоздаем, бабушка и мама уже, вероятно, ждут нас!

Лиза неохотно последовала за братом: ей было гораздо веселее у Назимовых, особенно с тех пор, как к ним приехал гостить молодой и веселый Кокочка Замятин.

— Вы, разумеется, зайдете к нам вечерком? — любезно проговорила она, обращаясь к подруге и молодому офицеру.

— Ну уж не знаю, право, не лучше ли будет до завтра отложить наш визит? — ломалась Милочка, кокетливо поглядывая на Леву. — Ваш брат, кажется, очень устал сегодня, и ему, вероятно, не до гостей!

Она надеялась, что Лева начнет упрашивать ее, но Лева и не подумал об этом.

— О да, я ужасно устал! — поспешил он согласиться. — И сегодня нам впору вместе с курами спать залечь!

«Вот урод-то! — сердито подумала Лиза. — Хоть бы уж из вежливости промолчал!»

Она бросила красноречивый взгляд в сторону Замятина и с недовольным лицом направилась к тарантасу.

— Какой ты невежа, Лева! — начала Лиза укоризненно, как только они немного отъехали. — Неужели ты не мог из учтивости пригласить их?

— Ах, отстань ты от меня, ради Бога, с этой кривлякой! — рассердился Лева. — Очень-то мне нужно весь вечер возиться с нею! Во-первых, я действительно устал, а во-вторых, я вовсе не желаю занимать посторонних в первый же день моего приезда; ты ведь знаешь, как давно я не видел бабушку и маму!

— Скажите пожалуйста, какие сентиментальности! — презрительно проговорила Лиза, пожимая плечами, и хотела еще что-то прибавить, но в эту минуту тарантас уже подъехал к даче Субботиных. На крыльце стояли Надежда Григорьевна и бабушка.

— Господи, да никак ты еще вырос за это время! — весело воскликнула Надежда Григорьевна, обнимая сына.

— Ах нет, нет, это только кажется, потому что он так осунулся и похудел! — уверяла бабушка, тревожными глазами оглядывая с ног до головы своего любимца.

Юноша переходил из объятий в объятия, но, по-видимому, ему еще кого-то недоставало, кого-то он искал глазами, с удивлением и с беспокойством оглядываясь кругом.

— Бабушка! — проговорил Лева тихонько. — А где же Иринка, почему ее нет с вами?

Но Прасковья Андреевна расплачивалась в эту минуту с кучером и не слыхала его вопроса.

— Пойдемте обедать! — громко позвала Надежда Григорьевна. — Лева, должно быть, ужасно проголодался.

— Да, да, это правда! — согласился юноша. — Но позвольте мне раньше немного помыться и сбросить эту пыльную тужурку, я прямо умираю от жары! Бабушка, где вы устроили мою комнату в этом году? Отведите меня, пожалуйста.

Леве хотелось улучить минутку, чтобы остаться наедине с Прасковьей Андреевной.

Отсутствие Иринки начинало серьезно беспокоить его.

— Пойдем, пойдем! — охотно согласилась старушка, гордившаяся комнатой для внука.

— Ах какая прелесть! — воскликнул Лева, останавливаясь на пороге и с удовольствием оглядывая свою уютную комнату с кисейными занавесками, белоснежной постелью и широким турецким диваном. — Какая прелесть, бабушка, вот где хорошо-то будет мне отдыхать теперь! А это что?

В простенке между двух окон, над письменным столом, висел большой лист бумаги, густо исчерченный синим карандашом.

Лева быстро подошел к столу.

«А!.. Ну, слава Богу, значит, здорова!» — подумал юноша и с ласковой улыбкой принялся разглядывать знакомые ему размашистые фигуры.

Леве, разумеется, не нужно было называть автора этого чудного произведения.

— Бабушка, но почему ее нет? — спросил он наконец. — Разве Иринка не знала, что я должен был приехать сегодня?

— Разумеется, знала, я и сама, признаться, немного дивлюсь! — ответила старушка. — Ведь вон она тебе эту картину в подарок приготовила; вчера чуть ли не целый час работала над нею в моей комнате, а потом все хлопотала, чтобы я непременно ее на самое видное место повесила, и даже сама для этого две булавки принесла. Так ты уж, пожалуйста, не бросай этот лист до ее прихода, а то Иринка обидится и подумает, что я не хотела исполнить ее просьбу.

— Да что вы, что вы, бабушка! — даже возмутился Лева. — Пусть он, пожалуй, всегда висит тут! Милый Жучок! Но почему ее нет?

— Должно быть, Дарья Михайловна не пустила, ты ведь знаешь, какая она чудачка: наверное, решила, что посторонние сегодня помешают.

Лева сменил тужурку на белый китель и отправился с бабушкой в столовую.

За обедом он все время рассказывал домашним подробности о своих экзаменах и казался страшно доволен, что наконец вернулся к себе.

За кофе, который прислуга принесла на балкон, Леве были торжественно переданы подарки. Он сейчас же надел подаренные золотые часы и начал с увлечением рассматривать купленные бабушкой книги. Прекрасные ботанические атласы также имели большой успех.

«Ну, этим мы будем вместе с Иринкой наслаждаться! — подумал Лева, и ему вдруг стало ужасно скучно без своего маленького Жучка. — Хорошо бы повидаться с нею!»

— О чем ты так задумался, Лева? — ласково спросила бабушка, положив руку на его плечо.

— А вот мы сейчас развеселим его! — засмеялась Лиза и с сияющим лицом выбежала в сад.

На большой дороге уже виднелись голубое платье Милочки и высокая, сухощавая фигура Кокочки Замятина в белом кителе.

— Бабушка! — тихонько проговорил Лева, прижимая к губам руку старушки. — Вы не рассердитесь, если я на часочек уйду теперь?

— В овраг?

— Да, в овраг!

— Ну, беги, беги, там рады будут! — улыбнулась Прасковья Андреевна. — Да смотри только по дороге с гостями не повстречайся — задержат; пройди лучше через мою комнату, она во двор выходит.

Лева еще раз прижал к губам руку бабушки и быстро прошел в ее комнату.

Летний жаркий день медленно догорал, заходящее солнце золотило верхушки деревьев, и в его розовых лучах и небо, и речка, и «Сад Снегурочки» — все казалось розовым.

Иринка сидела на своей дерновой скамейке, окруженная высоким тмином, и в сиянии этой вечерней зари сама походила немного на большой полевой цветок.

Девочка сидела печальная, уронив руки на колени; у ног ее валялся большой букет белых ромашек, сорванных для Левы, которые ей так и не удалось преподнести ему.

Другие встретили Леву и теперь, вероятно, сидят с ним и разговаривают… Милочка, Замятин, только ее, Иринки, там нет, она посторонняя, сказала мама… помешать может.

Крупные слезы навернулись на глаза девочки и повисли на длинных ресницах.

Но, Боже, что это? Уж не показалось ли ей?… Чьи-то быстрые шаги… неужели сюда? Да, сюда… шаги приближаются… И вдруг в конце лужайки промелькнула знакомая гимназическая фуражка!..

— Ау! Черный Жук, где ты?

— Лева! — слабо вскрикнула Иринка и почувствовала вдруг, что не может бежать — ноги не слушаются. — Лева!

Лева уже стоял около нее.

— Иринка, ты плачешь? О чем? — Он с беспокойством вглядывался в личико девочки, мокрое от слез. — Жучок мой, о чем?

— Нет, нет, я не плачу, это только так… — силилась скрыть свое волнение Иринка. — Я, видишь ли, хотела встретить тебя и большой букет приготовила, а мама… мама… сказала что я помешаю… я посторонняя…

И вдруг, не выдержав долее, девочка расплакалась. — Ну полно, полно, Жучок! — утешал Лева. — Я все время скучал по моей Иринке и видишь, не вытерпел и сам пришел за тобой. Пойдем к нам, ты мне поможешь мои вещи разобрать. А в чемодане у меня есть и для тебя кое-что, я привез тебе в подарок сказки Андерсена и уж знаю, что угожу тебе этой книгой! Ну, перестань же, перестань плакать, а то я буду думать, что ты вовсе и не рада меня видеть!

Иринка перестала плакать и на минуту устремила на него все еще влажные, но уже радостные глаза.

— Лева! — сказала она вдруг серьезно. — Ты похудел и такой бледный стал, ведь это пройдет, ты поправишься, Лева?!

«Точь-в-точь как бабушка!» — невольно подумал Субботин и крепко прижал к губам смуглые маленькие ручки. — Разумеется, поправлюсь, Черный Жучок, будем вместе в лесу гулять, рыбу ловить, вот я и поправлюсь; а теперь пойдем к твоей маме и объявим ей, что, несмотря на ее запрещение, я все-таки увожу тебя или, вернее, даже уношу с собой.

И Лева по старой привычке высоко-высоко поднял над головою развеселившуюся девочку и затем, смеясь, осторожно усадил к себе на плечи.

— Ну, едем, значит! Держись крепче, Черный Жучок! А букет-то, где же букет твой!? — внезапно вспомнил юноша и остановился… — Ведь ты его для меня собирала. Я хочу букет с собой взять!..

— Вон он там, у скамейки валяется!.. — указала Иринка и покраснела. — Я его с досады на землю бросила!

— Ну уж это совсем, совсем нехорошо, сударыня! Подарок мой да вдруг на землю швырять! — шутя ворчал Лева и бережно поднял цветы. — Извольте теперь, сударыня, эти цветы сами нести в наказание, а я понесу вас.

Иринка звонко засмеялась и высоко подняла свой букет над головою Левы.

Оба друга направились к Дарье Михайловне.

VII

Между тем на балконе у Субботиных собралось целое маленькое общество: Милочка Назимова, Кокочка и еще несколько молодых людей и девушек, знакомых Лизы.

Кокочка стоял в дверях балкона и, сильно жестикулируя, что-то напевал своим красивым баритоном, должно быть, что-то смешное, так как голос его то и дело заглушался взрывами веселого хохота.

«Ах как скучно!» — подумал Лева, подходя к даче вместе с Иринкой.

Юноша надеялся, что Назимовы из деликатности долго не останутся и к тому времени, как он вернется, их уже не будет, а между тем оказывалось, что еще и новые гости подоспели.

— Иринка, пойдем ко мне! — предложил он. — Нужно наши цветы в воду поставить!

Они прошли в его комнату задним крыльцом, минуя гостей.

Лева достал в кухне большую кружку воды, сам подровнял и подрезал букет и затем торжественно поставил его у себя на письменном столе, под картиною Иринки.

— А я-то и не поблагодарил тебя за нее! — проговорил Лева с улыбкой, нагибаясь к девочке.

Иринка подняла к нему свое счастливое личико, и Субботину в первый раз бросилось в глаза, как прелестно было оно — смуглое, тонкое, с такими большими лучистыми глазами.

«Какой красавицей, однако, обещает сделаться со временем моя Чернушка! — с гордостью подумал юноша, и ему вдруг стало досадно, что она и на самом деле не его родная сестра. — Вот ведь уедем теперь… расстанемся навсегда, быть может… что-то с нею будет потом?..» — Черный Жук, ты скорее учись, — проговорил он совсем неожиданно. — Зимою мы переписываться будем! Хорошо?

Но девочка не слыхала его вопроса, она была занята другим.

— Цветок, какой чудный цветок! Кто тебе дал?! — с удивлением воскликнула Иринка, увидев на ковре пунцовую розу Милочки и теперь бережно поднимая ее с пола.

— Ах, это Назимова вздумала награждать меня, когда я давеча проезжал мимо их сада… — равнодушно ответил Лева. — Сунь его в воду, голубка, и пойдем, мама и бабушка ждут нас.

— Мил… — начала было Иринка и вдруг остановилась.

— Ну да, Милочка, оставь это, идем же!

Но девочка не двигалась с места и, опустив ресницы, продолжала мрачно вертеть цветок.

— Поставь же в воду, говорят тебе, Иринка, и идем скорей!

— Я не стану! — проговорила она наконец, сердито швыряя розу на стол.

— Черный Жук, а Черный Жук, да никак ты сердишься?! — расхохотался юноша. — Ну о чем тут говорить, не хочешь опускать в воду цветок — и не надо, и я не хочу, значит, брось его опять на пол, если желаешь, и пойдем. — Лева направился к двери.

— Тебе не жаль его? — спросила Иринка.

— Ни чуточки даже, ты ведь видишь, он валялся на полу, я совсем и забыл о нем; должно быть, давеча из петлицы выпал, когда я к обеду переодевался!

— Из петлицы? Значит, она тебе в петлицу вдела его?

— Ну да, в петлицу, так что же? Чудачка ты этакая, право!

— А если так, то и я в петлицу хочу! — быстро проговорила девочка и, выдернув из своего букета одну ромашку и немного куриной слепоты, приподнялась на цыпочки и начала старательно продевать их в петлицу Левы.

— Мне не достать, ты такой высокий, сядь на стул, — приказала Иринка.

— Извольте, извольте, сударыня, могу и сесть и даже на колени встать, если желаете! — смеялся юноша и шутя опустился на одно колено.

Иринка с большой важностью засунула в петлицу пучок куриной слепоты и затем, видимо очень довольная, объявила, что теперь они могут идти к бабушке.

На балконе гости уже давно поджидали Субботина. — А вот и наш принц-невидимка, mesdames! — весело проговорила Лиза, увидев брата.

— Где это вы так долго пропадали, принц-невидимка? — напустилась на него Милочка. — Нечего сказать, хорош тоже, не успел приехать, как и сбежал сейчас!

— Где пропадал, еще спрашиваешь, — дразнила Лиза, — известно где, разве не видишь Чернушку, даму сердца его?!

— Это она, должно быть, наградила вас такой изящной бутоньеркой? — насмешливо кинула Назимова.

— А где же пунцовая роза Милочки? — недовольным тоном спросила Лиза.

— Моя дама сердца не разрешает мне носить других цветов, кроме тех, которые она сама собирает для меня! — с напускной важностью ответил Лева. — А потому, как видите mesdames, я, вероятно, буду вынужден в течение всего лета носить куриную слепоту! — И, тихонько обняв Иринку, Лева ласково притянул ее к себе.

Девочка с гордостью смотрела на окружающих, и счастливая, торжествующая улыбка не сходила с ее лица.

Зато Милочка вся вспыхнула от досады, и на минуту хорошенькое личико девушки утратило свое обычно выражение вербного херувима.

«Однако и неземные создания, по-видимому, тоже умеют злиться!» — внутренне радовался Лева, очень довольный, что ему удалось рассердить Назимову.

— Аи, аи, аи! Кузиночка! — принялся дразнить ее Замятин… — А я и не подозревал, что у вас такая хорошенькая соперница!

Кокочка в первый раз видел Иринку.

— Скажите, пожалуйста, где это наш принц-невидимка такую красавицу выискал? Настоящая цыганочка, да и только. Глазищи-то, глазищи одни чего стоят, у-у-у-у какие! — восторгался Кокочка и, наклоняясь к девочке, старался насильно притянуть ее к себе. — Цыганочка, вы позволите мне расцеловать ваши прелестные глазки, надеюсь, что ваш принц будет менее строг, чем вы на этот раз, и не вызовет меня на дуэль?!

Жесткие рыжие усики уже касались нежной ее щеки, но Иринка так резко и с таким явным отвращением вырвалась от него, что Кокочка даже опешил немного, а окружающие невольно расхохотались, глядя на его смущенный и раздосадованный вид.

— Ну, на этот раз вам не повезло, Замятин! — не без злорадства усмехнулся Лева.

— Фиаско полное!!

— Что ж это ты, Иринка, право, так немилостиво отнеслась к молодому человеку? — шутил Субботин. — Разве он не нравится тебе? Смотри, какие у него красивые усики!

— Как у рыжего таракана… — сердито пробормотала девочка и, увидав входившую на балкон бабушку, со всех ног кинулась ей навстречу, уткнулась в ее платье и вдруг громко заплакала.

— Противный, противный… как он смел… — всхлипывала она, полная негодования. — Таракан рыжий, противный, я ненавижу его, противный!!.

— Да что с тобою, кто посмел обидеть мою Иринку? — заволновалась бабушка, крепко прижимая к себе черную головку ребенка. — Кто посмел, уж я его, я ж его!.. — Бабушка обвела недовольным взглядом присутствующих. — Что случилось? — спросила она, обращаясь к Леве. — В чем дело?

Лева казался смущенным и не знал, что сказать.

Он злился и на Кокочку, и на себя. Ему было досадно теперь, что он сразу же не оборвал его, но ведь кто же мог подумать, что Иринка так обидится и так близко примет к сердцу глупую выходку этого болвана.

Кокочка также казался сконфуженным и смущенно покручивал свои рыжие усики.

Скорее всех нашлась Лиза:

— Ах, бабушка, что случилось, да ничего особенного. Не понимаю, как вы можете придавать такое значение капризам этой девчонки. Просто Николай Александрович немного пошутил и хотел поцеловать ее — вот и все, а ваша недотрога, видите ли, обиделась и нашла нужным разреветься! Ее не жалеть, а выбранить следует!

— Может быть, и следует, да только не ее! — сухо ответила бабушка и, обняв девочку, увела ее с балкона к себе в комнату.

— Господа, не будем больше думать об этой глупой истории и поедемте лучше кататься на лодках, — быстро предложила Лиза, желая изменить немного общее настроение. — Смотрите, какой чудный вечер!

Предложение хозяйки было принято с большим воодушевлением, и маленькое общество начало оживленно собираться на прогулку.

— Вы с нами теперь или опять исчезнете, принц-невидимка? — спросила Милочка, кокетливо наклоняясь к Леве.

Она решила на первый раз быть великодушной и простить ему маленький инцидент с ее розою. Не станет же она в самом деле соперничать с какой-нибудь глупенькой девчонкой.

— Неужели опять исчезнете?

— Опять исчезну! — спокойно ответил Лева. — Я должен Ирину отвести домой.

— Ну, это глупости! — вмешалась Лиза. — Это может сделать и Аннушка!

— Нет, я обещал Дарье Михайловне и должен сам отвести ее! Впрочем, вы идите вперед на пристань, господа, я постараюсь нагнать вас! — нарочно хитрил Субботин, чтобы как-нибудь отделаться и отлично понимая, что иначе от него не отстанут.

Лева поднял соломенную шляпу Иринки, которую она оставила на стуле около него, и отправился разыскивать девочку.

Она сидела в столовой и вместе с бабушкой внимательно рассматривала его новые ботанические атласы.

— Мне нужно сказать тебе пару слов! — несколько сухо проговорила Прасковья Андреевна. — Пойдем в мою комнату!

— Вы, разумеется, меня бранить будете? — сейчас же начал Лева, как только они остались одни.

— Да, разумеется! Скажи, пожалуйста, как это могло случиться, чтобы при тебе так обидели ребенка? — с укором проговорила бабушка.

— Ах, вы только не сердитесь, не сердитесь, я и сам на себя злюсь теперь! — искренне сознался Лева. — Но, право же, мне и в голову не могло прийти, что Иринка так странно отнесется к этой глупой шутке Кокочки!

— Иринка очень чуткая и чистая натура, — серьезно проговорила Прасковья Андреевна. — Ее инстинктивно отталкивает и возмущает всякая пошлость, а тебе, как старшему другу и нареченному брату ее, следовало бы ограждать девочку от таких впечатлений. Этот ребенок так трогательно и безоговорочно предан тебе, что, право, заслуживает немного большего к себе внимания!

Юноша молча и почтительно поцеловал руку бабушки, и оба почувствовали, что они поняли друг друга и что между ними снова заключен мир.

Лева пошел провожать Иринку. Девочка уже успела позабыть свои недавние слезы и теперь, следуя за ним по дороге, без умолку болтала.

— Ах какие чудные картинки тебе купила бабушка! — говорила она с восторгом. — И столько цветов там! И такие все красивые! Я таких никогда и не видала еще, верно, не растут у нас. Ты мне должен все прочесть о них, и я еще хочу знать, как они называются! Хорошо?

— Хорошо, хорошо…

Юноша почти не слушал, что она говорила. Он все еще находился под впечатлением последнего разговора с бабушкой и чувствовал свою вину перед девочкой.

Иринка вдруг замолкла и остановилась.

— Лева, ты о чем думаешь? — спросила она неожиданно. — Ты отчего такой?

Большие темные глаза с тревогою устремились на юношу.

— Какой такой?

— Да вот такой… ну, такой скучный, знаешь! — не умея выразиться, пояснила девочка, разводя руками — Ты может быть, сердишься, Лева?

И она тихонько потянула его за рукав.

— Я сержусь на тебя, Жучок мой, — да за что же, за что? — удивился Лева.

— А вот за то, что я плакала тогда… Ты не любишь, когда я плачу…

Девочка покраснела и опустила ресницы; но вдруг, сразу изменив тон, она заговорила быстро, горячо, с негодованием:

— Ты не сердись, Лева, я не могла, не могла, ах, он такой противный, противный… И потом, как он смел, ведь я не его невеста, не его ведь, правда? Как он смел?..

Но Лева молчал, не зная, что сказать, и его снова и еще с большей силой охватило прежнее неприятное чувство вины.

— Ты сердишься, Лева? — спросила она, и в голосе девочки послышались слезы; Иринка робко подняла к нему свое опечаленное личико. — Ну, если ты сердишься, Лева, то в другой раз объясню… в другой раз… — Она не договорила.

— В другой раз я шею сломаю тому, кто осмелится тебя обидеть при мне! — неожиданно вырвалось у Левы, и при этом он так крепко сжал ручку Иринки, что ей даже немного больно сделалось; но она ничего не сказала, только слегка потерла покрасневшие пальцы и сейчас же опять вложила руку в большую сильную ладонь своего друга.

Лева свернул с большой дороги на соседнее поле, откуда узенькая межа спускалась вниз, прямо к речке; после пыльной дороги тут было прохладно и хорошо.

Легкий туман белою дымкой стоял над полем, и во влажном воздухе пахло свежей травою, кашкой и медом.

Иринка почему-то замолкла.

Лева тоже молчал, и все молчало кругом; и лес, и зеленое поле, и тихое небо над ними с бирюзовою далью… все, все смолкло…

Даже речка перестала журчать, словно утомленная дневным жаром, и теперь, неподвижная и прозрачная, сверкала как зеркало среди густой зелени.

Местами в ней все еще отражались багровые облака, но вечерняя заря медленно угасала, и вдали у леса речка уже бледнела, постепенно совсем теряясь в синеватом тумане вечерних сумерек.

Охваченные прелестью наступающей ночи, Лева и Иринка невольно замедляли шаги, подходя к оврагу. Девочка задумчиво любовалась догорающим небом.

А над опушкой деревьев уже выступал молодой месяц, и вдруг целая сеть золотистых нитей заискрилась и засверкала у леса, покрывая блестящей рябью почерневшую речку…

— Лева, как ты думаешь, — тихонько спросила девочка, — у месяца серебряные или золотые лучи?..

— Право, уж не знаю, какие лучи у месяца, — ответил Лева, — но я знаю одно, что ты у меня золотой, золотой Жучок!

И, приподняв девочку, юноша горячо и крепко прижал ее к себе…

В этот вечер Субботин не пошел кататься на лодках, и молодежь напрасно прождала его у пристани.

Проводив Иринку, он сейчас же вернулся домой. Когда Лева входил к себе, то в открытое окно к нему смотрел тот же молодой месяц и в комнате пахло полевыми цветами…

«Милый, милый Жучок!» — еще раз подумал юноша, уже засыпая, ему казалось, что чей-то нежный голосок тихонько спрашивает: «Как ты думаешь, у месяца серебряные или золотые лучи?»

VIII

Для Иринки наступило теперь счастливое время: снова возобновились ее любимые прогулки в дальний лес с Левой, катанье с ним на лодке, уженье рыбы, собирание и сушка цветов для его гербария и, наконец, в жаркие дни, когда не хотелось никуда уходить далеко, совместное чтение Андерсена в «Саду Снегурочки», под сенью белых березок.

Девочка страстно увлекалась этими сказками и готова была часами слушать, когда Лева ей читал.

Субботин зачастую даже раскаивался теперь, что купил эту книгу, до того она возбуждала и без того уж чересчур развитое воображение ребенка.

Девочка представляла себя то маленькой русалкой, то воздушным эльфом, то ледяной королевой, но более всех ей все-таки нравилась русалочка, так беззаветно полюбившая принца и готовая ценой собственной жизни спасти его от смерти…

Лева вынужден был несколько раз перечитать ей эту сказку, и потом Иринка долгое время видела ее во сне, причем принцем был всегда Лева, а она — маленькой бедной русалочкой.

При свидании девочка каждый раз подробно рассказывала эти сны Субботину и очень сердилась, когда рассудительный Лева серьезно убеждал ее, что все это глупости и что она так плохо спит только потому, что ее чересчур поздно укладывают.

— Здоровые люди никогда снов не видят! — уверял он. — Тебе следует вечером пораньше пить молоко и пораньше спать ложиться, и тогда все будет хорошо.

«Угораздило меня подарить ей эти дурацкие сказки! Ругал теперь сам себя юноша. — Девчонка и во сне и наяву только и бредит ими!» И он перестал читать Андерсена, предпочитая рассказывать ей почаще что-нибудь из естественной истории.

Субботин частенько поражался странной мечтательности и чересчур пылкому воображению ребенка.

— Ну, Иринка понесла свою ахинею! — не раз смеялся Лева, когда девочка, увлекаемая своею фантазией, уносилась невесть в какие неведомые страны и, конечно, напрасно старалась и его увлечь за собою.

— Ну как же ты не понимаешь?! — возмущалась Иринка. — Да ты только послушай, послушай, Лева!

— Чего тут не понимать, матушка, отлично все понимаю! Говорю тебе, ахинею несешь! Принц на коне, а конь на осле, а осел на солнце, а солнце на луне!.. Черт знает, что ты тут мелешь! — вышучивал ее нарочно Лева. — Пойдем лучше, глупыш, червей копать, я сегодня после обеда собираюсь рыбу ловить, говорят, в нашей речке окуней развелось много!

Девочка обижалась, но все-таки шла копать червей и затем отправлялась вместе с ним на речку.

У Иринки также была своя маленькая удочка, и она закидывала ее около удочки Левы.

Субботин со страстью любителя внимательно следил за поплавком, а Иринка смотрела в воду, и ее больше интересовали маленькие черные колюшки, мириадами игравшие на поверхности речки. «Как это им не холодно целый день в воде, и куда это они все спешат так? — с удивлением думала девочка. — Бегут, бегут!..»

— Лева, куда это они так бегут? — неожиданно прерывая молчание, спрашивала Иринка.

— Ах, не мешай, пожалуйста, только рыбу спугнула! — нетерпеливо отвечал Лева и снова закидывал свою удочку.

Иринка замолкала и принималась опять глядеть на колюшек, а июньское солнце ярко освещало речку, и вода в ней казалась совсем золотою и местами так блестела, что было больно даже смотреть на нее.

«Должно быть, у маленьких гномов в горах все так блестит!» — думала девочка, вспоминая сказку о подземном царстве карликов, где дома и улицы были из чистого золота, а деревья из драгоценных камней.

Девочке очень хотелось бы поговорить об этих интересных гномах с Левой, но Лева сказок не любил, он ничего хорошего не любил. Лева совсем не понимает ее, такой уж он, Лева.

Девочка тихонько вздыхала, на этот раз очень недовольная своим другом.

Впрочем, размолвки бывали между ними довольно редки и обыкновенно быстро оканчивались по первому ласковому слову юноши.

Однажды, придя к ней со своими книгами еще до завтрака, Лева с удивлением заметил, что девочка все утро возится с каким-то небольшим ручным зеркалом.

Уж не на себя ли ты так любуешься, Черный Жук?! — начал дразнить ее Лева.

Иринка ничего не ответила. Она была слишком занята.

Девочка стояла посреди лужайки, окруженная высокой травой, и, опрокинув зеркало себе на грудь, молча, очень серьезно направляла его на небо.

— Смотри, смотри, Лева! — воскликнула она вдруг с восторженным оживлением, медленно подходя к тому месту, где он читал на траве. — Смотри! — И девочка указывала на отражение в зеркале.

— Видишь, видишь, это мир падает, и облака меня обнимают, и я на небе!

— Ну, мир-то, пожалуй, еще не падает! — спокойно усмехнулся прозаический Лева. — А вот ты, наверное, кувырнешься, сударыня, если будешь на ходу смотреть в зеркало! Брось, пожалуйста, эту глупую затею, Иринка, и отнеси поскорее зеркало к маме!

Девочка обиделась:

— Какой, право, этот Лева, ничего-то не понимает!

Она совсем неожиданно сделала чудное открытие: все небо как будто сразу опрокинулось вниз, и ей казалось, что она по облакам ходит, а Лева и не посмотрел даже и называет все это глупой затеей. Какой, право, Лева!

Иринка, однако, послушно отнесла зеркало на место, но затем, вернувшись обратно, нарочно повернулась спиною к молодому человеку и уселась довольно далеко от него.

— Сударыня, вы сердитесь? — Лева, заметив, что девочка обиделась, отломил длинную ветку тмина и начал тихонько щекотать ею сзади смуглую шейку Иринки. — Пожалуйте сюда, сударыня!

Но Иринка отодвинулась еще дальше.

— Говорят тебе, иди сюда, Черный Жук, и принеси мне твоей куриной слепоты в петлицу!

Углы губ ее слегка вздрагивали, ей очень хотелось улыбнуться, однако она все еще выдерживала характер и продолжала неподвижно сидеть спиною к юноше.

— Ах ты так, ну хорошо же, хорошо же, если так! — в свою очередь делая вид, что серьезно сердится, объявил Субботин. — В таком случае я сейчас же отправляюсь к Назимовым и буду просить у Милочки какого-нибудь цветочка из ее сада, может быть, она будет подобрее ко мне!

Лева медленно собрал свои книги и начал разыскивать в траве фуражку…

Но Иринка моментально загородила ему путь.

— Левочка, Левочка! — взмолилась Иринка испуганно. — Не буду, не буду больше, Лева, только не уходи, не уходи! — И две смуглые руки крепко обняли Леву за шею.

Лева швырнул обратно свою фуражку и с явной охотой уселся на старое место.

— Ну, если не будешь, то так и быть уж, на этот раз остаюсь! — объявил он серьезно. — Поди-ка да собери поскорее большой букет в мою комнату, а я пока немного почитаю еще, хотелось бы до обеда закончить эту книгу. Ты ведь не станешь мешать мне, Черный Жучок?

IX

Да, для Иринки наступило счастливое, хорошее время, но только, увы, как все хорошее, это время неслось неимоверно быстро.

Давно ли, казалось, окончились экзамены у Левы и он приехал на дачу, а между тем золотая весна с ее белыми ночами и бирюзовым небом уже давно отлетела. Наступили более темные вечера, и лето в Муриловке было в полном разгаре.

Но Иринка, беспечная, как все дети, не задумывалась о будущем и была несказанно счастлива.

Лева по-прежнему почти все время проводил с нею. Над ними сияло горячее июльское солнце, у ног расстилался целый ковер полевых цветов, и девочке казалось, что этому чудному лету не будет конца. Теперь, когда Лева был с нею, мысль о его близком отъезде уже не волновала девочку.

«Ведь это еще так не скоро будет! — думала Иринка. — Только осенью, когда холодно станет и все цветы завянут».

Но в семье Субботиных, очевидно, думали иначе и все чаще и чаще теперь поговаривали о предстоящем отъезде.

Впрочем, пока говорили об этом только бабушка и Надежда Григорьевна, так как молодежи совсем не до того было.

К концу сезона дачная жизнь в Муриловке значительно оживлялась.

Приезжие к этому времени уже успевали перезнакомиться между собою и устраивали совместно всевозможные любительские концерты, спектакли и даже базары с благотворительной целью, причем местная молодежь принимала, разумеется, самое деятельное участие во всех этих хлопотах.

Теперь и Лиза уже больше не жаловалась на их скучный дачный муравейник; она совсем завертелась и среди всей этой кутерьмы, казалось, окончательно позабыла о своем близком отъезде в Петербург.

Разумеется, Назимова и Кокочка всегда были с нею, благодаря чему в доме Субботиных стояла все время такая страшная сутолока, что Лева уже с раннего утра забирал свои книги и спешил поскорее уйти к Иринке, в знакомый нам тихий уголок над оврагом.

В этом году было решено между дачниками устроить большой благотворительный базар в пользу приходской церковной школы, о которой особенно хлопотал сельский священник отец Гаврила.

Базар был назначен на шестое июля, в день рождения Иринки, и должен был состояться в три часа дня на небольшой лужайке за оградою церкви.

Эти хлопоты сильно занимали и волновали все местное маленькое общество Муриловки.

Для большего эффекта решено было устроить на лужайке фантастические киоски, причем продавцы и продавщицы должны были явиться в костюмах.

Оставалось теперь решить, кто и чем будет торговать и в каком костюме.

Вопрос не только сложный, но и щекотливый, так как участвовать в продаже желали почти все молодые и даже не совсем молодые дамы, а между тем приходилось выбирать среди них наиболее подходящих и интересных.

Назимова и Лиза, как самые хорошенькие, были назначены продавать цветы, шампанское и конфетти.

Кокочка вызвался помогать им.

Среди молодежи закипела работа; многие семьи даже выписали своих портных из города. Уборные и будуары дам превратились в настоящие склады всевозможных лент, кружев и кисеи.

Молодые люди то и дело летали в город за покупкой необходимого материала для устройства и украшения разных киосков и палаток, и всем было ужасно весело, и в глубине души каждый старался отличиться и перещеголять другого.

К немалому удивлению Лизы и Милочки, Лева также пожелал принять участие в устройстве базара и объявил, что он и сам будет продавать и даже для этой цели уже придумал себе совсем необыкновенный киоск, о котором, впрочем, заранее никому не скажет.

— Ах нет, Левочка, мне, мне вы непременно должны сказать, ну, хоть по секрету, на ушко, на ушко!.. — кокетничала Назимова.

— Не слушай его, он, наверно, все врет, только чтобы подразнить нас! — уверяла Лиза. — Где такому увальню раскачаться! Да и продавать-то ведь разрешено только в костюмах, а уж он, конечно, не станет возиться с этим!

— А вот и ошибаешься, матушка! — смеялся Лева. — Обязательно в костюме буду продавать, у меня и костюм уже готов, только ты-то вот ничего о нем не узнаешь!

— Левочка, давайте продавать вместе! — приставала Назимова. — Я буду Ундиной, вся в бледно-голубом, и распущу волосы, а вы будете рыцарем, в средневековом костюме, — это так пойдет вам.

Но Лева серьезно уверял, что в таком случае он предпочел бы сам быть Ундиной и даже мог бы для этой цели нарочно заказать себе парик из пакли, — этим он ужасно изводил Милочку.

Раздразнив таким образом вконец обеих барышень, Лева обыкновенно спокойно уходил вместе с Иринкой в комнату бабушки, и там втроем они начинали о чем-то долго и таинственно совещаться, после чего Иринка появлялась в столовой с сияющим личиком и загадочно поглядывала то на Лизу, то на Милочку…

Все это ужасно интриговало обеих девушек, особенно с тех пор, как они заметили, что Лева действительно несколько раз съездил в город и всякий раз возвращался оттуда с разными пакетами, которые все так же таинственно складывал в комнате бабушки.

«Что бы там могло быть и какой такой костюм придумал себе Лева?» — ломали голову подруги, однако им так и не удалось узнать, в чем дело; Лева и Иринка только молча посмеивались, а бабушка категорически объявила всем: «Много будете знать, скоро состаритесь!»

Но вот наконец наступил и знаменательный день шестого июля, день открытия базара в пользу муриловской школы.

Молодежь еще накануне собралась за церковной оградой, чтобы там на месте все устроить для следующего дня.

Левы, однако, между ними не было; и пока все остальные суетились и хлопотали на лужайке, устанавливая свои столики и украшая разноцветными флагами и гирляндами киоски, юноша как ни в чем не бывало преспокойно зачитывался своим Достоевским в «Саду Снегурочки».

Зато на другой день Лева проснулся чуть свет и уже с восходом солнца тихонько вышел из дому в сопровождении своего дворника Ивана и знакомого столяра.

Все вместе они направились к церковной ограде и там втроем, трудясь не покладая рук, что-то долго устраивали.

Юноша вернулся к себе только к десяти часам, когда в доме уже все отпили утренний чай и самовар давно остыл.

Он казался усталым и вошел в столовую раскрасневшийся, запыленный, в измятой рубахе и с засученными снизу брюками.

— О Боже, в каком ты виде, откуда вы, принц-невидимка?! — изумилась Лиза. — Бабушка, я не понимаю, как это вы позволяете ему являться к столу таким растрепой!

Лиза сидела вся в папильотках, в хорошенькой розовой matinee и прилежно подшивала кружева к батистовому передничку своего костюма цветочницы.

Серые глаза девушки с презрительным возмущением оглядывали небрежный костюм брата.

— Бабушка, я безумно устал и страшно есть хочу! — не обращая на нее внимания, объявил Лева.

По-видимому, бабушка находила своего любимца всегда одинаково прекрасным, так как вместо ожидаемого Лизой строгого выговора она заботливо усадила внука в свое мягкое кресло, велела поскорее заварить ему свежего кофе и затем все время старательно подливала в его стакан самые густые пенки.

— Прямо возмутительно, до чего у нас балуют этого противного мальчишку! — обрушилась Лиза. — Подумаешь, какое несчастье, он устал, видите ли! Мы с Милочкой за последние дни еще и не так уставали, просто с ног сбились, можно сказать, а вот нам никогда такой чести не было!

— То вы, а то я! Большая разница, матушка! — наставительно замечал Лева, поддразнивая ее и в то же время с аппетитом уплетая горячие булочки и крендельки, которые ему подсовывала бабушка.

Лиза хотела что-то ответить, но передумала — сегодня не следовало слишком сердить брата, сегодня у нее были виды на него.

После базара был назначен танцевальный вечер у Субботиных, и Лева еще заранее должен был обещать Лизе взять на себя обязанность дирижера; в этом отношении ее брат не имел себе равных, и даже великолепный Кокочка далеко уступал ему в искусстве дирижировать танцами.

Девушка поэтому благоразумно замолчала и, собрав свою работу, направилась в спальню; однако перед уходом она не вытерпела и уже в дверях несколько сухо заметила брату:

— Пожалуйста, не засиживайся за кофе и не вздумай потом бежать в овраг; помни, что к часу распорядители уже должны быть на месте и в костюмах.

— Ладно, ладно, сама-то не запаздывай только, тебе ведь еще локоны закрутить надо! — смеялся Лева и снова подал бабушке свой пустой стакан, уже третий.

X

Маленькая Иринка также волновалась в этот день с самого утра.

Шестое июля был день ее рождения, а потому для нее знаменательный день!

Дарья Михайловна обыкновенно еще с вечера, когда девочка засыпала, тихонько ставила около ее кроватки маленький столик и раскладывала на нем подарки.

Иринка просыпалась, разумеется, очень рано и сейчас же с восторгом принималась рассматривать свои новые игрушки.

На этот раз ее ожидала особая радость: одна богатая пациентка ее матери привезла из-за границы в подарок девочке прекрасную фарфоровую куклу, и Дарья Михайловна нарочно приберегла ее, чтобы подарить эту куклу в день рождения дочери.

Иринка была бесконечно счастлива и целое утро не расставалась с нею. Сейчас же после чая она убежала к своей любимой скамеечке под белыми березками и там, завернув новую куклу в какую-то розовую тряпку, принялась нежно убаюкивать и укачивать ее, тихонько напевая над нею.

Утро было ветреное. Верхушки берез тревожно раскачивались над головою девочки, у ног ее во все стороны беспокойно метались полевые цветы, белый тмин низко склонялся над дерновой скамейкой… Иринка вдруг замолкла и, закрыв глаза, начала внимательно прислушиваться…

Ей казалось в эту минуту, что тысяча разных голосов раздается вокруг нее, словно весь сад, все листья и цветы разом заговорили, заспорили, застонали…

«О чем это они?! — думала девочка. — Не то плачут, не то смеются?!.»

— Как, вы все еще не одеты, сударыня? — раздался неожиданно над нею веселый знакомый голос. — Ты о чем же это думаешь, Иринка, ведь к часу нам необходимо уже на базаре быть?!

Лева стоял над нею и с улыбкою смотрел на замечтавшуюся девочку.

— Лева, закрой глаза, вот так, и прислушайся. Как ты думаешь, о чем они говорят? — вместо ответа спросила девочка.

— Как «говорят», кто говорит, да ты про что это, матушка? — изумился Лева.

— Да вот цветы, — задумчиво указала девочка, — И ромашка, и анютины глазки, и колокольчики… ты послушай только, и увидишь — точно все спорят, жалуются, спешат куда-то!.. Правда? Ты послушай!..

— Чудишь, ваше благородие, вот что я доложу-с вам, — засмеялся юноша. — Эх ты, фантазерка моя, фантазерка неисправимая! Ну ладно, ладно, впрочем, пусть твои цветы ссорятся и бранятся сколько им угодно, а ты иди одеваться, сударыня, а то мы и правда опоздаем с тобою и нам попадет от Лизы!

Субботин явно торопился.

Иринка послушно встала и направилась к дому, но в душе она немного обиделась и не без горечи теперь думала: «Какой, право, Лева, самых простых вещей не понимает, и не знаешь даже, как объяснить ему!»

Ей казалось таким простым, что цветы могли разговаривать и даже спорить и ссориться между собою, а вот Лева не понимал этого.

Но зато Лева отлично понимал и чувствовал, когда его маленький друг был недоволен им.

Он сейчас же заметил, что Иринка обиделась, а между тем сегодня было ее рожденье, и в этот день Субботин менее чем когда-нибудь желал бы огорчить свою Чернушку.

— Иринка! — закричал он обиженным голосом. — А что же здороваться-то не надо сегодня?

Девочка замедлила шаги и нерешительно оглянулась, но, заметив, что Лева слегка присел и широко раскинул руки, она быстро кинулась назад и, как всегда, радостно повисла у него на шее.

— Левочка, Левочка, что ты! Как же не надо, Левочка! — Иринка крепко прижалась к нему. — Ты не сердись, Левочка, это я только так, знаешь, так!.. А посмотри-ка на мою новую куклу, это мне мама сегодня подарила; видишь, какая чудная! Ты должен также поздороваться с нею, поцелуй мою Надю, я ее Надей назвала!

Субботину не понравилась кукла, он нашел, что эта новая Надя до смешного напоминала румяную Милочку, но, разумеется, ничего не сказал и, чтобы не огорчать ребенка, слегка прикоснулся губами к фарфоровому улыбающемуся лицу.

— Ну а теперь марш, сударыня, одеваться! — скомандовал он смеясь, и оба друга весело направились к дому.

Маленькая лужайка за оградою церкви пестрела разноцветными флагами и гирляндами из зелени и живых цветов; всюду виднелись красивые палатки, фантастические киоски, и молодые девушки в нарядных костюмах торопливо разбирали и развешивали в них свои товары.

Распорядители явились первыми, и теперь каждый был занят устройством своего столика.

Хорошенькая Лиза, в кокетливом костюме французской цветочницы, старательно раскладывала на большом подносе, обвитом дубовыми листьями, бутоньерки из роз и махровой гвоздики, а рядом с нею Милочка, изображавшая Ундину, с распущенными волосами и в целом облаке голубого газа, поспешно устанавливала бокалы для шампанского и вынимала розовые и сиреневые пакетики с конфетти.

Несколько взрослых гимназистов и два правоведа суетились около нее, в качестве помощников и распорядителей. Но сегодня Милочка еле удостаивала вниманием своих несчастных поклонников. Она считала себя верхом совершенства в костюме Ундины и нисколько не сомневалась, что на празднике будет центром всеобщего внимания. Только вот Левы почему-то до сих пор не было! Интересно, однако, чем это он торговать собирается?!

Милочка нетерпеливо оглядывалась по сторонам, но вдруг нахмурилась и с досадой обернулась к Лизе:

— Смотри-ка, Лизочка, вон там, направо, а ведь мы и не видали еще этой палатки, это что-то новое, наверное, твой брат устроил?!

— Да, это он устроил сегодня рано утром, — подтвердил Кокочка, стоявший неподалеку от них. — Мне его дворник сказал, и смотрите, mesdames, как коварно задумано, ай да Лева, молодец Лева, вы увидите, что он еще нас всех за пояс заткнет сегодня и прекрасно торговать будет; на такие вещи всегда большой спрос!

Неподалеку от них стояла хорошенькая, довольно высокая палатка, связанная из зеленого тростника, с боковой дверью и большим отверстием спереди в виде окна. Вся палатка была снизу доверху увешана разноцветными пряниками и производила действительно очень оригинальное впечатление.

— Фи! — поморщилась Милочка. — Охота ему торговать пряниками и коврижками, точно простой мужик-лоточник! Кроме уличных мальчишек, наверно, никто и не пойдет к нему! Как жаль, Лиза, что Левочка такой упрямый и не захотел в костюме рыцаря торговать у нашего столика! Он бы мог помогать мне разливать шампанское!

Милочке казалось, что состоять при ней в качестве помощника и разливать шампанское — большая честь.

Но более практичная Лиза сразу поняла, что в данном случае могло быть даже выгоднее торговать пряниками, чем цветами и шампанским, и потому уже заранее завидовала возможному успеху брата.

— Интересно, однако, какой же он костюм выберет для этого? — Не унималась любопытная Милочка. — Ведь, по условию, можно продавать только в костюме!

— Ах, почем же я знаю, душка! — нетерпеливо оборвала Лиза. — Да и не все ли равно нам, — должно быть, какую-нибудь рубаху у дворника Ивана возьмет, какой тут костюм нужен, чтобы торговать коврижками!

Девушка презрительно отвернулась и от нечего делать принялась снова переставлять вазы с цветами на своем столике.

Между тем любопытная публика стекалась со всех сторон на базар, местные жители и приезжие спешили сюда целыми семьями, и скоро небольшая лужайка за оградою церкви покрылась многочисленной праздничной толпою обывателей, дачниц и дачников села Муриловка. Детей собралось особенно много; для них была устроена верховая езда на маленьких пони вдоль берега речки и, кроме того, поставлено несколько бочек с отрубями, где были зарыты разные небольшие дешевые игрушки.

Воспитанники приходской церковной школы также присутствовали на базаре и теперь, разгуливая попарно на лужайке, не без любопытства разглядывали красивые киоски, где так заманчиво для них были выставлены всевозможные вкусные вещи: торты, пирожки, испанская земляника, мороженое…

Но больше всего их интриговал пряничный домик.

«Какие чудесные коврижки висят! — с восхищением думали дети. — Но только почему же это окно домика задернуто красною занавеской и там никто не торгует?!»

— А вот подождите, сейчас и торговать будут, сейчас придут! — с улыбкою уверял дворник Иван, стороживший палатку Левы. — Должно, задержались маленько.

— Господа! — громко раздалось в эту минуту на лужайке. — Смотрите, смотрите, Волк, Волк идет! Волк и Красная Шапочка с ним!

Дети шумною и веселою гурьбой бросились в ту сторону, тесно обступая оригинальную парочку, которая только что появилась на базаре и теперь с трудом пробиралась в толпе к пряничному домику.

Костюм молодого человека, изображавшего Волка, был, впрочем, очень несложен: он ограничивался одним головным убором в виде большой волчьей морды с оскаленною пастью. Но зато хорошенькая спутница его была прелестно одета и представляла маленькую сказочную героиню.

Смуглую головку девочки украшала кокетливая красная бархатная шапочка, из-под которой живописно выбивались непокорные пряди вьющихся темных волос; миниатюрный черный атласный лиф, белоснежная кисейная рубашка, кружевной передничек и пунцовая шелковая юбочка довершали этот костюм. На ногах — красные сафьяновые туфельки, а в руках она несла соломенную корзиночку с завтраком для больной бабушки.

Маленькая Иринка действительно была прелестна в новом костюме, и недаром на нее были обращены восхищенные взоры всей публики.

— Дай ручку, иди к нам, Красная Шапочка, улыбнись хоть разочек… подними свои чудные глазки!.. — раздавалось то и дело вокруг нее.

Но Иринка ни на кого не смотрела; она застенчиво опустила длинные ресницы и, вся красная от смущения, крепко ухватившись за руку Левы, почти со страхом, молча следовала за ним среди этой шумной толпы чужих людей.

— У-у-у-у, Волк-то, Волк какой страшный, он съест, съест тебя, Красная Шапочка! — смеялись дети. — Смотри, как он зубы скалит, иди лучше к нам!

Красная Шапочка, однако, так доверчиво прижималась к свирепому Волку, и он в свою очередь с такой нежностью глядел на свою маленькую спутницу, что, вопреки ужасам старой сказочки, на этот раз было вполне ясно для всех, что между ними были самые хорошие, можно сказать, даже приятельские отношения.

Лева довел Иринку до их пряничного домика, дворник Иван раскрыл перед нею боковую дверь палатки, и вот наконец-то красная занавесь у окна взвилась кверху, и в окне, обрамленном зеленою рамкою тростника, появилась смуглая головка Красной Шапочки.

— А, так, значит, вот кто будет продавать!

— Господа! — кричали обрадованные дети. — Красная Шапочка будет торговать коврижками, марш к ней за пряниками!

И скоро веселая толпа ребятишек всевозможных возрастов с шумом обступила ее палатку со всех сторон.

Лева остался снаружи, чтобы руководить торговлей и помогать Иринке, которая с непривычки страшно конфузилась и терялась.

Однако, благодаря присутствию молодого человека и его ласковому, спокойному голосу, девочка понемногу оправилась и скоро в свою очередь начала улыбаться, глядя на веселые, довольные лица окружавших ее детей.

В пряничном домике торговля шла очень бойко.

Лева нарочно назначил довольно низкие цены, доступные для всех, и не прошло и получаса, как у них уже весь наличный товар был продан, и пришлось прибегать к запасным ящикам, отставленным Иваном про всякий случай в сторонку.

— Молодец, Иринка! — весело шепнул ей Лева. — Представь-ка, мы уже на целые двадцать пять рублей наторговали с тобою!

— Правда, Лева, на двадцать пять рублей? А это разве очень много? Сколько копеек? — деловито и также шепотом переспросила девочка, еле поспевая протягивать в окно палатки пряники и коврижки.

— Много, много! — улыбнулся Лева. — Потом скажу, теперь некогда, смотри, вон там карапуз в красной рубашонке, он уже давно у тебя мятную рыбку просит, передай ему поскорей!

— Рыбку, рыбку мне, и самую большую! — кричал белокурый мальчик лет трех, тщетно стараясь приподняться на толстеньких ножках и дотянуться до окна. — Красная Шапочка, рыбку мне поскорей!

Иринка выбрала самую большую мятную рыбку и, перегнувшись в окно, протянула малышу.

Ей было ужасно весело.

Она никак не ожидала, что все пойдет так легко и удачно.

Отправляясь на базар вместе с Левой, она страшно боялась, что не сумеет справиться с делом и окажется в глазах своего друга неловкой и нелепой. Этого она боялась больше всего. И вдруг такой неожиданный успех, торговать оказалось просто и легко: нужно только поживее протягивать в окно желаемые пряники.

Все же остальное делал сам Лева; он получал деньги и давал сдачу, а Иринке оставалось только опускать в маленький ящик серебряные и медные монеты.

Между тем в соседнем киоске, разукрашенном сверху донизу разными флагами и пестрыми лентами, где продавали Лиза и Милочка, торговля шла далеко не так успешно.

Правда, несколько знакомых молодых людей из любезности купили себе по хорошенькой бутоньерке в петлицу, а Кокочка Замятин даже выбрал две самые большие, лучшие розы и тут же очень галантно преподнес их Лизе. Но больше покупателей не было.

Остальная публика равнодушно проходила мимо хорошенькой цветочницы и еще более равнодушно отнеслась к продаваемому рядом шампанскому.

Дачницы и дачники Муриловки в этот жаркий день предпочитали уютно усесться с семьей за самоварчиком и попросту напиться чайку с тортом и пирожками, которые по сходной цене продавались тут же, по соседству с пряничным домиком.

Лиза завистливо поглядывала в сторону брата и с досады успела перессориться со всеми, не исключая даже и Кокочки Замятина.

Милочка также была не в духе, несмотря на эффектный костюм Ундины, который, впрочем, некоторые дамы находили чересчур театральным. Ей еще не удалось продать ни одного бокала шампанского.

Один из ее поклонников, гимназист шестого класса, попробовал было прицениться и спросил, сколько стоит бокал. Но, узнав, что сдачи не дают, очевидно передумал и спрятал обратно свою трехрублевку.

Такая досада, право!

Милочка после этого даже перестала говорить с ним, нахал этакий!

— Не унывайте, очаровательная Ундина! — утешал ее чахоточный правовед, которому строго-настрого были запрещены все спиртные напитки. — Вы увидите, что настоящая торговля начнется позднее!

— Когда все уйдут, должно быть? — сердилась Милочка. — Не на вас ли прикажете рассчитывать в таком случае?

Обиженный правовед собрался было ответить ей колкостью, но в эту минуту среди публики обнаружилось какое-то странное волнение, и, позабыв о Милочке, молодой человек вместе с остальными распорядителями поспешно кинулся к церковной ограде.

Хорошенькие продавщицы также почему-то заволновались и начали старательно оправлять свои столики, выдвигая наперед самые изящные и красивые вещи, назначенные к продаже.

Некоторые из них даже не преминули при этом украдкой взглянуть на себя в карманное зеркальце и как бы беспричинно сунуть себе в волосы две-три живые розы.

Их было так много, этих роз, под рукою!

Милочка также приколола две водяные лилии к своим золотистым локонам и теперь, полная ожидания, в мечтательной позе Ундины, так и застыла у своего столика.

— Муриловский барин, Муриловский барин идет! — раздавалось теперь возбужденно в толпе.

— Где, где? Вы не ошибаетесь? — спрашивали друг у друга присутствующие.

— Действительно, разве он? Ведь, говорили, не будет, он за границей!

— Нет, нет, он самый, третьего дня приехал и сейчас идет сюда!

— Вон видите, у церковной ограды, кажется, его батюшка задержал!..

Воспитанники сельской школы под предводительством своего учителя выстроились в ряд и, по-видимому, также кого-то ожидали теперь, нетерпеливо поглядывая по сторонам.

У входа на базар показалась небольшая группа мужчин.

Сам батюшка, отец Гаврила, в новой парадной рясе, за ним несколько молодых людей, распорядителей, с пестрыми бантиками в петлицах, а впереди всех высокая, статная фигура какого-то господина в сером, с тросточкой в руках и в мягкой, тоже серой, фетровой шляпе с широкими полями.

Господин шел медленно, слегка сгорбившись, и казался усталым и рассеянным.

Его красивое, благородное лицо имело отпечаток затаенной грусти, а темные прекрасные глаза оставались серьезными даже и тогда, когда он любезно разговаривал с молодежью и приветливо раскланивался с окружающими.

Владимир Павлович Стегнев, или Муриловский барин, как его чаще привыкли называть в селе, был одним из наиболее крупных местных помещиков и славился своим богатством, роскошной усадьбой и очень щедрой благотворительностью.

Естественно, что присутствие его на благотворительном базаре в пользу приходской школы было особенно желательным как для отца Гаврилы, радевшего об этой школе, так и для всех устроителей праздника. Но продавщицы радовались приходу щедрого помещика не только поэтому.

Муриловский барин был богат и еще далеко не стар. Правда, прекрасные глаза его глядели всегда сурово, а на висках и в темной шелковистой бороде уже начали появляться серебристые нити, но ведь это зависело не столько от его лет, сколько от пережитого им глубокого горя, а это делало Муриловского барина еще более привлекательным в глазах молодых девушек. Года три тому назад Стегнев перенес очень тяжелую утрату: в течение двух месяцев он поочередно схоронил и молодую, нежно любимую им жену, и маленькую красавицу дочь, девочку лет восьми, погибшую от дифтерита. С тех пор богатый помещик никогда не оставался слишком долго в своей роскошной усадьбе и большую часть года проводил за границей. Когда же возвращался домой, то избегал веселых собраний, редко показывался в обществе и только по просьбе отца Гаврилы, его приятеля, иногда соглашался появляться на благотворительных базарах, где, разумеется, его встречали всегда с радостью, как самого желанного гостя.

Стегнев считался попечителем приходской школы и вместе с отцом Гаврилой принимал самое деятельное и живое участие в устройстве и усовершенствовании этой школы.

Но в этом году устроители праздника не рассчитывали на его приход. Пронесся слух, что он еще не возвращался из-за границы, и потому внезапное появление его теперь на базаре произвело всеобщую сенсацию.

Муриловский барин был тут же встречен воспитанниками школы громким, дружным приветствием. Он ласково кивнул в сторону детей, любезно поздоровался с учителем и затем в сопровождении отца Гаврилы и распорядителей праздника медленно направился далее по лужайке, рассматривая на ходу разные палатки и киоски.

Но временами из вежливости он останавливался то у одного, то у другого столика, покупал без разбора все, что ему предлагали, массу всяких ненужных безделушек и затем шел далее все с тою же приветливой, но несколько рассеянной улыбкой.

Как ему надоели, в сущности, эти базары! Сколько раз он уже видел эти киоски в русском, японском, неаполитанском стилях!..

Муриловский барин направился теперь как раз к палатке, где продавали Лиза и Милочка Назимова.

Обе девушки, невольно немного волнуясь, еще издали следили за ним и, разумеется, приготовились с самой очаровательной улыбкой встретить у себя важного гостя.

Милочка только не знала хорошенько, следует ли ей при этом закинуть волосы за спину или предоставить им ниспадать длинными локонами на грудь и что лучше оставаться ли ей несколько отрешенной, томной и мечтательной или, напротив того, держаться более кокетливо и развязно?

Как жаль, что она не успела заранее посоветоваться об этом с Лизой!

— А вот тут, Владимир Павлович, наши главные участницы… — предупредительно начал было Кокочка Замятин, в качестве распорядителя стараясь направить богатого помещика к киоску Лизы и Милочки.

Но в эту минуту взрыв веселого детского хохота и густая, шумная толпа ребятишек, обступивших пряничный домик, невольно обратили на себя внимание Муриловского барина.

Стегнев обожал детей.

— Ну, а там что? — спросил он, обращаясь к священнику.

— А там Красная Шапочка с Серым Волком пряниками торгуют, Владимир Павлович, — засмеялся отец Гаврила, хорошо знакомый с Прасковьей Андреевной и очень любивший и Леву и маленькую Иринку.

— Вот как, Красная Шапочка с Серым Волком? — улыбнулся Стегнев, которому эта мысль, очевидно, показалась оригинальной. — Ну что ж, нужно пойти полюбоваться на Красную Шапочку, раз это так интересно!

И он, минуя киоск молодых девушек, круто повернул в сторону и направился к пряничному домику.

Замятин следовал за ним с вытянутой физиономией, предчувствуя, как ему попадет теперь от Лизы и в особенности от Милочки. Но чем же он виноват? Противный Субботин, чтоб ему пусто было с его пряниками и этой черномазой девчонкой!

Кокочка совсем позабыл, что еще недавно он сам находил Чернушку красавицей, но после сцены на балконе с его неудавшимся поцелуем Замятин невзлюбил маленькую Иринку, осмелившуюся так дерзко сравнить его великолепные усики с тараканьими.

Воспитанники школы при виде Стегнева и священника вежливо отступили назад, и Лева поспешил навстречу дорогим гостям, почтительно пропуская вперед отца Гаврилу и Муриловского барина.

— Ну, этот Серый Волк не из особенно грозных! — шутил помещик, которому открытое, располагающее лицо юноши очень понравилось. — Ну, а где же ваша Красная Шапочка, господин Волк? — продолжал он с улыбкой. — Ведите нас к ней поскорей, мы тоже пришли за пряниками!

У окошка палатки по-прежнему сидела маленькая Иринка, которая, увидав подходившего священника, еще издали принялась весело кивать ему.

— Ну что, много наторговала, шалунья? — проговорил отец Гаврила, останавливаясь около нее и ласково потрепав девочку за щечку. — Довольна ли ты, моя козочка?

Муриловский барин стоял рядом с ним и молча, не отрывая внимательного взора, следил за каждым движением девочки.

Он казался взволнованным, и на лице барина не осталось и следа от прежней скуки…

— Боже… что это, уж не сон ли!.. — Стегнев невольно провел рукою по лбу.

Перед ним, словно живой, воскресал образ его маленькой покойной Марины.

Сходство было разительное: те же большие лучистые глаза, те же вьющиеся, как смоль черные волосы, горячий румянец на смуглом личике и, наконец, эта ласковая, тихая улыбка с маленькой ямочкой на левой щеке.

— О Господи! — вырвалось из груди Владимира Павловича. Он едва владел собою.

Лева и священник с удивлением смотрели на помещика.

— Вам, кажется, нездоровится, Владимир Павлович? — заботливо обратился к нему отец Гаврила. — Сегодня жарко очень, не хотите ли чего-нибудь холодненького, освежиться?

— Может быть, бокал шампанского? — поспешил предложить Кокочка.

Но Муриловский барин отказался, он объявил, что от жары у него действительно слегка закружилась голова, но что это случается с ним и ему ничего не нужно, кроме возможности немного посидеть и отдохнуть около Красной Шапочки.

Лева поспешил вынести два стула — для помещика и для отца Гаврилы.

— Ну а теперь, моя маленькая красавица, я бы также желал получить от тебя пряник! — ласково проговорил Стегнев, обращаясь к Иринке. Голос его еще слегка дрожал, но он уже успел овладеть собою и казался спокойным. — Только с одним условием, Красная Шапочка, — продолжал помещик, — я бы хотел, чтобы ты сама выбрала для меня этот пряник по своему собственному вкусу.

Иринка густо покраснела. До сих пор ей приходилось иметь дело только с детьми, теперь же к ней обращался совсем чужой господин, да еще такой важный, серьезный…

«Но он все-таки добрый, должно быть! — подумала девочка. — Какие у него хорошие глаза, только ужасно грустные!» И ей стало почему-то немножко жаль его. «Нужно будет для него получше выбрать, если уж он так любит пряники», — решила девочка.

И Иринка принялась озабоченно пересматривать оставшийся у нее товар, стараясь как можно добросовестнее исполнить просьбу помещика.

— Вот этот! — проговорила она наконец с убеждением, протягивая Стегневу большого, розового мятного коня. — Этот самый хороший!

Дело в том, что он ей самой нравился больше всех и она даже хотела по окончании базара попросить у Левы одну такую розовую лошадку для себя.

Муриловский барин с признательной улыбкой принял мятного коня из рук девочки и, вынув радужную сторублевую бумажку, положил ее перед Красной Шапочкой на окно.

«Какая смешная картинка, разве такие бывают деньги?» — подумала Иринка. По ее мнению, настоящими деньгами могли быть только серебряные и медные монетки.

Но Лева быстро схватил бумажку и, возвращая ее Стегневу, почтительно проговорил:

— Простите, Владимир Павлович, но эта сумма чересчур велика, наша касса недостаточно богата, чтобы разменять такие крупные деньги.

— Зачем же менять, сдачи не требуется! — спокойно возразил помещик, отдавая обратно бумажку, и затем любезно добавил, обращаясь в сторону Красной Шапочки: — Я только что получил такого славного коня и из таких прелестных ручек, что, право, эта сумма мне вовсе не кажется чересчур большой!

— Вот видишь, Лева! — укоризненно заметила Иринка. — Я всегда говорила, что розовые лошадки — самые чудесные пряники, а ты все не верил!

Наивность Иринки невольно рассмешила присутствующих, но Муриловский барин казался совсем очарованным девочкой и не спускал с нее глаз.

— Послушайте! — проговорил он поспешно, обращаясь к Субботину. — Насколько я могу судить, мне кажется, торговля у вас идет очень удачно, я почти не вижу больше наличного товара, неужели вы все уже продали?

— Нет, у нас осталось еще несколько запасных ящиков с пряниками! — ответил Лева.

— Ну вот и прекрасно! — обрадовался помещик. — В таком случае я беру все, что у вас осталось, и заплачу за это отдельно, а теперь прикажите, пожалуйста, выкатить сюда какой-нибудь небольшой столик, мы поставим на него нашу маленькую Красную Шапочку, и я попрошу ее раздать от моего имени оставшиеся пряники крестьянским детям и ученикам приходской школы. Идет?!

Разумеется, все были согласны. Субботин ликовал.

Дворник Иван мигом раздобыл где-то у церковного сторожа небольшой деревянный стол и, казалось, сам радовался не менее Левы успеху маленькой барышни.

— Вот только бы скатерочку каку призанять где! — нерешительно проговорил Иван. — Стол-то, вишь ты, больно корявый попался!

— На что скатерочку? — усмехнулся Муриловский барин. — Мы его лучше цветами застелим! Ведь, наверное, тут где-нибудь можно будет цветов достать?!

— Конечно, конечно, как не достать? — засуетился Кокочка. — Пожалуйста, я сам провожу вас, Владимир Павлович, вот тут рядом, в соседнем киоске… наши главные устроительницы базара…

Стегнев нехотя следовал за ним, рассеянно слушая болтовню молодого человека, — казалось, ему жалко было расставаться с пряничным домиком.

Однако, увидав, сколько еще оставалось непроданных чудных цветов в киоске Лизы, он обрадовался и даже как будто немного повеселел. Муриловский барин скупил все, что было лучшего там; он выбрал самые большие и красивые розы и всю махровую бледно-розовую гвоздику. Но несмотря на такую щедрость помещика, хорошенькая цветочница чувствовала себя немного разочарованной.

Разве сама по себе она не заслужила хотя бы некоторого внимания? А между тем Муриловский барин даже и не взглянул на нее. Он был все время так занят выбором цветов, казался таким озабоченным… так спешил… Интересно бы узнать, для кого это ему понадобилось столько роз?

Милочка Назимова еще более возмущалась. Она ожидала, что Стегнев непременно попросит у нее бокал шампанского и, вероятно, даже пожелает, чтобы она предварительно немного отпила из этого бокала, а затем уже, конечно, подсядет к ее столику и рассыплется в комплиментах по адресу прелестной Ундины. А между тем ожидания ее нисколько не оправдались. Муриловский барин самым прозаическим образом попросил себе стакан сельтерской воды, заявив, что у него после шампанского смертельно болит голова, он, казалось, вовсе не заметил ее оригинального костюма.

«Урод, тюфяк, медведь этакий!» — мысленно награждала его Назимова самыми любезными эпитетами. Досада ее не имела границ.

Разве легко было, в самом деле, перенести такую неудачу на глазах у всех ее знакомых молодых людей!

Вот уж положительно ей не везло на этот раз! А тут, как нарочно, чахоточный правовед не спускал с нее своих насмешливых, золотушных глаз, и взгляд его, казалось, говорил: «Да, не везет, не везет вам что-то сегодня, прелестная Ундина».

Милочка готова была расплакаться от злости, и только мысль о предстоящем бале еще немного утешала ее. Она надеялась, что котильон будет танцевать с Левой, и тогда… О, тогда наконец!..

— Барышня, позвольте мне несколько пакетиков с конфетти? — любезно обратился к ней Муриловский барин.

Желая оставаться корректным по отношению к главным участницам базара, как ему говорили, Стегнев не захотел покидать киоска Лизы, не купив также чего-нибудь и у ее подруги. Он набрал целую массу конфетти, и затем, нагруженный всеми своими покупками, с большою охапкой махровой гвоздики и чайных роз, помещик быстро направился обратно к пряничному домику.

Там уже ожидали его.

Лева поднял на руки Иринку и поставил ее на стол, а Муриловский барин сложил у ног Красной Шапочки все свои цветы и пакетики с конфетти.

Девочка от восторга даже не знала, что сказать. Широко раскрыв глаза, она неподвижно стояла посреди стола, боясь, как бы не помять чудные цветы.

Неужели все эти алые и чайные розы принадлежали ей, ей одной?!

Стегнев любовался восторгом девочки. Казалось, в эту минуту он был не менее счастлив самой Красной Шапочки. Какою трогательной лаской светилось теперь печальное, серьезное лицо этого чужого человека!

Иринка подняла на него лучистые глаза и вдруг, поддавшись невольному порыву своего маленького благодарного сердца, закинула обе руки за шею Муриловского барина и крепко поцеловала его.

«Что это, неужели ему опять дурно?» — с тревогою подумал отец Гаврила, заметив, как внезапно побледнело смуглое лицо Стегнева.

Впрочем, это продолжалось только минуту.

— Hommage a la plus belle! (Мое почтение прекраснейшей!) — с шутливой улыбкой проговорил Муриловский барин, почтительно поднося к губам маленькую ручку ребенка, и вдруг, словно вспомнив неожиданно о каком-то спешном деле, наскоро распрощался с окружающими и быстро направился к выходу…

— Что с ним?

Лева с удивлением взглянул на священника.

Но старик с тихою грустью провожал глазами удаляющуюся высокую фигуру помещика. Он понял наконец, в чем дело. Боже мой, как это ему раньше не пришло в голову!

— Ах, Левушка, Левушка! — проговорил отец Гаврила печально. — Да ведь наша маленькая Иринка — живой портрет его покойной дочери, а он безумно любил ее.

Между тем десятки загорелых детских рук шумно тянулись теперь к стоящей на столе девочке.

— Красная Шапочка, мне, мне пряник! — кричали почти все разом толпившиеся вокруг нее дети.

Лева поспешил на помощь, стараясь, по возможности, водворить порядок и помогая Иринке наделять ребятишек оставшимися пряниками и коврижками. После пряников последовала раздача розовых и сиреневых пакетиков с конфетти.

Дети начали с восторгом осыпать им друг друга и Красную Шапочку; Лева снял Иринку со стола и снабдил ее конфетти. Началась общая возня, в которой Иринка с наслаждением принимала самое живое участие, и, вероятно, этот веселый праздник еще бы долго не кончался, если бы снова не поднялся сильный ветер и на небе не показались большие черные тучи.

Публика начала поспешно расходиться.

Лиза и Милочка, боявшиеся за свои костюмы, также собирались домой. Замятин вызвался провожать их. Обе подруги были не в духе; праздник, по их мнению, прошел вяло и неудачно, а тут еще начал накрапывать дождь и они рисковали испортить свои костюмы.

— Возьмите и Иринку с собой, — попросил Лева, которому нужно было сдавать кассу священнику и потому некогда было самому проводить девочку домой.

Девушки, высоко приподняв подолы своих платьев, молча и с кислыми физиономиями возвращались с базара; а впереди всех, сияющая и радостная, бодро шла Иринка с огромным букетом в руках.

— Прощай, Красная Шапочка. Что за милый ребенок, вот душка-то! — то и дело раздавалось позади нее, а это еще более раздражало Лизу и Милочку.

«Эта противная Чернушка была прямо-таки царицею дня сегодня. Муриловский барин не только накупил у нее пряников за баснословную цену и засыпал ее цветами, но на прощание еще изволил поцеловать ей ручку, а при этом громогласно заявил: „Hommage ala plus belle!“ Каково! Воображаю, как теперь зазнается эта глупая девчонка!», — с досадою думала Лиза, и ей вдруг захотелось чем-нибудь рассердить Чернушку, сорвать злобу на ней.

Как нарочно, в эту минуту Иринка взобралась как можно выше на соседний холмик у большой дороги и, еще раз обернувшись назад, посылала оттуда воздушные поцелуи Леве, надеясь, что он увидит ее на этом возвышении.

Ей было так весело сегодня, в день ее рожденья! Как чудно прошел весь этот день, и как она благодарна Леве!

— Пожалуйста, не кривляйся! — сердито одернула ее Лиза. — Нам некогда ждать тебя, и оставь, наконец, в покое несчастного Леву; воображаю, как ты надоела ему за целый день; положительно, надо удивляться его терпению! Словно нянька возится с тобой целый день!

— Ах, но ведь Левочка такой добрый, такой милый! — не без умысла протянула Милочка. — Разумеется, ему было бы гораздо веселее с нами, у нашего столика, он даже говорил нам об этом, — соврала она. — Но ведь в таком случае кто бы стал заниматься с Чернушкой, а бабушка так балует ее, нужно же ведь исполнить прихоть старушки!

— Это неправда, неправда! — воскликнула Иринка, сверкая глазами и с возмущением останавливаясь перед Милочкой. — Лева сам хотел, чтобы я продавала, и сам придумал для меня костюм Красной Шапочки, бабушка совсем не просила его об этом!

— Ты так думаешь?! — насмешливо кинула Милочка. — А что, если мне Лева говорил совсем иное?!

На минуту голубые глаза девушки злобно задержались на Иринкином личике.

— Право, мне кажется, — продолжала она, — ты способна вообразить, что бедному Левочке может доставить удовольствие возиться с такой маленькой глупой девчонкой!

Иринка бросила в ее сторону негодующий взгляд, но не прибавила больше ни слова и, гордо отвернувшись, быстро пошла по дороге вперед.

Кокочка находил эту маленькую сценку очень забавной, и ему тоже захотелось немного подразнить Чернушку. И то сказать, уж больно тут все носятся с нею!

— Кузиночка, а вы не заметили, как Лева все время смотрел в нашу сторону?! — проговорил он нарочно громко. — Вы какую кадриль танцуете с ним?

— Он просил меня оставить для него котильон, как наиболее продолжительный танец, — опять соврала Назимова. — Вероятно, это будет наш последний бал в Муриловке, а перед отъездом нам нужно еще так много… так много сказать друг другу!..

Замятин и Милочка рассчитывали, что Иринка опять рассердится и повернет к ним свое негодующее, пылающее личико, но ребенок, казалось, даже и не слыхал их.

Молча, с поникшей головой, возвращалась теперь домой Красная Шапочка. Все ее недавнее оживление потухло.

«Так, значит, вот что, Лева только из жалости так много возился с нею на базаре, чтобы угодить бабушке, а теперь, отправив ее домой, вероятно, даже рад, что отделался от нее, и, конечно, не дождется вечера, когда он будет танцевать и веселиться с большими, с этой противной злюкой Милочкой».

Непрошеные слезы обиды так и навертывались ей на глаза, но из гордости Иринка ни за что не хотела показать, что она плачет, и усердно закрывала лицо огромным букетом Муриловского барина. Не умея лгать сама, бедная девочка всему поверила и теперь желала только одного — как бы ей поскорей добраться домой и там на воле хорошенько выплакаться.

Ах, если бы мама догадалась и послала за нею кухарку к Субботиным!

XI

— Ну что же, моя ласточка, как удался базар?! — ласково встретила ее на балконе бабушка, с нетерпением поджидавшая свою любимицу.

Старушка была уверена, что Иринка с восторгом кинется ей навстречу и начнет рассказывать обо всем случившемся, а между тем ребенок стоял молча перед нею и выглядел таким печальным и бледным, что бабушка даже испугалась:

— Да что с тобою, ты здорова?

Вместо ответа Иринка порывисто бросилась на шею старушке и, спрятав личико у нее на плече, горько и жалобно разрыдалась.

Чудный букет махровой гвоздики и чайных роз выпал из рук девочки на пол, но она уже не думала о нем.

Бабушка совсем растерялась:

— Иринка, говори же, здорова ты, что опять случилось с тобою?

— Ах, Господи, бабушка, как скучно, ну вот опять: что случилось да что случилось! — с досадой воскликнула Лиза, вошедшая вслед за Иринкой на балкон. — Да говорю вам, одни ломанья только! Выругайте ее хоть раз хорошенько! Право, даже противно, до чего вы с Левой избаловали ее; скоро никому в доме проходу не будет от ее капризов.

Бабушка начала догадываться, в чем дело, и строго взглянула на Лизу.

— Опять, значит, дразнили ребенка.

В эту минуту у калитки сада показались несколько разодетых молодых дам и молодых людей, и хозяйка дома должна была поспешить навстречу своим гостям.

— Мы с тобою еще после поговорим об этом! — сухо заметила Прасковья Андреевна, обращаясь к Лизе, и, взяв Иринку за руку, быстро отвела ее к себе в комнату. — Посиди тут! — ласково проговорила она. — Успокойся немножко, я сейчас вернусь к тебе, и ты тогда мне подробно расскажешь, что с тобою случилось, хорошо?

Прасковья Андреевна ушла, и Иринка осталась одна в ее спальне.

— Ну что, небось рада теперь, маленькая сплетница! — с сердцем кинула ей Лиза, заглядывая в комнату. — Смотри же, не забудь в подробностях рассказать бабушке, как тебя тут все мучают и обижают. Должно быть, приятно сознавать, что из-за тебя вечно делают замечания другим?!

Лиза сердито захлопнула за собою дверь и, стараясь придать своему лицу как можно более приветливое и любезное выражение, быстро побежала за бабушкой встречать гостей.

Наконец-то Иринка осталась совсем одна! Слава Богу. О нет, Лиза напрасно думает, ей вовсе не надо, чтобы из-за нее бранили других, она не сплетница, да и зачем, разве это могло утешить ее теперь, когда ее горе столь велико! Нет, она никому не скажет о нем, никому!

«И Лева тоже ничего не узнает, вот только бы успеть уйти домой до него!» — думала девочка. Ах какая досада, право, что мама не присылает за нею кухарку! Она, конечно, решила, что, как всегда, Лева сам проводит ее. Но Иринка вовсе не желает этого, пусть он веселится с большими, она не станет надоедать ему. Иринка ничего не боится, она и сама дойдет домой, если так, ей никого не нужно!

При мысли, что ей не нужно и Левы, слезы снова навернулись на глаза девочки, но она гордо смахнула их рукой и, приотворив дверь, тихонько выбежала из комнаты.

Теперь оставалось только решить, каким образом лучше всего добежать домой, чтобы ее никто не заметил. Большою дорогою разве? Это проще всего, конечно, но там она, наверное, сейчас же наткнется на самого Леву; значит, остается лесом, той лесной тропинкой, где она так часто ходила вместе с ним!

При этом воспоминании Иринке опять захотелось плакать, но она удержалась.

Лесом так лесом, ведь она ничего не боится!

Девочка по задворкам тихонько проскользнула к калитке, которая вела на знакомую тропинку через ржаное поле в лес.

Однако ей не удалось убежать совершенно незамеченною для всех; маленький Бобик, любимый мопс бабушки, увидал, как она проходила по двору, и, вероятно благоразумно решив, что в такой поздний час детям совсем не следует бегать одним по лесу, припустил за нею.

Иринка сначала шла очень бодро; дорога была ей хорошо знакома, и она быстро достигла леса, но тут ей стало вдруг почему-то ужасно страшно.

«А если теперь настоящий волк выскочит навстречу?!»

Однако что это, о Боже! Она вдруг почувствовала, что земля под нею становится все более и более бугристой, топкой, кое-где даже как будто просачивается вода и ноги начинают понемногу вязнуть и погружаться во что-то мягкое, холодное…

«Болото! — с ужасом вспомнила Иринка. — То самое болото, через которое Лева уже столько раз благополучно переносил ее на руках».

Но теперь под влиянием последних дождей оно сделалось широким, и маленькая Иринка прекрасно сознавала, что самой ей никак не перескочить через него.

Как быть? В лесу становилось и холодно, и темно, и страшно, назад она идти не решалась… Бедная девочка опустилась на траву под большою сосною и горько заплакала. Ей почему-то казалось, что она никогда уже не выберется из этого леса, так и погибнет тут, и не видать ей больше ни мамы, ни бабушки, ни Левы!

— Ах, Лева, Лева! — всхлипывала Иринка.

Это ради него она умрет…

А он, наверное, теперь с большими веселится… с Милочкой какой-то длинный котильон танцует… и не знает, что его бедную Иринку скоро волки съедят!

Горькие слезы неудержимо лились из глаз.

Маленький Бобик, не зная, чем утешить ее, принялся жалобно визжать и лаять.

Иринка только теперь заметила его и, несмотря на свое горе, ужасно обрадовалась ему.

Все же она была не одна в лесу, хоть кто-то немножко жалел и любил ее.

— Бобик, милый Бобик! — радостно позвала его девочка. — Иди, иди сюда, мы теперь с тобою вместе погибнем!

Но мопс почему-то вдруг быстро рванулся с места и кинулся в сторону.

— А, Бобик! Ты как сюда попал?! — послышался знакомый голос. — Значит, я не ошибся, это ты так жалобно визжал и лаял тут, с кем ты?

— Лева! — громко воскликнула Иринка и вдруг, позабыв все свои обиды и недавние слезы, кинулась ему навстречу.

— Наконец-то! Слава Богу! Ах как ты меня напугала, Иринка! — Лева был ужасно рад.

Он вернулся домой почти тотчас же после того, как девочка убежала в лес.

Бабушка, задержавшаяся с гостями, не успела переговорить с Иринкой. Она наскоро передала Леве, в чем дело, и послала его к себе в спальню, думая, что девочка все еще ждет ее; но Иринки не было там, и никто не видел, как и куда она ушла.

Лева обошел весь сад, заглянул в свою комнату и, нигде не найдя девочку, начал серьезно беспокоиться, и решил отправиться к Дарье Михайловне, чтобы узнать, в чем дело.

Лиза рассердилась:

— Ах, Господи, да когда же ты бросишь наконец возиться с этой девчонкой?! Ну ушла, и слава Богу, чего тебе еще? Целый дом гостей, сейчас подают чай, после чая собираются танцевать, а ты опять уходишь!

Но Лева только холодно взглянул на сестру и, отыскав свою фуражку, быстро отправился в лес, нисколько не обращая внимания на воркотню и недовольство Лизы, бессердечный эгоизм которой глубоко возмущал юношу.

Он спешил в овраг кратчайшим путем, через ржаное поле и лес, и тут, благодаря Бобику, совершенно случайно наткнулся на Иринку. Ну, слава Богу! Лева действительно был искренне рад. Какое счастье, что он нашел ее! Что бы сказала Дарья Михайловна, если бы он вдруг явился теперь без нее.

При одной этой мысли Лева пришел в ужас. Но он не хотел обнаруживать своей радости перед девочкой. По его мнению, Иринка заслуживала строгого выговора, а потому Субботин старался казаться как можно строже и серьезнее.

— Это еще что за новая фантазия, сударыня? — проговорил он сурово, недовольным тоном. — Кто позволил тебе убегать без меня домой да еще лесом, в такую пору?! Ты, должно быть, и не подумала, как мы все будем тревожиться о тебе?

— Кто «все»? — резко спросила девочка.

В эту минуту темные тучи над лесом слегка рассеялись и полный месяц разом озарил всю небольшую лесную прогалину на краю болота, где стояли теперь Лева и Иринка.

— Кто «все»? — Темные глаза девочки пристально и вызывающе смотрели на Леву.

— Как кто? Ну, мама, бабушка… я, наконец…

— Мама и бабушка да, это правда! — Иринка виновато опустила голову.

— Ну а я-то что же, меня-то ты забыла? — Леве даже стало немножко обидно.

— Тебе… тебе все равно!.. — тихонько проговорила Иринка и вдруг заплакала.

Лева с удивлением смотрел на девочку, но, вдруг вспомнив, что ему говорила бабушка, тоже начал смутно догадываться, в чем дело.

— Ирина! — проговорил он серьезно. — Расскажи мне подробно все, что случилось после того, как мы расстались с тобой на базаре?!

Но Иринка стояла, молча опустив голову.

— Пойдем домой, Лева! — проговорила она наконец тихо, каким-то измученным голосом. — Я устала… и мама ждет нас!

Девочка действительно еле держалась на ногах.

Лева быстро нагнулся, чтобы взять ее на руки.

«Все равно завтра узнаю, в чем дело! — решил он. — Бедняжка и вправду совсем измучилась сегодня! А я-то еще собирался бранить ее».

Молодой человек чувствовал в эту минуту безграничную нежность к этому беспомощному существу.

— Хорошо, пойдем домой, коли так! — согласился он. — Полезай скорей ко мне на плечи!

Но девочка опять тихонько отстранилась от него.

— Не надо! — проговорила она решительно. — Я пойду сама, тут близко!

— И через болото пойдешь сама? — усмехнулся Лева.

С минуту Иринка колебалась.

— Ну хорошо! — проговорила она наконец. — Через болото перенеси меня, но больше я не пойду лесом!

— Скажите, пожалуйста, почему же это вдруг такая немилость?

Лева старался шутить, но непривычный тон девочки начинал серьезно задевать его.

— Я не хочу, чтобы ты носил меня, я буду сама ходить!

— Ну хорошо, хорошо, ходи сама! — согласился опять Лева, не желая противоречить. — Только в другой раз, а сегодня ты устала, и я донесу тебя на руках!

Он, как перышко, поднял ее с земли и в два прыжка очутился по ту сторону болота.

— Ну вот и спасибо, а теперь спусти меня, я пойду сама! — снова и на этот раз еще решительнее заявила Иринка.

Это было уже слишком. Лева наконец не выдержал.

Нет, он не станет откладывать, он еще сегодня узнает, он должен узнать, в чем дело. Субботин никогда и не предполагал, что он так близко к сердцу примет странное настроение этого ребенка.

— Ирина! — проговорил он резко, спуская девочку на землю. — Я хочу знать, что случилось, сейчас же хочу знать, понимаешь! И если действительно ты меня любишь и считаешь своим другом и братом, то ты Должна мне по-прежнему все откровенно рассказать! Иначе я никогда больше не приду в «Сад Снегурочки» и не стану даже говорить с тобою!

Последняя угроза оказала действие. Иринка опять заплакала.

— Но, Лева… я… я… не могу тебе все рассказывать, я не должна… — сквозь слезы жалобным голосом всхлипывала девочка. — Лиза будет сердиться, она говорит, что я маленькая сплетница, что мне приятно когда из-за меня бранят других!

— Лиза дура!.. — невольно вырвалось у Субботина; теперь он уже не сомневался более, в чем дело; опять, значит, эта злючка раздразнила бедного Жучка!

Лева был страшно зол. Но странно, чем больше злился и волновался Лева, тем спокойнее и веселее становилось на душе у девочки.

Леве уже не нужно было оправдываться и убеждать ее; теперь, когда Иринка была с ним, слышала его голос, смотрела в его открытое лицо, она верила ему без слов.

Девочка инстинктивно понимала теперь, что все, что ей говорили о нем, была неправда и что она не могла надоесть ему, потому что по-прежнему оставалась его маленьким другом, его дорогим Жучком.

Разумеется, кончилось тем, что Иринка совершенно искренне и откровенно все рассказала Субботину: как сильно ее огорчили слова Милочки и Лизы, когда они возвращались с базара, как она собиралась потом нарочно ничего не говорить об этом даже ему и бабушке, чтобы не заслужить названия маленькой сплетницы, и, наконец, как она решилась уйти одна домой, не желая долее надоедать и мешать ему веселиться с большими!

Лева шел рядом с нею, молча слушая наивную исповедь ребенка.

Но в душе его кипело самое искреннее негодование, и суровая складка пролегла между темных бровей.

Нежное любящее сердце Левы не могло постигнуть жестокости девушек по отношению к этому маленькому доверчивому существу. Как он жалел теперь, что отпустил Иринку одну! Какой бы это был счастливый день для нее, день ее рожденья! Он так заботился об этом, так радовался ее успеху, ее детскому веселью!

Лева знал, что скоро уезжает, и ему с бабушкой особенно хотелось еще раз порадовать девочку и хорошенько отпраздновать это последнее рожденье, проведенное вместе.

И вот теперь все было отравлено, и вместо радости бедная девочка испытала незаслуженное горе и пролила много слез.

«Черт знает что такое!» — возмущался Субботин. — «Нет, он этого не простит! Они еще пожалеют о своей жестокости, сегодня же пожалеют!»

— Ирина! — проговорил он серьезно, и голос его звучал странно, почти торжественно. — Выслушай меня внимательно и обдумай хорошенько мои слова. Я требую от тебя одного обещания, с тем чтобы впоследствии ты никогда больше не забывала о нем!

Они подошли в эту минуту к оврагу, как раз в том месте у речки, где когда-то, в начале лета, оба с восхищением любовались последними лучами вечерней зари.

Теперь над ними расстилалось звездное небо, и полная луна заливала фосфорическим светом речку и овраг и белые стены маленького домика Дарьи Михайловны.

Лева остановился и, взяв обе руки Ирины, глядел на нее любящим взором.

— Ирина! — проговорил он тихо. — Обещай мне, что с этих пор ты никогда больше не будешь ничего скрывать от меня и не станешь слушать других, если они будут утверждать, что ты надоедаешь мне. Я смотрю на тебя как на родную; для меня ты — моя маленькая нареченная сестренка, и ты должна верить мне, Ирина! Обещаешь?

Лева нагнулся к девочке, стараясь поближе заглянуть в ее милое заплаканное личико:

— Обещаешь?

Вместо ответа Иринка обвила руками голову Левы, крепко и горячо прильнула к нему губами.

Много лет спустя Лева все еще помнил и эту тихую лунную ночь, и этот горячий порыв ребенка, так беззаветно, навсегда подарившего ему свое любящее сердце.

Силы между тем совсем изменяли бедной девочке, утомленной всеми волнениями дня и поздним часом; она еле держалась на ногах.

Лева взял ее на руки. Иринка не противилась больше; она приникла головой к его плечу и сейчас же закрыла глаза. Недавние слезы еще дрожали на ее длинных ресницах, но на душе ребенка уже было по-прежнему светло и отрадно.

— Лева! — проговорила она со счастливой улыбкой, почти засыпая. — Как хорошо, как хорошо было на базаре… вот только розы… розы мои… я, кажется, их у бабушки забыла… Лева, собери их, пожалуйста…

Вечером Лиза, разодетая в бальное платье, с гирляндою живых цветов в волосах, торопливо вошла в спальню бабушки.

Старая горничная поправляла в углу лампадку, и, кроме нее, в комнате никого не было.

— Аннушка! — нетерпеливо спросила девушка. — Мне говорили, что Лева вернулся, ты не видала его?!

— Как же, как же, он тут был, только не сейчас, а, почитай, уже минут двадцать тому назад!

— Минут двадцать, что же он тут делал?

— Да вот, все с какими-то цветами возился, кружку требовал, а сам за водой ходил, чтобы, значит, посвежее были..

— Ну а потом?

— Ну а потом к себе ушел и двери запер.

— Дверь запер?

Лиза всплеснула руками и, подобрав подол своего бального платья, поспешно кинулась в комнату брата.

Увы, Аннушка была права. Дверь была закрыта, и сквозь щель ее огня уже не было видно.

— Лева, Лева, да никак ты с ума сошел! — сердито стучалась к нему Лиза. — Неужели ты уже разделся и лег? Это чистейшее безобразие, зала полна народу, все ждут, начали танцевать… а дирижера нет! Отвечай сейчас, скоро ли ты придешь и что мне сказать гостям?

— Скажи им, что я извиняюсь, что мне нездоровится и я совсем не приду! — послышался за дверью решительный ответ Левы.

Ни угрозы, ни просьбы Лизы не могли повлиять на его решение; он остался непоколебим и в этот вечер к гостям не вышел.

Роль дирижера пришлось волей-неволей взять на себя Кокочке Замятину; но бал прошел вяло, и молодой офицер напрасно выбивался из сил, стараясь оживить танцы; он не обладал в этом отношении талантом Левы, и отсутствие молодого хозяина оказалось гораздо более ощутимым, чем могла ожидать этого даже сама Лиза.

XII

Прошло несколько дней.

Погода на дворе стояла все время дождливая и пасмурная; нельзя было ни кататься на лодках, ни устраивать веселых пикников, и молодежь поневоле сидела дома и смертельно скучала.

Летом в дурную погоду почему-то бывает всегда особенно тоскливо на дачах, а тем более людям праздным и не умеющим заняться никаким делом.

Лиза и Милочка целыми днями бесцельно слонялись по комнатам, то приваливаясь на кровать под предлогом головной боли, то забираясь с ногами на кушетку с каким-нибудь романом, который, однако, так и не раскрывался, то, наконец, принимаясь за вышиванье, но в результате по всем углам валялись только мотки шелка и наперстки.

От нечего делать они придирались к прислуге, дразнили Бобика и, пользуясь отсутствием Левы, который по делам уехал на несколько дней в город, отчаянно изводили Иринку. Девушки все еще не могли простить ей недавнего успеха на базаре и их неудавшегося танцевального вечера из-за отсутствия Левы.

Но, к немалому удивлению и досаде Лизы и Милочки, девочка с некоторых пор относилась очень холодно ко всем их придиркам и намекам о Леве.

Последний разговор с ним в лесу произвел на Иринку глубокое впечатление. Девочка обещала не слушать, когда другие будут нарочно дурно отзываться о нем, и она действительно больше никого не слушала, и это новое, столь необычное поведение еще более подзадоривало и раздражало обеих подруг.

Не желая с ними ссориться, Иринка обыкновенно отмалчивалась или убегала в комнату к бабушке.

— Беги, беги, маленькая сплетница! — кричали ей тогда вслед Лиза и Милочка. — Беги к бабушке и постарайся хорошенько нажаловаться ей на нас!

Кончилось тем, что девочка почти совсем перестала бывать у Субботиных и только изредка, по утрам, и то ненадолго, прибегала повидаться с бабушкой, пока Лиза еще спала.

— Ты что-то загордилась, моя девочка? — шутя укоряла ее Прасковья Андреевна, не подозревая, в чем дело. — С тех пор как Лева уехал, и не показываешься больше; совсем позабыла меня, старуху!

Иринка краснела, опускала глаза и затем принималась горячо целовать и обнимать бабушку, однако ни разу не проговорилась о том, что заставляло ее теперь так редко бывать у Субботиных.

Впрочем, Иринке и дома не было скучно. Маленькая дачка Дарьи Михайловны состояла из трех небольших, светлых и чистеньких комнат; тут было тепло и уютно.

Девочка, сидя на полу в детской, где были отведен большой угол для ее куклы, целыми днями с наслаждением возилась со своей Надей. Она теперь почти не расставалась с нею и даже на ночь пробовала сначала укладывать ее с собою. Но Дарья Михайловна запретила это делать, боясь, что во сне она нечаянно может уронить и сломать дорогую куклу. Иринка устроила для нее кроватку около своей постели и каждый день вечером, ложась спать, раздевала и укладывала свою куклу и при этом никогда не забывала попрощаться с нею, покрывая поцелуями румяные и вечно улыбающиеся глазки хорошенькой Нади.

Бабушка и Дарья Михайловна надарили ей всяких лоскутков, и в дождливую погоду Иринка все время проводила в своем углу, тихонько играя с куклой и старательно работая над ее приданым.

Однажды, в один из таких пасмурных, сереньких деньков, когда с самого утра беспрерывно моросил мелкий дождь, у калитки их палисадника показалась высокая фигура Замятина, а за ним Лиза и Милочка.

Бабушка послала Лизу к Дарье Михайловне, чтобы пригласить ее и Иринку назавтра к ней на шоколад по случаю ее именин.

Иринка, как всегда, сидела в своем углу и тихонько играла с Надей. Она только что закутала ее в голубой кашемир и, распустив белокурые волосы куклы, старательно заплетала их в две косы и перевязывала голубою ленточкою.

— Иринка, иди сюда! — окликнула ее Дарья Михайловна. — Гости пришли, бабушка нас завтра к себе на именины зовет!

Иринка с куклою в руках весело вбежала в столовую, где сидели гости, но, увидев Лизу и Милочку, инстинктивно попятилась назад.

— Что же ты не поздороваешься как следует? — рассердилась Дарья Михайловна. — Разве учтиво стоять таким истуканом?

— Ах, Дарья Михайловна, не браните ее, мы уже привыкли к этому! — протянула своим слащавым голоском Милочка. — Ириночка не очень-то балует нас своим вниманием, а за последнее время так почему-то даже и совсем разлюбила нас! Правда, Чернушка?

Милочка с самой обворожительной улыбкой смотрела теперь на девочку.

— Правда! — ответила Иринка совсем искренне, и ее темные глаза вызывающе уставились на Милочку.

Всем сделалось немного неловко, Милочка сильно покраснела, а Дарья Михайловна с удивлением глядела на свою Иринку, совершенно не понимая, в чем дело.

Увы, как и многие матери, Дарья Михайловна слишком мало вникала в душевное состояние Иринки, считая, вероятно, излишним серьезно относиться к детским настроениям, а потому она часто и не подозревала о том, что происходило в душе ее дочери.

Вечно занятая делом и удрученная всякого рода материальными заботами, она не имела возможности подолгу заниматься с Иринкой, и нередко случалось, что даже Лева и бабушка гораздо лучше нее понимали и знали, что могло радовать или огорчать девочку.

— Можешь убираться к себе в детскую, если не умеешь быть вежливой! — строго обратилась она к девочке. — Право, мне даже совестно за тебя! На месте Лизочки я бы никогда не пришла по такой погоде, чтобы приглашать тебя!

— Я к бабушке пойду на именины, а вовсе не к ней! — угрюмо ответила Иринка.

— Ты ни к кому не пойдешь, если будешь продолжать в таком духе! — еще строже заметила Дарья Михайловна, положительно не понимая, что сталось с ее кроткой Иринкой. — Теперь я сама вижу, что Лизочка действительно была права, утверждая, что бабушка и Лева ужасно избаловали тебя, ты совсем испортилась!

Обе подруги ликовали. Наконец-то Чернушку выругали, поделом ей!

Иринка собралась уходить к себе, но Милочка задержала ее.

— А у тебя новая кукла, Чернушка, — ласково проговорила она. При чужих Милочка всегда была ласкова. — Что ж это ты не похвастаешься нам? Какая нарядная, кто тебе подарил? Дай-ка ее сюда!

Иринка не двигалась с места и еще крепче прижала к себе свою Надю.

Как нарочно, в эту минуту Дарью Михайловну зачем-то отозвали на кухню.

— А я так догадываюсь, кто ее подарил Чернушке! — засмеялся Кокочка, пользуясь отсутствием Дарьи Михайловны. — Mesdames, неужели вы не замечаете, кого напоминает эта прелестная кукла в таком фантастическом голубом одеянии и с этой распущенной золотистой косой? Не замечаете?!!

— Ундина, Ундина! — воскликнула Лиза, угадав тайную мысль Кокочки, и вдруг громко расхохоталась.

— Ну понятно, Ундина! — подтвердил Замятин, очень довольный своей выдумкой. — Как понятно и то, что ее подарил Чернушке Лева. Разумеется, он выбрал эту красавицу нарочно и только потому, что она напоминала ему знакомые черты! Вы понимаете, что я хочу сказать, кузиночка? Зна-ко-мы-е черты! — значительно протянул Кокочка, кивая в сторону Милочки.

— Эту куклу мне подарила мама, а вовсе не Лева! — послышался негодующий, звенящий голосок. — И Лева никогда не находил ее красавицей, он даже раз сказал мне, что у нее очень глупое лицо, только потом добавил, что, верно, это оттого, что она еще маленькая, а у маленьких детей иногда бывают такие лица… Но теперь, теперь… — Девочка вдруг запнулась, она в первый раз критически взглянула на свою Надю. О Боже, как она прежде не замечала этого! Рыжий таракан был прав! Эти светлые волосы, эти противные голубые глаза, это улыбающееся румяное лицо… Да, да, рыжий таракан был прав!

Иринка почти с отвращением глядела теперь на свою красивую куклу. Нет, она не станет больше любить ее… не станет, не станет!

— Теперь, — проговорила она решительно, — я и сама вижу, что она глупая. Лева говорил правду, и я больше не буду играть с нею!

Девочка пренебрежительно швырнула куклу на стол и молча, вся бледная, со сжатыми губами и потемневшими глазами, вышла из комнаты.

— Иринка, ты свою куклу на столе в столовой забыла! — несколько минут спустя, когда ушли гости, заметила ей Дарья Михайловна, входя в детскую. — Пожалуйста, чтобы этого не было в другой раз! — прибавила она недовольным тоном. — Если ты будешь так швырять свои игрушки и так мало дорожить ими, то я лучше подарю эту куклу Машутке, вероятно, она будет больше беречь ее!

Дарья Михайловна положила куклу на кровать девочки и, захватив свой зонтик и шляпу, вышла из комнаты. Иринка осталась одна.

Девочка подошла к постели и сосредоточенно всмотрелась в свою куклу…

«Нет, все так… так, она не ошибается!..» Улыбающееся, румяное лицо куклы по-прежнему сохраняло выражение вербного херувима и безмятежно глядело лазурными глазками.

— Машутка! — проговорила вдруг девочка, резко отворяя дверь в кухню. — Машутка, иди сюда!

Машутка была дочерью кухарки, четырехлетняя толстенькая кубышка, отличавшаяся необычайными разрушительными способностями, вследствие чего она вечно ходила заплаканная, так как ее постоянно кто-нибудь за что-нибудь бранил.

— Машутка, иди сюда!

Машутка выбросила осколки только что разбитой ею чашки и, очень довольная, что на этот раз матери не оказалось на кухне, заспешила на коротеньких ножках к Иринке.

— Машутка, возьми Надю, ты можешь играть с нею! — решительно проговорила Иринка, передавая куклу ребенку. — Только унеси ее поскорее отсюда, я не хочу ее больше видеть!

— А мамка не выпорет? — усомнился ребенок, не веря своему счастью и не осмеливаясь дотронуться до нарядной куклы, предмета ее давнего и тайного вожделения.

— Не выпорет, не выпорет, — успокаивала Иринка. — Я скажу, что сама дала, бери скорей и уходи!

— Машутка сломает Надю, Иринка не выпорет Машутку? — снова спросила кубышка.

— Нет, нет, ничего тебе не будет, только уходи, пожалуйста!

Иринка чуть не насильно сунула куклу в руки Машутке и, осторожно отстранив девочку, быстро захлопнула перед нею дверь своей комнаты.

Ей стало вдруг невыразимо тяжело; она бросилась на постель, где только что лежала ее Надя, уткнулась в подушку и горько заплакала.

Машутка постояла с минуту перед закрытой дверью детской, но, убедившись, что действительно никто не собирается отнимать у нее куклу, крепко схватила ее обеими руками и, очень довольная таким неожиданным чудным подарком, быстро ретировалась с ним за печку.

Девочка благоразумно решила, что в этом укромном уголке ее все-таки не так-то легко найдут, а потому, если и выпорют (в чем она, впрочем, нисколько не сомневалась), то выпорют не сейчас, а до тех пор она еще успеет насладиться новой игрушкой.

Несколькими минутами позднее Ульяна, Машуткина мать, вернувшись из прачечной, была очень удивлена, не найдя в кухне своей дочери.

«Видно, притомилась и заснула где-нибудь в углу», — решила Ульяна и спокойно принялась чистить к ужину рыбу.

Но Машутка и не думала спать: она по-прежнему сидела за печкой и была поглощена своим новым занятием. Неразлучный товарищ ее, Васька, большой серый кот, свернулся клубочком у ног девочки и тихонько мурлыкал, но сегодня ей было не до него, она была занята очень серьезным делом.

На коленях у Машутки лежала красавица Надя, и девочка, вооружившись толстою шпилькой, которую нашла тут же за печкой, самым старательным образом выковыривала глаза несчастной кукле — Машутка никак не могла понять, как это Надя сама подымает и опускает веки.

— Наверное, там внутри кто-нибудь ей глазки за веревочку тянет! Нужно бы посмотреть, что там у нее внутри.

Она была убеждена, что для этого ей стоит только проковырять малюсенькую-малюсенькую дырочку, и тогда она сразу поймет, в чем дело, и увидит, что скрывается внутри куклы.

— Вот подожди, подожди, сам увидишь! — деловито замечала она, обращаясь к коту, но Василий не выражал ни малейшего любопытства. Умудренный долгим опытом, старый кот заранее предвидел, чем все это кончится, и был прав: новая затея девочки окончилась весьма плачевно она так долго и так усердно сверлила голову куклы, что наконец оба глаза провалились внутрь головки и красавица Надя ослепла.

Машутка была поражена.

Она никак не ожидала такого результата и серьезно перепугалась.

«Ну, значит, порки не миновать!» — подумала она.

Вместо прежних голубых глаз два больших темных отверстия зловеще смотрели на не в меру любознательную Машутку.

Она попробовала просунуть внутрь толстенький дрожащий пальчик, надеясь как-нибудь подцепить провалившиеся глаза куклы и снова водворить их на место, но, разумеется, ничего не вышло.

Машутка растерянно поглядела на Ваську, потом на куклу, потом опять на Ваську и вдруг громко и отчаянно разревелась. Все равно уж, если пропадать, так лучше разом, пусть слышат!

— Ах, батюшки, да никак это моя Машутка за печкой! — удивилась Ульяна. — И где ее только, прости Господи, нелегкая носит, в самый-то что ни на есть грязный и темный угол затесалась! Не я буду, коли девчонка там опять чего-нибудь не нашкодила, недаром так долго молчала!

Ульяна довольно бесцеремонно вытащила из-за печки измазанную сажей и копотью Машутку и только открыла рот, чтобы как следует отчитать грязнулю, как из рук девочки выпала на пол изувеченная кукла Иринки, не менее грязная, чем сама Машутка.

Ульяна так и ахнула.

В эту минуту она, наверное, перепугалась не менее самой Машутки.

— Ох ты доля, доля моя несчастная! — завопила в отчаянии кухарка. — Пропала моя головушка, что-то теперь нам от барыни будет?! Не дите ты мне родное, а убыток один, как есть убыток!

Машутка принялась реветь еще громче.

— Чего орешь без памяти?! — накинулась на нее Ульяна. — Я те заткну глотку, вот подожди у меня, будешь знать, как чужие игрушки таскать да портить!

И кухарка, быстро выдернув из веника несколько сухих прутьев березы, приподняла сзади рубашонку бедной кубышки и собиралась уже на этот раз серьезно и как следует отстегать ее. Но тут дверь в кухню из детской отворилась и на пороге показалась бледная, взволнованная Иринка.

— Ульяна, не трогай Машутку! — громко проговорила она. — Она не виновата, я сама дала ей Надю!

— Сама? — усомнилась кухарка, недоверчиво покачав головой. — Да полно вам, барышня, ни в жисть не поверю, что сама, да нешто возможно такую-то куклу да вдруг ей давать! Известное дело, вечная вы заступница, только балуете дрянную девчонку, выпороть ее следует, тогда бы и помнила впредь, как чужие вещи таскать.

Кухарка опять было принялась за розги.

Но Машутка со всех ног бросилась к Иринке, уцепилась за ее платье и начала жалобно всхлипывать.

Иринка заслонила собою ребенка и еще раз громко и отчетливо повторила:

— Машутка говорит правду, она не виновата, я сама дала куклу!

— Ты дала сама? — послышался вдруг строгий голос за нею, и Дарья Михайловна, незаметно вошедшая в кухню, теперь с изумлением остановилась перед девочкой.

— Да, сама! — тихонько повторила Иринка, краснея. Дарья Михайловна положительно больше не узнавала ее.

— Ульяна! — проговорила она серьезно. — Я не позволяю бить Машутку, она маленькая и действительно ни в чем не виновата. Наказана будет одна Иринка!

Дарья Михайловна подняла с полу несчастную куклу и, полная искреннего негодования, вышла из кухни.

Иринка с виноватым видом медленно последовала за нею.

Было решено, что в наказание она не пойдет на другой день на шоколад к Субботиным.

— Можешь сидеть одна дома, если ты такая скверная девчонка! — объявила Дарья Михайловна и, очень недовольная дочерью, ушла к себе в комнату.

Иринка покорно выслушала приговор матери.

«Да, я злая, злая, я скверная!» — мысленно в отчаянии повторяла девочка, стараясь не глядеть в ту сторону, где лежала теперь искалеченная Надя.

Дарья Михайловна положила куклу на диван.

Иринка взяла свой шерстяной платок и тихонько прикрыла им куклу.

Взглянуть на нее она не решалась.

Что значили все угрозы и жестокие слова матери по сравнению с теми укорами совести, которые внутренне испытывала сама девочка; Иринке казалось, что она совершила преступление, и она несказанно, глубоко страдала.

Всю ночь изувеченная кукла не давала покоя девочке; то ей снилось, что она лежит тут же рядом с нею и жалобно плачет, то ей казалось, что кукла сбросила с себя шерстяной платок и теперь украдкой насмешливо поглядывает на нее лазурными глазками.

Девочка в волнении бросалась к дивану, но на нем по-прежнему неподвижно лежала слепая Надя, а вместо глаз у нее были две большие черные дыры.

Иринка громко бредила и металась во сне.

Дарья Михайловна несколько раз ночью подходила к ее постели и с беспокойством щупала лоб: нет ли жару?

Теперь она уже досадовала на себя и сожалела о своей недавней строгости.

— Стоило, право, из-за куклы подымать такую кутерьму, ишь ведь как разгорячилась, бедняжка! Это все потому, верно, что я ее завтра не хотела на именины к бабушке брать!

И Дарья Михайловна решила, что непременно простит Иринку и возьмет ее с собой.

Но, к удивлению матери, Иринка, хотя и извинилась за сломанную куклу и за то, что она была такою злою и скверною девочкой, но тем не менее сама отказалась идти на именины к бабушке и объявила, что желает остаться дома.

— Ну ладно, ладно, уж полно тебе грустить-то! — уговаривала теперь девочку сама Дарья Михайловна. — Мало что было да прошло, и поминать не следует, пойдем-ка лучше со мной к бабушке, она, наверное, ждет нас.

Но девочка так настойчиво отказывалась и был у нее при этом такой мрачный, убитый вид, что Дарья Михайловна не стала более уговаривать ее и отправилась на именины одна.

До именин ли было бедной Иринке? Она знала, что сегодня из города должен был вернуться Лева, а как она покажется ему после того, что случилось, как сознается ему в своей вине?! Лева, конечно, сейчас же заметит, что у нее заплаканные глаза, но что подумает он, когда узнает, какая она злая, скверная девочка? Будет ли он еще любить ее после этого? Наверное, нет!

Иринка в сотый раз задавала себе эти вопросы и, не находя ответа, сидела бледная, с потухшими глазами в своей детской, а рядом с нею на диване лежала прикрытая шерстяным платком слепая кукла, и Иринка по-прежнему не решалась смотреть в ее сторону.

XIII

У Субботиных между тем набралось довольно много народу.

Бабушка велела накрыть на балконе. По случаю ее именин длинный обеденный стол был уставлен сегодня всевозможными тортами и печеньями, а посредине стояла большая ваза с шоколадом, и Аннушка в парадном белом переднике и белом чепчике разносила его гостям.

Милочка Назимова, как самая близкая подруга Лизы, разумеется, пришла одной из первых. Вся в белом, с пучком розовой гвоздики в волосах, она казалась сегодня особенно интересной; рядом с нею сидел Кокочка Замятин, а около него Лиза, в ярко-пунцовой блузке и с красными маками в темной косе.

Молодежь весело и оживленно болтала между собою, и с общего согласия было решено сейчас же после шоколада отправиться кататься на лодках — благо погода совсем разгулялась и дождя не предвиделось.

Самой последней пришла Дарья Михайловна. Она казалась расстроенной.

— А где же Иринка? — сейчас же заметил Лева.

— Надеюсь, она здорова? — с участием спросила в свою очередь бабушка.

— Здорова-то здорова… — нерешительно проговорила Дарья Михайловна, усаживаясь между Левой и бабушкой. — Да только…

— Да только что? — нетерпеливо перебил Лева.

— Да уж не знаю, как и сказать, право, странная она у меня со вчерашнего дня, не пойму ее.

— И вы поэтому решили оставить ее одну и не взяли к нам? — нахмурился молодой человек.

— Ну да, поэтому, то есть нет, не поэтому, я сначала было решила… Да вы не злитесь, пожалуйста, Левочка, дайте досказать по порядку!..

— Ну что ж, говорите, говорите, слушаем-с!.. — Субботин нетерпеливо барабанил по столу кончиком чайной ложечки. — Слушаем-с, слушаем-с!

— Ну так вот… — начала Дарья Михайловна. — У нас, видите ли, вчера целая драма разыгралась!

— Когда вчера? — почему-то полюбопытствовала Лиза.

— Да, кажется, сейчас же после того, как вы все ушли!

Лиза и Милочка быстро и значительно переглянулись. Это, однако, не ускользнуло от Левы.

— Вы говорите все, кто же все, Дарья Михайловна? — еще более хмурясь, переспросил юноша, и черные глаза его пытливо остановились на сестре. — Ты там была, Лиза, с кем?

— Ах, оставь, пожалуйста, эти инквизиторские взгляды! — вспылила вдруг Лиза, неизвестно почему. — Что за допросы такие! Меня бабушка послала туда пригласить Дарью Михайловну на сегодня.

— А нам с Кокочкой было скучно, и мы пошли провожать ее! — слегка жеманясь, протянула Милочка с самой очаровательной улыбкой.

— И ради развлечения, вероятно от скуки, принялись дразнить маленького ребенка! — угрюмо добавил Лева, бесцеремонно отворачиваясь.

— Ах, ничего подобного! — быстро вступилась Дарья Михайловна. — Да не сердитесь вы, ради Бога, уверяю вас, никто и не думал обижать Иринку. Дайте мне досказать по порядку!..

— В самом деле, дай же досказать, Лева! — проговорила бабушка и тут же тихонько шепнула ему: — Будь полюбезнее с гостями, мой друг, ведь так нельзя, наконец, ты хозяин.

Лева замолчал, но не стал любезнее и, угрюмо опустив голову, продолжал по-прежнему тихонько барабанить по столу ложечкой.

— Ну так вот, — снова начала Дарья Михайловна. — На прошлой неделе я подарила на рождение Иринке прекрасную, дорогую куклу; мне ее одна моя пациентка из Парижа привезла. Разумеется, Иринка никогда такой чудной куклы не имела и вначале казалась очень довольна ею, можно сказать, не расставалась со своей Надей (она ее Надей назвала). И вот вдруг почему-то вчера сразу разлюбила ее, понимаете — сразу! И я даже представить себе не могу — почему?

— Зато, может быть, ты с Милочкой могла бы объяснить нам почему! — не утерпел Лева, обращаясь к сестре.

Лиза густо покраснела.

— Я не понимаю твоего вопроса! — презрительно ответила она. — Уверяю тебя, что нам с Милочкой совершенно безразлично, любит или не любит свою куклу твоя Иринка.

— Ну что же, что же дальше, однако, душечка, продолжайте, пожалуйста! — вмешалась Прасковья Андреевна, желая предупредить новую вспышку между братом и сестрою.

— Вчера, после вашего ухода, господа, — принялась снова рассказывать Дарья Михайловна, — нахожу я эту самую куклу брошенною на столе в столовой. Меня, признаться, немного рассердило невнимание девочки к своим вещам и удивило отчасти, так как, в сущности, это вовсе не похоже на Иринку.

— Это правда. Иринка замечательно аккуратный ребенок! — подтвердила бабушка.

— Ну вот, господа, взяла я эту куклу и говорю Иринке так строго, знаете: «Сударыня, мол, если вы не умеете беречь ваших игрушек, то, пожалуй, лучше будет мне эту куклу нашей Машутке подарить!» И что же, как бы вы думали? Возвращаюсь я вечером с практики и узнаю, что моя Иринка уж и сама отдала свою Надю Машутке, ну а та, конечно (ведь вы знаете нашу Машутку), сейчас же распорядилась с ней по-свойски, и смотрю, кукла уже без глаз!

— Аи да Машутка! Молодец Машутка! Вот и прекрасно! — совершенно неожиданно для всех воскликнул Лева и даже как будто повеселел.

— Как так прекрасно?!

Бабушка и Дарья Михайловна с недоумением смотрели на него.

— Такую-то дорогую куклу и вдруг сломать, и это, по-твоему, прекрасно! — воскликнула с деланным пафосом Лиза.

— Ах как жаль, как жаль, право, а мы с кузеном еще вчера только так любовались ее белокурыми волосами и голубыми глазками! — лицемерно протянула Милочка и кокетливо перебросила через плечо золотистую прядь своих длинных волос.

— Не знаю уж, право, чем вы там любовались с кузеном! — резко проговорил Лева. — А по-моему, так у этой куклы всегда была необычайно глупая физиономия, и я давно желал, чтобы она как можно скорее разбилась. Разумеется, Иринка, как умная девочка с тонким вкусом, не могла под конец не заметить этого, а потому прекрасно сделала, что отдала ее. При первой же встрече с Машуткой непременно что-нибудь подарю ей! Славная девочка!

Лева был груб и чувствовал, что бабушка недовольна им, но он не мог сдерживаться, так как теперь для него совершенно ясно было настроение бедной Иринки.

И эту маленькую радость, значит, нужно было отравить ребенку!

— Однако, кузиночка, — рассмеялся довольно бестактно Замятин, — нужно сознаться, что наш принц-невидимка не особенно любезный кавалер! Вы, кажется, только что сказали, что восхищались голубыми глазками этой куклы, а она между тем после этого… после этого… — Кокочка из вежливости не докончил.

Милочка густо покраснела. Она метнула злобный взгляд в сторону Замятина и, пожимая плечами, небрежно заметила:

— Мне кажется, мы уже давно привыкли к такого рода любезностям со стороны Левочки, а потому ему было бы трудно теперь удивить кого-нибудь из нас в этом отношении!

— Ах, простите, пожалуйста, Людмила Сергеевна! — очень сухо и церемонно проговорил Лева, наклоняясь к девушке через стол. — Я ведь, разумеется, никак не мог предположить, что вы находили сходство между собою и этою несчастною куклой! Извините меня в таком случае за мою невольную бестактность! — Субботин холодно смотрел на Милочку.

— Однако почему же вы все-таки не взяли Иринку с собою? — снова обратился он к Дарье Михайловне.

— Я полагаю, мой друг, понятно почему! — наставительно заметила Лиза. — Вероятно, вы на этот раз в виде наказания оставили ее дома, Дарья Михайловна? He правда ли? И прекрасно сделали в таком случае! — добавила она авторитетно. — Вам следует быть построже с Иринкой, она ужасно избаловалась за последнее время!

— Можешь быть покойна! — язвительно оборвал ее Лева. — С этих пор Дарья Михайловна будет, конечно, всегда обращаться к тебе за педагогическими советами. — Молодой человек был страшно возмущен и с досады даже побледнел немного. — Значит, вы попросту наказали Иринку? — повернулся он к Дарье Михайловне с негодованием.

— Ах, Господи, да умоляю вас, не злитесь так, Левочка, ну да, наказала, то есть нет, я только хотела наказать, но потом раздумала… — немного путаясь, стала оправдываться Дарья Михайловна, которая и без того уже с самого утра чувствовала себя почему-то виноватой. — Понимаете, только хотела!.. Но Иринка так плохо спала всю ночь и так бредила, что я испугалась за нее и сейчас же утром предложила ей идти вместе со мной. Но, представьте, она сама отказалась, и я никак не могла уговорить ее, вот ведь какая упрямая девочка, так и осталась одна дома. Да бледная, хмурая такая сегодня, молчит все, просто не знаешь, как и быть с нею, я и решила лучше не принуждать ее, пусть остается, если хочет!

— Это вы напрасно, душечка, напрасно! — укоризненно заметила бабушка. — Вам бы не следовало оставлять ребенка одного в таком настроении!

— Бабушка, позвольте, я сейчас сбегаю за Иринкой и приведу ее сюда? — предложил Лева, которому уже давно не сиделось на месте.

— Да, да, голубчик, — согласилась бабушка. — Я и то хотела предложить тебе, приведи-ка ты ее сюда поскорее, мне тоже недостает сегодня моей Иринки!

— Ах, бабушка, да куда же вы усылаете его, ведь мы собирались на лодках кататься! — воскликнула Лиза.

— Разве вы не понимаете, милая барышня, что наш принц соскучился без своей дамы сердца? — решил подразнить ее Замятин.

— Но, может быть, ему просто захотелось в куколки поиграть, — в свою очередь язвила Милочка.

— А почему бы и нет, вот именно в куколки, — с вызывающим видом обратился к ней Лева. — Уверяю вас, Людмила Сергеевна, что иногда фарфоровые куклы бывают куда интереснее живых; положим, те и другие одинаково глупы, но зато первые, по крайней мере, только глупы, между тем как вторые часто и злы к тому же!

Лева отыскал свою фуражку и, не прощаясь, быстро вышел из комнаты.

Иринка сидела на низенькой скамеечке около кровати и, печально опустив голову, по-прежнему думала все одну и ту же свою неотступную, грустную думу.

Девочке представлялась столовая бабушки, наполненная народом. Много, много собралось там гостей сегодня, и Лева тоже с ними.

Но вот входит мама.

«А где же Иринка?» спрашивает бабушка, но мама молчит, ей совестно за свою Иринку, а Лева ничего не спрашивает, он уже догадывается, что Иринка наказана и что она злая, гадкая девочка!..

И наконец мама рассказывает правду! И все гости и Лева сразу узнают, почему она сидит одна дома, и Лева уже больше не любит ее и теперь больше не придет к ней! Никогда, никогда!

Иринка так увлеклась, что последнее слово произнесла вслух трагическим тоном:

— Никогда!!!

— То есть что, собственно, «никогда»? — неожиданно раздался над ее головой знакомый голос.

Иринка испуганно подняла голову. В дверях детской стоял Лева и с насмешливой улыбкой смотрел на девочку.

— Что «никогда»? — повторил он. — Позвольте полюбопытствовать, сударыня: почему это вы не соблаговолили явиться сегодня на именины к нам?

«Почему, почему! — думала девочка. — Разве это легко сказать — почему?! Лева, очевидно, еще ничего не знает, он по-прежнему шутит с нею, но когда он узнает… тогда…» О, ей было совсем не до шуток теперь!

Иринка опустила голову на руки и горько заплакала. Худенькие плечики девочки вздрагивали под ситцевым красным передничком. Лева с нежностью глядел на плачущего ребенка, и его сердце было переполнено самым искренним возмущением против тех, кто осмелился незаслуженно обидеть его дорогого Жучка.

«Жестокие, бессердечные!» — думал юноша, но старался казаться веселым. Прежде всего ему хотелось поддержать и успокоить девочку.

— Иринка! — проговорил он. — Если ты будешь так плакать, то кончится тем, что и я заплачу, а тогда и Машутка, пожалуй, заревет, и у нас в комнате будет настоящий потоп!

— Ах, ты ведь еще не знаешь, ничего не знаешь, Лева! — сквозь слезы проговорила девочка. Ей, право, было не до шуток!

— Извините, пожалуйста, сударыня, я прекрасно все знаю и даже нарочно пришел, чтобы с вами переговорить об этом!

Иринка подняла к нему испуганное, заплаканное лицо.

— Ты знаешь? Что ты знаешь?

— Я все знаю! — делая ударение на слове «все», объявил Лева. Он нарочно забегал вперед, желая как можно скорее избавить ребенка от необходимости неприятных признаний. — Я все знаю! — повторил он. — Я знаю, что ты отдала свою куклу Машутке, что Машутка, как и следовало ожидать, сейчас же выколола ей глаза и что твоя Надя временно ослепла!

— Не временно, а совсем, навсегда ослепла! И это я нарочно, нарочно сделала, ты не знаешь! — Иринка опять заплакала.

Лева чувствовал, что нужно переменить тон.

— Ирина! — проговорил он решительно. — Я сейчас же уйду, если ты не перестанешь плакать. Терпеть не могу слез! И затем встань, пожалуйста; невозможно говорить с человеком о деле, когда он сидит где-то под ногами, поворачивается спиной и к тому же еще все время ревет!

Иринка вытащила носовой платок и принялась усердно тереть глаза.

— Ну вот и прекрасно, давно бы так. А теперь иди сюда и изволь слушать! — все так же серьезно продолжал Лева. — Сейчас будет разбираться твое дело, ты подсудимая, а я судья.

Судья уселся в кресло и посадил подсудимую к себе на колени.

— Прежде всего, — начал он важно, обнимая девочку, — ты заслуживаешь строгого выговора за то, что осмелилась предпринять такой серьезный шаг, не посоветовавшись раньше со мною, твоим старшим товарищем и другом!

У подсудимой немного отлегло от сердца, и она виновато просунула свою ручку в руку судьи.

— Во-вторых, — продолжал судья, — я нахожу твой поступок крайне легкомысленным, так как существует много других более благоразумных способов отделаться от тех вещей, которые нам почему-нибудь надоели. Допустим, например, что тебе перестала нравиться твоя новая кукла, чему я вполне сочувствую, между прочим, так как она и мне никогда не нравилась; оба мы не любим светлых волос и голубых глаз, но ведь это еще не значит, что светлые волосы и голубые глаза некрасивы, это только вопрос вкуса, Черный Жук, и то, что не нравится нам, может легко понравиться кому-нибудь другому. Почему бы не подарить ее какой-нибудь бедной девочке, только, разумеется, постарше и поумнее Машутки. Стой! — воскликнул он неожиданно. — Мне пришла сейчас блестящая мысль: представь себе, что твоя Надя отправилась гулять по сырой погоде, промочила себе ноги и сразу ослепла, что случается иногда при сильной простуде, и вот я везу ее в игрушечный магазин, то бишь в лечебницу для глазных больных, а дня через два она возвращается к тебе опять совершенно такою же, какой была прежде?! И после этого мы отдаем ее от твоего имени в городскую больницу для хронически больных детей. Идет?

— Ох, Лева! — с облегчением воскликнула девочка, поднимая к нему счастливое, благодарное лицо. Иринке даже не верилось, что ее горе можно было так легко и скоро уладить. Милый, милый Лева, как она любит его!

Девочка крепко прижалась к Леве; она почувствовала, как что-то тяжелое отлегло у нее от сердца, и в эту минуту она была бесконечно благодарна своему другу.

— Ну вот, значит, и сговорились! — весело воскликнул Субботин, очень довольный, что девочка опять стала улыбаться. — Тащи ее скорее сюда, твою Надю, сейчас посмотрим, в чем дело!

Иринка пошла за куклой. Она осторожно откинула платок и теперь в первый раз решилась взглянуть на свою Надю вблизи.

О Боже, неужели это ее прежняя любимица, когда-то такая красивая, такая нарядная! Волосы всклокочены, лицо и платье испачканы сажей, а вместо глаз два глубоких темных отверстия.

Иринка вдруг позабыла о своей бывшей ненависти к кукле и о ее сходстве с Милочкой; в эту минуту перед нею лежал лишь ребенок, искалеченный и больной благодаря ей.

Девочка опустилась на колени около дивана, обвила обеими руками изуродованную голову своей Нади и горько заплакала.

— Ах, а я ведь так любила, так любила ее! — приговаривала Иринка сквозь слезы, и сердце ее переполняло раскаяние и бесконечная жалость к истерзанной кукле.

Лева вернулся к себе таким взбешенным, каким его давно уже не видели домашние. Он сейчас же прошел в комнату к бабушке и там о чем-то долго и горячо говорил с нею.

В результате оба они на другой день поехали в город и вернулись оттуда только к обеду с длинной большой картонкой в руках.

— Уж опять не новый ли костюм для твоей Чернушки? — усмехнулась Лиза.

— Нет, новый костюм «болотной ведьмы» для твоей Милочки! — огрызнулся Лева. — Ты послезавтра, кстати, приглашена на шоколад к Назимовым, так можешь ей передать это от меня!

— Бабушка, слышите, он опять не желает идти к Назимовым! — заволновалась Лиза. — А там танцевать собираются днем! Скажите ему, что это невежливо, наконец, ведь сама Екатерина Петровна приглашала его! Противный мальчишка! — С досады Лиза даже покраснела.

— Ах, матушка, оставь ты нас, пожалуйста, в покое с твоими Назимовыми! — неожиданно разгневалась бабушка. — Удивляешь ты меня, право, со своей Милочкой! Да неужели эта пустоголовая девица все еще не могла заметить, до какой степени ее кривлянья противны Леве и как мало он желает бывать у них? Решительно не вижу основания приневоливать его к этому. Да послезавтра оно было бы и невозможно, так как в этот день у нас у самих гостья к трем часам на шоколад приглашена!

— Вот как! — удивилась Лиза. — Что же это за важная особа такая, для которой назначают отдельный прием и без нас?

— Очень даже важная! — спокойно ответил Лева. — Мы послезавтра к трем часам к себе Иринку на шоколад ждем!

XIV

— Бабушка, вы уж этак как-нибудь поторжественнее, знаете! — хлопотал Лева в назначенный день перед приходом Иринки. — Нужно, чтобы она видела, что мы ее действительно как настоящую гостью принимаем!

— Да уж успокойся, успокойся, пожалуйста! — смеялась бабушка. — Останется довольна твоя Иринка, я, кажется, ничего не забыла!

— Вы где велели накрыть?

— Да на балконе, как в тот раз.

— И шоколад будет?

— И шоколад будет, и ее любимый миндальный торт, и сладкие пирожки с яблоками, и дыня, и конфеты! Ну что, доволен, ничего не забыла? — Прасковья Андреевна с ласковой улыбкой смотрела на своего любимца. — А вот и гостья дорогая, легка на помине! — воскликнула старушка. — Иди скорей, встречай свою Иринку!

За решеткой сада показалось розовое кисейное платьице и белый передник девочки.

Иринка осторожно отворила калитку сада и с беспокойством заглянула на балкон, но, убедившись, что там, кроме Левы и бабушки, никого не было, радостно кинулась к ним навстречу.

— Бабуся, бабуся, ведь вы никого больше не ждете сегодня? Лева обещался, что мы только втроем будем, это правда, только втроем? — Девочка нежно прижалась к старушке.

— Ну нет, не совсем втроем, — таинственно усмехнулась бабушка. — Будет и еще одна особа с нами.

Личико Иринки невольно вытянулось. «Господи, неужели Милочка?» — подумала она с испугом.

— А кто, бабуся?

— Увидишь потом, нечего любопытствовать заранее, мы ее тебе за шоколадом представим, ну, иди пока в комнату Левы, а я велю Аннушке все приготовить тут.

Проходя по балкону мимо накрытого стола, Иринка не могла не заметить, как парадно он был сервирован и сколько на нем стояло вкусных вещей. Только вот таинственный четвертый прибор сильно смущал и беспокоил ее. Для кого-то он предназначался сегодня?

— Иринка, мне нужно кое-что показать тебе, — проговорил Лева, как только она вошла в его комнату. — Посмотри-ка!

Молодой человек вынул из комода длинную картонку и поставил ее перед девочкой.

Иринка подняла крышку и, к великому удивлению своему и радости, увидела в ней свою старую куклу Надю. Кукла глядела на нее смеющимися лазурными глазами, и румяное лицо ее более прежнего напоминало краснощекого вербного херувима. Но голубого одеяния, напоминавшего Ундину, на ней уже не было. Его заменило простое, темно-коричневое платье, какие носят сестры милосердия в больницах. Светлые волосы Нади были прикрыты белым чепцом, белая пелеринка и белый передник с большим красным крестом на груди довершали новый костюм куклы.

— Иринка! — проговорил Лева, внимательно наблюдая за девочкой. — Помнишь, мы решили с тобою несколько дней тому назад, когда твоя Надя поправится, пожертвовать ее в детскую городскую больницу? Ты не передумала?

— Конечно, нет, Лева! — живо воскликнула Иринка Теперь, когда она убедилась, что ее Надя по-прежнему хороша и здорова, тяжесть спала с ее сердца, но зато к ней вернулась и ее прежняя странная антипатия к этой смеющейся, красивой кукле.

— Отдай ее, отдай, Лева! — проговорила она настойчиво, быстро закрыв крышку картонки, в которой лежала теперь ее прежняя любимица в новом одеянии сестры милосердия.

Лева казался очень довольным.

— Ну и прекрасно, коли так, прекрасно! — весело проговорил он. — А теперь, Черный Жук, пойдем шоколад пить, нас бабушка на балконе, верно, уже давно ждет!

Иринка доверчиво повисла у него на руке, но, перед тем как войти на балкон, однако, не удержалась и на ходу еще раз тихонько спросила:

— Лева, скажи мне по секрету, а кто у вас будет за шоколадом?

— Ах какая ты любопытная! — расхохотался юноша. — Ну, так и быть, уж изволь, скажу: одна молодая особа. Ты ее еще не знаешь, но сейчас познакомишься и, как я надеюсь, даже скоро и подружишься. Бабушка! — громко проговорил он, входя на балкон. — Иринка сгорает от нетерпения познакомиться с нашею новой гостьей, представьте их, пожалуйста, друг другу!

Смущенная девочка застенчиво следовала за ним и теперь нерешительно остановилась в дверях.

Но что это?

Внезапно яркий румянец залил ее смуглое лицо и даже шею.

Девочка неподвижно, в немом восторге смотрела перед собой.

За столом перед четвертым прибором сидела прелестная большая кукла с длинными черными локонами и темными глазами. На ней был костюм Красной Шапочки, а на коленях лежал букет чайных роз и розовой махровой гвоздики.

Стоит ли говорить, как счастлива была Иринка?

Радости девочки не было границ: она то принималась целовать куклу, то бросалась в объятия Левы и бабушки, то зарывала нос в чайные розы и, наконец, от счастья совсем растерялась.

— Смотри, смотри, Лева, у нее ведь черные волосы и темные глаза, как у тебя! — повторяла Иринка с восхищением.

— И как у тебя! — улыбался Лева.

— Она будет нашей дочкой! — объявила девочка. — Но как же мы назовем ее, Лева? Ты должен придумать для нее самое-самое хорошее имя!

Лева тихонько откинул со лба девочки непокорные черные кудри и, невольно любуясь оживленным ее видом, проговорил серьезно:

— Мы назовем ее Иринкой, нашей Иринкой, Черным Жучком, это самое хорошее имя!

XV

В семье Субботиных начали серьезно готовиться к отъезду.

Несмотря на пасмурную, довольно дождливую погоду, конец июля и первая половина августа пролетели совсем незаметно для маленькой Иринки. И она очень удивилась, когда ей сказали, что лето уже прошло и что скоро наступит осень, та холодная, темная осень, которой она всегда так боялась и про которую почему-то совсем забыла.

С каждым днем Муриловка все более и более пустела: приезжие спешили обратно в город, знакомые разъезжались, и по большой дороге с утра до вечера тянулись возы, загроможденные имуществом дачников.

Какое грустное время!

Иринка сидела печально на дерновой скамейке в «Саду Снегурочки» и старательно укутывала в пуховый платок свою новую куклу, а у ног ее летали желтые листья березок, и осенний ветер с каждым новым порывом относил их все дальше и дальше от родимых деревьев.

В последнее время девочка нередко оставалась одна.

Дворник Иван раздобыл где-то парусную лодку для своего молодого барина, и теперь они часто проводили вместе целые дни на воде, несмотря на пасмурную и иногда даже ненастную погоду. Лева страшно увлекся этим новым для него спортом.

Вместе с Иваном он нередко с утра уезжал на дальнее озеро, под названием Чертово, очень глубокое и очень бурное, а так как эти прогулки считались небезопасными, то, несмотря на все просьбы и мольбы Иринки, Лева никогда не соглашался брать ее с собой.

— Сиди дома, малыш, еще какая-нибудь щука проглотит, — отшучивался он.

И бедная девочка послушно оставалась дома, тихонько поверяя свое горе новой любимице, черноглазой Иринке.

Однажды, почти перед самым отъездом своим в Петербург, Лева заранее обещал девочке в случае хорошей погоды зайти за нею после завтрака, с тем чтобы вместе отправиться в лес и там в последний раз попрощаться со всеми их любимыми местами.

Иринка была ужасно рада: она так давно не гуляла с Левой. И вечером, засыпая, она все время поглядывала в окно своей детской.

«Ну, слава Богу! — думала Иринка. — Уж если звезды, то, значит, небо чистое и завтра будет хорошая погода!»

Но назавтра все небо заволокло темными тучами, и с самого утра уже начал моросить мелкий дождь.

Лева забежал только на минуту предупредить, чтобы его не ждали, так как, пользуясь ветреной погодой, он уезжал с Иваном на Чертово озеро.

Иринка была очень огорчена, ей даже плакать захотелось, но, зная, как сердится на это Лева, она делала неимоверные усилия, чтобы удержаться от слез.

Дарья Михайловна, не любившая лодок и боявшаяся за Леву, также была недовольна.

— И куда это вас только несет, Левочка, по такой погоде! Смотрите-ка, что на дворе делается, хороший хозяин собаку не выпустит, а вы на озеро собираетесь! Не понимаю я, право, вашу маму и бабушку, о чем они только думают, мало ли бывало несчастий на этом проклятом озере, каждое лето кто-нибудь да тонет!

— Полно вам каркать-то, Дарья Михайловна! — смеялся Лева. — Волков бояться — в лес не ходить!

И молодой человек, наскоро попрощавшись с Иринкой, бодро выбежал из дому, направляясь к речке, где его уже поджидал Иван с парусной лодкой.

Иринка незаметно проскользнула в сени и со всех ног бросилась за ним.

— Лева, подожди, подожди, — громко кричала она на ходу, боясь, что не успеет нагнать его.

Но тоненький голосок ее относило ветром в сторону, и молодой человек ничего не слышал.

— Барин, а барин, смотрите-ка, это, кажись, маленькая барышня бежит за вами! — проговорил Иван, стоявший внизу у берега и издали заметивший тоненькую фигурку, спускавшуюся в овраг.

Лева быстро обернулся.

В эту минуту запыхавшаяся Иринка уже почти настигла его.

— Иринка, иди сейчас же домой! — проговорил Субботин недовольным тоном, подходя к девочке. — Как ты смела выбежать по такой погоде, марш домой сейчас!

Но Иринка крепко ухватилась за его рукав и всеми силами старалась оттащить его от берега.

— Лева! Не уезжай, не уезжай! — повторяла она с возрастающим ужасом. — Ты потонешь, непременно потонешь. Мама говорит — если такая погода, всегда тонут!

— Перестань говорить глупости, Иринка, я не люблю этого! — рассердился Лева, довольно резко высвобождая свою руку. — Я не маленькая девочка, чтобы всего бояться и вечно сидеть около мамы. Ступай домой, говорят тебе, ты вся промокнешь и еще простудишься, ступай сейчас, или я серьезно рассержусь на тебя!

Молодой человек вскочил в лодку и начал отчаливать. Однако в последнюю минуту ему стало немножко жаль девочку.

— Постараюсь вернуться к восьми часам и тогда забегу к тебе чай пить! — крикнул он ей на прощанье, и лодка, слегка покачиваясь, быстро понеслась вниз по течению, постепенно превращаясь на горизонте в небольшую черную точку, над которой широко раздувался белый парус.

Иринка стояла на берегу, пока эта маленькая точка совсем не скрылась из глаз.

— Постараюсь вернуться к восьми часам, к восьми часам!.. — машинально повторяла девочка, медленно возвращаясь домой.

Она не замечала, как ветер рвал ее волосы, как промокли ноги, как вымокло платье…

— Ты что это у меня сегодня такая скучная, — несколько раз спрашивала у нее Дарья Михайловна, с удивлением глядя на девочку, неподвижно сидевшую у окна и почему-то сегодня не игравшую даже со своею любимой куклой. — Болит, что ли, где? Отчего не играешь с Иринкой?

— Я сейчас буду играть, ничего не болит! — вяло отвечала девочка и для виду брала куклу и начинала укачивать ее, но уже минуту спустя снова забывала о ней, по-прежнему задумчиво глядя в окно, откуда виднелась светлая полоска воды Чертова озера.

— Мама, скоро ли будет восемь часов? — то и дело спрашивала девочка, как только немного стемнело и прислуга внесла зажженную лампу в их маленькую столовую.

— Да что с тобой, устала ты, что ли, спать хочешь? — удивлялась Дарья Михайловна. — Здорова ли?

— Ах нет, мама, я не хочу спать, я здорова, пойдем гулять, пойдем на речку!

Иринка беспокоилась, она так и рвалась из дому, и чем более приближался назначенный час, тем тревожнее и тревожнее она становилась.

— Да что вы, барышня! Какая тут речка! — возмутилась кухарка. — Нешто не видите, что за ненастье стоит! В кухне чуть всю раму не сорвало с петель, еле успела закрыть окно. Вот ветрище-то, давно такого не было. Ну уж выбрал же времечко молодой барин для прогулок на Чертовом озере. Сейчас только наш хозяин оттуда домой вернулся, кого-то отвозил на ту сторону; так, говорит, еле домой добрался, не думал, что и живой останется, чуть его лодку не перевернуло, и даже парус сломался. Как-то наш молодой барин теперь домой доберется, поди, маменька ихняя и бабушка сокрушаются, долго ли до греха-то, и то сказать?! Как нарочно, в эту минуту от Субботиных прибежала перепуганная прислуга, справляясь, не тут ли молодой барин и не вернулся ли он с прогулки?

— Старая барыня, дескать, очень беспокоятся и велели спросить, не у них ли сидит Лев Павлович?

Дарья Михайловна и сама страшно перепугалась.

— Да нет же, нет, голубушка! — воскликнула она с тревогою. — Мы сейчас только что говорили о нем и тоже ужасно беспокоимся! Нужно бы лодку встречную послать за ним!

— Надежда Григорьевна уже послали, да только старая барыня все надеялись, что, может, они у вас сидят!

— Ах ты, Господи, какое несчастье! — засуетилась Дарья Михайловна. — Нужно будет мне пойти к Прасковье Андреевне; в такую минуту не следует оставлять бабушку одну! А ты раздевайся поскорей, Иринушка, и ложись в постель. Будь умница, не волнуйся понапрасну и постарайся заснуть. Бог милостив, ничего не случится с Левой, он такой ловкий у нас и так хорошо научился управлять парусом. Ульяна, уложи барышню!

Дарья Михайловна перекрестила Иринку, накинула на себя непромокаемый плащ и вслед за прислугой Субботиных отправилась к бабушке.

Кухарка приготовила девочке постель, помогла ей раздеться и, убедившись, что все в порядке, ушла к себе на кухню.

Маленькая Машутка уже давно спала, раскинувшись на постели матери. Ульяна прикрыла ее стареньким ситцевым одеялом и, достав с полки кусок полотна, собралась было немного пошить в ожидании барыни, но, утомленная дневною работою, она не в силах оказалась долго сидеть: глаза так и слипались от сна.

Ульяна свернула полотно, помолилась на образ в углу кухни, убавила немного огонь в маленькой стенной лампе и улеглась рядом с Машуткой.

«Хоть спать-то по-настоящему я и не буду, — решила она, — а все-таки подремать немного не мешает, авось услышу, когда барыня вернется!»

Но не прошло и пяти минут, как она уже спала не менее крепко, чем Машутка, и громкий храп ее монотонно раздавался из кухни.

Иринка с широко раскрытыми глазами лежала в постели и невольно прислушивалась к этому храпу. Она не могла заснуть, ее возбужденное воображение рисовало перед ней самые ужасные картины.

Ей казалось, что она уже никогда больше не увидит Леву и что он непременно погибнет в эту ненастную ночь.

«Правда, мама говорит, что Лева прекрасно научился управлять парусом, но что, если этот парус сломается, как сломался парус у хозяина, и лодку его захлестнет водой! Конечно, Лева отлично плавает, но разве он в силах будет доплыть до берега, и к тому же эта ужасная буря, эта темнота, ветер!..»

Девочка в смертельной тоске прислушивалась к завываниям ветра в трубе, и мучительная уверенность, что Лева непременно погибнет, все сильнее и сильнее охватывала ее маленькую душу.

В эту минуту Иринке показалось, что она слышит чьи-то торопливые шаги на дворе, кто-то громко разговаривал там, как будто звал кого-то…

— А вдруг это Лева! — обрадовалась девочка. — Он ведь хотел зайти!

Иринка быстро вскочила с постели, зажгла свечу и начала одеваться на скорую руку, как умела. Увы, шаги на дворе затихли, и опять ее окружила та же зловещая ночная тишина, нарушаемая только воем ветра в трубе да храпом кухарки за стеною.

Иринка решила не ложиться и ждать. Но чего? Девочка не могла бы ответить, но предчувствие близкого страшного несчастья не давало ей покоя.

Вот, вот… сейчас это будет, сейчас!.. она узнает!..

Внезапно громкий стук в наружную дверь в сенях заставил ее вздрогнуть и разбудил кухарку.

— Кто там?.. — спросила Ульяна, лениво слезая с кровати. — Вы, что ли, барыня?!

— Я, хозяин, отворяй скорей! — послышался снаружи нетерпеливый мужской голос. — Отворяй, говорят, чего завалилась спозаранку, огня надоть, фонарь задуло ветром!

Ульяна неохотно отворила дверь в холодные сени и протянула вошедшему коробочку со спичками.

— На что тебе огонь-то? — поинтересовалась она, зевая и запахивая потеплее на груди шерстяной платок.

— Да вот, слышь, на речке несчастье случилось, говорят, утонул кто-то, кажись, тело-то вытащили, наши молодые откачивать побежали, ну вот и я туда же, а парнишку своего за фельдшером в село послал.

— Ах ты, Боже мой, Боже мой, грех-то какой! — разохалась кухарка. — Уж не барчук ли наш потонул-то?

— Как барчук! Какой барчук?!!

— Да субботинский барин-то!

— Да нешто он не вернулся еще?!

— Не вернулся!..

Хозяин быстро схватил свой фонарь и, не слушая, что кричала ему вслед кухарка, опрометью кинулся к речке.

Лева был общим любимцем в Муриловке, его знали все местные крестьяне, и все по первому зову были готовы лететь на помощь молодому барину.

Иринка все слышала.

Ее детская отделялась от кухни только тонкой дощатой перегородкой, и девочка не упустила ни одного слова из того, что говорил кухарке их дачный хозяин.

Она не заплакала и даже не вскрикнула, а только сразу как-то похолодела, словно окаменела вся.

Удар был чересчур силен. С минуту она стояла неподвижно, и ее большие глаза, полные ужаса, почти бессознательно смотрели в темную ночь…

«Кто-то потонул там… вытащили… откачивать побежали…»

Эти отрывочные слова смутно проносились в уме, и вдруг она поняла, что этот кто-то был он, что это его побежали откачивать, и ей ясно представилось бледное закоченевшее лицо Левы.

«А что, если он еще жив, если еще спасти можно?» Она слышала, в таких случаях оттирают чем-то… чем только? Спиртом, кажется?!.

Девочка схватила с комода матери маленький флакончик с одеколоном и в одном платьице, как была, быстро отворила входную дверь и, не обращая внимания на холод и ветер, со всех ног пустилась бежать в овраг. Тропинка к речке была ей хорошо знакома, она могла бы легко найти ее, несмотря ни на какую темень, но сегодня ноги почему-то совсем не повиновались ей, они так сильно дрожали и все скользили… скользили…

Иринка уже несколько раз спотыкалась и падала, но девочка делала страшные усилия над собою и, крепко сжимая в руках маленький флакон с одеколоном, всякий раз снова подымалась с мокрой земли и опять бежала…

Ax, только бы ей поспеть, только бы поспеть, она спасет его, спасет! Какие ноги, право, зачем они так дрожат… и еще слабость эта… неужели она опять упадет!

Девочка с ужасом чувствовала, что тогда уже больше не встанет, силы совсем изменяли ей!

Но вот и речка наконец-то!

В темноте Иринка с трудом различила силуэты каких-то движущихся фигур с фонарями, но сильный ветер то и дело задувал огонь, и девочка не могла ясно различить их лица.

Эти люди несут что-то… носилки, кажется…

— Осторожнее! — раздается громкий голос дворника Ивана. — Тут не пройти, вода, берите больше влево, на село, сейчас фельдшер придет!

— Качать, братцы, что ли?! — нерешительно спрашивает кто-то в толпе.

— Не надо качать, не приказано! — раздается снова тот же громкий голос дворника. — Фельдшера ждут!

Темные фигуры с носилками медленно приближались к девочке… Иринка знала теперь, кого несут эти черные люди.

— Лева, Лева, я тут, я спасу тебя! — закричала девочка в отчаянии, но буря заглушила ее голос, и Иринка в изнеможении опустилась на мокрую, холодную землю… Черные фигуры прошли мимо нее и исчезли во мраке ночи…

Между тем над оврагом появлялись все новые и новые фигуры: несмотря на поздний час, весть о несчастии на речке, по-видимому, уже успела облететь деревню, и крестьяне спешили на помощь.

— Братцы, куда? Что случилось? — торопливо остановил носилки какой-то приземистый старичок в широком непромокаемом плаще и с большим саквояжем в руках. — Что случилось!

— А вот и фельдшер, слава Богу!

Из толпы отделилась фигура Левы Субботина и направилась к нему.

— Василий Кондратьевич, как хорошо, что вы поспешили, спасибо, голубчик! Тут больной; должно быть, рыбак из соседней деревни. Беднягу чуть не захлестнуло на Чертовом озере, да, по счастью, мы подоспели на парусной лодке, и нам с Иваном удалось спасти его. У бедняги рана на голове, вероятно, сильный ушиб.

— Ну, счастлив же ваш Бог, Лев Павлович! — приветливо улыбнулся фельдшер. — Нечего сказать, выбрали тоже погодку для прогулок по Чертову озеру! А я, признаться, испугался: тут распустили слух, что с вами случилось несчастье! Не хотите ли рому глоточек? Чай, продрогли? А со мною бутылочка в кармане!

— Нет, нет, спасибо, мне ничего не надо, я рад, что могу сдать вам на руки больного! Бегу домой — воображаю, какой там переполох подняли из-за меня!

По приказанию фельдшера крестьяне осторожно опустили носилки на землю. Василий Кондратьевич раскрыл свой саквояж и при свете фонаря начал тщательно осматривать и перевязывать рану больного, которая, к счастью, оказалась не особенно серьезной.

— Ну, скорей, скорей, Иван, идем… — торопил между тем Лева дворника, помогая ему скатывать парус и привязывать лодку к берегу. — Скорее, Иван, воображаю, как беспокоятся дома!

— Темень-то какая, ни зги не видать! — ворчал Иван. — Да уж правду сказал Василий Кондратьевич, счастлив наш Бог с тобою, Лев Павлович, признаться, я не думал, что вернемся сегодня!

Дворник зажег фонарь и пошел вперед.

— Я светить буду, а ты ступай за мной, барин! — приказал он.

Лева с трудом начал взбираться по скользкой тропинке в гору.

Внезапно дворник остановился и, всматриваясь, нагнулся к земле…

— Ну что же ты, братец мой, застрял, двигайся! — сердился Субботин. Молодой человек был не в духе, он чувствовал себя виноватым и страшно спешил домой. — Двигайся, Иван, этак мы и до завтра не дойдем!

Но дворник продолжал что-то внимательно разглядывать у своих ног на земле.

— Барин, а барин! — испуганно проговорил он наконец. — С нами крестная сила, да никак кто-то лежит… помер, кажись… только махонький совсем, дитё словно!..

В мгновение ока Лева уже был около него, куда и усталость исчезла!

— Фонарь! — крикнул он не своим голосом, быстро опускаясь на землю там, где указывал дворник. — Фонарь!

Но Леве уже не нужно было света; он и в темноте почувствовал, кому принадлежали эти похолодевшие руки, это маленькая курчавая головка.

Увы, предчувствие не обмануло его.

Глухой стон, полный отчаяния, вырвался из его груди.

Перепуганный дворник склонился над барином, стараясь при свете фонаря рассмотреть мертвое тело, — и вдруг с ужасом отшатнулся назад, фонарь чуть не выпал из рук Ивана.

— С нами крестная сила! — прошептали побелевшие губы дворника.

На земле лежала ничком похолодевшая и бесчувственная Иринка, все еще судорожно сжимая в закоченевшей руке маленький флакон с одеколоном, который она захватила с собою.

Прошло семь дней, целая неделя со времени той ужасной ночи, над Муриловкой снова расстилалось ясное голубое небо, и осеннее солнышко золотило верхушки обнаженных березок и осыпающийся пожелтелый тмин в «Саду Снегурочки».

В маленьком домике над оврагом царила глубокая, почти мертвая тишина. Шторы на окнах были опущены, все ходили на цыпочках, говорили шепотом…

Каждый день, около двух часов, перед садиком останавливался тарантас местного врача, и каждый раз врач отъезжал в нем обратно все с тем же пасмурным и озабоченным лицом.

— Господи, хоть бы разочек попросил закусить! — сокрушалась Ульяна. — Только бы рюмочку, одну только рюмочку пропустил!

За местным врачом Муриловки водилась одна странная, маленькая примета: в тех домах, где он просил закусить и «пропускал рюмочку», близкие уже могли быть уверены, что опасность миновала и дело идет на поправку. Но в маленьком домике над оврагом доктор ничего не просил и, выходя из комнаты больной, каждый раз сухо и быстро откланивался.

Дарья Михайловна безнадежно протягивала ему руку и даже ничего не спрашивала. Зачем? Разве она не знала, что может услышать только один ответ: никогда больше не поправится ее маленькая Иринка, никогда больше не увидит она ее тихой улыбки, не услышит ее веселого смеха.

Разве мог хрупкий организм девочки перенести все, что ему пришлось выстрадать в ту ужасную ночь, когда Лева принес Иринку домой без чувств, закоченевшую от стужи?

Взаимными усилиями Дарьи Михайловны и Левы удалось отогреть и привести ее в чувство, но сознание к девочке так и не вернулось.

Иринка лежала с широко раскрытыми глазами, но никого не узнавала.

К утру у девочки сильно поднялась температура, она стонала, хваталась за голову и, видимо, очень страдала.

Лева в ту же ночь сам помчался верст за десять, в соседнее село, за местным врачом.

— Нервная горячка на почве сильного душевного потрясения! — объявил доктор, внимательно осмотрев девочку. — Надежды мало… пока только лед на голову и полный покой, а там увидим!..

Но вот прошла уже почти целая неделя с тех пор, а состояние ребенка не улучшилось.

Иринка стала только немного спокойнее, не так часто хваталась за голову, не так сильно металась, но по-прежнему никого из близких не узнавала и все бредила, бредила, бредила…

Ах, этот бред, этот ужасный бред, — он больше всего надрывал сердце несчастной Дарьи Михайловны!

Девочка почти все время что-то тихонько бормотала про себя и как-то странно при этом перебирала дрожащими пальчиками; иногда она даже улыбалась, но вдруг снова принималась стонать и звать к себе то маму, то бабушку, то Леву, чаще всего Леву.

— Иринка, милая, да я тут, тут, жив твой Лева, дитенок мой дорогой, успокойся, я тут с тобой! — с отчаяньем повторял юноша, низко наклоняясь к девочке, но она не слыхала его, а если и слыхала, то не понимала, и ее широко раскрытые глаза ничего не видели.

— Ах, Левочка, я не могу, не могу больше слышать этого бреда, я с ума сойду! — говорила Дарья Михайловна. — Ради Бога, не уходите, побудьте с нею! — И она убегала в свою комнату, запиралась на ключ и там на коленях перед образом принималась горько рыдать.

А Лева оставался с Иринкой и продолжал ухаживать за нею, как самая добросовестная сиделка.

Он то прикладывал ей лед на голову, то осторожно поил с ложечки лекарством, то мерил и записывал температуру — и все дни и ночи почти безотлучно проводил у постели больного ребенка.

Бабушка, заходившая каждый день навещать Иринку, теперь с невольным беспокойством смотрела на своего любимца — до того он осунулся и изменился за последние дни.

— Поди, Левушка, поспи хоть немножко, я посижу за тебя! — предлагала старушка, но Лева не соглашался.

Он никому не доверял уход за Иринкой, и, кроме того, из слов доктора он уже давно понял, что девочка, вероятно, не долго протянет, а потому последнее время ни на минуту не желал разлучаться с нею.

Разве не он был причиной страданий Иринки?

Как молила она его остаться тогда, не ехать, а он так грубо оттолкнул ее, и вот теперь этот милый, так отчаянно преданный ему ребенок умирал на его глазах, и это он, он убил его!!!

Эта мысль, как кошмар, преследовала Леву и не давала ему покоя. Он прямо с ума сходил.

А между тем Иринка с каждым днем становилась все слабее и слабее. Лицо ее приобрело желтоватый восковой оттенок, черты заострились, глаза, обведенные темными кругами, казались непомерно большими, пульс слабел…

— Голубушка, уходит она от нас, уходит! — рыдала Дарья Михайловна, поверяя свое горе бабушке. Лева и сам видел, что дни и даже часы жизни ребенка были сочтены.

Однажды, по просьбе Дарьи Михайловны, доктор заехал к ним во второй раз за день, вечером.

Свет лампы под зеленым абажуром слабо освещал осунувшееся восковое лицо ребенка.

Иринка лежала неподвижно и больше не бредила. Доктор, заложив руки за спину, молча стоял над нею и прислушивался к частому, прерывистому дыханию девочки. Он даже не справлялся о температуре больной.

По выражению лица его Лева понял, что все почти кончено.

— Доктор, неужели ничего нельзя сделать?! — спросил он тихо, когда Дарья Михайловна вышла из комнаты.

— Ничего нельзя! — ответил доктор. — По крайней мере медицина тут больше ничего не может, разве чудо какое спасет ее, вероятно, сегодня ночью будет кризис, и тогда…

— Тогда что?! — Лева почти с ненавистью смотрел теперь на человека, который так холодно и равнодушно, как ему казалось, предсказывал смерть его маленькой Иринки. — Что тогда?!

Доктор пожал плечами.

— Видите ли, иногда во время кризиса наступает перелом болезни, — проговорил он нерешительно. — Но в данном случае я не предвижу этого: потрясение, по-видимому, было чересчур сильно, и ребенок не вынес его; впрочем, если бы к больной вернулось сознание…

Доктор не докончил, — вероятно, это и было бы тем чудом, о котором он только что говорил и в которое не верил, а потому, как человек добросовестный, он не желал внушать ложных и напрасных надежд.

Вскоре он уехал.

Дарья Михайловна заняла свое обычное место у постели Иринки. Лева оставался в соседней комнате и нарочно не входил в детскую, стараясь овладеть собою.

После разговора с доктором он был не в силах встретиться с глазу на глаз с Дарьей Михайловной, так как чувствовал, что несчастная мать все еще продолжает надеяться.

Молодой человек был в отчаянии.

«Итак, все конечно! Медицина бессильна, и только чудо, одно только чудо могло спасти ее! Ну так пусть же будет это чудо, пусть оно совершится! — молил Лева. — Там, где люди и наука бессильны, Ты, Ты можешь все. Ты Один можешь! Спаси ее, спаси ее, о Боже!» — Лева опустил голову на руки и почувствовал, что плачет.

Никогда еще он так страстно не молился, так горячо не верил.

«Спаси ее!»

Кто-то неслышно вошел в комнату и тихонько остановился позади него…

— Левушка… Лева… — раздался хриплый, словно совсем чужой голос. — Она…

Лева быстро вскочил.

В дверях стояла Дарья Михайловна и как-то странно покачивалась вся, точно ей трудно было держаться на ногах, и лицо у нее тоже было странное, не бледное, а какое-то серое.

— Левушка, она…

Лева как сумасшедший кинулся к дверям.

— Нет, не может быть! Не может быть!

Но Дарья Михайловна продолжала покачиваться и все глядела на него мертвым, неподвижным взглядом.

— Уже… уже… Левушка, — проговорила она хриплым шепотом и молча несколько раз кивнула в сторону детской.

Но Лева уже был там.

Он бросился на колени перед кроваткою девочки и приложил голову к ее груди.

Иринка по-прежнему лежала неподвижно, только темные круги под глазами стали будто еще чернее.

«Господи, спаси ее! Неужели не дышит, кончено?! Нет, нет, вот что-то бьется, но, быть может, это только его сердце бьется?!»

Лева уже не верил себе л снова и снова прислушивался…

Нет, это не его сердце так слабо бьется, его сердце громко-громко стучит в груди.

Да, теперь ясно… она еще дышит, дышит, еще не все кончено…

— Дарья Михайловна, скорей, где мускус? Давайте капли!

Молодой человек быстро влил лекарство в полуоткрытый рот больной; последнее время было почти бесполезно давать его, так как лекарство сейчас же выливалось обратно, но на этот раз, к счастью Левы, Иринка как будто проглотила часть жидкости, и только несколько капель вылилось на подушку.

Лева с напряженным вниманием следил за девочкой; прошло еще несколько минут — что это, уж не мерещится ли ему? Леве показалось, что дыхание Иринки становится как будто ровнее, покойнее, на лбу выступает легкая испарина, худенькие руки спокойно протянуты вдоль одеяла, и в них уже не заметно прежнего судорожного сжатия… Лева вынул часы. Первый час ночи…

«Должно быть, кризис, тот кризис, о котором говорил доктор… О Боже, спаси, спаси ее!!!»

XVI

Утро.

Лампа под зеленым абажуром все еще горела на комоде, но сквозь открытую дверь столовой дневной свет широкою, белесоватою полосою вливался в комнату больной.

Иринка после долгих дней в первый раз повернулась на бок, подложила по старой привычке правую руку под щеку и тихо спит…

Дыхание ее еще очень слабо, но уже ровно, почти спокойно…

Измученная Дарья Михайловна прилегла в соседней комнате и скорее забылась, чем задремала.

Лева был с Иринкой. Он по-прежнему сидел около ее постели, слегка прислонив голову к ее подушке. Молодой человек всю ночь не смыкал глаз, наблюдая за больною, но под утро утомленные веки его незаметно сомкнулись, усталая голова тяжело опустилась на грудь, и Лева заснул.

Ему снилась Иринка, он слышал ее голос, но где-то далеко-далеко…

— Лева, я тут, тут, дай руку! — жалобно донесся до него плач ребенка.

— Где «тут»? — Лева с ужасом заглянул в черное, зияющее пространство у ног его… и вдруг он почувствовал, что чья-то маленькая, холодная рука тихонько гладит его по лбу…

— Лева! — слышался над ним, но уже совсем близко ее слабый, ласковый голосок… — Лева!

Молодой человек открыл глаза.

Как он заспался!

Господи, но что это, уж не сон ли это?!.

Иринка, повернувшись на бочок в его сторону, с тихою ласкою глядела на своего Леву теперь уже вполне осмысленным взглядом.

— Лева, какой у тебя тоненький нос стал! — улыбнулась она и тихонько провела худенькой ручкой по его лицу.

В этот день старый доктор что-то долго засиделся в маленьком домике над оврагом.

— Вы уж меня извините! — проговорил он, выходя от больной и весело потирая руки. — Я, должно быть, немного прозяб по дороге, нельзя ли будет рюмочку пропустить?

— Батюшка, голубчик вы мой родной, да давно бы, давно бы так!.. — суетилась, не помня себя от восторга, Дарья Михайловна. — Ульяна, тащи скорей все, что есть! Бутылочку коньяку, ту, что получше, знаешь, откупоривай живей да кофейку горяченького, кофейку спроворь.

Но Ульяна и без того уже как сумасшедшая летела на ледник и по дороге чуть не сбила с ног свою толстенькую Машутку…

«Кофей-то, кофей-то, кажись, весь вышел у барыни, — озабочено думала кухарка. — Ну да ништо, пустое это, и говорить не стану, я свово, свово уж…»

А доктор между тем стоял посреди комнаты и приветливо посматривал на всех из-под своих нависших седых бровей. Чудо, на которое он не смел надеяться и в которое еще вчера не верил, теперь совершилось — девочка пришла в сознание, она была спасена!

XVII

Надежда Григорьевна, Лиза, Кокочка Замятин и Назимовы уехали в город.

Надежда Григорьевна особенно спешила.

Ей приходилось осенью перебираться целым домом в столицу, а это, разумеется, требовало и немало времени и немало хлопот.

Лева, однако, вместе с бабушкой остался в Муриловке; он еще недели на две отложил свой отъезд в Петербург, не решаясь покинуть Иринку, пока она была так слаба, тем более что доктор рекомендовал ей избегать всяких душевных волнений.

И бабушка, и Лева теперь почти совсем переселились к Дарье Михайловне.

Среди этих близких, дорогих ей людей девочка быстро поправлялась.

Лева был бесконечно счастлив.

Он завалил всю детскую новыми игрушками, не было такого желания ребенка, которое он не старался бы немедленно исполнить, каждое утро он приносил ей из своего сада большой букет штокроз и целыми днями, как нянька, возился с ней.

Если лекарство было горькое и девочка неохотно принимала его, то Лева сначала сам принимал его и затем серьезно уверял, что оно вовсе уж не так дурно и что он готов пить его сколько угодно!

Если девочка отказывалась от еды, то Лева накрывал маленький столик около ее постели, усаживал перед ним куклу и сам тоже садился обедать.

Это очень занимало Иринку, и она охотнее и с большим аппетитом принималась за еду.

Старый доктор сделался теперь почти своим человеком в семье Фоминых и каждый раз подолгу засиживался у постели своей маленькой пациентки. Он очень полюбил кроткую Иринку и с удовольствием рассказывал ей всякие смешные истории, искренне радуясь, если ему удавалось при этом вызвать веселую улыбку на бледном лице девочки.

Но здоровый организм ребенка лучше всяких лекарств способствовал восстановлению сил, и Иринка с каждым днем видимо крепла и поправлялась. Лицо ее уже не имело прежнего воскового оттенка, черные круги под глазами исчезли, на бледных щеках появился легкий румянец, и в доме снова раздавался ее веселый, ласковый голосок.

В конце второй недели ей уже было разрешено на несколько часов вставать с постели и переходить в столовую, пока ее комнату проветривали и убирали.

Лева придвигал к большому столу уютное кресло, укладывал на него подушки и сам переносил на руках Иринку, так как от слабости она первое время совсем не могла ходить.

О предстоящем скором отъезде Субботина в Петербург старались при девочке вовсе не говорить, и сама она никогда не спрашивала о нем, словно совсем позабыла об отъезде.

Только по временам Иринка казалась теперь немного грустной, и взор ее иногда подолгу останавливался на молодом человеке.

Случалось, что она целыми днями была как-то особенно молчалива, вяло и неохотно играла с игрушками, и старому доктору тогда с трудом удавалось вызвать бледную улыбку на ее печальном лице.

Если Лева почему-нибудь случайно запаздывал и не являлся в условленное время, она всякий раз начинала сильно волноваться и успокаивалась только когда Субботин наконец входил в ее комнату, садился у постели и брал ее руку.

А между тем время летело неимоверно быстро, и Лева не мог дольше откладывать отъезд в Петербург.

В начале сентября начинались занятия в университете, и его присутствие в городе было необходимо.

Как тут быть?

Лева решил посоветоваться с доктором, которого очень полюбил за последнее время.

Однажды вечером, вернувшись домой, он застал у себя на столе письмо от матери.

Надежда Григорьевна требовала немедленного приезда сына в Петербург, она напоминала ему об университете и сердилась, что бабушка не хотела понять этого и так долго задерживала его в Муриловке.

Лева чувствовал, что мать права и что ехать необходимо. Он решил, не откладывая, в тот же день переговорить с доктором.

— Э, полноте, батюшка, ничего больше не случится, теперь справимся и без вас! — утешал его старик. — Уезжайте, уезжайте, голубчик, и то сказать, не сидеть же вам вечно под юбками у бабушки!

И вот наконец настал и этот последний день, день окончательного отъезда Левы из Муриловки, когда, одетый по-дорожному, он в последний раз спешил в маленький домик над оврагом.

С Дарьей Михайловной Лева уже попрощался накануне, но Иринка пока еще ничего не знала.

Субботин решил сразу не говорить всей правды девочке. Он откровенно сознавался, что боится этой минуты, — так тяжело ему было огорчать своего маленького больного друга. Пусть лучше бабушка и доктор после его отъезда постепенно приготовят ее к этой мысли, а пока он скажет только, что временно уезжает по делам в соседний городок и через несколько дней снова вернется в Муриловку.

Лева застал Иринку одну.

Дарья Михайловна ушла на практику, и ее ждали только к обеду. Девочка сидела на широком диване в столовой и тихонько играла с куклой.

— А, Лева! — просияла Иринка, увидав своего друга, но, заметив его дорожный костюм, сразу изменилась в лице.

— Ты едешь?.. — спросила она испуганно.

Лева всеми силами старался казаться спокойным и даже веселым.

— Вот видишь ли, — начал он с притворным равнодушием, — я совсем позабыл сказать тебе: тут пришло одно письмо нужное, так мне необходимо по делу на несколько дней поехать в город, ну а ты обещай, что не станешь скучать, не станешь капризничать и по-прежнему будешь во всем слушаться нашего милого, старого доктора, — обещаешь? — Лева уселся рядом с девочкой и, ласково захватив обе руки ее, старался глубоко заглянуть в испуганные, тревожные глаза Иринки. — Обещаешь?

Девочка молча несколько раз кивнула головой.

— Ты когда едешь, сейчас? — тихонько, каким-то упавшим голосом спросила она.

— Да, сейчас… я спешу! — нарочно торопился Лева, желая по возможности сократить эти тяжелые минуты. — Видишь ли, — продолжал он все тем же деловитым тоном, — мне необходимо еще забежать домой… Я кое-что позабыл там… а поезд уже отходит через час! Собственно, я зашел к вам только на минутку, попрощаться… Кланяйся маме, как жаль, что ее нет!.. Ну, до свиданья, до свиданья, будь умницей, в сущности, ведь и прощаться-то не стоило бы… каких-нибудь дня два, три… — Лева говорил очень быстро, стараясь скрыть свое волнение; молодой человек никак не ожидал, что так расстроится в последнюю минуту, и теперь его деланный, притворно-равнодушный тон не особенно удавался ему. — До свиданья, Черный Жук…

Лева нагнулся, желая поцеловать девочку, но Иринка вдруг быстро обхватила слабыми руками его колени и горько зарыдала.

— Лева, Лева, ты говоришь неправду! — с отчаянием повторяла девочка, прижимаясь к нему и стараясь задержать его. — Я знаю, я вижу, ты совсем уезжаешь, совсем, навсегда! Лева, возьми, возьми меня с собою. Иринка не станет мешать тебе, возьми, Лева, Иринку с собою!

Субботин и сам чуть не плакал, но всеми силами старался подавить свое волнение и по-прежнему казаться спокойным и веселым.

— Да полно же тебе, Черный Жук! С чего это ты взяла, право, я вовсе и не думаю уезжать совсем. Бог милостив, мы еще вдоволь набегаемся с тобою по лесу, вот только смотри у меня, поправляйся скорей. А там, быть может, и все вместе в Петербург укатим, и маму твою возьмем с собою, хорошо?

Лева искренно желал тогда, чтобы именно так все и получилось.

Уверенный, веселый тон друга невольно подействовал на Иринку. Она начала понемногу успокаиваться, перестала рыдать и доверчиво смотрела на Леву.

Почему, право, и ей с мамой не поехать в Петербург? Не все ли равно, в каком городе жить, если уж нельзя всегда оставаться на даче?

Эта возможность прежде никогда не приходила ей в голову. Лева, заметив, что девочка как будто немного утешилась, решил воспользоваться этой минутой, чтобы поскорей уйти, прежде чем она начнет опять сомневаться.

— До свиданья! — проговорил он быстро, притягивая к себе курчавую головку. — Будь здорова! — Но вдруг что-то острою болью отдалось в сердце юноши; Лева ясно почувствовал, что, быть может, он в последний раз видит прелестное, бледное лицо девочки, ее доверчивые глаза…

И неожиданно, позабыв всякую осторожность, Лева крепко прижал к себе смуглую голову Иринки, покрывая ее горячими поцелуями.

Еще минута — и дверь с шумом захлопнулась за ним. Молодой человек, в последний раз огибая «Сад Снегурочки», быстрыми нервными шагами спустился к оврагу…

«Эгоист бессовестный, квашня! Не сумел совладать с собою! Только расстроил ребенка! — мысленно ругал теперь себя Субботин, невольно ускоряя шаги и боясь даже оглянуться назад. — Она наверное, наверное все поняла!»

Увы, Лева был прав.

В «Саду Снегурочки», над оврагом, стояла маленькая фигурка в белом передничке и издали делала ему какие-то отчаянные знаки…

— Лева, Лева, вернись!

Но Лева не слышал ее, он был уже внизу, почти у самой речки; на повороте к лесу еще раз мелькнула его темная тужурка, и… и все… Он ушел, навсегда ушел!

Иринка беспомощно глядела перед собою. Что с нею? Где она?

Девочка ничего не понимала, вокруг все было чужое. Даже сад ее, любимый «Сад Снегурочки», куда-то исчез. Где же полевые цветы, ромашка, высокий тмин?..

Среди скошенного, пожелтелого поля одиноко стояли обнаженные белые березки, а под ними такая же одинокая, почерневшая и размытая дождем ее дерновая скамейка… Иринка хотела подойти к ней, но скамейка прямо на глазах становилась почему-то совсем маленькою и уходила все дальше от нее…

— Ай, ай, ай, барышня, так нельзя, так нельзя! — раздался с балкона возмущенный голос седого доктора. — В первый раз, без пальто и в такую погоду! Так нельзя!..

Доктор поспешил к своей маленькой пациентке. Он спешил не зря: спустя минуту Иринка потеряла сознание и бессильно опустилась на руки своего старого друга…

— Ничего, ничего, — бормотал доктор, успокаивая девочку, — все будет хорошо, только надо окрепнуть… все будет хорошо…

Content

Е. А. Аверьянова
Иринкино счастье

Аннотация

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII