Аманда Проуз

День красных маков

Благодарственное слово

Мысленно посылаю объятия всем, кто внёс свой вклад в написание этой книги, всем, благодаря кому роман появился на свет:

Прекрасной (телом и душой) Кэролайн Мишель, а также замечательной компании PFD, перед которой я всегда буду в долгу.

Отделу Розовых Стульев в издательстве «Head of Zeus», особенно мистеру Чиитаму, Лауре, Матильде и Бесси – эти ребята знают, как из хорошей книги сделать гениальную!

Эми (www.cabinlondon.co.uk) – за выдающийся ум.

Огромное спасибо Йену Дейлу и Гранту Такеру за ценные советы, помощь и поддержку.

Восхитительным Рианнон Фокс и Элисон Уильямс, управляющим фан-клубом @PoppyDayFans.

Полу Смиту (www.paulsmithphotography.info), по вине которого меня встречают разочарованные взгляды – ведь на его фотографиях я куда красивее, чем в жизни!

Моим мальчикам: папе, Саймону (любви всей моей жизни), Паулю, Симону, Ники, Люку, Джошу, Бену и Ною.

Моим девочкам: маме, Нэн, Джози, Эли, Эби, Стиви и Амели.

Моей самой лучшей в мире подруге – Кэрол. Она делает для меня так много и знает об этом… а ещё она умница, но не в состоянии заварить приличный чай – если мне не верите, спросите у Луи!

И, наконец, Генриетте – самой настоящей фее-крёстной, о которой можно только мечтать. Генриетта, этого простого слова недостаточно, чтобы выразить всю мою благодарность – спасибо.

Глава 1

Майор резко дёрнул одну манжету, затем другую, удостоверился, что они видны из-под рукава на десять миллиметров. Большим и указательным пальцем провёл по губам, откашлялся. Кивком указал сопровождающему сержанту на дверь. Он был готов.

– Иду! – крикнула Поппи в коридор, в очередной раз отметив про себя, что надо бы починить дверной звонок – под расхлябанным железным покрытием давно повредился механизм. Резкий, раздражающий звук уже вписался в ритм квартиры. Поппи окружала мебель, подверженная всевозможным хворям. Несомненными звёздами этого оркестра были скрипучая дверь в спальню, капающий кухонный кран и жужжащий вентилятор, который к тому же совсем не вентилировал.

Поппи улыбнулась, заправила волосы за уши. Это, наверное, Дженна, которая любила забегать к ней на обед. Их проверенная годами дружба позволяла многое – не нужно было спешно мыть посуду, прятать приготовленное в стирку бельё, даже переодеваться. Никаких секретов друг от друга. Поппи нарезала хлеб, посчитала рыбные палочки на гриле и разделила на два сэндвича – простая арифметика. Она ощутила прилив радости.

Дверной звонок снова задребезжал.

– Сейчас! Сейчас! – слизнув кетчуп с больших пальцев, Поппи рассмеялась над нетерпеливостью того, кто снова надавил на пластиковый кружок.

Бросив на стол видавшее виды полотенце, она через прихожую направилась к входной двери со стеклянной вставкой, непрозрачной, хотя это не вписывалось в интерьер и смотрелось неуютно. Поппи шла всё медленнее, вот-вот готовая остановиться, и напряжённо вглядывалась в фигуры за дверью так, словно её неотрывный взгляд был в силах изменить это зрелище. Сердце неровно забилось. Прижав к груди дрожащую ладонь, она старалась успокоить учащённый пульс. Чувство радости исчезло – теперь в животе застыл ледяной ком, наполняющий всё тело холодным ужасом. Поппи не видела силуэта подруги с неизменным конским хвостом на голове. За дверью были две фигуры. Двое мужчин. Двое военных.

Поппи не знала, вернуться ли ей в кухню и выключить гриль или всё же добраться до двери и впустить их. Не решившись ни на то, ни на другое, Поппи застыла посреди прихожей, чувствуя, как водоворот мыслей кружит в сознании, угрожая затянуть. От этого кружения можно было упасть в обморок. Поппи помотала головой, чтобы мысли пришли в порядок. Сработало.

Интересно, сколько они пробудут здесь, сколько времени всё это займёт? Нужно было съесть рыбные палочки и через полчаса, прихватив шампунь, мчаться обратно в салон; через сорок минут – уже приступить к работе. Ей подумалось – как странно, что самый обычный день может внезапно стать совершенно непредсказуемым. Она знала, что запомнит его до мельчайших подробностей, которые обычно забывались на следующее утро; каждая минута навсегда въестся в её память. Запомнит, как согнулись и закоченели большие пальцы ног в мягких красных носках, как трещал и шипел обед на гриле, как шум телевизора внезапно стал слишком громким.

Разглядывая неясные очертания ещё незнакомых мужчин, Поппи почему-то думала о том, что дома не прибрано. Лучше бы она сегодня не готовила рыбу. Потом Поппи не раз удивлялась, почему в такую минуту волновалась о каких-то мелочах, ведь причина визита была куда серьёзнее ароматов кухни и неровно лежавших подушек.

По телевизору шёл «Коломбо». Поппи не смотрела – ей просто нужен был звуковой фон. С тех пор, как ушёл Мартин, она первым делом, возвращаясь домой, включала телевизор или радио. Всё лучше, чем сидеть в тишине. Этого Поппи терпеть не могла.

Снова вглядевшись в темноту, она удостоверилась, что за дверью именно две фигуры, и нехорошее предчувствие того, что было и так ясно, стало ещё сильнее. Правила известны – когда новости хорошие, присылают письмо; звонят, чтобы сообщить о незначительном происшествии. Если приходит человек в форме – случилось страшное. Если двое – самое страшное.

Поппи рассмотрела силуэты по ту сторону двери. Один – простой солдат, ясно по головному убору; второй чином повыше, офицер. Их фигуры были Поппи незнакомы. Она понимала, что они ей скажут, раньше, чем они вошли, раньше, чем произнесли хоть слово; их позы были неловкими, напряжёнными.

Взгляд Поппи упал на картонную коробку под кроватью. Там лежало нижнее бельё – откровенное, кружевное, выбранное для неё Мартином. Теперь Поппи всё это выбросит, оно ей больше не нужно – больше не будет годовщин, дней рождения, волшебных воскресных дней, когда весь мир сводился к прямоугольнику матраса, уголку подушки и запаху любимого мужчины.

Поппи не знала, сколько времени простояла у закрытой двери, но у неё возникло странное чувство, будто бы с каждым шагом дверь чуть заметно уплывает прочь.

Твёрдой рукой она потянула за цепочку – причин трястись от ужаса не было. Пока. Широко распахнутая дверь стукнулась о стену. Потускневшая ручка легко вошла в привычный выступ в штукатурке. Обычно Поппи лишь чуть-чуть приоткрывала дверь, чтобы, выглянув, посмотреть, кто пришёл, но сегодня всё было не так, как обычно, – да и какая опасность могла ей угрожать, если в дверном проёме стояли двое военных? Поппи пристально посмотрела на них. Бледные, издёрганные. Перевела взгляд в сторону, на лестницу, ведущую к четвёртому этажу и ещё выше, к небу; осознала, что проживает последние несколько секунд прежней, целостной жизни. Поппи хотелось наслаждаться ими, потому что она понимала – как только мужчины заговорят, её мир рухнет. Долго не могла оторвать глаз от бездонной синевы, лишь чуть-чуть тронутой лёгкими мазками облаков. Это было прекрасно, просто прекрасно.

Мужчины оценивающе смотрели на Поппи, пока она глядела куда-то поверх их голов. В первые несколько секунд они составили мнение о ней. Один отметил сморщенный нос в веснушках, прямой, открытый взгляд. Другой – серую мебель за её спиной и обтрёпанный рукав рубашки.

Практика подготовила их ко всему – от обморока и истерики до мучительной, молчаливой скорби; они могли оказать помощь в любом случае. Этот вариант был самым тяжёлым – отчуждённое молчание и заторможенная реакция, которая могла оказаться какой угодно.

Поппи вспоминала их последнюю с мужем ночь перед тем, как он отправился в Афганистан, и хотела только одного – чтобы можно было вернуть её и всё исправить. Она наблюдала за его отточенными движениями, смотрела, как он укладывает завёрнутый в пластик бойскаутский инвентарь грязного цвета, назначенный к отправке в новый дом, в песчаную пустыню. В то место, которое она не могла себе представить, в ту жизнь, от которой была ограждена. Она даже не заметила, как кончики его пальцев погладили вышитые на наволочке розы, в последний раз прикоснувшись к женственной красоте, означавшей для него дом, означавшей Поппи.

Собирая рюкзак, который лежал открытым на их кровати, Мартин вдруг стал насвистывать себе под нос. Мотив Поппи не узнала. Она смотрела в улыбающееся лицо, а Мартин упаковывал одежду и принадлежности для мытья в бездонную пещеру цвета хаки. На миг он остановился, чтобы откинуть с глаз уже несуществующую чёлку. Как человек, лишившись пальца, ещё чувствует холод в нём и растирает руки, пытаясь его согреть, так и Мартин всё поправлял волосы, которые теперь были острижены.

Поппи не поняла, что означает его улыбка, но её было достаточно, чтобы слова, которые так и вертелись на языке, бурным потоком вырвались на свободу. Сторонний наблюдатель мог бы подумать, что Мартин собирается на вечеринку в весёлой компании, а не на войну.

– Ну что, счастлив, Март? Впрочем, можешь не отвечать, это глупый вопрос – конечно, ты счастлив, ты ведь этого и хотел, да? Бросить меня, своих друзей и всё остальное на целых полгода, чтобы поиграть в войнушку?

Поппи не знала, каких слов ждёт от него в ответ, но он должен был что-то ответить. Должен был прижать её к себе, сказать, что он вовсе этого не хочет, не хочет покидать её или, по крайней мере, что был бы рад взять её с собой. Что-нибудь, что успокоило бы её, хоть немного облегчило бы её страдания; но он ничего не сказал и ничего не сделал.

– Ты меня слышишь, Март? Я спрашиваю – рад ты наконец, что сбылись твои планы, наступило то прекрасное светлое будущее, о котором ты всю жизнь мечтал?

– Поппи, прошу тебя…

– Никаких «Поппи, прошу тебя»! Не проси меня ни о чём, не жди, что я тебя пойму – потому что я не понимаю! Вот на что ты подписался, Март, вот что это значит – ты свалишь в свою богом забытую пустыню, а я останусь торчать тут, вот что я пытаюсь тебе объяснить с того самого дня, как ты заявился сюда в этом паршивом костюме, выполнив свою миссию!

– Но ведь это не навсегда… – Голос Мартина был тихим, глаза неотрывно смотрели в пол. Вид у него был озадаченный, словно он только что понял, как нужен Поппи. Это разозлило её ещё больше – она-то ни о чём другом не думала, а он задумался лишь теперь.

– Мне наплевать, навсегда или нет. Разве ты сам не видишь? Какая разница, на год ты уходишь или на одну ночь – всё равно это слишком долго. Ты бросаешь меня здесь, где холодные тоскливые зимние вечера и где на лестнице шатаются наркоманы. Что мне тут делать? Скучать по временам, когда я веселилась в компании чокнутой бабули? Но ты не волнуйся обо мне, Март, ступай вперёд за приключениями, докажи себе то, что хотел доказать. Я как-нибудь без тебя справлюсь, ты понял?

Ей хотелось не спорить с ним, а обвив руками его шею, повиснуть на ней. Хотелось посильнее прижаться губами к его губам и целовать, целовать на будущее, когда тоска по нему станет невыносимой. От боли было так плохо, что даже трясло; этой дрожью питался растущий гнев. Когда Мартин ушёл, Поппи даже стало немного легче, потому что исчез страх его неминуемого ухода. Теперь он сменился данностью отсутствия, с которой было как-то проще смириться. Снова и снова Поппи проигрывала в голове их ссору, прокручивала все слова, обдумывала все поступки… осознавая, что лишь она одна страдает от этих назойливых воспоминаний. Мартин называл её раздумья гнетущими, но ей они помогали понять, что случилось и почему, помогали найти ответ или, во всяком случае, разумное объяснение. Иногда, конечно, и объяснения не было – ведь скандалы часто возникают просто от усталости, от раздражения или по какому-нибудь ещё незначительному поводу. Но для этой ссоры не было ясных причин. Ведь дело было не в том, что он не пропылесосил как следует ковёр, не опустил сиденье унитаза, не убрал молоко в холодильник. Случилось что-то гораздо серьёзнее. Оба были так напуганы, что боялись даже признаться себе в этом страхе. Вряд ли они смогли бы объяснить по порядку всё, что их пугало. Конечно, они боялись разлучаться так надолго, боялись оторванности друг от друга и одиночества; эти страхи лидировали поочерёдно. Но был и ещё один, о котором молчали – страх, что Мартина могут ранить или убить. Эта мысль была слишком ужасной, чтобы говорить о ней вслух, но они прокручивали её в голове снова и снова, скрывая свою тревогу друг от друга, отводя и пряча в подушку глаза. Поппи хотела сказать ему, что, если его ранят, если он ослепнет, потеряет руку или ногу, она примет его любым. Конечно, будет нелегко, но Поппи не станет любить его меньше, а значит – они справятся, они с чем угодно справятся. Во всяком случае, она верила. Была и такая мысль – за бокалом вина рассказать Мартину, что только благодаря ему её жизнь чего-то стоит. Он – единственный, на кого всегда можно положиться, и Поппи не жалеет ни об одной минуте, проведённой рядом с ним. Она хотела сказать, что за их короткое счастье отдала бы пятьдесят лет жизни. Конечно, он и так знал, что она будет скучать о нём каждый день, каждую секунду и никогда не позволит другому мужчине прикоснуться к ней. Был только Мартин, навсегда, и мысли о других были Поппи противны. Она состарится одна, окружённая лишь воспоминаниями; хуже всего будет, конечно, что их дети никогда не появятся на свет.

После нескольких дней раздумий Поппи охватило мучительное чувство вины. Как она могла с ним ссориться, вместо того чтобы согревать и дарить уют, зная, что он отправится воевать так далеко, в чужой мир, где нет ни тепла, ни любви, ни ласки? Когда по прошествии времени эти чувства притупились, осталась ноющая боль одиночества. Полгода, сто восемьдесят дней – не важно, как часто Поппи вспоминала прошлые шесть месяцев, пролетевшие очень быстро; предстоявшие виделись вечным приговором.

Офицер кашлянул в кулак, вернув её в настоящее. Она ждала, что он заговорит первым, не хотела его торопить; спешить было некуда. Честно говоря, не хотелось облегчать ему задачу – пусть он, пытаясь подобрать слова, испытает хоть немного той боли, которую начинала чувствовать Поппи. Стоя очень прямо, она представляла себе, что случится дальше, и ещё не сказанные слова звучали в её голове. Какую отрепетированную фразу он выберет? «Мартин погиб»? «Мартин был ранен и погиб»? «Случилось страшное, Поппи, Мартин погиб»? «Миссис Термит, у нас печальные новости. Вы одна дома?» Поппи часто представляла себе, каким будет этот разговор. Попробуйте найти жену, мужа, отца или мать, не разыгрывавших в своём воображении страшный сценарий. Не найдёте. Такова их жизнь. Каждый раз, когда им не отвечают или нарушают обещание позвонить, учащается пульс, и мысленно они уже едут на помощь. Напряжённые, как куски металла, мускулы готовы к любому действию, а волны печали уже плещутся у ног. Неожиданный стук в дверь, телефонный звонок после девяти – и намокают ладони, замирает дыхание, пока не сможет вырваться в глубоком выдохе. Продавцы ошибаются, полагая, что удовольствие доставляет звук сигнала, а не облегчение, которое он приносит людям, которые смотрят на часы и считают дни. Те, кто любит солдата, счастливы сознавать, что сегодня не его черёд.

Поппи часто представляла, как отреагирует на эти слова. Она воображала себя рухнувшей на колени, запустившей руки в волосы… «Нет, нет, только не Март! Пожалуйста, скажите мне, что это неправда!» Однажды разыграв эту сцену перед зеркалом в салоне, она сочла её очень убедительной. Конечно, было странно это репетировать, но Поппи беспокоилась, что, если до такого дойдёт, они не увидят, в каком она отчаянии, и решила, что лучше уж подготовиться заранее. Однако эта подготовка ей не понадобилась.

Офицеру было чуть за сорок, он был на пару лет моложе своего компаньона, но чин давал преимущество. Обнажив голову, он шагнул вперёд.

– Миссис Термит?

Его тон был уверенным, без малейшей нервозности. Поппи заметила крошечные капельки пота на его верхней губе; может быть, голосу он смог придать спокойствия, но должен был взять себя в руки и не покрываться испариной, если хотел быть убедительным. Поппи кивнула.

– Можно войти? – спросил офицер, уже заходя в прихожую и тем самым превращая вопрос в утверждение. – Я – майор Энтони Хелм, а это – сержант Гисби. – Он указал на солдата за его спиной. Поппи шагнула в сторону, нетвёрдыми пальцами коснулась его ладони – она не привыкла к рукопожатиям, ей было неловко. На правах главного, майор наполнил её дом своим присутствием, это смущало и немного злило. Офицер взял её за локоть, и прикосновения незнакомца ей тоже не понравились; она сконфузилась, к горлу подступила тошнота. Майор провёл Поппи в комнату. Другой военный прошёл в кухню и выключил телевизор. Коломбо, хлопая полами дождевика, зажав в зубах сигару, подбирался к середине пышной заключительной речи. Присев на край дивана, Поппи обвела комнату взглядом – на стенах явно недоставало фотографий, засохший цветок оплела решётка паутины. На невидимой ниточке повис паук. Маленький парашютист выбрал местом назначения крашеную полку соснового дерева. Поппи закрыла глаза и пожелала вернуться в прошлое – вся трудность заключалась в этом. Офицер сел на стул напротив, его спутник неподвижно застыл у двери. Чтобы не дать Поппи сбежать? Чтобы облегчить задачу майору? Поппи не знала. Она слышала только, как в ушах барабанным боем стучит кровь. Мокрые, холодные руки наконец задрожали. Поппи громко, глубоко вдохнула, как спортсмен перед состязаниями, согнула пальцы, и черты её лица исказились в немом крике – ну, скажите же мне!

– Вы одна дома, миссис Термит?

– Да. – Её голос был напряжённым, надломленным шёпотом, будто спросонья. Майор кивнул. Лицо у него было плоское, невзрачное, и самоуверенный вид только добавлял ему непривлекательности. Майор изо всех сил старался скрыть небольшой северо-восточный акцент, напирая на интонацию и гласные. Энтони Хелм был хорошим солдатом – его уважали те, кто ему подчинялся, и доверяли те, кому он докладывал о происшествиях. У него сложилась репутация человека прямолинейного; он всё делал строго по уставу, и делал хорошо. Эти качества помогали ему продвигаться вверх по службе, но, к сожалению, не всегда оказывались полезными в беззаботной мирной жизни. Такому человеку, как Энтони Хелм, нелегко было мириться с превратностями судьбы; малейшее отступление от правил порядка ставило его в тупик.

Нервно улыбнувшись сержанту, Поппи прикусила язык. Улыбка получилась натянутой и неискренней. Она чувствовала, как с губ готовы сорваться глупые слова: «Сержант – это выше, чем рядовой, но ниже полковника? Март меня учил, но я всё не могу запомнить порядок…» Она не знала, зачем говорить об этом – разрядить обстановку, заполнить пустоту? Или всё дело было в хороших манерах, в необходимости поддержать разговор? Майор не вызывал симпатии у Поппи. Умение разбираться в людях подсказало ей, что он лишь выполняет долг, а думает о чём-то своём. Мистер Гисби улыбнулся в ответ, словно читая её мысли. У него были честные глаза, с морщинками в уголках. Его присутствие успокаивало.

Хелм начал речь – именно так, как ожидала Поппи, той самой фразой, что страшила её днём и ночью с тех пор, как горячо любимый муж ступил на кровавую тропу войны. Эти слова тревожили, уже когда он принёс домой письмо с приказом отправляться на базу боевой подготовки в Бассингборн и к нему прилагался чек на сумму, которой Мартин был весьма доволен, Поппи же сочла взяткой, королевским шиллингом наших дней. Что Мартин говорил, размахивая перед ней клочком бумаги?

– Ты же понимаешь, что такое служба в армии, Поппи! Удивляться тут нечему. Конечно, надо было сначала сказать тебе, что я завербовался, но я как записался, сразу же и сообщил. И не говори, что тебя не обрадуют собственный дом с садом, добавочный оклад и возможность пожить за границей. Уж тогда-то ты не будешь плакать!

Поппи не могла поверить его словам; она была ошарашена его доводами, лишёнными оснований. Он-то знал, как глубоко ей наплевать на собственный дом и всю прочую роскошь. Поппи была не такой, чтоб радоваться этому, и не понимала – чего ради он решил уйти, оставить её одну на долгие месяцы, если не на годы, и почему не обсудил с ней, не посоветовался? С самого детства Мартин всегда был рядом, самое большее – в часе езды от неё, и мысль о том, что теперь они окажутся так далеко друг от друга, повергала в ужас. Поппи не могла представить Мартина даже в другом городе – что уж говорить о другой стране? Поппи всегда советовалась с мужем даже по поводу ужина, а он принял такое решение в одиночку, тайком, вероломно. Словно сбросил её со счетов. Словно предал.

– Миссис Термит! – второй раз за сегодня голос офицера вернул её в настоящее. Поппи кивнула, давая понять, что вся внимание. Зубы стучали; она закусила нижнюю губу, пытаясь сохранить остатки хладнокровия.

– Боюсь, у меня плохие новости. – Он помолчал, сжал губы, вспоминая, как его учили сообщать информацию по кусочкам. Поппи хотелось сказать: «Ради всего святого, поторопитесь, все мы и так знаем, что вы скажете».

Он снова кашлянул.

– Как вы знаете, Мартин сейчас сражается в Афганистане.

С трудом сдерживая дрожь в ногах, Поппи кивнула в знак понимания.

– Мы здесь, чтобы сообщить новости о вашем муже, и это печальные новости… Мне очень прискорбно говорить вам это, но Мартин пропал без вести.

Лишь секунду спустя его слова дошли до нее; ещё секунда понадобилась, чтобы осознать их.

– Вы имеете в виду, мёртвый Мартин? – громко спросила Поппи. Её расширенные зрачки дали ему понять, что такая грубость была следствием нервного потрясения. Она не могла тратить драгоценные ресурсы на обмен любезностями.

– Нет, не мёртвый. Не на данном этапе. Он пропал без вести.

Его слова лишь ещё больше запутали Поппи. Что значит – не на данном этапе? Мёртвый, но без свидетельства от смерти? Мёртвый, но не найденный? Мёртвый, но не совсем? Впрочем, все эти определения значили только одно – Мартин был, очевидно, мёртв. Всё остальное – пустое красноречие.

– Так, значит, он не погиб?

– Нет. Не погиб, пропал без вести. – Майор взглянул на сержанта Гисби, словно спрашивая, не сможет ли он объяснить получше.

– То есть вы не нашли тело, не засвидетельствовали смерть или что?

Майор Энтони Хелм залился краской. Эта девушка прекрасно поняла ситуацию и теперь задавала ему вопрос, смущавший больше всего. Приглядись Поппи поближе, она заметила бы, как едва заметно дёргается его правая щека; этот человек не знал, как реагировать на такие вопросы со стороны совсем молодой девчонки. Невзирая на долгие годы службы, такое общение было ему непривычно. В туманный вторник сидеть в муниципальной квартирке в Уолтемстоу, где трещат на гриле рыбные палочки, и рассказывать Поппи, что её муж, возможно, погиб, и пытаться ответить на вопросы, на которые не мог найти ответа – такое было чуждо Энтони. Поступая на военную службу, солдаты редко учитывали этот аспект – пасторские обязанности, психологическое давление, человеческое лицо министерства обороны. В этот мир нельзя было ворваться, выбив дверь ногой, нельзя было вползти по-пластунски, сжав в руке пистолет. Поппи заметила смущение майора и, пожалуй, могла бы его пожалеть, но уже решила винить его во всём – ведь нужно же было кого-то винить, верно? Его голос был монотонным, не потому что майор не чувствовал никакой жалости к ней, а просто потому, что так он функционировал – получив задание, выполнял его, держа эмоции под контролем.

– Нет, в этом случае дела обстоят по-другому. На данном этапе мы знаем только, что Мартин пропал без вести. Другими фактами мы не располагаем, но сообщим вам, как только поступит новая информация. На данный момент это всё, что нам известно.

– Большое спасибо, майор… – Поппи запнулась, потому что фамилия выскользнула у неё из памяти, – майор Каквастам, но что всё это значит?

Поппи не хотела быть грубой; ей всего лишь не терпелось понять, что происходит. Майор Хелм ловким, как у ящерицы, движением слизнул пот с верхней губы.

– Зовите меня Энтони. – Майор вскользь улыбнулся. Забыть его фамилию – это уже верх неприличия; не хватало ещё, чтоб его называли «майор Каквастам», тем более при сержанте. Двадцать четыре года и восемь сроков службы, медалей – не счесть, и вот теперь он вынужден откликаться на это имя, которое ему весьма не понравилось. Сержант Гисби шагнул вперёд и, сев на корточки, склонился перед Поппи; его массивные бёдра сдавили двойной шов форменных брюк.

– Это значит, миссис Термит…

– Никто не называет меня миссис Термит. Я – Поппи.

– Это значит, Поппи, что он патрулировал Гильменд и не вернулся к назначенному сроку. В патруль отправились двенадцать человек, из них на базу вернулись только десять. Вот и всё, что нам известно. Мы пытаемся выяснить информацию у тех, кто вернулся, и как только что-нибудь узнаем, сразу же вам сообщим. Сейчас нам ясно одно – в тот раз что-то явно пошло не так. Мартин и ещё один пехотинец пропали без вести.

– Так значит, он может быть мёртв?

Сержант Гисби не дрогнул. Он смотрел в глаза Поппи, давая понять, что он на её стороне.

– Да, Поппи, такое возможно.

Она кивнула, благодарная ему за искренность. С минуту оба молчали, собираясь с мыслями.

– Когда это произошло? – слова Поппи были обращены к сержанту. Она пыталась представить себе, что делала в то время, когда её муж попал в беду и, может быть, даже был убит.

– Вчера. Вчера днём.

Где она была вчера днём? В супермаркете. И совсем не думала о Мартине. Ей всегда казалось – если с ним что-то случится, она почувствует. Они были как те близнецы, о которых писали в «Нэшионал Географик» – если один сломает ногу, другой почувствует боль даже на расстоянии сотен миль. Поппи думала, так и случится, но так не случилось. Она ничего не почувствовала. Просматривая акции «три по цене двух», она выбирала между гавайской пиццей и пепперони, в то время как её мужа убивали, мучили.

– Что он делал в этом вашем… как вы сказали, Гильменде? Ведь вы обещали, что он будет в безопасности.

На этот раз заговорил майор:

– Вы должны очень гордиться мужем, Поппи. В качестве спецзадания ему было поручено возглавлять американский патруль.

Поппи смерила его долгим, пристальным взглядом. Все её мысли были только о той бедности, с которой им с самого детства приходилось мириться; Мартин и завербовался-то, чтобы только обеспечить им нормальную жизнь. Когда они были совсем маленькими, он заходил за Поппи после школы, и они вдвоём отправлялись в так называемую зону отдыха – этим звучным термином обозначались ветхие качели во дворе у парковки. Там они выдумывали разные игры – например, раскачиваясь, поднимать с земли ветки или подзадоривать друг друга выкрикивать разные глупости. Когда становилось темно, холодно и все остальные уже пили чай в тепле и безопасности, они чувствовали себя настоящими храбрецами, по очереди вопя «Бум!» всё громче и громче, пока кто-нибудь, высунувшись с балкона, не требовал заткнуться – это только ещё больше веселило их. Мама Поппи никогда не интересовалась, всё ли у дочки в порядке, тепло ли ей, где она и с кем. Даже когда они засиживались допоздна, мать всё равно за ней не приходила. Мама Мартина тоже его не искала, полагая, должно быть, что на улице, среди педофилов и наркоторговцев, он в большей безопасности, чем дома. Поппи и Мартин часто говорили об этом и приходили к выводу, что, если у них родится маленькая девочка или, если уж на то пошло, маленький мальчик, они никогда не разрешат им до поздней ночи бродить непонятно где. Лучше уж пусть сидят у них под боком, учатся подбирать с земли ветки и вопить «Бум!»

– Да, я очень, очень горжусь, что он помогал каким-то американцам делать бог знает что бог знает где. И какое спецзадание? Он пять минут как закончил учиться!

Майор Хелм улыбнулся, но глаз не поднял, так что Поппи не видела выражения его лица.

– Они выбирают самых лучших. Он был отличным солдатом, Поппи.

– Был? Так вы думаете, он погиб?

– Нет… я… он – хороший солдат. – Майор был весь красный. Поппи не стала дожидаться дальнейших избитых фраз.

– У меня больше нет вопросов. – Её голос прозвучал резче, чем ей хотелось бы. Словно она брала интервью и не знала, как закончить. Но это было вежливее, чем сказать: «Уходите. Пожалуйста, уходите». Ей хотелось остаться наедине с собой. Застывшая живая картина была разрушена, когда до обоняния Поппи донёсся едкий запах горелой пищи.

– Вот блин! – Поппи помчалась на кухню. Снимая с плиты сковороду-гриль, она опустила решётку с почерневшим содержимым в полную воды раковину, и внезапно её стошнило на пол; рвотные позывы мучили, пока желудок не опустел.

– Я могу позвонить кому-нибудь, Поппи? – раздался в дверном проёме голос сержанта Гисби. – Кто-то может приехать и побыть с вами?

Поппи покачала головой в ответ на оба вопроса. Она стояла очень прямо, пытаясь освободить от рвотных масс прилипшие к лицу пряди волос. Был только один человек, которого она сейчас хотела видеть, но он был далеко, пропавший без вести в пыльной пустыне на другой стороне земли – если вообще был жив.

– Я не знаю, что он делает, это так далеко… – сказала она, обращаясь к линолеуму в чёрно-белую клетку. Сержант принёс ей стакан холодной воды, помог дойти до дивана. Майор Энтони Хелм неловко сидел, пытаясь поудобнее сложить руки. Он был похож на нежеланного гостя, который слишком много знает.

– Так что сейчас происходит? – продолжала Поппи.

– Мы будем сообщать вам информацию по мере поступления, находиться на связи и оповещать о малейших изменениях…

– Можно, это будет сержант Гисби? – перебила она, вновь оборвав его заученную речь.

– Конечно. Почему нет? – Сержант Гисби посмотрел на Поппи. У него были пушистые усы, которые непременно должны колоться, особенно когда он произносит буквы «Р» и «В», так ей подумалось. – Зовите меня Роб. Я буду рад сообщать вам новости.

На этой фразе усы, должно быть, кольнули его дважды.

– Миссис Термит, мы здесь, чтобы помочь вам чем сможем. Я хотел бы только, чтобы наша встреча произошла при других обстоятельствах.

Поппи улыбнулась и подумала, что при других обстоятельствах они бы и за миллион лет не встретились. Их миры не пересеклись бы, не случись этой чудовищной, немыслимой ситуации, и, уж конечно, знай он хоть что-нибудь о ней, он не стал бы называть её миссис Термит.

– Спасибо. Пожалуйста, зовите меня Поппи. Миссис Термит – это мамаша Мартина, настоящая старая корова.

Он кивнул, не зная, что на это ответить. Обсудив, как они будут связываться с Поппи и обо всём ей сообщать, мужчины тихо и быстро покинули её дом. Роб Гисби был за рулём, майор на заднем сиденье предавался размышлениям. Роб понял, что и Хелму жалко Поппи ничуть не меньше, чем ему самому. Энтони был поглощён мыслями о новой знакомой; её непритязательность и принятие более чем скромных условий жизни были ему непонятны. По-видимому, всё дело было в нехватке ума. Слава богу, его было не так-то легко сбить с толку, иначе он до сих пор жил бы под одной крышей с мамочкой. Эта мысль заставила его содрогнуться. Он пробежал пальцами по блестящим пуговицам мундира, ощутимого свидетельства офицерского чина – до сих пор этот факт удивлял и радовал Энтони. Вид у него был скрытный, словно его в любую минуту могут разоблачить. «Фараонов фаворит на сапфир сменил нефрит», – проговорил он себе под нос слова, помогавшие избавиться от акцента жителей Ньюкасла, оставить его в другой эпохе, где сам он был другим человеком.

Энтони Хелм был неправ. Амбиции у Поппи и вправду были скромные, до её горизонта можно было дотянуться рукой, её мир – обойти пешком: восемьсот метров от входной двери в любом направлении. Но она была умна. Не так, как умны члены Менсы, доктора наук и специалисты в области высшей математики, но достаточно умна, чтобы понимать, почему люди поступают именно так, а не иначе. Она ушла из школы в шестнадцать, прекрасно понимая, что дальнейшее образование бессмысленно для таких людей, как она. Вы спросите – если она такая умная, так почему же она не поступила в университет, не получила целую кучу дипломов, чтобы хорошо устроиться в жизни? Учителям, работодателям и специалистам по трудоустройству она всегда давала один ответ – в этом не было никакого смысла! Они, как по команде, вздыхали, стучали по планшетам резинками карандашей и смотрели на неё с досадой, давая понять – они-то лучше знают. Но она стояла на своём – откуда им было знать, что лучше для Поппи Дэй? А она – знала. Цель жизни Поппи – следить, чтобы никто не выпал из маленького и нелепого семейного гнезда. Поэтому она никогда не смогла бы понять иерархии в научном мире. Здесь всё было просто – если она поступит в университет, некому будет разбирать всевозможные сложные рецепты, выписанные Доротее. Некому будет следить, чтобы она не забыла принять ежедневные таблетки и не отправилась бродить по главной улице, натянув на голову трусы. Некому будет заполнять холодильник продуктами и оплачивать счета. И так далее; этот список продолжался бесконечно, обязанностям не было конца. Дома несколько раз на дню нуждались в Поппи. Конечно, на это обыкновенно выдвигался аргумент – если бы она отправилась учиться, скажем, на врача или юриста, то всю семью в скором времени ждало бы блестящее будущее. Может быть, это так и было, но всё-таки не давало ответа на вопрос – кто вместо неё будет стирать грязные бабушкины простыни, кто станет приводить в чувство маму и закрывать дверь на ночь, пока Поппи строит блестящее будущее? Она была умна – поэтому поняла, что такова её жизнь, и ничего тут не поделаешь. Характер у неё был жизнерадостный, и она не сильно расстраивалась, но порой задумывалась о том, как могла бы сложиться её жизнь, родись она при других обстоятельствах, будь у неё возможность получить высшее образование и стать тем, кем она хотела… Впрочем, она тосковала не больше других; попробуйте найти хотя бы одного человека, который не размышлял бы о том, как всё могло сложиться, будь у него возможность выбора, другое окружение, другая работа, которая помогла бы, скажем, уберечь от опасности любимого человека… Прижав колени к подбородку, Поппи сидела на диване, совершенно онемев. Она ожидала истерики, по меньшей мере, вспышки гнева, и никак не могла предположить, что впадёт в оцепенение, целиком её поглотившее. Всё, что Поппи могла, – крутить обручальное кольцо большим пальцем той же руки и повторять его имя. Март… Март… Эта успокаивающая мантра должна была вызвать в памяти его образ. Комната вновь была пустой, словно военные и не приходили. Неужели так будет и с Мартином? Словно его никогда не было на земле? Квартира стала тихой – здесь больше не шумел телевизор, и двое мужчин не заполняли своим присутствием маленькое пространство. Четыре года назад это пространство было домом для их маленькой семьи – весьма необычной, но всё-таки семьи. Кто-то сам покидал её, кого-то забирала смерть – и в конце концов осталась одна Поппи. Мама, Шерил, никогда не была с ней жестока, намеренно пренебрежительна или демонстративно ехидна. Вместе с тем она не была ни ласковой к своей маленькой девочке, ни гордой за неё. Не радовалась, видя её, не интересовалась, как прошёл день. Не делилась событиями своей жизни, не секретничала, не удосуживалась убрать с дивана одежду, чтобы малышка могла сесть. Не причёсывала дочке растрёпанные волосы, не подстригала ногти, чтобы Поппи их не обгрызала. Голодной она была или сытой, лежала в постели или допоздна засиживалась возле мамы на канапе, была ли приготовлена на завтра чистая школьная форма – все эти вопросы Шерил не занимали, поэтому ими пришлось заниматься самой Поппи.

Её дедушка, Уолли, был профессиональный храпун. Его образ жизни приводил Поппи в недоумение, она никак не могла понять, зачем вообще нужен такой дедушка. Всю ночь он спал в кровати, весь день – в кресле. Его тощее тельце приобрело форму буквы «З» – великолепный образец ономатопеи. Под его режим дня подстраивалась вся семья; он был вроде пчелиной матки, вокруг которой крутятся все остальные. Уолли правил королевством Дремоты. В этом тоскливом царстве было множество ограничений для подрастающей любознательной девочки. «Не шуми, Поппи Дэй, дедушка спит», «Выключи музыку, Поппи Дэй, дедушка спит», «Немедленно перестань стучать об пол своим несчастным йо-йо, дедушка…» – «Знаю, знаю, он спит!» Смерть Уолли стала незначительным событием в жизни Поппи; самым существенным изменением стало лишь опустевшее кресло, куда намертво врезался отпечаток его задницы. Нимало не скорбя об утрате, она отметила только, что ему, наверное, было очень приятно протянуть ноги – ведь впереди ожидал вечный сон. Да, изменилось ещё кое-что. Теперь, пытаясь её утихомирить, мама и бабушка говорили только: «Прекрати шуметь, Поппи Дэй!» или «Тихо, Поппи Дэй!» Про себя она каждый раз слышала: «дедушка спит» и боролась с неистовым желанием закричать во весь голос: «Я знаю, что он спит, но мой несчастный йо-йо теперь его не разбудит!»

Бабушка, Доротея, всегда была малость ненормальной. Вместо телевизора она смотрела сушильный барабан, вместо фруктов клала в желе горох – ей казалось, так красивее, и под конец совсем спятила. Поппи жила с мамой и бабушкой, пока мама не улетела на Канары с очередным возлюбленным. Никто не обсуждал новые обязанности Поппи, потому что Шерил сама приняла решение, собрала сумки и в двадцать четыре часа умчалась из Хитроу. Исходя из этого стало очевидно, что теперь Поппи возьмёт на себя обязанности няньки, надзирателя и наперсницы для Доротеи. По правде сказать, жизнь Поппи даже стала легче без присутствия вечно пьяной Шерил и прожигателей жизни, которые тянулись за её нетвёрдым шагом. Доротея и Поппи прекрасно ладили, пока разум старушки не пошатнулся окончательно и в её поведении не появились из ряда вон выходящие странности. Однажды, вернувшись домой на ланч, Поппи обнаружила бабушку в туалете, натянувшей на себя всю свою одежду, включая пальто, шляпы, шарфы и перчатки; в руках она держала скалку, как оружие.

– Тот тип из квартиры сверху пролез в дырку в потолке и хочет перекрыть нам воду, сукин сын!

Поппи постаралась сделать вид, что поверила.

– Кто, бабушка, мистер Беннет? Восьмидесяти четырёх лет, на ходунках, с двумя протезами в тазобедренном суставе?

– Да, он самый.

– Подожди, я правильно поняла? Он пробрался в дыру в потолке, бегал по квартире, пока мы спали, и пытался перекрыть нам воду? – Ей нужно было прояснить ситуацию.

– Да, Поппи Дэй. Ты что, не услышала меня с первого раза, детка?

– Услышала, бабушка, и всё поняла, кроме одного – почему ты сидишь в уборной, надев всю свою одежду?

Доротея посмотрела на Поппи и покачала головой так, словно это внучка сошла с ума.

– Я охраняю запорный кран. – Доротея подмигнула Поппи, и та улыбнулась в ответ. Состояние бабушки из немного нестабильного сделалось пугающим, и внучке становилось всё труднее заботиться о ней. Имея возможность держать выходки старушки под контролем, Поппи, пожалуй, находила бы их забавными; но после тяжёлого дня в три часа ночи лицезреть на кухне Доротею и скользкую кучу из целого пакета муки, банки кофе и трёх стаканов молока, потому что бабушка решила приготовить рождественский пирог, – это, согласитесь, утомляло. Тем более что дело было в июле – какое, к чёрту, Рождество.

Если бы Поппи могла со всем этим справиться, она, конечно, сделала бы всё возможное, но она не могла и поступила так, как было лучше для Доротеи. Ей нужны были забота и присмотр двадцать четыре часа в сутки. Однажды зимним вечером Поппи вернулась домой с работы и увидела, что бабушка сидит в темноте и плачет, вне себя от ужаса. Поппи не могла понять, десять минут Доротея пробыла в таком состоянии или десять часов; в этот момент Поппи всё осознала. Не то чтобы решение далось ей легче; это было самое трудное решение в её жизни. Несколько недель они с Мартином просматривали брошюры и таскались по указанным адресам, пока наконец не нашли подходящий дом. Одни не годились из-за цены, другие – из-за местоположения; был дом, куда они даже заходить не стали, услышав за дверью громкую ругань. Обдумав слова майора, Поппи решила, что надо бы заплакать. Она пыталась, но слёз не было, и она ни с того ни с сего захихикала; ей представилось, как кто-то наблюдает за ней и спрашивает: «Что ты делаешь, Поппи? Зачем ты сидишь тут, жмуря глаза и впившись ногтями в ладони?» – «Я пытаюсь вызвать слёзы. Мне кажется, так будет легче, потому что я чувствую себя виноватой в том, что никак не могу заплакать, а за мной следят два солдата и ждут, когда же я разревусь, но про себя надеются, что реветь не буду, особенно майор Как-его-там. Мне кажется, что вся эта история случилась не со мной, что я прочитала её в газете или увидела в новостях. Как будто это чья-то чужая жизнь, не моя. Да где уже эти проклятые слёзы – не дождёшься, когда нужны!»

Она была уверена – к кому бы ни был обращён этот монолог, услышавший его покачал бы головой, решив, что она потеряла связь с реальностью, совсем как её бабушка.

Глава 2

У Мартина Термита был важный день. Он был выбран в состав группы, на протяжении дня патрулирующей территорию на стороне американцев. Конечно, не обошлось без волнения, и было непросто привыкнуть к положению с винтовкой у ноги. План действий им объяснили весьма схематично – сказали, что нужно патрулировать, и всё. Выход был лишь один – довериться судьбе. Мартин привык к этой жизни, где не принимался отказ, где можно было только подчиняться и повиноваться; такова участь солдата. Мартин полагал, что он в хорошей физической форме; его ноющие суставы, очевидно, так не думали. Бронежилет и вооружение в тринадцать килограммов весом, которые он надевал каждое утро, не становились легче по мере продвижения вперёд. День только начинался, а жара уже стояла невыносимая, совсем не похожая на приятное тепло пропитанного солнцем летнего дня; гораздо больше она напоминала температуру духовки – будто лежишь на верхней полке, завёрнутый в фольгу. Мартин и его однополчанин, Аарон, должны были забраться в «джакал» – высокоподвижный внедорожник, не особенно удобный, но об удобстве здесь никто не думал – только о безопасности. Аарон стоял в стороне и забираться не торопился.

– После вас, низкозадый!

Мартин, ростом метр семьдесят три, был, по меньшей мере, на пятнадцать сантиметров ниже своего приятеля, что подавало неизменный повод для шуток как им обоим, так и всей группе.

– Может, я и низкозадый, зато моя башка не будет торчать отсюда на радость врагу. – Мартин указал на открытый верх машины. На двенадцать солдат было три внедорожника. Больше четырёх человек в кузове – и поездка стала бы весьма затруднительной, потому что обмундирование занимало место, достаточное для двух человек. Меньше четырёх – и в свободное пространство пробралось бы ощущение уязвимости, что, конечно, плохо сказалось бы на боевом духе. С базы «джакалы» добирались два часа. Ведущая машина ехала, по меньшей мере, на сотню метров впереди, и за ней, рвущейся в песчаную бездну, тянулся длинный след в пыли. Весёлое настроение, в котором солдаты пребывали первые полчаса, бесследно ушло. Как только лагерь скрылся из виду, всех охватило уныние. Шутки сникли, беззаботная болтовня сменилась молчанием. Солдаты были задумчивы, каждый следил за своим сектором – оружие наготове, все чувства настороже. Мартин мгновенно поворачивал голову, едва заметив вспышку света или быстрое движение. Они были в опасности, но старались не думать о ней. Самодельное взрывное устройство, снайперский огонь… эти слова они произносили с пугающей лёгкостью, но здесь это были не простые фразы, а вполне возможные перспективы. Всего шесть месяцев длилась афганская война, а число убитых и раненых уже превышало все ожидания. Солдаты гибли так часто, что люди, измученные постоянными страданиями, были уже не в силах оплакивать новые имена в нескончаемом списке. Цифры были страшными уже сами по себе, а ведь за этими цифрами были лица, навсегда впечатанные в память близких, имена, выгравированные на камне, и обитые тканью гробы, которые торжественно несли по тихому городу Уилтшира.

Автомат SA80, тяжёлый и горячий, выскальзывал из потной ладони Мартина. Нервозность ощущалась физически – отчасти оттого, что союзниками были американцы, чьи подходы и методы существенно отличались от британских. Мартин был свидетелем того, какую роль играет изобилие ресурсов и вооружения в стратегии ведения боя. Их союзники могли делать всё, что полагали наиболее эффективным, поскольку щедрые правители не ограничивали их ни в чём. Такой подход придавал уверенность, которую можно было принять за наглость, чуть ли не безалаберность, но по факту именно такая твёрдость духа и воли позволяла хорошо справиться с задачей. Всеобщий страх был оправданным – колонна машин направлялась на опасную территорию, в бандитскую страну. Прежний опыт не прошёл бесследно – Мартин теперь чувствовал на себе напряжённый взгляд тысяч пар невидимых глаз; у обладателя каждой пары имелся и автомат Калашникова, дуло которого было направлено прямо на Мартина. За стеной лагеря было легко хвалиться своей храбростью; здесь, в горах, всё стало совсем по-другому. Мартину хотелось, чтобы операция закончилась как можно скорее, хотелось вернуться туда, где чай и душ. Ребята обсуждали, как устроят игру в футбол. Мартин, пытаясь отвлечься от мрачных мыслей, думал, будет ли он стоять в воротах и на этот раз. Пейзаж был невыразительный – глухие деревни в окружении гор да кое-где жалкие кустарники. Сторонний наблюдатель счёл бы эти поселения безлюдными и заброшенными. Мартин разглядывал полуразрушенные здания, каждое – в сияющем ореоле света. Его внимание привлекал трепет разноцветного шелка позади жёлто-белых кирпичей, проплывающие плетёные корзинки на головах, пушистые ноги собак, исчезавших за углом. Мартин думал о своём. Для него непременными составляющими уюта были телевизор, одежда, центральное отопление, приличная еда, паб и поездки на день в Саутенд. Местные жители обходились одной кастрюлей, оборванными лохмотьями и крышей над головой, дававшей хоть какое-то убежище. Не было водопровода, канализации, электричества; не было никаких удобств. Выжить в таком суровом климате Мартину, смотревшему на пустыню из тяжёлой бронированной клетки, представлялось невозможным.

Было бы трудно восстановить события следующего часа в определённом порядке. Каждый свидетель описал бы их со своей точки зрения. Ведущая американская машина включила тормоза и резко остановилась; тормозные диски протестующе пискнули, стукнувшись о колодки. Мартин тут же услышал крики, точнее сказать, выкрики на английском и какой-то разновидности арабского, может быть, пушту. Остановка была незапланированной и неожиданной, что могло означать как простое общение с местными жителями, так и большие проблемы. Пульс Мартина участился, и он услышал гулкий стук собственного сердца. Крики становились всё более шумными. Мартин и Аарон переглянулись и, не говоря ни слова, расстегнули ремни безопасности и выпрыгнули из внедорожника. Ведущую машину окружило, по меньшей мере, пятнадцать человек. Ещё столько же, рванув вперёд, столпились возле Мартина и остальных. Он не видел, откуда появились все эти люди. Переводя взгляд с одного на другого, он пытался понять, как они настроены – враждебно или спокойно? Свои это или чужие? Его учили, что за несколько секунд нужно понять, чего ожидать – рукопожатия или пули. Одежда собравшихся была вся в пятнах от грязи и пищи; изодранные рукава лоснились от долгой носки и редкой стирки. Все были одинаково одеты, одинаковые клочковатые бороды свисали из-под туго повязанных арафаток. Они были разного возраста и комплекции, но объединяло их одно – злые, налитые кровью глаза. Невозможно было понять, чего они хотят. Заметив среди них ребёнка – непонятно, мальчика или девочку, – Мартин замешкался, и его палец соскользнул со спускового крючка. Глаза заливал пот, который Мартин не мог стереть, потому что руки были заняты; это раздражало. Лица афганцев были закрыты. Они продвигались вперёд, одни протягивали руки, другие сжимали кулаки. Что они несли? Гранаты или подарки? Мартин пытался разгадать их намерения, а толпа тем временем приближалась к нему. Высокий, статный американец, волосы которого были низко подстрижены, а челюсть словно вырублена из камня, очевидно, жевал жвачку; выхватив пистолет из кобуры, он поднял его над головой. Мартин ожидал услышать предупреждающий выстрел. Вместо этого американец быстро опустил руку вниз и разбил нос человеку, стоявшему в пределах досягаемости.

– Пошли прочь! – пролаял он в толпу.

Мартин увидел, как тот человек, зашатавшись, упал в руки своих земляков. Кровь змеилась тонкой струйкой и стекала ему в рот из разбитого, расплющенного носа. Краем глаза Мартин поглядывал на несчастного – он был безоружен, и Мартин вспомнил – когда-то так поступили с маленькой девочкой по имени Поппи Дэй, которой хотелось спрятаться в своём ботинке.

– Эй, приятель! Полегче!

Сослуживец американца взглядом велел Мартину заткнуться – здесь не его патруль, и вообще он тут на птичьих правах. Потом придвинулся поближе и шепнул, кривя губы, глядя в толпу:

– Слушай сюда, салага. Когда увидишь, что видел он, и сделаешь, что сделал он, тогда и будешь делать замечания, а пока захлопнись!

Толпа держалась твёрдо – глаза расширены от адреналина, руки напряжены, челюсти стиснуты; они раскачивались на каблуках, готовые к действию. Людей, принявших такую позу, легко встретить в предрассветный час на любой стоянке такси любого английского города. То было затишье перед началом светопреставления. Из-под одежды показались автоматы, и толпа местных жителей стала отрядом солдат, жаждущих боя, – это желание горело в их бесстрашных глазах. Мартин учуял исходивший от них острый запах пота. Непредсказуемые, они были совсем близко.

– Вот дерьмо.

Это было последнее, что он услышал от Аарона. Сборище вокруг машин рвалось вперёд, крича всё громче, кто-то даже визжал, и среди шума и давки невозможно было разобрать происходящее. Внезапно послышалась пальба – стрельба повстанцев очередью, прицельные выстрелы союзников. Воздух наполнился оглушительным треском. Мартин не мог понять, кто стреляет. Хотелось бы сказать: каждый боец знал, что делает; это успокоило бы их родственников, свято верящих, что тренировка и способность сражаться пригодились солдатам в нужную минуту, помогли им спастись. Хотелось бы так сказать, но это было бы неправдой. Никакая тренировка, никакое учебное пособие не готовили Мартина к этому безумию. В фильмах каждый герой с заданной точностью оказывается на своём месте; в жизни всё вышло совсем по-другому. Пугаясь, Мартин чувствовал, как сжимается до размеров себя шестилетнего; сейчас был как раз такой случай. Каска показалась ему слишком большой, ремень под подбородком болтался, форма висела. Множество ног и несколько машин поднимали повсюду клубы пыли. Солдаты потеряли ориентацию среди всей этой потасовки и не знали, куда им двигаться. У Мартина не было времени стрелять, он был не в силах ничего сообразить. Лица повстанцев были перекошены от ненависти, губы искривлены, зубы оскалены. Каждый мог бы играть в фильме главного злодея. Мартин посмотрел направо: в десяти метрах от него двое бородатых мужчин держали руки Аарона, безвольно повисшие за спиной. Один из державших был высокого роста, другой – маленького; Мартин без труда провёл параллель. Аарон был тих. «Сюда!» – закричал Мартин своему приятелю Джонси, стоявшему справа от него, метрах в шести. Голос дрожал. Мартин был отделён от толпы; чутьё подсказывало, что его схватят следующим. Спазмы сжимали кишечник; Мартин изо всех сил старался их контролировать. Снова раздались крики, на этот раз – испуганные, как на английском, так и на пушту. Некоторые старались перекричать остальных, по всей видимости, отдавая приказы. Но все слова тонули в шуме. Вновь послышалась стрельба. Невидимый кулак ударил Мартина в живот, и он задохнулся от боли. Мартин пытался задержать дыхание, пытался говорить; он хотел рассказать обладателю невидимого кулака о своей боли. Забыв о том, что он одет в солдатскую форму, Мартин верил – его бьют по ошибке. Почему кто-то хочет причинить ему боль? При чём тут вообще он? Мартин понимал бы, что значит его униформа, сохрани он хоть немного здравого смысла. Он упал на колени; глаза были мокрыми, в голове боролись ужас и боль. Понемногу начало возвращаться дыхание. Чьи-то руки рванули ремень под подбородком, каска упала на землю. Ему что-то положили на макушку, а кулаки связали за спиной пластиковой стяжкой. За секунду до того, как ему накинули на голову мешок и тоже затянули лентой из пластика, Мартин посмотрел вверх и увидел Аарона. Всё вокруг было как в тумане, и только фигура друга – чёткой и ясной. Мартин попытался позвать его, но слов не было. Аарон тоже стоял на коленях, и низкорослый держал его за руки. Мартин подумал о сыне Аарона, Джоэле, и его рисунке, который пришёл с письмом всего несколько часов назад. И пока он вспоминал о ребёнке, другой, высокий, тот, что держал Аарона за волосы, вынул нож и перерезал другу горло…

Рассудок Мартина отказывался верить в увиденное. Неужели только что убили его друга, убили просто так, без церемоний, не раздумывая? До слуха донеслись сердитые приказы на чужом языке. Мартина подхватили под руки и протащили куда-то на три метра, а потом, связанного, накрытого дерюгой, швырнули к машине. Он услышал, как охнула пружина – открылась задняя дверь. Судорожно, отчаянно глотая воздух, он боялся, что его засунут в багажник. Будет ли там кислород? Сможет ли он выбраться? Автомобиль был старым; прежде чем Мартину на глаза набросили мешок, он успел многое разглядеть. Глаз механика-любителя заметил слой белой краски вокруг колёсных арок и двери. По меньшей мере, две пары рук, вцепившись в лодыжки и плечи, затолкали Мартина внутрь. Он дёргался, силясь освободиться, но что-то тяжёлое упёрлось ему в пах – должно быть, приклад пистолета. Мартин завопил, пытаясь позвать на помощь Джонси, но ткань, закрывшая голову, заглушала звуки. Подростком Мартину случалось ездить в машине отца своего приятеля, той же модели, что эта. В багажник, где сейчас лежал Мартин, вмещались три спортивные сумки. Даже скованный страхом, Мартин был возмущён таким обращением. Боль и гнев – всё смешалось в его душе. Только что он готов был заплакать – и вот уже от ярости колотил ногами в закрытое пространство. Он понял, что для своих похитителей он уже не человек. В багажник кладут не людей, а сумки с покупками после поездки в супермаркет, мусор, который везут на помойку, и спортивный инвентарь, когда мальчишки едут на игру. В темноте Мартин мало что видел. Воздух был спёртый. Жаркое дыхание сквозь маску из грубой ткани не приносило ни малейшего облегчения. Его скелет был не в силах больше ни защищать, ни поддерживать тело, и оно всецело зависело теперь от ударов тормоза; Мартин бился головой о металл, горячий, обжигающий обнажённую кожу. Мартин закрыл глаза, попеременно то ругаясь, то молясь Богу, в существовании которого всегда сомневался. «Помоги мне, Господи, помоги мне, не дай мне умереть. Да что за дерьмо творится? За что Ты со мной так?» И ещё одна фраза крутилась и крутилась в голове: «Это всё происходит на самом деле». Мысли об Аароне он гнал. Если станет оплакивать друга, не сможет составить план собственного спасения; нужно сосредоточиться и придумать, как остаться в живых. Он должен вернуться к Поппи. Любой ценой… На этой мысли Мартин потерял сознание. Безразличная к нему ржавая машина мчалась по пыльной дороге посреди такой же ржавой пустыни.

Придя в себя, Мартин обнаружил, что лежит на матрасе. Болели руки, скрученные за головой и привязанные к железному каркасу кровати. С него сняли бронежилет. При мысли о том, что теперь его взяли в плен и заперли здесь, а значит, он упустил возможность освободиться, Мартина бросило в холодный пот. Выбраться из этого заточения было куда труднее. Ломило мышцы рук и спины. С острым чувством стыда Мартин осознал, что обмочился. Несмотря на жару в комнате, его трясло. Он понял, что дрожит не от холода, а от страха, и не в силах справиться с этой дрожью. Больше всего сейчас нужна была вода. Слюна стала густой, разбухший язык, став больше обычного, царапал нёбо. Стенки горла болели так, словно их склеили. Видеть Мартин не мог – голова по-прежнему была накрыта тканью. Он определил, что это мешковина. Во рту был вкус крови; Мартин не знал, куда и как его ранило. Широко раскрыв рот, он почувствовал непривычное натяжение кожи и острую боль свежей раны. Он вспомнил, как его лицо тёрлось о край багажника; резиновая прокладка давно уже отжила своё. Воображение нарисовало глубокий разрез ото рта до щеки. Пластиковый хомут, стягивавший руки, впился в кожу; мучительно хотелось растереть больные места. Вертя головой из стороны в сторону, Мартин на слух пытался определить, где находится. Комната была достаточных размеров, чтобы разместить, по меньшей мере, двуспальную кровать; было жарко, и ни один звук не нарушал тишины. Мартин знал наверняка лишь эти три факта. Ошеломлённый, беспокойный, он довольно долго ни о чём не мог думать. Сознание прыгало с одного на другое. Он лежал тихо, но в мыслях поднялась паника. В голову лезли противоречащие друг другу мысли: «Кричать… дёргаться… вопить… рваться… брыкаться… лежать тихо… слушать… молиться…» Изо всех сил стараясь не обращать на них внимания, Мартин попытался лечь поудобнее. В его состоянии всё было настолько плохо, что он не знал, с чего начать. Невзирая на тишину, он чувствовал, как его бомбардирует обрывками фраз, ни один из которых не получал дальнейшего развития: «Думай как солдат. Ты в плену! Что нужно делать? Кричать во всё горло! Прыгай на кровати, постарайся и встань. Лежи тихо – будешь в безопасности, будь невидим, не нарывайся. Помощь сама придёт, что-то будет, Мартин, что-то будет. Взывай к их разуму, кричи как можно громче, сделай хоть что-нибудь, что угодно!»

Мартин постарался вспомнить, чему его учили. Целый раздел был посвящён тому, что делать, если вас захватили в плен. «Правила поведения в плену»… сейчас всё это стало далёким и смутным воспоминанием. Всё, что он вспомнил – «думайте о близких и радости воссоединения с ними». Это помогало воспрянуть духом, вспомнить причины борьбы за свою жизнь. Под дерюгой его губы растянулись в улыбку. Этому уж точно не нужно было учиться; думать о Поппи было так же естественно, как дышать. Мартин прошептал, как тихую молитву: «Прости меня, Поппи, я не должен был тебя покидать. Прости…»

Мешок тянул его голову назад, держал крепко; нос был прижат кверху. Колючая ткань раздражала кожу. От мешка несло пылью и какой-то пищей. Можно было моргать, но едва ресницы касались дерюги, мелкие нитки лезли в глаза. Мартин не мог освободить руки, а значит, не мог ни почесаться, ни убрать грубую ткань с лица. Его дыхание под покрывалом было жарким. Крошечные капли слюны и пота собрались у рта. Он чувствовал, как ткань, касаясь мокрой челюсти, вызывает сыпь. Ему так хотелось глотнуть воздуха, не фильтрованного грязным мешком. Словно жуки, вши или кто-нибудь ещё наподобие них ползли по его волосам, лицу и телу. Скорее всего, это были всего лишь стекающие капли пота, но Мартин был уверен, что по его телу маршируют насекомые. Он не мог даже почесать лоб, и это доводило до тихой ярости. Каждый мускул напрягся в беспомощной злобе, и от бессилия на глазах показались слёзы – как ни странно, от этого стало легче. С Мартином Термитом случались вещи и похуже, но первые несколько часов пережить было труднее всего. Глубоко вдохнув, Мартин думал о том, как поудобнее повернуть лицо, когда услышал тихий кашель. Он понял, что не один, и содрогнулся. Дыхание запнулось в горле. Сузив глаза в щёлки, он старался разглядеть что-нибудь сквозь мешок, но видел только тёмные и светлые пятна. В комнате был незнакомец, может быть, даже несколько. Они хотели причинить ему боль, они уже причинили ему боль, и он видел их… Бедный Аарон!

И впервые за всё это время Мартин заговорил:

– Меня зовут Мартин Термит. Я – солдат британской армии королевского полка принцессы Уэльской!

Слова вырвались неожиданно. Звук был глухой, сухие губы плохо слушались. Мартин был уверен, что нужно попытаться с ними заговорить – вдруг всё это ошибка? Может быть, они сочли его влиятельным лицом? Просто перепутали с кем-то другим? Конечно, они знали, что он всего лишь выполнял свою работу… Ему подумалось – может быть, захватчики услышат, что он гражданин Великобритании, и отпустят его.

Глава 3

Поппи закрыла входную дверь. Алгоритм был простой – повернуть ключ, а потом толкнуть дверь не один, а два раза, дабы убедиться, что она точно закрылась. После этого Поппи мелкими шагами направилась к лифту.

Она решила пойти на работу – в таком состоянии лучше было погрузиться в атмосферу пустой болтовни, чем в тишине сидеть на диване и представлять различные ужасы. Никто не заметил, как она вошла в салон – день был обычным для всех, кроме самой Поппи, которая казалась себе бесплотной. Она облачилась в сине-белую полосатую жилетку – свою привычную униформу. Передний карман жилетки был разделён швом на две части; ткань провисала под тяжестью папильоток, расчёсок и пачки сигарет «Поло» – для особых случаев. В первый же день Поппи выдали эту жилетку, которую она поначалу терпеть не могла; теперь, однако, униформа стала неотъемлемой частью рабочего процесса. Без раздражающих кожу нейлоновых швов и потрескивания наэлектризованного материала при соприкосновении с инструментами Поппи не чувствовала себя в своей роли.

Накручивая и скалывая шпильками волосы миссис Ньютон, Поппи прокручивала в голове всевозможные варианты. Первый – Мартин погиб, просто пока она не знает о его смерти. Такие мысли Поппи сразу же гнала прочь; её мозг отказывался верить даже в возможность этого. Второй – Мартин был ненадолго оторван от однополчан, а теперь вернулся на базу, может быть, со сломанной рукой или вывихнутым плечом. Этот вариант нравился Поппи больше всего. О Господи! Если такое случится, Мартин вернётся домой. Слава Богу! Он вернётся, вернётся её прекрасный муж! При этой мысли она улыбнулась.

– Всё хорошо, милая? – клиентка поняла, что мысли Поппи витают где-то далеко.

– Да, миссис Ньютон, – промычала она, зажав во рту четыре шпильки. Пожилая леди кивнула, поправляя пышный бюст. Ей не хотелось идти играть в бинго с кривой укладкой.

Третий вариант – Мартин в самом деле пропал без вести. Что это значит – пропал без вести? В проклятой пустыне, чёрт бы её побрал! Куда он мог запропаститься? Поппи знала, как паршиво он ориентировался на местности – было дело, и не раз, а целых два, когда они отправлялись к востоку, а приезжали в Брент-Кросс. Вечно кружил окольными путями, вместо того чтоб свериться с картой или позвонить приятелю-таксисту. А в песках кто угодно потеряется, не только Мартин. Если он вывалился из внедорожника, его приятели не могли не заметить и не вернуться за ним. Разве только… разве только… У Поппи затряслись колени, она похолодела, шпильки выпали изо рта. Третий вариант нарисовался ей во всей красе. Дыхание сбилось, и всё тело покрылось испариной. Что если Мартин не пропал без вести, а попал в плен? В голове вспыхнул образ Мартина в «летней униформе» – так её называла Поппи. В школе им разрешали в летний семестр вместо джемпера и юбки носить короткое льняное платьице. Поппи обходилась без этой роскоши – летом мама советовала ей закатать рукава и ходить без носков… но всё-таки светлый камуфляж Мартина ассоциировался у неё с этим летним платьицем. Поппи ясно видела его в каске с дурацким ремнём на подбородке и чем-то таким, похожим на микрофон. Его лицо было более загорелым, чем обычно. Мартин кричал: «Сюда! Джонси! Я здесь!», изо всех сил стараясь быть услышанным. Его глаза расширились. Она видела даже белые круги вокруг его зрачков. Он казался испуганным. Был ли он испуган? Он тяжело выдохнул, словно переводя дух – глубоко, резко, гортанно, как спортсмен, получивший удар в живот; из него буквально выбили дыхание. Потом всё потемнело и стихло. Картинка исчезла, осталась только чернота. Поппи всё поняла. Она знала – Мартин в плену, она это видела, вне зависимости от того, хотелось ли ей это видеть. Видение продлилось не больше пяти секунд, но она не сомневалась – так всё и произошло. Она чувствовала.

Оцепеневшая Поппи вышла из салона, не зная, как теперь быть, кому и что сказать. Вряд ли даже «Нэшионал географик» примет её слова всерьёз. Как она объяснит своё видение? Над ней только посмеются. Белая полоса вдоль дороги отделяла машины от быстро мчавшихся велосипедистов в обтягивающих лосинах. Шагнув на проезжую часть, Поппи застыла. Не слыша криков недовольных водителей, требовавших убраться с дороги, она стояла у разметки, забыв обо всем: о клиенте, шампуне, незаконченной работе – и тут внезапно в приёмной зазвонил телефон. Поппи услышала звонок даже сквозь шум машин. Ответила Кристина – как обычно, делано радостным голосом. У неё была раздражающая манера в конце предложения поднимать интонацию на целую октаву вверх и сильно напирать на звук «С». Людям непосвящённым она казалась солнечным человеком, всегда счастливой и любезной особой, но этот образ не имел ничего общего с действительностью. На самом деле она была нудной и гнусной. Надо было видеть Кристину, когда она считала дневную выручку, зажав в зубах сигарету, грязный дым которой клубился к волосам, придавая им оттенок жёлтого. Её лицо кривилось, когда она говорила с сигаретой во рту, лишь слегка приоткрывая рот, чтобы выдавить слова; зубы у неё были кривые и коричневые от никотина. У Кристины не было детей, к великой радости Поппи, – мать из этой женщины вышла бы вроде той, что была у самой Поппи, а это уж о чём-нибудь да говорит. Кристина часто говорила ей: «Ты мне вместо дочки, раз у меня её нет», и Поппи думала – слава Богу, что нет. Разница между Кристиной и Шерил была только в одном – первая строила козни, вторая сеяла распри. Если выбирать из них двоих, вышла бы ничья. Обе получили бы ноль баллов. Как Люксембург и Латвия на Евровидении. Но у Поппи была причина работать здесь, поэтому она терпела. Салон располагался на первом этаже дома, где она жила, поэтому путь до работы был недолгий. Через две улицы теперь поселилась бабушка, а ещё через дорогу находилась автомастерская, в которой работал Мартин, пока не решил сменить профессию. Весь её мир можно было обойти за пять минут – разве не чудо? Но, как говорится, лучшие планы людей и мышей часто идут вкривь и вкось. Кристина роняла пепел на журнал записей. Ей уже перевалило за шестьдесят, но она по-прежнему одевалась так, как если бы природа подарила ей вечно юное тело; она была из тех женщин, которые, пожалуй, могли бы показаться симпатичными, будь у них чуть больше доброты, чуть меньше макияжа, чуть больше стиля, чуть меньше жадности и намного больше овощей и фруктов в рационе – лучше органических. У неё было одно выражение лица для клиентов, другое – для персонала, и множество СОВЕРШЕННО других выражений лица и голоса, если она говорила с мужчиной – любым мужчиной. Будь ему шестнадцать или восемьдесят шесть, для Кристины он был жертвой. Поппи видела, как большие и сильные строители с Ист-Энда, приходя в парикмахерскую за жёнами, при виде Кристины ёжились от страха, как малыши. От неё пахло грязным телом; как бы она ни мылась и ни поливала себя духами, избавиться от этого аромата было невозможно. Так пахнет от людей в конце трудового дня, если они тяжело работали в тёплой одежде. Приторная туалетная вода, которой Кристина пыталась заглушить вонь, не помогала и лишь добавляла крепости в этот коктейль.

– Салон красоты «Ножницы», с вами говорит его владелица Кристина. Чем могу быть полезна?

Каждый раз, слыша эту фразу, Поппи ёжилась. Неизменно ёжилась, хотя должна была давно уже привыкнуть. Кристина отвечала на звонки до десяти раз в день. Работая в «Ножницах» шесть лет, в среднем триста тринадцать дней в году, Поппи могла отпраздновать юбилей в восемнадцать тысяч съёживаний.

– Поппиэтотебя! – взревела Кристина, и этот рёв перекрыл шум машин. Стало ясно – на другом конце провода не клиент. Поппи побрела обратно в салон. Нежный голос её начальницы слышала вся улица и, должно быть, добрая половина соседней. Женщина, которую обслуживала Поппи, углубилась в журнал, из её причёски торчали шпильки. Вряд ли она заметила отсутствие парикмахера; должно быть, задремала, ссутулившись. Или умерла. Кристина, сунув Поппи трубку, указала накрашенным ногтем на клиентку: «Поживее!» Поппи не обратила на начальницу внимания. Порой так было лучше для них обеих. Ещё не слыша голоса в трубке, Поппи уже знала – это сержант Гисби.

Повисла тишина. Словно оба в молчаливом танце скользили вокруг главного вопроса, всячески стараясь его обойти.

– Как вы там, Поппи?

– Я…

Она не находила слов, чтобы ответить на простой вопрос сержанта. Как она здесь? Поппи читала со скоростью четырнадцатилетней, когда ей было всего шесть, и словарный запас у неё был потрясающий – так гласил отчёт об учебной успеваемости. Но сейчас у неё не было слов. Она не знала, как описать свои чувства.

– …хорошо.

– Замечательно. Рад, что вы держитесь. Боюсь, пока никаких новостей, но я хотел бы зайти к вам после работы. Вам удобно?

Удобно? Не то чтобы у неё были другие планы, а если бы и были – разве могли они значить хотя бы половину того, о чём он мог ей рассказать? Скажем, о том, жив её муж или мё… мё… или нет.

– Отлично, Роб. Я буду дома после шести.

– Роб? – оживилась Кристина. – После шести? А что, интересно, сказал бы Март о джентльменах, навещающих тебя после шести, пока он бог знает где сражается за страну?

Всю эту речь она выпалила на одном дыхании. Она часто говорила, не переводя дух, словно время было ограничено счётчиком. Поппи посмотрела ей прямо в глаза.

– Что сказал бы Март? Хмм… думаю, он сказал бы – слава богу, что моя Поппи не такая, как Кристина, и не лезет в первые попавшиеся брюки, стоит мужу отвернуться.

– Ну, Поппи, детка, я же просто шучу! – Она постучала острыми когтями по тоненькой девичьей руке, по-девчачьи захихикав. Поппи с каменным лицом по-прежнему смотрела ей в глаза.

– Я тоже.

Кристина предпочла проглотить эту ложь. Обе были рады, что разговор закончился.

Это был очень долгий день. Поппи сидела на диване в темноте. Тихий сумрак позволял ей сосредоточиться на своих мыслях. Она вновь прокрутила в голове пятисекундное видение, постаралась посмотреть по сторонам, как можно больше услышать, как можно больше почувствовать. Больше ничего она не могла сделать, но ей хватало и этого. Не особенно нуждаясь в общении, она всё же порой испытывала потребность поговорить – на этот случай существовала Дженна. Девочки дружили с начальной школы, были похожи даже их лица и голоса. Подруга заменяла Поппи семью – да что уж там, Дженна и была для неё семьёй. Она всегда была рядом, когда дела у Поппи шли плохо, помогала ей, как могут помочь дети. Дженна была рядом и теперь, не потому что Поппи была настолько беспомощна, что нуждалась в постоянной заботе и внимании. Нет, Дженна Поппи не опекала, а лишь заботилась о ней, понимая, с чем подруге приходится сталкиваться день за днём. А Поппи, в свою очередь, хотелось пообщаться с кем-нибудь, у кого совсем другой жизненный опыт. Например, у кого есть мама – ха! Или папа – Поппи всегда мечтала поговорить со своим папой. Учитывая, что они никогда не виделись, он мог бы прочитать ей интересную речь при вступлении в должность отца. Биологическим отцом Поппи был так называемый Безнадёжный. Много лет она считала, что Безнадёжные – представители какой-нибудь дурацкой секты вроде Свидетелей-Как-Его-Там или Братии-Чёрт-Знает-Кого, которые вечно шатаются по главной улице, увешанные шарфами и детьми, слишком большими, чтобы возить их в колясках. Поппи было очень интересно, в чём же особенности его религии. Например, у евреев есть Шабат, а мормоны не празднуют Рождество, да мало ли кто что придумал. Поппи полагала, что религия отца запрещает любое общение с дочерьми, может быть, только внебрачными, может быть, дело в другом, но только вот она никогда его не видела, не получала от него никаких известий и за всю жизнь не удостоилась ни одной поздравительной открытки. Когда Поппи спрашивала о нём у матери, та говорила: «Твой отец? Ты его, хоть усрись, не узнаешь, да и я тоже». Очень мило. Поппи нравилось думать, что он – таинственная личность, сектант. Она даже выучила гимн «Вперёд, солдаты-христиане», чтобы, если когда-нибудь отправится к отцу жить, не показаться ему совсем необразованной. Перед сном она представляла себе, как это случится. Он, конечно, живёт в большом храме; она зайдёт туда, а отец спросит: «Ты ходишь в церковь, Поппи?», и она ответит: «Только в Рождество и на Праздник урожая, но зато я знаю отличный гимн», а потом воздаст эту мелодичную хвалу небесам, и готово! Вот она и полноправный член секты шарфоносцев. Отец с гордостью обнимет Поппи и скажет: «Я люблю свою дочь, хоть она и незаконная и знает только один гимн»… как-то так. Одно из самых ранних воспоминаний Поппи – Джеки Синклер в порыве злости вопит на детской площадке: «…потому что у тебя нет папы!» Она плевалась ненавистью, и эти грязные слова заразили Поппи страшной болезнью. Джеки винила в этом Поппи, будто она сделала что-то нехорошее, куда-то подевала бесценного члена семьи. Тогда Поппи во весь голос закричала: «У меня есть папа, Джеки Синклер, просто мы не можем видеться! Ему не позволяет религия! Он – Безнадёжный!»

Волна смеха пронеслась от извилистого лабиринта в форме змеи до туалета девочек из средней школы. Поппи бросило в жар и пот, сердце бешено заколотилось и затряслось в груди. Она не понимала, почему они смеются, и хотела только одного – чтобы замолчали наконец. Закручивая одну ногу вокруг другой, она мечтала спрятаться в свой изношенный ботинок, мечтала исчезнуть.

Мартин Термит не смеялся. Он отвёл Поппи в сторону, крепко обнял, а потом вынул из глубоких карманов две покрытых катышками ворса банки тягучей кока-колы. Мартин сказал Поппи – не стоит рассказывать людям, что твой отец Безнадёжный. Она ответила, что так оно и есть, что у него такая вера. Мартин покачал головой и сказал, никакая это не вера, а просто её отец никчёмный неудачник, но расстраиваться из-за этого не надо, потому что его отец – такой же никчёмный неудачник. Мартин предложил держаться вместе. Она попробовала кислую колу на язык. Договорились.

Никогда в жизни Поппи не забыла бы, как стояла, положив голову в изгиб локтя Мартина; плотный, коренастый, он обещал со временем стать невысоким, крепко сложенным мужчиной. Лишь в этот период он был намного выше неё. Она недоверчиво понюхала его джемпер – он пах едой, школьным обедом, нестиранной шерстью. Мартин впервые заметил, как Поппи морщит прямой, веснушчатый нос, когда сосредоточена. Волосы цвета ирисок бессильно свисали по сторонам её бледного личика, но едва их коснулось солнце, они вспыхнули мириадами цветов, от красного до золотого. Мартин подумал, что она красивая. Пятнадцать лет спустя он по-прежнему так считал. Поппи изменила его мир. Мартин понял – она особенная. Он был маленьким мальчиком, но достаточно взрослым, чтобы увидеть в её лице то же выражение, что он видел по утрам в зеркале, когда чистил зубы. Как и он, Поппи была испугана, растеряна и постоянно смотрела по сторонам, ища, откуда ждать новый удар и новое разочарование. Мартин полюбил её сразу и безмерно, он решил, что хочет о ней заботиться.

Он открыл ей глаза; она внезапно прозрела и повзрослела. Теперь стало ясно – отец не приходит к ней, потому что не хочет. От этой мысли ей стало очень грустно и одиноко, Поппи почувствовала себя брошенной, хотя ей было всего шесть и она никогда не видела папу. Она не могла описать, что чувствует, потому что не находила слов, и поняла это, только став старше и осознав, что от голода не всегда спасает еда, а от холода внутри никак не согреться. Пока Мартин не сказал горькую правду, Поппи ещё верила, что однажды встретит отца, и он заберёт её к себе, прочь от матери, её нескончаемых любовников и вечно спящего деда. На матери Поппи уже поставила крест, и несуществующий отец был единственной надеждой обрести настоящую, хорошую семью. Как в том сериале «Маленький домик в прериях», где мама пекла хлеб, вытирая о фартук руки, все в муке, и ходила на рынок с плетёной корзинкой, а папа в красной клетчатой рубашке рубил дрова, водил машину и играл на скрипке. Но мечтам не суждено было сбыться, и отец стал для Поппи настоящим Безнадёжным, потому что уже не было надежды увидеть его, надежды вырваться из этой дерьмовой жизни. А жизнь Поппи, вне всякого сомнения, была дерьмовой, пока Мартин не подарил ей свою дружбу и любовь.

Позвонили в дверь. Поппи включила лампу, прежде чем просунуть голову в проём между цепочкой и дверной рамой. Чёрт бы побрал эти цепочки, толку от них никакого – если дверь от злости пнуть как следует, та легко распахнётся, и они легко порвутся, как ленточки из разноцветной бумаги, которые делают в детском саду.

– Поппи, это я.

Поппи знала, что это он, но осторожность ещё никому не вредила. Кивнув, она сняла цепочку с якоря и широко распахнула дверь. Одетый в униформу, войдя, он снял берет.

– Как вы?

Опять этот идиотский ответ.

– Хорошо.

Почему Поппи так отвечала, она и сама не могла понять. Ведь эти слова были бесконечно далеки от правды. Но Поппи повторяла их всю жизнь, с самого детства. Как бы ей ни было холодно, голодно, одиноко и грустно, кто бы и где бы ни спросил: «Как ты, Поппи?», следовал один и тот же ответ: «Хорошо». А что ещё можно было сказать? «Спасибо за беспокойство, тётя в лифте. Честно говоря, я со вчерашнего дня ничего не ела, а на завтра у меня нет чистых трусов. Спать я боюсь, потому что мама вечно где-то шатается, а я должна быть начеку, если нас будут грабить, или дом загорится, или бабушка сделает какую-нибудь глупость, а то и умрёт». Проще уж ответить: хорошо. Роб прошёл за ней в комнату. Сидя на краю дивана, Поппи прижимала к груди подушку, как щитом закрывая себя от страшных новостей, защищаясь от ударов. Роб сел напротив.

– Вы кому-нибудь рассказали, Поппи? У вас ведь есть кто-нибудь, кто может поддержать? – Он искренне считал, что Поппи могут окружать заботливые родственнички. Она покачала головой в ответ на оба вопроса. Подумала о Дженне, но решила не упоминать о ней. Поппи знала – иногда случаются события настолько невероятные, что, даже если сам в них веришь, лучше молчать, пока не разберёшься, что к чему. Только тогда сможешь всё объяснить.

– Мы кое-что выяснили, Поппи.

Она кивнула. Поживее, поживее! Рассказывай уже, что ты там выяснил!

– Как мы уже говорили, в патруль отправилось двенадцать человек, а вернулось только десять. – Он помолчал. – Теперь мы можем отчитаться об одиннадцати.

Поппи сжала указательный палец зубами. Желанная боль немного приглушала ту, другую. Поппи выводила из себя манера Роба изъясняться завуалировано. Ей нужна была ясная, точная информация; но, как ни ужасно было это сознавать, он следовал протоколу.

– Это Март?

По выражению его лица Поппи поняла – случилось страшное.

– Нет, не Мартин.

Это ещё ничего не значило.

– Это Аарон Сазерби, однополчанин Мартина. Вынужден с прискорбием сказать, что он погиб. Мы уже сообщили ближайшим родственникам.

Поппи выдохнула, не сдувая щёк, не зная, как надолго задержала дыхание.

– Мы ждём, что завтра новости появятся в средствах массовой информации. Сейчас о них предпочитают умалчивать, но всё равно нужно сообщать. Вы должны знать столько же, сколько и мы, Поппи, чтобы потом не было неприятных сюрпризов.

– Его убили те же люди, что взяли в плен Марта?

Слова вырвались у неё сами собой. Роб раскрыл рот от изумления; она смотрела, как он пытается привести в порядок мысли.

– Как? Поппи, мы… – настал его черёд не находить слов.

– Я видела это, Роб. Понимаю, звучит безумно, но я его видела. Я знаю, он в плену.

Роб охнул. Нажимая большими пальцами на впадины глаз, он думал, что делать дальше. Поппи не могла быть в курсе того, как тщательно проинструктировали Роба. Он знал не только то, что Мартина взяли в плен, он знал, кто это сделал, и знал ответ на вопрос Поппи – да, те же люди, что убили его однополчанина. Перед Робом встала чудовищная дилемма: кто в организации поверит, что он не разглашал информацию, которую Поппи сообщать не следовало?

– Поппи, – она видела, что он на ходу соображает, какие слова говорить дальше, – есть причины, по которым я могу сообщить только эти данные. Я прошу вас доверять мне. Понимаю, в такое тяжёлое время это непросто, но вы можете мне доверять. Я обещаю сообщать вам всё, что разрешено, при первой же возможности.

Они немного помолчали, как шахматисты, которые обдумывают следующие ходы.

– А вы женаты, Роб? – Она видела, он думает о семье.

Они с женой хотели детей, но Бог не дал. Жена была его семьёй, его жизнью.

– Да, я женат. На Мойре. – Он улыбнулся, произнося её имя. Поппи поняла, упоминание о жене принесло ему облегчение, радость. Поппи знала, как это бывает. Ее свадьба была совсем не примечательной, скромнее скромной, но дело было не в пышности, а в том, что Поппи и Мартин дали друг другу твёрдые обязательства. С этого дня она чувствовала себя по-другому. Ей нравилось быть замужней, осознание этого волновало и в то же время успокаивало. Будучи уже три года в браке, она всё ещё иногда украдкой посматривала на маленькое золотое колечко на безымянном пальце, а внутри поднималось радостное чувство – ведь она была чьей-то женой, и кто-то был её мужем. Она чувствовала себя особенной – на ней захотели жениться! На ней, на Поппи Дэй!

– Понимаете, что я сейчас чувствую, Роб? Представьте, если бы что-нибудь случилось с Мойрой, что-нибудь ужасное, и люди знали бы об этом. Знали, где она, жива или погибла, и что с ней может произойти. Единственный человек, который не знал бы ничего, – вы, её муж, человек, которого она любит. Человек, с которым она обменялась брачными клятвами…

Роб смотрел в сторону, представляя этот сценарий: его жена, его Мойра, – и скрытный майор, наподобие Энтони Хелма, который, действуя в соответствии с протоколом, скрывает от него эту информацию. Мысль об этом была невыносима для него, для кого угодно.

– Пожалуйста, Роб. Я ведь не глупая, и я хочу сказать, пусть вы совсем меня не знаете, но вы тоже можете мне доверять. Я никому не разболтаю, пока вы сами не разрешите об этом говорить. Обещаю.

Поппи видела, в эту минуту Роб ненавидел свою работу. Бедная женщина была вынуждена обходить препятствия, торговаться, в то время когда ей было плохо. Он посмотрел на неё, как на храбрую маленькую девочку – конечно, у неё было право знать всё о своём муже, о человеке, с которым она связала себя узами брака.

– Поппи, я понимаю, что вы далеко не глупы, но и вы должны понять, на карту поставлена не только моя карьера, но, возможно, и безопасность других людей, может быть, безопасность Мартина. Вы понимаете, какими могут быть последствия?

Она кивнула, ей всё было ясно. Без сомнения, Роб располагал большей информацией. Это был не блеф – чутьё подсказывало Поппи, что Мартин жив и что он в опасности. Её Март, её любимый… держись, милый… Роб помотал головой, сам не веря, что вот-вот, не считаясь с вышестоящими руководителями, поступит вопреки всему, чему его учили. Он собирался выдать информацию Поппи Дэй, девчонке, обладающей поразительной интуицией.

– Патруль, в котором находился Мартин, совершал вылазку в горы вместе с американцами. Те знали, что отправляются в горячую точку, в анклав, известный повстанческими действиями. Их как следует проинструктировали.

– Вы рассказываете об этом, как о захватывающем приключении, куда Март очень хотел отправиться, но я уверена, он до смерти перепугался.

Роб улыбнулся, вспоминая свою последнюю вылазку, он по опыту знал, как бывает страшно.

– Возможно, вы правы. Трудно описать, как себя чувствуешь во время боевых действий. Иногда впрямь до смерти страшно, но есть место и приключению, а без приключений это даже скучно, поэтому чуть ли не ждёшь их с нетерпением, чтобы они развеяли скуку. В конце концов, ты знаешь своё дело, ты незаметен…

– Жаль, об этом не знал сослуживец Марта. Тот, которого убили.

Роб кивнул. Поппи попала в точку.

– Так что же случилось во время этой вылазки – или как её там? – Поппи смущённо зарделась, ей неловко было произносить военные термины. Она чувствовала себя героиней паршивого американского фильма про войну или кем-то вроде тех типчиков, что обожают оружие и журналы об армии, а сами в пятьдесят лет живут с мамочкой. Поппи грызла ногти на руке, чувствуя, как сводит желудок.

– Машины шли одна за другой. Ведущую окружили местные жители, и солдаты вступили с ними в контакт…

– В контакт? – Поппи представила, как солдаты и местные жители жмут друг другу руки и обмениваются любезностями: «Добрый день!» – «Отличная погода».

– Под контактом я имею в виду перестрелку.

– Ой! – И дружелюбные люди, нарисованные её воображением, тут же покраснели от крови и стали растекаться, как на картинах Дали, пока не слились в одну кровавую лужу.

– Из других машин тоже вышли солдаты. Они пришли на помощь своим однополчанам, но местные внезапно напали из засады. Группу окружили, двоих взяли в плен – Мартина и Аарона. Сдаётся мне, целью было захватить заложников. У меня такое чувство, что одного бойца убили, чтобы показать – они настроены серьёзно. Это значит только одно, Поппи, Мартин жив и будет жить, пока они намерены использовать его как предмет торгов.

Поппи пыталась осмыслить услышанное. Заложник. Пленник. Невольник. Как она ни старалась свыкнуться с этими словами, они были чужими – особенно когда речь шла о её муже. Поппи вновь увидела, как Мартин кричит, а потом задыхается от боли. Чем его ударили? Сильно?

– Вы знаете, кто они? Группа, захватившая его в плен?

Поппи хотелось знать подробности, это помогло бы понять ситуацию. Она знала, что не уснёт, пока не узнает всё, что было известно военным.

– Она названа в честь Зелгаи Махмуда, который её основал. ОЗМ – Организация Зелгаи Махмуда. Мы знаем, что это хорошо организованная группа экстремистов, но почему они забрали Мартина и чего хотят от нас – нам неизвестно.

– Может быть, выкуп? Или, как вы сказали, использовать его как предмет торгов, например, выменять на кого-нибудь, кого наши солдаты забрали в плен?

Поппи пыталась представить все варианты, зная, что где-то здесь должен быть ответ, и уже обдумывала решение – ведь должен быть выход! Роб снова улыбнулся – ему нравилось, что она мыслит в верном направлении.

– Да, Поппи, возможно, дело в этом.

Обессилевшая, она всё же старалась держаться молодцом – нужно было ещё многое выяснить.

– Роб, а вы знаете, где они его держат?

Он покачал головой.

– Нет. Похоже, в том же регионе, где захватили, потому что везти его в другое место было бы слишком рискованно.

– Это хорошо, правда? Мы ведь можем призвать на помощь военный спецназ, Росса Кемпа или ещё кого и спасти Мартина? – В её измученном мозгу реальность переплеталась с вымыслом. Поппи было стыдно ощущать себя молодой, наивной.

– Всё не так просто. Горы, где Мартина взяли в плен, – местность опасная, если даже не учитывать угрозу нападения членов ОЗМ.

– Не могу поверить, что люди поддерживают этих жестоких, беспощадных убийц…

– Нам трудно их понять, но люди, которые живут в этой местности, – нищие, у них ничего нет. ОЗМ помогает им выживать, а взамен требует преданности и поддержки. Даже если мы сумеем подойти достаточно близко, чтобы вызволить Мартина, велик риск, что в любой момент его перевезут в другое место или продадут раньше, чем мы до него доберёмся. Лучше, чтобы ничего этого не случилось.

– Почему лучше?

Роб не ответил. Поппи не стала допытываться – если он думает, что так лучше, значит, так оно и есть. Она ему доверяла.

– Я не знаю, что делать, Роб. Я словно в кошмарном сне и никак не могу проснуться.

– Я знаю, это легко говорить, Поппи, но всё же постарайтесь не волноваться.

Она улыбнулась. Вот именно – легко говорить.

– Поппи, я бы не советовал вам оставаться одной. Есть ли кто-то, кому вы можете позвонить? Я буду только рад побыть здесь с вами, пока они не приедут.

Он был настойчив. Настал её черёд качать головой.

– Звонить мне некому, но я собираюсь к бабушке, так что буду не одна.

Роб заметно оживился. Поппи не стала разбивать его иллюзии – пусть уж лучше думает, что она собирается сидеть у камина рядом с милой старушкой, угощаться фруктовым пирогом с тарелочки, под которую подложена кружевная салфеточка, и пить чай из очаровательной фарфоровой чашки в цветочек. Ему совсем не надо знать, что она в который раз за день будет менять бабушке трусы и чистить её вставные зубы, пока та ищет в сумке для вязания мятные леденцы и снимает с кофты невидимые пушинки. Дом престарелых назывался «Пулярка», Доротея выговаривала «Популярка», и очень скоро название превратилось в «Непопулярку», потому что ей там не нравилось, – во всяком случае, так она говорила. Им заправлял мистер Вирсвами, а также многочисленные члены его семьи – за последние несколько лет Поппи познакомилась, по меньшей мере, с двадцатью. Мистер Вирсвами называл старушку Дороти, что сводило её с ума, простите за невольный каламбур. Удивительно, что в её состоянии ускользающего чувства реальности и временных проблесков бабушку ещё беспокоили такие вещи. Но как бы она ни воспринимала происходящее, она всегда, всегда узнавала Поппи; она знала, что любит свою внучку и что любовь взаимна. Поппи была благодарна ей за это. При всём при том у Доротеи было ещё одно странное убеждение. Кому угодно оно показалась бы нелепым, даже смешным, но только не Поппи. Может быть, потому что она к нему привыкла, а может быть, потому что и без него хватало нелепостей. Как бы то ни было, бабушка Поппи, Доротея Дэй, была твёрдо уверена, что приходится матерью Джоан Коллинз. Поппи не знала, откуда это в её голове, но только Доротея рассказывала всем, кто готов был слушать, как непросто было воспитывать такую своевольную дочь. С точки зрения Поппи, её мать и Джоан Коллинз объединяло лишь одно – обе изображали редкостных сук. Ещё Доротея ни минуты не сомневалась, что мистер Вирсвами и вся его свита намерены её отравить. Несмотря на это непоколебимое убеждение, бабушка сметала всю еду, что они ей приносили, крича при этом: «Ха! На этот раз ничего у вас не вышло!» Часто за этим следовало: «Мне дадут еще яблочного пирога?»

А ещё Доротея была влюблена. Объектом её страсти стал Натан, восемнадцатилетний младший медбрат, терпеливо исполнявший все её просьбы. Каждый день, несколько раз на дню, Доротея твердила ему: «Ты такой хороший мальчик, вот бы тебе хорошую девушку». На это он несколько раз на дню отвечал: «Зачем мне девушка, Доротея, у меня же есть ты». Но она снова забывала. Поппи каждый день навещала бабушку, и для обеих эти встречи были главным событием дня. Если Натан оказывался поблизости, Доротея знакомила его с внучкой: «Натан, это моя Поппи Дэй». Натан пожимал ей руку и говорил: «Рад знакомству, Поппи Дэй», хотя они встречались уже, наверное, миллион раз. Потом бабушка неизменно заявляла: «Поппи Дэй, я хочу кое-что завещать Натану. Поможешь составить завещание?» – «Конечно, бабуля. Что ты хочешь ему отписать?» На это она отвечала: «Думаю, миллион фунтов». – «Готово!» Натан улыбался и придумывал, что бы ему такого сделать с этим миллионом. И он, и Поппи понимали, как на самом деле обстоят дела. Всё богатство Доротеи заключалось в нескольких фунтах, от четырёх до шестидесяти пяти – в зависимости от того, сколько она могла найти в кошельке внучки – да парочке наивных безделушек, расставленных в комнате.

Роб ушёл, пообещав Поппи связаться с ней утром. По дороге к «Непопулярке» ей было тяжело обдумывать услышанное. Она не могла представить себе Мартина, не видела, где он, что с ним происходит. Поэтому думала о привычном – что может понадобиться бабушке, нуждается ли холодильник в разморозке, о чём угодно, лишь бы занять мысли. Поппи позвонила в дверь, открыл Натан.

– Привет, красотка!

– И тебе привет. Как там наша Доротея?

– Ох, Поппи Дэй, и натворила же она сегодня дел! Разбросала завтрак по всей комнате, в одиннадцать в знак протеста отказалась мыться, а после обеда пыталась укусить миссис Хардвик за руку.

Поппи нравился Натан; нравилась его манера рассказывать о самых ужасных вещах так, что получалось почти смешно. Почти.

– Надеюсь, с миссис Хардвик всё хорошо? – Поппи привыкла извиняться за выходки бабушки, которая вела себя как гангстер Реджи Крэй.

– Конечно. Правда, пришлось дать ей лишнее печенье, чтобы загладить этот пренеприятнейший инцидент.

– Спасибо, Натан.

– Всегда пожалуйста, Поппи Дэй. – Натан перенял у Доротеи привычку называть Поппи по имени и фамилии. – Что-то вид у тебя замученный, солнышко. Тяжёлый день на работе?

– Хмм… ну, можно и так сказать. – Она шла по длинному коридору в комнату бабушки. Поппи заглянула в зал, где стоял телевизор и всегда собиралась куча народа. Четырнадцать разномастных стульев, обитых всевозможным покрытием в разнообразный цветочек, были расставлены в форме буквы U. Их оставили в наследство здешние обитатели, уже ушедшие в лучший мир. Стены цвета горохового супа впитали в себя зловонное дыхание умирающих – запах распада. Линолеум был весь в пятнах и брызгах чая – мышцы не держали, руки тряслись; он был залит слезами, которые рекой лились над незабываемыми воспоминаниями. Комната и люди в ней – всё здесь слиплось в бесформенную массу, вот-вот готовую развалиться. Призраки мёртвых и запахи живых не уходили, даже когда зал пустел. У всех обитателей «Пулярки» была похожая биография – уроженцы Ист-Энда, они застали бомбёжку, достаточно долгую, чтобы до неузнаваемости изменить и ландшафт, и их жизни. Чужих друг другу, их связывало общее происхождение и в конце пути – общий почтовый индекс, последнее место, которое они могли назвать домом. Поппи смотрела, как Натан укрывает одеялом ноги древней старушки – её невесомое, птичье тельце он с лёгкостью мог поднять. Женщина протянула узловатые пальцы к ключам, висевшим у него на поясе.

– Ключи, – сказала она.

– Да, ключи от дома и работы, от машины – связка тюремщика! – Натан старался шуткой разрядить обстановку.

– А у меня нет больше ключей. – Старушка смотрела на него из-под длинной седой чёлки, завесы, за которой можно было спрятаться от мира. Натан молчал, не зная, что сказать. Старушка была права. Нет ключей – значит, нет дома, нет машины, нет ничего своего, и свободы нет тоже. Как у Марта.

Доротея, как обычно, сидела в своей комнате перед телевизором; звук и отопление были включены, пожалуй, чуть сильнее, чем нужно для уютного времяпровождения. Она обожала кулинарные передачи – любые рецепты, в любом формате, в любое время дня и ночи. И это при том, что у себя на кухне она не готовила ничего сложнее жареного мяса по воскресеньям, а в будние дни и вовсе ограничивалась бутербродами с ветчиной, благодаря которым несчастный храпун Уолли не умер от голода. Шеф-повар громовым голосом давал чёткие указания, как нафаршировать и зажарить бедро ягнёнка. Поппи наклонилась и поцеловала бабушку в макушку.

– А, это ты, Поппи Дэй!

– Привет, бабуля. Как прошёл день?

– Они хотят меня отравить! Сегодня дали картофельную запеканку, и пахла она очень странно.

– И ты не смогла поесть?

– Что ты, съела две порции. Не заслужили они такого удовольствия – смотреть, как я голодаю. Не боюсь я их яда! – Последние слова она, повернув голову, прокричала в коридор.

– Правильно, бабуля. А что ещё произошло сегодня, кроме грозящей смерти от отравления?

– Раз уж ты об этом заговорила… день был ужасный. Эта миссис Хардвик опять пакостит.

– Это я слышала.

– В новостях, что ли?

– Конечно! Заголовок был как раз такой: «Эта миссис Хардвик опять пакостит!»

– Что ж, я не удивлена. Настоящая корова! Кстати, Поппи, я хочу тебя кое с кем познакомить.

В комнату вошёл Натан.

– Натан, это Поппи Дэй, моя внучка. Поппи Дэй, это Натан.

Натан пожал Поппи руку.

– Рад знакомству, Поппи Дэй.

– Я хочу кое-что завещать Натану. Поможешь составить завещание?

Поппи и Натан декламировали свои реплики, пока Доротея не успокаивалась.

– А ты сегодня что делала, Поппи Дэй?

– У меня плохие новости, бабуль.

– О Господи! Что-то случилось с Уолли? – Доротея прерывисто дышала, вцепившись в свою кофту, вне себя от волнения. Положив руку на колено бабушки, Поппи вспоминала Уолли, умершего десять лет назад, и думала, что теперь может с ним случиться? Разве что вызвал у червей расстройство пищеварения.

– Не волнуйся, бабуля, у него всё хорошо.

Пальцы старой женщины разжались.

– Я тебе говорила про миссис Хардвик? Она опять пакостит!

– Нет, не говорила. Как ты сказала – миссис Хардвик?

– Да! Кто-то мне сказал, что про неё даже в новостях показывали.

– Не может быть! Мне кажется, тебя водят за нос!

– Нет, правда, показывали в новостях.

– Кто тебе это сказал?

– Миссис Хардвик сказала. Она говорит, что наша Джоан опять в беде.

Поппи погладила ладонь бабушки. Вот так и проходили вечера – в блужданиях по кругу, в попытках найти начало и конец вертящейся нити. Нельзя ни плакать, ни кричать. Каким бы ужасным это ни казалось, Доротея – её любимая бабушка, которой без внучки никак нельзя.

Для Поппи час тянулся бесконечно медленно, усталость пробралась в мышцы, дёргала за веки.

– Ладно, бабуля, пойду-ка я. Тебе что-нибудь нужно?

– А как же! Присматривай за этим мистером Как-его-там – он хочет меня отравить! Я скормила кусочек запеканки кошке, так она вытянулась и померла! Честное слово, Поппи Дэй!

– Хорошо, бабуля, я с ним разберусь. Обещаю. Я тебя люблю.

– И я тебя. Надеюсь, утром ещё буду жива, если только ночью меня не отравят.

– Думаю, всё будет хорошо, бабуль, просто ничего не ешь.

Поппи медленно побрела домой. Но как бы она ни устала и как бы ни манила мягкая кровать, возвращаться туда не хотелось. Повернув ключ в замке, она вошла в тёмную, тихую квартиру.

Теперь Поппи терпеть не могла ложиться спать. Они с Мартином, как большинство семейных пар, имели свои привычки. Болтая обо всякой чепухе, по очереди чистили зубы; с пижамами через плечо шли по узкому коридору; ставили у кровати стаканы воды, к которым не притрагивались до утра. Потом Поппи зарывалась в подушку, и, свернувшись калачиком, чтобы поскорее согреться, ждала мужа, в чьи обязанности входило гасить свет, закрывать дверь и выключать телевизор.

Как-то раз Мартин нацепил розовую ночную рубашку жены с нарисованным щенком на груди и в грациозном балетном движении вплыл в спальню. Глядя, как её лохматый супруг вздымает руки к потолку, Поппи не смогла удержаться от смеха. Оба хохотали, как дети…

Без привычной болтовни с Мартином приходилось ложиться спать в тишине. Поппи рано закрывала дверь и не меньше двух раз проверяла, точно ли закрыла. Спальня всегда сияла чистотой, и Поппи скучала по тем временам, когда на полу семь дней в неделю собиралось целое гнездо из грязного белья, джинсов, футболок и носков – на самом деле в доме была гармония, только когда в нём кипела жизнь.

Прежде чем заснуть, Поппи около получаса предавалась мыслям, что сейчас делает её любимый мужчина, где он спит, о чём думает. Прижав к груди подушку, представляла себя в его объятиях, защищавших от всех ужасов мира. Когда он был рядом, Поппи рассказывала ему, как прошёл день, как у неё дела, расспрашивала, как дела у него. Поддержка Мартина была так же приятна, как и разговоры с ним. «Спокойной ночи, солнышко, хороших снов», – шептала Поппи, как если бы он дремал у неё под боком. Это успокаивало. Порой Поппи обманывала себя, что вот он, рядом, и под его крылом она в безопасности. Но, просыпаясь среди ночи, тянулась к нему, чтобы коснуться пустоты и до утра мучиться печальными, несбыточными мечтами.

Она часто перечитывала письмо Мартина – незатейливые три листка, написанные в спешке, при свете фонаря. Оно стало талисманом, столь дорогим, что Поппи прижимала его к себе; водя пальцем по бледно-голубой почтовой бумаге, она выучила наизусть каждый изгиб каждой буквы.

Ей больше не нужно было открывать конверт и ощущать в руках невесомость бумаги; лишь закрыв глаза, Поппи видела каждый росчерк ручки, каждое пятнышко.

«Ну, Поппи, и удивишься ты, получив письмо от своего старика! Просто я скучаю по тебе, малышка, так сильно, что ты и представить не можешь.

Время здесь идёт то очень быстро, то очень медленно – зависит от того, насколько я занят. Когда дел по горло, всё хорошо, но когда я умираю от скуки и тоски по тебе, то это просто ужас какой-то.

Я хочу домой, Поппи. Хочу вернуться в нашу квартиру, хочу лечь с тобой в постель, прижаться крепко-крепко, ощутить твои объятия. Спать одному так плохо, и по ночам я ищу тебя.

Я хочу от тебя ребёнка, Поппи, нашу маленькую семью. Хочу видеть тебя с ним на руках.

Я знаю, мы с тобой одно целое, и только это прибавляет мне сил и не даёт двинуться рассудком.

Я думаю о тебе каждую минуту.

Я люблю тебя, Поппи, всегда любил и всегда буду любить. Я часто вспоминаю нашу свадьбу.

Когда я так скучаю по дому, что сил нет, я представляю себе, Поппи, как ты держишь меня за руку, и становится легче. Я слышу твой голос, он звучит так же ясно, как если бы мы с тобой сидели рядом на диванчике.

Мне пора, малышка. Никогда не забывай, как я тебя люблю и как по тебе скучаю.

Целую десять тысяч раз!

Март».

Поппи было трудно придумывать что-то новое, и в письмах она всё чаще и чаще повторялась, как бы ни старалась поинтереснее рассказать о своей скучной жизни.

Все письма она подвергала беспощадной цензуре – нельзя было писать ни о чём, что усилило бы тоску Мартина по дому, ни о чём, что могло вызвать беспокойство или зависть. Не то чтобы Мартин был завистлив – с её стороны это было актом гуманизма, а не самосохранения.

Поппи ощущала чувство вины. Слабое, оно не заполняло собой сознание, а скорее напоминало отдалённый шум машин – чем внимательнее прислушиваешься, тем он сильнее. Она никогда не врала Мартину, но немножко приукрашивала действительность, чтобы ему было приятнее. Описывать, какой чудесный вечер они провели с девочками за просмотром футбольного матча и дешёвым вином, заказав еду на дом, не стоило – было нечестно без него заниматься тем, что он так любил. Вместо этого она придерживалась общих тем, например, писала о бабушке. Целые страницы занимали изумительные разговоры, имевшие место быть в «Непопулярке», и рассказы о наиболее бредовых идеях Доротеи. Она знала, что Мартин посмеётся над ними и вместе с тем не будет ощущать себя оторванным от жизни. Поппи, в свою очередь, могла поделиться мыслями и тревогами.

Не писала она и о случайной встрече с его родителями, которые не сочли нужным обратить на неё внимание. Поппи выбирала в супермаркете фрукты и овощи; подняв глаза от брокколи в термообёртке, она поймала на себе взгляд его мамаши. По тому, как свекровь стала сосредоточенно смотреть в другую сторону, слишком старательно делая вид, что не заметила Поппи, та поняла – мать Мартина её заметила. Поппи смутилась. Зачем так себя вести? Думали, она станет что-нибудь просить у них? Не приведи господь.

Делиться этим с Мартином было не нужно – он только разозлится, а может быть, расстроится. Возможно, они не хотели узнавать никаких новостей о сыне – здоров ли он, жив ли? Вполне возможно. В любом случае ему будет неприятно читать о таком.

Поппи заглянула в приоткрытую дверь: на кухне в раковине все еще мокли сгоревшие, прилипшие к сковороде рыбные палочки. Прижавшись к стене спиной, соскользнула вниз. Усталые ноги уже не держали; рухнув на пол, она наконец разрыдалась. Обхватив тело руками, словно пыталась обнять саму себя, и не нужно было вспоминать отрепетированную реакцию – всё произошло по-настоящему. Огромные слёзы катились из глаз, заливали нос и рот. «Март… – шептала она, вне себя от горя. – Март…» Вдруг он услышит её голос через море и пустыню? Сердце болело от тоски по мужу, любимому мужчине, лучшему другу. «Где ты?»

Глава 4

Привязанный к кровати, Мартин пытался определить, сколько часов прошло с тех пор, как утром он проснулся в лагере, счастливый и свободный. День, скорее всего, был тот же самый, но в темноте, не имея возможности узнать, сколько времени он провёл без сознания, Мартин мог только догадываться об этом.

Всем, кто пережил шок, важен не только сам несчастный случай, но и всё, что ему предшествовало. Они склонны постоянно анализировать ближайшие события в попытке найти связь между ними и понять, как самый обычный день может закончиться совершенно неожиданно.

В последнее утро в лагере Мартин проснулся рано и, насвистывая, отправился в душ. Вдоль задней стены модульного общежития тянулся ряд душевых кабин; слева от главной двери располагались раковины, а посреди комнаты – длинная деревянная скамья. Всё это напомнило Мартину раздевалку бассейна, куда он часто ходил в школьные годы; только тут висело гораздо меньше полотенец и никто не стал бы красть чистые трусы. Разложив на скамье бронежилет и шлем, он вошёл в кабинку, надеясь, что не будет перебоев с водой, и вспоминая дом, где были свои собственные пушистые полотенца и после душа можно было улечься на диван вместе с Поппи. Они бы пили чай и смотрели новости; она бы прижималась коленками к его бедру, а голову клала ему на плечо…

В отличие от некоторых, Мартин не слишком томился скукой в лагере. Он измерял время в обыденных занятиях; так он рассчитал, что, приняв душ сто восемьдесят шесть раз, отправится домой. Намереваясь бриться в восемьдесят четвёртый раз, он отметил, что всего через сто два раза уже будет укладывать рюкзак, собираясь в путь.

День, когда его взяли в плен, начался как обычно. Набросив на плечи полотенце, словно шарф, Мартин придерживал рукой подбородок под неестественным углом и бритвой выравнивал усы. Поппи любила смотреть, как Мартин бреется, находя этот процесс интимным и сексуальным. Дома Март во время бритья разговаривал с её отражением в зеркале; одетое в пижаму, оно выглядывало из-за его правого плеча. Стоя в душевой модульного общежития, он по-прежнему смотрел в правый угол зеркала, надеясь, что там мелькнёт её лицо. Каждое прикосновение лезвия бритвы к коже будто приближало его к Поппи.

Ночь прошла спокойно – всего один сигнал воздушной тревоги, да вслед за ним налёт. Это дало солдатам возможность насладиться непрерывным шестичасовым сном. Настроение у Мартина было хорошее.

Стоя бок о бок с Аароном, они болтали, не подозревая, как много будет значить для Мартина этот разговор. Обычно друзья обсуждали происходящее или всё, что находили забавным; это была весёлая, пустая болтовня, не требовавшая эмоций. До этого утра Аарон лишь пару раз упомянул о Джоэле, но сегодня ему очень хотелось говорить о сыне.

– Сегодня в письме пришёл его рисунок – не пойму, что на нём, но это гениально, чёрт возьми! Сохраню на случай, если вырастет знаменитым художником. Его работы ещё наделают шуму побольше «Подсолнухов»! Не могу поверить, что ему уже почти два. Я так по нему скучаю, Март…

Мартин кивнул, не найдя, что сказать в ответ. Он не знал, каково это – скучать по кому-то, кроме жены. Ему трудно было представить счастливые отношения между отцом и сыном, но любовь Аарона и Джоэля вызывала восхищение и что-то очень похожее на зависть.

Как и Поппи, Мартин всю жизнь провёл в районе Е17. Двухуровневая квартира Термитов располагалась недалеко от квартиры Поппи, в доме, который был данью шестидесятым. Гостиная могла похвастаться пёстро раскрашенными коврами, плакатом с клоуном Пепито над электрическим камином да овальным буфетом со стеклянным верхом, который собирал пыль, упаковки от пиццы и старые выпуски «Желтых страниц». Мать – нервная, беспрерывно курившая буфетчица в школьной столовой; отец… отец – просто сукин сын. Мартин не мог и вообразить, чтобы такой человек хранил его рисунки. Отец был из тех людей, которые ничего в жизни не видели и ничего не добились, но постоянно унижают и критикуют остальных. Он-то лучше других знал всё обо всём! Чем не талант для такого болвана – сидя в гостиной, из засаленного кресла изрекать мудрые высказывания.

Большой, толстый, неопрятный, он носил на расстёгнутой рубашке остатки недавней пищи; его седая борода казалась тенью на лице и по своей равномерной выстриженности могла бы стать шедевром дизайнерского искусства. За ним тянулся стойкий запах жареной пищи и секса. С ранних лет чувствуя, что отец – злой человек, Мартин ещё не мог осознать, как сильно его боялся. Лишь с годами, оглядываясь на прошлое, он понял, что всё детство провёл, затаив дыхание. Он верил – если не дышать, можно стать лёгким, как пёрышко, незаметным. Мартин Термит хотел стать невидимкой.

В первые десять лет жизни или даже больше Мартин не мог бы сказать, какого цвета глаза у отца, потому что никогда не смотрел ему прямо в лицо, а отводил или опускал взгляд. Мартин рос тихим ребёнком; опыт научил его скрывать свои мысли. Пару раз он высказал своё мнение по какому-то вопросу и тут же был жестоко высмеян отцом, который издевался над его детскими суждениями, во весь голос гогоча и повторяя слова сына, по-женски повизгивая, что совсем не подходило его зычному голосу: «Как ты сказал, кретин малолетний? Как это понимать? Ну ты и ничтожество!» Он часто поднимал на сына руку, порой чтобы ударить, но иногда тут же её опускал. Мартин не знал, ждать удара или нет, и каждый раз вздрагивал и скулил. Это отец находил смешным, да не то что смешным – просто УМОРИТЕЛЬНЫМ!

Страх насилия стал таким ощутимым, что стоило отцу слишком резко взмахнуть рукой, и мальчик готов был выпрыгнуть из кожи. Побои приносили едва ли не облегчение, доказывая, что Мартин не сошёл с ума. Он думал: «Вот видишь, Март, ты имеешь право бояться, он тебя бьёт; тебе не почудилось, это и впрямь больно!»

Мать, зависимая от никотина, даже не пыталась противостоять мужу. Мартин её не винил; не будучи благодарным ей за такую жизнь, он понимал – у неё тоже каждый день своя борьба, своя война. По ночам он слышал, как она кричит с надрывом, от боли, не от удовольствия. Зарывшись лицом в подушку, он рыдал, желая, чтобы всё это поскорее прекратилось, чувствуя себя никчёмным, думая: «Посмотри на себя, Март, лежишь тут и ревёшь в подушку, и ничем не можешь помочь маме. Он прав, ты просто ничтожество».

В такой атмосфере постоянного напряжения, страха и сигаретного дыма проходило детство Мартина; он не видел ни выхода, ни света в конце тоннеля. Всем этим стала дружба с Поппи. Она слушала его и не смеялась. Мартин навсегда запомнил день, когда открыл ей дверь в школьную столовую, шагнув чуть вперёд, чтобы раньше Поппи дотянуться до ручки. Он не мог объяснить, зачем это сделал, ему просто хотелось сделать хоть что-нибудь, чтобы Поппи стала чуточку счастливее, а её жизнь – чуточку легче. Прежде чем войти в дверь, Поппи посмотрела на Мартина, чуть наморщила нос и встряхнула головой, чтобы откинуть с глаз прядь волос.

– Рядом с тобой мне ничего не страшно.

Мартину показалось, будто его сейчас разорвёт от наплыва чувств. Словно Поппи подарила ему луну в коробке, такую прекрасную, редкую, невероятную вещь, что ею нельзя делиться с остальными. Домой из школы он не шёл, а летел. Он понял – если такой умной и красивой девочке, как Поппи Дэй, рядом с ним ничего не страшно, значит, не такое уж он и ничтожество. Ему тогда было двенадцать лет.

Он вошёл в квартиру; отец сидел на своём обычном месте, приросший к дивану и телевизору. Не отрываясь от экрана, он поприветствовал сына:

– Ах, она вернулась из школы. Как поиграли с девочками в нетбол?

Мартин встал между отцом и телевизором. Отец сжимал в руке пивную банку; алюминий трещал под его пальцами.

– А-ну-пошёл-отсюда-к-чёрту!

Мартин не дрогнул, не двинулся с места. Он смотрел отцу прямо в глаза – бледно-голубые. Пальцы отца собрались в кулаки, пульсирующие от напряжения, готовые начать атаку, но Мартин стоял спокойно, держа руки по швам – в эту минуту он был больше отца.

Мистер Термит молчал. Не последовало ни остроумных замечаний, ни оскорблений. Он посмотрел на сына и понял, что произошла перемена. Хватит. Больше Мартин не станет терпеть это дерьмо. Всё это случилось благодаря Поппи. Она дала ему понять – он сможет бросить вызов всему миру и победить.

Потом, когда они качались на качелях, держась за ржавые цепи, она сказала:

– Ты мой самый лучший друг в целом мире, Мартин. – Было темно, но Поппи знала – он улыбается. – Мне будет очень грустно, если ты уедешь и мы больше не сможем вместе играть.

– Такого не может быть, Поппи. Ну куда я уеду?

Она пожала плечами – место, куда он мог отправиться, было трудно даже представить.

– Обещаю, Поппи, я всегда буду твоим лучшим другом. Мы как будто связаны невидимой ниточкой, от твоего сердца до моего. Если я буду тебе нужен, ты только потяни за неё, и я приду.

Поппи рассмеялась, представив себе эту ниточку.

– А если ты за неё потянешь, я тоже приду к тебе, Мартин. Так я всегда буду знать, когда тебе понадоблюсь.

Найдя в темноте руку Поппи, он спрятал в своей ладони маленькие пальчики…

Глядя на подбородок Аарона, покрытый мыльной пеной, Мартин думал – каково это, когда у тебя есть маленький сын, который рисует тебе картины? У них с Поппи всё было впереди, совсем рядом, оставалось только руку протянуть.

Завтрак, как и всё остальное в лагере, быстро стал для Мартина привычным. Звук собственных шагов по незнакомым тропам уже не пугал, и стало обычным, находясь среди пустыни, в тяжёлом защитном снаряжении идти по дощатому настилу за сухим пайком. Поначалу жизнь здесь казалась интересной – было что-то необычное в одинаковой одежде. Мартин казался себе участником единой команды – такое он раньше видел только в фильмах и журналах. Он чувствовал связь с остальными – дома его никто не понял бы. Закон, порядок и правила здесь касались всего, начиная от всеобщего похода в уборную и заканчивая всеобщей молитвой, и люди, с которыми его связывали такие отношения, стали ему товарищами.

Первые пару недель Мартин нервничал, ожидая чего-то, держа ухо настороже – вдруг завоет чёртова сирена. Возможность ракетного обстрела держала его в постоянном напряжении, особенно ночью. Райские сны о Поппи разбивались вдребезги, когда в них врывалось предчувствие опасности. Падая, зарываясь лицом в землю, он, затаив дыхание, ждал, повезёт ему на этот раз или нет.

Он вообще жил в ожидании, подобно тому, как в детстве ждал Рождества. Тогда он не знал, сбудутся ли завтра все его мечты, или впереди такой же паршивый день, как все остальные. Рождество оказывалось таким же паршивым днём, как все остальные, но он всё равно на что-то надеялся. Всегда есть шанс, пусть даже самый ничтожный, получить много радости, если весь год вёл себя хорошо.

Мартин всегда был умным ребёнком и понимал – весь этот бред про Санту только гнусное враньё, но за час или два до сна предвкушение чуда становилось почти болезненным. Ему нравилось думать, будто в жизни есть место волшебству, хотя бы где-то. Подобно этому он чувствовал себя в первые недели своего приключения – ходили разные слухи, в том числе о возможной опасности.

Однако через две недели до него дошло, как всё обстоит на самом деле. Работа и жизнь здесь были монотонны и предсказуемы. Он не видел ничего интересного, захватывающего и весёлого в постоянных бомбёжках и вероятности получить ранение в любое время дня и ночи. Когда-то манящее приключение на поверку оказалось полным дерьмом. Он пребывал в замешательстве. С этой работы нельзя было уйти раньше чем через год, нельзя было отпроситься, снизить темпы, уволиться. К тому же Мартин верил, что, если сможет через это пройти, всё станет по-другому; представлял в розовом свете будущее – своё и Поппи. Повышение означало дом, сад, может быть, переезд в какое-нибудь классное место. Им воздастся за все праздники, которых они никогда не праздновали…

Судорога в мышцах руки вернула Мартина в настоящее. Он покрутился немного, стараясь поудобнее улечься на матрасе, и с иронией отметил, что тоскует по унылой, утомительной работе в лагере. В любом случае там было в миллион раз лучше, чем здесь; да везде было лучше, чем здесь, даже в аду.

Резким спазмом свело кишечник.

– Нет! – взвыл Мартин громче, чем ему хотелось бы. – Пожалуйста, мне нужно в туалет, отпустите меня, пожалуйста…

Эти мольбы дошли до безразличных ушей. Два молчаливых охранника, не видимых Мартином, встали по обе стороны двери, сжимая в руках оружие. Несколько часов назад эти люди выбросили у ворот базы обезглавленное тело. В рот отрубленной головы они всунули записку, где были указаны их условия: освободить четыреста пленников, преданных организации и находящихся в тюрьме за три континента отсюда, в обмен на солдата, которого они захватили в плен. На размышления правительству Великобритании давалось двадцать четыре часа. Охранники ставили ноги на закатанный в ковёр труп Аарона, лежавший на полу машины, и им дела не было до двадцатиоднолетнего отца маленького Джоэля. Целые колбасы пепла падали с их сигарет на его тело. Тем более им не было дела до того, что Мартину Термиту нужно в туалет.

Ему пришлось несколько часов пролежать в собственных экскрементах, прежде чем похитители наконец поняли – он не такой уж опасный противник. Невидимая рука разрезала пластиковый хомут, стягивавший шею Мартина, сняла с его головы мешок. Нож, освободивший Мартина, пощекотал ему подбородок, и Март ощутил сбегающие по шее струйки крови, но не смог их стереть, потому что руки по-прежнему были связаны.

Он судорожно глотал кислород сквозь сухие рыдания и наконец-то без помех моргал и не вдыхал больше затхлую вонь мешка – своего спутника. Теперь он дышал воздухом, плотным от сугубо мужского запаха – сочетания пота, пряного дыхания и мускуса. Это была скверная, вонючая комнатка, но, в сравнении с необходимостью дышать сквозь грязный мешок, она была чудесна. Пару минут глаза привыкали к свету; снова получив возможность видеть, Мартин осматривал всё вокруг, пытаясь вникнуть в обстановку.

Комната площадью порядка четырёх с половиной метров. Белёные стены; нижняя половина выкрашена рыжевато-коричневым. Все в выбоинах, вмятинах. Куски штукатурки отвалились – вне всякого сомнения, стены были изрешечены пулями. На дальней кто-то наискось выцарапал фразу на арабском.

Мартин довольно долго изучал петельки и чёрточки, стараясь расшифровать узор из точек и штрихов. Но, видимо, ему суждено было окончить свои дни, не успев перевести древнюю цитату и осознать её горькую иронию. «Секрет счастья – в свободе. Секрет свободы – в храбрости».

С потолка зловеще свисал длинный кусок электропровода, напоминавший о доброжелательных благодетелях, которые обещали провести электричество, правда, обещания так и не сдержали. Маленькое, высоко расположенное окно было заколочено обломками деревянного ящика. Эти импровизированные планки криво прибили гвоздями к раме: так обычно персонажи мультфильмов наспех заколачивают дверь, спасаясь от заклятого врага, хотя он уже у них в комнате. Мартин рассматривал маленькое отверстие в сорок пять сантиметров. Сможет ли он туда пролезть? Как он доберётся до окна, как уберёт планки? Что по ту сторону?

Помимо кровати, в комнате находились два стула – вы найдёте целую кучу таких в гипермаркете «Сделай сам» в разгар сезона барбекю. Они стояли по обе стороны двери, опустевшие – те, кто их занимал, теперь стояли напротив Мартина. Когда его глаза перестали слезиться, он смог наконец рассмотреть мужчин. Одинаково одетые, они, на первый взгляд, показались ему двойниками, но вскоре оказались довольно непохожими.

– Спасибо. – Впервые за несколько часов он мог без помех говорить, и собственный голос показался Мартину непривычным.

Радость освобождения тут же сменилась пугающими вопросами. Зачем они сняли мешок? Что дальше? Причинят ли ему боль? Что ему делать? Говорить с ними? Знает ли Поппи, что он пропал без вести? Кожа на лице была содрана, из глаз текло.

Охранники и пленник разглядывали друг друга с равным интересом. Оба похитителя были бородаты, оба – в традиционных афганских головных уборах. Один – заметно старше, беззубый; видно было, что судьба не раз немилосердно обошлась с ним. Шрамы и въевшаяся в кожу грязь указывали на тяжёлые условия жизни. Второй – куда ухоженнее: волосы причёсаны, борода аккуратно подстрижена. Он дал Мартину воды и обращался с ним безразлично; и за то, и за другое Мартин был весьма признателен.

Охранник развязал ему руки. После мучительной боли, когда кровь вновь побежала по затёкшим конечностям, он ощутил непередаваемое блаженство от того, что можно запустить пальцы в волосы, почесать лицо, потереть глаза. Руки слушались плохо, ладони казались онемевшими кусками плоти.

Мартин тяжело перемещал тело, пока наконец не смог сесть, прижавшись к стене. Поправил форменные штаны, чтобы их содержимое не липло к коже. Ему было неприятно, но чутьё подсказало пока не обращаться к этим людям с просьбами и быть благодарным за уже подаренную свободу.

Не обращая на него внимания, охранники снова заняли свои места на стульях у двери и продолжили разговор на гортанном арабском, не допускавший чужих.

Мартин закрыл глаза, наслаждаясь переменой положения. Он никогда бы не подумал, что окажется в такой ситуации; вместе с тем он сознавал, что именно этого больше всего боялась Поппи. Долгое время, чуть ли не целый год перед отъездом Мартин убеждал её, что шансов попасть в плен практически нет. Теперь пришлось признать, что слишком наивным оказался он, а не она.

Служба оказалась совсем не такой, как он ожидал, записываясь в ряды вооружённых сил. До того, как подписать контракт, Мартин никогда не думал об армии, о том, каково это – быть солдатом. Он не встречал никого, кто служил, кроме стариков, защищавших родину; по правде говоря, их воспоминания казались ему несколько скучноватыми.

Была только одна причина, по которой Мартин решил служить, – ему казалось, что только так он сможет обеспечить им с Поппи лучшее будущее. Он терпеть не мог квартиру, где они жили, шум машин, наркоманов и исписанные стены в подъезде. Мартина выводила из себя мысль о работе Поппи, до которой она добиралась в вонючем лифте и где восемь часов в день мыла и накручивала на бигуди волосы старушек.

Мартин страдал от того, что не мог обеспечить Поппи жизнь, которой она была достойна. Она заслуживала большего, чем изо дня в день торчать в грязной парикмахерской, работая на полоумную старую шлюху. И он хотел дать ей намного больше.

Он видел рекламные объявления в газетах и по телевизору, даже читал какую-то литературу, но если бы его спросили, по какой причине он решил пойти в армию, он не нашёл бы ответа. Впрочем, он знал ответ, просто старался не думать о причинах.

Окончив школу, Мартин устроился на работу в местную автомастерскую. Он хотел стать механиком, а порой в фантазиях видел себя даже управляющим. Не мечтая о головокружительной карьере, он скорее предпочитал путь наименьшего сопротивления, возможность хорошо устроиться, имея небогатый выбор. Пару лет спустя, по-прежнему подавая чай, бегая туда-сюда с заказами для владельца, отвечая на звонки и выгребая мусор после окончания рабочего дня, он внезапно осознал, что застрял на месте.

Мартин старался, изо всех сил старался, как тупой тяжеловоз, который надрывается, не задумываясь, что происходит вокруг. Он работал охотно, ожидая, что в недалёком будущем ему воздастся за все труды.

Начальник всё твердил, что где-то через полгода начнётся обучение; Мартин верил, как идиот. Он хотел верить, он должен был… Но однажды зимним утром всё изменилось.

Пришёл работать сын владельца автомастерской, парень шестнадцати лет. В первый же день ему выдали комбинезон и собственный набор инструментов в голубой железной коробке. Мартин мечтал об этой коробочке с отделениями и навесным замком. Ещё этому парню отвели свой собственный крючок, чтобы вешать одежду. Не за дверью кабинета, как Мартину, а в самой мастерской, как всем механикам и ремонтникам.

Мартин смотрел, как в конце трудового дня вся бригада дружески хлопает парня по спине. Смотрел, как он любуется солидолом у себя под ногтями. А потом взглянул на свои мягкие, чистые руки, день за днём подшивавшие счета и снимавшие телефонную трубку, и всё понял. Он понял то, во что отказывался верить последние два года – его никогда не станут хлопать по спине, его обучение не начнётся никогда, и собственного крючка в автомастерской ему тоже не отведут. Мартина затошнило; он почувствовал себя очень, очень глупо.

В тот вечер он тихо, медленно брёл домой; рот наполнила горечь, она стекала в горло, просачивалась в вены. Униженный, разочарованный, Мартин плакал душой, и в голове звучали слова отца: «Ну ты и ничтожество!» Вот какой была вторая причина. Мартин пошел в армию, чтобы доказать отцу, гнусному, никуда не годному отцу, что может чего-то добиться, что из него выйдет человек. А третья причина была такой: Мартин хотел показать своей Поппи, что он – настоящий мужчина, что скоро он подарит ей дом в деревне, о котором она мечтала, и сможет зарабатывать достаточно, чтобы содержать их семью.

Он плёлся по главной улице, мало что замечая; его плечи и уголки рта были опущены. На глаза попался призывной пункт. Мартин тысячу раз проходил мимо, не обращая на него ни малейшего внимания, но в этот вечер здание словно пульсировало, светясь в темноте. На промокшей под дождём улице, среди серого бетона и мусора, оно манило рекламой, гласившей: «Стань лучшим». Словно эти слова были обращены только к Мартину. Ведь именно этого он и хотел – стать лучшим.

Он прижал нос к окну и долго, завороженно смотрел на фотографии людей, путешествовавших по солнечным экзотическим странам, и список под заголовком: «Выбери свою профессию». Его глаза жадно пили волшебные слова в алфавитном порядке, от «Автомеханика» до «Шеф-повара», а между ними – множество других. Мартин не верил своим глазам! Его мольбы были услышаны.

Домой он мчался, бежал всю дорогу, полный сил и радостного ожидания. Наконец ворвался в квартиру. Поппи стояла у плиты, спиной к мужу; её волосы были стянуты в конский хвост, из которого выбились острые завитки волос и теперь щекотали бледную кожу. Схватив жену за талию, Мартин закружил её по кухне и заглянул в глаза – такие ясные, что он видел в них своё отражение. Он готов был взорваться от наплыва чувств.

– Я тебя люблю, Поппи. Скоро мы с тобой заживём совсем по-другому! – Он поцеловал жену в губы.

– Рада слышать, Март. А теперь иди, мой руки, чай готов. – Она продолжала доставать столовые приборы из тёмных глубин раковины и вытирать их о кухонное полотенце. Несмотря на столь бурные проявления чувств, вообще-то несвойственные её мужу, Поппи сохраняла спокойствие и невозмутимость. Она никогда не радовалась прежде, чем выясняла всё до мельчайших подробностей, и лишь тогда решала, стоит ли радоваться. Ей было известно – если раньше времени начнёшь предаваться восторгам, то потом не избежать разочарований, без которых можно бы и обойтись. Пихнув её бедром, Мартин пошёл мыть руки, уже не сердясь на их чистоту и мягкость. Он был счастлив – теперь у него появились план и светлое будущее. Завтра же он сделает первый шаг ему навстречу.

Как только прозвенел будильник, Мартин выпрыгнул из постели, на этот раз не ворча и не мечтая поваляться ещё десять минуточек. Он хорошо выспался в предвкушении чудесного нового дня и был рад, что этот день наконец наступил. Мартин стоял на пороге новых свершений; он знал – сегодня для него, для них начнётся новая, прекрасная эпоха.

В автомастерскую он решил не звонить и не сообщать о своём решении уволиться. Нельзя было назвать его ненадёжным человеком, но раз с ним так обошлись, пусть получат по заслугам. Это был жалкий бунт, даже ничтожный, но для начала и это было неплохо.

Надев костюм, Мартин вышел из дома, чувствуя, будто стал трёхметрового роста. Он важно шагал по главной улице, улыбаясь всем прохожим, попадавшимся ему на глаза. Он казался себе великим, всемогущим, наподобие тех наглых ребят, что в баре никогда не пропустят вперёд, что знают всех и каждого и напропалую сорят деньгами. Теперь он словно стал таким же, как они. Словно знал ответы на все вопросы.

Призывной пункт был открыт; он манил огнями, как путеводная звезда. Мартин уверенно вошёл в дверь, думая обо всех, кто записывался здесь в армию, и ощущая себя частью чего-то необыкновенного, очень важного.

За двумя столами сидели двое мужчин в униформах. Мартин подошёл к тому, что справа. Что случилось бы, выбери он другого? Вдруг его распределили бы в другой полк? Отправили бы в другую страну? Где бы он сейчас оказался? Играл бы в футбол за стенами лагеря? Вполне возможно, но что толку было теперь задавать все эти вопросы.

Казалось, сержант по вербовке только его и ждал. Три остро заточенных карандаша лежали поверх кипельно-белого блокнота по правую руку сержанта.

Улыбнувшись Мартину, сержант указал на стул возле стола.

– Садитесь, пожалуйста.

Ещё не спросив имени Мартина, не спросив, зачем он пришёл, сержант уже обращался с ним уважительно, и это было приятно. Очень приятно.

– Меня зовут Кит Эдвардс, я – сержант Королевского полка принцессы Уэльской, сокращённо КППУ. Могу я узнать ваше имя?

– Меня зовут Мартин Термит. – Мартин, как обычно, ожидал ухмылки, удивлённо поднятой брови или даже настоящего взрыва хохота, но ничего этого не последовало, словно фамилия Термит – самая обыкновенная и смеяться тут не над чем. Здесь решались серьёзные дела. Поскольку сержант никак не реагировал, Мартин совсем успокоился – никто над ним не издевается, всё идёт по плану.

– Чем я могу вам помочь, мистер Термит?

Чем он может помочь? Мартину захотелось перегнуться через стол, сжать сержанта в объятиях и закричать: «Вытащите меня из этого дерьма! Устройте куда-нибудь поприличнее! Сделайте меня самым лучшим, чтобы мы с Поппи могли гордиться своей жизнью, чтобы у меня был свой крючок в автомастерской и солидол под ногтями, дайте мне выучиться на механика, дайте мне доказать, что я не такое уж ничтожество!»

К счастью для обоих, ничего этого Мартин делать не стал. Вместо этого, переплетя пальцы, положил руки на колено – возможно, чтобы они перестали дрожать, но вместе с тем бессознательно пытаясь придать значительности всему разговору. И раньше, чем начать колебаться, раздумывать или вообще уйти прочь, посмотрел сержанту Киту Эдвардсу прямо в глаза.

– Я подумываю стать солдатом. – Голос прозвучал увереннее, чем Мартин себя чувствовал.

Сержант не смеялся. Он тихо кивнул, словно услышал правильный ответ, тот, которого ждал. Ему попадались тысячи отчаявшихся ребят, не знавших, куда идти, какой путь выбрать. Ребят, которые хотели от жизни больше, чем она могла им дать; ребят, осознавших цену образования, лишь когда школьные ворота захлопнулись перед ними навсегда. Он искал в точности такого парня, как Мартин, которому нужна была возможность начать с нуля, которому стоило дать шанс. Всё произошло оперативно и без проблем, словно выдача нового паспорта или регистрация смерти.

Мартин не сказал Поппи, куда отправляется и что собирается сделать. Он хотел показать ей – он может проявить инициативу, сам найти выход из паршивой ситуации и повернуть её по-другому. Когда он вышел из дома в костюме, Поппи поняла – впереди у Мартина что-то важное, может быть, собеседование. Как мудрый родитель, позволяющий ребёнку маленькие секреты, она не стала портить сюрприз, раньше времени раскрывать интригу.

Когда же Мартин вернулся домой и рассказал, куда ходил и что сделал, Поппи сначала не поверила. Снова и снова она повторяла, как сломанный робот: «Что? Что ты сделал? Зачем? Зачем, Март?» Улыбка на её лице сникла; Поппи обвила себя руками. Мартин подробно, искренне отвечал на её вопросы, но она продолжала повторять: «Что ты сделал?» и следом: «Зачем?», будто он говорил на чужом языке.

Мартин не смог скрыть разочарования и замешательства. Он-то ожидал, что Поппи обрадуется не меньше него и тоже увидит в случившемся ответ на их мольбы, а не начало кошмара.

Но с той самой минуты, как Мартин, взволнованный, сияющий, вошёл в дверь, в голове у Поппи крутилось лишь одно слово – разлука. Очевидная, немедленная. Они будут оторваны друг от друга, порознь, сами по себе.

Волна горечи накрыла Поппи с головой. Она не могла поверить – неужели он ничего не понимает? Почему до него не доходит, что всё это значит? Поппи закусила губу, чтобы не назвать его никчёмным болваном и тем самым не напомнить ему об отце. И потом, эти слова были несправедливы.

Мартин оцепенел. Неужели она совсем его не понимает, не возьмёт в толк, почему он это сделал, не видит, что это ради лучшей жизни? Он сжал её руки.

– Я хочу, чтобы ты мной гордилась…

Про себя он добавил: «Чтобы ты не предпочла мне кого получше, чтобы не оставила меня. Я хочу такую работу, которая позволила бы мне обеспечить нашу семью. Я не могу больше мести полы, Поппи, это меня убивает».

Эти слова, конечно, объяснили бы ей всё, но Мартину нелегко было их произнести. Они были не набором звуков, а признанием своих неудач, сказать их – значило расписаться в собственной неблагонадёжности.

– Но, Март, ведь я и так тобой горжусь!

Он знал – это правда; ему стало грустно. Он почувствовал себя виноватым.

Поппи покачала головой.

– Что теперь будет, Март, что ты с нами сделал?

Они стояли друг напротив друга, словно актёры в низкопробной драме, играющие незнакомцев. Это было неловко, нелепо; глупо было чувствовать себя так рядом с супругом, родственной душой. Чуть слышный голос шептал Мартину на ухо: «Да уж, молодец, Март, ну и бардак ты устроил. А ведь всё шло по-человечески».

Мартин мечтал купить дом с садом, освоить специальность, получать хорошую зарплату. Собираясь выучиться наиболее востребованной профессии, он раздумывал, стать ему сантехником или же механиком. Но ход его мыслей был неправильным. Скоропалительное решение оставило ему мало времени на размышления. Теперь он стал пехотинцем; зарплата была крошечной, даже меньше, чем он получал в автомастерской. Ему сказали, что обучать ремеслу начнут попозже, и он надеялся, что на этот раз не обманут. Но солдатам не предоставлялось ни домов, ни квартир, во всяком случае, в ближайших окрестностях, а переезд был немыслим для Поппи. В отличие от других боевых подруг, она не смогла бы жить в бараке, в районе, где проходит обучение её муж, тогда как сама она нужна в другом месте. Они застряли в своей муниципальной квартирке, пусть даже армия и выплачивала какую-то ренту.

Мартин привык, что с ним обращаются как с грязью, он вырос в таких условиях, но сейчас никак не ожидал такого отношения. Ведь он стал взрослым, женатым, защищал королеву и страну… Он отвык от всего этого дерьма, но быстро привык к нему снова.

Военная подготовка была скучной, однообразной и выматывающей, призванной подавить, если не сломать, волю, доказать Мартину, что самое главное – подчиняться приказам. Он быстро усвоил этот урок, выполнял всё как положено, в буквальном смысле научившись низко склонять голову. Истинную цену всех указаний он осознал только в бою. Кто последним подчинялся, последним реагировал на приказ, ставил под сомнение важность задания, тот подводил не только себя, но и всю команду.

Мартин не стремился показаться самым остроумным, самым скандально известным, не считал нужным переходить границы дозволенного, хотя бок о бок служил с людьми, предпочитавшими вести себя вышеупомянутым образом.

Его задача была другой. Он не искал друзей, поскольку не нуждался в них. Многим одиночкам и чудакам армия заменяла семью, но для него семьёй была Поппи. Единственное, что его интересовало, – где пригодятся полученные навыки, что они дадут. При этой мысли Мартин грустно улыбнулся. Вот что они ему дали, вот где он оказался. Это уж слишком для любой теории.

Назначили дату отправки Мартина в Афганистан. Пока он проходил военную подготовку, они с Поппи ещё воспринимали её как злокачественную опухоль, которую чувствуют, но не говорят о ней, втайне надеясь, что рассосётся. Но этот день наступил раньше, чем они ожидали; удар был таким сильным, что оба не могли дышать. В каждой фразе бурлил невысказанный гнев, и любое слово, любое действие давалось с трудом. В последние несколько недель между ними установилась неловкая формальность: оба так старались уйти от темы, что она стала чем-то вроде плотины, останавливающей свободный поток слов.

Мартин знал, Поппи старается держать себя в руках, чтобы и последний вечер вместе стал особенным. Она купила бутылку вина, вымыла голову, надушилась. Мартин был благодарен ей за мудрое решение сменить гнев и отчаяние на спокойное принятие действительности. Но ничего не вышло.

Их ссоры были такими редкими, что Мартин мог пересказать каждую, слово в слово. Несколько недель спустя, пожалуй, забыл бы, как всё началось, но вспомнил бы, чем закончилось и что они друг другу сказали.

Мартин был отнюдь не счастлив. Испуганный, нервный, он отдал бы сейчас что угодно, лишь бы не собираться туда, куда он ехать не хотел. Его жена впервые так резко обозначила свои страхи, и на душе у него сделалось совсем паршиво.

Он хотел упасть в её объятия, запустить руки ей в волосы, ощутить тепло её тела. Он хотел молить у неё о прощении.

Если бы он только смог объяснить всё как следует, сказать, что теперь слишком поздно ссориться, нужно ехать… если бы он только закричал: не нужен ему этот чёртов Афганистан, вообще не нужно никуда от неё уходить! Но, пока Мартин подбирал слова, она, обвив себя руками, исчезла в ванной. Он прошёл в тёмную комнату, опустился на диван. Царапая ладони о двухдневную щетину, Мартин ждал, пока жена наденет ночную рубашку и заберётся в постель, а потом тихо лёг рядом. Они не прикоснулись друг к другу, не пытались даже говорить; он понял, что последняя попытка всё исправить была смыта новой волной отчаяния.

Они провели последнюю ночь вместе на холодном матрасе, далеко отодвинувшись друг от друга. Мартин был измучен, но спать не мог. Он слушал, как Поппи дышит и ворочается во сне, и понимал, что теперь долго не услышит её дыхания, и скучал по ней, ещё не попрощавшись. Напряжение было таким, что воздух словно обрёл вес и давил на них, пытавшихся забыться коротким сном.

Вот какой была эта ночь. Бутылка вина так и осталась стоять в холодильнике, плотно закупоренная. Вымытые волосы Поппи впитали слёзы, которые струились из глаз по носу и подушке. Боль утраты была невыносимой, и оба хотели, чтобы всё поскорее закончилось. Мартин совсем не такой представлял себе их последнюю ночь вместе.

Сейчас, лёжа в тёмной, грязной комнате, он всей душой пожелал вновь вернуться в их спальню, в ту ночь, и всё изменить. Ему хватило бы мужества придвинуться поближе; он нашёл бы её руку под одеялом и крепко сжал бы.

Глава 5

Поппи почти не спала. Утро смеялось над ней через щелку занавесок в спальне. Поппи подумала, какую жестокую шутку играет время со страдающими бессонницей: ночью каждая беспокойная минута превращается в час, но, когда приходит день, оно мчится с бешеной скоростью, часы становятся минутами, минуты – секундами… Поппи до смерти хотелось никуда не вылезать из постели и зарыться головой в подушку, пусть планета повертится без её участия. Но тут же перед глазами всплыл образ Мартина, связанного, грязного. Поппи поняла, пока он в таком состоянии, в таком месте, где бы оно ни находилось, она не имеет права валяться в постели и жалеть себя. Она должна быть сильной – ради него, ради них обоих.

Она постаралась вытряхнуть из головы пыль мрачных мыслей. В глубине души Поппи понимала, что ни в чём не виновата, но с её любимым человеком случилось страшное, а она ничем не могла ему помочь. Она ощущала свою бесполезность и вместе с тем груз ответственности. Право на что бы то ни было рождало чувство вины. Скажем, право на горячую ванну, которой у Мартина не было. Поппи пила чай и мучилась его жаждой; каждое движение вызывало угрызения совести.

Как нарочно, у Поппи был выходной, и день в заточении обещал быть просто ужасным. Решив отвлечься, она вычистила кухню, до блеска выскоблила пригоревшую сковородку и отдраила липкий пол. Но попытка достичь душевного покоя путём наведения порядка в окружающем пространстве потерпела крах.

С тех пор как ушёл муж, Поппи скучала по его присутствию, её раздражало пустое место на диване, необходимость в одиночку готовить и есть, а также выносить в темноте мусор на свалку. Это всегда было обязанностью Мартина, потому что она терпеть не могла помойки: боялась крыс, но ещё больше – наркоманов, шлюх и пьяных компаний, которые всегда ошивались у мусорных баков. Несмотря на страх, эти сборища вызывали у неё улыбку недоумения: мало ли куда можно пойти, зачем толпиться за вонючими баками?

Поппи придумала план – не думать о муже слишком много. Чем больше находишь занятий, тем меньше времени на размышления остаётся в плотно забитом графике. Иногда этот план не срабатывал. Например, когда случалось что-нибудь смешное или интересное, ей немедленно хотелось поделиться с Мартином, рассказать ему анекдот, выяснить его мнение по какому-нибудь важному вопросу. Но она не могла, и действительность, в которой его не было рядом, наваливалась с новой силой.

Водя пальцем по свадебной фотографии, стоявшей на каминной полке, Поппи не верила, что снимок сделан всего три года назад; ей казалось, прошла целая жизнь. Глядя на своё отражение в углу рамки, Поппи видела – с той минуты в пабе она постарела куда больше, чем на тридцать шесть месяцев.

Их свадьба была простой регистрацией в загсе. В половине третьего их сердца наконец соединили; втиснутые между парами, которых регистрировали в два и в три, они были нервными пассажирами свадебного конвейера.

Перед Поппи и Мартином были записаны Кортни и Даррен, после них Кармель и Ллойд. При словах «Кармель и Ллойд» Поппи представился дорогой универмаг.

Она вообразила себе, как одна из тех женщин, что живут в больших домах на главной улице – куча денег, сложная укладка, нянечка, собственные ванная и туалет, – глядя на ключи, лежащие на туалетном столике из сосны, говорит мужу: «Дорогой, загляни в «Кармель и Ллойд», у нас кончается фуа-гра, и я не знаю, что сегодня подать на обед, когда придут Чарльз и Фелисити». Муж, которого бесит её привычка говорить в нос, понимает, что сама она не съест ни крошки, поэтому ничего не отвечает и лишь продолжает разглаживать невидимые складки газеты «Телеграф». Кортни и Даррен оказались гопотой.

Всех гостей перепутал бестолковый охранник. Поппи подумала, может быть, не такой уж он и бестолковый, может быть, при такой чудовищно монотонной, тоскливой работе он нарочно придумал хоть что-то, развеявшее скуку. Новобрачные обменивались клятвами, и тут кто-то завопил: «Это не наша Кортни!» Поппи пригляделась и увидела Доротею, плачущую на плече чернокожего франта; он мог быть гостем и на той свадьбе, что ещё не началась, и на той, что уже закончилась. Большая часть девушек пришла бы в негодование, если бы их важный день превратился в такой кавардак, но только не Поппи. Ей всё это показалось уморительным, ведь бабушка, и ухом не поведя, отправилась праздновать внучкину свадьбу с незнакомцами.

В результате Мартин и Поппи то и дело принимались хихикать прямо во время недолгой, сухой церемонии, и им не довелось испытать всех тех чувств, что должны были сопровождать такое великое событие. Да, впрочем, ничего великого в нём не было, не считая задницы Кортни, необъятной и затянутой в персиковый атлас. Поппи видела её в саду; зажав сигарету в карминно-красных губах, Кортни беспокоилась, как бы не поджечь залитые лаком кудряшки по обеим сторонам щедро нарумяненного лица. Она напомнила Поппи большую толстую куклу, только ей в жизни не доводилось видеть куклы, умеющей говорить такие плохие слова.

Поппи завороженно смотрела, как дрожащий фотограф пытается собрать вместе упорно сопротивляющуюся толпу для группового снимка. Вынув изо рта окурок, Кортни держала его в руке, пока многочисленные дети толкались у её ног. Выдохнув, она завопила так, что её услышали на парковке: «Даррен, а ну быстро сюда, утырок паршивый!»

Поппи вздрогнула, и ей стало грустно. Маленький, тощий Даррен, с бритой головой и блестящей серёжкой в ухе, поплёлся, куда приказала будущая жена. Руки он прятал в карманах, увы, слишком неглубоких; ссутуленные плечи подчёркивали узость пиджака, изо рта свисала самокрутка. Вид у Даррена был побитый. Поппи не видела счастливого будущего Кортни и Даррена, которые даже в этот особенный день не смогли выбраться из грязи. Злые, разочарованные, они, должно быть, надеялись на двадцатичетырёхчасовую передышку от гнетущего убожества никуда не годной жизни. По-видимому, они сознавали, что этот день для них – особенный, но жизнь так и осталась паршивой, и от этого не спасал ни взятый напрокат костюм, ни подержанное платье.

У Поппи Дэй не было ни венчания в церкви, ни хора, ни священника, ни роскошного платья, ни фаты, ни подружек невесты, ни цветов, ни весёлой вечеринки со свадебным тортом и конфетти. Она не шла к алтарю под музыку, окружённая букетами лилий и побегами плюща, отец не вёл её под руку, отца просто не было – и точка. Не было свадебного путешествия в какую-нибудь жаркую страну, где еда до неприличия вкусная, не было фотографий, передающих «атмосферу свадьбы», ничего этого не было. Были двадцать минут смеха, пара бокалов в пабе с друзьями, которые спели «та-да-да-да» на мотив «невеста идёт», а потом домой, в кровать. Да, и мамы тоже не было, но про маму отдельная история.

Поппи позвонила ей за несколько недель до свадьбы. Телефонная трубка, соединившая их через километры, скользила во вспотевшей ладони.

– Привет, милая.

Поппи могла поклясться, что мать не вынула изо рта сигарету. Была у неё такая манера – говорить краешком рта, сжав зубы, добавляя таким образом пламени в разговор.

– Как ты, мамочка?

– Ой, сама знаешь.

Поппи знала. Очередная мамина авантюра принесла ей вместо золотого песка только тот, что сыпался из её ухажёра. Он пообещал ей рай и несколько недель казался сказочным принцем, кормил, поил и ласкал, но что потом? Ах! Ужас! Кошмар! Оказался толстым, лысеющим кретином, стоило ей лишь протрезветь. Опять она связалась с таким же неудачником, как все остальные, опять оказалась на дешёвом приморском курорте. Благодаря выпивке он, конечно, был похож на Карибы, но в дождливый вторник, когда под рукой не было ни денег, ни друзей, казался скорее Блэкпулом. В Блэкпуле, по крайней мере, можно было выпить чаю и поболтать с местными.

– У меня новости, мам.

– Да?

Что бы ни случилось у Поппи – смертельная болезнь, выигрыш в лотерею, – маме до этого не было дела. Впрочем, тут Поппи погорячилась. Большой выигрыш в лотерею, пожалуй, смог бы заинтересовать Шерил.

– Мы с Мартом решили пожениться!

– Когда?

– Через месяц.

– Да я не про свадьбу. Когда тебе?

– Что – когда мне?

– Рожать, тупая ты корова!

Поппи понадобилось некоторое время, чтобы проследить ход её мысли. По счастью, общение с Доротеей научило Поппи связывать воедино полнейшую чепуху так, чтобы получалось что-то связное.

– Я не беременна. – Поппи прикусила губу, чтобы сдержаться и не добавить: «Тупая ты корова!»

– Не беременна?

– Не беременна.

– Ну и слава богу! Представляю, как вытянулось бы лицо у Терри! Связался с бабушкой!

– Очень мило.

– А почему же вы тогда женитесь?

– Как – почему?

– Ну, раз ты не беременна…

– Потому что мы любим друг друга, мама. Когда люди любят друг друга, они женятся. Во всяком случае, мы хотим.

– Но… Мартин Термит…

Поппи мгновенно ощетинилась, готовая защищать.

– Да, Мартин Термит. И что?

– Ну, не знаю, детка. Он же тебе луну с неба не достанет.

Поппи ничего не ответила. Она думала: Мартин столько всего для неё сделал и так заботился о ней, что этой любви хватило бы с лихвой заменить ту, что она не видела от мамы. Поппи избегала таких разговоров, так было лучше для всех.

Внезапно Шерил воскликнула:

– Ой, Поппи! Я тут купила себе такое платье, бирюзовое, из шифона, и жакет к нему в тон – подобрать украшения, и будет просто идеально!

Поппи улыбнулась этому неожиданному проявлению эмоций, стараясь не обращать внимания на то, что он связан с новым нарядом, а не со скорой свадьбой дочери. Мать придёт на свадьбу, а это уже кое-что.

– Так ты придёшь? – Поппи старалась, чтобы голос не звучал слишком удивлённо и восторженно.

– Это же свадьба моей девочки, счастливый день моей малышки! Конечно, я приду. Ни за что на свете не пропущу такое событие!

Поппи просияла, неожиданно обрадованная. Как бабушке будет приятно!

– Я бы рада вам помочь в плане денег, но…

– Не волнуйся, мамочка, у нас всего хватает.

На следующий день после свадьбы Поппи узнала, почему мама всё-таки не пришла. По дороге в загс Дженна заметила её у бара. Она не видела Шерил несколько лет и была поражена её худобой – свидетельством долгой алкогольной диеты. Винные пары сделали своё дело. Бирюзовое платье висело на иссушённом тельце. Тощие ноги в белых туфельках из лакированной кожи передвигались с трудом. Золотая сумочка с витиеватой застёжкой из тех, что громко щёлкают, когда закрываются, шлёпала по костлявому бедру. С Шерил были два торговца с рынка. Все трое не держались на ногах, не могли ни говорить, ни даже стоять прямо; в конце концов они рухнули у стены, сплетясь в кучу непослушных конечностей. Невесомое, бледно-голубое тело Шерил накрыло их всех; один из пьяных приятелей нацепил её шляпку с пером в тон платью, она криво сидела на голове, которую не держала шея.

Тогда Поппи не знала, смешно это или грустно, что мама смогла проделать долгий путь из своего Ланзасрате до Лондона, но бутылка водки помешала ей пройти последние пятьсот метров до загса. Сейчас Поппи поняла – грустно это, а не смешно. Ни капли не смешно.

Она расставляла диванные подушки, когда позвонили в дверь. Прежде чем увидеть Дженну, Поппи услышала её громкое пение не в лад и открыла. Подруга не нуждалась в приглашении – этот этап они миновали много лет назад. Отпихнув Поппи, Дженна мимоходом чмокнула её в щёку и, не умолкая, проскользнула на кухню – ставить чайник. Поппи неподвижно застыла в дверном проёме. Из кухни доносился «SOS» – хит группы Абба.

«Ты ушёл, как же снова мне жить без тебя?» Дженна дотанцевала до прихожей и, встав напротив подруги, продолжила петь уже в деревянную ложку, которая обычно стояла возле плиты в фарфоровой банке в форме курицы. Смеясь, Дженна ждала, когда же Поппи к ней присоединится, но та не двигалась с места, и подруга резко остановилась. Выражение лица Поппи и её нежелание принимать участие в концерте подсказали – случилась неприятность.

– Что с тобой, детка? Что-то случилось?

Поппи покачала головой; её глаза наполнились слезами. Уровень тревожности Дженны мгновенно повысился. Поппи несвойственно было так себя вести; обычно ей нравилось импровизированное караоке. Будь всё в порядке, она схватила бы расчёску и закружилась бы в танце, но сегодня всё было иначе. Чем дольше Поппи молчала, тем сильнее становился страх. Он становился осязаемым и, вертясь вокруг девушек, опутывал их паутиной нервозности и тревоги. Дженна начала строить догадки.

– Что-то с Доротеей?

– Нет, нет.

– С мамой?

Поппи улыбнулась, как бы говоря: «Что с ней может такого случиться, чтобы я расстроилась?»

– Нет.

Помолчав немного, Дженна наконец решилась высказать новое, более вероятное предположение. Положив руку на локоть лучшей подруги, она спросила:

– Поппи, что-то с Мартом?

Поппи посмотрела в лицо подруги; ей тяжело было сообщать Дженне печальную новость, своей болью причинять боль другому человеку. Но Поппи кивнула.

Дженна подалась вперёд, сжала подругу в объятиях и тут же разрыдалась – бурно, искренне.

– О Господи, Поппи, нет! Поппи, он жив?

Прижатая к плечу подруги, Поппи невнятно пробормотала слова, которые считала самым честным ответом:

– Я не знаю. – И слёзы хлынули из глаз с новой силой. Девушки неподвижно стояли в дверном проёме; обе не знали, как быть дальше.

– Присядь-ка, милая. – Дженна кое-как втащила подругу в комнату, уложила на аккуратно расставленные подушки, а сама села на пол и вытянула ноги. Вытягивать ей пришлось ещё и слова из Поппи; та никак не могла собраться с духом и обо всём рассказать.

– Говори как есть, Поппи. Ты же знаешь, я всегда буду рядом, с тобой. – В её голосе появились материнские нотки, те самые, что помогали успокоить подругу с незапамятных времён, даже когда девочки были ещё слишком маленькими и не понимали, какую роль берёт на себя Дженна.

– Вчера ко мне пришли два солдата. Они сказали мне: Март пропал без вести.

– Почему ты мне не позвонила? Я бы тут же примчалась! Сижу, ни о чём не думаю, а ты тут совсем одна…

Поппи посмотрела на Дженну. Она не знала, как объяснить подруге свою потребность побыть в уединении. Но Дженна и не ждала ответа. Она сразу же задала новый вопрос:

– Как это – пропал без вести? Они же не могли его потерять!

Поппи грустно улыбнулась.

– В общем-то, они действительно его потеряли. Когда они только рассказали мне, я подумала, наверное, он погиб, и никто не может найти тело, или…

Её речь была прервана громкими, шумными рыданиями Дженны.

– Поппи, бедная… бедный Март…

Поппи погладила ладонь подруги.

– А когда я была на работе…

– О господи, тебя после такого заставили работать? Ну, я устрою этой корове Кристине!

– Да всё нормально, Джен. Она же не знает, я ей ничего не рассказала. – Ярость преданной Дженны, сейчас совершенно неуместная, растрогала Поппи. – В общем, я делала укладку миссис Ньютон, и тут у меня в голове возник образ Марта. Понимаю, со стороны это покажется безумием, но я будто смотрела фильм; я слышала и видела, что случилось с Мартом. Я знаю, его захватили.

– Куда захватили? Что ты имеешь в виду? – Дженна ничего не могла понять.

– Захватили в плен. Взяли в заложники.

– О господи! – Дженна зажала рот обеими руками. Она была не в состоянии выбирать выражения; речевые тормоза ей отказали. – Боже мой, Поппи! Это же кошмар какой-то, это как с тем Терри Уэйтом из Блэкпула. Его привязали к батарее и годами не давали даже в Библию заглянуть, хотя он был священником. Зубы у него разрушились, и, когда его наконец спасли, ему пришлось вставлять новые. А с ним был ещё один парень, Джон, так того вообще девушка бросила, когда он домой вернулся, бывает же такое дерьмо. Нет, я не говорю, что ты бросишь Марта, потому что он будет весь заросший и чесоточный, и в Библию он смотреть даром не станет, но это же ужас – даже не знать, как сыграли «шпоры»![1]

Поппи сквозь слёзы улыбнулась в ответ на эту бессвязную речь. Она попыталась представить себе Мартина, привязанного к батарее, как Терри Уэйт, который, она знала, был совсем не священником, а дипломатическим представителем архиепископа Кентерберийского, но Дженне она говорить об этом не стала. Гораздо важнее было понять причину.

– Но ведь тут совсем другое дело, Джен! Март же не священник, и его никто не станет столько лет держать в заложниках.

Дженна посмотрела на Поппи.

– О господи, я что-то не то сказала? Просто я вообще не знаю, что сказать…

– Всё в порядке, Джен, говори, что в голову придёт. Мы же не знаем, как себя вести, да? Всё так неожиданно, глупо и… чудовищно.

– Чудовищно, просто чудовищно, – согласилась Дженна. Некоторое время они молчали. – А что будет дальше?

– Я не знаю… я на связи с сержантом, его зовут Роб, и он придёт позже. Может быть, сообщит новости. Они обещали держать меня в курсе; мне остаётся только ждать. – Поппи решила не рассказывать ей ничего о людях, взявших Мартина в заложники и убивших его товарища; толку от этой информации не было, Дженна бы лишь расстроилась ещё больше.

– У тебя есть зубоврачебная страховка, Поп?

– Зачем?

– Новые зубы Марина, наверное, дорого обойдутся.

Поппи рассмеялась, чтобы не заплакать. Предстояло ещё много слёз.

– И что ты теперь собираешься делать? – неуверенно поинтересовалась Дженна. Поппи не знала ответа на вопрос. Что ей делать? Мысли ещё только-только начинали прорисовываться. Поппи старалась привести их в порядок, если они ни к чему не приведут, это занятие, по крайней мере, хоть немного её успокоит.

– Его же собираются спасать?

Тоже простой вопрос. И тоже без ответа.

– Наверное, Джен. Ведь так его не оставят, как ты думаешь?

Подруги беспомощно посмотрели друг на друга. Ведь так его не оставят? Поппи решила спросить Роба, какой у него план спасения.

Дженна задумчиво закусила нижнюю губу и внезапно вскрикнула:

– Господи, Поппи, да ведь в новостях показывали!

– Что показывали?

– По поводу Марта.

– Что по поводу Марта? – Поппи вспомнила слова Роба о двадцатичетырёхчасовом запрете на передачу новостей, но сутки уже прошли.

– Ну, не совсем по поводу Марта, я же не знала, про кого это, но я что-то такое утром слышала по «Скай», но не обратила внимания.

Дженна, как и большинство населения, была эмоциональна пресыщена известиями о несчётных смертях солдат и не могла сопереживать им в полной мере. Лишь трагедия в собственной семье рвала душу в клочья. Для многих это был лишь третий заголовок после сообщений о выходках знаменитостей и шоу-бизнесе в политике.

Вскочив, Поппи включила телевизор. Изо всей силы нажимая кнопки пульта, она нетерпеливо ждала, когда экран оживёт. Сначала сообщили о падении цен на недвижимость, о звезде, с которой слетело платье прямо во время церемонии награждения, и о решении банка Англии урезать размеры процентной ставки. Девушки, затаив дыхание, ждали.

Бух! Наконец-то появилось! Сердце Поппи забилось быстрее. Подруги придвинулись поближе к телевизору, желая разглядеть каждую деталь, расслышать каждое слово. Обычно, сидя в трёх метрах от телевизора и погромче включив звук, можно было увидеть всё, что нужно, но не сегодня. В правом верхнем углу экрана появилась маленькая фотография – улыбающийся молодой солдат в форме. Это был Аарон Сазерби, тот самый Аарон Сазерби, который завтракал, брился и одевался бок о бок с мужем Поппи всего пару дней назад.

Новости не сообщали особых подробностей, только возраст погибшего и тот факт, что он восемнадцать месяцев состоял на службе Королевского полка принцессы Уэльской; в командировку он отправился впервые, оставил жену и двухлетнего сына. «Оставил» произнесли таким тоном, будто он ушёл от них по собственному желанию, и Поппи это не понравилось. Она представила жену Аарона сидящей на диване рядом с маленьким мальчиком, который не может понять, почему папа их оставил.

Поппи не знала, лучше или хуже вдове, у которой остался малыш без папы. Потом представила возле себя малыша и решила – определённо лучше.

Поппи думала об этом, когда голос, сообщавший новости, вдруг словно взревел: «Во время происшествия, в котором был убит рядовой Сазерби, ещё одного солдата захватила в плен пока неизвестная группа террористов. Требований освободить его ещё не поступило. Его семью проинформировали. Мы будем сообщать подробности по мере их поступления…» – хмурая гримаса ведущего превратилась в улыбку, и продолжился приключенческий фильм об агенте 007, снятый на студии «Элстри».

Было так странно осознавать, что речь о Мартине, и ещё более странно, что семья, которую проинформировали, сама Поппи. Она знала, зачем об этом упомянули: чтобы другие семьи не волновались понапрасну. До того, как новости попадут на телевидение, о них всегда сообщают близким. К тревоге Поппи прибавилось странное волнение; ей не хотелось быть в такой чудовищной ситуации, но в то же время она думала: «Ух ты, мы в телевизоре!»

– Твою мать, Поппи! – Дженна ёмко и чётко обрисовала происходящее.

Обе девушки не отрывали глаз от ящика, ожидая повтора – вдруг что-то пропустили? Прежде чем позвонили в дверь, они успели посмотреть новости ещё раз. Поппи была рада Робу. Они с Дженной без конца муссировали одно и то же, накачиваясь кофеином; Поппи трясло и тошнило. Она всегда любила общаться с подругой, но теперь хотела лишь одного – чтобы та поскорее ушла, и можно было бы поразмыслить в одиночестве, что теперь делать. Но, по правде говоря, делать было нечего, оставалось только ждать.

Столкнувшись в коридоре с Робом, Дженна бросила на него сердитый взгляд; ей тоже нужно было свалить на кого-то вину. Поппи показалось забавным, что теперь её жизнь состоит из крайностей – то тишина, тоска и одиночество, то нескончаемый поток гостей и событий. Рядом с Мартином всё было гораздо спокойней.

– Как вы себя чувствуете, Поппи?

– Да нормально. Хотите чаю?

– Было бы чудесно. – Сняв берет, Роб прислонился спиной к кухонному шкафу.

Поппи была признательна, что он не пытается заполнить тишину светской беседой, оставляя им обоим время поразмыслить. От этого становилось чуть легче.

– Я видела новости, Роб. – Поппи решила опередить его вопрос.

– Я подумал, наверное, вы их включите. Что скажете по этому поводу?

– Так странно понимать, что речь о Марте… немыслимо. Новость о смерти Аарона куда серьёзнее, поэтому ей уделяется больше внимания; об остальном пока говорят мало.

– Почему вы сказали – пока? – задумавшись, Роб прижал указательный палец к губам и усам.

– Мне кажется, когда люди добавят в список очередную смерть, их заинтересует новость о том, что солдата взяли в плен. Думаю, они сочтут её… необычной. Об этом ещё будут говорить.

– По-моему, вы совершенно правы, Поппи.

– Я заметила, они не сказали, кто захватил его в плен, хотя это знаем даже мы.

– Ничего удивительного. Такие организации хотят попасть в СМИ, а мы не даём им возможности. Потом, когда мы выдвинем свои требования, мы вынудим их в том числе сообщить, кто они такие, и тогда уже решим, как быть дальше. Но если мы сообщим об этом сейчас, то станем марионетками в их руках.

– Понимаю, Роб. Мне так странно говорить об огласке и плане действий, как будто речь об игре по правилам, и понимать – в центре всего происходящего мой муж, которого держат в заложниках и чёрт знает что ещё делают с ним.

– Я даже представить не могу, как вам тяжело, Поппи.

– Не столько тяжело, сколько досадно. Я чувствую себя никчёмной. Я не привыкла сидеть и ждать, пока кто-нибудь другой разрешит мои проблемы. Но как разрешить их самой, не знаю, и это сводит с ума.

– Нужно верить, что нужные люди изо всех сил стараются помочь Мартину.

Его тон заставил Поппи отвлечься от приготовления чая. Поставив коробку с чайными пакетиками на стол, возле пустых кружек, она скрестила руки на груди. В голосе Роба ей послышалась какая-то маленькая хитрость. Поппи не знала, почему у неё возник такой вопрос, но всё равно задала его:

– Роб, а вы сами-то верите, что нужные люди изо всех сил стараются помочь Мартину?

Он уже хотел ответить, но призадумался, и губы, уже округлившись, чтобы сказать «да», неожиданно вытянулись – мысль пошла в другом направлении.

– Может быть. Мне не совсем понятен процесс переговоров, Поппи, поэтому в таких вопросах я не авторитет.

Поппи удивлённо посмотрела на него.

– Значит, нет?

Он быстро ответил:

– Этого я не говорил. Значит, за кадром могут происходить вещи, о которых я не знаю. Возможно, кто-то добивается его освобождения неизвестными мне способами, если бы я знал о них, то мог бы спасти и Мартина, и других. Наша разведка будет вести переговоры с посредниками, как только нам сообщат что-то конкретное, мы будем действовать.

– Я понимаю, Роб, но всё-таки не могу себе представить даже примерный план. Как они собираются вытащить его оттуда? Как пытаются помочь моему мужу? – Поппи сама сознавала, что повысила голос.

– Не знаю, Поппи, но лучше верить – они пытаются.

– Значит, возможен и другой вариант? Это вы имеете в виду, Роб?

– Нет! – Он продолжал стоять на своём, но Поппи заметила его взгляд. За пару дней она достаточно узнала Роба, чтобы увидеть на его лице страх. Именно о другом варианте он и думал. Иногда не стоит быть очень уж умным; иногда люди понимают слишком много, и это не приносит им счастья. Сейчас был именно этот случай.

По маленькому приёмнику передавали старые шлягеры, а Поппи стояла у раковины и смывала с пластмассовых валиков лосьон для укладки волос. Её ноги сами собой пританцовывали в такт хиту «Со мной ты шутишь, ты шутишь, мой лютик, малютка».[2] Вспоминая вчерашний день, она думала – хорошо, что теперь Дженна всё знает. Не то чтобы она могла помочь в такой беде, но, разделив с ней непосильную ношу, ощущая поддержку подруги, Поппи почувствовала себя немного лучше. Ещё она верила – чем больше людей будут желать Мартину счастья, тем лучше ему станет; через огромное расстояние они сумеют донести до него свою любовь.

Поппи скептически относилась к существованию Бога. Религия была предметом, в котором она не пыталась разобраться и о котором избегала всерьёз задумываться. Но сейчас, во времена страданий и тягостных раздумий, мысль о неких всемогущих силах стала ей не только близкой – она радовала. Поппи молилась за мужа, надеясь, что её слова дойдут до того, кто поможет. Просьбы были и большими, и маленькими – «пусть ему сегодня будет полегче», «пусть он вернётся домой, ко мне»…

Поппи улыбнулась, увидев, как зашушукалась бригада цирюльниц, выясняя, почему её встречает с работы не муж, а какой-то другой солдат. Роб топтался у обочины, ожидая, пока Поппи закончит работу. Он мог постоять за себя на поле битвы, мог вести боевые действия в джунглях, мог отражать артиллерийские атаки. Но он ощущал свою беспомощность перед лицом армии женщин бальзаковского и постбальзаковского возраста, чьим оружием были папильотки, горячий чай и сплетни.

Натянув кардиган, Поппи вышла, не сказав ни слова. Пусть себе гадают, любопытные старые коровы.

– Как вы сегодня себя чувствуете, Поппи?

– Вы всегда первым делом спрашиваете об этом, Роб.

– Правда? Да, наверное, так и есть. Знаете почему?

Поппи покачала головой.

– И почему же?

– Потому что я волнуюсь за вас и, когда ложусь спать, всегда думаю, всё ли у вас в порядке.

– А с Мойрой вы обо мне разговариваете? – Поппи интересно было узнать, что могут говорить люди, которых она совсем не знает, о её жизни, о беде, в которую она попала. Это было не только интересно, это придавало сил.

– Да.

– И что же она обо всём этом думает?

– Мойра думает, вы очень храбрая и сильная, раз не падаете духом. Ей очень жаль вас. В таком возрасте пройти через этот кошмар… Самый сильный страх Мойры, когда я уезжал, что подобное случится со мной, но к счастью, всё обошлось. Она бы не смогла такое пережить, не то что вы.

– А вы что думаете, Роб?

– Я с ней согласен, Поппи.

– Потому что она ваша жена. Это ваш долг – соглашаться с ней!

Роб рассмеялся.

– Вам виднее.

– Я собираюсь навестить бабушку. Можете проводить меня, если хотите. Или выпьем кофе?

– Я бы прогулялся и поговорил с вами, если вам удобно.

– Я не против. Ну что, как дела?

– Боюсь, пока никаких новостей. Майор Хелм хочет завтра нанести вам визит. Я пообещал обговорить с вами удобное время.

– Зачем ему меня видеть? У него какие-то новости? – Поппи была не в силах скрыть волнение.

– Думаю, не такие уж большие. И, прежде чем вы спросите, я не знаю, о чём он собирается с вами говорить.

– В прошлый раз я была с ним неласкова.

– Что вы говорите? – Роб широко улыбнулся.

– Это было так заметно?

– Не такому человеку, как он, поэтому не волнуйтесь.

– Не знаю, почему он мне так не понравился. Может быть, показался слишком высокомерным. Терпеть не могу высокомерия.

Роб ничего не ответил, но по его лицу Поппи видела, он был с ней согласен, пусть даже в небольшой степени.

– Передайте ему, Роб, пусть приходит завтра. Я буду дома в обеденный перерыв. Надеюсь, это время подойдёт?

– Да, вполне. Если что-то изменится, дам вам знать.

Прогулка вышла недолгой; они быстро добрались до «Непопулярки».

– Вот мы и пришли.

– Тогда до свидания, Поппи. Вы дойдёте домой без меня?

Поппи рассмеялась; он явно имел в виду неблагополучный район, где она жила и по которому с шести лет привыкла бродить одна.

– Думаю, справлюсь.

Он кивнул и быстрым шагом направился к метро. Поппи прошла по тропинке и постучала в дверь. Её встретил мистер Вирсвами.

– А, Поппи! Добрый вечер!

– Добрый вечер, мистер Вирсвами. Как у вас дела?

– Очень хорошо, Поппи, очень хорошо. Мисс Дороти будет рада вас видеть! У меня небольшая новость – мы с миссис Вирсвами на следующей неделе отправляемся отдыхать, так что некоторое время нас тут не будет.

– Ух ты, здорово! А куда вы собрались? В очередной круиз?

– Нет, к сожалению, но планы тоже неплохие. Мы едем в Пакистан, чтобы привезти оттуда дочкиного жениха. Он живёт в Пешаваре, а когда мы вернёмся, закатим та-а-а-акую свадьбу! Когда-нибудь детки пустят меня по миру. – Мистер Вирсвами воздел руки к небу. Это была одна из его любимых шуток – жаловаться на бедность, звеня ключами от огромного «мерседеса» и блестя золотыми часами «ролекс». – Наверное, твой папочка тоже тебя балует, Поппи?

У Поппи не было ни сил, ни желания рассказывать мистеру Вирсвами про папочку, который даже видеть её не хотел, а не то что баловать.

– Как вы угадали, мистер Вирсвами? Я – любимая папина дочка!

– Я так и знал, Поппи! Так и знал! Сразу понял!

Поппи представила себе его путешествие. Нарисовав в воображении глобус на полке в кабинете географии, она примерно определила, в какой район Пакистана отправится мистер Вирсвами. Лишь горный хребет будет отделять его от Афганистана. Сердце Поппи затрепетало. Почему все путешествуют, и только она нигде не была? Снова к вопросу о везении.

Ещё в детстве Поппи поняла, ей никогда не стать такой же, как богатые девицы, чьи мамы следят за фигурой и не делают татуировок, а папы возят их в шикарных автомобилях. Нечего и думать об этом. У девиц были блестящие светлые волосы и ровные белые зубы, после школы девицы поступали в университеты, чтобы выучиться таким профессиям, о которых Поппи даже мечтать не могла. Почему? Кому как повезло или не повезло; всё зависело от удачи или неудачи. Судьба решает, где и в какой семье родиться.

Красавицы-блондинки оказались везучими. Это они потом выходили замуж за очень умных и просто шикарных парней, потому что состояли в одном с ними тайном обществе. В это общество Поппи никак не могла попасть, поскольку выросла в многоквартирном доме. Она ни разу не была за границей, говорила «задаром» и «вовнутрь», «умаяться» вместо «устать» и «читалка» вместо «библиотека». Мало ли было примеров! Она смотрела не BBC, а QVC, ходила на собачьи бега, а не на скачки. Её подружки не могли похвастаться звучными именами вроде Фебы, и она, не задумываясь, отправилась бы в «Спар» в домашних тапочках. Квартиру своей мечты она увидела на картинке в каталоге: блестящий коричневый диван из кожзаменителя, две мягкие диванные подушки, большая ваза, из которой торчат веточки, и кремового цвета коврик на ламинате. Они с Мартином в жизни не пробовали суши, предпочитая заказывать на дом китайскую еду, наслаждаться ею, поставив тарелки себе на колени, и смотреть мыльные оперы. Это был синдром рабочего класса, наподобие болезни Туретта, от которого она не могла избавиться, который она не умела скрывать. Он давал о себе знать каждый раз, как Поппи открывала рот, а рот она открывала часто.

По этим причинам и множеству других Поппи был закрыт вход в высшее общество. Её зубы никто не назвал бы ни белыми, ни прямыми. Она не так выглядела, не так говорила, и её семья принадлежала к тем семьям, какие показывают в дешёвых телешоу, потому что бедность вынудила их не только прилюдно стирать своё грязное бельё, но также гладить, складывать и убирать подальше. Окно в большой мир было для Поппи заперто на засов и наглухо забито. Сильно ли она страдала? Лишь иногда.

Поппи запомнила, как однажды одна из богатых одноклассниц, Гарриет, прислала открытку с юга Франции. Учительница прочитала открытку вслух. Она была не особенно интересной: вилла красивая, погода жаркая, Гарриет попробовала лягушачьи лапки. Поппи и её одноклассники остались равнодушны к этому рассказу, настолько далёкому от их собственной жизни с её заботами, что он мог быть с тем же успехом прочитан и в книжке.

Поппи было наплевать на слухи, о которых шептались другие; наплевать на путешествия Гарриет в такие места, которые сама Поппи могла увидеть только на глобусе; всё, что она хотела – и всё, что могла – забрать открытку себе. В конце урока, набравшись смелости, она на цыпочках подошла к столу мисс Вест и тихо спросила, можно ли взять открытку. Мисс Вест всё поняла и, улыбнувшись, открыла ящик. Держа в руках четырёхугольник бумаги, она так же тихо ответила, чуть подняв бровь: «Можешь оставить её себе, Поппи». Это стало их секретом. Поппи поняла, что и мисс Вест никакого дела нет до похождений Гарриет; добрая учительница понимала, как тяжело приходится в жизни большинству её учеников. Она никогда не относилась к ним свысока, она вообще была просто чудесной. Поппи её очень любила. Мисс Вест, одна из немногих, называла её умной, говорила – эта девочка сможет всё, что захочет, мешает ей только неуверенность в себе. Ха! Только неуверенность в себе – и ещё невидимая нить из чувства вины и чувства долга, навсегда привязавшая её к семье.

Поппи долгие годы хранила эту открытку; она и сейчас валялась где-то в ящике. Девочка часто держала её в руках и долго смотрела на прямую линию бульвара и виноградники по обе стороны длинного ряда деревьев. Почтовая марка гласила: «Сент». Из учебника географии Поппи узнала – это неподалёку от города Коньяк, откуда родом знаменитый напиток. Географические сведения были довольно интересны, но больше всего завораживала мысль, что этот самый клочок бумаги проделал долгий путь из далёкого-далёкого города и теперь оказался в её руках, с ума сойти! Маленькой девочке, мир которой был ограничен тремя улицами, такое представлялось просто невероятным.

Поппи хотела попросить мистера Вирсвами проехать через горы, найти Мартина и передать ему сообщение. Может ли мистер Вирсвами рассказать её мужу, что она любит его и скучает, что мир без него пуст, и она ждёт не дождётся, когда он вернётся домой? Поппи сглотнула подступавшие к горлу слёзы и стала, часто моргая, смотреть на блестящие туфли мистера Вирсвами и считать крошечные дырочки, образующие узор вокруг пальцев, лишь бы отвлечься от наплыва чувств.

– Отдохните как следует, мистер Вирсвами.

– Непременно, Поппи Дэй. Увидимся, когда вернусь. – Мистер Вирсвами кивнул, давая понять – разговор окончен.

Поппи шла по коридору, пока не добралась до комнаты Доротеи. Бабушка сидела перед телевизором – что самое удивительное, он был выключен.

– Привет, бабуль. Всё в порядке?

Доротея быстро подняла глаза. Ей понадобилось некоторое время, чтобы узнать внучку – явный признак, что старушка устала. Поппи интересовали волновавшие бабушку вопросы, понятия, ускользавшие от её чувства реальности, и минуты полной ясности, оправдывающие её многочисленные навязчивые идеи.

На прикроватном столике гордо стояла свадебная фотография Доротеи и Уолли. По выражению лица и вычурной позе Уолли Поппи могла сказать – с годами он совсем не изменился. Был занудой в двадцать три, остался занудой и в семьдесят три, только постарел. Фотография была чёрно-белой, но губы Доротеи раскрасили малиновым, а глаза – бирюзовым, да ещё так немилосердно, будто снимок был шедевром Энди Уорхола, а не «Кодака» дядюшки Гарольда. Иногда Поппи спрашивала:

– Бабушка, а это кто?

– Ой, такая милая леди!

Поппи улыбалась, потому что бабушка была права, вот только эта милая леди имела мало общего с женщиной напротив, черты лица которой расплылись, съехали с опорных точек. Когда бабушка не могла вспомнить, кто на снимке, Поппи становилось грустно. Ещё грустнее – когда могла, и в её глазах плескалась боль. Доротея в отчаянии сжимала руку внучки.

– Как я здесь оказалась, Поппи Дэй? Куда все подевались?

Размазывая по лицу безудержные слёзы, Поппи гладила креповую кожу бабушкиной руки.

– Не знаю, бабуль. Не знаю, почему так вышло.

Поппи отвечала честно. Она не врала бабушке, никогда не смогла бы соврать.

Лицо Доротеи беспокойно сморщилось.

– Да всё хорошо, Поппи Дэй, я просто задумалась.

– Ну ладно. О чём же ты задумалась?

– Да вот сижу и думаю о другом ребёнке.

– О каком другом ребёнке, бабушка?

– О том, которого наша Джоан родила до тебя и отдала в чужую семью. А если бы не отдала, было бы у меня два внучка, верно? Вот Поппи Дэй у меня есть, а так был бы ещё один, на год постарше.

Это ошарашило Поппи. Она впервые слышала о другом ребёнке; раньше у бабушки подобные мысли не появлялись. При сочетании ясной речи и неясного чувства реальности очередная навязчивая идея могла оказаться такой же чепухой, как мысль о родстве с Джоан Коллинз. Но Поппи поняла, здесь кое-что посерьёзнее. О психическом состоянии Доротеи говорили её глаза. Когда старушка несла чушь, они блестели, взгляд становился рассеянным. Но сегодня он был ясным и чётким; значит, несмотря на усталость, бабушка не только правильно мыслила, но ещё и делала какие-то логичные выводы. Доротея продолжала:

– Мне кажется, он где-то неподалёку от нас. Интересно, что он сейчас делает? Как тебе кажется, он рядом?

– Наверное, бабуль.

– Я хочу сказать, если твоя мама не хотела ребёнка, это не значит, что его не хотела я. Он отправился в хорошую семью. Я знаю, она нашла ему достойных родителей. Но у меня странное чувство, будто он совсем близко. Представляешь, Поппи Дэй, если он живёт за углом? Вы видитесь каждый день и даже не знаете друг о друге!

– Как его звали, бабушка?

– Кого?

– Другого ребёнка.

– Какого ещё другого ребёнка, Поппи Дэй?

– Ребёнка, о котором мы говорим. Которого мама отдала в чужую семью.

– Ты городишь вздор, Поппи Дэй. У нашей Джоан была только ты. Она тебя берегла как зеницу ока, молилась на тебя.

Поппи улыбнулась. Да бабушка хитрит, намеренно вводит ее в заблуждение, чтобы правда не была такой горькой. Она представила себе разговор Доротеи с мистером Вирсвами: «Мама её бережёт как зеницу ока, молится на неё!», а он в ответ: «И папочка её балует, она любимая папина дочка!» Какой, оказывается, чудесной была жизнь Поппи Дэй. Мама её обожает, на руках носит, папа в ней души не чает – повезло же девчонке!

Усталость сбивала Поппи с ног, как волна. Она впервые ощутила, как устаёт разум. Тело было ещё полно сил, но мозг утомлён, растерян, измучен переключением с одного на другое после долгих тягостных мыслей.

– Ну, раз всё в порядке, бабушка, то я пойду. День был тяжёлый. Увидимся завтра. Хочешь, принесу тебе что-нибудь вкусненькое?

Доротея покачала головой, сложив на груди руки и выпятив нижнюю губу. Она не понимала, почему внучка пришла так ненадолго. Бабушка напомнила Поппи младенца-переростка. Наклонившись, она чмокнула Доротею в макушку.

– Спокойной ночи, бабуль. Сладких снов.

И, уже повернувшись, услышала голос бабушки, твёрдый и уверенный:

– Симон. Его звали Симон.

Симон. Симон… Как бы долго Поппи не повторяла про себя его имя, она не могла представить человека, которому оно принадлежало, своего брата. Она попыталась рассчитать дату его рождения. Сколько же лет было Шерил – четырнадцать, пятнадцать? У Поппи вызывала волнение и подозрение мысль, что она серьезно размышляет над фантазией бабушки. А вдруг это правда? Вдруг у Поппи есть родственник по имени Симон, старший брат, который поможет спасти Мартина, позаботиться о Доротее? С другой стороны, он мог оказаться и полным отморозком, учитывая, с кем связывалась её мамочка. Все приятели Шерил были на один фасон, все взаимозаменяемые – любители автозагара и массивных золотых украшений, грубые, уверенные в собственной неотразимости в глазах женщин; обычно их звали Терри или Тревор. Все эти Терри и Треворы в спортивных костюмах называли Поппи милашкой, состояли в тесной дружбе с местными букмекером и владельцем бара, ездили на старых, побитых «фордах», в жизни не читали книг и не платили налогов.

В голове всплыл образ мальчика из школы, двумя годами старше их с Мартином. Его звали Симон; волосы у него были потемнее, чем у Поппи, но веснушки такие же. Она покачала головой. «Возьми себя в руки, Поп!» Ей и без того было над чём подумать; только таинственного несуществующего брата в этом винегрете и не хватало.

Глава 6

Жизнь в заточении ставила перед Мартином неожиданные задачи. Он приспособился к различным неудобствам, ядовитый страх понемногу стал утихать, и чувство униженности тоже ослабло с течением времени. Невероятно, но самым страшным испытанием оказались невыносимая скука и одиночество, представлявшие наибольшую угрозу рассудку.

День и ночь были неразличимы. Без каких бы то ни было временных ориентиров все часы слились в один. Мартин существовал словно в круге чистилища; лёжа в кишащей крысами комнате, он не знал, когда его ожидает новая пытка.

Он спал столько, сколько мог проспать; сон дарил блаженное забвение. Ему часто снилось, что он дома; тогда он чувствовал под головой мягкость подушки, ощущал, как вздымается и опускается грудь Поппи во сне, и слышал, как молочник гремит бутылками в безбожно ранний утренний час. В первые бессознательные секунды пробуждения Мартин не мог понять, где сон, а где реальность.

В самые тяжёлые минуты безысходность становилась гневом. Отчаяние вскипало в Мартине, рвалось наружу в гортанном крике «Сукины дети!», ничтожном бунте против заточивших его здесь. Этот крик напоминал охранникам, что перед ними человек, мужчина, у которого были прошлое и будущее, пока, по их вине, его вера в лучшее не сменилась страхом. Мартина злило, что он оказался здесь не случайно – кто-то выбрал именно его для осуществления своих планов.

Это была странная двойственность. Мартин никогда раньше не оказывался в полной изоляции, никогда не был один, во всяком случае, в течение такого ощутимого временного отрезка. Но внимательный, испытующий взгляд, по меньшей мере, одной пары глаз едва не сводил его с ума. Ничего не говорившие глаза смотрели на него с разных лиц, но их взгляд выдавал одну и ту же жгучую ненависть. Этот непрестанный надзор удивлял Мартина – что он, по их мнению, может сделать? Прогрызть ход в кирпичной стене? Даже если он и смог бы дотянуться до окна, оторвать от заколоченной рамы доски он был бы не в состоянии, как и выжить в одиночку за пределами этих четырёх стен. Говоря языком, понятным его армейским приятелям, он оказался по уши в дерьме.

Были необычные моменты, в которые происходила «смена караула», как называл её Мартин. В такие моменты он оставался один, и это было наслаждением. Он слышал голоса мужчин за дверью, слышал, как они бормотали, сдавая и принимая пост, хлопали сандалиями на кожаной подошве, щёлкали затвором оружия, но ничего не видел и чувствовал себя в каком-никаком уединении. Не то чтобы Мартин мог наслаждаться им в полной мере, его тело не способно было нормально функционировать, и от одной только мысли, каким разбитым, беспомощным оно стало, Мартина охватывала тоска.

Эти бесценные мгновения давали ему возможность подумать о Поппи, в тишине, без аккомпанирующего ворчания и дыхания какого-нибудь волосатого типа, который чистил в углу свой автомат или молился. Мартин громко говорил с женой, наконец-то вслух: «Держись, малышка. Я скучаю по тебе, но ты знай, я всегда рядом. Будь сильной ради меня, моя прекрасная Поппи. Я так тебя люблю».

Некоторые охранники были выходцами из деревни, плохо, убого одетыми. Эти издевались с большей жестокостью. Насмехались над Мартином, кричали ему в лицо слова на непонятном языке, по возможности, били, связывая, не давая возможности шевельнуться, и находили забавным, когда он мочился под себя. Из-за аммиака, разъедавшего ободранную кожу, и чудовищной жары ноги Мартина быстро покрылись язвами. Мучительно было осознавать, что эта невыносимая вонь – его собственный запах. Он даже представить не мог, как её воспринимают остальные.

Однажды появился новый охранник; он вошёл в комнату, громко смеясь. Мартин повернул голову к двери, сердце заколотилось – такое буйное поведение было странным и действовало на нервы. Охранник подошёл к пленнику и внимательно вгляделся в его лицо. Он оказался парнем лет восемнадцати; зубы у него были отличные, белые, и он с готовностью показывал их в улыбке.

– «Манчестер Юнайтед»! – воскликнул он, слишком сильно нажимая на «Р», так что она получилась долгой, грохочущей, почти французской.

Мартин кивнул. Охранник продолжал:

– Дэвид Бэкхем, Райан Гиггз, Уэйн Руни!

Всё происходящее внушало ужас, но Мартин рассмеялся.

– Да, «Манчестер Юнайтед»!

Хотя, по правде говоря, эти слова дались ему с трудом. Фанат «шпор», он ненавидел «Манчестер Юнайтед» всеми фибрами души.

Парень рассмеялся и потрепал пленника по плечу. От этого неожиданного проявления тёплых чувств Мартин, которого мучили, как собаку, ощутил ком в горле. Он сглотнул и шмыгнул носом, чтобы не потекли слёзы. Впервые с момента заточения Мартин услышал понятные ему слова. Язык родной страны, прекрасной Англии, звучал как поэзия.

Совпадение это было или нет, но только с прибытием «Манча Ю», как прозвал его Мартин, жизнь пленника стала несколько лучше. Важным событием для него стало утро, когда ему велели снять с себя одежду. Мартин застыл, изумлённый. Тогда его раздели силой, униформу связали в узел и вынесли из комнаты. Ещё один охранник принёс большую железную посудину, полную чуть тёплой воды, на поверхности которой плавал маленький клочок грязной ткани. Мартин не заметил ни ржавчины, покрывшей железо, ни дыр на тряпочке для мытья; для него это была роскошная ванна в дорогом отеле.

Было восхитительно ощущать, как по коже бежит вода, как она стекает по ногам, по спине. Когда он вымылся, ему выдали традиционную афганскую одежду: длинные штаны наподобие пижамных и хлопчатобумажный кафтан с разрезами по бокам. Мартин был признателен за чистую одежду, ещё больше – за ванну. Посудину ему разрешили оставить себе и пользоваться ею как уборной, и уже это сделало его жизнь сносной.

Вместе с новой одеждой и отросшей бородой Мартин заметил и новое к себе отношение. Он понял, его форменные брюки постоянно напоминали охранникам, кто он такой. Переодевшись, он влился в окружающую обстановку, и бить его перестали. Борода словно воплощала согласие с мусульманскими обычаями, хотя для Мартина она служила лишь напоминанием о несостоявшемся бритье, приближавшем к Поппи. Может быть, охранникам приказали прекратить издевательства, а может быть, они просто к нему привыкли – впрочем, какая разница. В любом случае, это был хороший знак. Мартину предоставили большую свободу, возможность сидеть или же лежать на кровати, и возможность выбирать радовала. Он был благодарен и за это.

Все мысли Мартина занимал побег. Один за другим придумывались и отвергались многие способы выбраться на свободу. В каждой идее было слишком много неясностей. Мартин знал, больше всего возможностей спастись было в самом начале, когда его только-только схватили. Чему его научил опыт? Действовать в суматохе, в панике, использовать отвлекающие маневры, шуметь, драться. Мысленно он снова и снова просматривал руководство по обучению, напрасно ища страницу, которая научила бы его, как быть, оказавшись запертым в тёмной комнате под непрестанным надзором вооружённого фанатика. Какими бы ничтожными ни были шансы, Мартин всё равно хотел попытаться спастись.

Диарея сильно ослабила его. Кожа покрылась блестящей плёнкой лихорадочного пота. Лёжа на матрасе, Мартин пытался услышать звуки за пределами комнаты. Как раз была та редкая минута, когда охранники менялись, предоставив его самому себе. Он решил, что момент настал, выбираться лучше всего через маленькое окно. Свесив нетвёрдые ноги, он потихоньку смог сесть. Кишечник, по счастью пустой, свело очередным спазмом. Покачиваясь, изо всех сил стараясь держаться прямо, Мартин шагнул вперёд и протянул руку, пытаясь схватиться за дверную ручку, но ему не хватило нескольких сантиметров, чтобы дотянуться.

Всё произошло одновременно; он опёрся дрожащей ладонью на раму, ища поддержки, а человек по ту сторону двери повернул ручку. Оба замерли; никто не ожидал столкнуться лицом к лицу с врагом. Повезло Мартину или не повезло – спорный вопрос. Другой охранник мог бы не так рваться на свой пост, и в распоряжении Мартина оказалось бы несколько бесценных минут. С другой стороны, надзиратель мог иметь при себе ружьё, и тогда конец пленника был бы весьма плачевен.

На него, как из зеркала, смотрело изумлённое лицо Манча Ю. Молодой афганец бросил нервный взгляд через плечо и только потом вошёл в комнату; окажись здесь иные свидетели, решать дальнейшую судьбу пленника предоставили бы не ему. Мартин пошатнулся, готовый вот-вот упасть. Манч Ю взял его под локоть и подвёл к кровати. Уложив несчастного, афганец сел перед ним на корточки, словно уставший родитель, который пытается увещевать непослушное дитя. Он был спокоен, в голосе звучала доброта. Глядя в глаза Мартину, афганец покачал головой. Положение было безвыходным. Манч Ю говорил медленно, куда только подевались его бурные эмоции и фирменная улыбка. Он осторожно провёл указательным пальцем по горлу и сказал:

– Джордж Бест.

Мартин без труда понял это сообщение. Он кивнул, растроганный отношением Манча Ю, который вёл себя не как угнетатель, скорее как защитник и друг. Мартин подумал, хорошо, что заступившим на пост оказался именно Манч Ю. Другие, не дай бог, применили бы силу Джорджа Беста…

В самые тяжёлые минуты Мартин думал об Аароне. Он пытался стереть воспоминания, но не мог. Как кончик языка ищет гниющий зуб, так и Мартин ещё больше расковыривал рану, прокручивая в памяти, как в замедленной съёмке, последние секунды жизни друга. От этого становилось муторно, гадко, но, к стыду Мартина, несколько облегчало его собственные страдания. Они убили Аарона и взяли в плен Мартина, а могло выйти и наоборот. Пока он оставался жив, оставалась и возможность, пусть даже ничтожная, что он выберется отсюда и снова увидит Поппи. Он ничего не хотел так сильно, как держать её в объятиях, слышать её прекрасный голос и говорить, как любит её. Как бы плохо ни шли дела, слабый проблеск надежды оставался самым ценным в жизни Мартина, и он свято берёг эту надежду.

Но такие мысли рождали в нём чувство вины. Почему Аарону больше не суждено хотя бы раз обнять свою жену, увидеть малыша, отпраздновать ещё один день рождения, ещё одно Рождество, ещё раз прогуляться в парке, прочитать ещё одну сказку на ночь?

Мечта, нет, молитва Мартина в эти тяжёлые минуты была об одном – чтобы тело друга вернули на родину и там похоронили, как он того заслуживал. Мартин не мог себе представить, что тело Аарона выброшено где-нибудь, и никто его не найдёт. Он успокаивался, лишь нарисовав в своём воображении гроб солдата, который торжественно несли, подняв флаги и отдавая честь, чтобы он покоился с миром в любимой стране.

Мартин внезапно проснулся посреди ночи, ему приснилось, как его будит Поппи. Он узнал свою жену по запаху и прикосновениям. Она гладила его волосы, отбрасывая их со лба, и нежно шептала: «Март… Март… всё в порядке, родной, я здесь». Её слова, прикосновения её пальцев рождали ощущение эйфории. Всё это было по-настоящему. Мартин ощущал её присутствие. Он так скучал по жене, что хотелось плакать, и не в силах был открыть глаза, потому что знал – он потеряет её снова. Сжимая веки, он пытался вернуться в сон, сфокусироваться на нём, удержать её образ.

Проснувшись, сидя на грязном матрасе, в мрачной тюрьме, Мартин почувствовал себя в аду, с особенной ясностью осознав – в мире есть более прекрасное место, куда он хотел бы вернуться, место рядом с любимой женщиной. В такие минуты Мартин скучал по ней сильнее всего.

Он снова погрузился в лёгкий сон; в голове ещё звучали голос и смех Поппи, это было прекрасно и вместе с тем больно.

Тихие размышления Мартина навели его на мысль. Проснувшись, он подумал, а вдруг он не единственный пленник, вдруг в этом же здании держат кого-то ещё? Продолжая размышлять, он предположил, кто бы это мог быть. Что, если в соседней комнате находится человек из того же патруля, может быть, даже знакомый, во всяком случае, такой же солдат?

Такая перспектива была чудесна, она волновала, дарила надежду. Мартин решил спросить об этом Манча Ю, как только увидит. Он не был уверен, сможет ли объясниться с парнем, но попробовать очень хотелось. С другими охранниками Мартин не пытался заговорить, понимая, что, если останется человеком-невидимкой, так будет лучше для всех. Тем, кто неохотно выполнял работу, он не напоминал о своём присутствии, а враждебно настроенных лишний раз не злил. Опыт детства дал все необходимые навыки: не дышать слишком громко и не попадаться на глаза. Просто исчезнуть из поля зрения.

Манч Ю пришёл на следующий день, высоко держа руки над головой, будто только что забил гол. Улыбка не сходила с его лица. Подойдя ближе к кровати, он воскликнул:

– «Манчестер Юнайтед»!

– Да, да! «Манчестер Юнайтед»!

Мартин знал, что дальше.

– Дэвид Бэкхем!

– Да! – Он кивнул. – Дэвид Бэкхем!

Весь спектакль был проще некуда и не слишком-то отличался от разговоров с Доротеей, которую Мартин никогда не навещал без Поппи; оставаясь со старушкой наедине, он смущался, если не впадал в тоску.

Они обменялись общими словами, и Мартин наконец решил взять быка за рога. Он ткнул себя пальцем в грудь, словно Тарзан, и заявил:

– Я – Дэвид Бэкхем.

Манч Ю захихикал и закивал, повторяя те же слова:

– Дэвид Бэкхем.

Понял или нет?

Мартин указал на дверь, желая обозначить всё здание.

– Райан Гиггз? Уэйн Руни? Ещё один Дэвид Бэкхем? – Он старался, чтобы в голосе звучал вопрос.

Охранник кивнул.

– «Манчестер Юнайтед»!

Мартин ещё раз попытался объяснить, показывая на свою грудь:

– Я – Дэвид Бэкхем. Я – солдат, – потом на продолжавшего улыбаться охранника: – Ты – Райан Гиггз, – и на стену: – Здесь есть ещё Дэвиды Бэкхемы? Тут или там? – Мартин указывал пальцем на разные части здания.

Парень просиял.

– А! – воскликнул он, будто до него наконец дошло, и яростно закивал. Мартин замер в ожидании. Манч Ю низко наклонился над лицом Мартина и, выдержав паузу, сосредоточившись на словах, почти прошептал: – Алекс Фергюсон!

Разочарование было таким острым, что Мартин захотел его ударить, но вместо того улыбнулся и прошептал в ответ:

– Нет, кретин, не Алекс Фергюсон и не прочая твоя паршивая команда. Ненавижу тебя, недоумок.

Молодой охранник расплылся в улыбке и похлопал Мартина по плечу.

День был длинный, и до следующей смены караула Мартин чувствовал себя прескверно.

Он надеялся, что там, в большом мире, кто-то пытается его спасти. Конечно, надеялся. Он верил, ведётся какая-нибудь дипломатическая деятельность, или, по крайней мере, большие шишки занялись его вопросом и подключили разведку, чтобы начать переговоры. Это была гонка на время. Успеет ли армия прийти на помощь до того, как захватчики решат его убить? Такая простая схема всегда применялась в отношении заложников. Заложник. Было тяжело думать так о себе. Мартину не приходило в голову, что его упомянут в новостях и что дома могут узнать о случившемся. Но Поппи, конечно, обо всём сообщила группа связи с семьёй. Прежде чем отправить солдат в Афганистан, им объяснили, как всё происходит. Мартин отметил эту информацию, но большого значения ей не придал. Как и другие солдаты, он верил – вероятность, что ему и его семье понадобятся услуги этой группы, весьма и весьма ничтожна. Ситуации, требующие оперативного вмешательства, случаются только с другими людьми, так ему казалось.

Мартин был вне себя при мысли о том, как волнуется Поппи, но даже не мог себе вообразить, что приятели, с которыми он проводил время в баре, узнали его историю из газет, что она известна фанатам «шпор», жителям его города, его страны. Он и представить себе не мог, что статью о нём вырежут из газеты и повесят на стене автомастерской, где он работал, приклеят к плакату у ворот школы, в которой он учился – но именно это должно было в скором времени случиться.

Мартин, как многие, считал себя самым обыкновенным человеком. Чей-то муж, чей-то сын, чей-то сосед; вряд ли он сам или события его жизни могли бы стать предметом интереса незнакомых людей. Ведь такого просто не могло случиться: обычный парень, ведущий обычную жизнь, внезапно попал в такую необычную ситуацию. Мысля логически, Мартин приходил к выводу – такое могло произойти с кем угодно, выбор лишь по чистой случайности пал на него; он ничего плохого не сделал и ничем этого не заслужил. Или заслужил?

Как и Поппи, Мартин мало задумывался о Боге и Царствии Небесном, но в тяжёлых обстоятельствах многое начал воспринимать по-другому. Перебирая причины, почему здесь оказался, Мартин снова и снова возвращался к мыслям о религии. Его поражало, почему во имя Бога и веры люди воюют, с радостью бьют, калечат и убивают друг друга? Хорошая же это религия, раз одобряет такое.

Он пытался понять, чем живущие здесь люди жертвовали ради своих верований. У них было так мало; а если бы не торговля опиумом и поддержка террористической организации, у них не было бы вообще ничего. Бороться и умирать для них значило только ставить под угрозу жизнь и будущее своих близких.

Мартин думал о своей смерти. Интересно, куда он попадёт, если попадёт куда-нибудь? Он просил о помощи, он поверял свои страхи кому-то всемогущему. Представления Мартина о Боге были весьма поверхностными, но он понимал – если уж взялся молиться, надо верить в того, кому молишься. Он не мог с уверенностью сказать, слышал ли кто-то его молитвы, но от них становилось легче. Возможно, он всего лишь успокаивал сам себя, но с той же вероятностью там, наверху, был некто всевластный, посылающий ему спокойствие и надежду. Кто знает…

Мартин по-прежнему представлял себе, как говорит с Поппи, и ясно слышал её голос, видел, как она поправляет прядь волос, чтобы не лезла на глаза, как утирает слёзы тыльной стороной ладони…

Если возможность говорить с женой сквозь тысячи миль и целую жизнь не была ответом на его молитвы, то чем тогда она была?

Глава 7

Готовясь к визиту Роба и майора, Поппи отполировала всю квартиру. Ей было важно показать – всё вокруг сияет чистотой, значит, хозяйка спокойна и держит себя в руках. Мысль, что майор Хелм относится к ней снисходительно, была невыносима. Он должен был понять, она ничем не хуже него. Да, он смог сделать хорошую карьеру – и что теперь? Снова к вопросу о везении. Роб улыбнулся Поппи, когда она открыла дверь. Энтони Хелм стоял за его спиной и топтался на месте, словно собирался передумать и уйти.

Роб прошёл в комнату, оставив Поппи наедине с майором.

– Добрый день, Поппи. Рад вас видеть.

Она понимала, что это гадко, но, как только он открыл рот, из которого посыпались чрезмерно округлённые гласные, и фамильярно улыбнулся, ей захотелось дать ему тумака. Она постаралась не принимать во внимание выражение лица, с которым майор пожал ей руку, а он, в свою очередь, старался не слишком пристально рассматривать нищету обстановки. Красивые голоса завораживали Поппи; с майором Хелмом всё было в точности до наоборот. Его тон был надменным, высокомерным, а тщательно выработанное произношение злило. Поппи совсем не нравилось общаться с ним. Чем больше он говорил, тем сильнее она раздражалась, тем холоднее становилась. В свою очередь, и он, по мере разговора, чувствовал себя всё более неловко. Они были словно вписаны в порочный круг взаимного смущения, и Поппи готова была закричать: «Ради всего святого, да захлопни ты пасть!»

– Проходите, – любезно сказала она, широко открывая майору дверь в комнату.

Сняв берет, он просеменил туда и уселся там же, где и в прошлый раз. Поппи поняла, ему по душе удобство привычки.

– Кто-нибудь хочет чаю?

– Я откажусь, спасибо.

Конечно, подумала Поппи, майор Хелм не рискнёт пить из дешёвых, заказанных по каталогу чашек с трещинами отвратительный чай в пакетиках. Ей не пришло в голову, что он, возможно, просто не хочет доставлять ей неудобств. Он явно задавал тон; вслед за ним и Роб покачал головой. По складкам в уголках его рта Поппи поняла, хочет он чаю или нет, всё равно не пойдёт против течения. Эта мысль вызвала у неё улыбку. Поппи заняла своё место на диване. Теперь все были в сборе.

Поппи отметила, прежде чем начать разговор о чём-то действительно важном, майор Хелм считал необходимым рассказать обязательную часть. Не дай бог, он отклонился бы от привычного сценария. Как любой уважающий себя солдат, он боялся непосредственности и спонтанности. Спонтанность означает отсутствие плана, а значит, ведёт к неприятностям, это и Мартин бы подтвердил.

– Ну что же, Поппи, вы держитесь?

Прикусив щёку, Поппи велела себе быть милой. Майор проделал долгий путь, он собирается сказать ей что-то интересное.

– Да, стараюсь. Но это, само собой, тяжело.

Он кивнул и тут же перебил её:

– Само собой.

– Хуже всего – чувствовать себя никчёмной, бесполезной. Если бы я только могла чем-то помочь, а не просто сидеть тут и смотреть на часы…

– Конечно, Поппи, я вас понимаю, но вы сознавайте, что выполняете потрясающую работу, оставаясь сильной ради Мартина. Именно это важно для наших парней – чувствовать поддержку, знать, что им есть куда вернуться, что дома их кто-то ждёт…

Она посмотрела на Роба, ища поддержки, но тот перевёл взгляд на потолок. Будь обстоятельства другими, она, честное слово, подумала бы, что на его губах играет улыбка. Слова майора всё ещё звучали в её голове. Неужели он так и сказал: «сознавайте», «выполняете потрясающую работу»? Кем он себя возомнил – Дживсом и Вустером в одном лице?

– Я полностью с вами согласна, Энтони, но проблема в другом. Мой парень не на фронте, он не выполняет никакой потрясающей работы. Он заперт чёрт знает в какой дыре, там, я уверена, не доставляют еду в номер, и я хочу поговорить о том, как вы собираетесь вытащить его оттуда.

– Конечно, конечно.

Поппи заметила, что его кожа покрылась красными пятнами, от шеи к затылку, и истолковала это как смущение. Но Энтони Хелм уже не был смущён, он злился. Эту девчонку что, вообще манерам не учили?

– Были приняты меры, чтобы освободить Мартина, Поппи.

– Рада слышать. Какие?

– Простите?

Поппи не сомневалась, он расслышал, а теперь тянет время, повторяя вопрос. Медленно, давая ему возможность сформулировать ответ, она сказала:

– Какие меры? Какие именно меры были приняты, чтобы освободить Мартина?

Ей не давал покоя вопрос – они ведь не могли просто бросить Мартина там? Ведь не могли?

– Ну… гм… – Он складывал пальцы на уровне груди и разъединял их, только чтобы жестом подчеркнуть какую-нибудь фразу, после чего вновь возвращал в исходное положение. – Мы работаем с людьми, не связанными с воинской частью, но имеющими большой опыт переговоров, умеющими вести разведку. Они работают, не щадя себя, а их работа помогает нам составить план.

– Чудесно. Так вы говорите, эти люди, не связанные с воинской частью, могут поговорить с местными и выяснить, кто забрал Мартина и где теперь его держат?

– Совершенно верно.

– И когда же они наконец закончат говорить и примутся за дело? По моим подсчётам, Мартина держат в заложниках уже почти четыре дня, и как каждая минута для него – целая вечность. У них есть какие-то сроки?

– Сроки?

– Сроки действия.

– Нет, точных сроков нет. Боюсь, всё не так просто. – Он рассмеялся, прижав язык к середине верхней губы. Глупая девчонка.

– Прошу прощения, Энтони, но я не поняла. Объясните мне простыми словами, так, будто я туго соображаю. Скажите, какие ИМЕННО меры приняты, чтобы освободить моего мужа из плена. Думаю, мы оба знаем, что первые семьдесят два часа – решающие, и каждые сутки, проведённые в заточении, на пять процентов снижают вероятность выживания. Отсюда вывод – дела Марта не так уж хороши, и вы просто не хотите заниматься этим вопросом, верно? Гораздо лучше спихивать его на других до тех пор, пока шансы не станут совсем ничтожными, а требования – неясными, и тогда вы решите, что вообще не стоит беспокоиться о такой ерунде.

Роб прикрыл рот рукой; на этот раз Поппи точно знала, что он прячет улыбку. Поппи поняла, её безоглядная смелость произвела впечатление на сержанта. Некоторое время все трое молчали.

Наконец Энтони Хелм всё-таки решил перейти к делу, раз уж вопрос Поппи был обращён непосредственно к нему. Майор почесал переносицу, потом затылок.

– Хорошо, Поппи. Я постараюсь объяснить в доступной форме.

Настал её черёд перебивать:

– Уж пожалуйста, Энтони. Я просто хочу понять происходящее.

– Они знают, где находится Мартин, во всяком случае, где он находился вчера. Ранним утром провели операцию, разумеется, под прикрытием. Но, к моему прискорбию, она прошла безуспешно.

Сердце Поппи набухло, заняло собой всю грудную клетку. Отчаяние заслонило собой вот-вот готовую начаться панику. Март… Март… Март… Слова майора кружили в её голове, как иностранные; она понимала их, но отказывалась поверить в смысл услышанного. В глазах был туман, дыхание замерло в горле, и новый приступ боли вытянул из Поппи все силы.

– Что с Мартом? Он ранен? Его кто-нибудь видел?

– Нет. Его никто не видел, они ошиблись зданием. Либо нас неправильно проинформировали, либо его переместили в другое здание.

– И когда они собираются повторить операцию? Если они знают, где его нет, не поискать ли им, где он есть? – Её голос дрожал, вот-вот готовый сорваться в истерический крик. Майор шумно выдохнул.

– Поппи, всё не так просто. – Он старался тщательно подбирать слова, говорить доступнее, и Поппи была ему признательна. – Мы убеждены, он находится в районе пустыни Гермсир. В этом мы абсолютно уверены, поскольку патрулировали местность, и, по нашим источникам, его никуда не переместили. Мы также имеем точное представление о тех, кто держит его в плену…

Поппи взглянула на Роба. Тот едва заметно покачал головой. Она всё поняла.

– Трудность в том, что мы имеем дело с тесно сплочённой организацией; этих людей запугивают диктаторы, перед которыми они в долгу. Очень трудно выудить у них необходимую информацию, особенно после такого провала. Из-за него все забеспокоились.

Поппи думала над его словами. Проблема казалась огромной и неразрешимой.

– Я не знаю, что делать дальше. – Поппи признала свою слабость и замешательство.

Роб посмотрел ей в глаза.

– Вам и не нужно ничего делать, Поппи. Улаживать ситуацию – наша задача, а не ваша.

Поппи всё больше нравился добрый Роб.

– Спасибо, сержант. – Майор подчеркнул звание Роба, и Поппи с трудом поборола в себе желание сказать, чтоб не смел так разговаривать с её другом. Она нашла другой способ разрядить обстановку.

– Может, всё-таки чаю?

Майор Хелм натянуто улыбнулся.

– Нет, спасибо. И вообще, мне пора идти. – Он даже не обратил внимания, что Роб всё это время стоял. – Скоро увидимся, Поппи. – Его рот снова неохотно дёрнулся в ухмылке.

Поппи и Роб смотрели друг на друга. Оба чувствовали, майор ушёл, а напряжение осталось.

– Так что? Выпьете чашечку?

– Ну, если вам нетрудно… – Роб улыбнулся. Им обоим стало легче дышать. Они заполнили собой крошечную кухню. Роб говорил о работе, а Поппи ставила чайник и вытирала чашки полотенцем. Интересно, что сказал бы Мартин, увидев, как она угощает сержанта чаем и болтает с ним, как с хорошим приятелем?

– Как это они перепутали, Роб?

Он покачал головой и проглотил печенье.

– Не думаю, что они и впрямь перепутали, Поппи. Майор прав, либо разведка ошиблась, либо их разведка работает лучше нашей. Всё гораздо сложнее, чем нам кажется, каждый шаг тщательно продуман.

Ей понравилось, как он произнёс «нам кажется». Она впервые почувствовала, что они одна команда.

– Когда они предпримут новую попытку? – Поппи важно было узнать и успокоиться.

– Честно говоря, не знаю. Так много факторов – надёжность информации, загруженность специалистов, расходы…

– Расходы? – ошарашенно повторила Поппи. – Какие ещё расходы? Мы говорим о жизни Мартина – неужели она дорого обойдётся британской армии, министерству обороны, чёрт бы его побрал? Можно подумать, речь о зарплате контрактников или постройке нового самолёта! Здесь вопрос жизни и смерти! Жизни и смерти моего мужа! – Поппи со злостью рванула крышку чайника. Ей вспомнились несчётные заголовки газет: «Солдат, несущих службу в пустыне, вынуждают платить за обувь». «Слишком мало вертолётов, чтобы наш сын остался в живых», «Не хватило раций; это убило солдата в полицейском участке при осаде Ирака».

Поппи словно ударили в живот; она одновременно осознала две вещи. Во-первых, вдруг жизнь Мартина покажется недостаточно ценной? Будут ли тогда пытаться спасти его? А во-вторых, всё, что нужно – лишь средства массовой информации. Дженна, ей-богу, даже Дженна знала что-то о Терри Уэйте. А откуда? Из газет! О своём открытии Поппи решила пока никому не сообщать.

– Расходы тоже приходится учитывать, Поппи. Знаю, звучит грубо и цинично, но у всего своя цена.

– Да я понимаю, Роб. Просто не готова слышать о расценках на жизнь моего мужа.

Оба молча слушали, как в тишине кипит чайник.

– Ваши родители живут недалеко от вас? – Роб, очевидно, не читал личное дело Поппи Дэй.

– Нет. С мамой я, по правде сказать, не общаюсь. Она живёт с каким-то типом не то на Лансароте, не то на Тенерифе, а где живёт мой папочка, я не знаю, может быть, по соседству, может быть, в Тимбукту. Мы ни разу не видели друг друга. Зато у меня есть бабушка, Доротея, которая всегда была немного чокнутая, а теперь и вовсе впала в маразм, Господь её храни, старушку. Кроме неё и Марта, у меня никого нет. Я сама по себе, Роб, всегда была сама по себе.

Пока Поппи гремела чайником, Роб внимательно обдумывал её слова.

– Всё это так грустно, Поппи…

– Что именно?

– Ну, не знаю… вы всегда одна, вынуждены заботиться о себе и бабушке, ещё и Мартина рядом нет…

Ей очень хотелось ответить: «Ну что вы, Роб, это просто замечательно!», но она сдержалась.

– Вам с сахаром?

Порой лучше уходить от тяжёлых разговоров.

Утром после очередной бессонной ночи осоловелая Поппи стояла посреди лифта и смотрела на кнопки. Кто-то закрасил цифры чёрным маркером, и где какой этаж – разобрать стало невозможно. Для редких гостей этого дома – сущий кошмар, но пальцы здешних обитателей привычно тянулись к нужной кнопке, и лифт вёз домой или же навстречу хлебу, молоку и нудной работе. Содрогаясь, лифт опустился на четыре этажа вниз. Выйдя из кабины, Поппи осторожно обошла несвежую лапшу, вывалившуюся из контейнера на пол, и тут на неё налетел какой-то мужчина. Он не собирался нападать или гнаться за ней, просто его походка была чересчур бодрой. Рыжеватые башмаки так и хлопали по полу.

Он был высокого роста. Поппи отметила многослойность его одежды; может быть, он пытался сделать свою жилистую фигуру поплотнее, может быть, мёрз, а вероятно, и то и другое. На нём были тёмные джинсы и почти того же цвета короткая вощёная куртка, из-под которой виднелись зелёный свитер с V-образным вырезом, рубашка в клетку и серый шарф. Кудрявые волосы длиной до плеч не мешало бы помыть. Ещё он носил очки, вероятно, дорогие, от известного дизайнера, но очень похожие на окуляры, к которым в прошлой эпохе прилагался ридикюль, ровесник динозавров. С плеча свисала сумка, что делало незнакомца похожим на старшеклассника. Поппи стояла, не шевелясь, высоко подняв воротник пальто.

– Миссис Термит?

– Что?

– Вы – миссис Термит, верно?

– Что вам от меня нужно?

– Мне стыдно, что я отнимаю у вас время, – так он соврал ей в первый раз и, как потом выяснилось, в последний. – Меня зовут Майлз Варрассо. Я журналист, и мне хотелось бы поговорить с вами о вашем муже, о Мартине.

Она глядела на него, не зная, как реагировать. Какое странное стечение обстоятельств… и, наверное, удачное. Ей обещали, раз уж имя Мартина стало известно, значит, скоро придут и к ней. Просто это случилось раньше, чем она ожидала. Поппи подумала – вот и хорошо. Пусть люди думают о Мартине, задают вопросы, молятся за него и всей душой желают, чтобы его освободили. Тогда министерство обороны поневоле обратит на него внимание. Она решила обо всём рассказать журналисту. С её мужем нельзя обращаться, как с предметом торговли.

– Да, я – миссис Термит.

– Могу я угостить вас кофе? – Журналист поправил очки, хотя они и без того сидели как положено; это была одна из его вредных привычек, которые Поппи впоследствии сочла очаровательными.

– Я иду на работу, но, думаю, полчаса погоды не сделают, так что давайте. Здесь за углом есть кафе.

Они молча дошли до заведения, где Поппи тысячу раз завтракала с Мартином и где они с подружками выпили несметное количество чая и кофе. Поппи изучала незнакомца, быстро шагавшего рядом. Он хорошо говорил, был модно и дорого одет, с чем она легко примирилась. В уголках его очень добрых глаз собрались морщинки, как всегда бывает в таком возрасте – впрочем, его возраст Поппи не могла определить.

Их встретил Сонни – одноклассник Шерил, которого Поппи знала всю свою жизнь. Невообразимо толстый, он, как всегда, был облачён в заляпанный едой и напитками фартук и, стоя за прилавком, обслуживал посетителей.

– Привет, милая! Сто лет тебя не видел. Как ты, детка?

– Всё хорошо, спасибо, Сонни.

– Рад слышать, Поппи Дэй. Как там твой парень? Не вешает носа, не поднимает головы?

Она улыбнулась Майлзу Варрассо, а потом Сонни.

– Можно и так сказать.

Сидя за чисто вытертым столиком, Поппи и Майлз наслаждались горячим капучино. Она не знала, с чего начать разговор, но ей и не пришлось – новый знакомый оказался настоящим профессионалом своего дела.

– Почему он назвал вас Поппи Дэй?[3]

– Ну… потому что меня так зовут.

– Правда? Поппи Дэй? Потрясающе!

– Что же тут потрясающего, Майлз Варрассо?

– Ну, не знаю… такие имена запоминаются. Имя, на которое люди обратят внимание, – это хорошо. Много ли Джонов Смитов осталось в истории?

– Так… был лидер лейбористов, ещё есть такая марка пива… и разве не Джон Смит основал первое поселение в Северной Америке? Я что-то читала про него и Покахонтас…

– Согласен, плохой пример, но Поппи Дэй – шикарное имя. – Майлз улыбнулся, и в уголках его глаз снова появились морщинки. Он произносил – «шикаррррное».

Однажды Поппи спросила маму, почему её так назвали. Шерил недоумённо посмотрела на дочь, глубоко затянулась сигаретой и провела языком по передним зубам. Эта привычка возникла из-за другой – проверять, не осталось ли помады на потемневшей эмали. На носу появилась складка, которая появлялась, когда Шерил приходилось отвечать на любой вопрос, кроме: «Что будешь пить?» На него ответ был неизменным – «водди с колой»; как будто, если называть водку водди, адская смесь станет от этого похожей на коктейль. Но как бы ни называли это пойло, оно оставалось верным спасением всех алкоголиков.

Шерил глазела на дочь, будто не имела ни малейшего представления, о чём вообще речь. Поппи поняла – так оно и есть, ей-богу. Её имя всегда забавляло окружающих, вызывало бесконечные насмешки. Ей было наплевать. Она – это она, и всегда останется собой.

Выйдя замуж, Поппи, конечно, могла бы сменить фамилию, но становиться миссис Термит ей категорически не хотелось. Уж лучше Поппи Дэй. Может быть, поэтому их и влекло друг к другу. Оба знали, каково это – носить имя, которое другие считают смешным или странным. Стоило назвать его, и люди тут же переспрашивали:

– Поппи Дэй?

– Мартин Термит?

Ошарашенный собеседник замирал, подняв кверху бровь; он был уверен, что над ним шутят. С чего бы им вдруг захотелось так шутить? Поппи часто думала, как живётся её одноклассницам, имена которых никогда не переспрашивают, удивляясь и не веря. Наверное, гораздо лучше. Мартин и Поппи понимали – не важно, что думают окружающие об их именах; и без того живётся паршиво, но тут уж ничего не поделать.

Поппи посмотрела на журналиста и ничего не сказала. Ей не хотелось обсуждать имена, во всяком случае, сегодня. Незаметно для обоих между ними зарождалась дружба. Ей понравилась его увлечённость, ему – её осведомлённость.

– Сколько вам лет, Поппи?

– Двадцать два. А вам?

– Мне?

– Да, сколько вам лет, Майлз? У вас такое лицо, что не пойму – то ли вам сорок, но с виду вы моложе, то ли чуть за тридцать, но выглядите вы старше, потому что жизнь была к вам сурова.

Майлз рассмеялся.

– Вы совершенно правы. Я имею в виду второй вариант. Мне тридцать три, но, как видите, паршивая еда, бессонные ночи, слишком много кофе и дрянных сигарет… в особенности, дрянных сигарет. – Он жадно пил кофе, не видя противоречия между поглощением напитка и предыдущим утверждением.

– Так вы и до старости не доживёте, Майлз.

– А кто сказал, что я собираюсь дожить до старости?

– Хм… ну, может быть, вы и не собираетесь. Просто мне кажется, никто не хочет умереть, когда время ещё не пришло, когда они ещё не успели… По-моему, хуже всего, если смерть приходит внезапно, без предупреждения.

– Что же они не успели?

– Ничего не успели! Узнать как можно больше нового, вырастить детей, сделать их жизнь надёжной и безопасной. Посмотреть мир… может быть, даже изменить его.

– Боже правый, я не готов предаваться таким сложным рассуждениям до завтрака!

– Майлз, я думаю, мы оба понимаем, что так жить неправильно. – Она улыбнулась ему, давая понять – ей известно всё то, что известно ему, и она не боится об этом говорить.

– Вы знаете, почему я хочу поговорить с вами о Мартине?

– Да.

– Хорошо. Отлично. – Он с облегчением выдохнул, прежде чем продолжить. – Я могу задавать вам вопросы, Поппи? Обещаю, что бы я ни написал, сначала посоветуюсь с вами. Хорошо?

– Да, наверное. Всё это для меня так ново.

– Понимаю. Не могу представить, как вам тяжело.

– Да, все так говорят.

– Какой он, Мартин?

– Какой он? Трудно описать кого-то, кого знаешь очень хорошо, правда? Когда я думаю о Марте, в моей памяти всплывает тысяча тысяч образов, и я не могу выбрать из них один. Я вижу его в разных местах, во всевозможных ситуациях. Как будто передо мной россыпь крошечных фотографий, и у каждой свой взгляд, своё выражение лица. Он метр семьдесят три ростом; по-моему, достаточно высокий. В детстве у него были очень светлые волосы, когда он стал подростком – просто светлые, сейчас, в двадцать два – светло-каштановые. Мне кажется, в старости он будет рыжим, с небольшой сединой. Такие мысли вызывают улыбку. Я-то знаю, все мы проходим полный цикл – начало, середину и конец. Он крепкий. Знаете, бывают такие мужчины, плотные. Моя мама говорила, если в Марта въедет девяносто седьмой автобус, ещё неизвестно, кому будет хуже. Вот глупая корова! У него сломан нос, с детства. Носы сами по себе не ломаются, правда? В детстве кто-то сломал ему нос – это куда вероятнее. Он мне не сказал, как такое случилось, но мне кажется, причиной тому его отец. Исправлять нос Март не стал, так и ходит, как боксёр. Это забавно, потому что он ничуть не похож на боксёра. Он очень добрый, милый и чудесный, и мухи не обидит, разве только придётся, принимая во внимание его занятие, ну и вообще…

Майлз кашлянул, пытаясь вежливо сформулировать просьбу не углубляться в детали – у них не целый день впереди. Но Поппи, заметив, как он ёрзает на стуле и кашляет, сама всё поняла.

– У меня такое предложение – может быть, вы расскажете мне, что вам известно о ситуации, в которой сейчас Март, а я дополню? – Её голос был уверенным.

Майлз удивился и обрадовался, когда Поппи решила взять всё в свои руки; он-то полагал, его сочли интеллигентом, далёким от её проблем. Расстегнув сумку, он задумался, пытаясь понять, что она за человек – наивная девочка, не понимающая до конца, в какую ситуацию попал её муж, или сухая безучастная особа. От этих размышлений его брови сложились домиком. Если она наивна, то не знает, какое значение может иметь распространение информации такого уровня; если же она человек беспринципный, возможно, её интересует только личная материальная выгода.

Поппи словно прочитала его мысли.

– Конечно, я весьма поверхностно понимаю происходящее, Майлз. Но я знаю, чего хочу от нашего разговора. Последние несколько дней я только об одном и думаю – пока я не вмешаюсь, этот вопрос будет решаться куда медленнее, чем хотелось бы мне. Знаю, дела могут ухудшиться, прежде чем пойдут на поправку, но, по крайней мере, я хоть что-то попытаюсь сделать.

Майлз кивнул. Она ответила на его вопрос. Он недооценивал эту девушку; она оказалась умной и проницательной.

– Ну что же, я начну?

Поппи кивнула. Он вынул из сумки дешёвый блокнот на пружине, откинул картонную обложку, которую украшали узоры – беспорядочные линии, круги и пятна, напомнившие Поппи витиеватые татуировки маори. Ручку Майлз держал на манер сигареты, сознательно или бессознательно выдавая желание курить; может быть, поэтому он говорил так быстро. Он читал свои записи, ни о чём не умалчивая. В животе у Поппи всё сжалось, внутренности словно перевернулись. Он знал больше неё, больше, чем ей хотелось бы узнать. Это было ужасно и вместе с тем завораживало. Ей хотелось слушать его рассказ, хотелось выяснить всё, что известно ему, – и в то же время совсем не хотелось.

Надув и снова сдув щёки, словно выпустив дым, Майлз затараторил:

– Так, ну что мы имеем? Боевую вылазку в поддержку американского патруля под кодовым названием «Криптонит». Зона действий – пустыня Гермсир, провинция Гильменд. Это было… четыре дня назад. Двоих схватили, оба – британцы. Аарона Сазерби убили, обезглавили и подбросили тело и голову к воротам лагеря. Свидетели сообщают, что второго солдата, по имени Мартин, взяли в заложники, сильно избили при взятии в плен, но, возможно, оставили в живых. Засунули в багажник машины и увезли в жилой район провинции. Нам известно – это ОЗМ; попытка освободить заложника провалилась, и на данный момент других попыток спасения не планируется. Переговоры оказались неудачными, и всё пошло наперекосяк.

Он снова выдохнул и посмотрел на Поппи. По выражению его лица она поняла, что он забыл, с кем разговаривает, и только теперь понял, что сообщил краткую информацию не своему коллеге, а жене «второго солдата, по имени Мартин, которого взяли в заложники, сильно избили, но… возможно, оставили в живых… засунули в багажник машины…»

– Вам плохо, Поппи? Я думал, вы знаете… простите, если…

– Всё хорошо, Майлз. – Она пыталась сосредоточиться на разговоре, но все мысли занимал образ обезглавленного Аарона Сазерби. Она представила его улыбающееся лицо, которое видела в углу экрана, его голову отдельно от тела. Если они такое сотворили с Аароном, что они могут сделать с Мартином? Её ноги тряслись, и от этого дрожал стоявший на столе соусник в форме помидора. Самообладания и уверенности в себе как не бывало; они сменились ужасом. «Сильно избили… засунули в багажник машины…» – Майлз говорил о её муже, это случилось с её Мартом. Поппи вспомнила, как он, совсем юный, громко смеясь, пил пиво в парке, и вдруг пена полилась у него из носа.

Как вышло, что весь этот кошмар произошёл с Мартином?

– Поппи, вы точно хорошо себя чувствуете? Вы так побледнели…

Она с большим трудом сдержалась и не ответила: «Нет, кретин».

– Я просто устала. Сказываются последние несколько дней.

– Так что, я изложил суть или что-то упустил? Вы можете что-то добавить к моему рассказу?

Поппи громко рассмеялась и фыркнула в капучино совсем по-поросячьи; весьма неженственно.

– Что смешного я сказал?

– Прошу прощения, Майлз; просто мне нечего добавить. Вы знаете об этом гораздо больше меня.

– Я хочу завтра опубликовать статью, Поппи. Как вы на это смотрите?

– По-моему, отличная идея. – Ей не пришло в голову просматривать материал перед публикацией или советоваться с кем-нибудь. Зачем?

– Вы не против, если напечатают вашу фотографию?

– О господи, да у меня их нет. Терпеть не могу, когда меня фотографируют.

Майлз был ко всему подготовлен.

– Ничего страшного, я могу сфотографировать вас прямо сейчас. Сначала покажу вам. – Он достал маленький цифровой фотоаппарат и нажал на кнопку, а потом повернул к ней экран. – Ну, как?

Поппи смотрела на девушку, отдалённо напоминавшую её саму, но сильно исхудавшую, с тёмными кругами под глазами и с выражением страха и крайнего измождения в глазах.

– Хорошо, – сказала она, нимало не заботясь, куда попадёт эта фотография и что из этого выйдет.

– Могу я задать вам вопрос, Поппи?

– Конечно.

– Что бы вы сказали людям, которые держат Мартина в заложниках, если бы могли обратиться к ним прямо сейчас?

Она обдумала свой ответ. Настал её черёд говорить честно, не смягчая слова.

– Я сказала бы: пожалуйста, отпустите его. Всё происходящее не имеет никакого отношения к нему, к нам. Я хочу, чтобы он вернулся домой, на родину. Не надо вмешивать его в это. Он даже не знал, где находится Афганистан. Он просто хотел лучшей жизни для нас, поэтому и пошёл в армию. Я всегда считала это ошибкой.

С минуту Майлз смотрел на неё.

– Спасибо, Поппи Дэй.

– Всегда пожалуйста, Майлз Варрассо.

– Вот моя визитка. Я хочу, чтобы вы доверяли мне, Поппи.

– Я вам доверяю.

Он улыбнулся.

– Звоните, если вам что-нибудь понадобится или просто захотите поговорить – о чём угодно.

– Хорошо. Спасибо, Майлз.

Они поднялись, собираясь уходить, и Майлз повернулся к Поппи.

– Если бы они хотели убить его, Поппи, они уже сделали бы это, поэтому не беспокойтесь, вы получите своего мужа живым и невредимым.

Она улыбнулась в ответ на такой прогноз. Ей очень, очень хотелось верить, и в этот момент она действительно поверила.

Глава 8

Поппи думала, что громкий стук ей только снится, но нет, кто-то и впрямь молотил кулаками в дверь. Сквозь щель почтового ящика раздался крик Дженны:

– Господи, Поппи! Открой! Это я!

Сердце Поппи заколотилось; она в пижаме выбежала в прихожую, стряхивая остатки сна, на ходу просовывая руки в рукава халата. Повернула засов, открыла дверь.

– Боже правый, Джен, что стряслось?

– Господи, Поппи! – больше Дженна не могла вымолвить ни слова, лишь развернула газету с красным заголовком на первой полосе, сунула её под нос подруге и застыла, согнувшись пополам, держа руки на бёдрах, пытаясь отдышаться.

С первой страницы на Поппи смотрело её собственное лицо, почти в натуральную величину!

Поппи Дэй умоляет вернуть ей мужа!

Дальше шёл шрифт поменьше:

На Ближнем Востоке продолжается наша безрезультатная борьба, показанная здесь глазами жены двадцатидвухлетнего Мартина Термита, солдата Королевского полка принцессы Уэльской. Террористическая организация Зелгаи Махмуда (ЗМО) держит его в заложниках в Афганистане. Миссис Термит, известная как Поппи Дэй, подчёркивает – до того как пойти в армию, её муж не знал даже, где находится Афганистан. Вот так работает британская армия – отправляет наших мальчиков в места, которые они не смогут показать на карте. Вот что говорит двадцатидвухлетняя Поппи Дэй, парикмахер из Уолтемстоу (Ист-Лондон): «Пожалуйста, отпустите его. Всё происходящее не имеет никакого отношения к нему, к нам. Я хочу, чтобы он вернулся домой, на родину. Не надо вмешивать его в это. Он даже не знал, где находится Афганистан. Он просто хотел лучшей жизни для нас, поэтому и пошёл в армию. Я всегда считала это ошибкой».

Министерство обороны отказалось комментировать её слова. Пожалуй, оно может лишь повторить слова Поппи Дэй: «Всё происходящее не имеет никакого отношения к нам…»

Потом рассказывалось, как Мартина взяли в заложники, и детально описывалась гибель Аарона. Поппи подумала о его жене, маленьком сыне. Не нужно бы им знать таких подробностей.

Поппи посмотрела в испуганное лицо Дженны.

– Господи, Поппи!

– Да, ты это уже говорила, Джен.

– Теперь все узнают, и у тебя не будет ни минуты покоя! Я так за тебя волнуюсь! Даже больше, чем раньше, а ведь раньше, знаешь ли, тоже сильно волновалась.

Поппи улыбнулась.

– Уверена, никто и внимания не обратит, Джен. Все люди заняты своей жизнью, и…

Её прервал дребезжащий звонок в дверь. Поппи потуже затянула халат. На пороге стоял Роб.

– Доброе утро, Роб.

– Поппи! – строго сказал он.

– Что?

Он посмотрел на неё; в его взгляде читалось разочарование. В мгновение ока она поняла, каково это – иметь отца, и каково обмануть его ожидания. Ей даже захотелось спеть Робу выученный гимн, но, наверное, он бы не спас ситуацию.

– Полагаю, вы видели статью? – Голос сержанта был невыразителен.

– Да, только что.

– Когда вы говорили с ним?

– Вчера… вчера утром.

– Ничего не сказав мне?

– Я… я не…

Он покачал головой. Поппи стало очень стыдно, как непослушному ребёнку, пойманному за рисованием на стене.

– Вот именно, Поппи, «вы не». – Роб пробежал глазами статью, ища, не упустил ли чего-нибудь, не истолковал ли неправильно. – Вы именно это сказали, Поппи? Точно?

Поппи быстро отвела глаза.

– В общем-то, да. Я имею в виду, здесь указано, что я сказала, но не указано, как я это сказала, если это имеет значение.

Роб молчал.

– Мне это показалось хорошей идеей, Роб.

– Что вам показалось хорошей идеей?

– Попасть в газету. Я вспомнила Терри Уэйта и того, второго, с длинной бородой, которого девушка бросила. – Она дословно повторила весьма сомнительный краткий пересказ Дженны.

Роб снова покачал головой. Хоть бы он перестал ею качать! Поппи чувствовала себя полной дурой, не уловившей сути и провалившей весь план.

Закрыв глаза, он пальцами пригладил усы.

– Поппи, пообещайте мне больше ни с кем не говорить и ничего такого не делать, не посоветовавшись сначала со мной… с нами. Хорошо?

Она молча кивнула, не глядя на Роба. Обманывать его не хотелось, а стопроцентной уверенности, что получится сдержать обещание, не было.

И голос, и слова Дженны вернули Поппи к реальности. Подруга воскликнула:

– Блин, Поппи! Нельзя, чтобы Доротея увидела!

– Блин! Точно, Джен!

Поппи метнулась в ванную, натянула джинсы и толстовку, которые собиралась закинуть в стиральную машину. Обуваться не стала, можно пойти и в тапках.

– Прошу прощения, Роб, но мне нужно пойти и удостовериться, что газету не видела моя бабушка. Можете подождать меня здесь, я быстро.

– Хорошо, подожду. – Роб снова покачал головой, как бы желая сказать: Ну что ты наделала?»

Да, он в самом деле вёл себя как её отец. Во всяком случае, как её воображаемый отец. Поппи улыбнулась; ей это показалось милым.

Она за несколько минут добежала до «Непопулярки». Вряд ли бабушка увидит новости о Мартине по телевизору, если, конечно, Зелгаи Махмуда не пригласят на программу «На старт! Внимание! Готовим» или он не решит помочь Джейми состряпать пасту. Тогда он, может быть, и окажется в поле зрения Доротеи. Но каждое утро старушка пожирала глазами газеты так же жадно, как кукурузные хлопья.

Подушечки пальцев ног болели; без твердой подошвы оказалось не так-то легко бежать по тротуару. Поппи неслась по тропинке к санаторию, когда одна из дочек мистера Вирсвами открыла дверь. Сколько у него дочек, Поппи не знала; она видела, по меньшей мере, четырёх. Удивительно, все они были неописуемыми красавицами – чистая кожа, блестящие волосы, отличные зубы, – тогда как ни мистера Вирсвами, ни его жену бог красотой не наградил. Хотя, может быть, миссис Вирсвами была стройной и грациозной, пока не стреляла маленькими Вирсвами, как из пулемёта, и не сидела целый день на жирной заднице в блестящем «мерседесе», грызя орехи кешью, пока супруг колесит по всему Ист-Лондону и проворачивает финансовые сделки. Кто знает?

– Доброе утро, Поппи Дэй!

– Доброе утро, не то Барика, не то Биниш, не то Бисма, не то Батул!

Девушка закатилась серебристым смехом и перекинула через плечо пышную волну сияющих длинных волос. Поппи знала их имена, могла расставить их по старшинству, но так и не запомнила, какую девушку как зовут.

– Я – Бисма!

– Я так и знала! – со смехом ответила Поппи, уже спеша по коридору. Ну да, конечно, прекрасная, счастливая Бисма, похожая на супермодель, Бисма, отец которой молится на неё. Повезло же!

Было неописуемо приятно увидеть бабушку роскошно одетой. Конечно, на ней не было мехов и кашемира, украшенного нитками жемчуга; под роскошной одеждой имелась в виду чистая. Чистые блузка и кофта, подпоясанные гибким ремнём брюки… Доротея выглядела просто идеально! Обычно Поппи видела бабушку вечером, когда её одежда и волосы напоминали палитру художника. Старушка словно была магнитом, притягивающим остатки пищи и грязь; прежде чем лечь спать, она умудрялась перемазаться во всём, от омлета и подливки до варенья и горячего шоколада.

Поппи всегда хотелось сложить бабушкин наряд в сумку и номинироваться с ним на премию Тёрнера. Она назвала бы эту работу «В меню сегодня всё». Искусствоведы со всего мира изумятся оригинальности её произведения и будут спрашивать – как Поппи создала такой шедевр альтернативного жанра, и с какими материалами она предпочитает работать? Она ответит им:

– Источник моего вдохновения – Доротея Дэй, которая мочится в штаны и убеждает всех в своём родстве с Джоан Коллинз. Что же касается материалов, я выражаю благодарность мистеру Вирсвами за продукты, купленные со скидкой в супермаркете, которыми он пытается отравить вышеупомянутую Доротею.

Да, приятно было увидеть её такой чистенькой, наконец-то похожей на любимую бабушку, а не на чокнутую старушку, которая потеряла расчёску и весь день гоняла по парку голубей.

– Доброе утро, бабуля!

– А, Поппи Дэй! Как я рада тебя видеть!

– И я тебя! Ты сегодня такая весёлая, что за повод?

– Ох, Поппи Дэй, надо чаще радоваться, потому что жизнь так коротка!

– Это точно, бабуля. – Поппи задумалась, что делать дальше, как оградить бабушку от ужасной газеты. Из ниоткуда появился Натан с завтраком на подносе. Свежий номер газеты был зажат у него под мышкой. Его появление послужило Доротее сигналом.

– Поппи Дэй, я хочу тебя кое с кем познакомить…

Дальше последовал привычный ритуал. Натан вымученно улыбнулся Поппи, пытаясь понять, что дикая жестикуляция и страшные глаза – просьба не разворачивать свёрнутую в трубочку газету. По счастью, она не досталась адресату.

Когда Поппи вернулась домой, Дженна и Роб вовсю болтали, как старые друзья. Она рассмеялась – таких непохожих существ с таким разным жизненным опытом нужно было ещё поискать, но Поппи оказалась связующим звеном, и вот они пили чай и обсуждали всё на свете. Ей удалось услышать обрывок их беседы.

– А вам случалось убивать? – Глаза Дженны расширились от волнения. Роб помолчал, обдумывая ответ, наконец сказал:

– Скажем так… я убивал только тех, кто этого заслуживал. – Уточнять он не стал. Дженна клюнула на удочку.

– Чем же они это заслужили?

Даже Поппи ощущала любопытство подруги, смешанное с ужасом от предвкушения ответа.

– Ну, совершали разные ужасные вещи – не в ту сторону мешали мой чай, угощали ванильным печеньем вместо шоколадного…

Дженна громко, безудержно расхохоталась.

– О господи, да вы меня разыграли! Я почти поверила. Я думала, вы сейчас расскажете какую-нибудь ужасную военную историю или ещё что-нибудь.

Поппи вошла в дверь, и Роб улыбнулся.

– Катастрофа миновала? – Его тон был мягким, значит, он уже не сердился на неё за статью.

– Да, слава богу. Я перехватила газету у Натана.

– Вот и хорошо, подружка! – обрадовалась Дженна. – Ой! Тебе тут звонил какой-то тип, хочет, чтобы ты немедленно перезвонила. Сказал, что это очень важно!

– Ну ладно. А что за тип, Джен?

Дженна посмотрела на Роба.

– Что за тип, Роб?

Такова была Дженна; забыла, кто звонил, но зато запомнила, что это очень важно. Хорошо, Роб восполнил пробел:

– Том Чеймберс, член местного парламента.

– И чего же он хочет?

– Увидел статью, – продолжал Роб, – и как член местного парламента интересуется, может ли чем-нибудь вам помочь.

– Это хорошо, да? – Поппи всё ещё надеялась, что её действия приведут к хорошему результату.

– Может быть, Поппи, только ни на что не соглашайтесь, не посоветовавшись со мной, хорошо?

– Простите меня, Роб. За эту статью и… вообще.

Он покачал головой, пальцами пригладил усы.

– Вы ни в чём не виноваты, Поппи. Виноват я, потому что не объяснил вам всё как следует. Боюсь, вас одурачили. Многие журналисты – умелые манипуляторы, они знают своё дело куда лучше вас. Им известно, как выудить из вас информацию, которую они хотят услышать.

Она лишь кивнула в ответ. Не могла же она сказать, что Майлз Варрассо встретил достойного собеседника в её лице!

Пройдя в прихожую, Поппи набрала записанный на бумажке номер, не сомневаясь, что попадёт на автоответчик, многоканальный телефон или, в крайнем случае, секретаря. Но на другом конце провода она услышала громкий, чёткий мужской голос. Незнакомец ответил сразу, не дав ей времени собраться с мыслями и обдумать, что сказать. Она боялась показаться полной дурой.

– Да, я вас слушаю? – Собеседник был несколько нетерпелив.

– Это Поппи… то есть Поппи Дэй. Вы звонили, а я не смогла подойти. – Она съёжилась от страха. Много ли на свете Поппи, до которых он пытался дозвониться в последние полчаса?

– Ах, да! Поппи Дэй! Я так рад, что вы перезвонили!

Он слишком сильно подчеркнул частицу «так», и Поппи сразу поняла, с кем имеет дело. Судя по голосу, собеседник был очень-очень шумным и очень-очень импозантным; с такими она всегда чувствовала себя неловко. Эти черты характера были свойственны членам тайного общества, в которое Поппи никак не могла попасть. Девчонки вроде Гарриет выходили замуж за подобных типов.

– Я тоже. – Поппи снова съёжилась, осознав, что такой ответ в идиотизме ничуть не уступает привычному «хорошо».

– Я звонил, Поппи, чтобы, во-первых, подбодрить вас в такие тяжёлые времена. Как вы держитесь?

Как она держится? С большим трудом она держится. Но так отвечать на вопрос было бы не слишком вежливо.

– Хорошо. – Поппи зажмурилась и закусила нижнюю губу.

– Превосходно, это просто превосходно. Во-вторых, я хотел поинтересоваться, может быть, вы не против встретиться, обсудить, как идут дела, и удостовериться – мы делаем всё, что можем, лишь бы вернуть вашего мужа домой?

Его слова звучали в её ушах чудесной, завораживающей музыкой. Он был таким деловым, таким уверенным в себе – разве могло у него что-нибудь не получиться? Он произнёс волшебные слова: «вернуть вашего мужа домой». Какое прекрасное сочетание… Поппи было наплевать, что в её голосе слишком уж много радостных эмоций.

– Да! Да, встретиться – отличная идея, спасибо вам большое. Я буду благодарна за любую помощь. – Она надеялась, что Роб не слышит её вероломную речь.

– Превосходно. Превосходно. Вот что, у меня сегодня приёмный день, и я вполне могу уделить вам час. Как вам такой вариант?

Поппи ни минуты не сомневалась в ответе. Как ей такой вариант? Да это же просто изумительно!

– Отлично. Спасибо, мистер Чеймберс. Я очень вам признательна. – Поппи съёжилась в очередной раз. Как ей к нему обращаться? Сэр? Ваше превосходительство?

– Прекрасно. Превосходно. Увидимся в моём кабинете, на главной улице, скажем… в четыре?

– В четыре? Да, давайте.

– Превосходно. И вот ещё что, Поппи. Называйте меня Томом.

– Хорошо. Спасибо, Том.

Щёлк – и связь прервалась. Так в жизни Поппи появился новый приятель, Том, который был очень богатым, очень деловым, любил говорить «превосходно», даже если это слово совершенно не подходило под ситуацию, и хотел ей помочь. Всё остальное Поппи не интересовало. Он мог говорить любые слова на любом языке – главное, чтобы помог вернуть Мартина домой. Больше ничего не имело значения.

Время пролетело быстро. Поппи не задавалась вопросом, что надеть, но, уже придя по адресу, подумала – надо было одеться понарядней. Входная дверь была выкрашена тёмно-зелёным. Такой нейтральный цвет, наверное, выбрали специально, чтобы совету не приходилось её перекрашивать после каждых выборов. Тщательно отполированная табличка гласила:

Том Чеймберс,

член парламента от консервативной партии

Уолтемстоу-Ист

Поппи нажала на кнопку звонка. Дверь тут же загудела и приоткрылась.

Глазам девушки предстала деревянная лестница – крутые ступени, сияющие медные перила. В воздухе витал аромат «Брассо».[4] Поппи поднялась наверх, где располагались два кабинета, справа и слева. Она заглянула в дверь слева, но из-за двери справа тут же раздался громовой голос – можно даже сказать, за её спиной. Его мощь и сила поражали.

– А, вы, видимо, Поппи! Проходите, проходите! – Том обрадовался ей, как старой подруге; такое поведение успокаивало и в то же время заставляло нервничать, ведь если бы он обращался с ней как с незнакомкой, она знала бы, как себя вести, но необузданное дружелюбие человека, которого она видела впервые в жизни, смущало.

Стоя в дверном проёме, он подал ей руку, чтобы провести в свой кабинет – довольно необычный, нечто среднее между приёмной врача и библиотекой. Поппи всегда восхищало умение богатых людей подбирать вещи, а потом искусно раскладывать их на дорогих столах так, чтобы каждая казалась бесценным артефактом, унаследованным от предыдущих поколений. Но попробуйте в том же стиле оформить муниципальную квартиру – то, что получится, будет скорее напоминать мусорную свалку или багажник машины, чем художественный беспорядок.

У окна стоял большой деревянный стол; книжные полки, развешанные по всей комнате, были уставлены тяжёлыми книгами в солидных кожаных переплётах. На стенах висели огромные картины, а расстояние между ними заполняли маленькие. В целом кабинет напомнил Поппи старинный замок, только в уменьшенном виде.

Сам Том Чеймберс оказался именно таким, как она и представляла, разговаривая с ним по телефону. Тёмно-синий в полоску костюм, бледно-розовая рубашка, синий галстук. Том начинал лысеть; оставшиеся волосы, чересчур длинные, откидывал с широкого лба назад. Губы не могли прикрыть огромных зубов, и это придавало его лицу нечто лошадиное. На мизинце левой руки блестел большой золотой перстень с печатью наподобие тиснёного герба. Поппи решила, что Чеймберсу за сорок, ближе к пятидесяти.

– Ну, Поппи… – Он серьёзно посмотрел на неё. Она не поняла, спрашивает он или начинает речь, и промолчала. Обычно люди впервые произносили её имя как вопрос: «Поппи Дэй?», убеждаясь, что не ослышались; к такому она привыкла. Но обычно, когда задают вопрос, его выделяют интонацией, идущей вверх; так становится понятно, что это именно вопрос. Но, конечно, это не относится к жителям Бристоля – там в конце предложения интонация в любом случае идёт вверх. Поппи подумала, если она когда-нибудь поедет в Бристоль, то, наверное, станет отвечать на любую обращённую к ней фразу, пока не разберётся. Словом, она раздумывала надо всем этим, особенно над тем, почему интонация Тома не пошла вверх, но её имя всё равно прозвучало как вопрос, а он тем временем продолжил разговор.

– Как вы держитесь?

Это уж точно был вопрос. Она с большим трудом сдержалась, чтобы не сказать: «Вы уже спрашивали по телефону».

– Спасибо, хорошо. Но мне будет лучше, если я буду занята делом и если буду уверена, что моему мужу помогают вернуться домой. – Поппи рассчитывала, что её слова подтолкнут Тома к действию, дадут возможность изложить ей свой план или, по крайней мере, некоторые соображения.

– Превосходно, да. Превосходно.

Опять «превосходно» – совсем не к месту! Недоумённо глядя на него, Поппи внезапно поняла, что разочарована в нём из-за его манеры говорить, и надежда, что он поможет вернуть Мартина домой, преждевременна, если вообще имеет основания.

– По-моему, статья получилась очень хорошая. Мне нравятся ваша прямота, ваша смелость, вы не побоялись описать происходящее как есть. Занятная статья, просто превосходная.

Уж не считает ли он автором саму Поппи?

– Ну, я всего лишь поговорила с Майлзом Варрассо, журналистом, а он всё это сформулировал. От меня здесь мало что зависело.

– Безусловно, безусловно, но всё равно статья очень убедительная. Молодец, молодец.

Сама не зная почему, Поппи ответила «спасибо», словно в том и впрямь была её заслуга.

Повисло неловкое молчание, пока Том наконец не нарушил тишину:

– Когда вы в последний раз виделись с Аароном, Поппи?

– Простите? – Вынуждая его повторять вопрос, она отнюдь не тянула время. Она надеялась, что неправильно расслышала слова члена парламента от Уолтемстоу-Ист.

– Когда вы в последний раз виделись с Аароном?

Медленно, подбирая слова, она ответила:

– Я не виделась, я вообще не общалась с Аароном.

– Не общались? Вы имеете в виду, с тех пор как он отправился в Афганистан? – Казалось, Чеймберс совершенно сбит с толку. Чуть позже Поппи поняла, что так оно и было.

– Нет… вообще никогда.

– Но ведь вы не хотите сказать, что не общались с ним с тех пор, как вышли за него замуж?

– Нет. Я хочу сказать, что никогда не общалась с Аароном и не выходила за него замуж. Я – жена Мартина, Мартина Термита.

Том пробежал глазами статью – газета, неразвёрнутая, лежала на пресс-папье. Отрешённо посмотрев на Поппи, почесал в затылке.

– Ах, да… верно, Мартин… превосходно. А кто тогда Аарон?

Поппи закусила губу, не находя ответа. Внезапно вспомнились слова Майлза Варрассо, жёсткие, резкие, идеально описывающие происходящее.

– Ситуация такова, Том: два солдата, британца, попали в заложники террористической организации, внезапно напавшей на патруль в провинции Гильменд в Афганистане. Одного, Аарона Сазерби, убили, обезглавили и подбросили его тело и голову к воротам лагеря. Второго, Мартина, моего мужа, взяли в заложники. По словам свидетелей, его сильно избили при взятии в плен, но, возможно, оставили в живых. Нам известно, что в заложниках его держит ОЗМ, на данный момент – в районе пустыни Гермсир…

Чеймберс уставился на Поппи, не в силах сказать ни слова. Она не собиралась ни грубить, ни оскорблять его, но разозлилась – больше того, она пришла в бешенство! – от того, что он предложил помочь ей, а сам даже не знал, кто её муж, не говоря уже о ситуации в целом. Ну что за кретин!

Когда он наконец заговорил, всё стало понятно. Том Чеймберс оказался ничтожным политиком, мелкой сошкой, и он ничем не мог помочь Поппи в её беде.

– Ну… это превосходно…

– Что именно?

Он снова растерянно посмотрел на неё.

– Простите?

– Что из услышанного вами превосходно, Том?

– Что? – Он зажмурил глаза и прикрыл верхней губой огромные зубы, пытаясь понять смысл разговора.

Поппи решила быть снисходительнее – не то чтобы она пожалела своего собеседника, просто поняла – мозгов на интеллектуальную дуэль ему не хватит, как ни прискорбно.

– Может быть, начнём сначала, Том? Хорошо?

Он кивнул, едва ли не благодарный.

– Я буду благодарна за любую помощь, лишь бы мой муж вернулся домой. Я согласна на любые условия. Не знаю, что для этого нужно – чтобы всё происходящее получило огласку, или чтобы нужные слова достигли нужных ушей, но я готова идти до конца, готова взаимодействовать с вами и вашей партией, если это поможет спасти Мартина. Понимаете, Том?

Он кивнул. Поппи решила, что он понял, и продолжала:

– Ну, а вы чего от меня хотите? Мне показалось, вы так заинтересованы в нашей встрече…

– Ну… да, я был…

– А теперь, когда мы встретились, уже не так заинтересованы, верно?

Он скорчил гримасу, стараясь не засмеяться – вдруг и смех здесь неуместен? Бедный Том.

– Что вы, Поппи… хотя вы, конечно, совсем не такая, как я ожидал.

– А чего вы ожидали? – заинтересовалась она.

– Не знаю… не думал, что вы такая… боевитая…

– О-хо-хо… тем, кто здесь вырос, Том, лучше быть боевитым. Боевитость – ценное качество, если главная задача – выжить.

– Я не знаю никого, кто здесь вырос.

Это немало насмешило Поппи. Вот так член парламента!

– Само собой. Зачем вам их знать?

Он уставился на неё, всем своим видом выражая полное недоумение.

– Ну так вот. Я уже спрашивала, Том, чего вы хотите от нашей встречи?

Чеймберс слегка покраснел, и стало ясно – он собирается говорить правду.

– Я подумал, Поппи, если вы против такого распределения, если подчёркиваете, как неподготовлен был ваш муж к армии, может быть, вы скажете пару слов в поддержку нашей деятельности… политической. Я имею в виду, те, другие, отправили туда наших мальчиков, устроили весь этот кровавый кошмар, и всё станет только хуже, раз уж этот несчастный случай остался без внимания…

Поппи ухмыльнулась. Их называют «нашими мальчиками», когда нуждаются в поддержке; потом, когда эти мальчики, больше не нужные армии, будут жить на пособие, их назовут изгоями общества. Да уж, несчастный случай – это он хорошо сказал.

– Ладно. Предположим, я соглашусь сказать пару слов в поддержку вас и вашей деятельности – политической. А чем вы, в свою очередь, поможете мне?

Он наклонился вперёд, неловко захихикал.

– Доброта, Поппи, всегда получит свою награду. Думаю, наилучший вариант для вас – поговорить с премьер-министром. Этого я организовать не смогу, но постараюсь повлиять на министра иностранных дел, моего приятеля по Итону – он на год старше, мы с ним хорошие друзья, играли в команде регби в первом составе. Он вам подскажет, как быть.

– Отлично.

Снова недоумённый взгляд.

– Что отлично?

– Предлагаю вам сделку, Том. Вы поможете мне связаться с министром иностранных дел, а я сделаю всё, что вы скажете. Хотите, даже пройдусь по Хоу-Стрит с рекламным щитом, а слоган напишете какой угодно.

– Превосходно. Просто превосходно. Я обо всём позабочусь, Поппи.

– Прекрасно, просто прекрасно, Том. Мой номер у вас есть, так что звоните.

– Будет сделано, Поппи.

Она поднялась, собираясь уходить.

– Поппи!

– Да, Том?

– Можно вопрос?

– Выкладывайте! – Она была больше уверена в себе, чем этот человек, которого она не сразу оценила по достоинству.

– Где находится Хоу-Стрит?

– Что ты о себе возомнила, юная леди?

– В каком смысле – что возомнила?

Иногда Доротея с первой же минуты начинала искать ссоры с внучкой. Сегодня был как раз такой вечер.

– Ты прекрасно знаешь, в каком смысле, Поппи Дэй. Я не такая дура, знаешь ли.

– Я знаю, что ты не дура.

– Вот и хорошо, потому что я совсем не дура.

Некоторое время обе молчали, настраиваясь на нужный лад, думая, как продолжить разговор. Порой, когда Доротея была в дурном настроении, Поппи удавалось отвлечь её, сменив тему или рассказав какую-нибудь забавную историю. Но бабушка нарушила молчание первой, не дав сбить себя с толку чепухой:

– Можешь ничего не говорить, миссис Хардвик уже всё мне рассказала.

– Что же тебе рассказала миссис Хардвик? – спросила Поппи равнодушно, будто и не было никаких новостей.

– Про тебя в газете.

– И что же пишут про меня в газете? – удивилась она как можно искреннее, думая при этом – ну что за дерьмо! Почему ей не пришло в голову отобрать газеты у всех обитателей «Непопулярки»? Она старалась ничем не выдать своего волнения. Пока не выяснится, что именно известно Доротее, нет никакого повода для паники. Но мысль о новостях, которые могут взволновать или напугать бабушку, тревожила и злила.

– Мне сказала миссис Хардвик, что ей сказал сын, что он видел тебя в газете, Поппи Дэй, и я ей верю. Он ходил в гимназию, он умный мальчик.

– Не сомневаюсь.

– Мне плевать, что ты скажешь. Я уже поняла, куда ты катишься.

– И куда же?

– Ты станешь как твоя мать, будешь играть в фильмах, да? Да?

Поппи не знала, что ответить любимой бабушке, которая боялась за внучку, мечтающую пойти по стопам матери, Джоан Коллинз, и сниматься в кино. Ей хотелось смеяться – с души словно камень свалился. Смех щекотал горло.

– Ты меня раскусила! Это ведь так здорово, бабушка – съёмки в какой-нибудь тёплой стране, на солнечном пляже, и меня будут красить, и причёсывать, и возить в лимузине… чем не жизнь? Бывает и хуже.

Доротея всем телом подалась вперёд и, одной рукой придерживая кофту домашней вязки, пальцем другой ткнула внучке в грудь.

– А теперь ты меня послушай, Поппи Дэй, и внимательно послушай; на Кристину работать – самое милое дело, она всегда за тобой приглядит. А если бы Джоан хотела видеть тебя актрисой, она бы тебе так и сказала или письмо прислала бы, на худой конец.

Поппи представила себе это письмо –

Дорогая Поппи, я хочу видеть тебя актрисой.

С наилучшими пожеланиями, Джоан Коллинз.

– и не смогла сдержать улыбку.

– Наверное, ты права, бабушка.

– Что значит – наверное? Девочка моя, я ни слова не желаю слышать об этом.

– Хорошо, бабуль. – Поппи погладила ладонь старушки.

– Вот умничка, девочка моя.

– Да, я твоя девочка.

– Он работает в местном совете.

– Кто? – Поппи потеряла нить разговора.

– Что – кто? – парировала Доротея.

– Кто работает в местном совете? – Поппи старалась говорить как можно спокойнее.

– Кто работает в местном совете?

– Да! – Раздражение становилось всё сильнее, и она вот-вот готова была поддаться ему.

– Откуда же мне знать, Поппи, чёрт возьми? Там много кто работает. Хотя, судя по состоянию квартир, мало кто.

Поппи слишком устала. У неё не было сил на сложные логические игры, где половина ходов пропущена. Она поцеловала Доротею в лоб.

– Увидимся завтра, бабуль. Сладких снов.

– И тебе спокойной ночи, милая.

– Спокойной ночи, бабуль.

– Сын миссис Хардвик, – подытожила Доротея.

– Что сын миссис Хардвик?

– Работает в местном совете. Он делает всю печатную работу.

– Рада слышать. Не зря учился в гимназии.

Повернувшись к телевизору, Доротея потянулась за пультом, своим неизменным спутником.

Улыбаясь, Поппи шла домой. Даже в неадекватном состоянии бабушка соображала лучше, чем Том Чеймберс. Интересно, как он, не имея мозгов, оказался на такой должности? Кристина бы ему и обрезки волос подметать не доверила. Совершенно бестолковый тип. Но, поразмыслив, Поппи пришла к выводу – благодаря билету в первый ряд он попал в Итон, а всё остальное произошло само собой. Да и насчёт Кристины Поппи погорячилась. Конечно, доверила бы – он же, скажем так, мужчина.

Как ни удивительно, дома Поппи ждало сообщение от Тома на автоответчике, а в придачу к нему ещё три. Она тотчас узнала его громкий голос: «Добрый день, Поппи. Это Том. Насчёт Тристрама всё тип-топ. Он весь в работе, предлагает встретиться послезавтра, часа в три, пойдёте одиннадцатой – он кого-то вычеркнул. У вас будет полчаса, подготовьтесь как следует. Ну, всё превосходно. На связи! Всего хорошего, пока-пока!»

Поппи несколько раз прослушала сообщение. Просто невероятно, он так и сказал: «Насчёт Тристрама всё тип-топ»! Слава богу, она догадалась, о ком речь. «Он кого-то вычеркнул» – ах, вот почему он предложил встретиться! Совсем не из желания помочь, просто у него выдались свободные полчаса, и надо же их чем-то заполнить. «Подготовьтесь как следует» – Поппи ухмыльнулась. Не с Тома ли ей взять пример? Вот он-то подготовился так подготовился – не знал, кто её муж, жив он или погиб! Изумительно. Просто превосходно!

– Не волнуйся, милый Томми, уж я подготовлюсь, – сказала она мигающему телефону. Снова нажав на кнопку, услышала голос Роба:

«Здравствуйте, Поппи, это я, Роб. Мы с майором Хелмом надеемся увидеть вас завтра в десять утра. Не забывайте, Поппи, Энтони Хелм – офицер связи в зоне военных действий, где находится Мартин. Он может вам помочь, так что… ну, вы сами знаете… Мой номер у вас есть – если понадоблюсь, звоните. Спокойной ночи, Поппи».

Она представила шум телевизора на заднем плане, Роба в тапочках, рядом на диване Мойру – милая получилась картина. Прослушав сообщение ещё раз, Поппи мысленно заполнила паузу: «Он может вам помочь, так что… будьте милой и не гладьте его против шерсти». Роб снова говорил, как отец, и снова Поппи это понравилось. Какой у неё плотный образовался график! Хорошо ещё, Кристина разрешала ей брать выходной, когда понадобится. Поппи была ей благодарна.

Третье сообщение пришло от Майлза: «Привет, Поппи, это Майлз. Расскажите, что делается для спасения Мартина. Позвоните мне».

Но прекраснее всех было четвёртое. Барабанная дробь…

«О господи, детка, моя бедная детка. Я видела тебя во вчерашней газете, она только что появилась у нас, и я сказала Терри – смотри, вот моя детка, а её бедному парню отрезали голову гадкие иранцы. Это так ужасно, ты такая молодая и уже вдова, но послушай, девочка моя, послушай меня, потому что я лучше знаю. Не надо так уж сильно огорчаться, надо накраситься и выйти из дома, потому что ты ещё совсем молодая, а на нём свет клином не сошёлся, Поппи Дэй, держи нос по ветру. Если захочешь поразвлечься, мы с Терри будем рады тебя видеть. Я теперь знаменитость, потому что моя малышка напечатана во всех газетах, но ты не думай, что мы станем всю ночь платить за напитки! Да, это я, твоя мамочка, я как раз… – Связь оборвалась, прекратив этот нескончаемый поток слов. Слава богу.

За два месяца Поппи ни слова от неё не услышала; голос матери был постаревшим, довольно пьяным. Поппи рассмеялась, и неожиданно смех перерос в рыдания. Она сидела и плакала, пока ноги не затекли, а за окном не стемнело.

Такое поведение было несвойственно Поппи; она всегда знала, что Шерил паршивая мамаша, и, сколько бы времени ни прошло, сколько бы лет ей ни исполнилось, ничего не изменится. Но стоило Поппи увидеться с ней или услышать её голос, она вновь осознавала, какая никчёмная ей досталась мать, и снова чувствовала себя шестилетней.

Поппи не любила свою маму. Трудно любить кого-то, кто не любит тебя – не важно, жену или мужа, мужчину или женщину, мать или отца. Какое-то время, пожалуй, можно, но не всю жизнь.

Поппи любила мать около шести лет, пока не осознала, что её любовь не взаимна. Даже в столь нежном возрасте она ощущала бессмысленность, ненужность этого чувства. Ей было досадно за свою безответную любовь. Сознательно она никак не планировала разлюбить мать, но, когда это произошло, поняла – так и надо, теперь она будет сама по себе, и хорошо.

На день рождения и Рождество Шерил всегда дарила дочери косметику от «Эйвон», а Поппи мечтала о книгах, любых книгах. Не то чтобы мать причиняла ей боль, как пишут в газетах; просто она вообще не понимала, что ей делать с ребёнком, и точно так же ей не приходило в голову заботиться о Поппи, вообще как-нибудь заниматься ею. Шерил обращалась с ней, как с соседской девочкой, с каким-нибудь почти незнакомым ребёнком. В общем-то, так оно и было, она почти не знала свою дочь.

Когда Поппи пыталась поговорить с матерью, Шерил – не важно, чем она была занята, смотрела ли телевизор, курила или красила глаза, – смотрела на неё и спрашивала: «Что?», будто до этого момента и не осознавала, что Поппи в комнате. Девочке приходилось повторять всё сначала. Мать никогда не слушала, как будто ей было совсем неинтересно; по правде говоря, ей и было совсем неинтересно.

Не то чтобы сейчас Поппи ждала чего-то другого, но тем не менее она была несколько разочарована. Да, она скорее удивилась бы, спроси Шерил о своей престарелой матери, которая могла уже умереть и быть похороненной; или пообещай она прилететь первым же рейсом, чтобы поддержать дочь в такое ужасное время. Такого мать делать не стала бы, и Поппи прекрасно это понимала. От Шерил следовало ожидать как раз предложения «поразвлечься», когда Мартину «отрезали голову гадкие иранцы». Разочарование переросло в злость; Поппи знала – её бабушка достойна лучшей дочери, лучшей жизни.

От этого сообщения Поппи стало так плохо, что она почувствовала себя внутренне опустошённой. Словно глубокая рана в сердце, которая давно уже зажила и заросла, вновь открылась, когда Поппи услышала циничные, глупые, жестокие разглагольствования матери. Поппи знала, что душа будет кровоточить, пока всё услышанное каким-то чудом не забудется.

Придя в чувство и собравшись с силами, она позвонила Майлзу Варрассо и попала на автоответчик.

«Добрый вечер, Майлз. Отвечаю на ваш вопрос. Что делается для спасения Мартина? Ровным счётом ни-че-го! Это ужасно, Майлз, просто безобразно. Перезвоните мне, и мы всё обсудим. Спасибо».

Поппи не знала, как Майлзу это удалось. Сообщение она оставила примерно в шесть, а на следующее утро в окне газетного киоска увидела следующий заголовок:

«Поппи Дэй негодует – армия не помогает нашему солдату вернуться домой!»

Поппи не верила своим глазам. Дальше пересказывалась предыдущая статья, другими словами, но с теми же цитатами Поппи и той же дрянной фотографией.

Поппи совсем упала духом и засомневалась, верную ли выбрала тактику, положившись на средства массовой информации. Купив газету и молоко, за которым, собственно, и шла в магазин, она повыше подняла воротник и помчалась домой; смущённая, сбитая с толку, она ощущала себя беззащитной и беспомощной – дозвониться до Натана она не могла, а второго утреннего забега в тапочках определенно бы не выдержала.

Гости пришли точно к назначенному времени. Пусть они были не в силах спасти её мужа, но раз они сказали – в десять, значит, в десять! Роб, войдя в гостиную, снял берет; это уже стало традицией. Хелм последовал за ним. Поппи заметила в руке майора, обтянутой перчаткой, скреплённую тетрадь. Все трое расселись в негласно установленном порядке. Поппи решила начать разговор:

– Могу я предложить вам чашку чаю?

– Нет, спасибо. – Майор Хелм, как обычно, решал за двоих. Сняв фуражку, положил её на колено, следом стянул перчатки, сунул их в перевёрнутую фуражку и наконец счёл себя готовым к серьёзному разговору.

– Ну, как вы держитесь, Поппи?

Почему люди всё время задают ей этот вопрос? Неужели нельзя придумать какой-нибудь другой, получше? Что они имеют в виду, спрашивая: «Как вы держитесь?» Поппи решила как-нибудь поразмыслить над этим.

– Да, в общем-то, нормально. Я уже вчера говорила кому-то – мне станет гораздо лучше, если я увижу, что Марта пытаются спасти. Мысль, что попытки прекратились и больше не принимается никаких мер, сводит меня с ума. От этой мысли я просыпаюсь в три ночи. Вдруг он просто… пропал без вести, и никто не задаётся целью вернуть его домой?

– Позвольте мне вас переубедить. Принимаются различные меры, чтобы он вернулся целым и невредимым. Даже если наши усилия незаметны, многое происходит за кадром, локально. Я полностью понимаю ваше чувство безысходности от того, что мы действуем медленнее, чем хотелось бы. Не могу даже представить, как вам тяжело.

Она кивнула.

– Рада слышать, Энтони. Так что же происходит за кадром, локально?

Майор посмотрел на Роба.

– Сложный вопрос, Поппи.

– Да, конечно, – ответила она. Роб прокашлялся, чтобы прочистить горло, но для Поппи кашель послужил сигналом вспомнить сообщение сержанта и не грубить Хелму. «Спасибо, папочка», – подумала она.

– Ведь нельзя же просто ворваться к террористам и вытащить оттуда Мартина.

– Но вы именно это и собирались сделать на прошлой неделе, а в результате ошиблись домом и только устроили неразбериху. – Поппи мысленно приказала себе: «Заткнись, ради бога, ведь он на твоей стороне!»

Майор не обиделся. Напротив, он счёл слова Поппи аргументом в поддержку своих слов.

– Вы совершенно правы, Поппи. Вот пример, как порой бывает трудно получить необходимые сведения и действовать согласно им, но это не значит, что мы оставили все попытки.

В яблочко, майор Энтони! Так и не ответив на вопрос Поппи, он перевёл разговор.

– Я хотел бы обсудить с вами интервью, которое вы дали Майлзу Варрассо. Вы не против?

– Нет, конечно. – Она вновь почувствовала уверенность в своих силах, едва ли не самоуверенность.

– Майлз Варрассо – провокатор. Такие, как он, против всей нашей операции. Имея возможность, они используют вас в своих интересах и таким образом продвигают свои идеи. Вы кажетесь очень спокойной, Поппи, но, поверьте мне, в трудное время люди легко поддаются чужому влиянию, и вы – не исключение. Люди, наподобие Майлза Варрассо, делают на это ставку. Он не принимает во внимание ваши проблемы, он лишь пытается убедить всех, что армия бездействует, что её усилия ничтожны. Представляете, как его слова демотивируют военных, уверенных, что они выполняют жизненно необходимую работу? Какое оскорбление Майлз наносит людям, чьи близкие пожертвовали жизнью во имя воинского долга, например, семье Аарона?

По-прежнему не испытывая симпатии к майору, Поппи вынуждена была признать – он умнее, чем показался ей на первый взгляд. Его слова подействовали. Она тут же представила родных Аарона.

– Я дала интервью, потому что думала – чем больше людей узнает о Марте, тем больше о нём будут говорить. А если все о нём говорят, вряд ли его забудут, верно? Больше шансов, что его освободят. – Слова прозвучали не так убедительно, как хотела Поппи.

– Безусловно, ваш поступок логичен, Поппи, но вы не учли, что группы боевиков, захватывая солдат в заложники, надеются как раз на огласку? Им выгодно брать в плен таких ребят, как Мартин, и чем больше вы афишируете их действия, тем больше воодушевляете и поддерживаете террористов.

– Об этом я как-то не подумала, да.

– К счастью, у вас есть помощники – я и Роб. Мы готовы помогать вам и давать советы. Я здесь, чтобы вы убедились, что вас обо всём информируют, мы не сидим сложа руки и делаем всё возможное для вашего блага.

Слова майора не слишком успокоили Поппи, они показались ей неискренними, заранее подготовленными. Хелм говорил без улыбки, его колено нетерпеливо дёргалось, он хотел поскорее уйти. Ему было наплевать и на Мартина, и на Поппи.

– Кстати, у меня ещё один вопрос.

– Выкладывайте.

– Завтра я встречаюсь с министром иностранных дел, но не уверена, как лучше попасть в кабинет на Даунинг-стрит. Он обычно закрывается, верно? Или там запишут, на какое время мне назначено, и пропустят меня?

Повисло молчание. Вид у Энтони Хелма был рассерженный, у Роба – гордый. Наконец Энтони снова обрёл дар речи.

– Подождите, я правильно вас понял – завтра вы встречаетесь с министром иностранных дел?

– Да.

Он посмотрел на Роба.

– Вы тоже впервые об этом слышите?

– Так точно, сэр.

– Поппи, я не знаю, что вы пытаетесь доказать, но я не позволю своим подчинённым бросаться к вам по первому зову и звонку, если вы намерены строить из себя бунтарку и выкидывать такие номера. По всей видимости, вы идёте вразрез с нашими рекомендациями, и, если вы хотите действовать сами по себе, пусть будет так. – Он говорил спокойно, стараясь не повышать голос. – Но я полагал, что на данный момент важнее всего прогресс в деле спасения вашего мужа.

– В том-то и дело, Энтони, о каком прогрессе речь? Что нового происходит? Мы ни на шаг не продвинулись к спасению Марта с того дня, как узнали, что он в плену, а мне нужно что-то делать, вы вели бы себя точно так же, будь на месте Марта ваша жена или близкий вам человек. Вы не смогли бы просто сидеть и ждать, пока что-нибудь произойдёт, вы сами понимаете, не смогли бы.

– Здесь вы абсолютно неправы, Поппи. Я сидел бы и ждал, потому что я верю – британская армия будет действовать как надо и сделает всё как надо.

– Значит, у вас больше веры, чем у меня, потому что я не вижу никаких причин верить.

– Откуда у вас это неверие, это враждебное отношение, Поппи? Почему вы такая циничная?

Она громко рассмеялась.

– Я думаю, моё неверие, враждебное отношение и цинизм появились на свет в тот день, когда вы и ваша армия разрушили судьбу моего мужа. Он делал своё дело, чёрт побери, а вы допустили, чтобы он попал в плен! Они усилились ещё больше, оттого что прошло больше недели, а мы до сих пор не знаем, где он, и ни на шаг не продвинулись к его спасению! Постарайтесь представить себя на моём месте, каждую ночь я ложусь в кровать, терзаясь мыслями, где мой муж, как он, жив ли вообще, а если жив, я знаю, он в отчаянии, потому что всем на него наплевать…

Вновь воцарилось молчание. Поппи не знала, как попала в такую ситуацию. Казалось, будто она одна понимала всё происходящее, а остальные даже не слушали её.

Энтони поднялся, надел фуражку и прошёл к двери.

– До свидания, Поппи. – Его тон был сдержанным, резким.

Роб стоял в комнате, вытянув руки по швам. Покачав головой, закатил глаза к потолку.

– Вижу, всё прошло как надо.

Поппи закусила губу, чтобы не сказать ещё чего-нибудь лишнего; по правде говоря, чтобы не сказать вообще ничего.

На следующий день Поппи принарядилась, собрала волосы в конский хвост и долго изучала своё лицо в зеркале, висевшем в прихожей, пока не пришла к выводу, что она выглядит полной дурой, но, в конце концов, это продлится всего несколько часов. Когда она собиралась выходить, зазвонил телефон, и Поппи решила не обращать на него внимания, но…

– Поппи?

– Да?

– Это Майлз. Видели газету?

– А, господин провокатор! Да, видела.

– Хорошо-о-о. Но что-то вы совсем не рады. Мне пришлось побороться за место на первой полосе!

– В таком случае, спасибо.

– Принимаю вашу благодарность, хотя вы не слишком-то любезны.

Поппи фыркнула от смеха.

– Вообще я хотел сказать вам, Поппи, что меня некоторое время не будет.

– Везёт вам. Летите путешествовать?

– Хотел бы! Но нет, отправляюсь в Афганистан.

Поппи почувствовала прилив острой зависти. Сначала мистер Вирсвами, а теперь Майлз! Будто все могли оказаться поблизости от её мужа, кроме неё самой.

– Я отправляюсь завтра с Брайз-Нортон. Обещаю позвонить, как только вернусь, но, конечно, если узнаю что-нибудь, пока буду там… – Больше слов не требовалось.

– Берегите себя, Майлз.

– Не волнуйтесь, осторожность – моё второе имя! Вообще-то оно – Алессандро, в честь моего великого дяди, но это уже другая история.

Как и предполагала Поппи, на углу Даунинг-стрит располагалась будка, где дежурил полицейский; в нескольких метрах от него стоял его вооружённый коллега. Тому, что сидел в будке, давно следовало отправиться на пенсию; у него был большой, толстый нос луковицей – такими носы в старости становятся у тех, кто пьёт много портвейна.

Поппи старалась не смотреть на его огромный хобот, но почему-то, когда ей встречался человек с каким-нибудь дефектом внешности, этот дефект так её завораживал, что она сама смущалась.

У Поппи всегда была большая проблема – она зачастую говорила, не думая, всё, что приходило ей в голову, не подвергая свои слова никакой цензуре. Нет, она не страдала словесным поносом, как Дженна, но зато нередко задавала себе вопрос: Зачем я сейчас это сказала?» Если встречались монахиня или священник, Поппи в каждом предложении повторяла: «Иисус Милосердный!», а на все вопросы отвечала: «Боже мой!» Если возникала неловкая пауза, Поппи никак не могла удержаться и не спросить: «Ну неужели кто-то верит в непорочное зачатие? Конечно, Мария просто ляпнула, что в голову пришло, когда папа застукал её с положительным тестом в руке!» Так она поддерживала разговор; нелегко ей приходилось.

– Добрый день, – сказала Поппи носу.

– Добрый день. Чем могу быть полезен?

Всё происходящее смущало Поппи и казалось нереальным – не только шнобель полицейского, но и сам факт, что она сейчас скажет этому типу, который ждёт от неё вопроса, как добраться до ближайшей пиццерии: «В три часа у меня назначена встреча с министром иностранных дел». Было без четверти три; Поппи сочла, что добралась как раз ко времени.

К чести полицейского, он и ухом не повёл.

– Ваше имя?

– Поппи Дэй.

На секунду он замешкался, борясь с желанием переспросить, потом снял трубку громоздкого телефона, больше похожего на реквизит, и сказал в неё: «Мисс Поппи Дэй на три часа назначена встреча с мистером Манро». Это было утверждение, но в конце интонация поднималась вверх – значит, это мог быть и вопрос. Пару раз полицейский кивнул, будто человек на другом конце провода его видел, а может быть, и впрямь видел.

Затем он повесил трубку и посмотрел на Поппи.

– Мисс Дэй, вас встретят у двери.

Началось! Пройдя ворота, она помчалась по Даунинг-стрит на встречу с достопочтенным Тристрамом Манро, министром иностранных дел. С ума сойти!

Поппи не знала, что находится за знаменитой дверью. Если бы она задалась этим вопросом, то, наверное, представила бы себе красивый вестибюль, напоминающий комнату для отдыха, огромный камин, портреты великих людей на стенах, маленький столик в форме полумесяца, на котором стоит серебряный поднос с графином и хрустальными бокалами – вдруг кто-нибудь в смокинге захочет после ужина пропустить стаканчик бренди. Ещё воображение Поппи нарисовало бы бесшумно, но деловито снующий туда-сюда одетый в униформу персонал, как в сериале «Аббатство Даунтон» или, например, «Вверх и вниз по лестнице», где ещё играл тот тип из «Профессионалов»[5] – «Профессниалов», как выражалась бабушка.

Ничего подобного Поппи не увидела. Это был не дом, а скорее огромный, по-настоящему огромный офис – сотни лестниц, кабинетов и коридоров, ведущих неизвестно куда. Поппи была уверена – мест, где можно жить, работать и прятаться, здесь гораздо больше, чем нужно.

Ее встретила женщина средних лет в дорогом синем костюме; серые кудри в перманентной завивке и отсутствие макияжа делали её похожей скорее на буфетчицу, чем на помощницу министра иностранных дел. Доротея непременно окрестила бы её кошёлкой. Она открыла дверь, не спросив, кто пришёл – Поппи Дэй, посетительница, которую ожидает Тристрам Манро, или какая-нибудь несчастная продавщица товаров для дома, пылесосов и тому подобного.

– Проходите.

Поппи застыла посреди большого вестибюля, как чучело, чувствуя себя рыбой, выброшенной на берег; пришлось жадно глотать воздух, прежде чем она снова смогла дышать.

Она размышляла об имени министра – Тристрам. Безусловно, оно указывало на принадлежность к высшему классу. Стоит услышать имя человека, тем более какое-нибудь особенное имя, его обладателя тут же можно отнести к определённому классу. Если бы мальчика, живущего в одном районе с Поппи, назвали Тристрам, этот мальчик изо дня в день получал бы хорошую взбучку; то же самое ожидало бы и Майлза Алессандро Варрассо. Но и в мире Тристрама его имя было редкостью, так же, как в мире Поппи редко попадались Дины и Даррены – она и её одноклассники легко понимали, о ком речь. Например, был рыжий Даррен – понятно, почему его так звали; Даррен-веган, не евший мяса из-за врождённой непереносимости протеина; Даррен-до небес, который мог раскачать качели в парке через перекладину, и Даррен-педик. Интересно, как различают друг друга Тристрамы? Тристрам-двадцать гектаров? Тристрам с домработницей из Таиланда? Тристрам-достопочтенный?

Мысли Поппи блуждали, потому что она нервничала, чувствуя себя не в своей тарелке. Вспомнились слова Тома: «Подготовьтесь как следует». Да, она подготовилась, ещё раз обдумала свою речь в автобусе по дороге сюда, но сейчас, стоя в необозримом вестибюле, осознавала, что вряд ли сможет вспомнить даже своё имя. Вот дерьмо.

Буфетчица испарилась, и растерянная Поппи осталась в одиночестве, пока наконец не появился мужчина в костюме с отливом.

– Вы – Поппи?

Она кивнула и улыбнулась – совершенно верно! Она – Поппи, Поппи Дэй, и её цель – спасти мужа.

– Следуйте за мной, Поппи. Я провожу вас в кабинет Тристрама.

– Спасибо.

Мужчина остановился и посмотрел на неё так, словно услышал очень приятный комплимент.

– Добро пожаловать!

Он напомнил Поппи героя «Унесённых ветром», но не Ретта Батлера, а леди с юга. Прехорошенький, пахнущий свежевыстиранным бельём из прачечной, он быстро и осторожно шёл по коридору, занимая ничуть не больше места, чем было необходимо. Маленькая птичка, человек-воробей. Пройдя множество коридоров и залов, они наконец оказались в самом конце вестибюля, и спутник Поппи постучал в дверь.

– Да? – донеслось из кабинета.

– Не волнуйтесь так, Поппи. Всё будет хорошо, – прошептал служащий, и тёплые слова придали Поппи уверенности. Она вспомнила свою речь, все важные моменты – запросто, как сказал бы Томми Купер.

Человек-воробей открыл дверь, и глазам Поппи предстал Тристрам Манро собственной персоной, стоявший за большим столом, гораздо большим, чем в кабинете Тома Чеймберса. Это доказывало – чем успешнее человек, тем больше у него стол. Поппи подумала, что у премьер-министра стол, наверное, вовсе необозримый – гектары отполированного дерева, в углу – телефон; приходится побегать, чтобы ответить на звонок. Понятно, почему премьер-министр такой подтянутый.

Тристрам Манро был немного не таким, как в телевизоре – повыше, постройней, но с довольно солидным животом; пуговицы просторной рубашки в полоску вот-вот готовы были отлететь. Одну руку он держал на талии, будто собирался исполнить песенку «Я маленький чайник», а другой прижимал к уху телефон. Рукой, изображавшей ручку чайника, он накрыл трубку и сказал Поппи:

– Прошу прощения! Подождите минутку! Садитесь! Садитесь!

Поппи села. В конце концов, кто она такая, чтобы не подчиняться указаниям министра иностранных дел, чёрт бы его побрал? Она старалась не подслушивать разговор и сосредоточиться на своих мыслях, чтобы не лезть в жизнь министра, но это оказалось не так-то просто.

– Патрик, это для нас действительно большая честь. Единственная трудность – со сроками. У нас как раз государственный визит. По-моему, в Китай, точно не помню. Не важно. Суть в том, что я занят и не могу. Не могу физически, а не потому что мне не хочется. – Министр говорил кратко, был слишком занят, чтобы связывать фразы малозначительными словами. Он помолчал, слушая Патрика, кто бы там ни был этот Патрик, потом сказал: – Да, да, совершенно верно. Хорошо, дружище, будет сделано. Привет Черити и малышу. Да, превосходно. Пока-пока!

Закончив разговор, он нажал кнопку и одновременно вышел из-за стола, протягивая Поппи не одну, а обе руки. Она не сталкивалась с такой разновидностью рукопожатия. По счастью, он разрешил дилемму, зажав левую руку посетительницы между своими двумя.

– Поппи, спасибо за визит. Прошу прощения, что заставил вас ждать.

Она улыбнулась. Как мило! Нервозность исчезла без следа. Он был рад её видеть, как чудесно! Прежде чем она ответила, он продолжил говорить:

– Звонил мой племянник, Патрик. Они с женой удостоили меня чести стать крёстным их малыша. Но, к сожалению, я никак не успеваю. Грустно, боюсь, бедняжка долго не протянет…

– Ваш племянник?

Он наконец выпустил руку Поппи, за что она была весьма благодарна.

– Нет, нет, не Патрик, а малыш, Тедди. У него столько проблем со здоровьем, бог его храни.

– О господи… мне очень жаль. – Поппи не знала, что ещё сказать, какого ответа от неё ждут.

– И не говорите, ужасно жаль. Такая история вышла… Черити не может иметь детей, и они с Патриком усыновили малыша её сестры. Горе-мамаша посмотрела на него краем глаза, узнала обо всех его настоящих и возможных болезнях и решила быстренько сбыть с рук, а сама умчалась в Испанию, начинать новую жизнь с новым любовником! Что вы на это скажете?

– Ужасно… так эгоистично с её стороны. Не могу представить мать, которая согласится отдать своего ребёнка. Мне кажется, это ненормально. – Поппи не стала говорить, что была в такой же ситуации. Её мать тоже умчалась в Испанию, и это был кошмар, настоящий кошмар. Малышу хоть в чём-то повезло, конечно, не со здоровьем, но, по крайней мере, у него были любящие мама и папа, и ему не пришлось торчать в вонючей конуре с чокнутой бабушкой.

– Вы абсолютно правы… ужасно и эгоистично. И совершенно ненормально, Поппи. Трудно понять таких людей. Она как ни в чём не бывало будет с этим жить; слава богу, у неё есть добрые Черити и Патрик, которые согласились взять на себя все заботы. Ужасная женщина. Никогда её не видел и совсем не хочу видеть.

Поппи заволновалась – у неё было всего полчаса, и меньше всего бесценные минуты хотелось тратить даже на самые интересные разговоры о неблагополучных родственниках Тристрама. Всего этого ей хватало и в собственной жизни – достаточно, спасибо большое. Министр словно прочитал её мысли.

– Простите, Поппи, времени мало. Давайте перейдём к делу. – Он сел в кресло, наклонился вперёд. Теперь тон его голоса и выражение лица стали совсем другими – он был занят работой. – Не могу даже представить, через что вам пришлось пройти, ситуация чудовищная. Примите мои глубочайшие соболезнования и наилучшие пожелания…

Она кивнула, не зная, что ответить.

– Как вы держитесь?

Утром Поппи посмотрела значение последнего слова. Словарь гласил: «выдерживать стресс, трудности, тяжёлые времена; крепиться, не сдаваться; сохранять присутствие духа, не отчаиваться…» И как же она держалась? Не то чтобы превосходно, но что ещё она могла ответить?

– Всё хорошо, спасибо.

Но он же и так всё понимал, верно?

– Когда именно Мартин попал в плен, Поппи?

Впечатляюще! Не глядя в заметки, он понял, что она не была замужем за Аароном, да к тому же вспомнил имя её мужа. Уже хорошо.

– Почти две недели назад.

– Две недели? Вам они, конечно, кажутся вечностью.

– Конечно.

– Представляю себе. Армия поддерживает вас, Поппи, снабжает информацией?

– Да, да, конечно, но информации почти нет…

– Я слышал о попытке освободить его – судя по всему, это катастрофа.

– Можно и так сказать. Больше всего, сэр…

– Называйте меня Тристрамом, пожалуйста, – перебил министр.

– Спасибо. Больше всего, Тристрам, меня тревожит отсутствие доказательств того, что его в самом деле пытаются спасти. – Поппи почувствовала, как к горлу подступили слёзы.

Он прижал ладонь ко рту, растопырив пальцы, придерживая подбородок, и кивнул, глубоко задумавшись.

Поппи продолжала, обрадованная его заинтересованностью в ней и в её словах; про себя она думала: «Молодец, Поппи, этот человек Марту точно поможет, умница, девочка!»

– Я благодарна армии, Тристрам, и не хочу никого подвергать опасности или лишать мотивации. – В голове пронеслись слова Энтони Хелма. – Я просто хочу вернуть мужа домой и буду благодарна за любую помощь, любые предложения, как его спасти.

Помолчав, министр заговорил сквозь пальцы:

– Первое, что я хочу сказать, – вы с этим не справитесь. Его могут вернуть домой только другие люди, как бы грубо ни звучали мои слова. Ситуация непростая, Поппи, вы и сами прекрасно понимаете. Если быть до конца честным, в моих силах только выслушать вас, посочувствовать и связать с теми, кто действительно способен помочь.

– То же самое сказал Том Чеймберс, поэтому я здесь. – Замкнутый круг вызывал у Поппи чувство безысходности; ей нужен был ответ, решение, способ вернуть Мартина домой.

– Представляю, что вы сейчас чувствуете. Вам кажется, что от вас пытаются отделаться, посылают из кабинета в кабинет, на самом деле всё не так. Но вам придётся смириться – то, что для вас дело первостепенной важности, для других может не быть таковым; это станет для вас глубочайшим разочарованием.

Ей понравилась честность министра; он, конечно, был прав.

– Да, в этом моё глубочайшее разочарование; но как сделать, чтобы спасение Марта стало и для них делом первостепенной важности, Тристрам? Я волнуюсь, мне кажется, эта проблема тревожит лишь меня одну. А вдруг время вышло, и его уже нельзя спасти?

Он поднялся и посмотрел в окно, держа обе руки на талии, а локти под прямыми углами – теперь он был похож уже не на чайник, а на исполнителя шотландской джиги. Не оборачиваясь, министр сказал:

– Понимаю, вы не верите, Поппи. Но вам придётся признать, что колёса вертятся, пусть медленно, но вертятся. Так вам легче? – Он повернулся и посмотрел на Поппи.

– Честно?

– Да.

– Нисколько не легче.

– Вы справитесь. Вы решительная девушка. Мне нравится ваша твёрдость. Не ставьте на мне крест. Я всё обдумаю и постараюсь вам помочь.

– Спасибо, что согласились сегодня увидеться со мной. Я знаю, вы занятой человек, и…

– Что вы, я был рад встрече, – искренне сказал он.

– Жду от вас новостей, Тристрам.

– Вы необыкновенная, Поппи Дэй. Мартину с вами очень повезло.

Она улыбнулась, но не в ответ на комплимент, а при мысли, что вряд ли Мартину вообще хоть в чём-то повезло. Министр продолжал:

– Вы просто чудо – сильная, упорная, изобретательная. Может быть, я неправ, и вы со всем разберётесь сама, может быть, именно вы сумеете вернуть его домой!

Они оба рассмеялись, ещё не зная, что решение уже принято, что в землю заронили маленькое зёрнышко, которое будут несколько часов питать и поливать, пока оно наконец не взойдёт, и тогда Поппи придётся действовать.

Не переодеваясь, Поппи помчалась в «Непопулярку».

– Что случилось, Поппи Дэй?

– Ничего, бабуль, всё хорошо.

– Я знаю, у тебя всё плохо, так что можешь не врать.

Бабушкин голос был строже обычного. Она терпеть не могла, когда Поппи говорила ей неправду, и прекрасно чувствовала такие моменты.

– Я немного волнуюсь из-за Марта, бабуль. Ты помнишь Марта? Марта, моего мужа. – Поппи уточнила, на случай, если бабушка забыла его лицо и имя, как сотни других лиц и имён. Память Доротеи представлялась Поппи большой рыболовной сетью, дыры которой становились всё больше и больше, шире и шире, и из неё вываливалось всё больше рыбы. Оставалась лишь самая крупная, самая нужная – она останется, пока сеть не разорвётся. Поппи была огромной рыбой, наподобие того тунца, которого с трудом вытянули из воды три японца; когда его вытащили, он превратился в месиво кровавых кишок. Такой громадной рыбой билась Поппи в сети бабушкиной памяти, зная, что никуда из неё не выпадет.

– Господи, да знаю я, кто такой Март, – всё так же строго ответила бабушка. Поппи задумалась, что сказать дальше, какие слова, каким тоном, как умолчать о самом страшном, и, лишь тщательно обдумав свою речь, спросила:

– Ты знаешь, что он отправился в Афганистан?

– Воевать, да?

– Да, бабушка, воевать, но только немножко потерялся. – Поппи хихикнула, чтобы показать Доротее, что ничего страшного нет, у Поппи всё хорошо, вообще у всех всё хорошо.

– Потерялся?

– Да, бабуль, потерялся.

– Что ты хочешь этим сказать, девочка моя? Хочешь сказать, ему нужна карта, или хочешь сказать, он пропал без вести, погиб, был убит?

– Нет! Не убит и не погиб. Он… – Поппи вновь задумалась, подбирая слова и тон. Её воображение нарисовало Марта, его испуганные глаза, страшный удар в живот. Голова Поппи упала на грудь. Она видела его, примотанного к кровати верёвкой или простынёй, с завязанными глазами. Видела его, немытого, пропитавшегося грязью, и уже не могла сдержать поток слёз, которые покатились по щекам, полились в рот. – Бабушка!

Чудовищное истощение и постоянная нервозность сделали своё дело – Поппи рухнула на пол, на линолеум, где отпечатались следы тысячи маленьких происшествий. Она лежала у ног Доротеи, уткнувшись ей в коленку, и старушка гладила внучку по голове. Поппи так хотелось снова стать шестилетней девочкой, чтобы бабушка гладила ей волосы, шептала «ш-ш-ш» и повторяла, что всё будет хорошо. На холодном полу ноги быстро замёрзли, но Поппи было всё равно. Она могла бы стоять так часами. Она хотела стоять так часами. Это было прекрасно – хотя бы несколько минут чувствовать заботу о себе, а не только необходимость заботиться о других.

Кривые, узловатые пальцы старушки гладили лицо и волосы Поппи, и девушка рыдала, зарывшись в кримпленовые брюки, подпоясанные гибким ремнём. При мысли о Натане, который увидит мокрое пятно и всё поймёт неправильно, Поппи улыбнулась. Как он будет возмущаться, переодевая старушку! Но, по крайней мере, порадуется миллионам фунтов, которые получит в награду за все страдания и тяжёлый труд.

– А теперь, Поппи Дэй, сядь прямо и расскажи мне, что случилось. К чему слёзы? Это совсем на тебя не похоже. – Приподняв подбородок внучки, бабушка посмотрела ей в глаза. Поппи поднялась с пола, села на видавший виды пластмассовый стул. Доротея взяла её руку в свои холодные, гладкие ладони, и второй раз за вечер Поппи была благодарна ей за поддержку. – Ну же, Поппи Дэй, что у тебя стряслось?

Поппи глубоко вздохнула и наконец решилась разделить свою ношу с единственным человеком, которому было до неё дело – не считая Мартина. Только бабушку интересовало, через что бедняжке пришлось пройти.

– Март пропал без вести, бабуль. Ну, они так говорят, но, по правде сказать, они знают, где он. Его держит в заложниках группа религиозных фанатиков…

– Плохие ребята?

Поппи улыбнулась.

– Да, очень плохие. А хуже всего, бабуль, что никто, по-моему, и не пытается его спасти – подумаешь, пропал без вести, пусть так и будет. – От страшных слов, произнесённых вслух, по щекам снова покатились слёзы.

– Он ещё жив, милая?

– Да, – твёрдо сказала Поппи. Нужно было верить, что он жив. Ей казалось, если что-нибудь случится с её мужем, с её любимым, она почувствует.

– Тебе кто-нибудь помогает? Его сослуживцы, я имею в виду?

– Да. Сегодня, между прочим, я была на Даунинг-стрит. Представляешь, я – на Даунинг-стрит! Встречалась с министром иностранных дел; ни черта не помогло!

Доротея никак не отреагировала на эту несущественную новость. Чокнутая или нет, бабушка не имела почтения к богатству, титулам и статусам. В лучшие времена, ещё будучи адекватной, она бы сказала: «И задницы крысиной за него не дам, будь он хоть царица Савская! Люди – просто люди, Поппи Дэй; мы приходим в этот мир одинаковыми, одинаковыми и уйдём, вот поэтому мы все равны».

– А ты знаешь, где Март?

– Да, бабушка, не точно, но приблизительно.

Доротея наклонилась к внучке, как будто они были заговорщицами, и, помолчав немного, медленно прошептала:

– Ты должна пойти и вытащить его оттуда, Поппи Дэй. Пойти, найти его и привести домой. Он – твой муж, он любит тебя. Когда меня не станет, у тебя останется только он. – Сознание бабушки было чётким и ясным, и никто сейчас не назвал бы её сумасшедшей.

Не отрываясь, Поппи смотрела на старушку. Слёзы перестали катиться по щекам. Бабушка была права. Мартин – муж Поппи, он её любит, и, когда Доротеи не станет, у Поппи останется только он. Ещё больше её поразило, что два человека в один и тот же день сказали ей одно и то же. Причудливая ирония судьбы? Может быть, но она увидела в этом знак.

Будущее Поппи без Мартина представить было невозможно. Если бы вы спросили кого-нибудь из их друзей про дуэт Термит/Дэй, они сказали бы вам – трудно воспринимать их по отдельности, они как пожилая пара, которая сто лет прожила вместе и для всех окружающих слилась в единое целое. Стоило произнести одно имя, с губ сразу же слетало второе; они были связаны, как рыба и картошка, как Джинджер и Фред[6].

Мартин и Поппи дружили с шести лет, а с четырнадцати общепризнанно считались парой. Хорошо это было или немного грустно? Откуда они могли знать, с тем ли человеком связали свою жизнь, если оба никогда не смотрели на других, не пытались больше никого полюбить? Может быть, они просто схватились за первого, кто встретился на пути? Эти вопросы, пусть и существенные, было бы неправильно задавать всерьёз. Весьма неправильно.

С той самой ссоры с Джеки Синклер на детской площадке, стоило Поппи попасть в неловкую или опасную ситуацию, фьють – и, словно джинн из волшебной лампы, появлялся Мартин, дабы смягчить удар, удостовериться, что с Поппи всё в порядке, успокоить и во всём поддержать. Они знали друг друга с раннего детства; их любовь была настоящей, проверенной временем. Поппи умерла бы за Мартина, а он – за неё. Так и было. Какому-нибудь цинику эта фраза показалась бы избитым клише, но фундаментом, на котором строилась любовь Поппи и Мартина, стало молчаливое согласие быть рядом друг с другом. Где угодно. Всегда.

Поппи обдумывала идею отправиться в Афганистан и самой вызволить Мартина из беды, и, как ни удивительно, эта идея уже не казалась глупой, немыслимой; напротив, ощущалась единственно возможным вариантом. Поппи нашла решение, которое искала. Без тени сомнения стало ясно – никто, кроме неё, в целом огромном мире не ставит перед собой цель – вернуть Мартина домой. Никто не лишится сна и желания жить от того, что он пропал. Вся ответственность – на Поппи, именно она должна его спасти. Она, Поппи Дэй, должна отправиться туда и освободить своего мужа.

В размышления проникала проза жизни, размывала границы плана.

– Я не смогу навещать тебя каждый день, бабушка, если полечу к Марту. Несколько дней меня не будет, сколько – не знаю.

Доротея пожала плечами. Слова Поппи не имели для неё значения. Пусть им не суждено некоторое время видеться; обе были готовы принять эту жертву. Бабушка была права.

– Ой, привет, Натан!

Юноша стоял в дверном проёме.

– Я так счастлива тебя видеть. Познакомься, это…

Шагнув вперёд, Натан пожал руку Поппи.

– Рад знакомству, Поппи Дэй. – Едва зайдя, он тут же понял – их ещё не представили друг другу. Не разжимая рукопожатия, оба смотрели на Доротею, ожидая её реакции. Старушка окинула взглядом мокрую дорожку на брюках, подняла глаза на Натана.

– Похоже, я описалась.

Натан и Поппи долго и громко смеялись; Доротея же сидела с каменным лицом, недоумевая, отчего такой истерический хохот.

Когда она уже была готова ко сну, ослепительно прекрасная в фланелевой пижаме и ночной кофточке, Поппи подошла к старушке и поцеловала её в лоб.

– Спокойной ночи, бабуль, увидимся завтра. Сладких снов.

– И тебе сладких снов, моя Поппи Дэй.

Поппи пошла к выходу, но голос бабушки остановил её на полпути.

– Поппи Дэй!

– Что, бабуль?

– Не теряй ни секунды, девочка моя. Завтра мы не увидимся. Завтра тебе пора в путь; ты отправишься туда и вернёшь его домой. Я буду ждать тебя; увидимся, когда вы прилетите. – И бабушка всецело сосредоточилась на пульте от телевизора – ведь должна же была где-нибудь идти кулинарная передача!

Прислонившись к двери, Поппи пристально посмотрела на бабушку, запоминая, сохраняя образ, и в тишине, наполнившейся закадровым смехом и записанными на плёнку аплодисментами – по телевизору уже шло какое-то дерьмо, – прошептала:

– Спасибо, бабуль. Я справлюсь. Я верну его домой. Я люблю тебя.

Глава 9

Мартину снова приснилось, что его будит Поппи. Он узнал её – по голосу, по запаху. Она вновь гладила его волосы и нежно шептала: «Март… Март… всё хорошо, милый, я здесь…»

Такие сны были самой невыносимой пыткой. Мартин предпочёл бы любую физическую боль этому медленному, чудовищному осознанию – он бесконечно далёк от Поппи, и её присутствие ему лишь привиделось.

Неохотно открыв глаза, он увидел крошечное белое пёрышко, которое влетело в комнату сквозь маленькую щель в заколоченном окне и тихо опустилось на его руку. Зажав пёрышко между большим и указательным пальцами, поднёс к губам, ощутил, как оно приятно щекочет кожу. Для всех остальных это было бы просто занесённое в комнату ветром маленькое белое перо, выбившееся из стёганого одеяла или потерянное тощим цыплёнком; но для Мартина оно стало подарком от Поппи, символом надежды, знаком любви. Он бережно хранил этот маленький дар.

День, который начался с такой нечаянной радости, порадовал и другим событием. В комнату вошёл Манч Ю – сияющий, явно чем-то взволнованный. Так ведут себя люди, у которых от вас секрет, которые готовят вам сюрприз или розыгрыш, но сами до того возбуждены, что вот-вот выдадут тайну. Манч Ю с трудом держал себя в руках. Приплясывая, он сунул руку за спину, вытащил две сложенные газетные страницы и протянул их Мартину. Охранник купил другу подарок и был весьма доволен собой.

– Что это? – полюбопытствовал Мартин, как ребёнок, охочий до любого развлечения.

– «Манчестер Юнайтед»!

Мартин взял страницы в руки. Одна оказалась целой, другая – квадратной вырезкой сантиметров в двадцать. Он уже очень давно не видел английских слов; понадобилось время, чтобы глаза привыкли к чёрным, местами смазанным буквам. Пока он изучал газету, Манч Ю стоял рядом, улыбаясь и кивая, как ожидающий похвалы щенок. Громко рассмеявшись, Мартин положил руку ему на локоть. Большей признательности ждать было нельзя; охранник многое понял по этому простому жесту и был абсолютно счастлив.

После школы Мартин старался восполнить недостаток образования чтением. Сказать, что он обожал книги – ничего не сказать. Он жадно, взахлёб поглощал любую литературу, словно хотел нагнать упущенное время. Благодаря способности запоминать прочитанное он обладал огромным словарным запасом и широким кругозором, но при этом смущался, что факты, давным-давно известные его ровесникам, он узнаёт только теперь; он читал втайне от всех и никогда не признавался друзьям, что романы Ле Карре ему нравятся не меньше футбола. Поппи нередко дразнила его: «Не будь таким книжным червяком, Март, всем на это наплевать! Тебя больше не вызовут к доске, ты уже взрослый и можешь делать что захочешь!» В ответ Мартин обычно запускал в неё книгой, которую читал в данный момент.

Возможность вновь изучать слова, не важно, в каком тексте, стала для него чудесным подарком. Бумажка поменьше оказалась рекламным объявлением, вырезанным из газеты, и это завораживало. Заголовок гласил: «Дайсон». Мартин медленно прочёл объявление, наслаждаясь каждым словом:

Разработка технологии Ball™ началась с поиска нового способа передвижения. Поначалу он был грубым – к трубе пылесоса с ручкой прикрепили колесо. Затем колесо стало шаром – идеальным местом для электродвигателя. С колёсами покончено! Новые вертикальные пылесосы «Дайсон», управляемые при помощи шара, легко передвигаются, плавно обходя препятствия. Благодаря электродвигателю, встроенному в шар, центр тяжести стал ниже, а маневренность – выше.

Нельзя сказать, чтобы Мартин особенно интересовался бытовой техникой, но эти слова стали связующим звеном с другим, родным миром. В чужом, незнакомом месте, держа в руках клочок бумаги, он сумел представить свой дом, ковёр, мебель и себя самого рядом с Поппи. Он увидел её хлопочущей по хозяйству и на миг ощутил домашний уют.

Целая страница, склеенная из обрезков, была бесконечно больше суммы своих составляющих. Мартину подумалось – должно быть, её касались руки кого-то, похожего на него самого; кого-то, живущего в доме, в Англии. Такого же человека, как Мартин – с ума сойти! Раньше ему было совершенно нечем заняться, кроме как размышлять о своём положении; теперь нашлось над чем поразмыслить – как и почему эти кусочки скреплены воедино. Он проводил часы, пытаясь понять принцип.

Для счастья хватало и рекламы, но вторая страница оказалась просто потрясающей, чёрт возьми! Нет, не новости о военной операции или о мире в целом; лучше, гораздо лучше. Это был целый список телепрограмм, подробно рассказывающий о телешоу какого-то буднего дня – какого именно и какое это было число, Мартин узнать не мог, потому что верх страницы оторвали, но это не имело значения. Он понял, что день будний, поскольку не было объявления о каком-нибудь длинном субботнем шоу или фильме.

Он внимательно изучил всю программу, прочитав краткое содержание каждой передачи, потом лёг и стал рисовать их в воображении, связывая домыслы и эпизоды, которые мог вспомнить. Получалось здорово – всё равно что смотреть телевизор в голове. Была там серия ситкома «Дуракам везёт», которая называлась «Любовь до упаду» – та, в которой Дел Бой и Триггер пришли в бар, где собираются яппи, и Дел падает за барную стойку. Мартин просто обожал этот сериал, как и все его друзья; считал лучшим в мире. Лёжа на матрасе, Мартин явственно слышал все слова, видел, как Дел Бой, выставив локоть, накачивается алкоголем, и – бац! И пусть Мартин знал, что случится дальше – когда Дел Бой шлёпнулся на пол и пропал из поля зрения Триггера, было по-прежнему смешно. Мартин хохотал до слёз. Это было потрясающе.

Все остальные телепрограммы доставили ему не меньшее удовольствие, даже детские, о большинстве которых он и не слышал. До этого момента он даже не догадывался, что у него такое богатое воображение. Маленькие кусочки информации превращались в целые шоу. Это было великолепно.

Мартин был в плохом состоянии. От постоянных побоев, на которые не скупились охранники, саднило всё тело, покрытое синяками и кровоподтёками. Несколько дней его руки были связаны за головой, и с тех пор плечи при каждом движении сводило острой болью. Сломанный палец срастался сам по себе, безо всякого лечения; его ломило, даже когда Мартин к нему не прикасался, но стоило невзначай дотронуться им до матраса или одежды, и резкая боль обжигала запястье. Боль напоминала Мартину, через что он прошёл, как ему повезло остаться в живых. Он думал об Аароне.

Пострадало и лицо – несколько часов в грязном мешке дали о себе знать. Глаза постоянно слезились, ресницы слипались после сна, зрение портилось – теперь Мартин видел мир словно бы сквозь марлю. Зубы шатались, он то и дело сплёвывал большие сгустки крови, смешанной со слюной и осколками зубов.

До того как попасть в плен, Мартин был в хорошей форме – крепкий, мускулистый. Это спасало – такие испытания гораздо хуже сказались бы на ком-нибудь послабее. Проводя рукой по телу, он чувствовал сломанные рёбра, кончиками пальцев снимал плёнки запёкшейся крови – природа залечивала раны, нанесённые людьми.

Его кормили раз в день; охранники ели ту же пищу, в то же время, что и он. Еду у него не отнимали, но скудных порций было явно недостаточно. Давали всегда рис с какими-то овощами, время от времени плескали немного йогурта, раз или два положили мясо – маленькие кусочки цыплёнка и какое-то другое, коричневое мясо, может быть, баранину. Мартину не хватало протеина, но и остальным тоже – худым охранникам нужно было больше железа и калорий. Он чувствовал, как мутирует в одного из них, в особенности из-за двухнедельной бороды. Грязный, разбитый, как старый мул, он и пах соответствующе.

Кишечник расстроился окончательно, и это было хуже всего – в качестве уборной Мартину предоставили лишь грязную посудину, а руки мыть было негде; но он знал – нужно есть, чтобы поддерживать свои силы и выживать. Быстро привыкнув к еде, он не думал, чем его кормят, и был счастлив получать хоть что-то. Охранники ели все вместе, из одного большого блюда, и брали пищу руками. Мартину давали еду в маленькой миске, не желая, чтобы пленник осквернял их пищу.

Лёжа на кровати, он думал, как сильно изменился за такой короткий промежуток времени; вспоминал, как прибыл в Афганистан полным сил солдатом, мечтавшим поскорее отслужить и вернуться домой, к жене. Это по-прежнему осталось его главной целью.

Он пытался посчитать, сколько осталось бы до возвращения, не попади он в плен. Конечно, можно было только догадываться, но он предположил, что пришлось бы побриться около девяноста раз…

Глава 10

Поппи не готовилась заранее. Ни о чём не думая, действовала на автомате; не собрав вещей, ни с кем не попрощавшись, отправилась в путь. Как обычно, закрыла дверь, толкнула два раза, убедилась, что действительно закрыла. Сторонний наблюдатель, увидев Поппи в лифте, решил бы, что она отправляется в магазин или навестить бабушку. Не было никаких улик, раскрывающих её замысел.

Скользя по велюровому сиденью, пропахшему никотином, она смотрела, как бетонную столицу сменяет промышленный район. От ритмичного покачивания машины клонило в сон; за окном мелькали серые фабрики и склады, дальше – сплющенные воедино дома с одинаковыми белыми пластиковыми теплицами позади. Сотни семей жили своей жизнью, готовили, спали, ели и любили, зажатые в эти красные кирпичные стены, в продуваемые всеми ветрами сараи. Сады размером с почтовую марку были захламлены батутами, ржавыми качелями, отслужившими своё тележками, сдутыми детскими бассейнами. Проржавевшие решётки для гриля, покрытые коркой из остатков еды, грязные беседки и бельё на верёвках, которое, простираясь на целые мили, трепетало на ветру… Всё это принадлежало людям, и людям семейным. Поппи представила себе их жизни, их заботы. Хватит ли молока? Во сколько начнётся футбол? Не испортит ли дождь свежевыстиранное бельё? Она завидовала всем и каждому.

Наконец показалась деревня, людей сменили коровы. Поппи поняла, что подъезжает. Мир за окном такси стремительно мчался, и вот уже за домами потянулись поля. Приземистый «ниссан», почти три часа назад выехавший с Е17, остановился у въезда на авиабазу. Отдав таксисту всё содержимое копилки, Поппи застыла у высокого забора из проволоки. Ей было неловко, и казалось, что она совершает что-то незаконное.

Военно-воздушная база Брайз-Нортон с виду напоминала большой аэропорт, но без рекламных щитов, торговых центров, автопарковок и шаттлов. Забор, который тянулся по всему периметру, обвивала зловещая колючая проволока, напомнившая Поппи о тюрьмах и концлагерях.

Повсюду висели информационные таблички для военных, из них Поппи узнала, что находится на объекте министерства обороны, куда разрешён только санкционированный доступ. Другая информация пугала не меньше. Поппи казалось, будто все эти таблички повешены специально для неё, и на них вполне могло быть написано: «P.S. Ступай домой, Поппи Дэй, уходи отсюда сейчас же!» Но Поппи уже решилась. Она приехала сюда и не собирается сдаваться, пока не добьётся своего.

Пройдя через ворота, а потом – мимо невысоких бараков с рифлёными железными крышами, она оказалась у паспортного контроля. Сюда тянулась длинная очередь людей, словно это был магазин «Аргос», только здесь все держали в руках билеты и ждали, пока назовут их номер: «номер сорок три!»; никто не собирался покупать утюги, тостеры и хлипкий спортинвентарь, чтобы, с месяц попользовавшись всем этим, на полгода убрать под кровать, а потом выбросить.

Люди крепко сжимали паспорта и клочки бумаги, на которых была написана чёрт знает какая чепуха. А что лежало в сумочке у Поппи? Чистые трусы; полосатый блокнот и ручка в тон; их с Мартом фотография, снятая по случаю в фотокабине на Кингз-Кросс; баночка вишнёвого бальзама для губ; пачка сигарет «Поло»; флакончик духов «Ангел» от Тьерри Мюглера, которые она любила за шоколадный запах; связка ключей; очки – подделка под «Гуччи»; и, наконец, плеер. А паспорта не было.

Впрочем, Поппи и не ожидала найти там паспорт – она вообще его не имела. Паспорта существовали в мире других людей, таких как Гарриет, которая летала с семьёй на юг Франции и посылала открытки из городов неподалёку от Коньяка. Очередь быстро двигалась, и времени на размышления у Поппи не было, может, и к лучшему.

Наконец перед ней никого не осталось, стало быть, настал её черёд проходить контроль. Поппи стояла напротив дородной женщины, не то охранницы, не то сотрудницы ВВС – было не разобрать. Сотрудники ВВС носили ту же серо-голубую форму, что и охранники, которые патрулировали этажи Блуотера или гонялись за четырнадцатилетними воришками, пока не выбивались из сил – обычно неподалёку от Ви-Эйч Смит. Волосы женщины были стянуты в тугой узел, румяное лицо не накрашено.

– Итак? – Женщина ждала, зная, каким должен быть ответ, но Поппи, к сожалению, этого не знала.

– Добрый день. – Она решила потянуть время. Так она заработала лишнюю пару секунд.

Губы женщины задергались, она явно начала терять терпение.

– Добрый-день-чем-могу-быть-полезна? – Произнося слова очень быстро, она пыталась сэкономить время, которое тратила Поппи.

– Я хочу попрощаться с мужем, он завтра улетает.

Женщина кивнула.

– Куда?

– В Афганистан.

– Ваш паспорт, пожалуйста.

Поппи закусила нижнюю губу.

– У меня нет паспорта.

Она почувствовала, как глаза наполнились слезами – не лживыми слезами, чтобы вызвать жалость, а самыми настоящими. «Чёрт возьми, – подумала она, – что ты творишь, Поппи? Что ты тут делаешь? Ты парикмахерша из Уолтемстоу, чего ты вообще надеешься добиться?»

– Мне нужен ваш паспорт. – Женщина смотрела куда-то поверх головы Поппи, окидывая взглядом огромную очередь, думая, что нужно поторопиться.

Слёзы покатились по щекам Поппи сами собой, и она была не в силах их остановить.

– Я не думала, что нужен паспорт. Я просто хотела сделать Мартину сюрприз. – Поппи сказала именно эти слова, потому что они были искренними. Она говорила абсолютную правду; ей просто хотелось сделать мужу сюрприз… Женщина выдохнула и медленно произнесла:

– Есть ли у вас какое-нибудь удостоверение личности – водительские права, любой документ с вашей фотографией?

Поппи порылась в сумочке: бальзам для губ, записная книжка… прекрасно помня всё содержимое, она всё-таки что-то искала, надеясь на чудо, на случайно затесавшееся там удостоверение личности. Она покопалась в кошельке – вдруг там что-то есть? Банковская карта, читательский билет – без фото… восемнадцать фунтов наличными, какая-то мелочь. Поппи покачала головой.

– Прошу прощения, но я не могу пропустить вас без паспорта или документа с вашей фотографией. Мне очень жаль.

Поппи посмотрела женщине в глаза. Две мысли пронеслись в её голове. Во-первых, не тащиться же обратно в Лондон чёрт знает откуда? Во-вторых, неужели на этом всё? Неужели так и закончится гениальный план по спасению Мартина? Фу, как ничтожно… Поппи сама слышала, как тихо, как безнадёжно прозвучал её голос:

– У меня нет паспорта. У меня никогда не было паспорта, потому что я в жизни никуда не летала и в жизни никуда не полечу. Я не то что Гарриет или ещё какая-нибудь фифа, которая, едва окончив школу, смывается с подружками за границу. Я никогда никуда не полечу. Я проделала весь этот путь сюда в вонючем такси просто потому, что хотела удивить мужа. Я ничего не знала про паспорт.

Женщина снова вздохнула, пристально посмотрела на Поппи, оглядела её с ног до головы и наконец приняла решение.

– У вас есть при себе хоть какой-нибудь документ?

Поппи поняла – ей дали шанс и надеются, что она им воспользуется; ей пытаются помочь.

– У меня нет никаких документов, кроме банковской карты и читательского билета. – Она положила на стойку два пластиковых четырёхугольника. Женщина помедлила, прежде чем взять их.

– Пожалуйста, посмотрите в камеру.

Стараясь не плакать, Поппи уставилась в маленький белый квадрат. Женщина исчезла, казалось, на целую вечность, а потом вернулась с двумя листами бумаги.

– Заполните, пожалуйста.

Взяв со стойки пожёванную на конце ручку, Поппи вписала в анкету своё имя, адрес, дату рождения и, как ни странно, номер социальной страховки. Рука дрожала; приходилось постоянно прерываться, чтобы вытереть тыльной стороной ладони то глаза, то нос. Наконец Поппи отдала женщине анкету, не зная, что за этим последует, ожидая, что сейчас её развернут и попросят удалиться с авиабазы. Женщина вновь ушла куда-то, а затем вернулась, держа в руке тонкую синюю книжечку. В левом верхнем углу была фотография Поппи – на девушку смотрело собственное заплаканное лицо. Данные, которые она указала в анкете, были аккуратно перенесены в книжечку – вплоть до номера страховки. Поппи не пришло в голову соврать и назвать другой номер.

– Вы знаете, куда идти?

Поппи покачала головой, всё ещё не зная, выгонят ли её отсюда или разрешат пройти к самолётам. Женщина протянула Поппи карту и красным фломастером нарисовала на ней крест.

– Сейчас вы здесь. Когда выйдете отсюда, поверните налево, потом направо, а потом идите прямо. Вы увидите автобус до зала ожидания.

Неужели это правда? Неужели всё так просто? Ведь не могла же эта женщина вот так взять и пропустить Поппи? Но она её пропустила. Поппи позволила себе улыбнуться.

– Спасибо.

– В следующий раз не забывайте паспорт. Хорошо? – Женщина улыбнулась в ответ.

– Хорошо. Спасибо.

Поппи знала, что следующего раза не предвидится, но не знала, почему женщина её пропустила. Может быть, она тоже понимала, каково это – быть не похожей на Гарриет. Может быть, ждала от жизни большего, чем стоять на посту и проверять паспорта. Какой бы ни оказалась причина, Поппи была благодарна охраннице.

Поппи вошла в безоблачный день, где были чистое голубое небо и свежий воздух, прохладный воздух Англии. Обернувшись, окинула взглядом поля и зелёные зоны, окружавшие авиабазу, и подумала – как хорошо жить в деревне, каждый день вдыхать этот воздух без примеси запаха канализации, машин и людей. Хорошо бы, когда у неё родится ребёнок, привезти его куда-нибудь на природу, в большой дом, где хватит места и Доротее. Зажить в деревне одной большой, безумной, счастливой семьёй, как «Милые бутоны мая» вместе с «Жителями Ист-Энда». Поппи уже начала волноваться за Доротею. Не верилось, что лишь вчера вечером старушка велела ей найти Мартина и привести домой. Мысленно Поппи уже проделала путь в миллионы миль.

– Вам нужен микроавтобус?

Поппи посмотрела на спросившего так, словно знала, о чём он говорит.

– Вы журналист?

Поппи кивнула.

– Тогда сумку в багаж – и вперёд, мы вылетаем в пять. Осталось дождаться ещё двоих.

Не решившись заговорить, она побрела к микроавтобусу, припаркованному в нескольких метрах. Внутри уже сидели три человека в гражданской одежде – не в армейской униформе, не в форме ВВС. Поппи подошла к открытой двери, не обращая внимания на двойные двери для багажного отделения, – ведь у неё и багажа не было. Можно было, конечно, положить туда сменные трусы, но Поппи не стала этого делать. Она вошла в микроавтобус. Все взгляды обратились на неё, ей кивнули, сказали «Привет» и «Добрый день»; к великому облегчению Поппи, она не услышала вопля праведного гнева, который ожидала услышать: «Кто ты такая! А ну убирайся из очень важного микроавтобуса для очень важных людей, к которым ты не относишься!» Но они молча оглядели Поппи, безо всякого подозрения, как равную – она не возражала. Всем троим было около тридцати, все одеты в брюки карго, туристические ботинки, толстовки и непромокаемые плащи; эти люди могли быть альпинистами, спортсменами или просто гнусными типами.

Впрочем, на вид они показались безобидными – холёные, спокойные, образованные – не те люди, с которыми Поппи привыкла иметь дело. Она сунула в уши наушники плеера, но включать его не стала, ей хотелось послушать новых знакомых. Все они повернулись к двери, из-за которой донёсся громкий голос:

– Ого! Отправляюсь на Барбадос! Дидль-дидль-ду! Ого! Пальмы, пальмы!

Мужчины рассмеялись. Один из них посмотрел на Поппи.

– Угадаешь, кто это?

Она слабо улыбнулась, но вступать в разговор не решилась, куда лучше было бы слиться с фоном. Ей не хотелось угадывать, кто это.

Поющий забрался в автобус. Он оказался чернокожим мужчиной чуть за двадцать, с камерой на шее.

– Привет, душки-милашки! Вот мы и собрались в нашем чудо-автобусе! Приключения начинаются! – Очень общительный, он прошёлся между рядами – кому-то пожал руку, кого-то обнял, а потом вопросительно посмотрел на Поппи. Ей стало неловко и страшно. Он, конечно, понял, что ей не следовало здесь находиться. Усевшись сзади, в двух рядах от неё, он поинтересовался у своего соседа-блондина:

– Кто это такая веснушчатая?

Поппи не отрывала взгляд от окна, стараясь не слушать, стараясь ничем себя не выдать. Она спиной чувствовала, как блондин пожал плечами, слышала потрескивание его акриловой куртки; он не знал ответа на вопрос, и остальные не знали. Даже Поппи не была уверена, кто она теперь такая.

Чернокожий мужчина поднялся, подошёл к ней.

– Привет! – Он протянул ей руку. Поппи вложила в неё свою ладонь, и новый знакомый несколько слишком долгих минут яростно тряс её вверх и вниз, как в пантомиме. – Меня зовут Джейсон Мюллен, я из «Санди Таймс». Это Макс Холман, работает внештатно. – Он указал на одного из мужчин. – А это Майкл Ньюман из «Телеграфа» и Джек Хейл, тоже из «Санди Таймс».

Поппи нервно кивнула всем четверым. Она потеряла дар речи, не могла найти слов – что сейчас случится? Её вытолкают из автобуса? Потребуют паспорт? Им нужны доказательства, что она имеет право ехать с ними? Но у них и в мыслях не было ничего подобного.

Заинтригованный Джейсон продолжал:

– А вы, стало быть…

Поппи закусила губу; она лихорадочно соображала, но ничего не приходило в голову. Он вновь нарушил молчание:

– У нас в стране принято, если кто-то представился, сообщить в ответ ту же информацию. У нас это называется – познакомиться.

Поппи не стала задумываться, нетерпелив он или груб. Она и без того соображала слишком медленно. Джейсон продолжал говорить, строя собственные догадки:

– А-а-а, так вы не знаете английского? Вот оно что! А как насчёт французского? Немецкого? Испанского?

Поппи улыбнулась; смешной парень.

– Ну, тогда я сдаюсь, потому что знаю только эти четыре языка, вернее, пять, считая язык любви, на котором всегда рад пообщаться с вами, Веснушка…

– Да оставь ты её в покое, Джей. – Макс Холман, который работал внештатно, пришёл ей на помощь.

Джейсон сел на своё место, и все принялись обсуждать высокую награду, которую всего месяц назад получил Майлз Варрассо. Больше всех она впечатлила Джейсона; он очень громко называл Майлза «человеком с большой буквы». Поппи заинтересовалась; ей очень хотелось узнать, что же такого сделал её знакомый господин провокатор. Она не слышала ни о самой награде, ни о сенсационной новости, за которую Майлз её получил.

Мотор взревел. Джейсон снова затянул песню: «Я на пути, от горя к счастью нынче на пути…». Поппи нравилась его энергичность; она чувствовала, что скучать с Джейсоном не придётся. Это она ещё плохо его знала…

Вооружённый солдат ВВС вручную поднял шлагбаум, и микроавтобус замедлил ход, а потом быстро помчался по прямой дороге, по обеим сторонам которой были расположены ангары, затем несколько раз свернул и наконец несколько минут спустя затормозил и остановился. Проще было бы дойти до зала ожидания пешком, решила Поппи, не принимая во внимание безопасность. Выйдя из автобуса, она старалась держаться поближе к новым знакомым, желая чувствовать себя в одной команде с ними, желая чувствовать себя в одной команде хоть с кем-нибудь, лишь бы не смотреть в глаза реальности, в которой она была совершенно одна и не знала, что случится дальше. Журналисты тащили с собой целую кучу сумок и оборудования, к большой радости Поппи – по крайней мере, она могла сделать вид, что один из наглухо застёгнутых вещмешков принадлежит ей. Зал ожидания оказался огромным помещением, две трети которого занимали привинченные к полу пластмассовые стулья. О чём только думало министерство обороны? Неужели полагало, что бесстрашный солдат, отправляясь в путь, не упустит возможности прихватить пару стульев с собой в самолёт или засунет их в багажное отделение? Неподалёку Поппи заметила крошечное кафе, где явно не смогла бы разместиться толпа солдат; они стояли рядом, в светлом камуфляже, нервные, взволнованные.

По ту сторону двери ждали три девушки с колясками и детьми, одетые в тренировочные брюки и толстовки. Светлые мелированные волосы всех троих были стянуты в конские хвосты; все трое щеголяли золотыми кольцами и цепочками. Интересно, они были знакомы раньше или встретились только здесь и сбились в стайку, ища поддержки, радуясь, что встретили кого-то похожего на них? Они напомнили Поппи её подружку, Дженну. Поппи с трудом удержалась, чтобы не подойти к ним в попытке найти родственную душу. Одна из девушек была безутешна – то и дело прикладывала размокший, готовый вот-вот распасться на части бумажный платочек к распухшим красным глазам и угреватому лицу. При каждом вдохе её тело содрогалось в конвульсиях, и его сотрясали рыдания. Свободной рукой она покачивала взад-вперёд коляску, где спал маленький ребёнок, и время от времени махала солдату, который казался моложе остальных. Юный рядовой смотрел себе под ноги; строй, в котором он стоял, зашагал дальше, и солдат засмеялся какой-то шутке своего сослуживца, но, смеясь, кусал нижнюю губу, и плечи его были опущены вниз. Он не пытался никого обмануть, доказать, что хочет набраться в армии смелости, стать настоящим мужчиной; всё, чего он хотел – рвануть к своей женщине, прижать её к себе и сказать, что всё будет хорошо. Ещё один, последний раз обнять её. Ещё один, последний раз поцеловать.

Поппи едва сдержалась, чтобы не закричать ему: «Правильно! Не ходи туда, нечего тебе там делать! Моего Марта взяли в плен! Мой муж пропал без вести! Останься дома, воспитывай малыша, не покидай их! Что бы ты ни задумал – оно того не стоит!» Но она промолчала и снова задумалась о Марте. Стоял ли он здесь? Думал ли о ней, прежде чем исчезнуть за двойными дверьми, ведущими неизвестно куда? Она знала – да. Да, конечно, он думал о ней. Март, милый… где же ты?

Поппи обратила внимание, что мужчины и женщины в камуфляже реагируют на приказы чуть ли не инстинктивно. «Проверить оружие! Удостовериться, что в карманах и ручной клади нет запрещённых предметов! Сумки в упаковочный ящик! Шлемы должны быть подписаны; снимать их нельзя!» Все солдаты мгновенно и без труда подчинялись указаниям. Всё это они проделывали миллионы раз прежде, только теперь была не тренировка, а настоящее задание. Они отправлялись на фронт, в Афганистан.

Бойцы толкались, пихались, добродушно и по-детски подшучивали друг над другом. Поппи предположила – они так себя вели, чтобы скрыть истинные чувства. Было не принято показывать своё беспокойство, нервозность, даже волнение – особенно волнение. Поппи видела, что кто-то даже радовался, пусть к этой неуместной радости примешивалось чувство вины. Наконец-то это происходило по-настоящему. Впереди ждала заветная цель, к которой их так долго готовили. Но радостное возбуждение гасло и бесследно исчезало в муках угрызений совести. Трудно быть счастливым, зная, что люди, которые остались ждать, будут волноваться и тосковать. Поппи понимала, они-то уж точно не чувствуют ничего, кроме опустошённости.

Сотрудник ВВС, державший в руке планшет, встал перед группой журналистов и громко кашлянул. Поппи рассмеялась. Неужели он надеялся кашлем привлечь всеобщее внимание?

– Итак, леди и джентльмены, я – капитан авиации Вард, до конца полёта я буду офицером по связям с прессой. Я знаю, вы все бывалые ребята, но если у вас есть вопросы, задавайте.

Журналисты сдержанно рассмеялись при мысли, что у них могут возникнуть вопросы. Капитан Вард выкрикнул незнакомое имя, и парень, которого Поппи прежде не видела, поднял руку и шагнул вперёд. Ему дали какую-то брошюрку, видимо, с указаниями, и вызвали следующего. Так продолжалось несколько минут. Поппи заворожённо смотрела, как мужчины, похожие друг на друга, услышав своё имя, выходят вперёд, будто маленькие дети на школьной церемонии вручения наград; все хотят быть замеченными, хотят получить манускрипт.

Сосредоточившись на происходящем, она думала, как быть дальше, когда капитан снова произнёс одно и то же имя. Когда он повторил его, Поппи поняла, что уже слышала это: «Нина Фолксток»? Только теперь его интонация пошла вверх.

Поппи огляделась – никто не ответил. Каждый раз, когда кого-то вызывали, человек немедленно поднимал руку, подтверждая своё присутствие, но этой женщины, судя по всему, в толпе не было. Поппи сама не знала, как это вышло, но её рука взвилась в воздух. Без малейшего сомнения, без страха, что её разоблачат, она уверенно подняла руку, как в школе. «Столица Перу? – Лима!» – рука сама тянулась вверх. «Супруга Оберона? – Титания!» – снова вверх! Поппи не могла сдержаться, когда знала ответ; ей хотелось показать всем, что она его знает. Для неё это было важно.

Так вышло и на этот раз – сработал рефлекс; она не чувствовала ни вины, ни стыда, Поппи всем своим видом говорила – «Честное слово, я говорю правду, вы посмотрите, как я прямо держу руку!»

– Угу.

Никто не рассмеялся, никто не возразил. Она вышла вперёд, толпа понемногу начала расходиться. Не глядя Поппи в лицо, кашляющий офицер вручил ей пластиковую папку с бумагами, кивнул в знак подтверждения и выкрикнул следующее имя, держа авторучку «Монблан», словно указку. Поппи вновь побрела к своему месту; открыв папку, стала изучать содержимое, не из интереса, а чтобы ненароком не поймать чей-нибудь взгляд и не упустить свой шанс, во всеуслышание заявив: «На самом деле я совсем не Нина Фолькстон, или как она там называется. Я вообще не знаю, зачем подняла руку. На самом деле меня зовут Поппи Дэй, и я живу в Уолтемстоу. Я парикмахер, понимаете ли».

Она нашла конверт, а в нём – пластмассовый пропуск на жёлтом шнурке, гласивший: «Нина Фолксток, Дания». Вот дерьмо! Изо всех стран чёртова Нина выбрала эту! Ладно бы Франция, Испания, Германия – Поппи могла бы назвать любой город, придумать историю, прибавить пару-тройку правдоподобных фактов, даже попытаться поговорить на их языке… но Дания? Вот спасибо, Нина, удружила. Пришлось быстро соображать. Какая там столица? Осло? Нет, Осло в Норвегии, а в Дании… Копенгаген, ну конечно! Чудесно, чудесно! Копенгаген!

Поппи улыбнулась, довольная, что вспомнила, и тут к ней неспешной походкой подошёл мужчина. Она прослушала его слова, поскольку думала о Копенгагене и о том, как себя вести, если с ней заговорят. Он повторил, и на этот раз она ясно услышала:

– Здравствуйте, Нина! Хотите сигаретку? Впереди долгий полёт. – И он указал пальцем в небо. Увидев знакомую ладонь, Поппи узнала и самого курильщика – господина провокатора, Майлза Варрассо.

– Нет, спасибо.

Она покачала головой, чувствуя, как от смущения по лицу и шее побежали мурашки. Её голос был тихим, чтобы никто поблизости не догадался, что на самом деле она из Уолтемстоу, а совсем не из Западной Ютландии.

Теперь Майлз Варрассо стоял совсем рядом.

– Вы уверены? – поинтересовался он, напирая на последнее слово.

– Я… да, – пробормотала Поппи, запинаясь, но, впрочем, довольно внятно для насмерть перепуганной датской журналистки, которая в жизни не была в Дании и не летала самолётом. Её узнал человек, с которым она надеялась не столкнуться. Сердце в груди бешено колотилось.

Майлз придвинулся ещё ближе, наклонив голову к Поппи, так что их чёлки соприкасались. От этой близости ей стало неловко; она видела пыль на его очках, крошечные чёрные точки на носу. Поппи хотела шагнуть в сторону, но не могла пошевелиться, словно оцепенела. Майлз немного помедлил, прежде чем начать разговор, выдохнул. Она чувствовала аромат его лосьона после бритья, запах мятной жвачки, резкий табачный дух. Одну руку Майлз положил поперёк живота, другую – на подбородок; локти, сложенные под углом, образовывали маленькую рамку. Два пальца Варрассо поднял вверх, прикрыв рот, словно кто-то, умеющий читать по губам, мог бы помешать разговору. Поппи смотрела из-под чёлки и ждала, пока Майлз заговорит.

Он провёл языком по верхней губе.

– Что вы здесь делаете, Поппи? Вас отправило министерство обороны? Что-то случилось? Что-то, о чём я должен знать?

У Поппи пересохло во рту, губы прилипли к зубам, но она улыбнулась Майлзу, жадному до ценной информации. Ладно бы только это! Поппи закрыла глаза, на секунду поддавшись иллюзии, как страус или ребёнок, играющий в «кто там» – раз она никого не видит, то и её никто не видит. Потом медленно открыла их – Майлз по-прежнему стоял перед ней с тем же сосредоточенным выражением лица.

– Нет, Майлз, всё в порядке. Я здесь сама по себе.

– Ничего страшного, Поппи. Почему у вас такой испуганный вид?

– Потому что я испугана. – Она изо всех сил старалась не заплакать. Ей было очень страшно. Она боялась, что разревётся перед всеми этими людьми и выставит себя полной дурой, боялась, что её выгонят с авиабазы, что не разрешат лететь, а если разрешат – боялась лететь; но больше всего Поппи боялась не попасть в нужное место, не найти своего мужа и не вернуться вместе с ним домой.

– Что я делаю, Майлз?

Он поправил очки.

– Нам пора идти, времени мало.

Не уверенная, что правильно поняла его слова, Поппи тем не менее поплелась за ним. Иногда нужно руководствоваться лишь инстинктами, слушать свой внутренний голос, который советует ему довериться. Обычно он прав.

Свернув влево от автоматических дверей, они снова оказались у стены зала ожидания. Поппи смотрела на красные кирпичные стены, надёжно сложенные ещё в семидесятых годах девятнадцатого века. Ей нужно было отвлечься, не думать, о чём может заговорить с ней Майлз. Мысленно она задавала себе предполагаемый вопрос: «И далеко вы надеетесь улететь, Поппи? Только честно?» Она уже знала ответ, она нашла его ещё в зале ожидания, но Майлз спутал все мысли.

Он крепко сжал её руку, желая привлечь внимание. Заметив, что его чёлка слишком сильно отросла, Поппи чуть было не предложила ему свои парикмахерские услуги – в конце концов, по этой части она была специалистом. Но весёлость, с которой он подшучивал над ней в кофейне, исчезла без следа; вид у него был страшно серьёзный, и в лице не читалось никаких эмоций, кроме предельной сосредоточенности.

Он быстро заговорил, и Поппи поняла – время здесь на вес золота.

– Поппи, что вы здесь делаете?

– Честно? Не знаю. У меня был вроде как план…

– Чёрт возьми, зачем я только сказал вам, что вылетаю сегодня? Вы оказались здесь по моей вине?

Поппи пожала плечами, не зная, как ответить. Отчасти в этом была его вина, ведь она не знала бы о вылете в Афганистан, не скажи ей Майлз. Но ведь Поппи совсем не ожидала с ним столкнуться, рассчитывая, что рейсов будет несколько, и если она пропустит один, то непременно улетит другим; она представляла себе что-то наподобие путешествия поездом, но с меньшим количеством остановок и хорошими кондиционерами.

Майлз запустил одну руку в волосы, другой потёр подбородок.

– Вот дерьмо.

– Полное дерьмо, да, Майлз?

– Честно?

Поппи кивнула.

– Даже не знаю. – Майлз шагнул влево, вправо, наконец снова придвинулся совсем близко – слишком близко, и быстро заговорил: – Как вы сюда добрались? Под фиктивным именем?

– Фиктивным? – Она рассмеялась и по привычке некрасиво хрюкнула. За кого, интересно, он её принимает? Она – Поппи Дэй, а не Джеймс Бонд! – Нет, не под фиктивным именем. Под своим собственным. Паспорта у меня не было, и я показала им банковскую карту и читательское удостоверение.

Теперь настал черёд Майлза смеяться.

– Вы что, шутите? Хотите сказать, вы без паспорта заявились на контрольно-пропускной пункт, заполнили документы на своё настоящее имя – на имя жены солдата, о котором сейчас пишут все британские газеты, – и вам разрешили пройти, а теперь вы присвоили удостоверение датской журналистки, которая сейчас стоит в пробке и надеется не опоздать на рейс?

– Да, так оно и было.

Майлз покачал головой, и, хотя вся эта история казалась ему совершенно невероятной, он всё-таки поверил.

– Поппи, у нас мало времени. Я должен понять ситуацию, потому что, если вы собираетесь сделать то, о чём я подумал, я постараюсь вам помочь, а если что-то другое, то у вас могут быть серьёзные проблемы, поэтому расскажите мне всё, и как можно скорее. – Он посмотрел на часы, словно засекая время, и Поппи быстро, невнятно начала речь, сомневаясь, что Майлз поймёт. Сглотнув, Поппи сказала себе – надо ему довериться, надо обо всём рассказать.

– Я решила сама отправиться спасать Марта. Я хочу найти его. Знаю, звучит глупо, но ведь больше никто не пытается помочь ему, Майлз. Я знаю, о чём говорю, я доверяю Робу, и он сказал мне гораздо больше, чем можно. Я спросила его, что если бы на месте Марта оказалась Мойра? Мне кажется, Роб хоть немного меня понял. Я чувствую, если я не спасу Марта, никто его не спасёт. Мысль, что вы и мистер Вирсвами можете сесть в самолёт и оказаться в нескольких метрах от Марта, а я должна сидеть дома, сводит меня с ума. Министр иностранных дел в шутку сказал мне – может быть, я сама должна вернуть Марта домой; а потом то же самое сказала моя бабушка Доротея. Нет, она не бредила, как бредит, когда говорит о Джоан Коллинз или миллионе фунтов для Натана. У неё был ясный взгляд, так она смотрит, когда говорит о том, что помнит, об Уолли, например. Мне показалось, это – единственный выход из положения. Я больше не могла ни дня торчать в четырёх стенах, зная, что Март в плену, что его, может быть, мучают, а я даже не пытаюсь ему помочь. У меня нет выбора. Я должна найти его и вернуть домой, потому что он – мой муж. И я знаю, если бы вышло наоборот, если бы я попала в плен, он отправился бы меня спасать, не задумавшись, не моргнув глазом, потому что он меня любит.

Майлз слегка покачал головой, снял очки, почесал нос, закрыл глаза и вновь открыл. Должно быть, надеялся, что, когда он их откроет, Поппи исчезнет. Она только что сама играла с ним в ту же игру. Но Попи по-прежнему стояла перед ним и не собиралась уходить, она никуда не делась, словно огромная рыба, застрявшая в сети Доротеи.

– Ну и? – Майлз был не в силах скрыть своё замешательство.

– «Ну и»? Что вы имеете в виду? Вы уже второй раз задаёте один и тот же вопрос, Майлз, и это меня нервирует. – Поппи искренне не понимала, чего он от неё хочет.

– Что я имею в виду? Может быть – что вы имеете в виду? Я так и не понял ваш план. Что вы собираетесь сделать?

– Я собираюсь найти Марта! Знаю, звучит глупо, но, если больше никто его не ищет и он может вообще не вернуться домой…

– Ну всё, хватит. Не хочу больше слушать всю эту чепуху про Джоан Коллинз и всех остальных. – Майлз совсем запутался. Всю жизнь работая со словами, он не привык слышать их, не понимая половины. – Кто-нибудь знает, куда вы собрались, Поппи?

– Да.

– И кто же?

– Я вам уже сказала, моя бабушка.

– Ваша бабушка?

– Да, моя бабушка Доротея, я вам говорила. Она осталась дома, и ещё она иногда бывает не в себе… почти всегда, если честно.

– А больше никто не знает? Точно? Поппи, это очень, очень важно.

Поппи посмотрела ему в глаза и повторила:

– Больше никто не знает.

– Ладно, ладно. Надо подумать. – Он потёр переносицу. Поппи не поняла, к кому обращены его слова – к ней или к самому себе. – Вы уверены, что хотите этого?

Она кивнула.

– Вы понимаете, какими могут быть последствия, Поппи? Для вас, для других, даже для вашего мужа?

– Да, – соврала она довольно убедительно.

– Если вы твёрдо решили, Поппи, то я попрошу вас довериться мне и делать всё, что я скажу. Вы меня поняли?

Мысли с шумом пронеслись в голове Поппи. Чего он от неё хочет? Какая ему в этом выгода? Можно ли ему доверять? Ответов на все три вопроса она не знала и чувствовала себя загнанной в угол. Вариантов было только два – сползти на пол и сдаться или же продолжать борьбу и принимать условия Майлза.

– Я поняла.

Договорились. Он будет руководить, она – подчиняться. Переложив всю ответственность на плечи человека, который лучше неё понимал происходящее, Поппи ощутила облегчение; примерно так же она чувствовала себя вчера вечером, когда Доротея гладила её волосы. Неужели это было вчера вечером? Казалось, прошла целая вечность.

– Держитесь поближе ко мне, Поппи. Без необходимости ни с кем не говорите. Хорошо?

– Хорошо. – Поппи улыбнулась, хотя ей было совсем нехорошо. От страха её мутило. Она поспешила обратно в зал ожидания вслед за Майлзом, где они снова присоединились к пресс-группе. На глаза Поппи вновь попались три девушки. Сплетясь в объятиях, они образовали сросшееся чудовище, напомнившее Поппи о сиамских близнецах, которых часто показывали в фильмах с претензией на документальность, и репортёр неустанно задавал им вопрос, интересующий весь мир: как один из них, женатый, занимался сексом со своей женой, будучи приросшим к брату? То и дело из объятий высовывалась чья-то рука, сжимавшая бумажный платочек; девушки с трудом держались на ногах, поэтому так отчаянно цеплялись друг за друга.

Махать им было некому, солдаты уже исчезли из виду, скрывшись за двойными дверьми. Поппи думала, что в эту минуту девушкам труднее всего; мужья ещё рядом, но уже покинули их. Теперь влюбленные разделены всего несколькими метрами, но самым долгим временным отрезком.

Капитан Вард вновь закашлял, и вся команда повернулась к нему.

– Итак, ребята и девчата, – здесь следовало смеяться тем, кто разделял чувство юмора капитана, – возьмите ваши шлемы и бронежилеты. Не нужно надевать их, пока не полетите непосредственно к месту назначения; ну, порядок вам известен.

Поппи понятия не имела, о чём он говорит. Бронежилеты? Непосредственно к месту назначения? Какой, к чёрту, порядок ей должен быть известен? Она нервно кусала ноготь большого пальца, чувствуя себя совсем не в своей тарелке, сознавая, что всё кончится катастрофой.

Поппи так опасалась разоблачения, что совсем забыла – впереди полёт! Она никогда не летала самолётом, и сама мысль об этом до смерти пугала, хотя Поппи и понимала, что всё равно придётся лететь. В животе и так от страха порхали бабочки, теперь же к ним добавились новые – не живот, а инсектарий в лондонском зоопарке.

Пресс-группа выстроилась в очередь и через двойные двери прошла в зону вылета. Все держали в руках тёмно-синие бронежилеты и того же цвета шлемы. Поппи вслед за Майлзом вытащила бронежилет и шлем из общей кучи и встала в очередь.

– Всё хорошо, Нина? – поинтересовался Майлз, напирая на последнее слово, чтобы Поппи не забыла своё новое имя. Она больше не Поппи Дэй – во всяком случае, на некоторое время.

Поппи кивнула, не в силах говорить.

Дальше был контроль ручной клади. Майлз протянул охраннику паспорт и ответил на все вопросы: сам ли он собирал сумку? Не везёт ли с собой запрещённые предметы? Ножи? Едкие вещества? Жидкости? Майлз отрицал решительно всё.

Поппи эта процедура показалась любопытной, она уже видела, как у солдат проверяли оружие и амуницию. Не дай бог, Майлз провезёт контрабандой крем для рук – это куда опаснее вооружённых бойцов! Тут Поппи вспомнила про духи и бальзам для губ. Вот блин! Порывшись в сумочке, она нашла оба подозрительных предмета и поднесла их к пластмассовой урне, предназначенной специально для таких случаев. Дрожащая ладонь сжалась: это были её единственные духи, подарок Мартина на день рождения, и она не хотела их выбрасывать. Но выбора не было. Поппи закрыла глаза, и флакончик звякнул по лежавшим в урне баночкам и бутылочкам. «Прости меня, Март», – прошептала она, думая о безвозвратно потерянном запрещённом флакончике за пятьдесят фунтов.

Охранник уже был готов пропустить Майлза, но тот застыл на месте и сделал Поппи знак подойти. Она нерешительно сделала три шага вперёд и остановилась рядом с ним.

– Это Нина Фолксток, моя коллега, но предъявить вам она может только пропуск, – сказал Майлз охраннику и повернулся к Поппи. – Пасс? – спросил он по-норвежски. Поппи мгновенно выхватила пластмассовый пропуск, утверждающий, что она – Нина Фолксток из Дании, коллега внештатного журналиста Майлза Варрассо.

– У мисс Фолксток сегодня утром украли из машины паспорт и документы. Мы уже обсудили этот вопрос с капитаном Вардом, и он сказал, что я должен поговорить с вами. Нина не очень хорошо знает английский. – Последнюю фразу он произнёс краешком рта, словно Поппи не должна была её слышать, но при этом стараясь, чтобы она расслышала.

Поппи беспомощно смотрела на охранника, всем своим видом демонстрируя, что она из Дании и не очень хорошо знает английский.

– Какой кошмар. Вы, наверное, счастливы быть британцем? – саркастически, но по-доброму заметил охранник. Майлз улыбнулся.

– Ещё бы. Представляю, что она чувствует.

– Ну ладно, раз она с вами, сэр, и капитан Вард не против, то всё будет хорошо. Я только проверю пассажирскую заявку, хорошо?

– Конечно, конечно. – Майлз улыбнулся Поппи и охраннику, который тут же побежал проверять заявку и, увидев в списке Нину Фольксток между Майком Фишером и Ником Фостером, вернулся довольный.

– Передайте своей коллеге, что я её пропущу, но только если она привезёт мне автограф Петера Шмейхеля. Я – главный фанат «Манчестер Юнайтед!». – Он улыбнулся, довольный, что показал себя осведомлённым человеком, кое-что знающим о Дании, пусть даже и не смог бы показать её на карте.

Майлз повернулся к Поппи.

– Você gosta de microplaquetas ou de salada, Peter Schmeichel?

Поппи рассмеялась и кивнула охраннику. Майлз тоже рассмеялся – пожалуй, громче, чем следовало. Потом она узнала: он спросил у неё по-португальски, картошку она будет или салат.

Сообщники прошли в кабину, сели рядом на привинченные к полу пластиковые стулья. Поппи, самозванка, незаконно проникшая на секретный объект, обманувшая сотни вооружённых охранников и никем не задержанная, поняла – украсть стул никак не удастся. Возможности поговорить Поппи и Майлзу не представилось, к ним тут же подлетел Джейсон.

– Ого! Да ведь это же легендарный Майлз Варрассо, близкий друг всех плохих плохишей и мастер спешно переписывать материал, когда снайпер целится ему в задницу!

– Чудак ты, Джейсон. Оставь нас в покое.

– Ах, вот оно что! Оставь НАС в покое! Вот ты какой! Я-то думал, ты у нас по мальчикам…

– Господи, ты невыносим. Если я предпочитаю выспаться, пока ты шатаешься по борделям, это ещё не значит, что я гей.

– Ладно, ладно, не буду говорить гадости, да ещё при Веснушке, но совсем необязательно называть меня «Господи», подойдёт и «сэр».

– Проваливай, Джейсон, прошу тебя.

– Так и быть, проваливаю, но, чур, сяду рядом с вами! – И с этими словами он умчался. Поппи не знала, что и думать.

– Он вам понравится, но не сразу. Это как с анчоусами.

– Ни разу не пробовала анчоусов.

Майлз, поражённый, уставился на Поппи так, словно в жизни не слышал ничего более невероятного. Подумаешь, она нелегально летит в Афганистан под чужим именем, чтобы освободить мужа-заложника! Это всё ерунда. Но ни разу не пробовать анчоусов? О господи, с какой она планеты?

Поппи решила окончательно добить собеседника.

– И на самолёте ни разу не летала.

Он продолжал таращиться на неё, но уже не так изумлённо.

– Это несложно – сидите себе в кресле, пока кто-то другой управляет самолётом. И вот ещё что скажу – вы на своём месте, а как вы сюда попали – уже никого не волнует. Я рядом, и беспокоиться вам не о чем. – Поправив очки, Майлз улыбнулся. Он был похож на спокойного, заинтересованного учителя или защитника пострадавших и неудачников вроде Николаса Никльби. А она – пострадавшая? Или неудачница? Поппи улыбнулась, понимая, что оба утверждения верны.

Когда самолёт взлетел, она ощутила прилив радостного волнения – она почти у цели! Она летит спасать Мартина, она вернёт мужа домой. Самолёт был самым обыкновенным пассажирским лайнером, она сотни раз видела такие по телевизору, а полёт оказался совсем не страшным, на этот счёт Майлз был прав. Она немного занервничала, услышав шум реактивного двигателя, но хладнокровие других пассажиров передалось и ей.

Как только самолёт поднялся над взлётной полосой, Поппи провалилась в сон – сказались усталость, нервозность и осознание, что потом у неё долго не будет возможности выспаться. Она спала, пока разносили еду и показывали фильм. Когда добрались до Кувейта, Майлз легонько потряс её за плечо, надо было совершать пересадку. В новом самолёте не было ни еды, ни фильмов, ни возможности выспаться.

В Кувейте было жарко и пахло совсем иначе, чужой страной. В Уолтемстоу Поппи на каждом шагу встречались люди, одетые во всевозможные национальные костюмы, но, увидев арабов, она замерла, заворожённая, впервые почувствовав себя иностранкой.

Майлз проверил багаж, продолжая играть роль старшего брата, – обоих устраивал такой расклад. Поппи чувствовала себя в безопасности, но знала, что долго это чувство не продлится, и в ближайшие двадцать четыре часа всё будет совсем иначе. Прежде чем взойти на борт «Геркулеса», они надели бронежилеты и шлемы; Поппи почувствовала себя глупо и неловко, словно играла чью-то роль или участвовала в маскараде. Это было смешно, потому что было правдой. Может быть, у Поппи получалось довольно похоже изображать Нину Фолксток, закалённую трудностями военную журналистку, но в душе она была самой настоящей Поппи Дэй, насмерть перепуганной парикмахершей из Уолтемстоу.

Глава 11

Внезапно стало темно – не совсем темно, но различить можно было лишь неясные очертания. Страх Поппи перешёл на новый уровень; у неё была своя шкала: беспокойство, тревога, паника, страх, ужас и оцепенение. Теперь Поппи ощущала ужас. Ей казалось, хуже быть уже не может; она ещё не знала, что несколько дней спустя станет так страшно, что захочется умереть, даже смерть покажется лучше, чем этот невыносимый кошмар.

В самолёт их загнали, как овец в грузовик; хорошо ещё, не пришлось стоять, пытаясь удержаться на шатком полу, вместо этого их ремнями привязали к сиденьям. Ремни были сплетены из парусины и напоминали подвеску параплана; если бы Поппи собралась прыгать с парашютом, ей пришлось бы надеть нечто наподобие этого ремня. В соответствии с инструктажем, Поппи и Майлз по-прежнему были в бронежилетах и шлемах. Те, кто был вооружён, зажали автоматы между колен или положили их в сетки, свисавшие со стены позади сидений. Поппи было противно видеть оружие, находиться рядом с ним.

Закрыв глаза, она снова увидела, как Мартина взяли в плен. Увидела его загорелое лицо, услышала отчаянный крик: «Сюда! Джонси! Я здесь!»; ей представились расширенные в оцепенении глаза, белые круги вокруг зрачков, страшный удар в живот – и снова темнота и тишина. Поппи силой заставила себя вернуться в настоящее. Не нужно было рисовать себе эту картину, во всяком случае, сейчас.

В хвосте самолёта стояли вагонетки, где лежал багаж, стянутый большой грузовой сеткой. Он напоминал неровные очертания связанных зверей, которые рвались из верёвок на свободу; два огромных тюка ждали, пока их развяжут. Самолёт неожиданно накренился вправо и тут же – влево, резко описав в воздухе зигзаг. Конечно, ни о каких нервных, спонтанных движениях и речи быть не могло, все они были тщательно спланированы. Требовалась большая выдержка, чтобы так ловко управлять чудовищной громадиной.

Внезапно Майлз взял Поппи за руку. Она не любила прикосновений малознакомых людей, но сейчас ей было приятно чувствовать, что в этой темноте есть кто-то ещё. В самолёте находилось около сотни пассажиров, которых так же, как Поппи, швыряло из стороны в сторону, но ей всё равно было одиноко. И страшно.

Майлз чуть сжал её руку, успокаивая, и Поппи улыбнулась в темноте. Было тихо, только двигатель шумел, да самолёт скрипел и трещал. Никто не разговаривал, не двигался, даже, казалось, не дышал. Напряжённая, Поппи, по счастью, не знала, что полёт в темноте и лавирование рассчитаны на то, чтобы сбить с толку отслеживающие устройства повстанцев, которые, возможно, только и ждут прилёта пресс-службы.

Поппи думала, какой разной может быть тишина. Легко сидеть в тишине, когда ты один, но чтобы целая группа людей не издавала никаких звуков – с таким ей сталкиваться не приходилось. От этого стало жутко и не по себе. Наверное, так чувствуют себя во время всеобщей молитвы; Поппи же вспомнилось другое торжественное мероприятие – День памяти и скорби. Но он никогда не проходил в серьёзной, печальной обстановке, располагающей вспоминать и скорбеть. Все избегали по-настоящему важных разговоров, предпочитая заговаривать зубы и повторять слова, которые Поппи слышала уже много-много раз. Эти никому не нужные слова казались ей полным бредом.

Сейчас молчали по разным причинам. Когда самолёт опустился над военной зоной, все по-настоящему осознали серьёзность ситуации. Те, для кого этот вылет стал первым, только теперь поняли, что пути назад нет. Они прибыли к цели, но готовы ли они?

Шутки и радостное возбуждение уже летавших в горячие точки тоже сошли на нет; им стало очевидно – пройдёт немало времени, прежде чем они снова сядут в самолёт и отправятся в обратный путь, к родным и близким. Вот почему наступила тишина – все представляли себе любимых, оставленных в другой точке земного шара. Все скучали по мужьям, жёнам, детям, родителям, возлюбленным; все тосковали, и ни письма, ни сообщения, ни звонки были не в силах заглушить ноющую боль разлуки. Навалились тягостные мысли: «Что, если я не вернусь? Что, если вернусь раненым? Если без меня случится страшное, если по мне никто не скучает, если моё место уже кто-то занял, если меня уже забыли»…

Когда высаживались из «Геркулеса», Поппи с трудом могла справиться с нахлынувшими эмоциями. Сна не осталось ни в одном глазу; взволнованная, полная сил, она готова была бежать и кричать во весь голос: «Я иду к тебе, Март! Держись, милый, я уже в пути!» Она чувствовала, он её услышит, ведь он же совсем близко! Она сделала это, она добралась до чёртова Афганистана!

Чтобы ничем не выдать свои волнение и радость, Поппи зажала рот рукой. Ей хотелось спрашивать у всех солдат: «Вы знаете Мартина Термита? Знаете, где он? Так расскажите же мне, я – его жена!» Она ещё не осознавала, что прилетела сюда безо всякого плана, что подвергает себя опасности; в первые часы здесь она чувствовала лишь неописуемый восторг.

Сидя рядом с бабушкой в «Непопулярке» и принимая решение спасти мужа, Поппи не думала, как быть дальше, когда она уже окажется в одной с ним стране. Откровенно говоря, она не предполагала, что дела зайдут так далеко. Как она могла попасть сюда – без паспорта, без денег, без права лететь, без связей, без законных причин здесь находиться? Задача казалась непосильной, и Поппи не смела верить, что прилетит в Афганистан. И всё-таки прилетела – всего через восемнадцать часов после того, как закрыла за собой дверь.

Она качала головой, думая о своих приключениях: ей удалось пройти паспортный контроль и под чужим именем – контроль ручной клади; её кормили, поили и защищали; она прилетела сюда на военном самолёте и подружилась с человеком, который обещал во всём ей помогать. А что касается законной причины – разве может быть причина важнее, чем вернуть любимого мужа домой?

Поппи хотелось всё увидеть, обо всём расспросить. Она впервые оказалась за границей, в зоне военных действий, но, что важнее всего, оказалась там, где всего пару недель назад служил её муж. Это было так удивительно и то же время жутко, что дух захватывало! Поппи до смерти захотелось увидеть комнату, где спал Мартин, прикоснуться к его вещам, положить голову на его подушку или униформу в надежде вдохнуть его запах; но, конечно, ничего подобного сделать она не могла, поскольку была Ниной Фолксток, беспристрастной журналисткой из Дании.

Едва группа покинула самолёт, события завертелись с лихорадочной быстротой, словно весь этот хаос был тщательно продуман. Ноздри Поппи втянули запах обожжённой глины и реактивного двигателя. Даже в час ночи жара стояла невыносимая. Повсюду толпились люди, но не беспорядочно; они выстроились в некое подобие очередей. Поппи и всех остальных втолкнули в зал ожидания. В смежные комнаты вели солдат, которых потом увозили из аэропорта на базу в автобусах, словно на школьную экскурсию. Микроавбусы и автомобили встречали гражданских лиц. Кто-то по контракту служил в роте охраны, кто-то – в инженерно-техническом составе; эти приехали помогать с инфраструктурой или организацией тыла, те – оказывать военную поддержку. Поппи недоумённо смотрела на них, не понимая, зачем они отправились в такое место безо всякой на то необходимости? Деньги, бесспорно, платили хорошие, но вдруг им тоже придется пройти через тот же кошмар, что Поппи и Мартину? Ради какой суммы стоит так рисковать жизнью и свободой?

Поппи шла за Майлзом, как ребёнок, который боится потерять маму. Майлз повернулся к ней.

– Всё хорошо, Нина?

Поппи кивнула, понимая – он не только интересуется, всё ли хорошо, но и напоминает ей о чужой роли.

Журналистов отвели в комнату, где проходил инструктаж; проводивший его солдат до смерти устал повторять изо дня в день одно и то же. Он говорил безо всякой интонации, вялым, скучающим тоном. Услышав вой сирены, нужно тут же падать на землю и как можно сильнее прижиматься к ней; бронежилеты и шлемы – либо носить, либо держать под рукой. Инструктаж будет проводиться ежедневно, военнослужащие станут журналистам помощниками, советчиками и защитниками. Поппи молилась, чтобы среди них не оказалось датчан; вряд ли она долго продержалась бы в своей роли, повторяя «Западная Ютландия» и кивая. Понемногу свыкаясь с новым образом, мысленно она уже относила себя к группе журналистов, хотя её миссия несколько отличалась от их задания.

Всех согнали в автобус и повезли в лагерь, в медиацентр, где им суждено было временно жить и работать. В автобусе Майлз сел рядом с Поппи.

– Как вы себя чувствуете?

– Да, в общем-то, всё в порядке. Я немного нервничаю, но, в целом, держусь.

Его лицо мгновенно из серьёзного сделалось весёлым и расплылось в очаровательной открытой улыбке; в уголках глаз собрались морщинки.

– Рад слышать. Я хотел сказать кое-что. Во-первых, постарайтесь ни с кем не разговаривать; лучше пусть вас сочтут замкнутой и необщительной, чем разоблачат.

Поппи громко рассмеялась, ей понравилось слово «разоблачат», смешное слово из плохого фильма про шпионов.

– Поппи, я не шучу. Если вы не будете меня слушать, можете навлечь на себя серьёзную опасность. Вы поняли?

Глаза Поппи тут же наполнились слезами, стоило ей услышать выговор. Эмоции зашкаливали и постоянно сменяли друг друга; ей хотелось то смеяться, то, минуту спустя, плакать. Не зная, какой опасности она подвергается, Поппи не могла и предположить, какой опасности подвергает других. Всё происходящее представлялось ей стихийным приключением; она была совсем юной и наивной. Потом, оглядываясь на прошлое, она признает, до чего же была юной и наивной.

– Простите, Майлз. Обещаю, я буду делать всё, что вы скажете. Я так вам признательна!

– Во-вторых, если всё же придётся с кем-нибудь заговорить, скажите, что учились в Лондоне, и отсюда ваш акцент. Хорошо?

Поппи кивнула.

– Хорошо.

– Замечательно. И, наконец, держитесь поближе ко мне – так вы будете в безопасности, и мы сможем добраться до вашего мужа. Я сделаю всё возможное… но, если кто-нибудь, хоть кто-нибудь узнает, что дела идут совсем не как положено, мы оба вылетим отсюда первым же рейсом, и моей карьере крышка. Вы меня поняли?

– Да. – Поппи была совсем не уверена, что поняла. Ей хотелось, чтобы Майлз побольше рассказал обо всём; увидев в его словах намёк на какой-то план действий, она заинтересовалась – но тут в проходе появились Макс Холман и Джейсон Мюллен.

– Добрый день! Вы тот легендарный журналист, о котором я столько читал? Можно мне ваш автограф? – у Макса был лёгкий американский акцент.

– Тебе когда-нибудь надоест эта шутка, Макс?

– Надоест, конечно, лет через двадцать…

– Когда он начнёт тебя узнавать, да? – Джейсон бросился на защиту друга. Очевидно, Макс раздражал Джейсона не меньше, чем сам Джейсон – Майлза.

– Ну, голубки, – продолжал Мюллен, – вот мы и снова в театре. О, волшебный запах грима! Рёв восхищённых зрителей! Неужели бы вы не умерли, не будь Марлоу?[7] – Рухнув на пустое сиденье, он изобразил обморок.

Майлз рассмеялся.

– Он просто чокнутый!

Поппи повернулась к окну и в темноте смогла различить ряды палаток и времянок цвета навоза, огороженные забором, а дальше – ничего. Вообще ничего в пределах видимого; журналисты оказались в затерянном мире.

Их высадили из автобуса и отвели к месту временного проживания. Поппи неуклюже двигалась в непривычных бронежилете и шлеме, которым суждено было на долгое время стать её постоянными спутниками. Медиацентр оказался всего лишь кучкой палаток. Поппи мёрзла; она и не думала, что, когда зайдёт солнце и день сменится ночью, станет так холодно. Она всегда представляла Афганистан жаркой страной, воображала палящее солнце, песок и верблюдов… Зубы Поппи стучали, и всё сложнее становилось изображать датчанку, привычную к минусовой температуре.

Палаток было около десяти, каждая рассчитана на пять человек; прибывших оказалось меньше. Поппи показали, где она будет спать: кровати разделяла плотная сетка наподобие москитной, которая давала личное пространство, но не защищала. На ветхой кровати лежал спальный мешок, в углу – подушка. Слева висел квадрат брезентовой ткани, за которым обнаружились полка и маленькое зеркало; здесь Поппи могла разместить своё небогатое имущество. Если бы она хоть немного подумала, собирая сумку, она, конечно, взяла бы с собой совсем другие вещи. Ещё одно подтверждение, что подсознательно Поппи не надеялась добраться даже до Северного полярного круга.

Все остальные кровати были пусты; Поппи ощутила облегчение, смешанное с разочарованием. Помня наставления Майлза, она не собиралась ни с кем разговаривать, но ночевать одна в незнакомой обстановке боялась. Майлз, Джейсон и кто-то ещё поселились в палатке напротив. Поппи радовало, что они рядом; стоило ей закричать – и они, в случае необходимости, пришли бы на помощь.

Бастион не был похож на те биваки, которые она видела и представляла. Он скорее напоминал город, дома в котором были построены из рифлёного железа и брезента. Огромный город. Всюду висели указатели, так что заблудиться было невозможно. Тротуары были выложены плитами, проходы перекрыты настилами шестиугольной формы; в углах забился песок. В одной из нескольких больших столовых журналистов накормили; еда оказалась приличной, как в придорожном кафе или школьном буфете, и подавалась в большой одноразовой тарелке с отделениями для разных видов пищи. Это злило и напоминало тюрьму; но еды было много, и она была тёплой, а Поппи оказалась куда голоднее, чем предполагала. Восемнадцать часов в пути и постоянные адреналиновые всплески вызвали у неё бешеный аппетит.

Она ни с кем не разговаривала, следуя указаниям Майлза; её замкнутость и необщительность, наверное, удивляли окружающих, но Поппи было всё равно.

Не раздеваясь, она забралась в спальный мешок и набросила на плечи рыхлую ткань, руку положила на плоский живот. Она надеялась забеременеть, прежде чем Мартин уйдёт на фронт – было бы легче ждать его, нося под сердцем ребёнка. Внутри неё росла бы частичка любимого мужчины, и Поппи не так страдала бы от одиночества, зная, что их род продолжается.

В мечтах она видела, как это будет. Мартин вернётся с фронта, и она протянет ему малыша – сына или дочь. Он скажет ей: «Спасибо, Поппи, спасибо за твой тяжкий труд. Ты растила нашего прекрасного ребёнка, пока я строил песочные замки»…

Но никакого ребёнка не получилось, и пустой живот тянуло от невыносимой тоски по мужу и материнству, маленьким ручкам и ножкам, толкающим изнутри. Поппи ничем не могла утолить этого желания, облегчить эту боль. Так же, как она представляла Мартина, ждущего её помощи, она рисовала себе в воображении своих нерождённых детей – девочку Пегги и мальчика Чарли, – плавающих где-то в небытии, ожидая, пока им подарят жизнь. Поппи положила ладонь на прохладный живот. «Подожди немного, малыш, я скоро».

До слуха Поппи доносились шум и приглушённая речь людей за стенами палатки. Она чувствовала, что стала ближе к Мартину, и хотела, чтобы он тоже это чувствовал. «Я люблю тебя, Март. Сладких снов, милый».

Мысленно она поговорила и с Доротеей, сказав старушке, что любит её. Поппи надеялась, бабушка не задаётся вопросом, куда подевалась внучка. Поппи никогда не считала свою маленькую квартирку роскошной, но, лёжа на продавленной койке, она вспомнила чудесную кровать из «Икеи» и подумала – в мире есть гораздо худшие места, куда можно приклонить голову.

Глава 12

Мартин часто вспоминал их с Поппи спальню и кровать. Ему хотелось кожей ощутить мягкость матраса, положить голову на подушку в яркой наволочке с цветами – это постельное бельё выбрала Поппи; Мартин смеялся, называл его девчачьим, но в глубине души одобрял её вкус. Он хотел чувствовать, как вздымается и опускается во сне её грудь. Он знал, только лёжа на матрасе с красавицей-женой в объятиях, по-настоящему осознает, что оказался дома. Так он представлял дом – постель и спящую Поппи, которая прижалась к мужу, ища тепла.

Ему снова приснилось, как она будит его, как гладит волосы, отбрасывая со лба; он слышал её нежный голос: «Март… Март… я здесь…», и от тоски сжималось всё внутри. Мартин не хотел открывать глаза, не хотел снова её терять, но образ расплывался, уходил…

Дверь стукнула о стену, и Поппи тут же исчезла. Странно, что Мартина разбудили именно так. Обычно охранники не пугали его, предпочитая тихо зайти и удостовериться, что он по-прежнему на своём месте, там же, где его оставили. Это вторжение он счёл резким и агрессивным, кожей почувствовав – что-то не так. Жизнь в заточении стала привычной, и теперь он ощущал себя здесь едва ли не в безопасности. Ужас первых дней в плену уже забылся; не то чтобы он совершенно ушёл в небытие, осталась некоторая нервозность, сосавшая под ложечкой, но саднящий страх, непрестанный страх смерти понемногу утих. Теперь он вернулся – мучительный, он наполнял душу Мартина гневом и вместе с тем лишал сил.

Сев на кровати, Мартин тряс головой и тёр глаза, пытаясь как можно скорее пробудиться. Случайно задел сломанный палец, но не было времени обращать внимание на боль, которой вскоре суждено было потерять всякое значение.

Перед ним стояли двое мужчин в туго повязанных арафатках, закрывавших нижнюю часть лица – оставалась лишь маленькая прорезь для рта. Мужчины были в солнечных очках, в руках сжимали автоматы Калашникова – это беспокоило Мартина больше всего. Один пролаял на своём языке какой-то приказ. Слова ничего не значили для пленника, но по интонации он понял, что нужно быстро подчиниться.

Он спрыгнул с кровати. Этого делать явно не следовало. Второй мужчина тут же подбежал и с силой ударил Мартина в лицо прикладом ружья, так что пленник тут же повалился обратно на кровать. Расшатанные зубы не могли вынести удара тяжёлого деревянного приклада. Рот наполнился тёплой кровью, смешанной с осколками. Мартин провёл разбухшим языком по дёснам, нащупал хрупкие остатки, по меньшей мере, двух зубов. Было очень больно, но боль пересиливал страх. Страх того, что случится дальше.

Постоянно размышляя о судьбе Аарона, Мартин не понимал, почему люди так редко задумываются о смерти? Ведь она неизбежна и всё же почему-то оставлена без внимания. Люди проводят дни напролёт, впустую растрачивая жизнь – этот выигрыш в лотерею, мечтая о недоступном, празднуя победы нации и совершенно не думая, как может закончиться их жизнь.

Наверное, люди за пределами военной зоны, если и задумывались о смерти, представляли себе глубокую старость, тёплую постель, стёганое одеяло до подбородка, стайку внуков, которые рыдают и сморкаются в носовые платки, и погружение в блаженный сон, который будет длиться вечно. Но каждую минуту каждого дня как пожилым, так и молодым людям, окружавшим Мартина, смотрел в лицо мрачный жнец, приносивший боль, ужас и смятение. Прежде чем наступал долгожданный покой, были жестокая борьба, асфиксия, агония, повреждения жизненно важных органов. Смерть, конечно, бывает мирной, спокойной и воспеваемой поэтами, но бывает и мучительной, насильственной, страшной. Мартин успокоился бы, узнав наверняка, какой финал судьба готовит ему. Его последняя просьба была не за себя, а за Поппи: пусть, когда придёт её время, смерть будет как можно легче, как можно безболезненнее.

Мужчина, кричавший на Мартина, склонился над кроватью и с силой ударил заложника в живот, а потом потянул его за руки и связал их за спиной. Мартин почувствовал знакомый укус пластиковых стяжек, которые вновь врезались в кожу запястий, и уже мог предсказать, что ждёт его дальше – старый друг, вшивый мешок. От страха Мартина начало мутить; мозг пытался найти ответы на вопросы, вспыхивавшие в голове с лихорадочной скоростью: «Они собираются меня изнасиловать? Меня хотят освободить? Или перевезут в другое место? Куда? Или убьют? Убьют, как Аарона? Узнает ли кто-нибудь о моей смерти? Помогите. Помогите мне, кто-нибудь. Услышь меня, Господи. Пожалуйста, помоги мне, помоги мне, Господи».

Охранники поставили Мартина на нетвёрдые ноги. Босой, он потащился вперёд, спотыкаясь, как новорождённый телёнок; голова кружилась от истощения и ужаса. Теперь, когда он ничего не видел, а руки были связаны, он стал ещё беззащитнее. Дуло автомата упёрлось ему в поясницу; захватчики хотели, чтобы он шёл. Его охватило страстное желание остаться в этой комнатке, кишащей крысами зловонной дыре, из которой он так мечтал выбраться; в своей тюрьме, где он терпел издевательства и побои. Он был уверен, что там, куда его ведут, вряд ли будет лучше; если же его ведут в последний путь, пусть это произойдёт не сейчас.

Охранники шли сзади, и Мартин очень быстро оказался на улице. Значит, заперт он был в небольшом здании или, во всяком случае, близко к выходу; свобода оказалась ближе, чем он предполагал. Вдалеке слышались голоса, кажется, дети играли и смеялись. Как такое могло быть? Мартин не мог поверить, что за стенами здания, где закончилась его жизнь, всё шло своим чередом.

Он спотыкался; зазубренные камни, куски кирпича и осколки стекла впивались в босые ноги. Охранники хотели, чтобы пленник шагал быстрее – подумаешь, не видит, куда идёт! Может быть, он шёл по ступеням лестницы, по краю дороги, по обрыву утёса – дорогу указывало дуло пистолета, упираясь в спину и заставляя двигаться дальше.

Ноги Мартина заплетались. Захватчики сошли это уморительным – пленник разучился ходить! Он качался и шатался, как пьяный, потом, оступившись, едва не упал, но всё-таки удержался. Наградой за такую устойчивость стал резкий удар в живот, после чего ноги Мартина разъехались и он всё-таки рухнул. Лёжа на земле, он пытался восстановить дыхание.

Было страшно и больно падать, не имея возможности перенести вес тела на руки. Мартин инстинктивно выставил вперёд локти, но это ничем ему не помогло, потому что руки были связаны. Он чувствовал – лицо разбито, и медленно дышал, силясь прийти в себя. Мужчины получали от своей жестокости удовольствие – не было нужды бить ногами уже упавшего, и всё-таки его били. Мартин взвыл, когда мощная нога, обутая в кожаную сандалию, обрушилась на его спину.

Дыхание понемногу вошло в ритм, и Мартин ощутил странное спокойствие, неожиданное душевное тепло, бессильное облегчить боль, но помогавшее сосредоточиться. Думая о Поппи, он был счастлив, а от того, что она сегодня приснилась, чувствовал себя ближе к ней. Ещё он думал, как себя вести, если это его последние минуты. Сжаться в комок, словно прося прощения? Нет. Не дождутся. Мартин – гражданин Великобритании, он сражался за королеву и страну. Он решил высоко держать голову. Он представлял себе Аарона, представлял Поппи и хотел, чтобы она гордилась мужем. Представлял отца – увидел бы сейчас этот мерзавец сына. Увидел бы, что такое храбрость. Он останется непреклонным, он примет смерть стоя, как настоящий мужчина.

Медленно, тяжело Мартин поднялся с земли. Встал прямо, высоко поднял голову. Не обращая внимания на боль, втянул живот, выпрямил спину, как на параде. Охранник схватил его за локоть.

– Не трогай меня, сукин сын!

Слова были незнакомы охраннику, но по голосу пленника он понял его чувства и немедленно убрал руку.

Мартин смеялся. Кровь текла сгустками из разбитого рта, мочила грязный мешок. Мартин снова чуть не потерял сознание; глаз распух и не открывался, голова была тяжёлой, слишком тяжёлой для шеи, слова вышли невнятными.

– Я – Мартин Термит, пехотинец королевского полка принцессы Уэльской. Я – солдат Британской армии, лучшей в мире. Я – ваш пленник, но ещё я – человек. Я – чей-то муж, я мужчина, которого кто-то любит.

И в безвыходном положении, связанный, с мешком на голове, безоружный, он почувствовал себя сильным. Непокорённым. Неуязвимым.

Время словно замерло. Мартин хотел, чтобы всё поскорее закончилось, думая: «Ну, давайте, сукины дети, застрелите меня, застрелите – и покончите с этим наконец»; но в то же время ему хотелось ещё пожить, последний раз вдохнуть воздух, последний раз увидеть Поппи, последний раз помолиться. Он ощущал странную смесь ожидания и тревоги, нервозности и возбуждения, но страха не было, как ни удивительно. Мартин совсем не боялся, даже наоборот.

Чувствуя, как чья-то рука коснулась его груди, он стоял прямо и ждал. Кровь стучала в виски, но сердце билось ровно. Он вспоминал свадьбу – Поппи была так прекрасна, он был так счастлив, что из всех мужчин она выбрала именно его. Он снова увидел, как надевает ей на палец маленькое золотое кольцо…

Он услышал скрежет металла по металлу, за которым последовал предательский щелчок, словно спустили курок автомата; а может быть, это лезвие скользнуло по коже ножен. Мартин не мог сказать точно, да это уже и не имело значения.

Глава 13

Наутро Поппи вымылась в общей душевой, стараясь избегать взглядов двух женщин-солдат и разговоров с ними. Подождав, пока они обе уйдут, постирала трусы в раковине. Как можно было взять с собой всего одни запасные трусы? Теперь придётся носить их по очереди. Поппи улыбнулась при мысли, что отправилась на другой конец света в отчаянной попытке вырвать мужа из рук религиозных фанатиков, вооружившись лишь солнечными очками да пачкой сигарет с ментолом.

Возле душевой её встретил Майлз.

– Доброе утро.

– Добуррое уцрро. – В попытке говорить с акцентом у Поппи получилось нечто среднее между польским и карикатурным шведским, и она рассмеялась.

– Хорошо спалось? К палаткам нужно привыкнуть.

К своему стыду, Поппи вынуждена была признать, что спалось ей великолепно – измученная, она сразу же провалилась в глубокий сон и открыла глаза, лишь услышав шум за стенами палатки.

– Пойдём поболтаем. – И Майлз повёл её куда-то.

Они вошли в пустое модульное общежитие, изнутри напоминавшее импровизированное интернет-кафе. Четыре навороченных компьютера мигали с разных столов; четыре усталые клавиатуры, четыре телефона-автомата, четыре пластиковых стула. Ни удобства, ни личного пространства. Поппи провела пальцами по запачканной клавиатуре. Она точно знала – здесь был Мартин, отсюда он при случае посылал ей сообщения. «Держись, милый, я скоро», – прошептала она свою тихую мантру.

Майлз вернул Поппи в настоящее. Нервный, он не мог смотреть ей в глаза.

– Поппи…

– Да?

– Поппи…

– Господи, Майлз, это я уже слышала. Ну? Что случилось?

Майлз запустил пальцы в волосы, поправил очки.

– Поппи, нам… нам нужно поговорить.

Она знала – он тянет время, пытается подобрать слова; это пугало.

– Мы уже говорим, так что давай, не томи. – Она улыбнулась, но в её словах была лишь доля шутки.

– Я навёл кое-какие справки. У меня была идея. Я не хотел говорить, чтобы не обещать раньше времени, но у нас появилась возможность попасть в ОЗМ.

– Правда? Как? – Поппи вся превратилась в слух. Вот это да! Чудесные новости, первый проблеск надежды!

– Награда, которую я получил в прошлом месяце…

– Из-за которой Макс так бесится?

– Ты тоже заметила? Да, она самая. В общем, я получил её за интервью, которое брал у лидера талибов в горах Пакистана. Потрясающий опыт – туда и обратно меня везли с завязанными глазами, зато я сидел лицом к лицу с одним из самых влиятельных политиков настоящего времени. Такая возможность выпадает раз в жизни; мне повезло. Этим организациям по душе моя противодесантная позиция; им кажется, раз я против войны, значит, заодно с ними… – Майлз был многословен и беспокоен.

– Это же круто! Вперёд! Пойдём скорее к ним, Майлз, и всё обговорим! Это так здорово! – Вне себя от нетерпения, Поппи приподняла руки, сплела пальцы, положила на них подбородок.

Майлз глубоко вздохнул.

– Боюсь, выяснились кое-какие новости, эти новости сильно меня огорчили, и я должен сообщить их тебе.

Она кивнула, взволнованная.

– Я получил информацию из довольно надёжного источника. Это касается Мартина.

– Что за информация? – чуть слышно прошептала Поппи, не уверенная, что он разобрал слова.

– Присядь, Поппи.

Она послушно опустилась на вращающийся стул. Майлз низко наклонился над ней и посмотрел в глаза.

– Я стал наводить справки по поводу возможной встречи, и мне сообщили, что вся эта идея бессмысленна, потому что обстоятельства изменились, Поппи, и не к лучшему.

– А как? – эти слова были страшнее, чем стук в дверь, за которой стояли двое военных. Гораздо страшнее.

– Есть сведения, что Мартин ранен. – Майлз закусил нижнюю губу.

– Сильно? – На этот раз он точно не расслышал её тихий голос.

– Поппи, доказательств нет, но мне сказали, может быть, он даже убит.

Поппи судорожно глотала воздух; лёгкие болели, не в силах справиться с огромными глотками.

– Мне жаль, Поппи, мне очень жаль.

– Кто тебе это сказал? Откуда они знают? Они всё врут, Майлз. Вруны проклятые!

– Может быть, но врать им нет резона, Поппи. Мы должны учитывать и этот вариант…

– Нет. Нет. Нет. Нет. Не может такого быть, этого просто не может быть. Нет. Не может. – Она мотала головой, глотая воздух.

– Я понимаю, это самое худшее, что могло случиться, но помни – ты не одна. Я помогу тебе вернуться домой, мы примем меры…

– Не хочу принимать меры, хочу вернуть Мартина! Я проделала весь этот путь, чтобы спасти мужа, Майлз! Я прилетела сюда, чтобы забрать его домой – привести за руку, привезти в ящике, это не имеет значения. Ты понимаешь, чёрт побери, ты понимаешь? – Её голос был хриплым, слёзы стекали в рот и ноздри. – Я не уеду отсюда без него. Не уеду. Это так просто понять. – Поднявшись, она пошла к двери.

– По…то есть Нина, прошу, не убегай, мы не договорили! – закричал Майлз, но Поппи уже выбежала на улицу.

Забравшись в спальный мешок, она позволила темноте окутать и поглотить себя. Медленно текли часы. Слёз уже не осталось – лишь холодное, тёмное пятно горя, которое всё разрасталось, пока не заполнило всю душу целиком. Поппи то проваливалась в тяжёлый сон, то вновь просыпалась. Ей вспомнилось, как они с Мартином в сумерках сидели на качелях. Сколько им было тогда, лет девять?

– Ты мой самый лучший друг в целом мире, Мартин… – Было темно, но Поппи знала – он улыбается. – Мне будет очень грустно, если ты уедешь и мы больше не сможем вместе играть.

– Такого не может быть, Поппи. Ну куда я уеду?

Она пожала плечами – место, куда он мог отправиться, было трудно даже представить.

– Обещаю, Поппи, я всегда буду твоим лучшим другом. Мы как будто связаны невидимой ниточкой, от твоего сердца до моего. Если я буду тебе нужен, ты только потяни за неё, и я приду.

Поппи рассмеялась, представив себе эту ниточку.

– А если ты за неё потянешь, я тоже приду к тебе, Мартин. Так я всегда буду знать, когда тебе понадоблюсь.

Найдя в темноте руку Поппи, он спрятал в своей ладони маленькие пальчики…

Поппи села в спальном мешке. Сердце сжалось в груди. Она улыбнулась. Обувшись, выбежала из палатки. Хватит ото всех скрываться и прятаться, есть дела и поважнее! Увидев Майлза в столовой, в уголке, рванула к нему сквозь ряды столов, заставленных подносами, рухнула на стул напротив.

– Скорее, Майлз, организуй эту встречу. Мы должны попасть в ОЗМ. Мартин жив.

– Поппи, ты не можешь знать точно…

Поппи подняла ладонь, словно останавливая дальнейший поток слов.

– Я знаю. Я знаю, Майлз! – Она широко улыбнулась другу и сообщнику.

– Откуда? Кто тебе сказал? – Его пытливый ум хотел фактов.

– Он сказал… Мартин сказал, он потянул за нашу ниточку!

– Че-го?

– Да это совсем не важно – если начну рассказывать, ты всё равно не поймёшь, это такая же чепуха, как и история с Джоан Коллинз, но я тебе никогда не врала, Майлз, и не собираюсь. Говорю тебе, он жив! Я чувствую.

– Может быть, Поппи, ты просто хочешь это чувствовать?

Поппи снова подняла ладонь – не было времени на сомнения и раздумья.

– Верь мне, Майлз, прошу тебя, верь мне, как я тебе. Он жив! – Поппи ударила по столу, размазав лужицу слёз.

И, не видя никакой причины, кроме убеждённости этой необыкновенной девушки в своей правоте, Майлз ей поверил. Он снял очки, потёр переносицу.

– Как ты собираешься с ними встретиться? Здесь есть кто-то, кто может помочь?

Её энтузиазм был заразителен.

– Нет, Поппи, действовать буду я сам, потому что мне доверяют, и если кто-то и может пробраться в ОЗМ, то только я. Сегодня у меня запланирована встреча, и, если всё получится, я смогу организовать тебе встречу – аудиенцию, если угодно – с самим Зелгаи Махмудом.

– О боже! О боже, Майлз, это просто потрясающе! Давай, Майлз, действуй, пусть это случится поскорее! – Поппи склонила голову, закрыла глаза руками – слёзы лились без остановки. Наконец невозможное стало возможным!

– Поппи, это лишь вероятность, всё писано вилами по воде, и шансов у нас немного. К тому же мы не знаем наверняка, с ними Мартин или…

– Не говори так. – Поппи закрыла ему рот рукой. Майлз едва удержался, чтобы не поцеловать мягкие подушечки её пальцев; от напряжения у него закружилась голова.

– Просто пойми – нет никаких гарантий, в таких делах никогда не бывает никаких гарантий. Наши планы и переговоры могут провалиться на любом этапе, в любой момент, и пока мы, ты и я, не встретимся с нужным человеком, рано делать выводы. Важно, чтобы ты это понимала. Не хочу тебя разочаровывать.

– Я понимаю, Майлз, понимаю! – соврала Поппи, рыдая.

– Я тебе не верю, Поппи, и тем не менее сделаю всё возможное. Но, конечно, не из чистого альтруизма – если у нас всё получится, я смогу рассказать об этом террористе всему западному миру! Это надолго удержит меня в профессии! Ну, я пойду? Встретимся, когда вернусь.

– Можно мне с тобой?

– Нет. Нельзя. Это рискованно и очень опасно…

– Майлз, мне всё равно! Возьми меня с собой, пожалуйста!

– Нет. Сто процентов не возьму. Я пойду один, и мы с тобой встретимся, когда я вернусь. Господи, Поппи, неужели ты ничего не боишься?

Она задумалась, но ненадолго.

– Боюсь. Не увидеть своего мужа в живых.

На это Майлзу нечего было ответить.

Весь день она провела, лёжа на кровати и ожидая. Часы тянулись невыносимо медленно. Она слушала шум за стенами палатки, улавливая обрывки фраз, кашель, строчки, по меньшей мере, трёх песен, которые кто-то напевал. Каждую минуту Поппи смотрела на часы и постепенно убеждалась – время пошло вспять. Мысли блуждали по мрачным, опасным, заминированным коридорам; ей рисовались всевозможные ужасы. Вдруг они и Майлза взяли в заложники? Вдруг заложили фугасную мину? Поппи лишь теперь поняла, как сильно зависела от Майлза. Он не только защищал её и советовал, как себя вести; он один придумал план, он один давал ей надежду.

Для всех остальных она была Ниной Фолксток, и только Майлз знал, кто она и чего хочет. Мысль о человеке, с которым можно хоть немного побыть собой, очень успокаивала. Теперь же Поппи думала, что с ней станет, если он не вернётся, и даже не могла себе представить эту мрачную перспективу. Чем она занимается? Ей надо бы сидеть в своей квартире в Уолтемстоу, стричь клиентов в салоне Кристины и по вечерам навещать бабушку, а она прячется в палатке на военной базе в Афганистане, прикидываясь датской журналисткой. Это было так невероятно, что даже смешно.

Поппи готова была поклясться, что она за целый день не сомкнула глаз. Но, по-видимому, она всё-таки уснула, потому что Майлз будил её, тряся за плечо. Сон тут же слетел, Поппи села на кровати.

– О господи! Всё хорошо?

– Я тоже рад тебя видеть, Поппи.

– Прости, Майлз. Я тебя целый день ждала! Мне было так страшно! Я чуть с ума не сошла, представляла себе всякие ужасы. Мне казалось, ты никогда не вернёшься.

– Ну вот, я вернулся. То ещё путешествие в медлительной старой машине! А обратного транспорта пришлось дожидаться. Такой длинный день! Чувствую себя совсем разбитым.

– Как они? Хотят нас видеть?

– Пока не знаю. Встретился с представителем ЗМО. Он пришёл с вооружённым охранником; повезло им, что я не наточил свой карандаш! Расспрашивал меня о том, предыдущем интервью. Его интересуют мои профессиональные успехи и личные убеждения, особенно насчёт Америки.

– Что ты ему сказал?

– То, что он хотел услышать, Поппи, и, мне кажется, сработало. Он принял во внимание мою просьбу. Обещал сообщить, получится встретиться или нет.

– Когда? Когда он сообщит?

– Поппи, ты не думала стать издателем? Ты меня замучила своими требованиями!

– Я знаю. Прости, пожалуйста. Мне просто не терпится…

– Вот как? А я не заметил.

– Смешной ты парень!

У Поппи появилась надежда. Майлз договорился с человеком, который знает, где её муж, жив он или погиб… Он должен остаться в живых. Не может быть, чтобы Поппи проделала весь этот долгий путь, чтобы узнать, что приехала слишком поздно. Теперь оставалось только ждать, ждать и надеяться. Впрочем, последние две недели она и так занималась только этим. Разница была лишь в одном – теперь она находилась среди песков и не могла выпить приличного чая.

За три следующих дня весь мир Поппи перевернулся с ног на голову. Три дня тянулись целую вечность. Хуже всего оказалась нескончаемая скука. Плеер разрядился, и было мучительно пытаться убить время, ничего не делая. Она по-прежнему пряталась в палатке, не имея возможности даже пройтись. Настоящие журналисты брали интервью, печатали и рассылали их по всему миру благодаря своим ноутбукам. У Поппи и ноутбука не было, лишь записная книжка и карандаш – вот и вся компания. Невыносимая тоска, невыносимая жара.

Поппи так хотелось поболтать с Дженной за чашечкой кофе; она скучала по своей подруге, да и по бабушке тоже, если уж на то пошло. Поппи очень хотела знать, что у Доротеи всё хорошо. Вдруг она думает, что внучка её бросила? Эта мысль выводила из себя.

Ночами в пустыне было холодно. С одной стороны, Поппи была счастлива хоть немного отдохнуть от жары, но с другой, холод тоже оказался ей не по душе. Она закрывала глаза и представляла дом, кровать, большую пышную подушку; ей хотелось согреться под тёплым одеялом или в толстой пижаме, а лучше всего – в объятиях мужа. Поппи терпеть не могла холод, он напоминал ей о детстве.

У неё никогда не было верхней одежды. Когда она просила купить пальто, ответ дедушки Уолли всегда был один: «Хватит хныкать, ты непромокаемая. Если промокнешь, тут же высохнешь». И знаете что? Он был прав! Умный старый Уолли, вечно храпящий пердун.

Он не понимал одного – каково маленькой девочке промокать до костей каждый раз по дороге в школу и весь день сидеть в мокрой одежде; Поппи дрожала, вода капала с волос на рисунки, превращая каждую работу в радужный поток. Как только свитер из шерсти и полиэстера наконец высыхал, начиналась перемена, и нужно было снова идти на улицу, чтобы опять вымокнуть и сохнуть до самого ланча, а потом промокать по дороге домой.

Часы напролёт Поппи так тряслась, что не могла понять ни слова из объяснений учителя. Она слышала лишь одно слово, которое вертелось в её голове – х-х-холод! – и шептала его, стуча зубами. Ей казалось, она целые недели, если не месяцы, пропитывается водой. Под стулом непременно образовывалась лужица, пальцы ног морщились и коченели, пока Поппи не приходила домой и не сушила промокшие носки на батарее. От этого в грязной комнате Поппи всегда стоял мерзкий запах протухшего сыра. Мокрые волосы свисали тощими, бурыми прядями, и девочка смотрела сквозь них на мир, как сквозь тюремную решётку, чувствуя себя оторванной от всех, заточённой.

Поппи решила, что она обязательно купит своей маленькой дочке большое пушистое зимнее пальто с капюшоном, а ещё шапку, шарф и перчатки в тон, и водонепроницаемую ветровку. Пусть положит её в сумку и носит с собой на всякий случай.

Когда Поппи, лёжа в палатке посреди пустыни, наконец перестала дрожать, наступило утро. Было четыре или пять часов, и кто-то стоял у кровати. От неожиданности Поппи ахнула, спрыгнула с койки прямо в спальном мешке и застыла, как большая, мягкая зелёная гусеница, неспособная пошевелиться, или неподвижная живая мишень. Она старалась в темноте разобрать очертания склонившейся над ней фигуры.

– Всё хорошо, Поппи, это я, Майлз. – Варрассо потряс Поппи за плечо. В руке у него был кусок тёмной ткани. Поппи вздрогнула.

– Ну тебя к чёрту, напугал до смерти!

– Уж извини. Я бы тебя позвал, но боялся разбудить остальных. Одевайся, Поппи, и платок вот этот повяжи. Нам пора.

– Что ты имеешь в виду? Пора куда? Когда?

– Сейчас! Прямо сейчас. Я только что говорил со своим знакомым, и он сказал, что нужно ехать прямо сейчас. Нас довезут. Ничего удивительного, Поппи, нам часто приходится вот так собираться, без планов, без предупреждения. Слушай меня, и слушай внимательно. Ты – Нина Фолксток, не забывай об этом. Молчи, Поппи, молчи – мне очень важно, чтобы ты это усвоила. Не говори ни слова, пока я не разрешу, и всё предоставь мне. Ты поняла?

Поппи кивнула. Она, в любом случае, не смогла бы вымолвить ни слова. Наконец-то свершилось; она едет к людям, которые взяли в плен её мужа. Она едет за Мартином. Это было невероятно, волнующе и в то же время пугающе. Она сама не знала, почему ей так страшно; причина выяснилась чуть позже.

Однажды Поппи довелось испытать это чувство предвкушения поездки, много лет назад, и поездка тогда была совсем другой. Только бы на этот раз всё сложилось удачнее!

Поппи было шесть лет, и они с классом поехали на экскурсию в Лондонский зоопарк. Господи, как же она волновалась, каким сильным, почти невыносимым было ожидание! В ночь накануне она так и не смогла заснуть, часами слонялась вокруг кровати, представляя, что принесёт новый день. Будет настоящее приключение, ведь Поппи ещё нигде не была и не видела ничего интересного! Ей до смерти хотелось посмотреть на морских коньков, которых она представляла мифическими существами, а потом узнала, что они существуют! Она думала о них каждую ночь в преддверии большого дня и надеялась разузнать и о русалках. Она приклеила над кроватью печатную копию объявления и перечитывала её снова и снова:

Автобус отъезжает от главных ворот школы в девять часов. Дети должны взять с собой ланч и всё необходимое на случай дождя.

Даже много лет спустя Поппи могла пересказать это объявление слово в слово.

Когда наконец настал день большого путешествия, Поппи встала на рассвете, чтобы собрать свой ланч. От радостного волнения она не замечала ни морозного воздуха спальни, ни дна ванны, неприятно холодившего ноги, – тёплая вода была бессильна унять дрожь. В крошечной кухне, забравшись на кухонный шкафчик, Поппи рылась в серванте, ища что-нибудь для ланча. Его составляющие навсегда остались в памяти Поппи. Бутерброды – обыкновенные два куска хлеба с маслом, намазанные клубничным вареньем и сжатые вместе; масло оказалось твёрдым, плохо намазывалось и продавило в мягкой массе белого хлеба огромные дыры, но Поппи было всё равно. Ещё она взяла с собой кусочек сыра, завёрнутый в фольгу, и три кубика желе со вкусом лайма.

Всё это она сложила в пустую хлебницу, и на том сборы закончились. Поппи была рада ехать в зоопарк, да ещё везти с собой настоящий ланч. Некоторые дети в классе могли брать его с собой каждый день, но Поппи не могла каждое утро собирать с собой еду, потому что нужно было собирать школьную форму, будить Доротею и мыться. К тому же Поппи предоставлялись бесплатные обеды. Покупать еду для ланча? Даже вопрос такой не стоял.

Сжимая в руке полиэтиленовый пакет, Поппи вприпрыжку бежала по улице, обходя собачьи кучи и перепрыгивая выбоины тротуара. Дженна уже сидела в автобусе возле брата. Поппи не обиделась – даже в столь нежном возрасте она знала, какое место занимает брат в сердце Дженны. Положив пакет на колени, Поппи гладила кончиками пальцев блестящее сиденье рядом; миллионы поп, взволнованно ёрзавших по нему, протёрли некогда мягкий плюш. Гарриет проскользнула мимо Поппи и села у окна рядом с ней.

Район, где располагалась их школа, включал в себя муниципальные дома и бедные квартирки, но ещё – роскошные особняки неподалёку от метро. В этих особняках с семью спальнями, обставленными эдвардианской мебелью, росли дети биржевых брокеров и маклеров. В восемь лет их переводили в дорогие частные школы. Поэтому в графике учителей игры на скрипке зияли дыры, а пожертвования старшеклассников на праздник урожая были весьма скудными. Это были два разных мира, и юных обитателей одного манил и завораживал другой.

– Доброе утро, Поппи.

Её манера говорить заставляла Поппи чувствовать себя самой заурядной. У Гарриет всегда были при себе штрих-корректор, заточенный карандаш и точилка; Поппи, как и все её друзья, рылась в старом стаканчике из-под мороженого, ища, чем писать. Что бы ни обсуждалось в классе, от железных дорог в викторианскую эпоху до египтян, у Гарриет всегда находились подходящая книжка, сувенир или предмет искусства, чтобы показать всему классу. Став старше, Поппи часто задумывалась, нет ли у этой девочки связей в Британском музее?

Гарриет была очень чистенькой, очень хорошенькой, но больше всего в тот злополучный день Поппи поразила её коробочка для ланча. Розовая, пластмассовая, она идеально подходила по размеру для бутербродов и прочих лакомств. Поппи не терпелось заглянуть внутрь. Десять минут спустя ей это наконец удалось – сняв крышку, Гарриет явила миру самое потрясающее зрелище. Крошечные треугольнички ржаного хлеба, без корок, были густо намазаны вареньем. Поппи вспомнила бабушку, та всегда говорила: «Кто не ест корок, у того волосы виться не будут». Таким было одно из её суеверий, не основанных ни на чём, кроме бесчисленных повторений.

Бутерброды лежали сбоку, оставляя место для упаковки апельсинового сока с крошечной пластмассовой трубочкой. В уголке разместились стаканчик йогурта, чайная ложка и не одно, а целых два шоколадных печенья. Но настоящим чудом были четыре вымытых, обсыпанных сахаром клубничины в пищевой плёнке. Перед глазами Поппи мелькнула картина иного мира, потрясающего, обсыпанного сахаром мира, где с бутербродов намеренно срезали корки. Поппи застыла, зачарованная.

Заметив её взгляд, Гарриет подняла коробочку и поднесла к самому лицу одноклассницы.

– Хочешь что-нибудь взять, Поппи?

Опять эта манера говорить, из-за которой Поппи казалось, что она должна выполнять все приказы Гарриет, какими бы они ни были. Поппи хотела бы забрать всю коробку, но разве она могла об этом сказать? Она покачала головой, слишком смущённая, чтобы быть честной, и постаралась не обращать внимания на урчащий живот. Наконец Поппи набралась храбрости и вновь обрела дар речи.

– Мне нравится твой ланч в этой коробочке, Гарриет.

– Спасибо, Поппи.

– Ты сама её собрала?

– Я? Сама? – Глаза Гарриет широко распахнулись, брови поползли вверх, к светлой чёлке, словно она услышала нечто из ряда вон выходящее, недоступное пониманию. – Конечно, нет, глупая! Её собрала мама, а я выбрала из холодильника всё, что хочу. Она сказала, я могу брать любые сладости, хотя сегодня и не четверг, а конфеты мы едим по четвергам.

У Поппи перехватило дыхание. Невероятный рассказ Гарриет взбудоражил воображение: во-первых, трудно было представить огромный холодильник, набитый всевозможной пищей – можно любое выбирать; и во-вторых, в семье Гарриет существовал специальный день для поедания конфет – четверг. От этих двух фактов в душе Поппи образовалась саднящая пустота, и лишь несколько лет спустя любовь к Мартину Термиту вытеснила из сердца острую боль. К горлу подступила горькая желчь. Поппи почувствовала себя совершенно никому не нужной.

Шерил нисколько не интересовало, что ест её дочь, не интересовало даже, ест ли она вообще. Если Поппи не удавалось раздобыть ужин для себя и Доротеи, обе отправлялись в постель голодными. Шерил была слишком занята – красилась или смотрела телевизор. А мама Гарриет не только наполняла холодильник лакомствами, но к тому же так заботилась о здоровье, зубах и самочувствии дочери, что разрешала ей есть конфеты всего раз в неделю. Поппи стало очень плохо и очень завидно. В эту минуту, глядя на бутерброды с вареньем и огромными вмятинами, нагревшиеся на её коленях, и на расплющенные кубики желе, она поняла – с мамой ей совсем не повезло.

Смяв хлебницу с жалким содержимым, Поппи зашвырнула её под сиденье. Этот убогий ланч был таким же, как вся её убогая жизнь, и Поппи не знала, от чего у неё острая боль в животе – от голода или от чего-то другого. Пережитое затмило все остальные впечатления дня, и по прошествии лет Поппи не могла вспомнить ни морских коньков, которых так мечтала увидеть, ни слона, по сигналу брызгавшего водой из хобота. В памяти остался лишь этот ланч и осознание, что она стала ещё немного взрослее, потеряла ещё немного веры в волшебство…

Поппи вспоминала прошлое, чтобы не думать о мужчине на переднем сиденье, который сжимал в руке оружие. Не маленький пистолет, на который она могла бы не обращать внимания, а огромный пулемёт, какие показывают в фильмах; к нему обычно прилагаются большая связка патронов через плечо, длинные пышные мексиканские усы и толстая сигара в зубах. Майлз и Поппи сидели сзади; сумки у них забрали, карманы заставили опустошить. Оба не отрывали глаз от окна, чтобы не смотреть друг на друга. Поппи тошнило. Её всегда тошнило в машине, но сейчас это было не просто недомогание. Тошнило от ужаса. Страх был невыносим.

Глядя на пустые, пыльные дороги, Поппи думала, может быть, где-то здесь Мартина взяли в плен. Она вновь увидела его, загнанного, на коленях, с мешком на голове. За окном было всё ещё довольно темно, и лишь две фары освещали путь. Пейзаж мог быть каким угодно – Поппи всюду видела лишь образ Мартина, стоявшего на коленях.

Лицо водителя скрывали платок и солнечные очки. Он напомнил Поппи человека-невидимку; ей представлялось вполне возможным, что под очками и платком окажется лишь пустота.

Путешествие продолжалось; день лил над пустыней свет, пока она не стала яркой. В лучах восходящего солнца бледно-жёлтый песок казался розоватым. День разгорался, и дюны из жёлтых сделались золотыми, а когда большое, ярко-красное солнце поднялось высоко в небе, раскалённая земля обрела цвет жжёной корицы. Это было прекрасно.

Но ослепительный пейзаж не мог унять тревогу Поппи. Вдруг Мартин не здесь? Вдруг он ранен или… ещё хуже? Она так ждала этого дня – с той самой минуты, как узнала, что Мартин в плену. Она так хотела его спасти, вернуть домой… но теперь, когда была уже близка к заветной цели, не чувствовала ничего, кроме страха, и чуть слышно шептала: «Я иду к тебе, милый. Потерпи ещё немного, я скоро».

Несколько часов спустя вдали начал вырисовываться небольшой посёлок – кучка домов, строение побольше и что-то напоминавшее заброшенную мечеть. Должно быть, туда они и направлялись. Сердце Поппи забилось чаще, она вся взмокла. Повернувшись к ней, Майлз прижал палец к губам, напоминая на случай, если она забыла: «Молчи, ничего не говори, ты – Нина Фолксток». Она улыбнулась одними губами – взгляд от страха был неподвижен.

Машина замедлила ход и наконец остановилась. Человек с пулемётом открыл заднюю дверь; очевидно, остаток пути им предстояло проделать пешком. К дальнейшему Поппи была не готова. Подойдя к Майлзу, мужчина повязал ему на глаза чёрный платок и туго затянул. Майлз сказал:

– Всё в порядке. Нам завязали глаза, но это ненадолго – развяжут, когда мы войдём в помещение.

Майлз, господь его храни, убеждал её не бояться, обещал, что скоро весь этот ужас закончится. Стоять прямо, позволяя незнакомцу завязывать ей глаза, противоречило всем инстинктам Поппи. Она хотела сорвать повязку и закричать, протестуя.

Человек с платками взял руку Поппи и положил ее на плечо Майлза. Что это плечо именно Майлза, Поппи поняла по ткани одежды, мягкому вельвету. Так они и прошли остаток пути, сплетясь в слепом латиноамериканском танце, только без музыки и закручивания ног. При любых других обстоятельствах Поппи рассмешила бы эта мысль, но сейчас она была слишком испугана, чтобы смеяться.

Спустя ещё несколько минут они наконец добрались до места. Им развязали глаза. Поппи увидела, что стоит посреди большого коридора, и рядом вьётся широкая круговая лестница с литыми железными перилами, словно на входе в роскошный отель Ист-Энда. На ступенях стояли вооружённые люди, ещё несколько смотрели на вошедших с изысканно украшенного балкона – Поппи и Майлз были окружены. При всём желании она не смогла бы вымолвить ни слова – во рту пересохло, и нельзя было освободить прилипший к нёбу язык.

Дверь распахнулась, и им навстречу вышел мужчина в традиционной афганской одежде. У него была длинная борода, почти до середины груди, и платок на голове, как у всех здешних мужчин, только закрученный в тюрбан. Он шагнул вперёд.

– Добрый день. Надеюсь, ваше путешествие прошло хорошо. – Мужчина широко раскинул руки, поднял кверху ладони. Он был похож на гостеприимного хозяина, а никак не на страшного военного диктатора. Невероятно, казалось, он совсем не замечает ни напряжённых отношений, ни войны. Поппи, не отрываясь, смотрела на него. Майлз тоже сделал шаг вперёд.

– Благодарим за приглашение. Путешествие прошло замечательно, и мы рады, что наконец приехали.

– Рады, что приехали, ну конечно, – рассмеялся мужчина, признавая, что дороги у них паршивые, да и повязка на глазах – удовольствие ниже среднего. Всё это было дико. Поппи рисовала его чудовищем, но он болтал с Майлзом, как старый друг семьи. Словно человек, которого вы знаете совсем чуть-чуть, случайно встретили в супермаркете и теперь болтаете об уличном движении и парковке, справляетесь о здоровье и надеетесь, что не увидите его снова в отделе овощей и фруктов, потому что все возможные темы для разговоров исчерпали себя. Так и они вели светскую беседу, в глазах Поппи странную и жуткую. Мужчина пожал руку Майлзу.

– Зелгаи Махмуд.

– Майлз Варрассо.

Зелгаи чуть склонил голову. Поппи поняла, что настал её черёд. Она знала и предвкушала это, хотя Майлз не велел ей говорить. Но было поздно – Зелгаи стоял перед ней, протягивая руку.

– Вы, должно быть, Нина?

Поппи вложила в его руку трясущуюся ладонь.

– Да, Нина Фолксток.

Он снова поклонился.

– Я никогда не был в Дании. Полагаю, там очень холодно?

Глубоко вдохнув, Поппи сказала – очень тихо, чтобы её не выдал акцент:

– Да, там порой очень холодно, но красиво.

– Родная страна всегда прекраснее всех, верно? Где бы она ни была.

Поппи кивнула и посмотрела на Майлза – тот подмигнул ей. По его взгляду она поняла – пока всё шло хорошо. Зелгаи обвёл рукой дом.

– Вы не против пройти в мой кабинет?

– Конечно! Благодарим вас. – Майлз был рад говорить от лица обоих. А Поппи была рада предоставить ему такую возможность.

Зелгаи шёл медленно; гости следовали за ним едва ли не благоговейной поступью. Мужчина с пулемётом, сопровождавший их в машине, замыкал шествие; процессия вновь напоминала латиноамериканский танец. Они добрались до двойных дверей из тёмного дерева, покрытых замысловатыми рисунками; загораживавший вход охранник повернул ручку и распахнул двери. Просторная комната могла бы служить кабинетом Тристраму Манро, только вместо картин и плиточного пола здесь были ковры.

По бокам стола сидели два араба; Зелгаи занял кожаное сиденье в центре. Майлз и Поппи вынуждены были довольствоваться стульями поменьше, напротив троицы. Поппи скрещивала и выпрямляла ноги, сплетала и расплетала пальцы. Зелгаи озвучил правила:

– Вы можете делать заметки на бумаге, но никаких электронных устройств.

У гостей не было при себе сумок, а карманы им велели опустошить; один бог знал, где, по мнению Зелгаи, они могли прятать электронные устройства.

– Мы решаем, какие вопросы вам задавать, и отказываемся обсуждать то, что обсуждать не хотим. Интервью закончится, когда мы решим его закончить, и вас отвезут на базу так же, как привезли. Всё ясно?

Майлз, как официальный пресс-секретарь, наклонился вперёд.

– Да, мы всё поняли. Могу я выразить вам благодарность за согласие на интервью, мистер Махмуд?

Зелгаи кивнул. Мужчина, сидевший слева, что-то громко зашептал. Зелгаи, повернувшись к нему, внимательно слушал. Они говорили на гортанном арабском, отгораживавшим их от Майлза и Поппи. Переговоры были короткими. Зелгаи и мужчина справа неожиданно поднялись, сделали шаг, как в танце, и поменялись местами. Поппи взглянула на Майлза – журналист сосредоточенно смотрел прямо перед собой.

– Должен извиниться, что ввёл вас в заблуждение. Зелгаи Махмуд – это я, – сказал мужчина, теперь сидевший в центре.

Майлз невозмутимо смотрел на них. Поппи думала: да что за дерьмо творится?

Журналист чуть нагнулся вперёд с лёгким намёком на поклон.

– Я признателен за возможность встретиться с вами, сэр.

Настоящий Зелгаи лишь кивнул, словно говоря: «Да, вы должны быть признательны». Это был весьма холёный мужчина – борода аккуратно подстрижена, брови выщипаны, ногти идеальной миндалевидной формы хранили следы полировки. Глаза, словно два крошечных куска гальки, холодные и пустые. Может быть, потому что Поппи знала, кто этот человек и на что он способен, может быть, по иным причинам, которых ей не суждено было узнать, но она подумала, что никогда в жизни не видела такой злобы во взгляде. Словно Поппи смотрела ему прямо в душу и видела чёрный цвет. Дрожь пробежала по спине, Поппи дёрнула плечами.

Зелгаи повернулся к Майлзу и сказал:

– Я знаком с вашими работами, мистер Варрассо. Мне они нравятся. – Он говорил без акцента, чётко произнося каждый звук, словно диктор на Би-би-си. Превосходный английский указывал на привилегированную среднюю школу; Зелгаи мог бы играть в регби в одной команде с Томом и Тристрамом.

– Благодарю вас, сэр, – ответил Майлз.

– Думаю, вы разумно смотрите на проблему, чего не могу сказать о ваших коллегах. – Зелгаи и его приспешники рассмеялись. Майлз сдавленно хихикнул, чтобы не оставаться в стороне. Поппи готова была поклясться, что он не видит здесь ничего смешного.

– Скажите, Майлз, вы любите регби?

– Гм… да, пожалуй. Смотрю, когда идёт по телевизору. Шесть наций и всё такое… – дипломатично сказал журналист.

Зелгаи кивнул, понимая, что нет смысла спрашивать Майлза, как обстоят дела у «Арлекинов»[8]. Этот вопрос занимал бандита больше всего.

Безо всякого предупреждения он вновь опустился на стул, и, подперев рукой подбородок, спросил у Поппи:

– А вы кто такая?

Низко опустив голову, она чуть слышно прошептала:

– Нина Фолксток.

Несколько секунд Зелгаи, не отрываясь, смотрел на неё, потом громко, нервно, с низким шумом выдохнул. Прошла целая вечность, прежде чем Зелгаи заговорил снова; время замерло, живот Поппи прилип к кишкам, которые свело от страха. Она крепко сжала ягодицы, чтобы избежать конфуза. Сердце заколотилось где-то в горле, мешая дышать; она отчётливо слышала его бешеный стук. Сидя очень прямо, сплетя длинные пальцы рук, Зелгаи улыбнулся.

– Нет. Не она. – Он покачал головой. – Я задал вам вопрос, и мне нужен ответ. Кто вы такая? – Он улыбался, но не дружелюбной улыбкой человека, который хочет разрядить обстановку; нет – садистской улыбкой маньяка.

– Я… я…

Майлз попытался заговорить.

– Она – журналистка, она…

– Заткнись! – Голос Зелгаи прогремел на всю комнату. Он поднялся и указал на Майлза, что-то прокричал на родном языке; двери распахнулись, вошёл вооружённый охранник с завязанными глазами и направился к журналисту. Зелгаи выкрикивал указания. Охранник силой поднял Майлза со стула, развернул и толкнул к двери; направив оружие ему в спину, выталкивал из комнаты. Заикаясь, глядя через плечо на Зелгаи, Майлз бормотал невнятные оправдания:

– Пожалуйста… она… я… позвольте мне… она не… пожалуйста…

Поппи не шевелилась, не в силах была пошевелиться. В голове крутились слова: «Пожалуйста, не убивайте Майлза, он ни в чём не виноват, это всё я, пожалуйста, не убивайте его!»

– Что вы собираетесь с ним сделать? – Поппи сама не знала, что у неё вырвались эти слова, пока Зелгаи ей не ответил.

– Это зависит от вашего ответа. Будете дальше мне врать – я его убью.

По голосу Зелгаи Поппи поняла – так он и сделает. Она оцепенела от ужаса. Зелгаи вновь опустился на стул и посмотрел ей прямо в лицо.

– В последний раз спрашиваю – кто вы такая?

В голове Поппи звучал голос Майлза: «Молчи! Ты – Нина, не говори ни слова, ты – Нина Фолксток». Ей не хватало мужества повторять то же самое, а сосредоточиться и придумать новую историю мешал страх. Поппи глубоко вздохнула…

– Меня зовут Поппи Дэй. Я англичанка. Я парикмахер. Никто не знает, где я, никто не посылал меня сюда. Я приехала, потому что мой муж у вас в заложниках. Я прошу, отпустите его, пожалуйста.

Все молчали. Молчали целую вечность. Поппи чувствовала, что ноги больше ей не принадлежат. Её трясло. Не переводя взгляд, Зелгаи что-то сказал своим соплеменникам. Они поднялись и вышли. Поппи казалось, без сторонних наблюдателей будет не так страшно, но вышло наоборот. Она не хотела оставаться с ним наедине. Он погладил бороду.

– Ещё раз – кто вы такая и что вам нужно?

Глядя ему в глаза, Поппи честно ответила:

– Меня зовут Поппи Дэй. Я – жена Мартина Термита, солдата британской армии. Я англичанка, я парикмахер. Никто не посылал меня сюда, никто не знает, где я. Я приехала, потому что вы держите моего мужа в заложниках. Никто не пытается его освободить. Я хочу вернуть его домой. Я очень хочу вернуть его домой.

Дождавшись, пока она договорит, он расхохотался – громко, от души, словно услышал самый уморительный в мире анекдот. Потом звонко хлопнул себя по бедру, чтобы прийти в чувство, и вытер глаза.

Поппи почувствовала себя маленькой и беспомощной. Ей снова было шесть, никто не заботился о ней, никто не беспокоился. Она сильнее, чем когда-либо, тосковала по Мартину, она хотела оказаться дома, хотела, чтобы они оба оказались дома, чтобы он никуда не уходил, чтобы весь этот кошмар никогда не случился…

– Ради всего святого, почему я должен в это поверить? С чего вы взяли, будто я собираюсь вам помогать? С чего взяли, будто у вас вообще есть право приезжать в мою страну и выдвигать какие-то требования? – Голос Зелгаи был тихим, угрожающим. Поппи всегда отождествляла гнев и злость с громкими, грубыми криками. Теперь она поняла, что так бывает не всегда.

Она покачала головой, пытаясь прояснить мысли.

– Я не знаю, что вам ответить. Я не считаю, будто вы должны мне помогать. Я знаю одно – я не могу сидеть дома, ничего не делая. Я не из тех девиц, которые часами торчат у телефона и ждут, пока проблема разрешится сама собой. Я умнее. Я хотела всё взять в свои руки, во всём разобраться сама. Я думала, что если смогу поговорить лично с вами, рассказать, как мне плохо без мужа, как я хочу вернуть его домой, и что весь этот бардак не имеет ни малейшего отношения к…

– Вы правы, Поппи Дэй, – прервал Зелгаи, – это бардак. Но не будьте столь наивны, полагая, будто он не имеет ни малейшего отношения к вам. Это вы голосовали за ваше правительство, за ваше демократическое общество. Это ваш муж решил вступить в армию, которая каждую минуту каждого дня оттачивает меткость на афганских семьях, убивает неповинных женщин и детей, уничтожает целые общины. Это ваше общество морально разлагается, не оглядываясь назад и не переводя дыхания. Поэтому не пытайтесь, сидя здесь, доказать, что к вам всё это не имеет ни малейшего отношения. Имеет! Самое непосредственное отношение!

Поппи в который раз почувствовала себя очень одинокой. Она не знала, как быть дальше, о чём говорить. Но ей не пришлось; он взял всю инициативу на себя.

– Вы любите вашего мужа?

Этот вопрос поверг Поппи в изумление.

– Люблю ли я мужа? Конечно, люблю! Люблю больше всех на свете!

– Больше всех?

– Да, больше всех.

– Больше, чем себя?

Поппи ненадолго задумалась. Мартин был для неё целым миром, он единственный вносил свет в её паршивую жизнь, без него не имевшую смысла.

– Да. Люблю больше, чем себя. С самого детства.

Зелгаи кивнул.

– Мне это нравится.

Потом он поднялся и обошёл вокруг стола, размышляя. На нём был длинный, бледно-голубой шёлковый кафтан и чёрные кожаные туфли-лодочки. Склонившись над столом, Зелгаи скрестил руки на груди.

– Хорошо. Можете забрать вашего мужа домой. Вы оба свободны.

Поппи ушам своим не поверила. Она чуть слышно прошептала:

– Правда?

– Да, правда. Вы оба свободны. Я вызову машину, и вас отвезут на базу, откуда вы приехали.

– Он здесь? Март в этом здании?

– Да, он здесь, в этом здании. Вас разделяют лишь стены и несколько охранников.

– О господи! Не могу поверить! Можно мне увидеть его? Можно мне увидеть его, пожалуйста? – Из глаз Поппи хлынули слёзы, она зажала рот рукой, чтобы не закричать от счастья, радости, облегчения. Ошеломлённая, она плакала и смеялась. Огромная гора упала с плеч, тело стало лёгким, как пёрышко. Мартин здесь! Она сделала это, она заберёт его домой!

Пытаясь успокоиться, Поппи вытерла слёзы рукавом толстовки.

– Я хочу сказать вам спасибо, сэр. Огромное вам спасибо. Вы подарили мне… вы подарили нам огромное счастье. Он для меня – целый мир, он всегда так обо мне заботился. Вы даже не представляете, как мне было плохо без него. Я вам так благодарна. Спасибо. Вы помогли всем моим мечтам стать реальностью.

Зелгаи медленно произнёс:

– Принимаю ваши благодарности. Утром вы оба можете ехать.

– Утром? Хорошо, спасибо. Спасибо вам огромное.

Поппи не удивила эта отсрочка, она подумала – мало ли, проблемы с транспортом. Это не имело ни малейшего значения. Если они будут вместе, она с радостью готова пережить эту ночь без него. «Мой Мартин, моя любовь, я иду к тебе…»

– Но есть одно условие. Ночь вы проведёте со мной, а утром я верну вас вашему мужу, и оба можете ехать.

– Проведу ночь с вами? – Поппи улыбалась, ещё не понимая, что значат его слова. Она не могла их понять, они были слишком чудовищными, чтобы в них поверить.

– Да. Проведёте эту ночь со мной, как шлюха, а утром оба можете ехать. Если откажетесь, я вас изнасилую и убью. Потом отдам приказ, чтобы убили вашего мужа. Прежде чем отрезать ему голову, мы покажем ему ваше тело. – Зелгаи улыбался.

Услышанное было так оскорбительно для Поппи, так странно, что мозг отказывался воспринимать эти слова. Пришлось несколько раз прокрутить их в голове, чтобы они обрели смысл. Зелгаи говорил на английском, превосходном английском, но для Поппи это был чужой язык, которого она никак не могла понять. Напряжённо вглядываясь в лицо главаря, она искала хоть какие-то человеческие черты. Но их не было. Зелгаи был сделан из камня, он был именно таким чудовищем, каким представлялся ей.

Поппи кивнула. От страха она не могла ни говорить, ни шевелиться.

– Хорошо. – Зелгаи отвёл взгляд и занялся какой-то бумажной работой.

Вот что он сказал в заключение – «хорошо». Простое, короткое слово, от которого весь мир Поппи вышел из-под контроля.

Её отвели в ванную, велели вымыться и ждать Зелгаи. Следующие несколько часов Поппи провела, действуя на автомате. Она знала, если начнёт думать о том, что должно случиться, сойдёт с ума; не метафорически, а на самом деле лишится рассудка.

Вымывшись, она надела белую ночную рубашку, которую ей выдали. Посреди почти пустой комнаты стояла кровать, богато убранная серым шёлковым покрывалом; две льняные белые подушки были высоко взбиты. Поппи хотела лечь, но подушки пахли салом с примесью мужского пота и немытых волос. Ей стало противно. Прижав колени к подбородку, она сидела и ждала. Не хотелось ни плакать, ни кричать – ничего не хотелось.

Она думала о Мартине, который, как ей сказали, находился с ней под одной крышей. Думала о бабушке. Вспоминала даже мать, какой бы паршивой матерью та ни была. Старалась заполнить сознание чем угодно, лишь бы не представлять то, что произойдёт. Рисовала своё тело, обнажённое под белым льном, пыталась выбросить из головы вообще все мысли, отключиться…

В тринадцать лет у Поппи впервые началась менструация. Это не привело девочку в викторианский ужас, как приводило девочек поколения Доротеи. Она не заперлась в ванной, рыдая и прощаясь с жизнью. Она прекрасно поняла, что случилось, благодаря маленькой картонной книжечке, которую ей выдала школьная медсестра. Книжечка называлась «Это – твоё тело», хотя нарисованные фигурки с разноцветными, чрезмерно увеличенными органами были совсем не похожи на тело Поппи!

Эти схемы она видела ещё раньше, в восьмилетнем возрасте, и несколько минут смотрела на большую чёрную стрелку, ведущую вниз от пупка, прочитав: «Внизу нарисована ты». Тогда девочка целый вечер беспокоилась, что у неё не хватает одного, а то и двух органов, указанных стрелкой, и думала, как сказать об этом маме.

Поппи решила всё рассказать бабушке – не потому что ей нужны были советы и необходимые средства гигиены, но, скорее, потому что хотелось с кем-то поделиться важной новостью, началом нового этапа жизни. Хотелось – и не хотелось. Она одновременно смущалась и чувствовала значимость события.

Поппи проскользнула в гостиную. Занавески были опущены, телевизор включен.

– Бабушка… у меня… ну…

– У тебя… ну… что? – Доротея оторвалась от телевизора и вдавила маленькую скрученную сигарету в квадратную оловянную пепельницу, всегда стоявшую на ручке кресла. Пепельница эта с трудом удерживала равновесие, часто качалась, но не падала. Её никогда не мыли – в самом лучшем случае стучали ею о ящик в кухне, чтобы вытряхнуть пепел, окурки, клочки бумаги и пятна табака, прилипшие с плевками. – Ради всего святого, Поппи Дэй, что с тобой такое?

– По-моему, у меня… началось, – пробормотала Поппи слова, услышанные от знакомых девочек, надеясь, что они сумеют всё объяснить бабушке. Не тут-то было. Поппи залилась краской до корней волос и закусила обе щеки, чтобы не заплакать.

– Что у тебя, по-твоему, началось?

– Ну… ты поняла…

– Нет, милая, я ничего не поняла! – И Доротея вновь повернулась к телевизору. Её внимание вновь переключилось на шеф-повара, и старушка уставилась в мигающий квадрат. Поппи поняла, что надо действовать быстро, пока бабушку не поглотила телевизионная чепуха.

– Менструация, у меня началась менструация! – Поппи съёжилась, выпалив новое, взрослое слово, тяжёлое своей значимостью. Доротея прыснула, глядя на внучку.

– Господи, Поппи Дэй! У тебя такой вид, будто стряслось что-то ужасное.

– Это ужасно! – взвыла Поппи, уже не в силах сдержать слёзы. Она и сама не знала, что в этом ужасного и почему она плачет, но радостного тут и впрямь было мало.

– Ну, чего ты ревёшь, Поппи Дэй? Если тебе кажется ужасным это, я посмотрю, как ты будешь рожать. Это всё равно, что дыню проталкивать через соломинку. Вот что такое ужасно. Или когда твоё сердце готово разорваться. Или и то, и другое сразу. Вот что значит – настоящая боль. Ты ещё жизни не знаешь, милая. А это – пустяки, это нормально!

Замечательно. Теперь ей будет гораздо веселее жить, зная, что впереди вещи гораздо хуже. Поппи до сих пор представляла себе, как дыню проталкивают через соломинку, и ёжилась от страха. Бабушке было легко говорить, но Поппи не считала произошедшее пустяками, не считала нормальным; ей казалось, теперь всё изменилось, и совсем не в лучшую сторону.

– Не говори маме, никому не говори, – сказала Поппи напоследок, чтобы закончить весь этот разговор.

– Почему не говорить маме?

– Потому что!

– «Потому что!» – передразнила Доротея.

– Я серьёзно!

Доротея погладила руку внучки.

– Кому я, по-твоему, расскажу, Поппи Дэй? Дам объявление в «Газету Уолтемстоу»?

Поппи с облегчением рассмеялась и широко улыбнулась. Большое событие было позади. Во всяком случае, так ей казалось. Пять дней спустя она пришла из школы. Бабушка сидела за чашкой чая у столика под окном, водила пальцем по цветам на скатерти и хихикала.

– Ты чего смеёшься? – поинтересовалась Поппи, зная, что у бабушки всегда найдётся миллион поводов для смеха; правда, вряд ли кто-то ещё счёл бы их достойными.

– Помнишь, ты просила меня не рассказывать сама знаешь о чём?

Поппи густо покраснела.

– Да.

– Что-то я запуталась. Ты просила дать объявление в «Газету Уолтемстоу» или нет?

У Поппи закружилась голова.

– Но ты же не…

Доротея молчала.

– Бабушка! Бабушка, скажи мне, ты ведь этого не сделала!

Вытащив из-под стола сложенную газету, Доротея поднесла её к глазам – так, чтобы внучка не могла дотянуться.

– Нет, бабушка! Нет, только не это! О господи! – Обежав вокруг стола, Поппи с трудом поймала руку Доротеи и вырвала газету. Маленький квадратик был обведён в рамочку красным фломастером. Сердце бешено заколотилось. Сощурив полные слёз глаза, Поппи прочитала следующее:

Поппи Дэй,

Твоя бабушка любит тебя и всегда будет любить!

Она улыбнулась, зная, что тоже всегда будет любить Доротею…

Сглатывая слёзы, Поппи шептала: «Бабушка, милая бабушка, помоги мне, пожалуйста…». Сердце готово было разорваться от горя. Да, вот она и пришла, настоящая боль, вперемешку с самым сильным страхом. Трясущиеся руки и ноги сводило спазмами. Она с трудом могла дышать. Ожидание было невыносимо, и, оцепенев, Поппи думала, что предпочла бы смерть, если бы речь шла лишь о её смерти, но ещё невыносимее была мысль о том, что могут убить её любимого мужа, её Марта, с которым они наконец-то оказались под одной крышей, как она и мечтала, как она и надеялась.

Поппи ждала. Кровь в жилах стала льдом, сердце почти остановилось. Поппи ждала и считала: один… два… три…Она считала отведённые ей секунды. Секунды прежней жизни, которой вот-вот суждено было рухнуть. Последние минуты, когда она ещё оставалась собой.

Зелгаи вошёл в комнату лишь несколько часов спустя и, не обращая никакого внимания на Поппи, погасил свет. Осталась лишь узкая полоска под дверью да фонарь за окном. Комната наполнилась сиянием цвета мёда. Поппи смотрела, как Зелгаи движется к ней, осознавая, что она больше не боится его. Могло быть хуже, гораздо хуже; у него не было при себе оружия, он ничем не мог ей угрожать.

– Как я узнаю, что могу доверять вам? Что Март в самом деле здесь?

Он не ответил. Она заговорила снова, быстро, нервно:

– Я говорю, как я узнаю, что вы сдержите слово, если вы можете его не сдержать? Вы можете… сделать то, что собираетесь сделать, то, о чём мы договорились…

Поппи не могла произнести слова «переспать» или «заняться сексом», потому что тогда всё стало бы настоящим. Пока всё было ненастоящим – вплоть до момента, когда происходящее уже нельзя было бы отрицать. Это была лишь чудовищная мысль.

– А потом можете убить меня, можете убить нас обоих… я хочу, чтобы вы сказали мне, как я узнаю, что могу доверять вам?

Он погладил аккуратную бороду, растянул рот в подобии улыбки. Она впервые увидела, какая у него широкая щель между передними зубами – настолько широкая, что между ними мог бы поместиться ещё один зуб. Зелгаи протолкнул язык в эту щель, коснулся им верхней губы, раскрыл мокрый рот. Поппи передёрнуло от отвращения. Зелгаи почесал подбородок, небрежно, будто нелюбимого питомца. Потом встал, засунул язык обратно в рот.

– Всё просто, Поппи, ты не можешь.

– Что это значит? – Поппи знала ответ, но решила уточнить.

Зелгаи потёр ладони, подошёл к кровати. Ногти у него были очень красивые и длинные, длиннее, чем у большинства знакомых Поппи женщин. Откинувшись назад, он склонил голову набок, шумно выдохнул.

– Думаю, ты меня услышала, Поппи. Всё просто. Ты не можешь мне доверять. Ты ведь неглупа, правда? Ты сама мне об этом сказала. Я уверен, ты мне не доверяешь; это доказывает, что ты и в самом деле умна, потому что только глупые люди могут мне доверять, и большинство таких уже на том свете.

Поппи всё ясно осознала. Впервые в жизни она поняла, что не так уж и умна, ведь надо быть очень глупой, чтобы оказаться в этой кошмарной ситуации. Она молилась, обращаясь к Богу и Мартину, умоляя их обоих помочь ей. «Пожалуйста, пожалуйста, помогите мне…» Но ни тот, ни другой не слышали.

– Боишься меня?

Поппи кивнула.

– Да.

Зелгаи улыбнулся.

– Это хорошо.

Зелгаи шагнул ближе, и Поппи задрожала. Ей захотелось стать очень маленькой. Приподняв кафтан, Зелгаи сел на край матраса, который прогнулся под его весом. Поппи увидела штаны наподобие пижамных. Зелгаи склонился к ней; пахнуло мятным ополаскивателем для рта и зубной пастой. Так пахло от Мартина, когда он ложился в постель. Рот Поппи наполнился слюной, она быстро сглотнула. Нельзя, чтобы её сейчас стошнило.

– Мне нравится твоё имя, Поппи. Я люблю красивые имена.

А ещё насиловать, похищать людей и убивать. Поппи закусила губу, чтобы не вырвались эти слова.

– Оно подходит тебе куда больше, чем Нина Фолксток.

– Как вы догадались? – Поппи не знала, как ей хватило мужества заговорить с Зелгаи. Её трясло от ужаса.

– Мисс Фолксток связана с нашей организацией, поэтому часто бывает здесь. Мы хорошо знаем её. Она совсем не такая, как ты. – Зелгаи подчеркнул слово «совсем», и она поняла, что Нина гораздо лучше и умнее.

Поппи смотрела на него не отрываясь. Откуда ей было знать? Откуда было знать Майлзу? Снова к вопросу о везении, только на этот раз им не повезло.

Зелгаи без предупреждения протянул к ней руку, коснувшись льняного рукава у запястья. Коснулся кончиками пальцев внутренней стороны её ладони, погладил бледную кожу, под которой бродили по извилистым венам пурпурные ручейки крови, будто ударил ножом. Поппи с громким криком дёрнулась в сторону. Зелгаи убрал руку, и Поппи замерла. Он медленно приблизился к ней, сжал обе её руки у локтей.

Чувствуя его прикосновения, его бороду в нескольких сантиметрах от своего лица, Поппи поняла – это её последняя возможность высказаться; она подбирала слова, и хотя речь вышла невнятной и спутанной, всё же Поппи была рада, что выговорилась, рада, что хотя бы попыталась.

– Март… он близко? Он… он совсем рядом, да? Он единственный, Март, он только один… никаких других мужчин, никогда… я… я не могу… я… мой муж… он – мой муж…

Очень тихо, так что ей пришлось прислушиваться к едва различимым словам, Зелгаи произнёс:

– Если ещё раз назовёшь его имя, станешь говорить или кричать – убью.

Из кармана пижамных штанов он вынул блестящий серебряный нож с рукояткой слоновой кости, положил на подушку и приказал Поппи лечь.

Она не могла дышать, лишь судорожно втягивала воздух крошечными глотками, не в силах наполнить лёгкие. Словно кто-то лежал на ней, давил на грудь, выжимая из неё кислород; этого ещё не случилось, Поппи сама придумала себе эту пытку. Она не знала, читает ли Зелгаи её мысли, видит ли её страх.

Он поцеловал Поппи в шею, ухоженными ногтями погладил по лицу и принялся целовать – казалось, он целовал её целую вечность. Поппи тошнило. Она пыталась сдержать слёзы, сосредоточиться на дыхании. Ей не хотелось умирать. Она молила – про себя, конечно: «Пожалуйста, пожалуйста, помогите мне», но это не помогало. Она представляла невидимую ниточку, связывавшую их с Мартином сердца, и тянула за неё изо всех сил…

Одной рукой Зелгаи сжал руки Поппи над её головой, другой взял нож и разрезал тонкую ткань ночной рубашки. Разлетевшись в клочья, она обнажила трепещущее тело. Было страшнее, чем представляла себе Поппи. Её нагота, прикосновения его рук и лица к коже стали самым худшим надругательством, хуже того, что произошло потом. Эта близость, эта тесная связь стала живым воплощением всех её страхов – наготы, прикосновений его рук к её коже, губ к её шее…

Поппи не спала в ту ночь. Она не раз закрывала глаза, но золотистый свет луны бессилен был успокоить её. Измученная бессонницей и тревогой, Поппи ощущала лишь опустошённость. Зелгаи наконец оставил её, тайком, как крыса, выбрался из темноты, но когда это случилось, Поппи не знала. Ей подумалось, он поставил ловушку и ждёт, когда она туда провалится. Оцепеневшая, Поппи лежала, не шевелясь, и в ужасе ждала, что он вернётся; если он снова придёт, думала она, то пусть приходит поскорее, чтобы всё это поскорее закончилось, чтобы быстрее наступило утро.

Глава 14

Поппи смотрела, как ночь выцветает багровым кровоподтёком, как свет становится мягче, нежнее. Дверь открылась, значит, наступило утро. Вошёл прислужник, внёс на серебряном подносе булочку и какой-то напиток, но Поппи не хотелось ничего – лишь поскорее забрать Мартина и уехать отсюда. Она ощущала странные, смешанные чувства: конечно, она больше всего на свете хотела наконец увидеть мужа после долгой разлуки, и в то же время мысль о встрече с ним пугала. Поппи чувствовала, что изменилась, на ней будто остался грязный след. Ещё прислужник принёс её одежду, выстиранную и выглаженную. Глядя на джинсы и толстовку, которые напоминали о прежней жизни и помнили прикосновения бабушкиных рук, которые пропитались брызгами домашней еды и по#том дорог, ведущих к мужу, Поппи чувствовала – эти вещи опоганены. Она решила выбросить их при первой же возможности; сам их вид оскорблял. Их осквернилb воздух этого дома и руки того, кто к ним прикасался; грязь въелась в ткань, и Поппи, едва взглянув на свою одежду, мысленно вновь возвращалась бы сюда.

Прислужник положил вещи на стол и, не говоря ни слова, вышел. Оторвав от постели налитые свинцом руки и ноги, Поппи проскользнула в ванную. Стоя под душем, смотрела на водопад, слушала, как он стучит по кафельному полу. Смотрела вниз, на своё тело, и понимала – она стала совсем другой. Будто у неё отняли какую-то жизненно важную часть, позволявшую ей быть собой, делавшую её Поппи Дэй. Эта часть ушла навсегда, и оттого стало так грустно. Поппи была сломлена. Она точно знала, что бы ни случилось, эти лицо и руки, прикасавшиеся к её коже, всегда будут преследовать её. Внезапно её стошнило, рвота расплескалась по поддону душевой. В эту минуту, если бы Зелгаи вернулся, чтобы убить Поппи, ей было бы всё равно. Умерла её душа.

Поппи плакала, и ужас понемногу утихал. Она позволила над собой надругаться ради Мартина. Она сделала это ради него, у неё не было выбора, никто не спрашивал её согласия… но всё это казалось незначительным, главным было одно – цена оказалась слишком высока.

Пытаясь смыть с себя клеймо насилия, Поппи вспомнила: раньше она часто думала, какую цену готова заплатить, чтобы Мартин вернулся домой целым и невредимым. Ирония судьбы оказалась горькой. Поппи сама стала ценой, она заплатила собой.

Натянув свежевыстиранные джинсы, она сидела на кровати, пытаясь собраться с мыслями. Внезапно поток слёз прекратился. Вернулся прислужник и кивком головы указал ей, что нужно следовать за ним.

Поппи провели по коридору к деревянной двери, которая ничем не отличалась от остальных, разве что по бокам стояли два охранника, оба вооружённые. В одном Поппи узнала подставного Зелгаи и закусила губу, чтобы не спросить его о Майлзе, судьба которого была ей неизвестна. Поппи не могла смотреть на охранника, понимая, что он знает, где и как она провела эту ночь; но он, казалось, был совершенно равнодушен к ней.

Прислужник остановился у двери. Подставной Зелгаи кивнул ему и повернулся к Поппи.

– Ваш муж здесь. Через полчаса будьте готовы выехать. – Он обращался не к ней, а куда-то поверх её головы, словно Поппи была грязной и могла его запачкать. Она с трудом сдержалась и не сказала: «Вы абсолютно правы на мой счёт!»

Глядя на дверную ручку, Поппи не могла поверить своим глазам. Неужели это правда? Неужели всего четыре-пять сантиметров дерева разделяют её с мужем? Несмотря на бушевавший в груди гнев, Поппи ощутила сильный прилив волнения. Подставной Зелгаи что-то сказал другому охраннику; тот открыл дверь и шагнул в сторону, давая Поппи пройти. Она поправила чёлку, одёрнула толстовку – ей хотелось предстать перед Мартином как можно красивее.

В тёмной комнате стоял спёртый воздух, будто в ней спали при закрытых окнах несколько человек. Поппи с трудом сдержалась, чтобы не зажать нос. Увидев ещё одного охранника, улыбнулась – ну что за бред! Мартин никогда не умел драться, даже она могла повалить его на пол и заставить сдаться посредством стратегически продуманной щекотки. Что он мог сделать против двух вооружённых охранников? Поппи осмотрелась. Комната была убогой, но всё же довольно чистой, по крайней мере, лучше кишащей насекомыми адской бездны, которую она себе представляла, – и на том спасибо.

Не отрываясь Поппи смотрела на мужчину, спящего на голом матрасе, пытаясь в темноте различить черты. Она его не узнавала. Этот человек был худее Мартина и, наверное, месяц не брил бороду. Подойдя поближе, Поппи пришла в ужас от невыносимой вони – смеси пота, фекалий и едкого запаха аммиака. Склонившись над пленником, Поппи смотрела ему в лицо – разбитое, всё в корках засохшей крови и гноя. Это жуткое лицо было лицом её любимого мужа.

Распухший окровавленный рот был чуть приоткрыт, из груди вырывался дребезжащий храп. Поппи увидела, что нескольких зубов не хватает, и вспомнила слова Дженны: «У тебя есть зубоврачебная страховка, Поп? Новые зубы Мартина, наверное, дорого обойдутся».

Засохшая кровь забила ноздри, глаза заплыли. Сердце Поппи защемило. Он был ранен, избит… её бедный Март, её малыш… что они с ним сделали?

Поппи не знала, что и как скажет ему. В голове закружились мысли – вдруг он под наркотиками? Вдруг не узнает её? Как сильно он избит? Вдруг у него что-нибудь сломано? Вдруг всё совсем плохо? Выбор был только один – довериться инстинктам. Она аккуратно села на край кровати. Его рот медленно закрылся, и в разбитом лице она наконец узнала черты, любимые с самого детства.

Она откинула с его лба волосы – тяжёлые, липкие от крови и пота. Её голос был почти шёпотом:

– Всё хорошо, милый. Я здесь, Март, я пришла забрать тебя домой…

Мартин не просыпался, не двигался, но уголки его рта поползли вверх. Поппи повторила громче – всё-таки у них было всего полчаса:

– Март, это я, Поппи. Мы едем домой, малыш.

Она надеялась, что Мартин услышит её слова сквозь сон, поймёт их значение. Погладила его подбородок, покрытый струпьями; Мартин дёрнулся, видимо, от боли.

Он храпел во сне, что было ему несвойственно. Охранники, дежурившие в эту ночь, по счастью, не шумели. Иногда они болтали или, что ещё хуже, спали по очереди, сопели, пыхтели и мешали Мартину уснуть; лежать без сна в такой обстановке, мучаясь усталостью, было невыносимо.

Мартин видел свой любимый сон – будто его будит Поппи. Он узнал свою жену по запаху и прикосновениям. Она гладила его волосы, отбрасывая их со лба, и нежно шептала: «Март… Март… всё в порядке, родной, я здесь».

Мартин слышал её голос, чувствовал её прикосновения, и это наполняло его счастьем. Ощущая её присутствие, как наяву, он так тосковал по ней, что ему хотелось плакать, и знал – образ пропадёт, как только он откроет глаза. Обычно сны на этом и обрывались. Но сегодня слова были другими:

– Просыпайся, малыш. Всё позади, я здесь, я пришла забрать тебя домой.

Мартин не хотел просыпаться, не хотел снова терять её. Слова были так прекрасны, что он готов был слушать их как можно дольше, а потом целый день вспоминать мельчайшие подробности волшебного сна. Мартин чувствовал, как она гладит его лицо, прикасаясь к бороде – та колола кожу, и было больно. Обычно во сне Мартин не чувствовал боли; этот сон был странным и ещё более реалистичным.

Мартин медленно открыл глаза – и увидел Поппи. Как живая, она сидела на краешке кровати; он отчётливо разглядел очаровательные веснушки, волосы цвета ирисок. На ней были джинсы и толстовка.

– Я пришла за тобой, малыш, всё позади.

Мартин решил, что сошёл с ума, что видит галлюцинацию, и испугался. Неужели он лишился рассудка? Он видел Поппи, чувствовал её прикосновения, но это было невозможно, он знал, что это невозможно, а значит, он спятил. Охранник поднял руку, вышел из комнаты, оставив их наедине. Видение вновь заговорило:

– Всё хорошо, малыш… всё позади, я пришла забрать тебя домой.

Мартин смотрел на Поппи и не видел, смотрел словно сквозь неё. Поймав его взгляд, она занервничала – это был взгляд сумасшедшего, человека, не различающего сон и явь. Человека, видевшего слишком много.

Так они и сидели несколько минут – он не отрывал от Поппи глаз, не в силах поверить, а она гладила его лицо, ворковала, успокаивала. Мартин нерешительно потянулся к ней, как маленький ребёнок, восхищённый блеском мыльных пузырей. Он моргнул, и словно что-то щёлкнуло в нём; он сел и дрожащими пальцами обвёл её подбородок, её губы.

– А-а-а-а-а-а-а-ах! – Осознание вырвалось наружу надрывным, первобытным криком.

Мартин позволил себе поверить в реальность происходящего – и теперь истошно рыдал; казалось, эти рыдания будут длиться вечно. Сквозь слёзы, заливавшие нос и рот, он смотрел на Поппи, издавая странные всхлипы, что-то среднее между стонами и бульканьем. Он тонул – и никак не мог спастись.

Он прижал её к груди так крепко, как только позволяли не слушавшиеся руки. Поппи положила голову ему на плечо… да, это был Мартин, это был её муж. Он притянул её к себе и плакал, зарывшись в её волосы, и знал, что никогда не сможет описать свои чувства в эту минуту. Ощущать близость её тела… чувствовать её запах, слышать её голос… это было волшебно.

Слёзы Мартина промочили волосы и одежду Поппи; она тоже плакала, не в силах сдержать чувств. Так они сидели некоторое время, пытаясь осознать, что весь ужас позади, и теперь они снова вместе.

Поппи подняла голову и посмотрела Мартину в глаза.

– Помоги мне, Поппи, помоги мне. – Голос был надтреснутым, обессиленным. Поппи поняла – она всё сделала правильно. Несмотря ни на что, несмотря ни на что, она поступила правильно, решившись спасти своего мужа.

Мартин с трудом мог говорить и лишь без конца повторял её имя: «Поппи, Поппи… помоги мне, помоги мне, Поппи»…

Она могла ответить лишь одно:

– Всё хорошо, малыш, я пришла забрать тебя домой.

Он верил ей, ни о чём не спрашивая, он верил ей. Она была настоящей. Он знал, она пришла забрать его из этой тюрьмы.

Поппи хотелось поскорее выбраться из этого дома, вернуться назад, в безопасный мир. Ей не хотелось торопить Мартина, но и ждать она тоже не могла. Ей сказали, что за ними приедут через полчаса, и, значит, им надо побыстрее сесть в него или на него, в зависимости от транспорта.

Она помогла Мартину дойти до ванной. Слабый, как ягнёнок, он с трудом держался на ногах. Ей было тяжело видеть его таким, но мысль, что она может ему помочь, радовала. Поппи вспомнила клятвы, над которыми они хихикали в загсе: «в болезни и здравии». Мартин покачал головой, и оба рассмеялись; Поппи была счастлива видеть его улыбку. Изо рта у него отвратительно пахло протухшим мясом, к которому примешивался тошнотворный приторный запах. Поппи изо всех сил старалась не показать своего отвращения.

Противна ей была и традиционная афганская одежда на Мартине. Она делала его похожим на них. Поппи знала, что всё это ерунда, которая не стоит обсуждений; главное – забрать его отсюда, отвезти в медпункт, а потом – домой. Когда вернутся, он скажет армии, куда та может засунуть свой контракт, и они с Поппи начнут новую жизнь. Поппи уже придумала план на будущее.

Она вспомнила зелёную местность вблизи Бриз-Нортона; это был новый мир, куда ей очень хотелось попасть. Вот что им нужно – новая жизнь на лоне природы, где хорошо растить детей, где их маленькая семья станет счастливой.

Мартин был ошарашен, впервые за долгое время оказавшись в ванной. Поппи не знала, что его перевезли сюда только теперь, и не подозревала, как сильно он удивится, увидев эту комнату. Здесь был настоящий унитаз, сидеть на котором Мартину было больно. Его так часто и сильно били по пояснице и ягодицам, что мышцы до сих пор сводило. Он сильно отощал и теперь мучился, оттого что вес давил на костлявый зад. Мартин улыбнулся; когда-то ему очень хотелось в настоящий туалет, но боль оказалась такой, что он затосковал по своему привычному судну.

В другое время это маленькое неудобство расстроило бы его, но не сегодня. Сегодня был счастливый день. Мартин подошёл к маленькой раковине в углу и, заглянув в квадратное зеркальце над ней, отпрыгнул в сторону. Обернулся, надеясь увидеть кого-то другого за спиной, но у зеркала стоял он один. Секунду или две он осознавал, что на него смотрит его собственное отражение. Мартин никогда не думал, что может не узнать своё лицо; сама мысль об этом была чудовищна, но чудовищной оказалась и реальность.

У него выросла огромная борода. Никогда не запуская себя, лишь раз отпустив двухдневную щетину, сейчас он пришёл в ужас от такой неопрятности. К длинным усам прилипли остатки еды и струпья. Рот был разбит, вздут и порван – спасибо автомату Калашникова и твёрдому полу; оставшиеся зубы – грязные, все в пятнах. Левый глаз заплыл. Мартин ещё не знал, что подхватил инфекцию, которая сильно скажется на его зрении. Проведя пальцами по красным, слезящимся глазам, нащупал чёрно-жёлтый кровоподтёк вокруг одного; другой служил живым напоминанием о недавнем падении. Волосы были длиннее, чем обычно, и на концах загибались тощими крысиными хвостами; их нужно было срочно мыть, как и всё остальное.

Прислонившись к стене, Поппи смотрела, как Мартин изучает своё отражение, и молчала – не было таких слов, чтобы утешить его. Он и сам прекрасно видел, как обстоят дела, и любое сочувствие показалось бы ему лишь снисхождением.

– Посмотри, на кого я похож, Поп, – хрипло пробормотал он, и из глаз снова полились слёзы. Он вытер их, провёл рукой по лицу и голове, и печаль сменилась гневом. Мартина злило, что жена вынуждена видеть его таким. С ним не произошёл несчастный случай, до этого состояния его довели другие люди, так изменили его жизнь и судьбу, что, глядя в зеркало, он сам себя не узнавал.

– Что они со мной сделали, Поп? – За этим вопросом следовали другие, бесконечные. Какое право имеет одно живое существо так поступать с другим? Какое право имеет кто бы то ни было подчинять человека своей воле, отнимать у него свободу и подвергать мучениям рассудок? Почему это случилось с ним? С ними обоими?

Мартин знал, что охранники не считали его за человека, а если он не был для них человеком, чем же он был тогда? За кого они его считали? Ища ответа на этот вопрос, Мартин не просто злился; ярость в нём перемешивалась с тоской.

– Милый, я не хочу тебя торопить, но нужно скорее идти, скорее выбираться отсюда, – сказала Поппи настойчиво, несмотря на попытку смягчить свои слова.

Мартину было стыдно за свою слабость; он шатался и спотыкался, как малыш, только научившийся ходить. Поппи помогала ему идти. Он всё ещё не мог поверить, что она рядом. Ему казалось, сейчас он откроет глаза, галлюцинация оборвётся, видение исчезнет, и он снова окажется на своём матрасе. Мартин помотал головой, будто стараясь прорвать туман, понять, где же реальность. Потом обвёл глазами комнату, стараясь не упустить ни малейшей детали; он привык ходить с завязанными глазами, и теперь ему трудно было перестроиться. Мартин старался запомнить обстановку, чтобы понять, где находился в плену и кто его там держал; дала о себе знать военная подготовка.

Поппи думала, что, поднимаясь по этой лестнице, она была другой. До того, как… Но не было времени думать об этом, мучиться и страдать; они ещё не вышли отсюда, не оказались в безопасности.

В коридоре их уже ждали подставной Зелгаи и ещё один охранник, которого Поппи видела вчера, ей и Мартину завязали глаза. Все снова сплелись в слепом латиноамериканском танце, но на этот раз компанию им составил Мартин, навалившийся Поппи на плечи. Все прошли к машине, судя по звуку шагов, припаркованной в гараже. Поппи не могла сказать наверняка, но, по-видимому, та же самая машина привезла их с Майлзом сюда. Неужели это было вчера? Казалось, прошла целая жизнь… Думая о Майлзе, Поппи молилась, чтобы у него всё обошлось. Она много молилась за эти двадцать четыре часа, но не все молитвы были услышаны.

Мартина с женой усадили на заднее сиденье. Поппи успокаивало тепло его тела рядом, бедро, прижатое к её бедру. Она вспоминала, как они дома сидели на диване перед телевизором, соприкасаясь ногами, и ничего страшного им не угрожало.

Двадцать минут спустя им разрешили снять повязки, и супруги впервые увидели друг друга при свете. Поппи снова пришла в ужас, увидев, что стало с её мужем: он был похож на старого бродягу, с которым не особенно приятно сидеть рядом, и постоянно тряс головой, всё ещё не в силах поверить в происходящее. Поппи каждый раз крепко сжимала его руку, чтобы показать – она настоящая, она рядом и всегда будет рядом, что бы ни случилось. Каждый раз он закрывал глаза. Поппи думала, это от наплыва чувств, не зная, что палец Мартина сломан и что, давя на больное место, она причиняет ему адскую боль.

Хотя у обоих накопилась масса вопросов, оба молчали, сознавая, что находятся на территории его врагов или, если быть точнее, их врагов с пулемётами наперевес. Они молчали – но обоих мучил один и тот же страх, что их не доставят на базу в целости и сохранности, что по дороге всякое может случиться.

Поппи уже не боялась смерти. Если это её последние минуты, какое счастье, что она смогла увидеть Мартина и ещё раз оказаться в его объятиях. Если она прошла через всё это, чтобы ещё раз доказать мужу, как сильно она его любит, освободив его, значит, всё не зря.

Мартин, внешне сохраняя спокойствие, мучился новым страхом. Вдруг они едут не на базу? Вдруг их везут в пустыню, чтобы убить? Он подумал об Аароне, представил, что эти люди сделали с ним, увидел на его месте Поппи… Образ Аарона за минуту до смерти ярко вспыхнул в памяти Мартина, но не Аарон, а Поппи смотрела на него, не отрывая глаз, умоляющих помочь ей, спасти её… Это был ад на земле. Мартин даже мысли такой не мог вынести. Он будет просить, молить, он на всё пойдёт, лишь бы её не трогали. Забудет о храбрости, о чувстве собственного достоинства, лишь бы спасти свою Поппи. С ним могут делать что угодно, но её он и пальцем тронуть не позволит.

Тишина была живительным бальзамом.

Машина выехала на знакомую дорогу, и, щурясь от яркого света, Поппи смогла разглядеть лагерь; высоко расположенный, издалека он казался крошечным, словно собранный из «Лего» цвета грязи. Чудесно! Поппи ощутила прилив надежды и с облегчением выдохнула – они вот-вот вернутся. Вот-вот окажутся дома.

Увидев вдали лагерь, Мартин понял, что всё позади, и впервые вздохнул полной грудью. Мышцы разжались.

Машина замедлила ход и остановилась неподалёку от базы. Охранники едва ли не вежливо открыли двери и держались в стороне, не говоря ни слова, а потом просто взяли и уехали. Мартин счёл это странным. После всего, что они с ним сделали, всего, через что он прошёл, они просто сели в машину и уехали. Наивный, он ждал если не извинений, то хотя бы объяснений…

Муж и жена стояли посреди пустыни, не двигаясь, не говоря ни слова, вне себя от ужаса и облегчения. Это было невероятно.

Они простояли так минуту или две, а потом Поппи обвила руками талию Мартина и прижала его к себе. Они были счастливы находиться рядом вдали от посторонних глаз.

– Как они это сделали, Поппи? Как армия доставила тебя ко мне? Почему они пошли на такой риск? Я не понимаю…

– Армия ничем не рисковала, Март. Они даже не знают, где я.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, Март, что прилетела сюда сама, без чьего-либо ведома. Об этом знают только журналист, который мне помогал, и моя бабушка.

Мартин совершенно запутался.

– Как? Как, Поппи? – Он вновь покачнулся и едва не упал.

– Не думай об этом, малыш. У нас будет куча времени, чтобы ответить на все вопросы, а сейчас нужно отвести тебя к доктору.

– Поппи!

– Да, милый?

Он протянул ей руку. Между большим и указательным пальцем было зажато маленькое белое пёрышко.

– Я получил твоё пёрышко; оно давало мне надежду. Приглядишь за ним?

– Конечно. – Поппи положила его в карман джинсов. Значение этого талисмана было ей неведомо, но, если он так важен для Мартина, значит, важен и для неё. Мартин вздохнул с очевидным облегчением – он знал, теперь его пёрышко в надёжных руках женщины, отправившей ему это маленькое послание в ту минуту, когда оно было нужнее всего.

Пара попала в объектив одной из камер, в избытке расставленных на границе лагеря, и солдат на пункте наблюдения счёл нужным предупредить об этом старшего по званию. Разговор вышел необычным, достойным обсуждения за несколькими чашками кофе.

– Думаю, вам стоит взглянуть на это, сэр.

– Взглянуть на что? – рявкнул офицер на солдата, мешавшего ему читать.

– Сдаётся мне, на молодого белого мужчину в афганском костюме и молодую белую женщину в джинсах и толстовке. Не пойму, то ли они танцуют, то ли шатаются, но точно смеются.

Офицер отставил в сторону фляжку и неохотно убрал ноги со стола.

– Танцуют и смеются посреди пустыни, одетые в джинсы и толстовку?

– Д-да… да, сэр, мне кажется… – Услышав тон офицера, подчинённый побоялся повторить своё утверждение.

– Мне кажется, тебе нужен бинокль получше, рядовой!

– Так точно, сэр.

Офицер схватил бинокль, настроил, присмотрелся.

– Что за… – редко случалось, что ему не хватало слов. – Вызывай силы быстрого реагирования. Немедленно!

Первый внедорожник нёсся к ним на огромной скорости и замедлил движение, лишь подъезжая. Двое мужчин выпрыгнули из кабины, держа наготове автоматы SA80; за ними вылезли ещё четверо. Подходя ближе, один из них закричал: «Стоять! Показывайте руки! Не бежать! Не двигаться!»

Адреналин пробежал по венам Поппи. Неизвестно откуда появились солдаты британской армии, со стороны которых она ожидала тёплый приём… и снова Поппи оказалась под прицелом автомата, хотя и совсем другого.

Солдат вновь закричал: «Не двигаться! Показывайте руки!»

Мартин потерял сознание. Поппи поняла, что нужно что-то ответить.

– Не двигаться? Вы смеётесь, что ли? Куда мне двигаться, чёрт возьми? Я стою посреди зыбучей пустыни, мой муж в обмороке, и я пытаюсь его удержать!

Два солдата, возглавлявшие группу, переглянулись.

– Кто вы такие?

– Я – Поппи Дэй. Это мой муж, Мартин Термит. Я только что вырвала его из рук ОЗМ. Мне всё тяжелее держать его.

Повисло молчание, пока наконец солдаты не начали переговоры по рации. Поппи слушала шум и голоса на другом конце. Её хватка ослабла, и Мартин стал падать. К ним подбежал солдат. Остальные так и стояли на месте, направив оружие на спину своего сослуживца.

– Мартин Термит? – Солдат переводил взгляд с Поппи на Мартина и обратно, и на его лице читалось полнейшее неверие.

– Да, Мартин Термит. Сдаётся мне, он без сознания; его состояние оставляет желать лучшего. Вы поможете мне доставить его к врачу?

Солдат через плечо подал сигнал, и два его сослуживца метнулись к Мартину, забрали его из рук Поппи, погрузили в машину.

– Так говорите, вы – его жена?

– Да.

– Его жена? – повторил он. Поппи подбоченилась.

– Да, его жена, Поппи. Я приехала, чтобы забрать его домой, потому что за ним нужен уход, а вы, чёрт возьми, не будете за ним ухаживать – сами посмотрите, в каком он состоянии!

– А с вами всё в порядке?

Всё ли с ней в порядке? Поппи не знала ответа на этот вопрос; при виде мужа её сердце разрывалось на части, душа после всего пережитого оцепенела. Сказывался и постоянный страх на протяжении последних двадцати четырёх часов. Нервное напряжение утихало; Поппи чувствовала себя разбитой, измотанной, и ей очень хотелось пить.

– Всё хорошо.

– Держитесь ближе ко мне.

Поппи подошла к вооружённому солдату и усмехнулась. Она, безоружная, провела несколько часов наедине с убийцей, нож которого улыбался ей с подушки. Она ехала в машине, битком набитой террористами, привыкшими убивать людей в пустыне. А теперь солдат волнуется, каково ей, бедной, пройти несколько метров до машины, окружённой бойцами британской армии с автоматами в руках.

Солдаты, втащившие Мартина в машину, положили его на заднее сиденье; он то и дело сползал, по-прежнему не приходя в себя. Все втиснулись в первый внедорожник. Один из солдат улыбнулся Поппи.

– Я – друг Мартина. Потрясающе, неужели он снова с нами? Не могу поверить!

– Вы и Аарона знали? – Поппи не знала, почему задала этот вопрос. Слова вырвались сами.

Он кивнул.

Машина тяжело двигалась сквозь пески, и все пассажиры предавались воспоминаниям, не считая Мартина, который так и лежал без сознания. Поппи чуть ли не завидовала ему.

Силы быстрого реагирования прошли проверку безопасности, и им разрешили ехать дальше. Мартина увезли в госпиталь, Поппи вышла из машины, и её окружили люди. На таком маленьком пространстве трудно было определить их число, но Поппи казалось, что её осаждает огромная толпа. Кто-то задавал вопросы, кто-то просто хотел посмотреть на Поппи. Её глаза выхватили из толпы Джейсона Мюллена.

– Джейсон! Как там Майлз? С ним всё в порядке?

– Всё хорошо, Веснушка! Он волнуется за тебя, но с ним всё хорошо!

Поппи хотела заплакать, но не могла – не при людях же! Ей стало так легко, так радостно… Майлз в безопасности…

– Скажи ему, Джейсон, у меня тоже всё хорошо! И ещё скажи – спасибо!

– Я ему передам, Нина! – Джейсон подмигнул ей, очевидно, совсем не сердясь за эту выходку.

В эту минуту Поппи со всей силой осознала – она смогла! Миссия выполнена! Мартин в безопасности, она вернулась, и с Майлзом тоже всё в порядке. Потрясающие новости, самые лучшие!

Кто-то положил руку ей на спину и словно подтолкнул в нужном направлении. К Поппи склонился солдат.

– Пойдёмте с нами, вы пройдёте проверку, а потом с вами хотят поговорить.

– Хорошо.

Они вошли в большое здание, напоминавшее модульные общежития, но уровнем повыше – здесь, очевидно, размещался главный штаб. На столах лежали клавиатуры, экраны на стене показывали новости, ниже располагались ряды телефонов. За столами сидели семь человек, и одного из них Поппи без труда узнала.

Майор Энтони Хелм был зол. Поппи поняла это по красным пятнам на его лице и манере кусать нижнюю губу, чтобы не вырвались слова, о которых он впоследствии мог пожалеть. Поппи сама так делала, поэтому легко поняла, в чём суть.

– Миссис Термит!

– Я же просила называть меня Поппи.

Майор оставил её слова без внимания.

– Вы ранены? Вам нанесли повреждения? Вы нуждаетесь в медицинской помощи?

По его равнодушному тону Поппи поняла, что ему наплевать, ранена она или нет.

– Со мной всё хорошо. Как там Март? – Как всегда, она не сильно беспокоилась, не задела ли майора; её волновало только самочувствие мужа.

– Он истощён, обезвожен, рёбра в плохом состоянии, сломан палец и разбита скула, но жить будет.

Поппи знала, что он выразился образно, вовсе не вкладывая смысл, который вложил бы гражданский человек. Она вздохнула с облегчением.

– Можно мне увидеть его?

– Можно ли вам увидеть его? – Майор сузил глаза; гнев начинал пересиливать всё остальное. – Вы думаете, тут сельская больница, Поппи? Сюда не ходят посетители, не приносят цветы и шоколадки, здесь театр боевых действий, где идут бои. Это, чёрт побери, военная зона!

– Так можно мне его увидеть или нельзя?

Энтони сжал кулаки и глубоко вдохнул.

– Как вы сюда попали, Поппи?

Она уже решила говорить только правду, всю правду и ничего, кроме правды. Ложь и так доставила ей немало неприятностей.

– Я прилетела сюда самолётом с Брайз-Нортон несколько дней назад. Может быть, неделю, не могу сказать точно. Время здесь как-то расплывается.

– Вы прибыли самолётом с военной авиабазы Брайз-Нортон?

Поппи кивнула.

Майор обвёл глазами всех собравшихся, те посмотрели на него в ответ и отвели взгляды.

– То есть я правильно понимаю – вы просто пришли и сказали: «Привет, я Поппи Дэй, вот мой паспорт, я хочу лететь в Афганистан»?

– Не совсем.

– Не совсем?

Интересно, он все слова собирается повторять за ней?

– Да.

– Просветите меня, Поппи, объясните, что значит «не совсем»?

– Ну, паспорта у меня не было.

– Паспорта не было?

Поппи покачала головой. Ей захотелось сказать: «Энтони Хелм – кретин» и посмотреть, повторит он или нет.

– Нет, у меня не было с собой паспорта, потому что у меня вообще нет паспорта.

– Какое же удостоверение личности у вас было, если не паспорт?

Поппи знала, что её ответ майору не понравится.

– Читательский билет. И ещё банковская карта.

– Читательский билет? – Он почти шипел.

Поппи кивнула.

– Вы назвали своё настоящее имя, свои данные, показали читательский билет, и вам разрешили лететь?

– Ну, я была очень расстроена, я плакала, и, мне кажется, женщина на пункте паспортного контроля просто меня пожалела…

– Господи Иисусе! – Он вновь обвёл глазами остальных, словно ища, кого обвинить, и все снова отвели взгляды.

– Да, и на самолёт я попала не сразу, я представилась датской журналисткой, у которой украли паспорт, и охранник меня пропустил…

– Вы и для него поплакали?

– Нет.

Было заметно, с каким трудом майор пытается держать себя в руках.

– Ну, хорошо, Поппи, вы прилетели – и что дальше? Как попали в лагерь, где жили?

– Приехала на автобусе с журналистами и жила в палатке медиацентра.

– Медиацентра?

Опять двадцать пять!

– Да, медиацентра.

– Но там живу я!

– Ух ты, мы с вами соседи!

Кто-то рассмеялся, и этот смех окончательно вывел майора из себя. Брызжа слюной, он заговорил с сильнейшим акцентом, будто злиться и контролировать речь одновременно было выше его сил:

– Вам, по всей видимости, этот эпизод кажется забавным. Позвольте вас переубедить, миссис Термит, в нём нет ничего хоть сколько-нибудь весёлого. Если бы вас убили, представляете, какой разговор мы бы сейчас с вами вели?

Поппи изо всех сил старалась удержаться, но не удержалась.

– Вряд ли мы с вами вели бы разговор, если бы меня убили.

Мысленно она во весь голос кричала: «Ради всего святого, заткнись, Поппи Дэй, это же начальник Марта!»

– Я вижу, в ваших действиях бессмысленно искать логику, но объясните, чего вы хотели добиться? Почему вам не сиделось спокойно, как всем жёнам военнослужащих, почему вы не предоставили нам взять ситуацию в свои руки?

– Потому что я не такая, как «все жёны военнослужащих», и плевать я хотела на утренние посиделки за чашечкой кофе! Я вам уже сказала, что не верю ни в вас, ни в вашу армию с того самого дня, как мой муж попал в плен, выполняя свою работу, чёрт бы её побрал! Моё недоверие ещё больше подтвердилось, когда прошла неделя, а вы так и не узнали, где он находится, ни на шаг не продвинулись к его спасению. Всё взвесив, я решила прилететь сюда и освободить его сама. Я не верила, что вы мне поможете, и была права. Отвечая на ваш вопрос, чего я хотела добиться, – я надеялась встретиться с Зелгаи Махмудом и договориться, чтобы моего мужа отпустили. – В голове всплыла сцена «переговоров», и Поппи судорожно сглотнула. – Рада сообщить вам, Энтони, что добилась и того, и другого.

Все посмотрели на Поппи.

– Вы встречались с Зелгаи Махмудом?

– Да.

– И договорились, чтобы Мартина освободили?

– Да.

Майор отошёл в сторону, сел на вращающийся стул и уронил голову на руки, словно эта новость была последней каплей.

– Господи Иисусе…

Поппи заметила, что он уже не в первый раз говорит эти слова. Чего он просит у Господа? Помощи? Божественного просветления? Ей даже стало жаль майора, ведь она и сама только что просила и о том, и о другом.

Все переводили взгляд с майора на Поппи. В воздухе повисло ощутимое напряжение. Энтони Хелм закрыл глаза и глубоко вздохнул, пытаясь подобрать слова, чтобы закончить разговор.

– Хорошо, хорошо. Ладно. Не знаю, как вы этого добились, Поппи, но могу заключить – вам крупно повезло, что всё обошлось. Ваш поступок был рискованным, опасным и мог бы стоить жизни множеству неповинных людей, случись всё по-другому. А в остальном – мы потенциально навлекли на себя коммуникативную катастрофу грандиозного масштаба, и я, находясь в незавидной позиции, вынужден просить вас о помощи.

Поппи заинтересовалась.

– Конечно же, я постараюсь вам помочь, чем смогу. Я ведь не хотела доставить вам неприятности, Энтони, и вообще никому не хотела доставить неприятности, я всего лишь хотела спасти мужа, – сказала она серьёзно, очень серьёзно. Майор искренне, с заметным облегчением улыбнулся.

Мартин очнулся и увидел, что лежит на каталке в медцентре.

– Добрый день. – Медсестра посмотрела на него так, словно долго ждала, пока он очнётся.

– Привет.

– Как самочувствие?

– Хорошо, – соврал Мартин. Он ощущал слабость во всём теле и довольно сильно смущался. Медсестра склонилась над ним и посветила фонариком ему в глаза.

– У вас сильные ушибы рёбер, сломан палец и разбита кость скулы. Много кровоподтёков, запущенная стадия конъюнктивита, но всё остальное в порядке. Вы потеряли сознание от обезвоживания, поэтому и лежите теперь под капельницей. Побудете здесь какое-то время, а потом переместим вас в более комфортные условия. Если что-то понадобится, кричите.

Мартин кивнул.

– А где моя жена? Где Поппи? – Он испугался, едва этот вопрос слетел с губ. Вдруг всё это ему привиделось? Вдруг медсестра скажет ему: «Какая жена? Бедняжка, ты сильно ударился головой»… Но она этого не сказала.

– Ах, да, Лара Крофт. Мы пока её не видели. Думаю, ей обо всём доложат. Или, хотите, отправим ей сообщение?

– Да, скажите ей… скажите ей… – Мартин с трудом говорил сквозь слёзы. Всё произошло на самом деле, ему не почудилось… Что же сказать Поппи? Не было таких слов, которыми он мог описать своей потрясающей девочке, как сильно он ей благодарен. Он всё расскажет ей в своё время, когда они окажутся наедине, когда они окажутся дома.

Всех, кроме Энтони, Поппи и полковника Блейкмора, попросили удалиться. Поппи дали чашку чая, который показался ей сладчайшим нектаром, ведь она уже очень долго ничего не пила и не ела. И не спала. Ещё чай напомнил ей дом. Она представила бабушку, как та сидит в своей комнатке, слишком громко включив телевизор.

Энтони начал разговор. Поппи злила его манера всё ей разжёвывать, как дуре. Её всегда это злило, кто бы с ней ни говорил.

– Мы находимся в весьма деликатной ситуации, Поппи. Конечно, замечательно, что Мартин вернулся живым и относительно невредимым, это всегда было нашей главной задачей…

Поппи закусила язык и ничего не сказала.

– …однако британская армия – не только солдаты. Вы понимаете, что я имею в виду?

Она покачала головой, думая: «Простите, майор, но вы опять меня запутали».

– У нас есть честь, и честь для нас всегда на первом месте, в какой бы операции мы ни принимали участие, какие бы обязательства ни принимали. Честь для нас – всё.

Поппи всем видом старалась выражать понимание – дескать, всё ясно, Тони.

– Война с терроризмом и террористами существенно отличается от остальных войн, которые мы ведём. Одиннадцатого сентября[9] наш мир изменился, ваш мир изменился, и теперь мы ведём не борьбу в физическом смысле, но, если хотите, борьбу умов. Это вопросы разведки и контрразведки, незаконной деятельности, высоких технологий, вопросы специализации, если вам угодно. Ушли времена, когда ключевую роль играла грубая сила и побеждал тот, у кого больше автомат. Важнее всего, Поппи, представления и вера…

Она всё ещё слушала.

– …не только представления и вера наших солдат на театре военных действий, не только представления и вера гражданских лиц нашей страны, но также представления и вера наших врагов. Я не знаю, как описать ущерб, который ваш поступок нанесёт нашей репутации и убеждениям людей, если информация о нём станет публичной. – Энтони замолчал, ожидая ответа Поппи.

– Я понимаю, вы окажетесь в неловком положении. Если узнают, что спецназ не справился с операцией по спасению Марта, потому что вы попали не в тот дом, а я, двадцатидвухлетняя парикмахерша, нарушив все правила безопасности, встретилась с главой ОЗМ, чтобы забрать из плена моего мужа, это не пойдёт на пользу вашей бесценной репутации и всеобщему убеждению, что ваша сила – сила интеллекта.

– Да.

Она заметила, как дёрнулась жилка под правым глазом майора.

– Так что вы предлагаете? – Поппи не издевалась, не строила из себя умную; она искренне хотела услышать ответ.

– Когда мы вернёмся в Соединённое Королевство, будет пресс-конференция, где сообщат, что Мартин жив и здоров. Мы хотели бы пояснить, что операцию по его спасению провёл военный спецназ после недели переговоров, давших нам такую возможность. Как вы на это смотрите? – Энтони взглянул на полковника Блейкмора.

Поппи видела, как оба нервничают в ожидании её ответа, и некоторое время молчала, размышляя. Но она слишком устала, чтобы думать о чём бы то ни было. Она закрыла глаза, потёрла их кончиками пальцев.

– Мне всё равно, говорите, что считаете нужным. Мне всё равно, потому что для меня не имеет значения, как он вернулся домой. Главное – он вернулся, вот всё, чего я хотела, а не подрыва вашего авторитета и не личной славы.

Оба вздохнули с облегчением, явно довольные этими словами.

– Это хорошо, Поппи. Мартин бы не обрадовался, если бы вы попали в тюрьму за те преступления, которые совершили. Нарушение законов двух стран об иммиграции само по себе заслуживает наказания в виде лишения свободы, не говоря уже о незаконном проникновении на территорию военного аэродрома и на борт военного самолёта… – Энтони угрожающе выдохнул, и неоконченная фраза повисла в воздухе. Вот урод.

Несколько часов спустя Мартин уже чувствовал себя достаточно хорошо, чтобы пролистать протянутые ему старые газеты. Он не мог поверить – неужели Поппи это сделала! С главной страницы она умоляла освободить его. Он перечитывал каждое слово вновь и вновь, желая знать подробности, и было так странно читать всё это, как печальную, мрачную историю, которая будто бы произошла с кем-то другим. Мысль о том, что это история о нём, о них, и с газетной страницы на него смотрит Поппи, представлялась невероятной.

Поппи вернулась в свою палатку и провела рукой по неубранной кровати. Женщина, спавшая здесь столько часов назад, была совсем другой. До этой минуты Поппи изо всех сил старалась не думать о случившемся, но теперь, сидя на краю кровати, рыдала так, что сердце разрывалось. Всхлипывая, она вспоминала, что с ней сделал Зелгаи. Кожу кололо от отвращения и стыда. Что она сделала? Что, чёрт возьми, она сделала?

В палатку вошёл человек. Поппи выпрямилась, перестала плакать. Это оказался Майлз. Поппи была рада его видеть, рада видеть хоть кого-нибудь. Она нуждалась в утешении и поддержке – замечательно, что рядом оказался он. Вскочив с кровати, она обвила руками его шею и вновь разрыдалась. Майлз крепко прижал её к себе, и Поппи вновь почувствовала себя под его защитой. Она была счастлива видеть его живым и невредимым.

– Майлз, я так рада, что ты жив! Я чего только не напридумывала. Джейсон сказал мне, что с тобой всё в порядке, но я же не успокоюсь, пока сама не увижу! – Поппи подняла глаза и увидела, что он тоже плачет. – Что с тобой приключилось, болван ты этакий?

Майлз снял очки и привычным движением потёр переносицу, чтобы успокоиться.

– Ты волновалась из-за меня? Господи, Поппи, ты совсем ничего не поняла! Я умолял их позволить мне остаться с тобой, я понятия не имел, что они собираются с тобой сделать! Это я во всём виноват, я тебя туда притащил, ничего не продумал как следует, и ты оказалась в опасности! Я повёл себя как самонадеянный эгоист, мне так стыдно…

– Ну что за чушь! Я тебя упросила взять меня с собой; ты нашёл выход из положения! Ты меня защищал, помогал мне всё это время, Майлз! Без тебя у меня ничего бы не вышло, всё это было бы невозможно, и я до сих пор стояла бы, как тупая корова, пытаясь поймать такси от чёртова Брайз-Нортона до Лондона! Всё получилось благодаря тебе, только благодаря тебе, и я никогда не забуду, что ты сделал для меня, что ты сделал для нас!

– Я бы никогда себя не простил, Поппи, если бы с тобой случилось что-то плохое…

Поппи покачала головой и соврала своему другу, своему верному другу.

– Ну, как видишь, Майлз, ничего плохого не случилось, и ты вне подозрений, дружище, расслабься!

Он положил ладонь себе на живот, пытаясь унять бурю эмоций, успокоить ураган в самом его центре; облегчение смешалось с чем-то ещё. Майлз понял, что в нём зарождается сильная неразделённая любовь. Он знал, предмет его страсти навсегда связан с другим человеком, куда более достойным. Их судьба, их будущее были расписаны и расчерчены задолго до того, как в их жизни появился Майлз.

Посещения были строго ограничены, и Мартин, к его величайшему сожалению, не смог пообщаться со многими своими друзьями. Зато ему сообщили, что тело Аарона вернули на родину и достойным образом похоронили. От этих новостей Мартину стало чуть легче; он надеялся, что близким Аарона – тоже.

Мартину рассказали, какой версии следует придерживаться на пресс-конференции. Он не возражал, но подозревал, что правду нелегко будет скрыть, ведь все в бастионе только об этом и говорили. Но, с другой стороны, армия лучше знает, как надо, поэтому Мартин молчал и гордился своей женой – больше его ничего не волновало.

Прежде чем сесть в самолёт и лететь в Брайз-Нортон, Мартин наконец постригся, побрился и как следует вымылся. Конечно, он по-прежнему выглядел измученным и испуганным, но был теперь в миллион раз лучше, чем существо, представшее глазам Поппи.

Неужели они в самом деле летят назад, в Англию? Невероятно! На протяжении нескольких недель Мартин столько раз сомневался, что вернётся, и вот он в чистой униформе, с красавицей-женой рядом, отправляется домой!

Это было настоящим чудом.

Нашлась тьма-тьмущая охотников пожать Мартину руку и пожелать ему счастья. Многие радовались, что вся эта история произошла не с ними. Знаете статистику? Если солдата берут в заложники, скажем, раз в три года, то все остальные в безопасности.

Поппи и Мартину сообщили о пресс-конференции по возвращении, но они и представить не могли её масштаб, степень интереса общественности. Это было потрясающе! Но армия понятия не имела, через что пришлось пройти молодым людям.

Глава 15

Поппи не придала никакого значения очередному полёту; четвёртое путешествие самолётом она восприняла уже как привычную рутину. Покидая сухие земли Афганистана, радовалась. Посадку на британскую землю трудно было назвать мягкой; когда самолёт опускался на мокрую взлётную полосу, отчётливо слышались нервные смешки. Их встретил серый моросящий дождик, от которого Мартин пришёл в восторг, он в жизни не видел такой прекрасной погоды. Шествие возглавил полковник Блейкмор, за которым подобострастно семенил Энтони Хелм. Выходя из самолёта, супруги крепко сжимали руки друг друга. Вдали виднелась огромная толпа. Интересно, подумала Поппи, по какому поводу здесь собрались все эти люди? Ей и в голову не пришло, что так встречают их с Мартином.

У взлётной полосы уже ждала машина. Они направлялись в основной блок, в зал, где должна была проходить пресс-конференция. Машина ехала; сквозь окно мигали вспышки камер, люди махали руками, флагами, шарфами, всем, что нашли под рукой. Кто-то плакал, кто-то выкрикивал приветствия. Нарисованные от руки баннеры и постеры гласили: «Добро пожаловать домой!» и «Мартин – наш герой!» Настоящее безумие! Мартин был потрясён, ошеломлён. Он закрыл глаза, но в воздухе пахло Англией. Люди радостно вопили, хлопали в ладоши, повыше поднимали детей, чтобы показать им всё это, размахивали плакатами, словно встречали поп-звёзд, – одним словом, сходили с ума. Ничего себе! Столько народу собралось поприветствовать их, пожелать им счастья. Мартина смущало такое проявление чувств; он хотел благодарить всех и каждого. Все эти люди были просто замечательными. По большей части, здесь собрались члены семей военнослужащих, проводившие на фронт близких людей и с тяжёлым сердцем каждый раз смотревшие, как солдаты возвращаются на родину в гробах. Для этих людей Мартин стал символом надежды, небольшой отсрочкой от нескончаемой скорби; они были благодарны армии за его возвращение.

Машина пробиралась сквозь толпу. Энтони Хелм, казалось, не замечал ни огромной толпы, ни всеобщего ликования; он был расстроен, обеспокоен. Наконец всех высадили у чёрного входа невысокого здания и повели по узкому коридору. Даже персонал Брайз-Нортона сворачивал головы, чтобы посмотреть на проходящих мимо. И они не остались в стороне от фурора, произведённого Термитами. Поппи искала в толпе знакомую охранницу – пусть посмотрит на девушку, которой всё-таки удалось попутешествовать… Дверь в конце коридора была широко распахнута; их повели по ступеням на трибуну.

Мартин, ослепительно прекрасный в свежевыстиранной военной форме, сидел рядом с Поппи; по бокам – Энтони и полковник. Всё равно что свадебный стол, которого у них на свадьбе, кстати сказать, и не было. Перед ними установили, по меньшей мере, восемь микрофонов. Поппи волновалась, но не за себя; она пришла сюда, чтобы поддержать Мартина, своего героя, неожиданно побледневшего. Он сжал под столом её руку. Оба знали, что случится дальше: майор Хелм прочтёт заранее подготовленную речь, а Мартин ответит на вопросы. Что он мог сказать интересного? Он ощущал себя самозванцем. Настоящий герой – Аарон, и Поппи, конечно; это она совершила невозможное, а Мартин тут совсем ни при чём.

Пришлось немного подождать, пока утихнет шум в зале. Маленькая комнатка была битком забита людьми. Кто-то стоял, нескольким счастливцам удалось занять стулья, а некоторые скрючились на корточках у трибуны. Все сжимали в руках микрофоны, мобильники, крошечные диктофоны и смартфоны, кто-то – старомодные блокноты на пружине и ручки.

Прежде чем начать говорить, Энтони одёрнул мундир и манжеты. Поппи обратила внимание, что его голос звучит ещё пафоснее, чем обычно; так он, наверное, говорил по телефону.

– Леди и джентльмены, я хочу поблагодарить вас за то, что вы собрались сегодня здесь, чтобы поприветствовать рядового Мартина Термита, который вернулся домой… – Майор помолчал, ожидая, пока утихнет шум возгласов и аплодисментов. Мартин крепче сжал пальцы жены.

– Вне сомнения, мы безмерно благодарны за интерес и поддержку как гражданских лиц, так и журналистов, и рады заверить вас – Мартин жив и здоров, сегодня он с нами. Мы счастливы сообщить, что после нескольких недель переговоров военному спецназу удалось провести операцию, сделавшую это удивительное спасение возможным…

Майор Хелм был на середине повествования. Восхищённые возгласы раздавались при каждом упоминании имени Мартина, как раз обдумывавшего, какие вопросы ему могут задать, и тут началось настоящее безумие. Будто кто-то перевёл невидимую стрелку.

Сотня голосов выкрикивала имя Поппи. Сначала Мартин счёл это смешным, но понемногу занервничал. Шум был оглушителен; Мартин, как никто, знал, на что способна возбуждённая толпа. Он не мог разобрать слова, но ясно слышал имя своей жены: «Поппи! Поппи!» Оно доносилось отовсюду, куда бы он ни повернулся.

Поппи не знала, кто первым начал кричать, но было ощущение, словно скомандовали: «Вперёд!» Вопли неслись из всех углов комнаты, гвалт поднялся чудовищный. Охваченная волнением масса лезла вперёд, рты открывались и закрывались в нескончаемом потоке возгласов и вопросов. Было невозможно понять, кто что говорит. Но сквозь какофонию Поппи могла отчётливо разобрать следующее:

– Это правда, Поппи, что вы сами спасли мужа?

– Это правда, Поппи, что вы попали в Афганистан под видом журналистки?

– Поппи! Поппи! Сюда! Скажите, какой из себя Зелгаи Махмуд?

– У вас было с собой оружие, Поппи?

– Вам нравится прозвище Лара Крофт?

– Вам было страшно, Поппи?

– Вы продолжите работать парикмахером, или теперь это для вас слишком скучно?

– Поппи, ваша мама говорит, что вы всегда были склонны к приключениям. Что планируете дальше? Может, приметесь за Хамас?

– Мартин, вы ожидали, что вас спасёт жена?

– Поппи, откуда вы знали, как действовать? И почему этого не знала Британская армия?

Супруги застыли, оглушённые, ошеломлённые. Поппи не могла вымолвить ни слова. Вспышки ослепили её, шум мешал думать. Она ощутила чью-то руку на своём плече; это оказалась рука майора Хелма. Он старался заставить Поппи подняться, но смотрел при этом на Мартина. Тон майора утратил своё высокомерие.

– Выведи её отсюда. Быстро, мать твою!

Поппи хотела сказать ему: «Как вы смеете так разговаривать с моим мужем!» Но это было бессмысленно, всё равно никто бы не услышал, и Мартину явно не терпелось поскорее уйти отсюда.

Майор Хелм стоял очень прямо, отведя назад плечи, как на параде. Казалось, он вот-вот взорвётся. Мартин с трудом сдержался, чтобы не сказать: «Я же вам говорил!» Он знал, весть о том, что всю операцию по спасению провела его жена, утаить невозможно. Об этом знали слишком многие в бастионе. Люди звонили домой, чтобы рассказать эту историю своим близким; те, в свою очередь, рассказывали своим друзьям, а те – своим близким, а те – своим друзьям… Поступок Поппи стал настоящей победой для всех, считавших себя слишком незначительными, чтобы изменить этот огромный мир. Поппи доказала – это возможно. Средства массовой информации не могли устоять, чтобы не рассказать её историю. Во всяком случае, так считал Мартин, и, как оказалось, он был прав.

Их проводили со сцены. Мартин, Энтони и Поппи оказались в узком коридоре между импровизированным конференц-залом и какими-то кабинетами. Гомон за дверью чуть поутих. Мартин повернулся к жене и расхохотался. Смех оказался заразительным, следом расхохоталась Поппи. С трудом держась на неверных ногах, оба сползли по стене и в свете флуоресцентных ламп хихикали, уткнувшись друг другу в волосы, отчасти из-за нервов, а отчасти потому, что ситуация и впрямь была уморительная.

Через плечо Мартина Поппи посмотрела в лицо Энтони. Тот не сводил с неё глаз, полных ненависти. Почему он так на неё смотрит? Ведь она же не сделала ничего плохого.

– Что? – спросила она, на миг перестав смеяться.

– Что? Что? – Его ноздри раздувались на каждом звуке «т».

О господи, опять он всё повторяет!

– Тони, вы случайно в прошлой жизни не были попугаем?

Поппи не знала, зачем это спросила. Может быть, хотела ещё больше рассмешить Мартина. Сработало – он забился чуть ли не в истерике, тогда как Энтони ещё больше рассвирепел. Поппи не ожидала такой тирады, не думала, что майор настолько гадкий.

– Вы, наверное, возомнили себя очень умной? Пообщались с друзьями-журналистами, да, Поппи? Вашу мать, вам кажется, это всё игрушки? – Он брызгал слюной, плевки летели в стену и в лицо Поппи.

Испуганная Поппи съёжилась, не зная, что делать дальше. Её раздражала манера Энтони обращаться с ней, как с ничтожеством, но они были на одной стороне, он, конечно, считался положительным персонажем.

– Вы и думать забыли, о чём мы договаривались в бастионе, да? Вам надо быть очень осторожной, Поппи Дэй. Вы ещё не знаете, с кем связались!

Истерический смех Мартина тут же стих. Рядовой схватил майора за лацкан.

– Она не знает, с кем связалась? Что вы имеете в виду? Если вы угрожаете моей жене, сэр, то это вам надо быть осторожным!

– Убери от меня свои руки, рядовой! – громко закричал Энтони. Мартин выпрямился. В нём боролось желание разобраться с Хелмом и осознание того, что этот человек – старший по званию. Нужно было действовать по ситуации. Мартин не мог позволить майору так разговаривать с женой; он никому не мог позволить так разговаривать с женой. Будь это любой другой тип, в любых других обстоятельствах, он бы ему задал. Но звание майора ставило Мартина перед сложной дилеммой.

От возмущения оба были вне себя. Лишь минуту назад пребывая в эйфории от радостного волнения, теперь Мартин был полон гнева и злобы. Майор Хелм по-прежнему таращился на Поппи, словно это она была во всём виновата, хотя никакой её вины здесь не было, она всего лишь хотела вернуть мужа домой. Поппи вспомнила, как люди на улице улыбались ей, махали руками. Почему майор не может быть таким, как они? Почему обращается с ней, словно с предательницей?

Услышав шум, полковник Блейкмор просунул голову в коридор.

– Всё в порядке? – спросил он у майора и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Они не разойдутся и не успокоятся, пока не зададут ей несколько вопросов. Или, по крайней мере, пока она не выступит перед ними. – Он обращался только к Хелму, словно та, о ком шла речь, здесь не присутствовала.

Подбоченившись, майор повернулся к Поппи.

– Ну, что же, вот вы и получили свои пятнадцать минут.

Мартин вновь рассвирепел. Можно подумать, Поппи нуждается в славе и всеобщем внимании! Она посмотрела на мужа.

– Что я им скажу, Март?

– Правду, малышка. Скажи им правду.

– Правду? – Майор подскочил.

Хорошо ещё, Поппи не стала развивать тему попугая.

– Она не может вот так пойти и рассказать им правду! Нас поднимут на смех! – И Хелм притих, накрыл ладонью подбородок, раздумывая, как с наименьшим уроном выйти из этой ситуации. – Хорошо, вы пойдёте туда и скажете им правду – в обтекаемой форме. Скажете, что глобальную операцию проводил спецназ, а ваше участие в ней было частью плана. Скажете, что всё получилось благодаря разведке, проводимой на местах после операции под прикрытием. Идёт?

Он разговаривал с ней, как со своими солдатами. Она сжалась, крепче взяла мужа за руку, и все пошли обратно к трибунам.

Стало потише, будто журналистам сделали выговор, и теперь они изо всех сил старались вести себя хорошо. По направленным на неё взглядам, авторучкам и жестам Поппи поняла – они хотят говорить с ней. Хорошо бы Мартин этого не заметил.

– Говорите с места, – скомандовал полковник. Казалось, миллионы рук взмыли в воздух, и раздались сотни криков: «Поппи! Сюда! Поппи!» Полковник сделал знак репортёру в первом ряду.

– Мартин, что вы почувствовали, когда армией спасения оказалась ваша жена?

Мартину показалось странным, что совершенно незнакомый человек обращается к нему по имени, как к старому другу. Удивительно, так много людей знали о его жизни всё, по крайней мере, о последнем периоде его жизни, а он о них совсем ничего не знал. Язык прилип ко нёбу; волнуясь сильнее, чем ожидал, Мартин промямлил:

– Когда дело касается Поппи, я ничему не удивляюсь. Она потрясающая.

Тут же раздался другой голос, заглушивший ответ Мартина:

– Поппи, Поппи! У вас были сведения о пленных? Кто-нибудь обсуждал при вас убийство Аарона Сазерби?

Поппи закусила губу.

– Я не так много знала. Только то, что сообщила мне армия… – Поппи неплохо усвоила свою партию. Майор Хелм мог бы ею гордиться.

Мартин почувствовал, что никого особенно не интересует ни его судьба, ни судьба Аарона; героиней была Поппи. Один быстрый вопрос к нему, и – фьють! – к предмету обсуждений. Мартин будто выступил на разогреве.

Толпа набросилась на неё и, хотя шумела потише, всё-таки была настроена нетерпеливо атаковать. Им нужна была история Поппи, чтобы покупались их газеты. Мартина не расстраивало, что он не соответствует этим требованиям, волновало другое – убит хороший человек, отец маленького мальчика, но материал о нём репортёров не волнует. Ещё Мартин беспокоился за Поппи, может быть, недовольную излишним вниманием к себе; её благополучие он всегда ставил превыше всего. Зависти он не чувствовал, только гордость и счастье снова оказаться в безопасности, снова оказаться дома.

Поппи не хотелось говорить об Аароне; судя по взглядам, которые метал на неё через всю трибуну майор Хелм, ему тоже не хотелось, чтобы она касалась этой темы. Она отвечала на вопросы так, как ей велели.

Макс Холман выделялся из толпы. Он не делал ничего особенного, чтобы сознательно выделяться, но, поскольку лицо Макса было знакомо Поппи, она видела его яснее, чем все остальные лица. Его широко распахнутые глаза блестели, всем своим видом он выражал неподдельный интерес. Поппи подумала, что теперь он, наверное, гордится знакомством с ней как преимуществом перед всей этой толпой. Он был уверен, что имеет право получить ответ на свой вопрос раньше всех остальных, потому что знал Майлза, ехал с Поппи в одном автобусе и представлял, через что ей пришлось пройти. Но она и подумать не могла, насколько хорошо он это представлял.

– Да, Макс? – Она решила ответить на его вопрос.

– Привет, Поппи. – Макс улыбнулся ей, как старой подруге. Поппи тоже рада была его видеть.

– Привет, Макс.

По-прежнему улыбаясь, он продолжал:

– Твоя история весьма необычна…

– Спасибо! – перебила Поппи; кто-то в толпе засмеялся.

– …но ведь это не безвозмездно, да?

Потеряв нить разговора, Поппи неуверенно поинтересовалась:

– Прости, я не…

– Что ты отдала, чтобы получить Мартина, Поппи? Ведь с точки зрения здравого смысла не может же такого быть, чтобы ты заявилась в дом безжалостного военного диктатора и приказала ему вернуть тебе мужа? А он вот так просто взял и согласился, потому что ты ему велела? Думаешь, мы поверим, будто он забился в угол, как щенок, и выполнил все твои требования без компромиссов, без сделок? Так не бывает, Поппи, это немыслимо. Поэтому я спрашиваю, что произошло? Что ты сделала? Что ты сделала ради спасения мужа?

Перед глазами Поппи встал образ Зелгаи. Она с абсолютной ясностью услышала его слова: «Ради всего святого, почему я должен в это поверить? С чего вы взяли, будто я собираюсь вам помогать? С чего взяли, будто у вас вообще есть право приезжать в мою страну и выдвигать какие-то требования?»

Эти слова Макс выплюнул ей в лицо, чуть ли не хихикая. Конечно, он целился не в Поппи. Он хотел попасть в Майлза, легендарного Майлза, получившего премию, прекрасного журналиста, прекрасного человека. Неужели Макс подумал, будто Майлза и Поппи связывает не только дружба? Неужели счёл, что она не любит своего мужа? Неужели её поступок не доказал обратного?

Комната поплыла перед глазами. Поппи не могла вдохнуть, ей казалось, что все взгляды устремлены на неё, все задержали дыхание, ожидая ответа. Кожа вспыхнула малиновым; стало жарко, но всё тело покрылось ледяной испариной. Поппи чувствовала, как шею щекочет борода, как в кожу впиваются отполированные ногти, как омерзительное дыхание портит воздух у её губ, и поняла, что теряет сознание. Последнее, что она услышала – крик мужа и тихое эхо:

– Хватит!

Очнулась она уже на заднем сиденье машины.

Мартин слышал, как бесцеремонный болван издевался над его женой. «Что он… Он просто отпустил твоего мужа, и всё? Так и было?» Совсем как майор, обвинял её в чём-то, пытался уличить во лжи. Кулаки Мартина сжались, налились кровью, и тут он увидел, что Поппи вот-вот упадёт в обморок.

Вдвоём с полковником они кое-как дотащили её до машины, которая ехала в лондонский отель. Мартин сидел на заднем сиденье рядом с Поппи. Рёбра ломило от боли, но он с радостью готов был терпеть эту боль, ведь он наконец ехал в родной город. Наконец-то домой.

Осмотревшись, Поппи обнаружила, что находится в шикарном легковом автомобиле, увидела кожаные сиденья и шофёра. Её голова лежала на плече Марта, он гладил её волосы. Наконец-то они могли хоть немного побыть вдвоём. Водитель держал при себе автомат М4 – значит, можно было пообщаться без страха быть услышанными тупорылым попугаем Энтони Хелмом, полковником Блейкмором, охранником, компаньоном, любым из миллиона журналистов или каким-нибудь доброжелателем. Ей было несказанно приятно быть рядом с любимым мужчиной, но она нервничала, волновалась.

Мысли прыгали с одной на другую. Как Макс Холман про это узнал? И узнал ли про это? Но, чёрт возьми, что-то он знал, вне всяких сомнений. Может быть, он тоже был знаком с настоящей Ниной Фолксток. Как он смотрел на Поппи! С презрительной ухмылочкой, от которой её затошнило, и она вновь почувствовала себя грязной.

– Я тебя люблю, Март. – Она хотела убедить Мартина – что бы она ни сделала, всё это ради него, ради любви.

Что-то в её голосе насторожило Мартина. Так неприятные новости подают в красивой упаковке, желая смягчить пилюлю. Эту тактику давно усвоили все, кто хочет разорвать отношения: «Дело не в тебе, дело во мне, я тебя никогда не забуду, но больше так не могу…» Можно подумать, если дело не в вас и если вас никогда не забудут, должно стать легче. Не станет. Всё равно вам будет паршиво, ничуть не менее паршиво.

Мартин так хорошо знал Поппи, знал все её настроения и интонации, что услышал в её голосе тот же трепет, что слышен при всех этих фразах. Его сердце сжалось, когда она сказала: «Я тебя люблю, Март». Он ждал следующего слова – «но…». Самая мысль об этом надрывала сердце; в голове началась паника, особенно сейчас, после всего пережитого, когда все чувства смешались. Если сейчас с её губ слетят жестокие слова, это будет, как сказал бы мерзкий тип на пресс-конференции, немыслимо.

Любовь Поппи Дэй была для Мартина как топливо; лишь мысль о ней заставляла каждое утро просыпаться с улыбкой на лице и с улыбкой засыпать каждый вечер. Не важно, что приносил ему день, – у Мартина была любовь Поппи Дэй, и, значит, всё становилось прекраснее. Она грела и оберегала, как защитный слой; у него была лишь она одна, и лишь она одна делала его счастливым, особенным, значимым.

У Поппи не было секретов от Мартина – ни одного, никогда. Они знали друг друга всю жизнь, и скрывать им было нечего. Он знал её вдоль и поперёк, как свои пять пальцев, она его – тоже. Поппи взрослела, и всё паршивое, что происходило в её жизни, всё, что творилось в её голове, было известно ему – ведь именно это делало её той, кем она была. Он никогда не смеялся над её фобиями и глупыми привычками – например, не выбрасывать крошечные обмылки, а собирать в один кусок, чтобы ещё раз вымыть руки. Он знал, что в детстве ей часто не хватало мыла, и страх быть грязной остался с ней навсегда. Так они и жили, ничего не скрывая друг от друга. До этой минуты. Он не знал, что с ней произошло, и мысль об этом её злила. В животе словно лежал тяжёлый камень, который Поппи всюду носила с собой, и невозможно было ни спать, ни есть. Она ничего не сказала ему – сомневалась, что хватит смелости; сама мысль об этом вызывала тошноту. Но как бы то ни было, а признаться во всём следовало.

Поппи старалась не думать об этом, старалась не вспоминать; так было легче, и она надеялась, что когда-нибудь воспоминания утихнут, и можно будет двигаться дальше. Но самой невыносимой была мысль, что кто-то узнает и сообщит Мартину. Чудовищную правду расскажет ему не она, а кто-то другой.

Машина в два счёта миновала набережную. Было радостно вновь вернуться в Лондон, по-настоящему радостно после всех этих передряг наконец оказаться в знакомом месте. Поппи взглянула на Мартина: широко-раскрытыми глазами он взволнованно смотрел на реку и здания, словно ребёнок, видевший всё это в первый раз. Она хотела поговорить с ним, серьёзно поговорить, но не нашла подходящей минуты.

Положив голову ему на плечо, Поппи отдыхала. Он гладил её по голове, пропускал сквозь пальцы шёлковые волосы. Сильнее всего он ощущал свою любовь к Поппи, когда она лежала рядом, спящая или полусонная. Ему нравилось чувствовать, что она под его надёжной защитой и, доверяя ему, может погрузиться в глубокий сон, зная, что Мартин рядом, и ей ничего не страшно. Поппи казалась ему маленькой и хрупкой; ему это нравилось.

Они подъехали к отелю. Мартину не терпелось добраться до комнаты и наконец уснуть; он был измучен. Пристально посмотрев на него, Поппи снова сморщила нос и лоб, будто собиралась сказать что-то очень важное, и, совсем немного помедлив, повторила:

– Я очень тебя люблю.

Мартин всё понял. Он ещё не знал, что именно понял, но Поппи явно собиралась сообщить ему что-то важное. Ещё он понял, что ему это не понравится.

Подходя к стойке регистрации, оба чувствовали себя не в своей тарелке – отель был такой роскошный! Над стойкой висела табличка в рамочке, обитой красным бархатом, гласившая: «Тариф». Поппи не могла поверить в увиденное, даже прищурилась, чтобы получше разглядеть цифры. Номер на двоих стоил почти пятьсот фунтов за ночь! За ночь! Был полулюкс за шестьсот фунтов. Это примерно составляло их месячную зарплату, вместе с рентой.

– Кто станет платить такие деньги?

В ответ Мартин лишь пожал плечами.

Да, комната, наверное, была хорошенькая. Но шестьсот фунтов за ночь в хорошенькой комнате? В голове не укладывалось!

Их повели по крошечному полосатому коридору – полосатыми были обои, полосатыми были ковры. Поппи понимала, что это элегантно, но у неё всё равно создалось впечатление, будто она идёт сквозь штрих-код. Номер оказался не полулюксом, но всё равно шикарным номером с отдельной гостиной и ванной, где хватало места для двоих. Когда портье вышел, они пробежались по комнате, хохоча и дурачась, открывая все двери, заглядывая в шкафчики, рассматривая крошечные мыльца и печеньица. Рванули в ванную, подёргали золотые краны, а потом рухнули на огромную кровать – любоваться видом на Гайд-парк.

Поппи положила голову на плечо Мартина. Он обвил жену руками. Как прекрасно, её мужчина рядом, он вернулся, она лежит в его объятиях, и им ничего больше не надо. К большему никто из них был пока не готов – по очень разным причинам.

Должно быть, они задремали, потому что час спустя их разбудил телефонный звонок.

Мартин мгновенно проснулся, и вместе с ним проснулось ощущение неловкости. Богатая обстановка была полной противоположностью того, что он видел в последнее время, и это вызывало невыносимый диссонанс. Всё равно что дать изголодавшемуся сливочный торт, когда он всей душой жаждет простого бульона, ложечку за ложечкой… Блеск новизны утратил свою привлекательность, и теперь Мартин ощущал себя не в своей тарелке. Ему ещё не приходилось бывать в такой обстановке, и, по правде говоря, ему здесь не нравилось. Да, номер был потрясающим, богато и изящно обставленным, но Мартин чувствовал себя незваным гостем. Ему казалось, в любое время кто-то может зайти и сказать: «Какого чёрта ты тут делаешь, Термит? А ну выметайся!»

Куда больше он был бы рад оказаться дома, в своей собственной кровати. Конечно, первые несколько минут здесь было весело, но он хотел домой, он очень хотел домой.

Они лежали на кровати; голова Поппи – по-прежнему на груди мужа. Он столько ночей, находясь вдали от жены, мечтал проснуться, держа её в объятиях… это было так прекрасно… Чёртов телефон не смолкал, и нужно было ответить.

Звонил Роб Гисби. Поппи расстроилась, что он испортил идиллию, но была рада услышать его голос.

– Никак не мог с вами связаться, Поппи. Куда вы опять пропали?

Поппи рассмеялась. Смешной старый Роб!

– Не могу сказать вам, Роб, никому не могу сказать.

– Поппи, вы женщина-загадка. Несносная, но всё-таки загадка.

– Это хорошо или плохо?

– Смотря кого спросить. Если спросите меня, я скажу – хорошо, но, конечно, это между нами.

– Конечно!

– А если спросите майора Энтони Хелма, получите совсем другой ответ.

– Ещё бы, спорю на что угодно! – Поппи вспомнились перекошенный рот майора и летящая над её головой слюна.

– Не провоцируйте меня вести этот диалог, Поппи, я и так достаточно пострадал из-за таких разговоров. Лучше слушайте, мне нужно увидеть вас обоих и обсудить следующие несколько дней, если вы не против.

– Конечно, мы будем рады вас видеть, Роб.

– Скажем, через час?

– Отлично, увидимся!

Поппи думала, Мартин захочет увидеть Роба… ничего подобного. Никакой радости у него эта перспектива не вызвала. По сути, он вообще не хотел общаться с сержантом. Поппи часто говорила о нём в таких восторженных выражениях, что Мартину становилось неловко. Человек старше его по возрасту и по званию, которого он никогда не видел, тесно общался с его женой. Поппи, судя по всему, обожала Роба, и, несмотря на весь платонизм их отношений, Мартин ревновал.

Ещё ему не понравилось, что Роб станет распоряжаться следующими несколькими днями его жизни. Мартин хотел сам быть себе господином, есть что захочет и когда захочет, спать в своей кровати, носить свою одежду и закрыть дверь своей квартиры для всех остальных. Он хотел побыть наедине с Поппи и не желал делить её ни с кем, какими бы милыми и доброжелательными они ни были.

Час спустя было уже поздно выражать своё мнение. Роб вошёл и покачал головой. Поппи было приятно – он снова вёл себя как отец, довольный, что видит её, но в шутку ворчащий.

– Заходите, заходите! Что скажете по этому поводу? – Поппи обвела рукой комнату.

– По-моему, вполне в вашем стиле.

– Вы совершенно правы! Думаю, мы скоро привыкнем к роскоши.

Поппи провела его в уголок, где на маленьком стуле сидел Мартин, с отрешённым видом изучающий обстановку. Поппи не могла понять по выражению лица, о чём он думает, и забеспокоилась. Прежде, до того как он попал в плен, она всегда могла понять его настроение, прочитать его мысли, но теперь они блуждали где-то, куда даже Поппи вход был закрыт.

– Март! – Мартин чуть подпрыгнул, услышав её голос. – Это Роб, о котором я тебе рассказывала…

Мартин поднялся, выпятил грудь, словно стоял по стойке смирно.

– Сэр…

Поппи не понравилось отношение Мартина к Робу. К тому Робу, что пил чай из их дешёвых чашек и сидел на диване в их маленькой квартирке, за которую Мартин ежемесячно платил. Ей стало неловко.

Роб не обратил внимания на поведение Мартина, шагнул вперёд, пожал ему руку.

– Рад наконец познакомиться, Мартин.

Тот покраснел.

– Приятно оказаться дома? – продолжал Роб.

– Не знаю. Я ещё не был дома, – ответил Мартин чуть агрессивно, с лёгкой обидой. Поппи наконец увидела происходящее с его точки зрения; его таскали по всему Лондону, заставляли подчиняться указаниям, в то время как он хотел поскорее оказаться дома, выпить пинту пива и немного расслабиться. Это понял и Роб, а потому не стал придавать значения тону Мартина.

– Думаю, всё это долго не продлится. Это уже слишком, да?

Мартин кивнул и опустил глаза; да, это было уже слишком. Поппи ощутила сильный прилив нежности к любимому мужчине, который в эту минуту напомнил ей маленького друга, с которым они играли на детской площадке. Мартин посмотрел на Роба.

– Простите, сэр.

Роб положил руку ему на локоть.

– Тебе не за что просить прощения, сынок. Ты многое прошёл. И называй меня Роб.

Март шмыгнул носом и уставился на ковёр. Поппи ощутила странное чувство: с одной стороны, ей было приятно, что Роб успокаивает её мужа, но, когда он назвал Мартина «сынок», она чуть-чуть заревновала. Может быть, она не такая уж и особенная для Роба, может быть, он всех считает своими детьми.

Поппи заварила крепкий чай в изящных чашечках с золотым ободком. Сидя на краю высоко взбитых подушек, они пили чай из дорогих фарфоровых чашек и любовались видом на парк, словно три пожилые леди. Словно в фильме «Как важно быть серьёзным»; эта мысль рассмешила Поппи. Они говорили о какой-то чепухе, по сути, ни о чём – о «Шпорах», погоде, ценах на номера. Они молчали о плене Мартина, приключениях Поппи, душевной боли, будущем… разговор был простым и лёгким. Они провели прекрасный час, словно со старым другом.

– Да, по поводу следующих дней, – сказал Роб, возвращая их в настоящее. – Завтра будет пресс-конференция в резиденции правительства. Справитесь?

Оба кивнули.

– Потом министр иностранных дел приглашает вас и полковника Блейкмора на обед.

Они снова кивнули, чувствуя себя заложниками министерства обороны.

Глубоко вздохнув, Роб продолжал:

– Чуть ли не все газеты и агентства новостей присылают вам запросы на интервью. Опасность вот какая – если вы не расскажете им свою историю, они придумают свою, и мы не сможем держать ситуацию под контролем, когда дело дойдёт до публикации. У вас большой выбор; в любом случае, мы всегда поможем и поддержим. Например, вы можете подготовить рассказ, который мы распространим, а кто-нибудь из наших заполнит пропуски; можем попросить кого-нибудь из пресс-службы взять у вас интервью, и тоже его распространим…

Остальные варианты Поппи рассматривать не хотела; она уже была поглощена собственной идеей.

– А Майлз может это сделать?

Мартин посмотрел на неё.

– Майлз? Что сделать?

– Взять у нас интервью! Я не хочу говорить с незнакомцами, а с ним пообщаться буду рада. Тебе он тоже понравится, Март. Наша история – и его история тоже, во всяком случае, отчасти.

– А он захочет? – поинтересовался Роб.

– Не знаю, я у него спрошу.

Мартин снова почувствовал себя не у дел, но вынужден был признать, что после общения с Робом ему стало легче. Хороший мужчина, Поппи была права. Но, как бы Мартин ни пытался расслабиться, он постоянно вспоминал, что делал неделю назад в это же самое время; как ни странно, он видел сам себя, будто персонажа книги или фильма. Словно какого-то другого небритого пленника в традиционной афганской одежде. Это был кто-то другой, не Мартин.

Следующий день был распланирован. Мартин смирился со своей судьбой и на всех конференциях кивал в нужных местах. К концу дня слова, наподобие «Уайтхолл», привычно слетали с их языков. Они прошли столько всего странного, невообразимого, что ланч с министром иностранных дел уже совершенно не удивлял.

В тот вечер оба провалились в глубокий сон и проспали всю ночь, допоздна, что было им несвойственно. Они были измотаны – виной тому загруженный мозг и нечистая совесть.

Мартин проснулся с неясным, смутным ощущением, тяжело дыша, не понимая, где находится. Лишь спустя несколько минут он осознал, что в Лондоне, ему ничего не угрожает, и рядом – Поппи. Он решил посмотреть футбол, полагая, что привычное, повседневное занятие поможет ему побыстрее приспособиться к нормальной жизни, но не сработало. Томясь в заключении, он до смерти хотел увидеть хоть один матч; теперь его нимало не интересовало то, что он видел и слышал. Это казалось мелким, незначительным. Можно ли с восторгом наблюдать, как мячик пинают по траве, зная, что Аарон убит, и жизнь стала полным дерьмом? Всё изменилось; теперь значимым стало другое, отнюдь не чёртов футбол, раньше занимавший огромное место в жизни Мартина; поэтому такие мысли его смутили.

Видя нервное пробуждение Мартина и его задумчивое выражение лица, Поппи поняла – что-то не так. Вот теперь всё начало разваливаться. Она заметила, что он не стал смотреть новости, его больше не интересовало, что происходит в мире, особенно в той его части, откуда он только что вернулся. Он мог воспринимать лишь простые, нестрашные передачи, не напоминавшие о пережитом. Поппи села рядом на кровати, стала смотреть матч.

– Что с нами будет, Поппи? – Мартин по-прежнему не отрывал глаз от телевизора, будто надеялся, что из экрана выпрыгнет ответ.

Она погладила руку Мартина, но он тут же её отдёрнул. Поппи не знала, осознанно ли он это сделал; внутри у неё всё сжалось.

– Ты о чём?

– О том, что с нами будет. Что будет со мной, когда мы снова окажемся в реальном мире?

Поппи не знала, как ответить.

– Мы вернёмся домой и постепенно будем привыкать жить как прежде. Мы научимся жить как прежде. Только верь, я всегда буду рядом с тобой, и вместе мы справимся…

Он повернулся к ней и, прежде чем заговорить, некоторое время не отрывал от неё взгляда.

– Я не помню, как было прежде, Поппи.

Тогда она расплакалась – внезапно, шумно. Его слова были слишком печальны. Она знала, что он прошёл через слишком многое, она никогда не сможет понять его, унять эту боль чашкой чая и парой хороших анекдотов. Она знала, потому что чувствовала ту же боль.

– Почему ты плачешь? – В его голосе зазвучали злые нотки.

Поппи читала между строк: «Почему ты плачешь? У тебя нет права плакать, это меня взяли в заложники, это надо мной издевались, это я видел, как убили моего друга, это мне снятся кошмары». Она как раз собиралась ответить, когда Мартин выпалил:

– Ради всего святого, замолчи, Поппи Дэй, перестань плакать! Не втягивай меня в чёртову пантомиму! Я торчу тут в дорогущем отеле, не могу даже из комнаты выйти, у меня голова кругом, а ты сидишь тут и плачешь, будто это ты прошла всё дерьмо. Нет, Поппи, не ты, а я! Только я это помню, я один! – Он уже кричал. – Я торчал на пресс-конференциях, как запасной винтик, я распивал чаи с тобой и твоим приятелем, когда у меня кружилась голова, и я сыт всем этим по горло! Я видел, как ему отрезали голову, Поппи, они, чёрт побери, отрезали ему голову, и она упала на землю, и, я Богом клянусь, прежде чем они резанули ему по шее, прежде чем поднесли лезвие к его горлу, он смотрел на меня! Он смотрел прямо на меня, будто просил о помощи, но я не мог ему помочь, я ничего не мог сделать, и они убили его, Поппи, они, чёрт возьми, убили его!

Поппи обняла его, и оба плакали горькими, не приносящими утешения слезами; плакали о том, что потеряли навсегда. Она почувствовала, что пришло время всё рассказать. Март ошибался, у неё было право плакать. Ей тоже выпало немало дерьма. Нужно было продумать речь, но Поппи не продумала. Сквозь слёзы она пробормотала так невнятно, что нельзя было разобрать и половины:

– Март, больно не только тебе! Помоги мне, Март, помоги мне, и мы вместе поможем друг другу. Я не справлюсь без тебя. Пожалуйста, Март, пусть ничего этого не случится, пусть уйдёт эта сцена. Не дай никому дотронуться до меня, не дай никому приблизиться ко мне. Пожалуйста, Март!

Она готова была метаться по комнате. Нервы были на пределе, отчего Мартин забеспокоился ещё сильнее; напряжение сочилось из всех пор. Он сжал её локти, и, несмотря на весь гнев, на всю тревогу, почувствовал, как слабы его руки; сила покинула их. Он хотел сделать Поппи больно, потому что она причиняла ему самую страшную боль – не словами, а тем, что за ними скрывалось. Он хотел сделать Поппи больно, потому что был зол и сбит с толку; сердце колотилось, дыхание сбилось с ритма, но, конечно, Мартин не сделал ей больно – не потому что был слишком слаб, а потому что ни за что и никогда не смог бы причинить ей боль. Он любил Поппи.

Её неразборчивый лепет пугал. Мартин заглянул ей в глаза.

– Расскажи мне, Поппи, расскажи мне всё, – прошипел он сквозь сжатые зубы. Злой взгляд, злой голос – она никогда не видела мужа таким.

Она вся сжалась, словно из неё выкачали воздух; голова тяжело повисла на безвольной шее. Волосы упали на лицо. Поппи не могла и не хотела смотреть на Мартина. Может быть, не глядя на него, говорить будет легче? Он всё понял.

– Расскажи мне, Поппи, пожалуйста, – сказал он уже мягче. Он знал, что нет смысла давить на неё; пугать её он не хотел. С минуту оба помолчали, она собиралась с силами, он готовился услышать её рассказ – во всяком случае, так ему казалось.

Когда она наконец заговорила, её голос прозвучал очень тихо. Мартин задержал дыхание, чтобы услышать хоть что-то. Её тело обмякло, как у тряпичной куклы, она подалась вперёд.

– У меня не было никакого плана, Март. Я ничего не продумала, не знала, чего ожидать. Я не знала, что может произойти. Я просто хотела тебя вернуть. Я так испугалась, что никто тебя не ищет, и я знала – если бы на твоём месте была я, ты бы тоже меня спас… – Слёзы мешали говорить, стекали по носу. Поппи не пыталась их вытереть.

Он прижал её к себе. Она по-прежнему не поднимала головы, и он не разжимал объятий.

– Да, малышка, ты права. Я бы тоже тебя спас.

Он прижал её к себе ещё крепче, вдавил её лицо себе в грудь, но ей было не больно. Хотелось чувствовать его как можно ближе, ведь только в его объятиях она была в безопасности. Но нужно было рассказывать дальше, если она сейчас замолчит, то потом не сможет снова начать этот разговор.

– Я всем рассказываю, какая я умная, Март…

– Потому что ты умная, солнышко.

Разрыдавшись ещё громче, она покачала головой.

– Нет, нет, никакая я не умная, я больше не буду считать себя умной, потому что я вообще ничего не продумала, а надо было продумать. Кто полезет в самолёт и полетит в Афганистан, имея при себе только блокнот и пачку мятных «Поло»? Это было так глупо!

– Вовсе не глупо! Просто ты хотела побыстрее добраться до меня и в спешке ни о чём не задумывалась. Но сам факт, что ты добралась туда с одним блокнотом и осталась в живых, уже доказывает, какая ты умничка, Поппи Дэй. Взрослые люди, обученные солдаты не всегда могут забраться так далеко и выжить, а ты смогла.

Мартин чувствовал огромное облегчение. Он думал, сейчас Поппи скажет, что отправляться туда не стоило. Он думал, что на неё подействовали критика и резкие выражения майора Хелма… теперь он чувствовал облегчение, потому что знал – с этим он справится. Ничего страшного не случилось, просто его милая Поппи перенервничала, накрутила себя, конечно, после такого ужаса. Он справится… у них всё наладится…

Поппи злилась, почему Мартин с ней такой милый, когда она собирается сказать ему страшную правду?

– Я не продумала, как забрать тебя домой, как добиться твоего освобождения. Они могли убить меня, Март. Могли затащить нас с Майлзом глубоко в пустыню и убить, и винить в этом было бы некого, кроме меня одной. Я подвергала и себя, и тебя чудовищной опасности – это было так глупо!

– …но они тебя не убили, Поппи Дэй. Ты здесь, ты в безопасности, мы можем жить дальше, как прежде. Даже не как прежде, а лучше, потому что ты совершила этот смелый, потрясающий поступок ради меня. Я и раньше знал, что ты меня любишь, но теперь! Чёрт возьми, Поппи, сколько мужей могут похвастаться тем же самым, сколько жён совершили для них нечто необыкновенное? Ну? Сколько?

– …Я тебя предала.

– Нет, нет, Поппи, ты совсем меня не предала, совсем…

– Нет, я тебя предала, Март.

– …не говорит так, пожалуйста, Поппи, ты никак не могла меня предать. Ты чудесная, и я люблю тебя, я так тебя люблю…

– Никакая я не чудесная; ты не знаешь, что я сделала.

Весь мир остановился. Время замерло, и Мартин не мог дышать. Чувствуя, как кровь стучит в висках, он ждал, ждал, когда Поппи снова заговорит, ждал, когда она скажет ему страшную новость, от которой он, казалось, ускользнул, увернулся. Нет, она всего лишь затаилась на время и теперь готовилась напрыгнуть на него всей тяжестью. Мартин смотрел, как слёзы бегут по прекрасному лицу Поппи, словно линзой увеличивая веснушки. Пальцы дрожали от желания стереть эти слёзы. Оба молчали, надеясь сменить направление разговора, но не зная его координат. Когда Поппи наконец заговорила, Мартин вновь вынужден был прислушаться, чтобы разобрать её голос. Она была точь-в-точь как Поппи Дэй на детской площадке, та Поппи Дэй, которую он готов был защищать от всего мира, даже от Джеки Синклер. Он услышал уже не голос Поппи, а свой собственный голос:

– Что же ты сделала?

Она подняла голову и посмотрела мужу в глаза. Поппи пыталась подобрать слова, чтобы рассказать ему, что другой мужчина касался её кожи, целовал её шею, видел её обнажённой. Сердце готово было разорваться пополам от невыносимой боли – и ту же боль Поппи должна была причинить.

– Март… Март…

Мартин слышал своё имя, и ему казалось, что она пытается убедить его в чём-то, умоляет понять, но он не понимал, потому что она так ничего и не рассказала. Он вновь повторил ту же фразу – словарный запас иссяк, и не было сил думать о том, как сформулировать свои мысли.

– Расскажи мне всё, Поппи, расскажи мне сейчас.

Поппи знала, что говорить придётся; невысказанная тайна разрушала их обоих изнутри. Медленно выдохнув, Поппи внезапно перестала плакать, будто выключила кран. Её голос прозвучал спокойно и уверенно.

– Я не хотела этого делать, Март. Я хочу, чтобы ты знал – у меня не было выбора, у меня совсем не было выбора. И ещё я хочу сказать тебе, что я очень сильно тебя люблю, всегда любила и всегда буду любить. В моей жизни есть только ты, ты всегда был и всегда будешь единственным, ты это знаешь, правда?

Мартин пытался угадать, что же дальше. «Но я изменилась и хочу свободы»? «Побывав в путешествии и пережив приключение, теперь я хочу большего, поэтому ухожу от тебя»? Сердце подскочило к горлу в ожидании вероятных страхов. Он не отрывал глаз от её дрожащих губ, ожидая, когда с них сорвутся слова, призванные разорвать его пополам.

То, что он услышал, разорвало его пополам, хотя он ожидал услышать совсем не это. Он смотрел на неё, хотя его глаза сузились, вот-вот готовые закрыться, рот изогнулся в плачущую гримасу – он ждал, когда же слова вырвутся, когда же они причинят ему боль. Долго ждать себя Поппи не заставила.

– Зелгаи приказал мне провести с ним ночь. За это он освободил тебя и меня.

Её голос был дрожащим, надломленным. Раньше она никогда не говорила таким голосом, теперь же он вышел сдавленным, потому что каждый мускул тела напрягся от страха и отвращения.

В голове Мартина закружились вопросы, глупые, наивные, лишённые всякой логики вопросы, которые он не в силах был удержать.

– Ты провела с ним ночь? Где? Что ты делала? Где был я? Он тебя трогал?

Он выпаливал вопросы один за другим. Поппи знала, что он ещё не понял всей правды, факты не укладываются у него в голове, не обретают чудовищный смысл.

Поппи решила сама всё ему объяснить, желая взять на себя тяжёлый труд медленно описывать каждую подробность, громко и отчётливо – так было бы легче, чем отвечать на один вопрос за другим, вытаскивая каждое слово, как клещами.

– Когда мы остались в кабинете, Майлза увели, и я подумала, что его хотят убить. Зелгаи сказал мне, что ты в доме и что он готов отпустить тебя на свободу. Я была так счастлива, Март, так благодарна, я даже сказала ему – спасибо! Но всё это оказалось уловкой, он хотел увидеть, как я обрадуюсь, а потом сказал, что, если я с ним не пересплю, он убьёт нас обоих. Он описал мне в подробностях… это было… ужасно, кошмарно, сама мысль об этом пугала до смерти. У меня не было выбора… вот почему я такая глупая – потому что вошла в его дом, наивно полагая, будто смогу воззвать к его человеческим качествам. Он заставил меня заняться с ним сексом, Март! Ты же знаешь, я ненавижу, когда ко мне прикасаются. Он прикасался ко мне, и я до сих пор кожей чувствую его мерзкую бороду, сколько бы ни мылась, до сих пор ощущаю его дыхание, прежде чем уснуть. Такой мерзости я не могла себе даже представить, Март, но я не представила, это всё случилось в самом деле! Это случилось со мной!

Она уже кричала, она говорила так быстро, что невозможно было разобрать слова. Мартин смотрел на неё, обхватив себя руками, слёзы стекали по его лицу. Он был сейчас похож на маленького мальчика, которого она знала когда-то. Ей хотелось, чтобы он обнял её, прижал к себе, сказал, что всё позади, что он заберёт её домой, и они начнут всё сначала… Но он этого не сделал.

Мартин слышал её речь, но она ничего не значила, словно он смотрел телевизор, где слова шли вразнобой с изображением, и пытался связать всё воедино. Поппи говорила слишком быстро. Лишь две фразы кружили в воспалённом мозгу: «Он сказал мне, что ты в доме» и «Он заставил меня заняться с ним сексом».

Этого было достаточно.

Мартин мысленно вернулся в день своего освобождения. Он задремал, лёжа на матрасе, но тут дверь открылась, и вошёл старый друг Манч Ю. Мартин, конечно, был рад видеть его; он всегда был рад видеть человека, относившегося к нему дружелюбно. Он знал, что никогда не забудет этой доброты, столь отличной от отношения остальных.

Манч Ю сиял от счастья. Мартин сразу понял, что он принёс ему что-то необычное или хочет сообщить важную новость, во всяком случае, попытаться сообщить. Охранник склонился над ним, пожалуй, слишком низко – представления о личном пространстве он не имел – и сказал:

– Дэвид Бэкхем.

Мартин кивнул.

– Да, Дэвид Бэкхем!

Он знал, что эти слова могут означать кого угодно: солдата, белого человека, футболиста, англичанина, всех ассоциативно связанных. Но теперь ему вспомнились следующие слова.

– Виктория Бэкхем! – воскликнул Манч Ю, указывая на потолок. Не понимая, что ему хотят сказать, Мартин на автомате повторил:

– Да, Виктория Бэкхем!

Манч Ю запрыгал вверх-вниз, взволнованный.

– Виктория Бэкхем! Виктория Бэкхем! – Он показывал на стену и на окно. Мартин улыбнулся и кивнул. Манч Ю, казалось, был доволен таким ответом. Но то, что он пытался донести, стало понятно лишь теперь. Охранник пытался объяснить, что в доме жена Дэвида Бэкхема, а поскольку Дэвидом Бэкхемом он называл Мартина, то пришла совсем не Виктория, а жена Мартина, его Поппи Дэй. Их разделяли несколько кирпичей, несколько метров, и он не знал. Он не знал, что она…

Поппи и Мартина с детства окружали разговоры о сексе; её мама без конца развлекалась со своими бойфрендами, которых могла удержать рядом хоть на пять минут; мальчишки в школе вечно болтали об этом, хвастались, кто-то даже пробовал. Но Поппи и Мартин придерживались пуританских взглядов. Они были созданы друг для друга, и только друг для друга – никакого снисхождения! Больше ни одна рука не могла коснуться его кожи. Больше ни одни глаза не могли увидеть её обнажённой. Так они решили, и за это тоже ценили друг друга.

День, когда Поппи стала женой Мартина, стал в его жизни переломным. Стоя на ступенях рядом с Кортни и её выводком, он смотрел на мать и отца, которые взирали на сына из толпы, не желая подойти ближе. Кислое выражение лица и искривлённый рот матери дали ему понять, что она не в восторге ни от праздника, ни от невесты. Мартину было плевать, семейная жизнь родителей была ему известна вдоль и поперёк. У них с Поппи всё было по-другому, всё было необыкновенно. Он чувствовал несказанную радость, держа руку этой девушки, которая теперь была не просто его подружкой, даже не его невестой – женой.

Значит, пока он, избитый, лежал в заточении на кровати, его жена под той же самой крышей, в нескольких метрах от него, занималась сексом с человеком, который держал его в плену, с человеком, который разрушил его жизнь, с человеком, убившим папу маленького Джоэля.

Слёзы текли по лицу Мартина. Он никогда не плакал так горько, так отчаянно. «Нет, нет…» – стонал он, словно короткое слово могло всё изменить, могло всё стереть из его памяти. Никакая пережитая боль не могла сравниться с острой болью, которую причинили ему её слова. Они с Поппи были созданы только друг для друга; это было священно, неприкосновенно.

Она попыталась коснуться его руки. Он вздрогнул и дёрнулся, словно испугавшись мысли о том, что их руки могут соприкоснуться. В животе у Поппи сжалось, и она с трудом поборола тошноту. Она пыталась поговорить с Мартином, пыталась обратить на себя его внимание.

– Я сделала это ради тебя, Март. Я сделала это ради нас. Я изо всех сил тянула за нашу ниточку, но ничего не случилось. Я старалась, Март, я очень старалась, я тянула и тянула, но ты не пришёл! Я хотела вернуть тебя домой, и мне пришлось заплатить эту цену. Я расплатилась, Март, я до сих пор расплачиваюсь! Март, пожалуйста, поговори со мной, малыш!

Он рассмеялся. Поппи не знала, что делать, как себя вести. Он снова вспомнил Манча Ю и его слова, тогда не имевшие смысла, но теперь ставшие кристально ясными – охранники всё знали! Мартин лежал там, а его жена – в соседней комнате с этим уродом… его собственная, чёрт побери, жена! Мартин смеялся, потому что это было чудовищно, и, если бы он не смеялся, он бы неизвестно что сделал. Он вспомнил, как она пришла к нему утром. Он думал, что это мечта, это ангел, это его прекрасная Поппи Дэй, а она пришла к нему прямо из постели, где только что… только что…

Мартин метался по комнате, как безумный, не обращая внимания на боль в рёбрах и сломанном пальце, сгребая всё своё имущество и швыряя в сумку, обуваясь. Поппи пыталась схватить его за руку, пыталась остановить, но он издал звук, не просто похожий на вой – настоящий вой! Поппи вновь съёжилась, сидя на кровати. Мартин ушёл, плача и бормоча, словно сумасшедший. Это было горько и страшно.

Поппи не знала, как долго просидела в номере за шестьсот фунтов после того, как Мартин его покинул. Часа два, наверное. Снова и снова она задавала себе один и тот же вопрос: что она наделала? Она пыталась спасти Мартина, потому что любила больше жизни, она сделала всё возможное, потому что у неё не было выбора; она хотела вернуть мужу свободу, и вот теперь потеряла его. Она ничего не добилась, она всё разрушила. Как поэтично, иронично и грустно…

Мартин поймал такси и рухнул на сиденье, тяжело дыша и пытаясь сдержать никогда прежде не испытанную ярость.

Звонок вывел Поппи из оцепенения. Она метнулась к телефону, думая, что это Мартин, надеясь, что это Мартин… Но нет.

– Машина готова и ждёт вас, мадам, спускайтесь!

– Ой, Роб… – Она рыдала в трубку, и слов было не нужно. Несколько секунд спустя Роб уже стоял в комнате, при полном параде, готовый к важному мероприятию. Поппи сидела на кровати в одной ночной рубашке, ненакрашенная, с мокрыми волосами, и слёзы текли по её лицу.

– Он ушёл…

Роб присел на край кровати. Он не стал ругаться, не стал напоминать, что надо собираться на пресс-конференцию. Не важно, что через час ожидается встреча с пресс-секретарём. Обо всём этом Роб говорить не стал. Он медленно выдохнул, словно времени у них было полным-полно, снял берет, пальцами взъерошил волосы.

– Он вернётся, Поппи, рано или поздно.

– Что значит – рано или поздно?

Роб не стал ей врать, не стал нести чушь, которая могла ненадолго успокоить Поппи. Он решил быть с ней честным – как всегда.

– Не знаю, милая, но думаю, что вернётся. Ни вы, ни я не можем представить себе, через что ему пришлось пройти. Многие люди прошли через то же самое и вернулись совсем другими, если вообще вернулись.

Поппи поняла, что он говорит об Аароне.

– Понимаете, в чём дело, Поппи, Мартин запутался не меньше вашего. Нелегко будет справиться со всем этим. Он должен сам во всём разобраться, и он разберётся, рано или поздно.

– Опять вы со своим «рано или поздно»!

– Боюсь, что ничего лучше предложить не смогу.

Поппи высоко ценила его поддержку, но не видела никакой надежды, никакого света в конце тоннеля. Поппи видела лишь чёрную дыру, и всё, во что она верила, всё, на что возлагала надежды, проваливалось в эту дыру.

Мартин ехал в такси, отчаянно ломая руки. Мышцы сжались, в глазах стоял туман. Ему нужно было уйти из этой комнаты, уйти от Поппи. Мартин чувствовал ярость и боль. У него отняли самое дорогое, единственное, во что он верил. Они с Поппи всегда были тандемом, маленьким клубом, куда не пускали посторонних. Они жили в непроницаемом пузыре, которого нельзя было коснуться, нельзя было разрушить… Мартин и Поппи Дэй…

Она была единственной во всём мире, кому он мог доверять. Он был уверен, что может предсказать её поведение в любой ситуации, в любой мыслимой ситуации; предсказать, что Поппи скажет, что сделает, как будет себя чувствовать… он хорошо знал её. Во всяком случае, так он думал.

Он и представить себе не мог, чтобы она… Внутренний голос напомнил Мартину, что у неё не было выбора, стоял вопрос о выживании; Мартин, конечно, поверил. Он не мог не поверить. Невозможно было представить ситуацию, в которой оказалась Поппи, но Мартин всё равно злился. Почему она оказалась в такой ситуации? Почему не вела себя осторожнее? Не взяла с собой ещё кого-нибудь? Поппи могла сделать всё что угодно… но она этого не сделала, не уберегла себя. Не будь она такой упёртой и нетерпеливой…

Перед ним встала чудовищная дилемма. Всё, что он любил в Поппи – твёрдость, сила воли, способность добиваться своего, каким бы ни было это «своё» – теперь злили больше всего. Он готов был кричать: «Чем ты думала, чёрт тебя побери?» Но вместе с тем он чувствовал себя последней сволочью, ведь Поппи сделала это ради него, ради их любви… и всё же, если быть стопроцентно честным, после этого он стал немного иначе смотреть на неё, не совсем иначе, но всё-таки его отношение немного изменилось. Мартин не мог примириться с тем, что Поппи нарушила их правило, хотела она того или нет. Разорвалась их духовная связь, и он не знал, как её восстановить, если она вообще была восстановима.

Роб сделал все необходимые звонки, чтобы отменить встречу. Всё равно ничего бы не вышло – Мартин сбежал и не желал говорить со своей женой, которая так и сидела в ночной рубашке, сморкаясь в туалетную бумагу «Андрекс». Все ожидали увидеть совсем не такую Лару Крофт, верно? Лара Крофт не перенесла удара.

Поппи мучило чувство вины. Зачем, чёрт возьми, она всё это сделала? Безрассудный, и, как выяснилось, бессмысленный поступок; пытаясь освободить и уберечь их любовь, Поппи уничтожила её, уничтожила их обоих.

Роб побыл с ней пару часов. Она была благодарна ему за поддержку. Хорошо бы он навсегда остался в их жизни. Поппи приятно было общаться с такими людьми.

Он предложил ей отправиться на прогулку или пойти наконец домой – всё лучше, чем сидеть и страдать в номере за шестьсот фунтов, разглядывая обои, пусть даже очень красивые. Конечно, Роб был прав; именно это она и хотела сделать. В мире было только одно место, куда её тянуло.

Идти по тропинке к «Непопулярке» было чудесно. Ещё не вернуться домой, но оказаться совсем рядом с домом. Поппи надеялась, что повседневные дела быстрее вернут её к нормальной жизни… ну, хорошо, к подобию нормальной жизни.

Дверь открыла Бисма; при виде Поппи она заметно вздрогнула. Прежде дочь мистера Вирсвами всегда встречала её широкой открытой улыбкой, а теперь поджала губы, неохотно приветствуя политического агитатора, чьи фотографии печатались во всех газетах. Такой приём поразил Поппи. Наверное, так ей и придётся теперь жить – все, кто раньше её любил, теперь объявят бойкот. Сколько ещё придётся расплачиваться за свой поступок?

– Привет, Бисма, как дела?

Девушка кивнула, опустив глаза. Поппи решила избавить её от неловкости общения.

– Ну, ладно… – сказала она, уже идя по коридору. Чувствуя спиной взгляд прекрасных глаз Бисмы, Поппи думала, что видит эта девушка?

Стоя в дверном проёме, Поппи смотрела на бабушку, которая с их последней встречи ничуть не изменилась. Поппи вспомнила, каких надежд была исполнена, покидая эту комнату меньше двух недель назад. Как же всё поменялось за считаные дни… теперь душа Поппи саднила, а вера в лучшее разлетелась в клочья. Поппи представляла себе, как, торжествуя, вернётся к Доротее, но вместо радости чувствовала лишь опустошённость и тоску. Вновь увидеть Доротею было несказанным облегчением.

Вроде бы Поппи не ожидала увидеть ничего особенного. Вряд ли бабушка сделала бы пирсинг в носу или научилась жонглировать огнём, но Поппи казалось, что они не виделись очень долго, достаточно долго, чтобы произошли перемены. Однако перемен не произошло – перед ней по-прежнему была её любимая бабушка, которая сидела в своей комнатке, закутавшись в кофту, и смотрела паршивое кулинарное шоу, слишком громко включив звук. Внучка пристально разглядывала бабушку, думая, что остаётся незамеченной, но внезапно старушка повернулась к ней и поинтересовалась:

– Ты заходить будешь или как?

Оставив без внимания ворчливый тон, Поппи чмокнула Доротею в макушку и села рядом на пластмассовый стульчик.

– Что ты смотришь?

– Всё что угодно, Поппи. Я смотрю всё что угодно, любую чепуху, лишь бы время убить.

– Я скучала по тебе, бабуль. – Держа Доротею за руку, Поппи смотрела, как под её пальцем морщится кожа старушки и не сразу распрямляется, словно скомканная бумага.

– Конечно, ты скучала, милая, приходить сюда и торчать со мной в этой паршивой комнатке ведь так приятно!

– Я обожаю тут бывать. Я тебя люблю. Ты – всё, что у меня есть.

– Ты привезла его сюда? – Доротея пресекла все сантименты, решив сразу говорить по делу.

– Да… привезла… – Поппи хотела заплакать, но не стала. К чему слёзы? Бабушке ведь не расскажешь, какую цену пришлось заплатить и что ушло безвозвратно.

Стоя в дверях, Натан ждал, пока его представят Поппи. Они улыбнулись друг другу. Но, к их обоюдному шоку, Доротея сказала:

– Дай нам поговорить, Нат… – И вновь повернулась к Поппи. – Всё показали по телевизору. Я сказала миссис Хардвик, что это моя девочка, это моя Поппи Дэй. Его спасли не какие-то там несчастные спецсолдаты, а моя Поппи Дэй. Она сказала, чтобы я заткнулась и не болтала не пойми чего, вот старая корова! Я же всё поняла. Это сделала ты, да, Поппи Дэй, совсем как мы договорились – полетела туда и вытащила его оттуда, правда?

– Да, бабушка, ты права, это миссис Хардвик не знает, о чём болтает. Я отправилась туда и спасла его.

– И маму с собой взяла?

– Маму? Хм… нет.

– Она тут мне написала, ну, ты знаешь. Сказала, о нём как следует заботятся, и, если я захочу, мне пришлют фотографию, но я не стала просить. Всё равно плохо вижу.

– Кто? Мама? Про кого она тебе писала – про Марта?

– Нет, Поппи! Чем ты слушаешь? Мама Симона, его новая мама. Она обещала прислать мне его фотографию, но я не ответила. Никакого в этом толку, мне ведь не разрешили бы держать её у себя.

– Как же мама решилась его отдать в другую семью? – Поппи стало интересно, она хотела ухватить хоть немного информации, прежде чем та выскользнет из сети; разузнать хоть что-нибудь, что угодно о своём паршивом детстве.

– Она ничего о нём не знала, никто не знал.

Поппи вздохнула. Снова тупик, снова тоска.

– Понимаю.

– А зачем ей знать? Я ей не рассказывала. Я никому не рассказывала, даже Уолли. Может, он и слышал сплетни, но ему было наплевать на них, лишь бы его накормили и оставили в покое. Его отец был из Сент-Люсии, и он сиял мне, Поппи, как яркая звезда среди нашего скучного мира. С ним я чувствовала себя необыкновенной. Наш малыш стал моей тайной, моей чудесной маленькой тайной. Мой Симон, мой чудный мальчик, мой прекрасный малыш. «Эта Доротея испорчена; мы вышлем её из дома, на целый год, мы ей даже писать не будем, не спросим, хочет ли она домой, или её сердце разрывается от горя, а когда она вернётся, ни слова об этом не скажем!» Вот так решил мой папочка; я до сих пор слышу его слова. Целый год, Поппи Дэй, целый год. Он тянулся целую вечность. Никто не приехал меня спасать, а ведь я была всего-навсего в Баттерси, ни в каком не в Афганистане. Мне даже имени его произносить не разрешалось, что уж там говорить о фотографии. Мой малыш, мой Симон… – Бабушка плакала, глаза мгновенно покраснели. Слёзы стояли в горле, мешали говорить. Странно было видеть человека столь преклонных лет, так бурно выражающего свои чувства. Жизненный ли опыт учит стариков их сдерживать, или они просто уже выплакали все свои слёзы? Может быть, все скелеты уже выпали из шкафа, были давным-давно увидены и преданы земле? Может быть. Но бывает и по-другому.

Поппи крепко сжала ладонь бабушки обеими руками, тут же сама бурно разрыдавшись.

– Всё хорошо, бабушка, всё прошло. Это было давным-давно.

– Я знаю, что это было давным-давно, но как вышло, Поппи? Как всё вышло? У тебя никогда не было настоящей семьи. У тебя вообще ничего не было, бедная ты моя маленькая коровушка. Я, конечно, тебя любила, и мама тоже тебя любила по-своему, но мы были так заняты, мы бились со своими чертями, и никто о тебе не заботился. Прости меня, Поппи Дэй, прости меня, милая моя девочка… но ты всё равно выросла чудесная! Я тобой горжусь, и мама тобой гордилась бы, вытащи она голову из задницы и посмотри, что вокруг происходит. Ты для меня – весь мир, Поппи Дэй, и когда ты перестанешь ко мне приходить, я совсем слягу. Зачем мне тогда жить? Ты для меня – всё.

– Не говори так, бабушка. Я никогда не перестану к тебе приходить. Я всегда буду сидеть здесь, с тобой. Обещаю.

– Приятно слышать, Поппи Дэй, но всё-таки не надо тебе меня видеть, когда я уйду, – пылко сказала она.

– Уйдёшь? Что ты имеешь в виду?

– Ты очень хорошо знаешь, что я имею в виду. Сейчас я здесь, Поппи, и я знаю, что я здесь, но часто, по правде сказать, всё чаще, я не здесь. Не знаю, куда я ухожу, знаю только, что я не здесь. Как будто исчезаю, бываю здесь всё реже и реже, а потом меня вообще здесь не будет, и тогда я уйду. Ты это понимаешь, правда, Поппи Дэй? Скажи мне, что ты понимаешь, потому что для меня очень, очень важно, чтобы ты понимала. Я хочу знать, что ты понимаешь.

– Я понимаю, бабушка. Я понимаю, что когда-нибудь ты уйдёшь.

– Я хочу, чтобы ты знала, я не хочу тебя покидать, но ничего не могу с собой поделать, и когда я уйду, я хочу, чтобы ты не тратила своё время и не торчала здесь попусту, я ведь даже узнавать тебя не буду. Это самое страшное для меня – представлять, что ты будешь видеть меня, а я тебя не узнаю. Обещай мне, Поппи Дэй, когда я уйду, ты не придёшь сюда, пожалуйста, ради меня!

Поппи всё поняла. Ни за что и никогда она не стала бы врать бабушке.

– Хорошо, бабуль, я обещаю тебе. Когда это случится, когда этот день настанет, я обещаю сделать так, как ты хочешь.

Они крепко обняли друг друга.

Глава 16

Пока Майлз готовился, Поппи как следует осмотрелась. Незнакомая обстановка отеля придавала их общению некоторую формальность. Интервью обещало быть недолгим.

Майлз счёл забавным уединиться в самом шикарном отеле Лондона, ещё лучше того, к которому Поппи немного привыкла, – здесь было даже обслуживание в номера. Правила они обговорили ещё до того, как встретиться. Майлз знал, что важно рассказать их историю правдиво и ясно, так, чтобы ни у кого не возникло подозрений, и уделить должное внимание Аарону. Ввиду обстоятельств, брать интервью у Поппи и Мартина по отдельности было наилучшим решением.

Майлз установил на столе небольшой микрофон, поправил пластмассовую подставку так, чтобы голос Поппи был хорошо слышен.

– Ну вот. Ты готова, тебе ничего не нужно? – Майлз привычно приподнял указательным пальцем чёрные квадратные очки и вновь опустил их на переносицу.

– Думаю, да. Я же буду только говорить, значит, мне, кроме рта, ничего не понадобится.

– Ну, ты умна! Я имею в виду, тебе удобно, хорошо, не нужно посетить ванную?

Поппи нравилась его манера говорить. Большинство людей спросили бы: «Тебе не нужно в туалет?» – или выразились бы ещё хуже. Но Майлз был настоящим джентльменом.

– Я готова, Майлз. А ты? Тебе ничего не нужно?

Он улыбнулся, довольный, что Поппи это заботит.

– Нет, спасибо. Я уже сделал всё, что нужно.

– Тогда прошу прощения. Что это? Записывающее устройство?

– Да. Я всё записываю и делаю небольшие пометки, это позволяет мне сосредоточиться на интервью и задавать вопросы, ничего не упуская из вида. Потом я редактирую эти записи и печатаю текст.

– Понимаю. Ну что, начнём? – Она потёрла ладони, стараясь изобразить воодушевление, которого не чувствовала.

– Да. Хорошо, Поппи, если ты готова, я нажимаю кнопку записи.

Она кивнула. Майлз открыл записную книжку, снял колпачок гелиевой ручки, улыбнулся, желая подбодрить Поппи.

– Ну, поехали.

– Что мне делать? Просто говорить?

– Да. У меня есть к тебе несколько вопросов, несколько тем, которые хотелось бы охватить, но, по большей части, просто говори и не стесняйся. Если захочу что-нибудь прояснить, вмешаюсь.

– Хорошо. – Поппи сглотнула.

– Понимаю, Поппи, самое сложное – начать, поэтому, может быть, расскажешь в двух словах, какой была твоя жизнь до всех этих приключений?

– Ух ты, это сложно! Думаю, мне хватит и одного слова – непримечательной. Но если нужны два слова, скажу – непримечательной и простой. Могу сказать даже три – непримечательной, простой и скучной. Думаешь, это плохо? Совсем наоборот. Эти несколько недель дали мне понять, что непримечательная, простая и скучная жизнь просто прекрасна. Представляю, что ты сейчас подумал. Тебе кажется, хуже ничего и быть не может. Ну, ты – одно дело, а я – совсем другое. Так пойдёт, Майлз? Мне говорить и дальше?

– Да, ты молодец. Продолжай.

– Ну, болтать я умею. Вот заткнуть меня куда трудней! Иногда я вспоминаю, что сделала и что со мной случилось, и вся эта история кажется неправдоподобной, словно она произошла с кем-то другим. Как будто я прочитала книгу или посмотрела фильм, который так меня поглотил, что некоторые сцены запали в память и время от времени проигрываются в голове. Иногда мне хочется, чтобы эта история в самом деле произошла с кем-нибудь другим. Нет, не иногда, всегда.

– Что ты имеешь в виду, Поппи? Расскажешь поподробнее?

– Скажем, у меня до сих пор не укладывается в голове, как такое может быть – живёшь своей обычной жизнью, а потом случится что-нибудь, и бах! Всё переворачивается с ног на голову, становится совершенно непредсказуемым, и всё, во что ты верил, на что мог положиться, меняется. Я жду, пока всё вернётся на круги своя, станет нормальным, как раньше, но уже начинаю подозревать, что нормальным стало происходящее сейчас. Бывают события, способные изменить всю жизнь. Родить ребёнка, например, или потерять любимого человека. Всё, чего раньше и представить не мог, в мгновение ока становится нормальным! Ну, может быть, пример с ребёнком неудачный, потому что ты девять месяцев свыкаешься с мыслью о нём, хотя вот мне двадцать два, а моя мама, кажется, до сих пор не свыклась с мыслью обо мне, если у неё вообще когда-то была такая мысль. Но, мне кажется, она – исключение. Господи, я надеюсь, что она – исключение!

– Раньше ты не рассказывала про маму. Вы тесно общаетесь?

Поппи фыркнула от смеха.

– Нет, почти совсем не общаемся. Но, пожалуйста, не думайте, что я жалуюсь – дескать, всё было бы иначе, если бы мама любила меня больше… Она здесь вообще ни при чём. Я пытаюсь критически оценить ситуацию, задать себе вопрос – что было бы, сделай я другой выбор, скажи – да, скажи – нет, ничего не скажи… Я много размышляла об этом. Нужно ли было так поступать? О чём я только думала? Но вывод всегда один и тот же: в рассуждениях нет никакого смысла. Теперь это – моя жизнь; мой мир положили на сковородку и подбросили в воздух, а когда он приземлился, всё перемешалось. Я когда-то читала стихотворение – или кто-то мне его читал, не помню – о человеке, который провёл всю свою жизнь, глядя в пол. Ходил, склонившись, рассматривал тротуар, ковёр, пальцы ног. А потом услышал пение птицы и поднял глаза, и в первый раз увидел деревья, небо, самолёты, крыши высоких зданий, облака и столбы, целый мир над головой. Вернувшись домой, он посмотрел на потолок, увидел лампочки и паутину, всё, чего не видел раньше. Весь мир изменился, потому что человек посмотрел вверх. Меня поразило тогда, что он так упрощённо воспринимал действительность, ведь мир вокруг был гораздо сложнее. Если бы он раньше догадался посмотреть вверх! Я совсем как этот человек, Майлз. Я всегда смотрела вниз, разглядывала только пальцы ног, а теперь подняла глаза – и не уверена, что мир над головой мне нравится. Вообще, если бы я загадывала желание, то попросила бы лишь об одном – чтобы снова могла опустить глаза и рассматривать ковёр. В стихотворении не было сказано, что если ты однажды посмотришь вверх, то уже не сможешь постоянно смотреть вниз – твой мир изменится. Теперь я знаю, что есть вещи за пределами моего города, за пределами моего горизонта; раньше я о них не знала, и ничего хорошего в них нет.

– Наоборот, это хорошо, что ты посмотрела вверх, Поппи, и расширила свои горизонты, ведь ты такого добилась! Ты гордишься собой?

Поппи посмотрела на кроны деревьев в парке, на девочек, которые на лошадках скакали галопом по тропинке – пышноволосые девочки в белых носочках.

– Горжусь ли я собой? Нет. Нет, совсем нет. Не хочу показаться грубой, но это правда, это я сейчас чувствую. Никакой гордости у меня нет, только ощущение собственной глупости; я была наивна.

– Может быть, именно благодаря твоей, как ты говоришь, наивности ты такая храбрая? Зная обо всех возможных опасностях, может быть, ты подумала бы как следует и изменила бы своё решение? Я вспоминаю историю о каскадёре, перепрыгивавшем каньоны на мотоцикле. Его импресарио говорил ему, что они совсем не такие глубокие, как на самом деле, и лишь однажды, когда каскадёр ловко перепрыгнул и оказался по ту сторону каньона, рассказал, сколько метров было внизу. У неосведомлённости есть хорошее качество – она обладает сильным воздействием, позволяет преодолевать трудности, заставляет верить, что всё будет хорошо, потому что ты не знаешь об опасности. Поэтому задам тебе ключевой вопрос – ты сделала бы это ещё раз?

Поппи посмотрела ему прямо в глаза.

– Майлз, он меня изнасиловал.

– Что? – Майлз поражённо уставился на неё. Она покачала головой, не в силах повторить. – Кто? – Он потёр пальцем очки, как будто мутные стёкла мешали ему ясно воспринимать ответ, и посмотрел на звукозаписывающее устройство, не уверенный, что сможет его отключить.

– Зелгаи. Он угрожал убить меня. Прости, что не рассказала об этом раньше. Я хотела никому не говорить, но Март знает, и ты тоже должен узнать.

– О господи, Поппи… я не знаю, что сказать.

Перегнувшись через стол, Поппи погладила его руку. Майлз извинялся, винил себя…

– Я ни за что не должен был брать тебя туда, я…

– Нет, Майлз, не надо. Твоей вины здесь нет. Я нашла бы способ туда попасть, с тобой или без тебя, и, отвечая на твой вопрос, скажу – да, я сделала бы это ещё раз, чтобы вернуть моего мужа домой.

Майлз некоторое время помолчал, прежде чем ответить; он знал, что эти слова будут всегда звучать в его мозгу. Этот сукин сын причинил ей боль.

– Мне так жаль тебя, так жаль вас обоих… это так ужасно… я и подумать не мог… ты потрясающая, Поппи. Мартину очень повезло.

– Вряд ли он сейчас так считает.

Оба молчали, осмысливая услышанное.

– Я вот о чём думаю, Майлз. Как ты думаешь, молитвы должны быть конкретными, например, «Господь, пошли вспышку молнии, чтобы этот сукин сын свалился с меня», или можно обойтись общими словами, и тот, кому ты молишься, поймёт, что тебе нужно? Надо бы подумать об этом. Я читала статью под названием: «Все ли молятся?», и вывод был, что не все. Я не согласна. Правда, не согласна. Мне кажется, все, верующие и неверующие, в определённых обстоятельствах хоть раз молились. Что остаётся в минуту абсолютного, чёрного, беспросветного отчаяния, когда надежда только на одно – что из мрака тебе протянут руку, пошлют слабый луч надежды?

– Во всяком случае, все, кого я встречал, конечно же, молились. Называй это как хочешь – просьбами, мольбами, но, по большому счёту, все молятся, когда окажутся в тяжёлой ситуации и поверят, что есть кто-то, кто услышит их молитвы… Ты дрожишь, Поппи, тебе холодно?

– Нет, мне не холодно. Здесь другое. Как бы мне ни было тепло, когда я говорю или думаю об этом, мне холодно внутри, и я никак не могу согреться.

Майлз сглотнул тяжёлый ком в горле. Бедная Поппи, прекрасная Поппи…

В квартире Термитов было душно; прежде чем поставить ноутбук на колени, Майлз расстегнул воротник. Жара стояла невыносимая. Несмотря на тёплую погоду, отопление не выключили. Он вытянул длинные ноги далеко за пределы кресла и беглым взглядом окинул комнату; каждая деталь напоминала о Поппи. Яркая, светлая комната, полная странных, причудливых вещей. На камине стояла свадебная фотография – нарядные новобрачные через соломинку тянули из одного стакана портер. Вид у них был счастливый.

Мартин, босой и небритый, шлёпнулся рядом на диван. Его глаза покраснели и опухли – то ли от слёз, то ли от болезни. Тренировочные штаны были заляпаны едой, несвежая футболка с надписью «Херрик»[10] измята, словно в ней спали; она пахла по#том и выдохшимся пивом. Очевидно, он не слишком хорошо себя чувствовал.

– Хотите выпить? – он характерно щёлкнул себя по горлу, чтобы Майлз догадался – в виду явно имеются не чай и не кофе.

– Нет, спасибо.

– Ну ладно.

Майлз отметил его саркастичный тон; нет смысла брать интервью у человека, который агрессивен, не расположен к общению или слишком пьян.

– Как вы, Мартин?

– Лучше некуда, Майлз.

– Мартин, если вы сейчас не настроены на диалог, может быть, я зайду в другой раз? У вас несчастный вид.

Мартин молчал и, запустив пальцы в волосы, чесал голову; зарывшись в ковёр пальцами ног, он кусал губу.

– Да, Майлз, у меня несчастный вид. По сути, я и сам несчастен. Это кошмар наяву. Каждую ночь я закрываю глаза, сидя на кровати… да, знаете что? Я боюсь лечь – смешно, правда? Я засыпаю и тут же просыпаюсь, потому что не могу понять, дома ли я, в своей кровати, или всё ещё там. Я боюсь спать. Стараюсь вздремнуть в течение дня, чтобы проснуться при свете, тогда не так страшно; но это сложно. Не выспишься как следует, и заняться нечем, это сильно сбивает с толку. Я боюсь несуществующего – как мне с этим бороться? Это не монстр в шкафу и не паук в ванной, а нечто неощутимое, что нельзя найти, чему нельзя противостоять, от чего нельзя избавиться. Я боюсь того, что уже случилось, того, что бессилен предотвратить. Я до смерти боюсь воспоминаний; что же я могу сделать? Ничего, чёрт возьми! Да, Майлз, я злюсь. Я спрашиваю – почему я? Не то чтобы я желал этого кому-то другому, я чувствую злость и вину, почему Аарон и его семья не могут жить и злиться? Почему убили его, а не меня? Кто сделал этот выбор?

– Не знаю, Мартин. Есть люди, с которыми вы можете поговорить…

– Да, да, знаю; очень дружелюбные, замечательные люди. Но, по правде говоря, никто не может помочь мне, Майлз, потому что только я могу с этим справиться. Никакой добрый дядя не спасёт меня арт-терапией или рекомендацией завести дневник плохих снов; здоровенная же выйдет книга, мать её!

– Но эти люди учились, они знают, что делать, Мартин, может быть, стоит…

Резкая критика Мартина снова оборвала добрые намерения Майлза.

– Я слышал про тех, кто вернулся с фронта и спятил. Им пришлось видеть и делать то, что свело их с ума. Но я думал – я не такой. Я думал, я сильнее, спокойнее, я смогу справиться. Это сложно объяснить… дело не в том, как они изменили меня физически, хотя всё, что они со мной сделали, было очень мерзко; но они изменили меня ещё и как личность – теперь я по-другому ощущаю себя, по-другому думаю. Может быть, окружающие этого не видят, но я чувствую себя… не могу подобрать слово… дёрганым. Я всегда был уверен, что смогу позаботиться о себе и, если будет нужно, защитить Поппи. Я всегда был относительно здоров, но лишь поскольку жил там, где жил. Все местные недоумки и сорвиголовы – люди, с которыми я учился в школе, или родственники моих знакомых. Я чувствовал себя защищённым, неуязвимым, если хотите. Но с тех пор, как вернулся, я постоянно оглядываюсь и жду страшного. Я не отвечаю на телефонные звонки, на звонки в дверь, я прячусь. Я заваривал чай, и у меня так тряслись руки, что я не мог налить воду из чайника. Это сделало меня ещё слабее, ещё нервознее; я в порочном кругу.

– Вам нужно время, Мартин. Вы многое прошли.

– Какое там время! У меня всё это вообще в голове не укладывается. Как так вышло – я жил в квартире с Поппи, по пятницам ел рыбу с картошкой, по субботам ходил в паб и общался с друзьями, смотрел матчи «Шпор» – и тут бах! Я в плену, в жарком незнакомом месте, не знаю языка и не понимаю происходящего. Как такое могло со мной случиться? Как я оказался замешан в войне, которая так далеко от меня, которая не имеет отношения ко всему, что для меня важно? Такое видишь в новостях, такое с тобой не случается. Может быть, я не должен всё это говорить, но это правда. Для меня, во всяком случае.

– Вы разочаровались в армии?

– Нет, – ответил Мартин немедленно и с чувством. – Люди могут подумать, что я разочаровался, но они не знают, как обстоят дела. Чужая природа, чужая культура, то, как организован быт повстанцев, – всё это очень, очень сложно, и, проведя там некоторое время и увидев всё своими глазами, я стал разбираться ненамного лучше. Так что нет, совсем нет, я не виню армию. Я знаю, как трудно получить представление о происходящем или хоть какую-то ценную информацию. Они очень старались, я уверен. Они сделали всё возможное. Я и не знал, что они пытались меня освободить. Если бы я знал, многое было бы иначе. Я верил, что меня найдут, но пару дней спустя начал сомневаться. Восприятие действует на мозг, чувствуешь себя дезориентированным. Я думал, может быть, они не знают, что я в плену, может быть, меня сочли мёртвым и не ищут? Мысли скачут, думаешь – а если весь патруль уничтожен, никто не вернулся назад, некому сказать, что я в заложниках, и все признали, что я убит, и Поппи тоже сообщили… Всё кажется возможным, когда у тебя столько времени предаваться размышлениям. Лишь одна мысль давала мне надежду, настоящую надежду – мысль о Поппи. Я знал, она задумается, почему от меня нет никаких сообщений, и верил, она поднимет тревогу, она расскажет что нужно кому нужно, даже если я просто ленивый сукин сын, которому следовало бы чаще писать ей. Я все надежды возлагал на Поппи.

Горькая ирония не укрылась от Майлза. Он решил взять инициативу в свои руки. Истории требовалась кое-какая информация.

– Почему бы вам не рассказать, каково это – быть в заложниках? Опишите ваши ощущения.

– Господи, даже не знаю, с чего начать. Оказавшись заточённым в маленькой комнате, я стал обо всём сожалеть, думаю, большинство людей занялись бы тем же самым. Благодаря великому дару смотреть в прошлое я без конца повторял себе, что не надо было вступать в чёртову армию, не надо было оставлять Поппи одну. Мне до сих пор стыдно. Я должен был поступить иначе, рассказать ей о том, о чём не счёл нужным рассказывать. Знаете, как указано в инструкциях? Вы можете подумать, что я отношусь к ней свысока, но вы же понимаете, что я имею в виду: в случае «а» сделай это, а в случае «бэ» не делай то. Но, наверное, она всё равно не стала бы слушать.

Оба рассмеялись, понимая, что никакого «наверное» быть не может.

– Я лежал и думал, какое решение, какой выбор привели меня сюда. Что я мог сделать иначе? Я вспоминал автомастерскую, где раньше работал, и того кретина, что столько лет надо мной издевался. Потом вспоминал, какую жизнь вёл до этого. Я не состоялся в жизни, тосковал и страдал, но зато каждый вечер возвращался домой, к Поппи. Я каждое утро просыпался рядом с ней, и её волосы были рассыпаны по моей груди, и, господи, относительно того, что произошло, когда я записался в армию, моя жизнь была просто сказкой, вот только тогда я этого не понимал. Словно мне пришлось всего лишиться и пройти настоящий ад, чтобы оценить, что я имел раньше.

– Так часто бывает, Мартин.

– Я знаю. Это тяжёлый урок.

Майлз кивнул и подумал об уроках, которые пришлось усвоить Поппи.

– Каждый раз, когда я думаю о Поппи, Майлз, моё сердце бьётся слишком часто, а голова идёт кругом. Я хочу бежать к ней, хочу сжать её в объятиях и в то же время хочу бежать от неё как можно дальше. Всё так сложно…

Непростая дилемма встала и перед Майлзом. Как журналист он должен был оставаться беспристрастным и интересоваться только фактами, как друг Поппи – дать Мартину совет. Друг победил.

– Мне кажется, вы сейчас очень нужны ей, Мартин.

– Да, вот в том-то и проблема, мой друг. Она тоже нужна мне, но всё гораздо сложнее. Я чувствую себя никому не нужным, очень одиноким, и только один человек мог бы это исправить – моя Поппи, моя жена. Она всё изменила бы. Она выслушала бы меня, помогла и развеяла бы моё одиночество. Но она не может.

– Почему?

– Потому что она стала частью всего этого, она втянулась в это. Она была там, была вовлечена… Она лишила меня того человека, который мог мне помочь. Она лишила меня этого человека, когда села в самолёт, когда отправилась в мой мир и сделала то, что сделала… Я не жду, что вы меня поймёте, я не уверен, что и сам понимаю… Да, я не понимаю.

– Она сделала то, что сделала, ради вас, Мартин, и она прошла бы через это ещё раз.

– Я не хочу, чтобы она проходила через это, Майлз! – закричал Мартин. – Именно этого я и не хочу! – Он выдохнул, стараясь успокоиться. – Нам с Поппи не пришлось бороться за наше счастье, мы стали счастливыми словно по волшебству. Я доверял ей. Мы были созданы друг для друга. Это было так важно для нас обоих, так необыкновенно. Мы предпочли бы друг друга кому угодно, чему угодно. Она – моя половинка.

Майлз обрадовался, отметив переход к настоящему времени.

– Да, это звучит сопливо, Майлз, но так и есть. Я не могу описать, как люблю её. Она для меня – весь мир, и все мои поступки – ради неё, все мои мысли – о ней. Я всегда в первую очередь думал, как будет лучше для Поппи. Поэтому мы не можем просто посмеяться и жить дальше как прежде. Всё гораздо сложнее. Я боюсь к ней прикоснуться, потому что не знаю, как она отреагирует, но ещё – потому что не знаю, как я сам отреагирую, что я почувствую. Я боюсь плохо о ней подумать, поэтому не хочу рисковать. Не знаю, поймёте ли вы меня. Честно говоря, я и сам себя плохо понимаю. У меня в голове столько всего, что собеседник из меня не самый лучший. Честно говоря, вы – единственный, с кем я за последнее время общался. Я ещё не готов увидеть Поппи, нет ещё…

Майлз вновь решил сменить тему.

– Вы когда-нибудь боялись за свою жизнь?

Мартин рассмеялся.

– Когда меня перевозили из того здания на виллу, я подумал, что сейчас меня и убьют. Я пришёл в ужас, услышав подозрительный звук – не то курок щёлкнул, не то нож вынули; оказалось, ни то ни другое. Это хлопнула дверь машины. Но я решил, вот и смерть пришла. Жуткий был день, навсегда его запомню. Меня втолкнули внутрь, положив руку на голову, чтобы я не ударился. Смешно, правда? Били меня до полусмерти, смотрели, как я падал и разбивал лицо, но не приведи господь, если я, садясь в машину, набью себе шишку! Машина была маленькая, заднее сиденье – узкое, а вонь стояла такая, что и представить нельзя. Пахло соляркой и чем-то ещё, я не понял, похожим на сигаретный дым, но противнее… да, смесь сигаретного дыма, дешёвого одеколона и, как ни странно, уксуса. Потом мне сказали, что так пахнет героин. Никогда не забуду этот запах. Он чувствовался даже сквозь мешок на голове, меня чуть не стошнило. По меньшей мере, один охранник сидел рядом со мной и до конца поездки держал автомат у моих рёбер. Второй, мне кажется, сидел на переднем сидены, и кто-то ещё вёл машину. Они разговаривали на арабском; у меня сложилось впечатление, что не обо мне. Может быть, мне показалось, но за пару недель я достаточно наслушался их речи, чтобы различать интонации: когда они ругаются, когда злятся, когда шутят.

Разговор в машине был более неформальным, как будто три друга болтали в вонючем салоне машины, доверху набитом героином. Я вспомнил свои поездки в детские годы, например, в Клактон на выходные, по радио пели Карпентеры, и о чём мы болтали? Обо всякой ерунде – кто хочет мятную конфету, кто найдёт больше красных машин… играли в угадайку… Я улыбнулся, представив, как развлекаются эти два головореза в арафатках и с огромными автоматами: «Так, моя очередь! Угадай, что загадал: вижу рядом ясным взглядом кое-что на букву… З!», и два других кричат: «Заложник!», а Карен в это время просит почтальона подождать минутку.[11] Может быть, это героиновые испарения на меня так подействовали. Но разве не дико? Для этих троих поездка была повседневной рутиной, они просто везли груз, как всегда, а я в эти минуты проходил через весь спектр эмоций, я думал о собственной смерти и ждал её. Так вот, я представлял себе всякую чепуху, а моё сердце в это время бешено колотилось. Они запросто могли везти меня вглубь пустыни, чтобы там убить. Я был вне себя от ожидания. Дико, я уже говорил. Вы себе и представить не можете, и я рад, что не можете; это выносит мозг.

– Зачем они решили перевезти вас в другое место?

– Понятия не имею. Такое бывает, если заложник привлекает слишком много внимания или поблизости ведётся спасательная операция. Машина заехала в гараж. Я понял, что это гараж, потому что услышал эхо, когда за нами захлопнулась железная дверь. Запах солярки и застарелого солидола тоже ни с чем не спутаешь. Дверь открылась, крикливый охранник и его приятель с автоматом вытащили меня. Я немного осмелел: у них было столько возможностей убить меня, так что, если бы они хотели, сделали бы это раньше. Зачем везти меня в другое здание, только чтобы убить? Ведь вокруг глухая пустыня, где никто не увидит. Я снова вспомнил Аарона. Охранник потащил меня куда-то за руку, я подчинился, не желая упасть. Я не имею в виду, что не мог устоять на ногах, но я же понимал, к чему идёт.

В доме пахло получше, чем в том здании, и, казалось, построен он крепче. Кафельный пол, тогда как там он был грязный, пыльный, отвратительный. Я услышал, как хлопнула дверь, судя по звуку, прочная, деревянная, плотно прилегающая к дверной раме. В том здании двери были расшатанные, с решётками, как на конюшне, и вообще всё сделано кое-как, из самых дешёвых материалов для дачи. Этот дом скорее напоминал виллу.

Меня потащили вверх по лестнице, и моя рука коснулась холодных перил, как мне показалось, из кованой стали. Немногие дома в этом районе могли похвастаться такой роскошью; это означало деньги. Меня отвели в комнату, бросили на кровать и почти сразу же, к моей великой радости, сняли с головы мешок. Не думаю, что я бы смог провести ещё несколько дней с этой гадостью на лице. До сих пор не могу вспоминать о ней без содрогания. Я осмотрелся: здесь было окно, и в комнату лил свет. Какое счастье вновь увидеть его, увидеть белые стены! Пол был покрыт белым кафелем с узорчатой каймой, стены оштукатурены и выкрашены белым. На стене висел красно-золотой тканый ковёр, у окна стояли деревянный стул, маленький столик, с потолка свисала деревянная люстра. Настоящая роскошь в сравнении с тем, где меня держали до этого. На кровати – чистый матрас, но никакого постельного белья. Мне было всё равно, и вообще в таком положении жаловаться не стоило, верно?

Хорошо, что меня поселили сюда и оставили в покое. Парень с «калашниковым» разрезал стяжки на моих руках, и я осторожно ощупал своё лицо, чтобы определить травмы. Не знаю, скольких зубов я лишился, мой язык онемел и распух, и я не мог доверять ему, даже чувствуя дыры во рту. Я пробежался пальцами по избитому лицу и подумал, какое счастье, что я и до всех этих передряг был тот ещё урод!

Поппи всегда говорила – мы так тесно связаны, мы как близнецы. Она верила, что, если одному из нас больно, другой почувствует эту боль. Я, помнится, считал такие теории бредом. Но, перед Богом клянусь, лёжа на кровати, я слышал, как она зовёт меня. Негромко, в моей голове, если вы понимаете, о чём я. Было что-то ещё… я чувствовал боль, но не как при переломе ноги или ещё чего-нибудь – у меня болело сердце. Тогда я не знал почему. – Мартин, не таясь, плакал. – Она тянула за нашу ниточку, Майлз, и я не мог ей помочь. Я был нужен ей, и, клянусь, я нашёл бы выход. Я помог бы ей, но я не знал, что она рядом, что я ей нужен. Я был в соседней комнате и не мог её спасти. Я всегда обещал быть рядом, что бы ни случилось, стоит ей лишь потянуть за ниточку, но, когда был нужен ей больше всего, рядом не оказался… Я не могу не думать об этом… я был ей нужен и ничем не смог помочь…

Глава 17

– Ну, думаю, достаточно, Майлз? Или ты хочешь услышать от меня что-то ещё?

– Вряд ли, Поппи. Для начала вполне достаточно. Прежде чем напечатать хоть одно слово, я посоветуюсь с вами обоими, чтобы убедиться, что вы довольны содержанием статьи и тем, как я всё представил.

– Я уверена, ты напишешь отличную статью, Майлз Варрассо; ты крутой писатель, ты офигенный журналист!

– Спасибо, Поппи. Приятно получить комплимент от коллеги!

Поппи улыбнулась; ей нравилось считать себя журналистом, пусть даже ненастоящим.

– Мне кажется, мы вернулись на круги своя, да? Странно, говоря об этом, я излечилась, сама того не ожидая.

– Как это – излечилась?

– Думаю, я поняла, как быть с Мартом. Наш разговор помог мне привести в порядок мысли. Я знаю, что люблю Марта. Я никогда в этом не сомневалась, но теперь поняла, что мы должны найти путь вперёд. Вместе. Он не будет ни быстрым, ни лёгким, но нельзя же сидеть по углам и страдать, верно? Надо вытаскивать его оттуда, куда он себя закопал, и налаживать жизнь; разве стоило проходить весь этот кошмар, чтобы теперь потерять любимого человека? Никакого в этом толку, правда?

– Конечно. Вы давно не виделись? – Мартин был не в лучшем состоянии, и Майлз хотел подготовить к этому Поппи.

– С тех пор как он ушёл из отеля. Когда это было… Кажется, около недели назад.

– Я, конечно, видел его пару раз… он просил тебе не рассказывать… знаю, это нечестно, я должен учитывать его просьбы, но… к сожалению, Поппи, он не в лучшей форме. – На лице Майлза отразилось беспокойство.

– Ничего страшного, Майлз, не волнуйся. Я пойду к нему прямо сейчас. Уверена, он сидит в квартире, но, где бы он ни был, в Е17 отыскать его будет проще, чем там, где он оказался в прошлый раз!

– Почему ты так уверена, что он в квартире?

Она рассмеялась.

– Потому что мы там живём, Майлз! Мы из этого района, и все наши друзья – тоже. Ну куда ещё ему идти?

Майлз пожал плечами, не в силах представить себе мир, ограниченный лишь одним кварталом; но ради такой девушки, как Поппи, стоило постараться.

– Ты его очень любишь, правда?

Она не сразу ответила, собиралась с мыслями и чувствами.

– Сказать, что я его люблю – значит, ничего не сказать. Моё чувство к нему гораздо сильнее, это чистая, беззаветная любовь. Он – моя половинка, я – его, мы созданы друг для друга. Когда я рядом с ним, мир прекрасен, я только тогда и могу дышать. Моё сердце ждёт его. Он – мой ангел-хранитель, и было прекрасно хоть раз почувствовать себя его ангелом-хранителем, дать ему понять, каково это – когда ради тебя готовы ехать на край земли и проходить через все круги ада, лишь бы ты вернулся домой. Он всегда так делал, всю мою жизнь. Да, Майлз, я люблю его, я очень его люблю.

Её слова, как тысячи крошечных ножей, вонзились в сердце Майлза. Голос в его голове повторял слова, готовые вырваться; он представлял, как произносит их, медленно, стараясь не сорваться на крик: «Я люблю тебя, Поппи Дэй! Пусть даже ты ни разу не пробовала анчоусов, пусть даже твоё упрямство сводит меня с ума, я безумно тебя люблю!»

Но вместо этого он тихо и глухо пробормотал:

– Вам обоим очень повезло, и я желаю вам счастья…

Она улыбнулась. Оба относились друг к другу с большой теплотой; люди могли бы принять их за брата и сестру, так их связали обоюдное доверие и взаимная симпатия.

Майлз повернулся к собеседнице.

– Я тебя подвезу.

– Что за глупости, Майлз, я в состоянии запрыгнуть в такси. Мне всего лишь нужно доехать до квартиры.

– Это я знаю, ты в состоянии запрыгнуть в такси, запрыгнуть в самолёт… Ты можешь всё что угодно, Лара Крофт, но в этот раз я настаиваю.

– Ну, раз уж ты настаиваешь…

– Да, Поппи. И ещё хочу сказать тебе спасибо.

– За что? Я не сделала ничего хорошего. О господи, Майлз, опять у тебя этот вид. Ты собрался залить меня слезами? Я уже однажды видела это выражение лица – когда ты стоял в моей палатке и лепетал, как младенец.

Майлз рассмеялся. Приподнял очки, потёр переносицу.

– Я хочу сказать тебе спасибо за всё, что ты сделала, Поппи. За откровенный, подробный и правдивый рассказ. Люди редко говорят от чистого сердца, но вы с Мартином – исключение. Люди придут в восторг от вашей победы, вашей решительности, вашей силы!

– Ты так думаешь, Майлз? Мне кажется, всё это довольно скучно. Ну, кому интересны приключения несчастной парикмахерши из Уолтемстоу?

– Мне интересны, Поппи. А если уж мне интересны, то и множеству людей тоже.

– Ладно, верю-верю. В конце концов, ведь это ты единственный лауреат и гений в здешних краях!

– Думаю, мы оба знаем, что это не так, Нина Фолксток. Ты ведь и сама очень умная!

– Очень смешно! Здесь тоже ты постарался, Майлз; без тебя моя гениальная идея так и осталась бы идеей. Ты рад, что мы встретились? Или думаешь: лучше бы я не тратился на то капучино, лучше бы настучал на неё в Брайз-Нортоне?

– Даже если и настучал бы, ничего бы не изменилось. Ты всё равно нашла бы выход.

Поппи улыбнулась, зная, что так и есть.

– Да, я рад, что мы встретились. Ты многому меня научила, Поппи, мне нравится твой взгляд на мир. Как говорит моя мама, никогда не поздно учиться новому.

– Твоя мама права. Я только в шесть лет узнала, что морские коньки существуют на самом деле. Думала, только в сказках, как русалки.

– Хочешь сказать, русалок не бывает? Господи, Поппи, что ещё ты мне расскажешь? Может, и зубная фея, по-твоему, выдумки?

– Смешной ты парень! Сейчас схожу кое-куда, и поедем.

Зазвонил телефон на прикроватном столике. Одной рукой держась за ручку двери, второй Поппи закинула на плечо сумку. Майлз посмотрел на телефон.

– Отвечать не будешь?

Поппи не собиралась тратить ни секунды, ей не терпелось вернуться к мужу.

– Думаю, нет. Это, наверное, Роб, он один сюда звонит. Я потом сама его наберу.

Майлз скорчил гримасу. Не ответить на звонок казалось ему такой же дикостью, как не свернуть аккуратно носки или поставить СD-диск не в алфавитном порядке; рецепторы, подверженные абсцессивно-компульсивному расстройству, начинали дёргаться.

– Майлз, да не волнуйся ты так, я ему перезвоню! Что ты такой дёрганый зануда?

– Рад представиться – мистер Дёрганый Зануда!

– Продолжай болтать, я приду через минуту. Увидимся! – И Поппи закрыла за собой дверь.

Поппи возлагала большие надежды на свою интуицию, но на этот раз ошиблась. На другом конце провода был не Роб, а Мартин. Когда Майлз закрыл за собой дверь комнаты, в ней зазвучало голосовое сообщение:

– Поп… это я. Если не захочешь говорить со мной, я пойму, но я должен сказать – прости меня, малышка. Я люблю тебя, Поппи. Я так тебя люблю… Прости, что оставил тебя одну. Я злился по ряду причин, но все они теперь кажутся несущественными. Я был таким никчёмным, я не смог тебе помочь, я был тебе нужен, и нас разделяла лишь комната… Прошу тебя, возвращайся домой, Поппи, возвращайся домой и поговори со мной. Я люблю тебя. Я буду тебя ждать…

Майлз щурился от полуденного солнца; день был хороший. Вынув из кармана связку ключей, он шёл к машине и думал о словах Поппи. Да, пожалуй, она права: непримечательная жизнь, простая и скучная, без страданий и душевной боли, лучше всего.

Это случилось одновременно. Майлз нажал на кнопку, чтобы открыть дверь, а человек, стоявший в тени, нажал на кнопку маленькой чёрной коробочки. Взрыв, огонь – и машина разлетелась на осколки. Куски металла, стекла, проводов и пластмассы, секунду назад бывшие автомобилем, стали грудой мусора. Словно сложный конструктор, каждая деталь которого была теперь изломана и покорёжена.

Люди, оглушённые взрывом, рухнули на колени, закрыли лица руками в ожидании дальнейших ужасов. Окна домов треснули и прогнулись, прежде чем взорваться на миллионы крошечных призм, которые взвились в воздух, как кусочки серебра, чтобы вновь опуститься, чтобы найти приют, впечатавшись в мягкое – в волосы, в одежду. Эхо звуковыми волнами пронеслось в воздухе, как молотом раздробив тишину солнечного дня.

Потом была жуткая, противоестественная тишина, которая длилась слишком долго, мучительно долго. Как в замедленной съёмке, люди смотрели, как кровь течёт из новых ран, и удивлялись алому теплу.

Портье, только что смеявшийся, провёл языком по рваной ране, только что бывшей его ртом, и тут же потерял сознание.

Студентка, спешившая в кино на свидание, заправила волосы за уши. Секунду спустя она посмотрела на свои ноги, пытаясь понять, почему они отделены от тела, и её унесло ледяным потоком смерти.

Мужчина, выходивший из отеля, споткнулся о руку своей жены, лежавшую на тротуаре. Он узнал её по обручальному и венчальному кольцам, блестевшим в солнечном свете. Жена, ошеломлённая, потрясённо смотрела на свою укоротившуюся конечность; от ужаса и адреналина она не чувствовала ни боли, ни осознания. Птицы разлетелись; люди завидовали им, имевшим возможность улететь.

Майлза Варрассо больше не было. Он вернулся в небытие, лишь часть его осталась нетронутой. Он был разрушен, разбит, разорван на куски, уничтожен, стёрт с лица земли. Он ушёл навсегда. Яркая, событийная и молодая жизнь оборвалась, потому что кто-то нажал на маленькую кнопку.

Душа покинула его тело и полетела к зелёному пригороду Уэст-Кантри, где итальянка средних лет, учительница литературы, сидела в кабинете за столом и готовила план урока на завтра. Услышав новости, навсегда разрушившие её мир и веру в счастье, Клаудиа Варрассо не ощутила, как сильные руки сына обнимают её плечи, посылая из другого мира свою поддержку и тепло, но он был рядом. Маленькое белое пёрышко, выпавшее из кармана джинсов, поднялось вслед за душой Майлза. Лёжа на столике у кровати, оно ожидало, когда попадётся на глаза матери и не в первый раз немного облегчит чужую боль…

– Майлз! Нет! Майлз! Только не это! Кто-нибудь! – Крики Поппи надрывали заполненные дымом лёгкие и были слышны даже сквозь шум и вой сирен.

Человек, стоявший в тени, вынул из кармана мобильник. Ни капли пота, ни дрожи в руках. Ничего, что могло бы выдать его. Он был спокоен.

Зазвонил телефон в кабинете Зелгаи Махмуда. Завибрировал мобильник в кармане Энтони Хелма. Секретаря в приёмной на Даунинг-стрит, 11, попросили сообщить о звонке достопочтенному Тристраму Манро. Кто знает, что услышали двое? Но первый из них услышал всего одно короткое, жуткое слово: «Сделано».

Мартин крепко прижимал жену к себе; она вся дрожала в его объятиях. Он притянул её ещё ближе, он знал о пережитом ужасе.

Поппи вспоминала первый разговор с человеком, ставшим для неё самым близким другом.

– Так вы и до старости не доживёте, Майлз.

– А кто сказал, что я собираюсь дожить до старости?

– Хм… ну, может быть, вы и не собираетесь. Просто мне кажется, никто не хочет умереть, когда время ещё не пришло, когда они ещё не успели… По-моему, хуже всего, если смерть приходит вот так внезапно, без предупреждения…»

Лёжа на супружеской кровати, слушая, как поднимается и опускается грудь Поппи, Мартин прижался головой к наволочке в цветах. Он не хотел думать, что было бы, позвони он секундой раньше, позже… он хотел лишь всей кожей чувствовать тепло любимой женщины. Вдыхая запах её волос, он закрыл глаза. Ему было хорошо и спокойно. Он никуда не отпустит своё сокровище, свою Поппи Дэй. Наконец-то он дома.

Год спустя

– Ты точно не хочешь пойти со мной?

– Совершенно точно. Мы с Пегги прогуляемся тут в последний раз, потом я передам её Джен, и встретимся здесь, Март, как договаривались. – Подняв на руки малышку, Поппи нежно поцеловала её в пушистую макушку. Девочка растопырила крошечные пальчики, а потом снова сонно сложила ручки на груди.

– Может, всё-таки сходим вместе, а Пегги передадим Дженне потом? Пусть тоже поздоровается, можем их даже сфотографировать.

– Я сказала, нет, Март, пожалуйста, не надо. Давай придерживаться плана. Нет никакого смысла в том, чтобы… – В уголках глаз Поппи показались слёзы, рот искривился, она вот-вот готова была расплакаться. Ну, обещание есть обещание.

– Хорошо, милая. Я понимаю. Просто зачем упускать возможность, которая может больше не повториться?

– Я ничего не в силах поделать, Март. Не могу её видеть. Это уже не она. Уже очень давно не она.

– Не нужно объяснять ещё раз, Поппи. Просто, когда переедем, мы уже не сможем навещать её так часто. По-моему, в Бордоне нет метро…

Поппи представила их новый дом в районе Хэмпшира, там уже были кормушка для птиц и качели, и больше ждать не хватало сил. Мартин поцеловал жену в веснушчатый нос и погладил щёчки спящей дочери, Пегги Алессандры.

– Пока, мои чудесные девочки.

– У тебя на фуражке значок болтается; не мог получше выбрать? – Поппи покрутила блестящую лошадку, приколотую к берету мужа. Мартин гордился новой униформой Инженерных ремонтно-восстановительных войск. Перевод оказался несложным, и через три дня он должен был начать учиться на механика. Прежде чем покинуть Лондон, Мартин и Поппи как почётные гости приняли участие в параде, посвящённом Дню памяти и скорби. В этом году он был грустнее обычного – не только из-за всего, через что им пришлось пройти, но также из-за Аарона…

День в «Непопулярке» проходил тихо и мирно, похожий на все остальные дни. Около двадцати человек, когда-то живших полной жизнью, сидели в скрипучих виниловых креслах, постукивая узловатыми пальцами по ручкам в такт хиту группы «Европа». Крепко, чтобы не уронить, сжимали чашки с чаем, прихлёбывали горькую жидкость, стараясь не вспоминать времена, когда варили чай в собственной кухне, следуя собственным предпочтениям: поменьше молока, побольше сахара, любимая кружка… Кухня в доме, где были счета, чтобы оплачивать, телефон, чтобы звонить, трава, чтобы косить, продукты, чтобы готовить, и тепло родного тела ночью на матрасе. Стараясь не вспоминать времена, когда у них была другая жизнь, не такая, как теперь.

Вместе им было проще – их кормили и мыли, пока их измученные лёгкие не испускали последний вздох. Всё к лучшему. О них заботились, и они, во всяком случае, не страдали. Точно ли не страдали? Кто скажет…

– Натан!

– Да, любовь моя?

– Я хотела тебя кое с кем познакомить.

– Замечательно. С кем же, Доротея?

– Не помню…

– Ну ладно, вспомнишь. – Натан попытался сменить тему. – Как насчёт чашечки чаю? Я могу раздобыть даже парочку шоколадных печеньиц, только никому не говори, это только для моих любимчиков.

– А ты меня любишь?

– Конечно! Больше всех.

– Ты можешь привести сюда мою маму? Я так давно её не видела, я по ней скучаю… – Дыхание Доротеи сбилось с ритма, она не могла понять, куда же пропала её мамочка.

– Я что-нибудь придумаю. Ну, давай пить чай. – Натан поднял глаза от чашек. – Смотри-ка, Доротея, к тебе гость! – Они с Мартином пожали друг другу руки. – Ух ты! Какой нарядный! Сам форму чистил, солдат?

Мартин кивнул, не обращая внимания на иронию в голосе Натана. Ведь не станешь же объяснять, как непросто было бы чистить форму его жене.

Поппи бродила по маленьким комнаткам квартиры, которую всегда считала своим домом. В её груди боролись два чувства: с одной стороны, хотелось как можно скорее уехать подальше от бетонных гробов Е17, но в то же время жаль было покидать место, хранившее столько воспоминаний. Она представляла Уолли, спящего, конечно; бабушку, которая над чем-то хихикала в кухне; вспоминала мать, Шерил, которая родила Поппи в шестнадцать лет, лишилась возможности «пожить» в юности и с тех пор всегда только и мечтала «пожить»… ну, с тех пор как Поппи что-то помнила.

– Ты не представляешь, Поппи, чего я из-за тебя лишилась. Я хотела выучиться на секрр-та-ря. – Поппи до сих пор слышала эти слова, которые слышала всё детство и юность. Чушь, конечно, полнейший бред. Шерил ничего не лишилась из-за Поппи; лишаться ей было нечего. Но дочь стала причиной, почему бедняжка не стала стюардессой, крупье на роскошной яхте или фотомоделью, почему она не перевернула мир, добившись всего мыслимого и немыслимого. Такой подход снимал с неё всякую ответственность; это случилось по чужой вине. Если быть точнее, по вине Поппи.

Поппи знала, конечно, что с ребёнком или без Шерил предпочла бы целыми днями пить, спать и курить, а не вытаскивать свою похмельную задницу из кровати. Но Поппи никогда не говорила об этом матери. Какой смысл? Улыбаясь спящей дочурке, Поппи знала, что станет совсем другой мамой.

Доротея в детских воспоминаниях Поппи была подарком судьбы, как яркие обои или громкая песня на повторе. Её чудачества вносили в жизнь веселье и вместе с тем спокойствие. Бабушка радовала Поппи, пока трамвай «Маразм» не ускорил ход. Поппи взрослела, и Доротея старалась сделать её счастливой как могла. Не пытаясь заменить мать, она дарила внучке смех, и мир становился чуть лучше.

Для Поппи навсегда осталось загадкой, почему у бабушки не было никакого чувства ответственности за Шерил, которая выросла такой никчёмной. По сути, как и её мать, Поппи списывала ответственность и чувство вины на одного человека. Только теперь она поняла, как Доротея боролась со своими демонами, насколько умнее, чем считала Поппи, она была, когда учила внучку быть независимой и сильной. Как она тихо тянула за невидимые ниточки, мудрая женщина, которая считала нужным удостовериться в одном – Поппи сможет прожить без неё…

– Привет, – сказал Мартин Доротее.

– Ты ко мне пришёл?

– Да. Я Мартин, Мартин Термит.

– Мартин Термит?

Мартин улыбнулся.

– Да.

– И дурацкое же имечко! О-ой, я вспомнила! Я как раз говорила Натану, что хочу его кое с кем познакомить. По-моему, с девушкой.

– Я же тебе уже говорил, Доротея, мне нужна лишь одна девушка – это ты. – Натан вновь попытался сменить тему разговора.

– Нет, это чья-то родственница, не моя, а миссис Как-её-там…

Натан отвернулся. Пять месяцев спустя сеть сильно расширилась, и Поппи Дэй выскользнула, в считаные минуты превратившись из тунца в мелкую рыбёшку.

– Мартин?

– Да, милая?

– Не рассказывай про девушку миссис Как-её…

– Нет?

– Нет. Она расстроится. Нет никакого толку…

– Почему, дорогая?

– Эта девушка, она… странная. Я скучаю по маме. Ты можешь привести её сюда? Мне надо ей что-то сказать, но я не знаю, где она. Знаете, она никогда ко мне не приходила, а ведь я жила всего-навсего в Баттерси… – Закусив нижнюю губу, Доротея дёрнула пуговицу кофты.

Некоторое время оба молчали.

– Мартин!

– Да, милая?

– Как зовут девушку?

– Девушку?

– Ну ту, знакомую миссис Как-её-там. Как её зовут?

Вложив сухую ладонь старушки в руку, Мартин погладил её пальцы.

– Поппи Дэй. Её зовут Поппи Дэй…

Эта книга посвящена памяти погибших во время военных операций в Афганистане.

Светлая память погибшим!

Они никогда не состарятся; состаримся мы, те, кого они покинули.

Время над ними не властно, годы их не коснутся.

Пока солнце восходит и заходит,

Мы будем их помнить.

Об авторе

Аманда Проуз занималась творчеством всю жизнь, но писала преимущественно в стол, и лишь удачное стечение обстоятельств побудило ее опубликовать свой дебютный роман «День красных маков».

Книга была переведена на множество языков и принесла автору мировую известность. С тех пор произведения Аманды Проуз не раз удостаивались премий и хвалебных отзывов от критиков.

Примечания

1

Прозвище футбольной команды «Тоттенхэм Хотспур»

2

Имеется в виду композиция группы Foundations «Build Me Up Buttercup», перевод вольный.

3

Непереводимая игра слов; Poppy Day – не только имя героини, но и День Перемирия, День [красных] маков, годовщина окончания Первой мировой войны (празднуется 11 ноября).

4

Средство для полировки металлических изделий.

5

Речь о Гордоне Джексоне.

6

Фильм Федерико Феллини.

7

Отсылка к цитате из фильма «Воспитание Риты» – «Неужели бы вы не умерли, не будь Малера»?

8

Английский регбийный клуб, выступающий в премьер-лиге.

9

Террористические акты 11 сентября 2001 года.

10

Операция в Афганистане.

11

Имеется в виду песня группы The Carpenters «Please Mr Postman» (Прошу вас, мистер почтальон) Карен Карпентер – одна из участников группы.

Content

Аманда Проуз
День красных маков

Благодарственное слово

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Об авторе

Примечания