Николай Старинщиков

Леший

«Кукушка воробью пробила темя

за то, что он кормил ее все время».

Вильям Шекспир

Глава 1

А на двери его кабинета надлежало бы написать: «Осторожно, злой опер». «Мне бы доставило удовольствие сделать это, – шевельнулось в моем мозгу. – Например, ночью, когда здесь никого не бывает. Пусть изнемогает от вопроса, кто на такое осмелился…»

Когда меня завели к нему, он даже не поднял головы, слегка кивнув дежурному сержанту. Он сосредоточенно писал, лежа грудью на столе. У него тоже не оказалось таблетки аспирина. Ясное дело, у него здесь не аптека.

Конвойный забрал наручники и вышел. Опер достал из стола свои и, не долго думая, прицепил меня за правую руку к трубе отопления, затем продолжил писанину.

«Он думает меня обломать. Возможно, дело дойдет до применения «кодекса», – медленно ворочались мысли. Некоторым операм в ум не приходит вести беседы с задержанным. Такому легче взять в руки том комментариев к Уголовному кодексу и ударить раза два по строптивой голове. Внешних следов никаких, зато черепок после этого гудит, как колокол. Впрочем, подобные последствия не входили в мои планы. Дело в том, что меня даже не спросили, хочу ли я к ним сюда. Когда всё случилось, я даже не успел назваться. Вначале, когда подъехала милицейская машина, я не смог этого сделать, потому что за мной наблюдали двое типов из «Мерседеса».

Меня посадили в машину, привезли в поселок и воткнули в одну из камер, не обронив ни слова. Меня бросало то в жар, то в холод, верхняя губа ощущала выдыхаемый из носа воздух – это были явные признаки подступающей лихорадки.

– Мне бы таблеточку аспирина… – снова сказал я. – У меня жар.

– Я же сказал! – последовал жесткий ответ.

– В таком случае мне хотелось бы напомнить о презумпция невиновности… – продолжил я, надеясь на взаимность.

Опер молча давил грудью стол.

– Почему вы молчите? Вы должны исходить из того, что я в этом деле…

– Не пришей кобыле хвост?

– Именно… Вы должны предполагать…

– Должен, но не обязан! – оборвал он меня. – Я исхожу из собственных убеждений. Ты оказался на месте, ты оказал сопротивление работникам милиции! У тебя нет при себе документов!

– И что?

– На твоей одежде обнаружены следы, так что подумай, о чем я должен предполагать…

– Вот оно как…

– Кроме убийства, мы повесим на тебя все кражи, какие там совершались – больше там некому… Бродяга ты несчастный… Сейчас мы тебя обкатаем, пальчики снимем… Глядишь, оно и выплывет…

– Понятно…

Я мог признаться оперу, кем являюсь на самом деле, однако после такого признания моя дальнейшая судьба оказалась бы под большим вопросом: я мог не дожить до следующего утра.

«Надо молчать, – решил я. – Здесь родная земля, но здесь всё чужое, включая и правовое поле. Здесь никто не поможет. Правовое поле… Будто на нем можно пахать…»

Вошел тот же сержант, и я понял, что сотрудников всего двое в этом забытом богом государственном учреждении.

– Обкатай. И пальчики мне на стол. Срочно! – велел опер. Он не хотел со мной разговаривать.

Сержант мрачно блестел глазами из-под козырька. Перспектива пачкать свои руки явно его не устраивала. Черная краска плохо отмывается. Еще не известно, удастся ли снять отпечатки с первого раза.

Пыльными деревянными ступенями мы опустились в дежурную часть. Над обшарпанным пультом, переданным, вероятно, из районного отдела как списанная материальная часть, висели часы-ходики с гирями. Совсем как когда-то у нас в деревне, в Нагорном Иштане. На часах было около трех. В боковой комнатке с распахнутой дверью что-то булькало на электрической плитке. В помещении вкусно пахло.

Служивый готовил для себя обед.

– Потом обкатаешь, начальник, – бросил я на ходу. – Обед ведь не ждет…

Мы остановились в конце коридора у маленького столика. На нем лежали: резиновый валик, испачканная черной пастой стеклянная пластина, мятая дактокарта и затертая тряпка.

Сержант оглядел свои ладони и выговорил:

– Посиди пока.

Тяжелая дверь вновь замкнулась у меня за спиной, щелкнув замком. В камеру доносились отдаленные звуки: «командир» готовил себе пищу.

Конечно, я мог бы сказать, что на соседней улице, но только под другой фамилией, живет моя матушка. Разуметься, старушка прибежала бы, принесла сыну корм. И уливалась бы слезами. Я ничего им не сказал. Ни о звании, ни о должности, которую до сих пор занимаю. Почему-то нет желания говорить здесь о себе. Может быть, подозрения мои напрасны, и это лишь игра. Наверное, это игра. И мне интересно, чем она закончится. Меня волнует финал. Возможно, он окажется плачевным. Тем не менее существует же презумпция… Неужели этот принцип здесь отдыхает?

Я опустился на голые доски, положив в изголовье куртку. Голодному полезно спать, потому что во сне не чувствуешь голода. Сон послушно овладел мной…

Но вот снова щелкнул замок. В светлом проеме стоял сержант в тонкой рубахе стального цвета. Живот заметно округлился. Брючной ремень еще больше провис книзу.

– Идем. Торопит, – сказал он, неприязненно глядя в мою сторону.

Поднявшись, я взял куртку и двинулся к выходу.

– Куртку на что берешь? – удивился он.

– Клопы у вас тут… Вытряхнуть надо, – ответил я, еще не осознавая, для чего беру с собой одежду.

Около столика сержант остановился, поправил ремень с тяжелой кобурой и сытно икнул, доставая свежий бланк из стола.

Сержант освободил мне обе руки от наручников и попросил, чтобы я не напрягал пальцы, пока он будет меня «обкатывать». Он стоял за столиком. Я – сбоку. Он уже потянулся пальцами к моему левому запястью, но в этот момент мой правый кулак угодил сержанту точно под правое ребро. Сержант громко икнул, согнулся пополам и взялся глотать воздух одними губами. Он был не в силах сделать вдох. Осталось захватить руками его шею и слегка придавить. Из подобного захвата нет выхода. Шея оказалась довольно жирной. Взбрыкнув ногами, сержант тихо испортил воздух и стал быстро оседать.

Падение сержанта было беззвучным. Мои пальцы быстро шарили у него под рубахой. Расстегнув ремень, быстрым движением я выдернул его из брюк – пистолет в кобуре глухо стукнулся о пол. Я выхватил его из кобуры, вынул магазин, опустил книзу защитную скобу и дернул затвор: пистолет развалился на две главные детали. Затвор сунул себе в карман, остальное осталось на полу.

Я торопился. Пальцами нащупал у сержанта шейный пульс: сердце сержанта билось, он слабо дышал. Однако надо было на какое-то время обездвижить потенциального преследователя. Я уцепился ему за пояс брюк и выдрал чуть не все пуговицы. С мясом. Включая верхние. Теперь ему будет не разбежаться. Заправив ремень в виде двойной петли в пряжку и вставив туда обе его руки, я крутанул это приспособление несколько раз за оставшийся свободный конец. Петля намертво сжала запястья. Сержант был крепко связан. Без единого узелка. Его же собственным ремнем.

Кажется, он начинал приходить в себя, потому что слегка дернулся. Пора было делать оттуда ноги.

Я схватил со стола наручники и осторожно выглянул из закутка. Никого. Как видно, по воскресеньям здесь дела нет никому до милиции. Заглянув по пути в кухонку, я заметил на стене старый овечий тулуп. Дернув его с гвоздя, я тихо вышел из отделения.

На крыльце оказался косматый мужики, он читал расписание работы. Внизу у тротуара стоял мотоцикл «Урал» с коляской.

– А говорят, что круглосуточно работают, – ворчал мужик, берясь за дверную ручку.

– Нет там никого, – проговорил я степенным голосом и добавил, развивая мысль: – Кроме меня – никого. Тулуп вот надо просушить – дома, на огороде… Может, подбросишь?

Мужик уставился мне в лицо, словно ему предлагали уравнение с тремя неизвестными.

– Куда едешь? – смудрил я.

– В деревню, в Нагорный Иштан, – нехотя ответил тот.

– И мне туда же, – обрадовался я.

«Урал» быстро завелся и понес меня прочь от опасного места. Впрочем, мне казалось, что мотоциклист недостаточно быстро едет. Однако торопить его было нельзя.

На перекрестке я оглянулся: на крыльце маячил сержант. Он придерживал брюки скрученными руками. Потом вернулся назад. Побежал докладывать о происшествии дежурному оперу. Сейчас они организуют погоню.

Между тем мотоцикл уже несся в конце поселка. Еще минута – и меня здесь не будет. Лишь пыль какое-то время еще будет висеть над дорогой, но и та вскоре сядет.

На двенадцатом километре, перед самой деревней, я попросил остановиться.

– На покос заглянуть надо, – пояснил я.

– Тогда я поехал. – Мотоциклист покосился в мою сторону. – Я думал, ты живешь здесь… на дачах…

– Раньше жил, теперь – нет…

Положив на плечо тулуп, я пошел осинником от дороги, углубляясь в лес. Позади затрещал мотоцикл, и вскоре все стихло.

Возможно, мужик подумал, что у мента не все дома: то он тулуп собирался сушить у себя на огороде, то вдруг решил отправиться на покос. Но какой здесь покос, когда коров всех давно подкосили.

Память не подвела: на пути должен быть покос дяди Вани Захарова. Однако пройдены около пяти километров, а покоса все не видно. Тропинка заросла подлеском, и лишь по продолговатой впадине можно догадаться, что когда-то здесь разгуливал народ. Пройдя еще километра полтора, я оказался у косогора. Внизу темнела среди зарослей масса воды. Там была река. А где же покос?

Повернул назад. Странное дело: река на прежнем месте, а покоса нет. Возвратившись примерно до полпути, принялся искать прежние приметы. Вроде та же местность, и вроде бы не та. Верить не хотелось: покос дяди Вани давно зарос. Кругом деревья и кустарник. Теперь здесь чаща, дебри лесные. И высокая, по пояс, дикая трава. Нет больше никакого покоса, как нет и самого дяди Вани.

От голода снова начинало поташнивать. Если не найти продуктов, придется переходить хоть на подножный корм. Хорошо, что хоть мама пока что остается в полном неведении. Старушка не в том возрасте, чтобы рыскать по лесу. Она уверена: сын живет в Нагорном Иштане у реки, в палатке. И пусть себе живет, раз так он решил.

Было то самое время, когда вовсю орудовала мошкара. Эта мелочь лезла в уши, нос, глаза и застревала в волосах. Ночью будут донимать комары. Скверно, что нечем развести огонь. Без него в лесу – совершенно беда. Об этом каждый чукча знает. Будь на этом месте, как и прежде, покос, можно было бы забиться под стог – и ночлег обеспечен.

«Надо идти к реке», – решил я. – Она судоходна. К берегам, случается, причаливают лодки. Иногда их оставляют без присмотра. И в них встречаются рюкзаки, набитые всевозможной снедью…»

– Вы решили повесить на меня утопленника… – мычал я сквозь зубы. – Посмотрим, что у вас получится.

У «Бариновой горы» я стал спускаться вниз. В действительности, конечно, никакая это была не гора. Так себе. Высокий обрыв над рекой, поросший лесом. Говорили, на этом косогоре когда-то давно жил барин-художник. Подростками мы бывали в этих местах, но, кроме заросших ям, ничего не обнаружили.

С трудом я перелезал через рухнувшие ели и сосны, проползал под ними среди сучков, обходил сбоку, уклоняясь от тропы и вновь возвращаясь. Наконец в изнеможении свалился к ручью. Он впадал в реку. За ручьем, на высоком глиняном косогоре, поросшем молодым сосняком, стояла наверху церковь.

Меня мучила жажда, но добраться до воды не было никакой возможности: ноги тотчас уходили в синюю глину.

Лавируя среди обомшелых ив, ступая мокрой почвой, добрался до реки. Кругом одна пустота. Ленивая волна с шорохом гладила глинистый берег. В стороне от ручья – в том месте, где обычно поджидали рейсовый теплоход, – выглядывал из крапивы уродливый ржавый сарай с красными облезлыми буквами: «Нагорный Иштан». Теплоходы давно не ходили – сарай остался. За сараем возвышался затравенелый крутой косогор, на котором и стояла деревня.

Ни души кругом. Ни одной причаленной лодки. Зато в зарослях лопухов, крапивы и конопли прятались над рекой ряды стальных ящиков, похожих на сейфы. Местные садоводы прятали в них рыбачьи принадлежности. Замки на ящиках самодельные, винтовые.

В кармане у меня лежал затвор от чужого табельного оружия, у ног валялся тулуп. Мысли неслись испуганным табуном. Сержант жив, слава богу. Остальное лишь дело времени. Выбраться бы только отсюда.

Со мной творилось что-то неладное. Меня тошнило, кружилась голова, дрожали ноги. Хотелось лечь и куда-нибудь провалиться.

У основания косогора лежало болотце, а над ним, в нескольких метрах выше, тянулись кверху несколько древних елей. Громадные деревья были все теми же. Зато изменился южный лысый склон косогора. Глиняный откос теперь кучерявился молодыми сосенками.

Меня тянули к себе старые долговязые ели.

Пришлось мочить ноги. Я вброд перешел ручей, обошел болотце и поднялся на четвереньках к деревьям. В этом месте была небольшая горизонтальная площадка. Еловые лапы касались земли, под ними на полу лежал толстый слой пожелтелой хвои.

Бросив на пол тулуп, я лег поверх него. Вверх уходила череда корявых сучьев. Сквозь них не видно неба. Дождь, если случится, едва ли достигнет земли. Он стечет по краям. У ствола будет сухо. Это меня устраивало…

У меня была высокая температура, я засыпал и вновь просыпался, не понимая, в каком времени суток нахожусь и сплю ли вообще.

Наверное, это была ночь, когда вдруг зашумел ветер. А может, это прошуршали кусты. Пришлось напрячь тело и, превозмогая усталость, открыть глаза: рядом стояла женщина, обросшая кучерявыми волосами. Волосы росли на ее покатой спине. Тело прикрыто подобием сарафана. Это было платье без рукавов, с широкими проемами спереди и сзади. Она прислонилась к дереву и заговорила.

«Лежишь? А ведь это тебе не поможет. Иди ко мне, и мы скатимся с тобой прямо в болото». – Она протянула ко мне кучерявые ладони.

Однако я продолжал лежать, не двигаясь. Я понимал, чего от меня хотят. При ее громадных размерах и моем состоянии ничего хорошего не получится. Она изломает меня всего. Кажется, я сильно перепугался. Глаза сами закрылись. Почудилось, кто-то тихо прилег рядом и обнял. Мы катались с ней по площадке. Она ласкала меня. И все время нашептывала, что помнит с того самого раза, когда впервые заметила вверху, на косогоре. Мать держала меня за руку…

Когда она уходила, появился серпик месяца. Женщина встала и сказала, что ей пора, что она поссорилась накануне с отцом. На прощание она пообещала, что будет мне помогать. Я не спрашивал, кто у нее отец. Да она и не сказала бы, потому что считала, что я должен был догадаться. Я понимал: их дом – тайга.

Потом была долгая дорога лесом. Тьма стояла, словно в доме без окон. Серпик месяца почему-то исчез. Все время казалось, что позади кто-то идет. Я останавливался, и там останавливались. Я начинал путь, и там продолжали идти следом. Я знал, что это раздаются собственные шаги, и успокаивался. Но вдруг послышалось, что рядом, вдоль дороги, непролазными дебрями кто-то в самом деле идет теперь напролом. Дорога сделала крутой изгиб. Полная луна вышла из-за туч, и на голом взгорке я увидел его: морда продолговатая, на голове рога лосиные. Ноги лошажьи расставил и стоит, ехидно ухмыляется, развесив желчные губы.

Мое тело в один миг оцепенело. Еще несколько движений ноги сделали по инерции, и я почувствовал, что торможу седалищем по мерзлой октябрьской дороге.

– Попался? – Он перестал улыбаться. – Думаешь, если втер девице очки, так, значит, и умник уже?

Он вздрогнул всем телом, переступил с ноги на ногу. Ноздри округлились, он судорожно вздохнул и опустил голову, готовый подцепить меня на рога. Позади него вдруг громко щелкнул под чьей-то тяжестью валежник, и сразу раздался низкий грудной голос:

– Только попробуй…

Для него это оказалось неожиданностью. По косматой хребтине пробежала недовольная волна.

– Опять ты?! – прогремел он. – Зачем ты вмешиваешься?!

– Я все сказала, – последовало в ответ.

– Но что здесь делает этот мутант?! – опять взревел он.

– Не трогай его…

– Хорошо, не буду. Ступай. Пусть живет, – сказал он, гордо подняв голову. – Можешь идти и быть совершенно спокойной: обещаю тебе и даю слово Лесного! Иди! – недовольно приказал он. – Мне надо его допросить!

В ответ послышались шаги. Там уходили прочь. Возможно, навсегда…

– Говори, – обернулся он ко мне. – Для чего ты сюда воротился?

– Я никого не убивал! – крикнул я, пытаясь оправдаться.

– Знаю! И не ори! – перебил он. – Здесь не глухие! А у меня просто такой голос! Тише я не могу…

– Я не виноват…

Он мотнул рогами, заставляя продолжать.

– Я из здешних мест…

– Будто это никому неизвестно, – ехидно заметил он.

– Банки консервные под каждым кедром – ни проехать, ни пройти. Кучами лежат! – вновь усилил я голос.

– Вот именно! А я что говорил!

Он воскликнул, будто только что обсуждал этот вопрос на Политбюро. На морде у него появилось подобие улыбки от уха до уха, и блеснули широкие зубы.

– Банки, значит, говоришь?…

– Они самые. Железные… Ржавые…

– Так их надо собрать и в переплавку.

– Одному не справиться, – смелел я на глазах.

– А ты заставь. Скажи, что сам, мол, велел. Леший… Лесной то есть… И на рожон-то впредь больше не лезь…

Я собирался еще раз открыть рот, чтобы произнести хотя бы слово, но не смог. Леший развернулся и пошел вразвалку от дороги, руками раздвигая заросли и подергивая временами косматой спиной. Позади я ожидал увидеть у него хотя бы лосиный хвост, но ничего не увидел. Волосы на заднице у него, к удивлению, оказались реже, так что даже в темноте белела кожа. «О пни да булыжники, сидючи, отшлифовал, – второпях думал я. – Где ведь только не носит тебя…»

Из глубины леса вдруг снова раздался его голос, и я вздрогнул.

– Живи и помни: человек бывает алчен, резв и двоедушен!.. И еще своеволен!..

…Липкий пот покрыл тело: я лежал на кучерявой овечьей шкуре. Во рту, как в Сахаре, даже язык показался вначале обрубком дерева. Голова по-прежнему кружилась. От полной луны вокруг светло. Лупоглазый филин снялся с ближайшего куста и на бреющем полете ушел над болотом к реке.

Мне не хотелось есть. Я огляделся вокруг, ища со страхом кучерявую подружку, но никого не нашел. Виднелись лишь чьи-то следы, а под широким воротником тулупа лежала целая куча хвои – вместо подушки.

Повернувшись на другой бок, я укрылся свободной полой и вскоре вновь уснул. На этот раз ничего не чудилось.

Утро явилось с ощущением незабываемой встречи. Я оглядывал хвою: на ней виднелись явные следы. Конечно, это следы моих стоп, потому что вчера я собирал здесь хвою, чтобы подложить под голову. И все-таки с чего приснилось такое? Всему виной, скорее всего, высокая температура. Скажи кому, что видел лешего, засмеют. Вдруг вспомнилось, как когда-то давно, зимой, в сани к мужику подсел в здешних местах среди ночи странный попутчик и заставил того мужика хватать с дороги замерзшие конские «яблоки» и есть их. Мужику казалось, что грызет настоящие яблоки. На половине пути попутчик попросил остановиться и произнес:

– Вот я и доехал. А тебе спасибо. Разинь-ка рот.

Мужик открыл бородатый рот. Попутчик вынул из-за пазухи сапожные клещи и давай дергать тому зубы. Раз за разом. Зуб за зубом.

– Дай ладошку-то, – вновь распорядился попутчик.

Мужик протянул, и тот высыпал ему горсть собственных зубов в руку, свернув ее в кулак.

– Это тебе золотишко на молочишко. Но впредь не шляйся тайгой по ночам.

Мужик, радехонек, приехал с окровавленным ртом домой и сообщил домочадцам «радостную весть» – золото привез, целую горсть. Утром он слег в горячке. С трудом, лишь только к весне, встал потом на ноги.

Воспоминание об этой истории ударило жаром в лицо. «Это я удачно отделался, – думал я облегченно. – Каких только фокусов не выкинет матушка-природа…»

Взгляд по-прежнему блуждал среди сучьев. Мучила жажда. Ближе к полудню надо было сходить к ручью за водой, а потом подумать о хлебе насущном. Начинал пробиваться аппетит. Голод сделал свое дело: жар отступал. Наверное, мозги у меня были вчера не на месте, иначе как можно объяснить свой поступок. Мог бы признаться, что состою на службе, нахожусь в отпуске, что в поселке живет моя мать.

«Размечтался! – остановил другой голос. Грубый. Ему всегда приходилось верить. Он не обманывал. – А двое быков в «Мерседесе»? Забыл? – Я хлопнул себя ладонью по лбу. – Ты испортил им всю игру, перемешал карты. Они на тебя не рассчитывали и списали бы со счетов за ненадобностью…»

Подготовленный вначале как юрист, а затем прошедший подготовку в закрытом учебном заведении как специалист по проведению особых операций, я обычно испытывал некоторое неудобство в выборе метода. Юрист ратовал за правду и справедливость, но не знал, как отстоять эти самые справедливость и правду, а специальный агент обычно ломал устоявшуюся мораль юриста, норовя на нее наплевать. В итоге выигрывала целесообразность. Опасная, между прочим, тенденция в некоторых случаях…

Я валялся под елью, перебирая в уме варианты действий. Уйти или остаться? Можно было потихоньку скрести из этих краев, но тогда мать поднимет крик: приехал в отпуск, отправился в родную деревню, сославшись на странную болезнь под названием «ностальгия» – и пропал! Приметы – кучерявая борода во всю морду. Звание – полковник. И пойдет сама собой писать губерния: сбежал, едва не удушил, похитил… Утопленника неизбежно припишут. Хоть агент и специальный, но где гарантия, что какой-то там «специальный» не совершил преступление и теперь не пытается отстираться?

С другой стороны, возникал вопрос. С каких это пор мной вдруг стали интересоваться – ведь за мной наблюдали двое из «Мерседеса», в то время как утопленник был еще жив?

В голове от раздумий клинило. Одно было ясно: уходить, оставив все так, как есть, нельзя. И если нельзя уходить, то надо действовать, но при этом нужны полномочия. Их нужно получить как можно скорее, пока мать не подняла крик, потому что я обещал через три дня приехать в поселок за продуктами. Уезжая в деревню, я оставил у матери свой мобильник.

Был понедельник. В деревне едва ли кто оставался из дачников. Следовало для начала осмотреться. Молоденькая картошка на первый раз тоже не помешала бы. В здешних местах она бывает разваристая. Спички тоже нужны. А главное – связь. Тулуп пусть пока весит здесь же. На этом вот сучке. Со стороны все равно не видно, да и кто здесь теперь ходит-то! Разве что совы по ночам за мышами гоняются…

Обшарив карманы мехового изделия, я обнаружил лишь катушку толстых ниток и складной нож с небольшим лезвием.

Скользя по откосу, я спустился к болотцу и двинул в обход косогора. Главное, не допустить сближения с кем бы то ни было. Нужно быть осторожным. Легальность в этом деле совершенно противопоказана. Нужны спички и связь.

По пути я наткнулся на поваленное дерево. Ель спилили, обрубили сучья и ошкурили, осталось вывезти из леса. Древесина давно высохла, затвердела. Звенеть будет, если сделать из нее половицы. Я выбрал для себя покрепче сучок и принялся освобождать от коры. Затем заострил конец. Лезвие ножика едва справлялось с твердой древесиной.

Поднявшись среди пихтача в гору, я уперся в забор. В свое время в этом месте заканчивался переулок. Теперь здесь стоял глухой и высокий забор. И вообще вся моя деревня превратилась в непроходимую местность. Вдоль кедрача когда-то можно было проехать на телеге. Теперь здесь вплотную стоят участки. Распахали даже тропинки. И все-то людям мало земли, хотя чуть не каждый участок наполовину зарос лебедой.

Миновав заросший крапивой ложок, я поднялся из него с другой стороны. Городьба не заканчивалась. Умеют нынче строить. С размахом. Надумаешь подъехать со стороны леса, так уж только на вертолете.

Забор стоял на корневищах кедров. У основания одного из деревьев мои ноги вновь наткнулись в высокой траве на груду ржавых банок и пластиковых бутылок.

«А я что говорил?!» – вспомнился ночной голос. Он заставил вздрогнуть еще раз: в самом деле, баночки эти надо каким-то образом убрать. Кругом все изгадили, засранцы… Зато терема у многих – это надо видеть…

Глава 2

Весь отдел внутренних дел подняли по тревоге. Если по горячим следам не поймать сбежавшего, то потом это сделать будет во много раз сложнее.

«По горячим!» – орали из областного УВД и впопыхах выслали целую роту ОМОНа. Как будто от него будет толк и как будто следы действительно бывают горячими. ОМОН может перекрыть дороги, но вести оперативную работу он не умеет.

В поселок Моряковский Затон наехало начальство. Оперативного уполномоченного самого теперь таскают по кабинетам. Благо, помещений достаточно: ни паспортного стола теперь в милиции, ни начальства – шаром покати. В округе труп обнаружился. Да не простой, а, как оказалось, из этих самых, из зеленых. И не просто зеленых, а ученых зеленых. Российская академия наук. Чего он там забыл, попробуй теперь узнай, если он покойник. Ничего с собой не имел, а ведь ученый не простой – физик. Это вам не гербарии собирать, бабочек лепить в альбомы. Ударили по голове чем-то, и не стало физика.

Опер Иванов и так крутится и эдак. Однако по всему выходит, что не избежать ему нахлобучки. Посмотрите-ка: прибыло чуть не все руководство УВД и даже целая бригада ФСБ. Эти последние стоят сторонкой, тихо мыслят, дают указания, а всю черновую работу менты исполняют, измаялись. И все напрасно. Не ясно пока, для какой холеры физик поперся не просто в лес, а к реке. И с чего это сбежавший прихватил с собой наручники да затвор от пистолета – на память о здешних местах, что ли? И еще тулуп! Это по летнему-то времени! Совершенно не понятно. Брать – так уж ствол целиком, половинки ни на что не годятся – даже гвозди забивать. Не понятно и другое – на одного покойника и сразу в таком количестве начальство понаехало.

Менты услужливо подсовывают «ловцам шпионов» свою версию: по личным делам, де, паренек приехал. Выпил, купаться полез. А сердце-то и не выдержало. Вода все-таки. Сибирь.

– По своим делам, значит?! – вскипел полковник ФСБ в гражданском костюме. – А это что?! – Он сунул синий проводок с набалдашником на конце под нос милицейскому начальнику. Тот пучит глаза на провод и тихо сопит.

– От счетчика Гейгера, подполковник, так что не надо нам здесь про Му-му рассказывать. Вешайте лапшу кому-нибудь. Потерпевшего утопили. Заключение судебных медиков уже готово.

Речи контрразведчика покоробили милицейского начальника. Он демонстративно сморщился, потому что не верил, что потерпевшего могли утопить, оставив на берегу.

– Противник не успел отделаться от трупа. Ему помешали. Убили крупного специалиста, а мы делаем вид, что ничего не случилось…

– И все-таки. Надо проверить, – настаивал милицейский чин.

– Как бы поздно не было. Тем более что подозреваемый-то… сбежал. По милости ваших внутренних органов. Если этот человек – убийца, то плохи ваши дела, Сергей Сергеевич. Не забывайте о главном: речь может идти о стратегических интересах.

У Сергея Сергеевича Тюменцева челюсть отвисла. Этот молодой выскочка, полковник Серебров, вгонит в гроб раньше времени. Может, у него действительно все схвачено, как он часто любит говорить.

– В общем так, – распорядился Серебров, – начнем мы сначала с ваших… Допросим без протокола… Пусть расскажут, как все было на самом деле.

– Хорошо, Федор Адамович, пусть расскажут, – послушно согласился Тюменцев.

Допрос начали с оперативника Иванова. Капитан милиции, ранее работавший в этом же отделении участковым инспектором, был потрясен случившимся. Ему задавали вопросы, он отвечал, стараясь изложить суть происшедшего в милицейском пункте. Так теперь именовали бывшее отделение милиции.

– Не надо рассказывать нам про самих себя, – прервал его Тюменцев на правах высокого начальства. – Ты нам изложи, как было дело, с самого начала.

– Вот я и говорю, – продолжил Иванов.

– Хорошо, говори. Мы тебя внимательно слушаем. Ну!

– Сидел я. Писал. А потом забежал сержант Гуща…

– Что он тут делал? – вновь перебил его начальник.

Иванов округлил глаза, поразившись вопросу руководства. Что можно делать во время дежурства в глухомани.

– Дежурил, конечно, – нашелся Иванов. – Забежал и показывает свои руки. А они у него связанные. Посинеть даже успели – так перетянул их этот бандит. Руки он мне показывает, а штаны с него слетели. Такая вот история. Я понял, что задержанный саданул его внизу чем-то, потом схватил за горло и стал душить. Гуща потерял сознание и упал. Когда очнулся…

– Гипс, – продолжил за него Серебров.

– Ну почему гипс… – Оперативник недовольно покосился на стройного полковника. – Он же связанный был.

– Можете продолжать. Не обижайтесь, пожалуйста, – сказал Серебров.

– Мы с ним пытались организовать погоню, но было уже поздно. Поймать машину не удалось. Их тут днем с огнем не найти. Мотоцикл у Гущи стоял в гараже. Пока ворота открывали, заводили, прошло полчаса. Потом поехали по поселку следы искать. Вроде в сторону стекольного завода они поехали, но так и не нашли никого.

– Почему вы нарушили инструкцию?! – медведем взревел крупный Тюменцев. Он курировал дежурные части области. Сообщение оперативника словно ужалило его. – Вы должны были вначале сообщить о происшествии в дежурную часть своего РОВД, а также УВД области. А вы как поступили? Фактически вы способствовали уходу преступника от преследования.

– Все равно… Вы не помогли бы мне сразу. А тут мы пытались сами.

– Пытались они, – сморщился Тюменцев. – Битый час мотоцикл не могли завести.

– Ладно живыми остались, – огрызнулся опер.

– Знаешь! – крикнул на него подполковник. – Твоя жизнь меня как-то не волнует! Понял?!

– Понял, – тихо сказал Иванов. – Кому она нужна… шкура ментовская.

– Как ты сказал?! – Подполковник раздул ноздри и округлился в лице. – Шкура, значит, говоришь?!

– Да я просто так сказал. О себе, – проговорил Иванов.

– Все с вами ясно. – Серебров усмехнулся. – Меня интересует причина задержания. То, что написано в ваших рапортах, как-то не вяжется со здравым смыслом. Бежавший прихватил тулуп, связал сержанта и не взял его табельное оружие.

– Как не взял?! – удивился Тюменцев. – А затвор от пистолета?

– Ну, господа. Попробуйте предъявить ему обвинение за хищение оружия, если у вас это получится. Может, из затвора можно стрелять? – иронично спросил Серебров.

– Возможно, у него именно затвора и не хватало…

– С вами не соскучишься.

Полковник пружинисто вскочил и принялся шествовать по кабинету.

– Нет, дорогие мои товарищи-господа, – продолжил он развивать свою мысль. – Я так думаю, что пистолет ему не был нужен. И он его оставил лишь для того, чтобы подчеркнуть: его не интересует оружие. Вот наручники – это да. Их он в последующем может использовать. Но за них вы его не привлечете. Казенное имущество? Да сколько они стоят-то? Так себе. Ерунда. Зато с помощью них можно решать стратегические задачи.

Видимо, он любил это слово. Стратегические вопросы, стратегические задачи…

– Далее, – развивал он тему. – Он прихватил у вас тулуп. Для чего в летнее время мужику тулуп, скажите мне, пожалуйста? Он нужен только в том случае, если придется ночевать в лесу. Учтите еще и тот факт, что действовал он быстро. Времени на обдумывание плана у него было в обрез. Так что орудовал он, скорее всего, подсознательно. Делаем вывод. Кто он? Для чего это ему было нужно? А также каковы могут быть действия с его стороны в дальнейшем? Лично я сделал следующий вывод: мы имеем дело с подготовленным человеком. Пистолет ему не нужен, поскольку у него имеется собственное оружие. Тулуп он будет использовать для ночевок в лесу, у костров. Возможно, у него имеется в лесу оборудованная точка, в которой он хранит передающее устройство, продукты питания и так далее. Может быть, у него там есть и сообщники. Группа хорошо обученных и подготовленных для жизни в экстремальных условиях людей.

– Да-а, – неопределенно крякнул за столом Тюменцев. – Не было печали… – Он посмотрел на оперативника Иванова испепеляющим глазом.

– Я тоже хочу сказать одну вещь, – сказал Иванов, глядя на Сереброва. – Раз он взял с собой тулуп, то у него не было цели тащиться в город. С такой обузой – на что ему?

– Верно подмечено, – благодарно взглянул в его сторону полковник. – Я и говорю, что он будет ночевать в лесу. Ваша точка зрения только подтверждает мою версию.

Он вновь присел на шаткий стул.

– Теперь пригласите дежурного сержанта.

Через минуту сержант стоял в кабинете. Он проклинал тот день, когда согласился на уговоры зятя и пошел служить в «мусора». Раньше было еще ничего. Отдежурил и иди себе домой. Хочешь, рыбалкой занимайся, а хочешь, дуй по грибы. Однако последний случай окончательно выбил из колеи. «Неужели посадят», – тоскливо думал сержант.

Полковник слегка ободрал его взглядом для острастки и приступил:

– Прошу садиться, товарищ сержант.

– Спасибо, я постою, – решительно тот отказался, но полковник встал и придвинул стул. Вскочил и Тюменцев, однако его опередили. И он грузно шлепнулся на прежнее место.

– Я полковник ФСБ Серебров. Никто вас не собирается преследовать. Ни у кого нет к тому оснований. А если кто и надумает, – он покосился в сторону Тюменцева, – приходите прямо ко мне. Вот моя визитка.

Он протянул сержанту маленькую фиолетовую картонку с фамилией и номером телефона.

– А теперь прошу рассказать все по порядку.

Сержант принялся рассказывать, глядя в пол:

– Нас было двое. Нам приказали ехать в деревню в эту, в Нагорный Иштан. Там якобы один утопился. Или утопили. Когда приехали, там уже сидел этот на берегу, который сбежал.

– А утопленник?

– Тот лежал на песке. Накрытый мешком.

– Что за мешок? – вмешался Тюменцев.

– Да какое это имеет сейчас значение, – прервал его Серебров. И к сержанту: – Продолжайте.

– Я так понял, что сбежавший жил там в палатке. А утопленник тоже жил на берегу. Только в другой палатке. Я понял, что задержанного поймали вроде как с поличным. Вроде он накинулся в воде на того покойника и утопил его. Об этом говорили двое людей. Два молодых мужика. Они на иностранной машине потом уехали.

– Где их данные? – оживился Серебров.

– Все данные я записал в рапорте.

– Но их там нет, – повысил голос Серебров. – Вы представили голый рапорт. Или я что-то не понимаю…

– Я писал два рапорта. Один сразу, как только приехали. А потом другой, когда на меня напали. Передал Иванову.

Иванов бледнел на стуле. Дело принимало дурной оборот.

– Где первичный рапорт? – уставился на него полковник.

Оперативник медленно поднялся. Улыбнулся нервно. Еще больше побледнел.

– Все документы, в том числе три рапорта о случившемся, я передал оперативному дежурному по РОВД. Он приезжал на дежурной машине, и я передал ему вместе с протоколом осмотра места происшествия.

– А протоколы допросов?

– Так все же разбежались. Некого было допрашивать. Как почуяли жареное, так всех и смыло. В том числе и те двое в иномарке. Сразу по газам и ушли. Вдвоем нам было не удержать никого. Только и смогли, что доставить того буяна. Не виноват, говорит. Вроде как доставал потерпевшего из воды, когда тот захлебнулся. Может, правда тот утонул…

– Можешь не сомневаться, – успокоил его Серебров. – Его утопили. Экспертиза полностью подтвердила этот факт. Кроме того, физик был спортсменом. Такого с кирпичом на шее не утопить. Так-то вот.

Сержант продолжал страдать на своем стуле. Шею после вчерашних объятий нещадно ломило. Настроение – хуже не придумать. И когда только кончится для него это испытание? Вот влип!

– Что еще можешь сказать нам, сержант? – спросил его полковник.

– Больше ничего, – задумчиво произнес тот. И вдруг вспомнил: – Куртку забрал с собой. Из камеры. Говорит, клопы заели, вытряхнуть надо. Как дал по ребрам, так чуть душу не вытряхнул, зараза. Подготовленный бандит оказался. Это уж точно. С одного раза уложил. А ведь я в детстве-то сам был драчун превосходный.

К вечеру более или менее развитой версии происшедшего разработано не было, поскольку не было важного компонента: подозреваемого, пусть даже совсем никудышного, но с которым можно было бы работать. И руководство решило приступить к широкомасштабной операции.

ОМОН погрузился в автобусы и тронулся в путь. По пути командиры подразделения выставляли посты, на ходу кратко инструктируя бойцов. Те нехотя кивали, примеряясь к новым обстоятельствам. Каждому посту придавались портреты беглеца, изготовленные милицейским фотороботом. По такому портрету можно было хватать чуть не каждого бородатого.

К ночи были оцеплены ближайшие дороги в окрестностях поселка. Была также окружена и деревня Нагорный Иштан, расположенная в четырнадцати километрах от него. Поселок Моряковка затаился, притих. Среди жителей пронесся слух: каждого мало-мальски пьяного мужика ОМОН тащит в милицию и там разделывает под орех. Конечно, это были всего лишь слухи. Никого там не разделывали, а лишь проверяли и отпускали за ненадобностью, составив протокол за появление в нетрезвом состоянии в общественном месте. Кое-кому из демократически настроенных жителей, правда, досталось испробовать резиновой дубинки. Издержки в таком деле неизбежны.

Редкие дачники в Нагорном Иштане, оказавшиеся в будний день на своих участках, радовались выпавшей на их долю бесплатной охране. Дороги на подступах к их садоводческому товариществу были оцеплены. Ни проехать, ни пройти постороннему. Самих садоводов не велено было пропускать без садоводческих книжек, но те все-таки умудрялись каким-то образом проходить без них. Садоводы-мичуринцы радовались: пусть им наломают бока, этим ворам, которые таскают с их огородов редиску. Впредь неповадно будет. Как лето наступает, проходу нет от этих бродяг. Под горой, говорят, двое поселились такие в палатках, и один другого прикончил в потемках. Теперь, говорят, смылся из милиции – вот его и ловят. Все равно поймают. А куда ему деться из этих краев? Они вон собаку как пустят, так никуда не денется!

Лагерь ОМОНа расположился позади деревни, за прудом. Люди в пятнистой одежде, засучив рукава, устанавливали палатки. Повар затопил небольшую походную кухню. По низине полз дымок. На ужин пошла тушенка с картофельным пюре. Пустые банки летели к стволу гигантского кедра. Часто дышала, высунув язык и исходя слюной, служебная овчарка Нельма. Она не решалась прикоснуться к вкусно пахнущим жестянкам, по опыту зная, что можно порезать язык. Смены из дозора прибывали на ужин, употребляли пищу и ложились отдыхать. Служба шла накатанной колеей.

Дачники поглядывали издалека и поражались. Не зря люди хлеб едят. Сразу видно, что специальное подразделение прибыло. Они здесь весь лес прочешут, а беглеца найдет. Куда ему деться, холодному и раздетому. Это ведь не дом родной – считай, что тайга. Хорошо, волков еще с войны вывели, а то совсем плохо было бы ему. Но вдруг в милицейском лагере раздался сигнал тревоги – взревела сирена на одной из машин, и началась беготня. Подразделение построилось. Перед строем появился Тюменцев. За ним следовала женщина лет шестидесяти в трикотажных брюках по колено.

– Захожу в дом, а он стоит там и трубку телефонную держит в руках, – говорила она, торопясь. – И, главное, не беспокойтесь, мне говорит, гражданочка. Негодяй! Он же ко мне залез, и он же меня успокаивает!

– Не тревожьтесь, Варвара Филипповна, – заискивающе обещал Тюменцев, – все сделаем, что только скажете. Ваше слово для нас закон. Мы же вас знаем. Как же, как же… Губернатор специально курирует нашу службу. Если бы не его внимание, нам бы туго пришлось.

– Я как дала ему, он и полетел. – Женщина описала полукруг пальцами, сложенными в подобие кулака. – Сразу выбежал и попятился, попятился и ушел. Почти что бегмя бежал от меня.

– Что у вас похищено, Варвара Филипповна?

– Что похищено? – Она задумалась. – А ничего. Не взял он ничего. Я еще толком не смотрела. Но ничего, кажись, не взял. В холодильнике водка стояла – не тронул. Продукты все в целости. Но только это уж много времени прошло. Утром он был у меня…

– По коням, мужики, приказал Тюменцев. – На месте разберемся.

И два автобуса, набитые спецназовцами, прихватив моложавую тещу губернатора, тронулись к ее даче…

Глава 3

В конце забора оказался узкий проулок. По нему, с оглядкой, удалось выйти на улицу. Именно здесь, на косогоре, помещалась чья-то огромная обустроенная дача в два этажа. Просторный дом был сложен из красного кирпича, обделан по карнизу всевозможной деревянной резьбой, покрыт сверху блестящими, словно зеркало, листами, а по низу обнесен высокой оградой в виде вертикально стоящих бронзовых пик. На окнах виднелись витые решетки, покрашенные черной краской. Чем не тюрьма!

Под карнизом слабо светилась овальная белая лампа в абажуре. Калитка в «бронзовом» заборе была не заперта. «Коли здесь днем горит свет, значит, в доме никого нет», – промелькнула наивная мысль, и я вошел внутрь. К двери в доме вела дорожка, уложенная извилистым кирпичом.

Я двинулся к дому. Входная дверь на врезном замке. Открывается наружу. Если ее выбивать, то вместе с косяками. Но мне очень надо в нее войти, потому что именно в этот дом, провисая на столбах, идет витой телефонный провод. Не обойти ли вокруг дома? Однако не успел я завернуть за угол, как на меня бросилась, встав на задние ноги, собака. Мраморный дог. Черепок здоровенный, круглый. Глаза кровью налились. Успев обдать слюной и сипло рыкнуть, он лег, извиваясь, на дорожку из рисунчатого булыжника. Сухая еловая палка острым концом насквозь пронзила его. Дог с сожалением взглянул в мою сторону и закатил глаза, дернув ногами.

«Сволота… – Меня трясло от случившегося. – Ты разорвал бы любого, ребенка или старика…»

У собаки были повадки охотника. Возможно, его натаскали на людях, и эта тварь уже пробовала человечину…»

К собаке не было жалости. Я едва переводил дух. Слишком неожиданным оказалось нападение. Однако собака оказалась чересчур самоуверенной и не подняла шум. Кругом по-прежнему никого. За углом, в зарослях вишни, виднелось строение с резными наличниками на окнах. По-видимому, это баня. Любят у нас резьбу. Здесь же оказалась еще одна дверь, ведущая в дом, собранная из плотно пригнанных дубовых досок с длинными коваными накладками поперек, стилизованными под старину. Эта дверь тоже открывалась наружу.

Выбивать косяки или открывать замок не пришлось: я потянул за ручку, и дверь легко, без скрипов, подалась. Широкий стальной засов оказался не задвинутым. Он был никому не нужен. Его игнорировали за ненадобностью. Возможно, его даже презирали.

От двери шел коридор, в конце которого виднелась в полумраке приоткрытая застекленная дверь. Я вошел в нее: просторная комната с тремя окнами на пустынную улицу, круглый стол, кожаный диван казенного типа. В мебельной стенке телевизор. Громоздкий телефонный аппарат, наподобие корабельных переговорных устройств, вызывающе висел на стене.

«Тебя-то мне и надо, – подумал я, потому что остальное было делом техники. – Даже если в доме будут люди, я все равно сегодня позвоню».

В трех помещениях на первом этаже оказалось пусто, зато на втором была обнаружена дама, в шортах, лет шестидесяти. Она спала поверх покрывала лицом кверху, выставив в мою сторону грязные подошвы ног. На окнах висели витые решетки. Дверь открывалась наружу, поэтому не составляло труда просто подпереть ее стулом, подоткнув спинкой под массивную ручку. Несмотря на очевидный шорох, женщина не проснулась.

Опустившись вниз, я снял трубку с рычага: сигнал мощный, устойчивый. Теперь лишь набрать условный код, и в нашей конторе практически сразу прозвенит звонок.

– Слушаю вас, – ответили мне, не назвав ни звания, ни должности.

Я поздоровался и спросил, как поживает мама и может ли она выслать денег. Мне ответили, что «мама вышлет денег». Сокращенно фраза читалась как МВД – Мама Вышли Денег. Точно так же, как ВДВ – Войска Дяди Васи.

– Вас беспокоит Толик, – продолжил я.

– Я узнал тебя, Толя. Ее нет пока дома.

– Ах, как жаль. Она так мне нужна. Передайте ей, если она не прочитала рукопись моей книги, то пусть поторопится. Буду просить об отмене отпуска, потому что сейчас выгоднее вновь попасть в командировку. Так будет лучше для всех. Похлопочите о моем новом назначении по месту моего пребывания. Буду ждать ее в гости, как она обещала, в следующий четверг на железнодорожном вокзале. Со мной будет Ревиста.

– Хорошо, передадим. Больше ничего? – спросили в Москве.

– Я в тугом переплете. Мне трудно. Но есть надежда, что это как раз моя специализация. Пусть мама захватит чемоданчик с моими вещами. Там должны быть конспекты и записная книжка.

– Понятно… Передадим.

– Забыл сказать, что волосы у меня на голове совсем выпали. Я теперь голый, как шар. А то она увидит меня и напугается. Жду!

Я опустил трубку. Не трудно будет расшифровать мое послание. Тут и шифровки-то почти никакой. Поднимут приказ об отправлении в отпуск – там вся информация о моих планах на отпуск – где буду находиться, чем заниматься. Так что в четверг – у главного входа на вокзал. Ревиста – это журнал по-испански. Фото хранится в личном деле. О своем внезапном облысении я предупредил, так что курьер меня должен узнать. Чемодан бы только уложить как следует не поленились. В особенности командировочный набор. С его помощью можно сводить концы с концами и при случае не дать себя в обиду. Зависимость от кого-либо, даже в самом малом, ничего хорошего не сулит.

У стены в коридоре стоял холодильник. У меня разбежались глаза: холодильник был набит продуктами питания и водкой. Чего здесь только не было. Даже перечислять и то озноб берет, и я захлопнул дверцу. Поднявшись наверх, я убрал от двери стул и вновь спустился вниз.

На столе, рядом с настольной лампой, стоял письменный прибор и лежала записная книжка. Выдрав из нее листок, я написал корявыми печатными буквами: «Приберись в лесу, короед. Лес – не мусорная свалка. Леший».

Держа в руке записку, я вышел из дома и двинулся в обратном направлении. Кобель с сучком в теле лежал на прежнем месте.

«Сам виноват», – мелькнуло у меня в голове. Нагнувшись, я сунул под его лапу записку.

Напоследок я оглянулся и, заметив торчащую в клумбе лопату, прихватил с собой. Пора обзаводиться хозяйством. Еще бы ведро – и можно отправляться на заготовку картофеля. На большее претендовать не приходится. Собственность отягощает. От нее делаешься неповоротливым. К тому же, это будет кража. Спички тоже теперь есть. Я взял их со стола у дамы. Подумать только, как крепко спит человек. Даже не слышала, как к ней пришел гость. Наработалась, бедная, устала и спит. Ночь напролет. С открытыми дверями. Ну да ничего! Мертвый кобель страху теперь ей нагонит. Навек отучит дверь нараспашку держать…

Тем же путем, не встретив ни единого человека, я возвратился к лощине. Позади забор. Впереди огромный лог, поросший непролазным пихтачом. На дне его неслышно бежит в траве ручей.

Подобрав старое ржавое ведро, я перелез через чей-то трухлявый забор. «Где наша не пропадала», – решил я и тут же подкопал три развесистых картофельных куста. Розовая картошка походила на пушечные ядра, но кожура была еще слабая.

Набрав почти ведро, я опустился вниз к пихтачу. Развел костер из сухого валежника, дождался, когда он прогорит, и положил несколько картофелин в горячую золу. Голод – не тетка. Ребра еще с утра грозились вылезти наружу. Впрочем, общее состояние значительно улучшилось. Жар отступил. Старый дедовский способ, голодание, помог и на этот раз.

Пока пеклась картошка, я опустился в лощину, подобрал в траве у ручья пластиковую бутыль с надежной пробкой. Из бутылки еще не улетучился характерный запах лимонного напитка. Значит, бутылкой пользовались по прямому назначению. В нее не наливали опасные для организма вещества. Надо лишь ополоснуть, и надежная посуда будет всегда под рукой – крепкая, долговечная и, главное, легкая. В моем положении каждый грамм в тягость.

Ручей встретил меня прохладой, сосредоточенным воркованием и тихими комарами. Здесь они были в своей стихии: сырость – дом их родной. Однако подобраться к воде было трудно. Илистый берег быстро оседал под моей тяжестью. Деревянного лотка, по которому когда-то бежала вода, и ступенек к ручью не было и в помине. Понятно: садоводы пользуются водой из трубопровода.

Пришлось ползти, опираясь всем телом на топкую илистую поверхность. Колени и локти испачкались. Ничего не поделаешь, издержки обстоятельств. Зато в руках теперь был полный баллон ключевой воды. Да еще и напиться успел, давя нахлынувшее вдруг чувство голода, похожее на тошноту.

Поднявшись из лощины, я обнаружил, что картошка испеклась. Выкатил ее прутиком из золы и оставил студиться.

Картошка, казалось, остывала целую вечность. Клубни пропеклись. Корочка свободно отваливалась. Съесть нужно совсем немного, чтобы не навредить желудку. Лучше продолжить чуть позже. Я съел пару картофелин и лег под пихту. Плотные пушистые ветви надежно укрывали со всех сторон. Теперь можно и отдохнуть. Лежа на хвое, совершенно не чувствуешь неудобств. Было мягко. Пихтовая хвоя, в отличие от ели, не колет тело.

«Полежу, а потом что-нибудь придумаю. Надо отдохнуть…» – Я расслабился. Ветерок слегка обдувал пихту. Мошкара не беспокоила. Это был маленький рай. Дежурный сержант вчера собирался меня «обкатать»… Сегодня мраморный кобелюка… Не прыгнул бы из-за угла на бедного человека – до сих пор был бы жив, радовался солнцу… колбасе… еще чему-нибудь.

И я заснул.

Разбудил меня рев сирены, доносившийся из деревни, – этот звук нельзя спутать ни с чем. Затем послышалось урчание двигателей. Это были грузовые автомашины либо автобусы. В любом случае, это не легковые таратайки. Значит, народу прибыло немало. Оцепят деревню и вытащат, как блоху из овечьей шкуры. И ничего ты им не сможешь противопоставить, потому что удостоверения у тебя с собой нет. Потому что твоя жизнь здесь никому не нужна. Потому что ты для кого-то помеха.

«Картошку бросать придется», – подумал я с сожалением. – Лопату, конечно, я вам не оставлю. Это оружие, оно многого стоит…»

Взяв лопату, я углубился в пихтач, опустился косогорам вниз и здесь остановился. В таком положении, даже на голой местности, сверху меня трудно увидеть, пока не выйдешь к косогору. Но сделать это непросто: всюду заборы. Сплошные доски. Жерди. Колючая проволока. Тропинки здесь никому не нужны. Садоводу некогда гулять вдоль деревни. Тропинки и переулочки, что когда-то здесь были, все как один перекрыты. Разве что лесом можно пройтись вокруг.

Лесок кончился. Я стоял в низине. На пути был теперь овраг. Возвышаясь, он тянулся от подошвы косогора до самой церкви. Предстояло проскочить это голое пространство, обойти косогор и повернуть за него у реки.

К елям! К тулупу!

Только бы никто не заметил!

Речной берег темнел зарослями. В проеме мелькнула чья-то фигура – одна лишь всего голова. Голова смотрела в мою сторону и кому-то судорожно махала рукой.

Я был виден как на ладони. Ничего не оставалось, кроме как быстро войти в овраг, из которого был лишь один путь – верх, к церкви. Там можно спрятаться, потому что дверь была без замка. На углу там висела каменная табличка: «Петропавловская церковь в псевдодревнерусском стиле, построена в середине девятнадцатого века». Она никому была здесь не нужна. Ее отреставрировали после съемок фильма «Сибириада», затем вторично «раскулачили» по полной программе, ободрав доски чуть не до самой макушки. Дверь, помнится, была подперта могильной плитой с отбитым низом. «Юлия Александровна Захарова скончалась 26 декабря 1916 г. на 58 году. Мир праху твоему».

Трудно сказать, как оказалась здесь эта плита. Понятно, что не своими ногами пришла с кладбища, ведь оно расположено на другом краю деревни. Возле церкви находились лишь две черных плиты, под которыми покоился потомственный почетный гражданин с супругой. Зато сбоку от церкви, на косогоре, теперь торчал из земли высокий неокрашенный деревянный крест, обложенный у основания обломками шлифованного камня.

«Не могильных ли плит обломки», – подумал я, обходя в первый же день родную деревню…

Сунув в кусты лопату, я бросился вверх по оврагу. Я бежал. К могильной плите. К дверям. Только бы успеть. Сейчас они кинутся к яру, примутся рыскать по кустам, но меня там не будет. Беглец окажется наверху. Вот только удастся ли трюк.

Я достиг уже почти самого верха оврага, как вдруг уткнулся в навал из пластиковых мешков и бутылок. Они лежали в самом начале оврага вперемешку с битым стеклом. Ноги скользили, проваливаясь в эту мешанину. Не повредить бы ноги. Цепляясь за чахлые кусты полыни, я обошел свалку стороной.

Овраг позади. А вот и его начало, исток. Совсем узкое место шириной в метр, и метрах в пяти от него угол церкви. Вход. Обе половины двери закрыты. Накладка и замочная петля без замка. Мраморная плита стоит в наклон, прислонившись к двери.

Мельком взглянув вдоль улицы и, никого не заметив, я двинул плиту на себя и потянул дверь. Образовался узкий проход. Протиснувшись внутрь, я прикрыл за собой дверь. Тяжелый камень, прошуршав снаружи по двери, послушно встал на прежнее место. Вряд ли у кого возникнет мысль, что беглец подпер сам себя. Без посторонней помощи это невозможно.

Я притаился внутри, стараясь не дышать. Не учуяли бы только человеческий запах. Ведь у них может быть собака.

Осторожно ступая по паперти, я заглянул на лестничный ход, ведущий на колокольню: лестничный пролет наполовину обрушен, в беспорядке лежат в полумраке истлевшие по краям ступени. Путь на колокольню был отрезан. Имелся еще один путь – центральная часть церкви. Здесь было светло. Через зарешеченные окна гулял ветер. Сверху, как и прежде, свисал длинный крученый стержень четырехугольного сечения. С него не соскальзывают руки. Это я помнил. Под куполом металлический стержень изгибался в виде петли, вися на еще более толстом кольце.

В колхозные времена здесь висела люстра, а сама церковь использовалась по-разному: здесь хранили то зерно, то пустые бутылки. К середине хрущевской эпохи церковные двери будто сами собой распахнулись: настала наша эпоха, время подростков. Мы играли здесь в войну, в немцев и русских, щеголяя в солдатских пилотках и фуражках, обвешанные деревянными пистолетами и шашками. Это было время Чапаева и Александра Матросова.

Потом куда-то исчезла люстра. Вместо нее остался лишь кусок толстого кабеля, привязанный к стержню и бороздивший о пол.

С помощью кабеля можно было подтянуть стержень к полуразобранной перегородке, взобраться по обрешетке наверх и, ухватившись за него, лететь под куполом, пружиня ногами о противоположную сторону. Теперь на том месте зияет приличная дыра.

Дальнейшие свои действия я совершил на «автопилоте». Уцепившись за провод, я подвел его к стене, взобрался по обрешетке наверх, подтянул к себе стержень, ухватился за него и со всей силы оттолкнулся ногами.

«Эк, с картошки меня понесло!» – с тоской подумал я, летя по воздуху. Времени на повторные попытки не было: я уцепился за край пролома, ударившись коленями в стену. Протиснувшись внутрь отверстия, я намотал кабель на конец стержня, дабы не волочился по полу, наводя на лукавые мысли, и со спокойным сердцем выпустил из рук. Кронштейн огромным маятником качнулся к противоположной стороне купола, затем вернулся. «Только бы ты не скрипел, зараза», – ругал я непослушное железо.

Но вот качение прекратилось. Слава богу! На чердак с помощью этого устройства теперь будет не забраться.

Пробравшись через узкий лаз к металлической обшивке купола, я опустился на чердак. Прошел под крышей в сторону колокольни, затем опустился на горизонтальную площадку на уровне второго этажа. Вдоль стен здесь тянулись кверху ступени. Они оказались целы.

Осторожно ступая по ним, я поднялся к колокольне и здесь затаился, не поднимаясь выше подоконников. Снаружи доносились обрывки фраз. Хлопали двери автомашин. Слышалась брань. Начальство распоряжалось, посылая бойцов на прочесывание. Как видно, те сопели в две дыры, периодически огрызаясь: мероприятие не из приятных. В амуниции, касках и с полным боекомплектом – это вам не воробьев по дорогам гонять. Того и гляди, что пулю схлопочешь, а тут кричат: давай и давай!

Я представлял, как омоновцы, прочесав овраг, а заодно и его окрестности, перелопатив, возможно, свалку пластика, в мыле поднялись наверх и столпились теперь у входа, читая надпись на камне. Непременно найдется какой-нибудь умник и полезет внутрь.

Не полез. Бойцы столпились. Закурили. Тянет дымком сигарет – до колокольни достали! Сели в траву, расставив усталые ноги в тяжелых ботинках. Ждут: у начальства погоны большие, пусть оно и думает. Прибыл кинолог с собакой, кричит:

– Нельма, след! След! Нельма! Стоять! След! Открывай ворота…

Загремела о пол плита – видно, уронили. Стукнулась двустворчатая дверь.

– След, Нельма! Ищи, радость моя, ищи. След! Кому я сказал! Конец работе. След закончился здесь. Или мы ей просто надоели. Иди, гуляй, Нельма.

Голоса доносились как из пустой бочки.

Подъехала еще чья-то машина, чуть пискнув сиреной. Хлопнула дверь.

– Товарищ подполковник, никого не обнаружили. След шел сюда, но, видно, ушел.

– Собака…

– Пускали. След оборвался внутри. Не хочет, шельма, работать.

– Докуда она довела?! Показывай!

На минуту все стихло, и вдруг раздался тот же голос:

– Прочесать весь курятник! Сверху донизу!

И слабое возражение:

– Здесь нет лестницы. Нечем подняться.

– Несите снаряжение! Поднимайтесь снаружи. Где альпинисты?!

– Да мы все тут такие…

– Давайте!

Надо мной – потолок. Над потолком – остроконечный граненый купол. И над всем этим – маковка с крестом. Потолок в одном месте так и остался проломанным, несмотря на реставрацию. Впрочем, реставрировали церковь только для вида, снаружи.

Дыра в потолке темнеет заманчиво. Я там бывал подростком. Можно было бы и сейчас пролезть в нее, встав на подоконник. Однако меня могут заметить. Наверняка у них пост наблюдения выставлен, и по церкви издали шарят в бинокль чьи-то глаза. Да и в дальнейшем хода оттуда у меня не будет. Это место может оказаться последним пристанищем. Оттуда только головой вниз. Остается одно – уйти с колокольни.

Я опустился на два пролета и на повороте остановился. Из-за лестничного ограждения, набранного лишь наполовину, желтеет бревенчатая стена. Можно нагнуться, шагнуть в проем и выпрямиться. И тут становится ясным, что сруб здесь заканчивается. Стена выше человеческого роста, за ней по углам пришита наружная обшивка из досок – они идут вниз, образуя просторную щель. Щель внизу заканчивается горизонтальной доской с небольшой нишей в стене. И там я бывал. Не зря же меня всю жизнь потом сюда тянуло. Сквозь щели в досках с улицы сочился свет. Доски в некоторых местах ощетинились округлыми кончиками старинных кованых гвоздей: снаружи на обшивку прибита рисунчатая резьба. Все это мне известно до тонкостей, как известно и то, что со стороны лестницы виден всего лишь сруб. Обыкновенная неоштукатуренная стена.

Подскочив, я уцепился ладонями за верхнее бревно, уперся стопами в паз, подтянулся на руках и перемахнул ногой через пожелтелое дерево. Штанина тут же зацепилась за гвоздь обшивки. Одно меня радовало: концы у гвоздей тупые. Не должны они рвать кожу. К тому же, они расположились не по всей поверхности, а лишь местами.

Опустив ноги в проем между стеной и обшивкой, я снял куртку и, держа ее в руке, стал опускаться вниз. Гвозди впивались в спину, рубашка трещала, собственный вес тянул меня книзу. Наконец я достиг горизонтальной доски и вошел в нишу. Доска бы только выдержала, иначе падение станет неминуемым – прямо в руки дорогому ОМОНу.

Вскоре оперативные мероприятия в здании возобновились. Монотонно бубнил голос начальника. Но вот омоновцы вышли из церкви, и я услышал:

– Говорю, поднимайтесь по лестнице и осмотрите, – ворчал начальник.

Все стихло, и через минуту – хохот:

– Ну, как ты?! Крепко стукнулся?! Ступеньки же сгнили в пазах…

Потом что-то стукнуло надо мной о кровельное железо и покатилось по крыше. И сразу же раз за разом еще прогрохотало в других местах. Спецназ решил взбираться снаружи. Это гремели их кошки, брошенные за веревки снизу.

Надо мной, пыхтя и перебирая веревку, поднялся наверх один из них и пошел, гремя жестью. Остальные приближались с других сторон. И сразу же, почти что над самым ухом:

– Говорят ему: никого нету, так нет. Вперед! Давай – и все тут. Баран упрямый.

– Они там все такие, в УВД, – оживился другой голос. – Тут даже и следов-то нет никаких. Вот я наступил, и след мой видно, а больше здесь никаких следов.

– Точно, – согласился другой. – Следов здесь нет…

Их действительно не могло быть, потому что моя обувь вообще не имела рисунка и не разрушала поверхность.

Омоновцы перелезли через проемы на колокольню, уселись на ступеньки и принялись курить, часто сплевывая.

– Посидим здесь, отдохнем, а потом спустимся, – сказал один. – Нечего там делать.

– Конечно, – подтвердил другой.

Запах дыма достигал моей ниши.

– Окончу институт, уйду из ОМОНа, – вновь сказал один.

– Нечего здесь делать, – согласился другой. – Кинет, например, гранату тот дурачок, и нас на кусочки…

– Идем, Славик. Доложим барану… Не помню, чтобы по таким делам бросали ОМОН. Нормальное преступление – и на тебе. Чуть ли не войсковая операция. Что-то тут не то. Может, действительно учения?

– А боеприпасы тогда для чего?…

Голоса постепенно удалились. Спуск омоновцев произошел где-то по восточной стороне – там, где когда-то помещался алтарь.

Раздалась продолжительная сирена. Командир внизу приказал строиться: куратор из УВД требовал официального доклада.

– Смирно! Равнение на середину! Товарищ подполковник, в результате проведенной операции бежавший преступник не обнаружен… Служебная собака Нельма сбежала… У нее течка…

– Вольно, – бросил куратор.

– Вольно, – повторил приказание командир.

– Поставьте пост наблюдения из двух человек. Остальных в лагерь…

И вот уже несколько часов подряд я торчу в щели, не зная, что предпринять. Несмотря на вечернее время, здесь очень жарко и душно. Именно в таких условиях происходит мумизация трупа, когда человек, застряв где-нибудь на чердаке и погибнув от голода, вопреки общим правилам, начинает сохнуть. Возникает мумия. Не хотелось бы ею быть. Это сколько торчать здесь придется, пока тебя похоронят. Церковь могут вновь отреставрировать и закрыть. В таком виде, возможно, она простоит века. Потом ее все-таки снесут или она сама свалится в яр, и при этом выпадет из укрытия легкая и страшная мумия.

С наступлением темноты я приступил к подъему, заранее зная, что это едва ли будет удачное занятие: здесь уже приходилось застревать подростком. Тогда меня спасла чрезмерная худоба. В любом случае, нельзя терять присутствия духа.

Упираясь стопами в пазы между бревен, я полез кверху и сразу же застрял: обувь скользила на пыльной древесине. Пришлось вернуться в нишу, разуться и привязать свои «колеса» шнурками к щиколоткам.

Теперь ноги не скользили, однако легче от этого не было. Передвигаться удавалось лишь на выдохе, когда объем груди уменьшался. Деревянная обшивка потрескивала; омоновцы мирно беседовали у паперти. Я давал себе клятву, что в следующий раз, прежде чем совершить подобный поступок, обязательно просчитаю все его варианты и уж непременно учту все его последствия.

Измочаленный, с забитыми пылью ноздрями, с обувью, повисшей на щиколотках, и курткой в руке, я наконец перевалил через верхнее бревно.

– Кто там?! – испуганно крикнул внизу омоновец.

– Да ладно тебе, – успокоил его напарник. – Дерево от жары щелкает.

– Но здание-то старое, – усомнился первый.

– Ну и что, что старое. Все равно трещит от нагрева, – стоял на своем второй.

«Именно! От нагрева!» – радовался я, лежа на ступеньках и приходя в себя. Дышалось легко. Тянуло ветерком. Слава богу. Только не надо в следующий раз совать голову куда попало. Она у тебя одна. Она еще тебе пригодится.

На спине саднило кожу. Я снял рубашку и осмотрел: крови на ней не было. Округлые кончики гвоздей лишь слегка спустили кожу. Такое бывает! И пройдет незаметно!

Внизу произошла смена караула. Над лощиной поднялась пухлая краснорожая луна. Хоть вой от тоски и безнадежности. Следующим утром, учитывая дурной нрав куратора из УВД, операция по извлечению беглеца могла возобновиться.

«Они, может, по бревнышку здесь все раскатают, – лезли в голову дурные мысли. – Иначе для чего держать здесь пост…»

Несомненно, операцию с восходом солнца повторят. Достаточно применить обыкновенную «Черемуху» – и беглец, как жук из дупла, выпадет прямо в руки. Ужас безысходности продрал меня с головы до пят: спасения от слезоточивого газа не предвиделось. Значит, уходить следует ночью. Ближе к утру. Для ухода нужны силы. Их может дать только сон.

Вытянув ноги, я лежал на просторной дощатой площадке, предназначенной для звонаря. Колоколов вверху, конечно, не было давно. Их сняли еще до войны, каким-то образом сохранив. Говорят, они звонят теперь в Моряковке. Сквозь четыре высоких проема на колокольне вдоль и поперек гулял ветерок. Не думал я, что обычная прогулка по родным местам обернется таким испытанием. А все она виновата, ностальгия. Ведь жил же до этого. Ничего не случалось. И еще бы жил. Но нет! Понесло! Приехал, поселился в палатке у реки и сразу попал в историю. Угодил так, что, того и гляди, замуруют вместе с потрохами. Выходит, не мог больше терпеть и откладывать свой визит…

Под утро разбудила прохлада. Луна отошла за лощину. Над заречной низиной угадывался рассвет. Двое бойцов ОМОНа, оставленные дежурить возле входа в церковь, молчали. По-видимому, дверь опять подперли плитой и на том успокоились, а тут и дремота подоспела.

Вариант с дверью отпадал сразу. Можно лишь выдать себя с головой. «Думай, – приказывал я себе, все больше тупея. – Если спрыгнуть с крыши, то еще неизвестно, как приземлишься. Низом тоже не выйти – на каждом окне решетка».

И тут меня осенило: я вспомнил, что обшивка на восточной стороне церкви отсутствует по самый карниз, там голый сруб. Если добраться карнизом до сруба, то по одному из углов можно спуститься к земле. Вариант подходящий. Иначе придется прыгать с крыши. Но прыгать с крыш я с детства не любил, разве что с молоденьких берез, ухватившись за макушку.

Легко сказать: «Лежа животом на карнизе, нащупай ногой угол сруба…» Однажды уже приходилось это делать. Ничего более безвыходного не припомню: ноги идут вниз и не находят привычной опоры, бесполезно болтаясь в воздухе. Ты пытаешься подвести их вперед, к стене, и в этот момент центр тяжести перемещается в пятки. Тебя тянет книзу. Последствия приземления не трудно предугадать.

Можно было использовать куртку, разорвав на ленты и сплетя из нее подобие бычьего хвоста. Но она слишком мала для такого дела. Можно было надрать пакли из пазов в срубе. Но какая это будет веревка – из хрупкой от времени пакли?

Я опустился на чердак, пробрался к отверстию, через которое с помощью «маятника» поднялся вечером снизу. Если предположить, что вновь удастся каким-то образом подтянуть этот предмет и спуститься, то по причине зарешеченных окон уйти будет все равно невозможно.

Вернувшись на чердак, я принялся шарить по стенам, в надежде наткнуться на потеки смолы, собираясь ими намазать ладони и тем самым предотвратить скольжение. Смолы на срубе не было и в помине. В старину умели обрабатывать древесину. Вместо смолы я нашел под ногами металлическую скобу.

Поднявшись на колокольню, я вылез через окно на карниз – металл еле слышно промялся под ногами. «Только бы ты не хрустел», – упрашивал я железо. Чуть ниже шла крыша. Металл может подать голос даже тогда, когда уберешь ногу. Можно идти по коньку, по середине двухскатной крыши, балансируя руками. Под кровлей здесь мощная деревянная опора. Вот и центральный купол. Его можно обойти только по карнизу. Здесь-то и может сыграть злую шутку упругий металл. Я упрямо двигаюсь вперед, щупая ногой поверхность: здесь всегда гремело, это трудно забыть. Жесть приглушенно хрустела под ногами. Только бы не было грохота. Мои руки держали скобу.

Заря заметно прибавилась. Вот и восточный карниз – довольно широкая наклонная площадка.

Опустившись на четвереньки у самого края, я попытался выудить гвоздь из гнезда, подцепив его лезвием ножа, и это удалось: старая древесина не держала в себе металл. Вращая гвоздь, я вынул его из гнезда, вставил вместо него один из концов скобы и, вращая вдоль оси, вогнал как можно глубже. Скоба свисала с карниза почти наполовину своей длины. За нее можно было держаться.

Держась одной рукой за скобу, а второй за гребень кровли, я опустился ногами вниз. Рубашка на животе задралась и мешала, и тут я окончательно сполз с карниза. Скоба прогнулась, руки скользили, зато виден был угол, срубленный «в охряпку». Качнув телом, я ухватил стопами концы бревен и успокоился: осталось перенести к ним по очереди каждую руку. Вцепившись обеими руками в угол сруба, словно паразит в добычу, я стал спускаться и вскоре уже стоял на земле.

Сбоку от церкви, возле столетней ели, темнели гранитом могилы Векшиных. Почетный гражданин вряд ли предполагал, что в будущем кто-то найдет здесь свое убежище. Оглядываясь, я устремился к косогору. Осталось спуститься вниз и забрать тулуп.

Меховое изделие висело на прежнем месте. Я сдернул его с сучка и, перекинув через руку, спустился к болоту. В предутреннее время остро пахло коноплей, крапивой и лопухами. Ноги в росе сразу вымокли. Раздвигая двухметровые заросли, я приблизился к реке: на берегу вверх дном лежал обласок – долбленая лодочка, привязанная тонкой цепью к торчащему из земли тросу. Казалось, долбленки – это уже история. Но вот смотри же: лежит себе обласочек. Бери и плыви. Понадобится весло. Да еще эта цепь. Не зубами же ее перекусывать.

Обласок весь в металлических заплатах. Суденышко доживало век. Его жалкий вид наверняка отталкивал от себя любителей прибрать к рукам чужое. Да и где его можно использовать, если только не здесь, на тихой воде.

Перевернув его кверху бортами, я ничего под ним не обнаружил, кроме куска истрепанного брезента. Поперек лодки располагалось обычное сиденье в виде доски. Цепь крепилась к стальной поперечине в носу. Весла под лодкой не оказалось. Придется идти за брошенной впопыхах лопатой.

Отыскав лопату, я вернулся к берегу. Оставалось освободить лодку от металлических пут. Уцепившись за корму, я подтянул обласок к воде. Длинная цепь позволяла это сделать. Цепь была еще свободной. Войдя в воду, я потянул обласок за собой. Он послушно опустился в реку и закачался. Я вернул его обратно к берегу и с силой дернул в сторону реки. Конец цепи, тихо звякнув, с выдранной из древесины перекладиной упал в воду.

Вернув обласок к берегу, я поднял с песка лопату, и в этот момент послышался шорох: овчарка с высунутым языком, увешанная сухими репьями, выглядывала из кустов. Бросив в мою сторону полный безразличия взгляд, она отвернулась и вновь полезла в заросли – собирать на шубу оставшиеся по берегу колючки. Ее товарищ, серый, со стоячими ушами и поджарым брюхом, тоже выскочил на площадку и последовал следом за ней. Теперь они будут один за другим ходить, пока не наскучат друг другу и не разбегутся каждый по своим делам. Собака – к хозяину, если найдет его. Волк – в таежные просторы, ему некого искать. Милицейская помощница нашла себе супруга.

Забравшись в лодку, я пошел вверх, махая импровизированным веслом. Солнце вставало за лесом. Его лучи ударили в берег, осветив красным светом лощину и косогор с церковью на верху. Грести против течения было тяжело. Стальное «весло» грозило в любой момент выскользнуть из рук и уйти на дно. Лодка еле шла. При такой скорости едва ли удастся добраться до поселка к обеду. Руки от работы и голода скоро начнут дрожать. Потом и вовсе силы покинут.

«Пристану к берегу в районе «Плотбища» и оттуда пойду пешком. Тропки в тех местах должны сохраниться…» – успел я подумать. На косогоре около светлого креста показалось какое-то движение. Блестели стекла. Меня рассматривали в бинокль. Как же я сразу их не заметил. Тут же раздался усиленный мегафоном голос куратора:

– Прекратить движение по реке! Возвращайтесь назад! В противном случае открываем огонь на поражение!

Руки у меня заработали еще быстрее: наверняка мужик наверху блефовал. С какой стати ему стрелять. Он же не знает, кто плывет в лодке. Однако я сильно заблуждался: потому что рядом булькнула по воде целая горсть металла, и донеслась быстрая автоматная очередь. Потом еще одна. Затем рядом булькнула в воду пуля снайпера, и снова раздался выстрел. По мне били прицельно. Вот в воду шлепнулась еще одна пуля. Следующего выстрела было дожидаться опасно. Уцепившись руками в оба борта, я выпал из лодки. Шаткий обласок, перевернувшись вверху дном, послушно накрыл меня сверху. Донеслись еще несколько выстрелов, и обстрел прекратился.

Конечно, они узнали меня в бинокль. Уходил их объект. А коли подняли стрельбу, следовательно, было на то высочайшее дозволение.

Я держался руками за сиденье и дышал воздухом, оставшимся при переворачивании. Мне даже заложило уши – так хлопнул бортом о воду обласок. Внутри было темно, и только внизу смутно угадывался в воде свет. Приглушенно билась снаружи о борт волна. Тело замерло. Если дернуться, хотя бы чуть, лодка тут же подскажет, что беглец под ней. Она не должна изменять положение, не должна вращаться и проседать. Значит, за сиденье можно держаться лишь двумя пальцами.

Есть от чего впасть в отчаяние. Если лодку выловят, то извлекут и меня. Вряд ли удастся донырнуть под водой до противоположного берега. Успокаивало одно: по берегу больше не было лодок. Будет невероятным, если они захватили с собой складной катер. Они ведь не Джеймсы Бонды, чтобы извлекать плавучие средства из карманов.

Волна мирно билась о борт. Воздуха было достаточно. Голова не кружилась. По моим подсчетам, лодка шла по течению мимо деревни. Вскоре она скроется из вида, завернув за излучину. Только бы не прибило к берегу. Тогда не поздоровится. Ноги вдруг нащупали внизу осклизлый камень. Вот и другой. Их тут целая куча. Если это берег, мне конец. Раньше их не было на этом месте. Пока я служил, песок смыло, обнажив камни. Но камни есть и на середине реки. Там образовалась коса. И вода там была всего лишь по щиколотку. Приткнуться к ней значило тоже попасть им в руки.

Скорее всего, это была коса: я чувствовал, как быстрое течение лижет подошвы. Обувь я сразу же сбросил, как только перевернулся. Носки тоже стянул, зацепив большим пальцем ноги. Тулуп по-прежнему был со мной. Он лежал на дне под сиденьем, и когда лодка перевернулась, он, намокнув, так и остался внутри, зависнув на сиденье. В кармане лежали наручники и пистолетный затвор. Возможно, они еще пригодятся. У меня уже был план выхода из ситуации. Наручники с запчастью от пистолета могли помочь запудрить мозги.

Осторожно перебирая ногами по острым камням, я миновал косу и поплыл дальше.

Меня трясло от холода. Мучил вопрос: далеко ли удалось уйти. Подобрать меня здесь никому не удастся: берега вдоль протоки непроходимы. Выловить лодку можно лишь в следующем селе. Протока впадает в том месте в основное русло и теряет свое название. Омоновцы могут там поджидать. В любом случае им нужны доказательства моей гибели, поэтому лодка им будет нужна. Там они могут воспользоваться артельным катером.

Я поднырнул под борт и, не торопясь, тихо вынырнул: на обоих берегах стеной стояли пихты. Выпустив из рук обласок и, не поднимая волн, я поплыл к высокому берегу, к Старой Моряковке. Сколько я помнил себя, там никогда не жили люди. Лишь у берега лежал чугунный якорь, по косогору тянулись ямы от землянок да от реки вверх шла старая проселочная дорога.

С трудом доплыв, я ступил на дно и, утопая по щиколотку в синей глине, выбрался на берег. Якорь с обломанной лапой лежал на прежнем месте. Луговина кем-то выкашивалась, поэтому не успела зарасти лесом. Я поднялся выше. Здесь тоже был покос и стояли копны сена.

С наступлением ночи, обходя на дорогах посты, пользуясь старыми проселочными дорогами и заросшей просекой, с изорванными в кровь ногами я постучал в материнское окно. Моряковский Затон отходил ко сну.

Глава 4

Как только обласок на реке опрокинулся, Тюменцев, осуществлявший общее руководство операцией, подпрыгнул на месте: кто велел стрелять?! Беглец внизу все не выныривал, значит, он получил смертельное ранение и пошел ко дну.

Командир подразделения, вылупив глаза, таращился на своего шефа. Странное дело: только что кричал в мегафон, что будет вести огонь на поражение, а тут вдруг непонятно занервничал.

– Вы прикончили невиновного! Кто за это будет отвечать?! – наседал он.

– Я! – зло сверкнул глазами командир. – Ты приказал, я исполнил. Здесь все слышали. Каждый может подтвердить. Распоряжение поступило от тебя.

– Надо было испугать и принудить сдаться. Неужели это было непонятно?

– Конкретней надо быть…

Командир стоял вполоборота к куратору, не глядя в его сторону. Его взгляд скользил по реке. Вода играла бесчисленными зайчиками, и среди этой ряби вверх дном шла вниз по течению лодка.

– Вытащить бы ее, – вслух подумал куратор и приказал: – Давайте-ка, ребята. Вытащите мне ее на берег. Надо убедиться.

Но никто не сдвинулся с места.

– Командир! – крикнул Тюменцев. – Лодку, говорю, вытащить надо! Осмотреть. Дно проверить…

– Мы не водолазы, – продолжал грубить командир, натянув черный берет по самые брови. Потом раздельно проговорил: – Достать ее можно. Но только не здесь. Это будет ниже. И по поводу огня: не надо крутить, подполковник. Приказ поступил от тебя. Но мой снайпер не бил на поражение. Так что пока я не могу понять, почему это произошло. Здесь не Кавказ. И мы не войне. Не может такого быть, что в него попала шальная пуля…

Отряд, оставив в Нагорной Иштане взвод, в спешном порядке направился в Козюлино. Спустя полчаса он уже был на месте. Спустившись на машине к реке, куратор обратился за помощью к председателю местной рыбацкой артели. Тот вначале было закуражился: бензина нет, керосина, потом еще чего-то, но, увидев в автобусах хмурых мужиков с автоматами, сообразил: лучше от себя отдать, чем вести речи о трудностях рыбодобычи.

На рыбацком катере запустили двигатель и, фырча выхлопной трубой на крутой волне, двинулись в устье: две реки, одна совсем маленькая, и другая, быстрее и полноводнее, соединялись здесь. При этом малая теряла свое название. Волны на месте слияния бросались на катер, норовя затопить трухлявый челнок.

С перевернутой лодкой ничего не случилось. Она шла все в том же положении, по середине реки, и уже приближалась к устью. Ее подцепили баграми, пытаясь выплеснуть воду, но это не удалось из-за груза – намокшего тулупа, свисавшего с перекладины. Лодка была полна воды и собиралась пойти ко дну по причине старости. Долбленку зацепили рыбацкой кошкой за перекладину на корме, и катер потянул ее к берегу. Четверо бойцов, разувшись, подвели ее бортом к берегу. Вынули тяжелый от воды тулуп, бросили на песок. Взявшись за борт, с трудом выплеснули воду и вытащили, в конце концов, доисторическое корыто из реки.

Тюменцев с командиром, а также двое оперативников и следователь районной прокуратуры приступили к осмотру вещественного доказательства. Следователь пока не знал, как обозначить данный объект осмотра, поэтому оставил верх протокола незаполненным.

Следователь был худ и бледен. Брюки у него едва держались на тощем заду. Подобного измождения можно было добиться либо на почве безудержной сексуальности и недоедания, либо в результате какой-то внутренней болезни. Командиру было жаль смотреть на фигуру следователя, и он отвернулся. Тюменцев, явный фаворит происходящего, не скрывал брезгливой ухмылки, глядя на прокурорского работника. Было отчего ухмыляться: не без участия первого в губернии лица за какие-то полгода из гонимого дурака Сергей Сергеевич неожиданно превратился в умного, восстановился на службе, получил звание и теперь курирует сразу две «отрасли» в системе местного УВД – дежурные части и спецподразделения. Звание полковника ему обеспечено. При такой раскладке – даже страшно подумать – можно и генеральские погоны получить. Ничего сверхъестественного в этом нет. Все объясняется личной преданностью и больше ничем. И еще знакомством. Что-что, а уж знакомства Сергей Сергеевич способен заводить. Надо только постараться – организовать охоту или рыбалку – и погоны, считай, у тебя в кармане.

Тяжелый тулуп с трудом повесили на веревку у рыбацкого стана, чтобы дать просохнуть, и сунули в сырые карманы руки: пистолетный затвор лежал внутри. Не доставало лишь наручников и складного ножа. Не бог весть какое богатство. За хищение перечисленного и привлечь-то как следует не привлечешь.

– Отпечатки! – громко подсказывал Тюменцев. – Не забудьте снять…

Следователь прокуратуры молча писал протокол.

– Пальчики! – не унимался Сергей Сергеевич. – Почему вы не смотрите, как полагается?!

Следователь вновь пропустил мимо ушей замечание подполковника, уставившись в протокол.

– Лодку-то забыли осмотреть! – вновь рявкнул тот.

Следователь перестал писать и пристально посмотрел в глаза куратору, потом спросил:

– Извиняюсь, вы что кончали?

– Как что?! Институт.

– Понимаю, что институт. Но какой?

– Педагогический!

– Не факультет ли физического воспитания?

– Какая вам разница! – надул губы Тюменцев. – Высшее есть высшее. У нас тоже преподавали право.

– Видимо, плохо. Рекомендую заглянуть в уголовно-процессуальный кодекс и ознакомиться с полномочиями следователя. А теперь попрошу не мешать при производстве следственных действий, – сказал следователь, отворачиваясь.

– Ну, хорошо! Хорошо! – прошипел Тюменцев и отошел к автомашине. Оттуда доносился его голос, усиленный рацией: – Быть на своих местах, никуда не отлучаться!

Командир отряда стоял у реки, сцепив позади себя руки, и смотрел в заречную даль.

Закончив осмотр «корыта» и передав его на хранение в рыбачью артель, оперативно-следственная группа вместе с отрядом милиции особого назначения тронулась в город, собирая на пути дозорные группы и посты наблюдения. А уже вечером того же дня Сергея Сергеевича вместе начальником управления внутренних дел вызвал к себе губернатор. Как видно, тому доложили о прибытии работников милиции, и ему не терпелось узнать результаты рейда.

Начальник УВД и Тюменцев вошли к нему в кабинет, чувствуя себя виноватыми. Хозяин области, едва подняв глаза, вновь подставил им для обозрения лысое темя, что-то читая на столе.

Наконец он закончил и, указав рукой на ряд стульев вдоль длинного стола, вскочил и принялся бегать по кабинету, рубя воздух короткими, мохнатыми руками. Недавно избранный на должность, губернатор имел нрав человека, много видевшего и все знавшего. Он был способен управлять. Субъект федерации, то есть область, где были лес, нефть, химия с физикой, а также тяжелые металлы, подходил ему как раз по размеру. Кроме того, он был демократ: мог выругать человека матерно и тут же попросить прощения.

– Представьте себе: вашу тещу раком поставили на участке и натянули! – орал губернатор. – Что бы вы после этого стали делать, генерал?! А тут едва не убили у главы администрации области тещу, и всем до фени! Я повторяю: у губернатора! – вновь воскликнул он и добавил: – Чего тогда можно ждать простому человеку?

Приземистая фигура губернатора металась по апартаментам, готовая, кажется, забраться даже под шкаф: там еще только не побывала его неуемная натура.

– Собаку прикололи! Словно штыком прикончили кобеля! Мраморного дога! Целого жеребца! Охрану прикажете ставить для тещи?! – спрашивал, задыхаясь, Евгений Васильевич и тут же прибавил: – Но ей охрана не полагается. Выходит, что ей уже и на даче пожить нельзя? Кто он такой вообще, что мраморного кобеля мог сучком заколоть?! Можете вы сказать?!

– Можем, – ответил генерал.

– Кто он!

– Леший…

– Так поймайте мне его, а я посмотрю ему в рожу! Понятно вам или нет, начальники?! Я жду от вас радикальных действий! Пусть это будет хоть настоящий леший, плевать я на него хотел… Кроме того, он же еще там кого-то успел укокошить? Инженера какого-то?!

– Ученого-физика, – поправил генерал.

– Еще хуже. У нас под боком ученых мочат, а мы руки опускаем. Работайте! Жду от вас решительных действий, генерал!

Подобным образом с генерал-майором еще никто не разговаривал. Как видно, его должность кому-то понравилась. Руки у губернатора коротки, чтобы генеральские должности раздавать. Не он назначал на работу, не ему снимать. Попробовал бы он, хоть и губернатор, поговорить в таком духе с кем-нибудь из ФСБ, допустим с Серебровым.

– В таком случае я вас больше не задерживаю, – сказал, вдруг остановившись, губернатор. – Можете идти.

Оба офицера встали.

– А вы, Сергей Сергеевич, останьтесь на минуту.

Двери за милицейским генералом затворилась, и губернатор Безгодов вернулся в кресло, указав на стул напротив себя.

Тюменцев сел. Бывать с губернатором один на один ему еще не приходилось.

Губернатор пробежался пальцами по столу, словно по клавишам рояля.

– Сергей Сергеевич, – сказал губернатор мягким голосом, и под ложечкой у подполковника пробежалась мягкая волна. – Как вы поживаете в последнее время?

– Хорошо, – ответил Тюменцев, еще больше млея.

– Это замечательно.

– Бывают, конечно, трудности…

– Бросьте, Сергей Сергеевич. Нас ждут великие дела. У нас много работы…

Губернатор вдруг наклонил голову набок, обернув к Сергею Сергеевичу лицо. Тюменцев удивился: какое же это все-таки странное существо – Политик. Уши в растопырку, голова лысая, на лысине серповидный шрам со следами медицинских манипуляций. Он сказал о великих делах, и Сергей Сергеевич сразу ему поверил. Он готов идти за этим человеком, куда бы тот за собой ни позвал. Фавориту в принципе безразлично, куда придется идти. Главное – не топтаться на месте. Генерал не вечен. Вовсе не обязательно быть в прошлом опером или следователем, чтобы занимать его место. Фаворит пойдет за Политиком. Тот обязательно за собой позовет.

– Прежде всего, благодарю за информацию. Теперь я хотя бы в курсе дела. От них не дождешься искренности. – Он ткнул пальцем в сторону двери. – Я рад, что есть на кого положиться. Этот скоро уйдет. Предложу твою кандидатуру. Пойдешь?

Вот оно! У Тюменцева от неожиданности перехватило дух. Из милиции его выгнали. Чуть не посадили. Потом восстановили и предлагают высший пост в милицейской иерархии области. Только не стой, Сережа, пнем! Не топчись на месте, как спутанный конь. Естественно, он не будет топтаться, он согласен хоть сейчас.

– Вот и договорились, – сказал губернатор. – Пока. До свидания…

Тюменцев поднялся и, поблагодарив губернатора за доверие, пошел из его апартаментов непослушными ногами.

Вечером персональная иномарка темно-зеленого цвета тяжело остановилась у губернаторского особняка. Глава администрации, ползя задом наперед, выбрался из глубины служебной машины и прошмыгнул асфальтовым промежутком между машиной и просторными воротами с калиткой. Сержант милиции, торопливо вытягиваясь перед чиновником, отдал ему честь.

Оказалось, что жена тоже только что прибыла. У нее был рейд по магазинам. Приперла домой, используя другого штанного водителя, две огромных сумки, набитые снедью. Сумки больше похожи на туристические рюкзаки. Добра, конечно, принесла много всякого. И куда только все это лезет в людей! Опять накупила банок с кукурузой, крабовых палочек, несколько упаковок тушенки, копченой колбасы, сгущенного молока, чуть не ящик дорогого вина и хорошей, настоящей водки. Теща стоит рядом, облизывается. Наверняка всё добро, к которому Евгений Васильевич равнодушен, опять поплывет в Нагорный Иштан. Любит теща выпить. Ведь писал ей Евгений Васильевич, чтобы жила и не беспокоилась ни о чем, так нет. Дом в Новосибирске продала и перебралась к единственной дочери вроде как внуков растить. Вспомнила! Внуки давно сами бизнесом занимаются.

Объяснял: пользуйся всем, что найдешь дома, но нет! Подавай старой карге дачу. Может, хоть теперь прижмет хвост? Не тут то было: теща (по глазам видно) готова сгрести всё добро руками и прямо сейчас же утащить его на собственном горбу. Седьмой десяток давно идет! Пора бы успокоиться! Раньше молодежь учила марксизму-ленинизму, с пеной на губах отстаивая принципы. Даже с зятем Безгодовым не раз на этой почве сцеплялась. Она и сейчас остается в сфере науки, продолжая быть верной истории. Только теперь она подходит к своему предмету с другой стороны: она его вывернула наизнанку. Я, говорит, только сейчас, родимые мои, прозрела. Высосет на даче полбутылки, выйдет к яру у церкви и разглагольствует о праве наций на самоопределение. А то, что при этом отечество разваливается, до старой дуры не доходит.

Евгений Васильевич, косясь на горы продуктов, прошел мимо стола, поздоровался сквозь зубы и, плеснув из аппарата холодной воды в бокал, залпом выпил. Говорить не хотелось. Хотелось отдыхать. Можно было перекусить, однако этим двум, как видно, не до него: снаряжение готовят. Живут обе словно сами по себе. И эти горы продуктов тоже сами по себе появляются. Никакой губернаторской зарплаты не хватит с таким аппетитом. И все это не просто так, от бабушки около рынка, а из крутого магазина. За одного лишь кобеля, специально в зоне на людей натасканного, пришлось кучу баксов отваливать. И еще, совсем сбрендила, памятник, говорит, надо ему поставить – мраморному догу.

– Евгений Васильевич, – заговорила теща, проводив взглядом в холодильник последнюю банку тушенки. Она стояла и помогала словами дочери производить укладку продуктов в гигантском холодильнике. – Евгений Васильевич!

– Ну, – нехотя ответил Политик из спальни.

– Так как моя просьба? Не позабыли?

– О чем это?

– Я имею в виду увековечение…

– Совсем вы, Варвара Филипповна, сбрендили, – не выдержал зять. – Может, ему поминки устроить за государственный счет? И вообще! Пора забыть о даче в Иштане! Неужели это так трудно понять?

– Как это?… Неля. Он говорит, что на дачу мне больше нельзя.

– Евгений. Как тебе только не стыдно. Совсем огрубел на государственной работе. Моя мама этого не заслуживает. Если она и просит, то совсем мизерное. Ее возраст надо понимать.

Политик встал, вышел в зал и включил телевизор.

Ведущий говорил о ситуации с преступностью. Затем он сказал об убийстве в Нагорном Иштане. Упомянув имя Лешего, он заметно улыбнулся. Это была ухмылка. Политик не ошибся. Если ведущие местных телепередач ухмыляются, то чем же занимаются в губернаторском аппарате? Там давятся от смеха: Леший велел этой карге прибраться на даче. Но Политик там никакого мусора не видел.

– Евгений Васильевич, – обиженным тоном продолжила теща, – завтра я возвращаюсь в деревню. Больше я вас беспокоить не буду.

– Но там же Леший! Человека убили! Собаку! – Политик начинал нервничать.

– Ничего. Я привыкшая. Я как дала ему, он и полетел, – соврала в который уже раз теща. – Тем более там у меня теперь друзья живут, пара молодая.

– Лет по семьдесят, – съязвил зять.

– Вовсе нет. Им по шестьдесят. А муж так вообще выглядит чуть не на сорок.

– Я предупредил…

– Мне бы машину с шофером.

– Завтра утром ждите, – пообещал, словно отмахиваясь от назойливой мухи, Политик.

Утром у ворот губернаторского особняка остановился просторный джип. Трое молодых людей вынесли из ворот сумки с продуктами, усадили на заднее сиденье губернаторскую тещу и отправились в Нагорный Иштан.

– Вот нравится мне эта деревня и все! Зять говорит: «Живи, мама, на государственной даче» – а я не хочу. Мне там неинтересно. Скучно. Да и дача в Иштане будет пустовать.

Машина с мигалкой на крыше уверенно неслась в транспортном потоке. Вскоре она повернула на проселок. Позади в сумках тихо звякали бутылки с красивыми этикетками.

«До самой осени я к вам не приеду, – зло радовалась дачница, вспоминая зятя, – вы еще обо мне не раз вспомните… Будете просить, а я все равно не поеду, пока снегом меня не занесет…»

… Тюменцев же всю ночь пролежал в постели с открытыми глазами и пришел на работу с разбитой головой. Не помогал ни аспирин, ни другие препараты, и он, сославшись на нездоровье, вернулся домой. Лег в постель и так лежал, глядя в потолок.

«Интересно, – думал он отрешенно, – неужто Политик обладает магией, чтобы так изувечить беззащитного человека…»

Глава 5

Ночь в родительском доме пролетела быстро. Во сне меня несло то покосами, то зарослями, то проселком, то тропкой, сплошь усеянной сухими сосновыми шишками. Чешуя у шишек от жары ощерилась и впивалась в стопы, но я продолжал бежать, превозмогая боль.

Утром я проснулся от тихого звяканья посуды: мать на кухне занималась своим обычным хозяйством. Ступни под одеялом не желали шевелиться. Я сел и уставился на них. Множественные рубцы и ссадины не прошли даром: ноги опухли и способны были нести меня разве что по дому. Мне едва ли подошел бы теперь самый последний номер мужской обуви. Я попытался натянуть хотя бы носок – просто так, ради эксперимента. Однако от этого пришлось отказаться: носок не лез, а нога просила о пощаде. Можно было сбегать в аптеку и обмазаться хоть по уши какой-нибудь мазью на пенициллиновой основе, но это могло привлечь к себе внимание.

Мать живет всё так же, как и много лет назад. Всё те же занавески тюлевые по окнам, фотокарточки на стенах да тяжелые шторы у входа в зал вместо дверей.

Штора вздрогнула. Собакевич, мой четвероногий друг, заметив, что со мной можно пообщаться, тихо фыркая, облизываясь и виляя хвостом, вошел в зал. Собаке шел пятый год. Я увидел ее лишь в этот приезд. Однако, странное дело, она не залаяла на меня, когда я постучал впервые в ворота.

– Она тебя узнала, – говорила мать.

– Но мы же с ней не знакомы, – смеялся я.

– Она поняла, что ты мой сын. Это сучка, но я зову её Тузиком. Назвала, не посмотрела. Теперь так и величаю. Какая ей разница…

Собака, обыкновенная дворняга, вздохнула и легла подле ног, косясь и принюхиваясь к ним. Запах запекшейся крови тревожил животное. Влажный нос у нее то и дело вздрагивал. Собака тянулась к ногам. Наконец, нетерпеливо посмотрев мне в глаза, она встала и начала обнюхивать стопы. Я поднял их над ковриком. Собака вздохнула и принялась их облизывать – ранку за ранкой. Экзекуция продолжалась около получаса. Я готов был обмочиться от боли, однако терпел, вдохновляя помощницу.

Но вот собака отошла, вновь легла и снова вздохнула, закрыв глаза. Я продолжал сидеть. Тянуло в туалет, однако нужно было терпеть, пока на стопах не высохнут собачьи слюни.

«Побыстрее бы отечность сошла», – думал я, помня об условии: в четверг у входа на железнодорожный вокзал назначена встреча – из Конторы ко мне ехал напарник, которого я, возможно, перед этим не видел в глаза. Так принято во внутренней разведке.

В принципе, ничего особенного в нашей работе нет. В стране, как и во многих других, давно существуют подобные подразделения, в задачи которых входит сбор данных об определенном круге лиц, местности или регионе. Обыкновенная работа обычного опера. Работать вот только приходится в условиях строгой конспирации. Причина банальна. Нет никакой гарантии, что местные органы искренне захотят нам помочь. Они будут заседать в бесконечных коллегиях, собирать справки и делать отчеты о проведенной работе. Внешне будут гореть желанием надорваться в присутствии человека из МВД. И тем не менее результат окажется все тот же. Объясняется это текучкой, прямыми или косвенными связями с преступным миром. Лишь единицы могут помочь, хотя не все имеют доступ к информации.

Как правило, ими оказываются офицеры милиции невысокого звания. И все же именно они временами располагают тем запасом информации, опираясь на который можно увидеть внутренность туземной «пещеры». Достаточно бывает одной спички, чтобы внутри ярко засверкало. Белое здесь сделается еще белее, темное окончательно поблекнет. Не нужно сильного освещения, иначе труд окажется напрасным. Яркий свет привлечет нежелательных гостей. Придумывай потом легенду, чтобы выйти из игры с достойным лицом. Это уже, как ни верти, будет очевидный провал. Обратно сюда тебе не будет впредь дороги. Сюда будет не войти, как нельзя дважды войти в одну и ту же реку: засветился.

Поднявшись с кровати и едва ступая «булыжниками» по половицам, я отправился во двор. Здесь все наглухо закрыто со всех сторон. Ворота заперты изнутри, а снаружи висит огромный амбарный замок: тетки Анны нынче дома нет. Уехала, как видно, в город по пенсионным делам и сына своего, недавно приехавшего, тоже с собой взяла. Это я попросил мать закрыть дом снаружи.

Она давно знала, что вместо военного училища сын угодил в высшую школу МВД, после которой его направили на какие-то курсы. Она догадывалась о моей работе, поэтому предпочитала даже с подругами держать свой рот на замке. Среди ночи она вышла на улицу, накинула на ворота замок и вернулась в дом через огородные ворота на задах. Продуктов и воды в доме было достаточно, так что прожить автономно можно было несколько дней. Ноги бы только пришли в норму, ведь не надеть на них даже обычные калоши.

Вечером, к моей большой радости, опухоль стала спадать. Несколько раз собака вновь подходила ко мне и принималась вылизывать раны, пока не потеряла к ним интерес. Для верности я еще раз сунул ей под нос стопу, но собака отвернулась. Она сделала свое дело, помогла сыну хозяйки. Пусть теперь топает себе в удовольствие. Оставалось изменить внешность, чтобы выскользнуть из поселка незамеченным.

Я подошел к умывальнику и, намочив голову водой, обильно смазал шампунем. Затем взбил на волосах пену и без сожаления взялся за бритву, глядя в зеркало. Матушка вздыхала позади, поминая господа и его родительницу. Возможно, ей чудилось, что полковник тихонько сошел с ума. Прибежал чуть не голый в потемки домой, с ободранными ногами, палец к губам прикладывает. Съел бифштекс и тут же уснул.

Мать, глядя на мое занятие перед зеркалом, пыталась вновь расспрашивать, но я молчал, орудуя бритвой.

– Военная тайна, – не выдержал я, стоя вполоборота.

– Вот теперь мне понятно, сынок, – прошептала она, садясь на табурет. – Опять в войну решил поиграть? С богом… Благословляю… – И непонятно было – то ли шутит она, то ли говорит всерьез.

Покончив с шевелюрой, а заодно и с бородой, я вынул из стола продолговатую коробочку: принадлежности были на месте. Здесь был мужской парик, усы, борода и очки. Я выбрал очки. Надев их, я окончательно убедился, что из зеркала смотрит совершенно другой человек.

– Ты их позабыл в прошлый раз. А я смотрю и думаю: это для того, чтобы в Новый год на елке выступать, и чуть не отдала ребятишкам играть, – сказала мать.

Я промолчал, сильно сомневаясь, что мать могла так бездумно обойтись с оперативным комплектом сына. У нее даже рогатка и деревянный пистолет до сих пор хранятся. Огромный черный маузер в деревянной кобуре на ремнях. От настоящего не отличишь, особенно ночью. Рогатка тоже в исправном состоянии, но резина истрескалась, так что исправность относительная…

Рейсовый автобус, ныряя в лога, летел в город. Позади раздавались материнские вздохи. Внешний вид у меня был теперь такой же, как у всех остальных, бритых наголо, без числа размножившихся в последнее время в сельском округе. Я не был похож на того, кто совсем недавно совершил дерзкий побег из местной милиции. Я никакого отношения не имел ни к затворам от пистолетов, ни к наручникам, ни тем более к меховым изделиям вроде тулупа.

Автобус несся шоссейной дорогой. Голова пыталась анализировать. С анализом, правда, пока получалось не очень. Одно было очевидным: спецагент оказался случайным свидетелем тяжкого преступления. Погибший жил в палатке у реки. Его утопили, обвинив в преступлении меня. В реке возникла минутная борьба. Парень не успел даже позвать на помощь. Его утащили на дно. На поверхности мелькнули две пары ласт. И тут подоспел я с коротким ножом в зубах, хотя отбиваться уже было не от кого. Ласты ушли на глубину и больше не появлялись.

Вытащив потерпевшего на берег, я попытался привести его в чувство. В этот момент на берегу собрался народ. Подъехавшие на иномарке парни показывали в мою сторону пальцами и говорили, что я несу бредятину. Работники милиции согласно кивали. Они почему-то сразу оказались на месте происшествия. Из этого следует, что о преступлении им сообщили заранее, когда физик-лирик был еще жив. По-другому не получается.

Близко сойтись с потерпевшим мне не удалось. Парень рассказывал, что недавно защитил кандидатскую диссертацию, связанную с ядерной физикой, что работает на «почтовом ящике». Что за ящик, известно даже младенцам. Это закрытый город Северный, примыкающий к областному центру. У парня почему-то был затравленный вид. Я не придал этому значения.

Автобус приближался к автовокзалу. Рядом с ним располагалась и железнодорожная станция. Мой организм временами вздрагивал от пережитых испытаний, и я давал себе слово, что больше не буду. Я не стану впредь сумасбродно использовать то, чем так щедро наградил создатель. Сила, сообразительность и выносливость еще пригодятся. Казалось, до этого я использовал их безрассудно. Это не в войну в церкви играть, как когда-то. Могут убить в самом деле. Так что рассчитывай каждый шаг.

«Собственно говоря, о чем это тебе переживать, – подумал я, выходя из автобуса, – сейчас прибудет напарник. Вдвоем будет легче. Он привез кучу всевозможных вещей и полезных советов… не мог не привезти…»

Я не ошибся, изменив наружность. В зале ожидания пришлось столкнуться сразу с несколькими лысыми от природы мужиками. Остальные чуть не все оказались с бритыми черепами. «С ума они все посходили, что ли?» – подумал я, направляясь к выходу на перрон.

Поезд вынырнул из-за привокзальных строений, сразу закрыв собой всю станцию. По громкой связи звучало мое сообщение: «Сорокину Клару Евграфовну ожидает у главного входа сын Анатолий».

Сообщение будет повторяться неоднократно. За него заплачено. Сейчас ко мне подойдет «мама» и сразу узнает меня. В руках у меня ревиста – журнал.

Рядом собралась толпа встречающих. Станция тупиковая, и поезд дальше никуда не следует. Пассажиры с усталыми лицами и бесформенным багажом потекли вдоль состава. Рядом стоит мужик, тоже лысый. Картонку на грудь себе прилепил. Господи боже ж ты мой! На ней жирными буквами фломастером написано слово «ТОЛИК». Но Толик – это я, а не этот жирный баран. Выходит, что он тоже Толик. И тут до меня дошло: я же для них мертвый теперь. И если они перехватили мой разговор с центром, то вполне могут теперь «косить» под меня. Revista вот только оказалась им не по зубам, мозгов не хватило. Языки учить надо, господа бандиты. Тогда знали бы, как звучит на испанском русское слово «журнал».

Ничего не оставалось делать, кроме как ждать. К мужику никто не подошел. Он снял с груди картон и бросил его на ходу в мусорный бак. Что ж, бывает и такое. Ждал человек, да не дождался. Для кого-то это, может, достаточный аргумент, но не для меня: слишком много совпадений. Лысый, с бумажкой, по имени Толик. И никого не встретил. Его предупредили, что едут, но не приехали.

«Странно, – успел я подумать, запрыгивая в первый вагон, – неужели меня тоже обманули?» Напарник, отягощенный багажом, едва ли стал бы пользоваться общим вагоном. Хотя, с другой стороны, в общих вагонах всегда сутолока. А в ней легко скрыться.

Я бежал по вагонам, заглядывая в открытые двери купе. Все двери были нараспашку, и это облегчало работу. Повсюду лежал мусор, валялись бумажки, стояли бутылки из-под воды и горячительных напитков. В тамбурах проводники разгружали тару, набитую громыхающей посудой. Мне было не до расспросов. Я не знал напарника в лицо, не знал даже его имени, поэтому, задавая вопросы, лишь потерял бы время.

Я лететь сломя голову, не закрывая двери в тамбурах, пока, наконец, не наткнулся на него. Проводнице не было до него дела. Она занималась бельем и бутылками, а он лежал грудью на столе, в купе, словно только что прислонил голову, чтобы тут же встать, встряхнуться и выйти из вагона.

Он не встал и не вышел. И вообще никогда больше выйдет, потому что в груди у него торчала ручка ножа. Лезвие, выйдя со стороны спины, приподняло, но не прокололо рубаху. Я приподнял отяжелевшую голову бойца: изо рта сочилась кровь, человек не дышал. Вещей в купе не было. Бутылок тоже. Полки подняты, кроме одной, на которой сидел напарник. Окно открыто до отказа.

Я обернулся, толкнул дверь – замок послушно защелкнулся. Положил убитого на бок. Ему около сорока. Кровь изо рта хлынула еще сильнее и тут же перестала течь. «Прости, товарищ, – говорил я. – Но так надо…»

Стащив его на пол, я поднял полку: контейнер на месте. Там же была и его сумка. Руки метнулись к его карманам, но они оказались пустыми. Там лежал лишь билет на скорый поезд № 38, следовавший с Казанского вокзала города Москвы. Этот самый поезд.

Я подхватил тяжелый контейнер с сумкой, вышел из купе, захлопнув за собой дверь, и пошел вдоль вагона в другую сторону от проводницы. Лучше выйти через другой вагон, чем еще раз сталкиваться с этой бестией – у нее может оказаться профессиональная память на лица. Еще неизвестно, что хранится внутри сундука. Могут задержать с вещами, мне не принадлежащими, и предъявить обвинение в убийстве.

Выбравшись из привокзальной территории, я отправился трамваем на речной вокзал. Здесь можно, предполагал я, снять номер в гостинице. Так оно и случилось. Администрацию не интересовали мои документы. Им нужны были деньги. Поэтому через минуту я уже лежал на кровати в одноместном номере и смотрел в потолок.

На потолке была люстра. Мысли путались, бегая вокруг данного потолочного предмета. Мне предстояло открыть контейнер и осмотреть сумку погибшего. Я не испытывал интереса, прикасаясь к чужим вещам. Беда прошла рядом. Одним краем она задела меня. Следовало сообщить о гибели агента, но не в местный орган. Здесь и без меня узнают об этом происшествии. Сообщить нужно в Центр. Но это потом. Вначале нужно осмотреть контейнер, чтобы знать, что же в нем находится.

Большая сумка-чехол из грубой материи с «молнией» обтягивала пластмассовую емкость, закрытую на нутряной замок. Края емкости плотно входили друг в друга, так что едва ли она могла затонуть либо отсыреть изнутри. Это был контейнер. Я снял с него чехол и вывернул наизнанку. Ключей от замка внутри не оказалось. Это осложняло задачу: не хотелось ломать чужое изобретение.

Сумка напарника оказалась на «молнии», с широким ремнем для носки через плечо. В нее мог бы войти оперативный автомат Калашникова и запас патронов на полчаса. Однако там не было патронов. Это были личные вещи, ничего общего не имевшие с моей проблемой. Вытряхнув их на кровать, я принялся их рассматривать: бритвенный прибор, мыльница, небольшое полотенце, зажигалка, карманный складной ножик со множеством лезвий и приспособлений, а также большое шило, непонятно зачем здесь оказавшееся.

Сумка была осмотрена с особой тщательностью. Была поднята подкладка на днище, проверены боковые карманы, исследованы швы, ощупаны внутренние полости в ложных кармашках – все напрасно. Ничего не обнаружено. Швы никто не распарывал и не зашивал туда ключи от контейнера.

Оставалось как следует приглядеться к замку, изучить его и, может быть, даже сломать. Никелированный фланец крепился посредине, около разъема. Тонкое отверстие – в него и ключ-то не войдет – темнело на поверхности металла. Я раскрыл все приспособления карманного ножа и принялся примерять их поочередно к отверстию. Само собой, ни одно из них не подошло. Тогда я взял шило и, повертев бесцельно в руках, с силой вогнал в отверстие. Замок только и ждал этого: внутри у него что-то щелкнуло, и в разъеме появилась щель.

Почему-то я не боялся, что это могла быть ловушка и меня разнесет на мелкие кусочки. Я открыл контейнер. Это оказался чемодан из металлопластика, о чем свидетельствовала надпись на английском языке. Из надписи следовало, что чемодан оперативного назначения изготовлен предприятием МВД Российской Федерации и предназначен для использования в особых условиях. Как будто об этом было трудно догадаться. Мне такой, правда, ни разу не выдавали.

Между тем радоваться пока было нечему. Оперативный сундук, раскрывшись надвое, не был еще раскрыт окончательно. Обе его половины оказались закрытыми изнутри внушительными крышками с ребрами жесткости и номерными замками. Шестизначные цифры могли означать дату моего рождения. И я набрал ее: сначала дни, потом месяц, а потом год. Недостающие цифры даты заполнялись нулями. Одна часть открылась. Со второй половиной подобный номер у меня не прошел. Я не знал, когда родился напарник. Что ж, остановимся пока на достигнутом.

Осторожно приоткрыв крышку, я отметил, что от нее не тянется никаких проводов. Значит, меня не хотели подорвать. Хотя, с другой стороны, если человека действительно хотят отправить к праотцам, провод ему едва ли удастся заметить.

Под крышкой в специальных углублениях находились: пятнадцатизарядный пистолет «беретта» итальянского производства, российский пистолет «ТТ», автомат Калашникова на сорок пять патронов, а также американский револьвер «Магнум» пятидесятого калибра, стоимостью в тысячу долларов, с длинным стволом и барабаном на пять больших патронов. Здесь же, в просторной нише, лежали пачки патронов и запасные обоймы.

На внутренней стороне перегородки, в кармашках, лежали: удостоверение на имя Кожемякина Анатолия Михайловича с моей фотографией. Эти данные поразили меня. Я никогда ими не пользовался, поскольку они целиком совпадали с моими анкетными данными. Толик – мое настоящее имя. Владелец удостоверения якобы служит старшим следователем в Новосибирске. Это было рядом, поэтому вполне объяснимы мотивы чиновника, выписавшего документ на мое лицо. В Центре предполагали, что на месте можно сориентироваться и действовать под видом работника УВД Новосибирской области. Здесь же лежало разрешение на хранение и ношение перечисленного оружия, командировочное удостоверение и тоненькая пачка денег пятисотрублевого достоинства. В Центре, вероятно, полагали, что суммы вполне достаточно для подпольной работы «в тылу врага». Хорошо, что хоть пачка состояла не из сотен. Это предназначалось для вербовки агентов, для найма помещения и на все остальное.

Другая половина сундука оставалась закрытой. Что ж, можно начать действовать и с тем, что добыто. «Дай бог обойтись без этого арсенала, – подумал я как обычно. – А также без кровопролития. И чтобы окаянные дни на родине, не оказались для меня последними…»

Отправив удостоверение следователя в кармашек рубахи, а пистолет в карман брюк, я вышел в коридор. Коридорная дама сидела за столиком и разговаривала с кем-то по телефону.

– Совершенно верно, – повторяла женщина – Только что расположился. Конечно. Могу пока. Но только вы приезжайте скорее. Может, действительно он, но только он лысый, а не… – Она положила трубку.

Я шел по коридору, разглядывая облупленные стены и пугая тараканов.

– Мне бы позвонить…

– Пожалуйста…

Сама сидит, не дышит и смотрит во все глаза. Наплели женщине про бандита, вот она и трясется от страха.

– Как вызвать такси?

Женщина произнесла шестизначную цифру. Мой палец тут же набрал номер. Ответили быстро. Меня интересовало время, через которое такси может прибыть к гостинице. Ответ был удручающ: как только освободится машина. Это меня не устраивало. И я решил действовать открыто.

– С кем вы разговаривали?

Она молчала. И тогда я вынул фальшивое удостоверение и, раскрыв новенькую корочку, протянул женщине. Та прочитала трясущимися руками несложный текст.

– Так кто же вы?

– То самое, что здесь написано. Но те, кто сюда звонил, совсем не те, за кого себя выдают.

Она кивала.

– Они назвались работниками милиции… – тихо сказала она.

– Очень может быть, – согласился я. – Весь вопрос в том, кому они в этот момент служат.

Она продолжала кивать. Ей было лет за тридцать. Умирать не входило в ее планы.

– Останусь живым, расскажу о причине, – обещал я. – А сейчас мне надо уйти… Помогите…

Она вскочила и повела меня все тем же коридором – мимо комнаты в обратную сторону. Я тащил с собой тяжеленный контейнер. Наверняка в другой его половинке спрятан складной гранатомет новейшей модификации и ящик гранат. Я не мог бросить здесь это добро, доставленное напарником. Напарник старался. Я должен был отработать здесь за него. По полной программе. Еще посмотрим, кто кого…

Мы опускались по истертым ступеням. Кажется, это был подвал. Коридорная открыла дверь с висящими на ней красными пожарными ведрами и загнутым ломом.

– Я верю вам. Бегите… – зашептала она.

– Я позвоню… Вы замужем?

Это удивило ее: экий дурак. При чем тут «замужем», когда надо бежать во все лопатки. И все-таки она сказала: нет, она не замужем.

– Прощайте. И спасибо… – Я успел поцеловать ее в губы, прежде чем тяжелая дверь, прогремев ведром, замкнулась перед моим носом.

Впереди были задворки какого-то учреждения. Вдоль стен валялись старые колеса, лежали истертые об асфальт метлы, и даже старая телега, задрав на забор оглобли, стояла здесь. В конце двора виднелись ворота. Подойдя к ним, я осторожно выглянул: улица была пустынна. Одним концом она упиралась в реку, а другим выходила на оживленную магистраль. Там мелькали автомобили. Через секунду по ней, мерцая маяками и оря сиренами, пронеслась вереница милицейских машин. То была погоня по мою душу.

Тяжело шагая с ношей в руке, я вышел на трассу, остановил такси и быстро ушел от опасного места. Почему-то мне было безразлично, каким образом на меня вышли в гостинице. Путей много. У противника огромный аппарат. Возможно, лысый заподозрил во мне настоящего Толика, возможно, обо мне рассказала проводница, возможно многое другое. Нельзя терять контейнер. Нужно уходить надолго и вновь отращивать волосы. Нужна хата, чтобы отсидеться.

Такси было частным. Мы выехали за город. У придорожного кафе я попросил водителя остановиться: хотел проверить, нет ли за мной слежки. Шоссе было прямым и чистым. Все автомашины следовали мимо, не останавливаясь.

Пистолет в кармане брюк оттягивал книзу ремень. Если бы меня вновь настигли работники милиции, я не вступил бы с ними в бой. Они ни в чем не виноваты. Им не известно, кого они на самом деле пытаются задержать. И вдруг, как озарение, в голову пришла чудная мысль. Подобным способом пользовались всегда. Почему бы и мне не употребить его во благо?! Никто точно не знает, кто я на самом деле. На меня пытались повесить преступление, которого я не совершал. Я пытался изменить внешность, в то время как следовало изменить общественное положение. Изменив общественный статус, можно действовать официально.

Расплатившись с водителем, я попросил его развернуться и ехать назад в город. Мне срочно понадобился гарнизонный магазин. Говорят, если повернуть с дороги назад, то пути не будет. Посмотрим, насколько это верно.

Таксисту было все равно, в какую сторону ехать, лишь бы исправно платили. Минут через тридцать-сорок такси оказалось перед широкой дверью Военторга – гарнизонного магазина. Осталось войти внутрь и выбрать для себя полковничью форму.

В магазине было пустынно. Девушка за прилавком скучала. Ей следовало потребовать у меня удостоверение. Она нехотя встала: что клиента интересует? Клиента интересовала форма высшего начальствующего состава органов внутренних дел, но не внутренней службы, а чисто милицейская – цвета серой мыши, четвертого роста, пятьдесят четвертого размера в плечах. В талии на пятьдесят второй размер или даже ниже. Фуражка с синим околышем, как у следователей. Просвет на погонах – тоже такого же цвета. Эмблемы – щит и меч.

– Вам подгонят в нашем ателье, – оживилась девушка, вовсе не желая напоминать об удостоверении. Форму теперь можно купить хоть на базаре, но без чека и, естественно, без гарантии.

Форма сидела замечательно, я выглядел в ней словно швейцар у гостиничного вестибюля. Фуражка с козырьком закрывала всю верхнюю часть лица. Вот только брюки не держались, сползали.

Закройщица, она же портной, с зажатыми меж губ булавками, крутилась вокруг, поддерживая штаны: «Ничего. Как раз хорошо… Это ничего, что они просторные. Зато не тесно и будет проветриваться в жару. Позади специальный шов предусмотрен – чик, и готово. Всех дел на десять минут всего-то…»

Пришлось мычать в ответ: жена выстирала единственный комплект в концентрированном растворе хлорной извести. Вместе с погонами и удостоверением. В результате получился не офицер, пугало. А завтра – строевой смотр. Сам генерал будет проверять экипировку…

Брюки принесли в примерочную. Я запрыгнул в них. Они сидели на мне как влитые. К форме я приобрел также полуботинки и черную кожаную куртку на «молнии» со съемными погонами.

Заплатив за одежду, ремень, звездочки, эмблемы, нагрудную оперативную кобуру, а также за нашивку погон, я присел у входа. Таксист покорно ждал на улице, упершись задом в багажник и скрестив на груди руки.

Коробку с новенькой курткой и гражданской одеждой поставили у моих ног. Я был в фуражке и форме.

Таксист ошалело таращился на подошедшего к нему полковника в фуражке с огромным козырьком. Он совершенно не хотел узнавать недавнего пассажира. Пришлось и ему рассказывать историю о нерадивой жене, сгубившей одну-единственную форму, которую полковник берег исключительно для строевых смотров.

Наконец до него дошло. Такси рявкнуло мотором и понеслось к Главпочтамту. Получив на руки очередную порцию «утешительных», водитель снова ждал «командира» у входа.

Звонок с Главпочтамта, кажется, ничуть не расстроил людей в Москве. Там лишь переспросили, действительно ли погиб напарник.

– Да, погиб, – подтвердил я.

– Но, может, это не он? – продолжали не верить там.

– Контейнер на месте. Все сходится. Не могу открыть вторую половину, не знаю кода.

– Записывай: двенадцатого, ноль восьмого, семидесятого года рождения. Остальные данные внутри. Желаем удачи. Выходите на связь регулярно, согласно инструкции…

В Центре почему-то промолчали, узнав, что я, оставшись в одиночестве, собираюсь работать один и не требую поддержки. Кажется, это их устраивало. Может быть, у них сейчас не хватает людей и послать некого. Один уже погиб. Зачем еще рисковать. Связист в Центре почему-то спросил, где меня можно найти. Я ответил, что выйти на меня можно будет обычным порядком, и второпях пообещал в следующий раз сообщить свой точный адрес. Связист порадовал: говорить можно открыто, приборы не зафиксировали подслушивания.

– Понятно, – ответил я и повесил трубку.

«Выйти на меня… Выйти на меня?!» Странно… Такой проблемы никогда перед Центром не стояло. Даже если бы она возникла, решать ее пришлось бы самому агенту либо руководителю направления. Оперативный дежурный, которого мы именуем связист, вовсе не обязан ломать голову над тем, как меня найти.

Убийца напарника не успел завладеть контейнером, вдруг понял я. Его спугнули, и он ушел через окно… Вот почему была полностью опущена рама в купе. «Я должен их отвлекать, – пришло вдруг простое и ясное, как божий день, решение. – Они должны работать на два фронта. Это расстроит им планы и даст возможность выйти на них самих». Однако случайно ли бандиты вышли на моего напарника? В целом поезде среди множества мужчин был выбран именно тот, кто был нужен. На него могли выйти еще на Казанском вокзале. Все верно, так все и произошло. Парня вели от самой Москвы, выбирая лишь момент устранения. Наносить удар сразу они не решились. Это навело бы на определенные размышления. Следствие могло решить, что интересы заказчика убийства кроются в столице. Кроме того, убийство в начале пути – это много шума. А так они поступили профессионально, и никто не заметил. Улита сделала свое дело, спрятала рожки и тихо уползла.

Память продолжала выдавать все новые сюрпризы. В первый мой сеанс связи работал тот же дежурный ПНУ – помощник начальника учреждения. Этот тембр я никогда не забуду. Нам не приходилось встречаться. Мне неизвестно, молодой он или старый, выносливый или слабый, но я знаю теперь его тембр. И, учитывая даты связи, точно теперь знаю, когда его очередное дежурство. Надо облегчить ему задачу. Ему не нужно будет самому придумывать небылицы и расспрашивать у других смен, звонил ли такой-то из такого-то региона. Там могут подумать, с чего бы эта заинтересованность. Чтобы установить, действительно ли он болен педикулезом, то есть вконец обовшивел, нужно дать ему свой адрес и наблюдать со стороны. Только после этого можно связываться напрямую с куратором, когда будет выяснена истинная причина провала моего напарника.

Правильно говорили в закрытой спецшколе: излишнее любопытство хуже болтовни. Болтают – по призванию, а любопытствуют – за деньги. Болтун – находка для шпиона. Любопытный – находка вдвойне. Вот ты как будто и созрел, плод запретной любви. Кажется, ты сам себя выдал, мой далекий московский иуда…О моем местопребывании во время отпуска известно одному лишь руководителю. О командированном агенте знали тоже лишь в Москве. Значит, обо мне здесь по-прежнему никому не известно. Иначе дом моей матушки давно раскатали бы по бревнышку.

Куратор, прочитав мой рапорт о предоставлении отпуска, понял, где я прохлаждаюсь, и принял решение. Он уберег меня, не сообщив дежурному ПНУ мое точное местонахождение. Напарника спасти он оказался бессилен.

Глава 6

Областная администрация гудела, как осиное гнездо. Каждый норовил пройтись вдоль и поперек по даче главного администратора, начиная от бесчисленных секретарей-машинисток и кончая одним-единственным слесарем дядей Колей, которого держали в подвале как знатока подвальных коммуникаций. Случись какое недопонимание, бригада сантехников обращалась за помощью к живой реликвии.

Гудели все кому не лень. Старались ущипнуть и те, что вывели Политика «на магистральный путь своего развития», – Смаковский, Мальковский, Рапп и Рябоконь. Четверка борзых. Квартет. Они словно бы сами по себе, а Безгодов у них все как бы сбоку – в ранге пристяжных: можно и без него обойтись, да не хочется – простаивать будет жеребец. Собрались незваные, скалят зубы в кабинете за бронзовой табличкой с надписью «Губернатор Безгодов Е.В., часы приема – каждый второй четверг по предварительной записи». Им часы не писаны. Не для того они продвигали директора местного химико-фармацевтического завода, чтобы выпрашивать потом аудиенции. После выборов молодой губернатор вначале сильно закапризничал, строгость на себя напустил: в порядке очереди, будьте добры. По предварительной записи…

Четверня вовсе даже не обиделась. Она понимала: это всего лишь временное помутнение рассудка. Одним словом, головокружение от успеха. Четверо пришли к нему в кабинет в окружении целой толпы бритых наголо физкультурников (даже охрана милицейская не помогла) и в течение двух минут без особой суеты поправила товарищу пошатнувшийся мозг.

– Это все избирательная кампания виновата, – скалил зубы Рябоконь. – Здоровье у человека одно, надо им пользоваться обдуманно.

– Прекрати паясничать! – прикрикнул на него хозяин кабинета. – Тебе здесь не овощная база! И не центральный рынок!

– Не ори, – ухмыльнулся Рябоконь. – Тебя в люди вывели. Так что не надо, не выпендривайся…

– Тихо, господа, – призвал к спокойствию Рапп. – Действительно, мы не на базаре. Нам нужно многое обсудить. Евгений Васильевич всё понял и больше не будет. Не будешь больше кочевряжится, а, Безгодов?

Вопрос главного банкира застал губернатора врасплох. Сказать, что он болтнул лишнего, что многим обязан этому квартету, – значит, признать себя пешкой в их руках. Продолжать гнуть прежнюю линию – доброго не жди. Слишком хорошо знает их Безгодов. Для чего ему ссориться с друзьями? Конечно, он больше не будет. Пусть лезут теперь хоть толпой к нему в кабинет, если так хочется. Про них же потом и скажут: ходят, как себе домой, двери ногой открывают, дорвались до власти. И ведь договаривались, что лучше лишний раз пыль в глаза пустить, чем лезть напролом. Сами, мол, такие же. На прием записываемся. Совершенно обнаглел, к себе не допускает. Лучше так, чем начнут судить да рядить: денежки, щедрой рукой из столицы посланные, без совести разворовал. Официальная деятельность четверки вряд ли кого заинтересует. Там все в порядке, надломятся выяснять, кто кому и сколько. «Основной бизнес» – вот что нужно оберегать и развивать. А они: хотим в гости, желаем двери ногой открывать…

Мальковский. Кто он такой был?! Заведовал рыбными промыслами? Ну и пусть бы себе заведовал: разводи себе в прудах карпов зеркальных, нагуливай потихоньку жир и будь спокоен. Так нет же! Набился тоже в друзья, прилип как банный лист к жопе. Другое дело – Смаковский. У того всю жизнь левые деньги водились. Ресторанное дело даже при социализме не было проигрышным. Этот господин с началом приватизации прихватил основные рестораны города. Они словно сами прилипли к его рукам. А став хозяином, занялся и «основным бизнесом». Занялся и еще больше растолстел. От постоянного страха его словно распирало изнутри. Вот и сегодня. Сидит, дрожит, как студень. Но предложи ему выйти из игры – покрутит пальцем возле виска, начнет козни строить. Хороши друзья, если пришли зубы скалить! Нет предложить бы дельный совет, а они в хохот.

– Так и подписал бумажку? Леший?! – не унимался Рябоконь, скаля широкие зубы. – Леший?!

– Он еще спрашивает, – качал головой банкир.

– Развелось нечисти, – вставил слово рыбовод.

– Они всегда были. Сейчас время такое. Мутное. Они и выходят наружу, – проговорил ресторанный деятель. И добавил, лишь бы досадить: – Плохо дело, Васильич. Если Лешему кто дорогу перейдет…

Безгодов молчал, разливая коньяк в хрустальные рюмки. Секретарь сидела за дверью, в своем гнезде, в окружении нескольких охранников, не мешая именитым гостям. Хозяин сам резал тонкую колбасу и лимоны.

Ему казалось, что он как никто понимал ситуацию. Он был абсолютно уверен, что совершенно другое должно занимать умы окружения. Нужно налаживать дополнительные поставки сырья на завод, чтобы увеличить выход продукции. Дался им Леший! Не сегодня-завтра Тюменцев притащит к нему это чудо природы. Посмотрим, как тот запоет. Если бы Леший знал, что телефонная линия с дачей поставлена на прослушивание, не стал бы звонить в Москву из губернаторской дачи. Напарника, что спешил к нему поездом, сопровождали из самой столицы. Кругом все под контролем. Частное охранное и детективное агентство работает как часы, однако Леший в районе вокзала как сквозь землю провалился. Его физиономию вычислили почти сразу – с журналом стоял на перроне. Оставалось лишь задержать, но тот выскользнул, словно налим из-под коряги. Тюменцев тут же взял все гостиницы города в оборот и вскоре вычислил его на речном вокзале. Леший снова выскользнул буквально из рук. Ну да ничего! Все выходы из города перекрыты: ищут бандита по имени Леший. Поймать Лешего, говорят, не стоит большого труда. Это вопрос времени. Столичный человек утверждает, что против Безгодова не планировалось никаких специальных заданий. Никто никого к ним сюда не посылал. Неизвестно, кто этот самый Леший и откуда он взялся. Известен лишь командированный, который изо всех сил спешил на помощь к попавшему в затруднительное положение товарищу. И совершенно непонятно Безгодову, где следует прибраться. Кто-то неизвестный словно предостерегает губернатора об опасных последствиях его поступков…

– Может, на время в тину уйти? – предложил рыбовод. – Порубить связи и сидеть, не дыша. Потом наверстаем. И вообще, на черта нам сдался этот Северный! Что мы там не видели?

– Покупателей, – сказал губернатор.

– Клиентов, – сверкнул пьяными глазами банкир.

Он снял галстук, закатал рукава рубахи и разделывал вяленую рыбу, прихваченную из своего хозяйства рыбоводом. От выпитого коньяка у банкира на душе наступило умиротворение. Подумаешь, какой-то Леший объявился. Область у банкира в руках. Деньги – цель, деньги – средство. У кого деньги, тот заказывает музыку. Захотеть – он сметет сидящую перед ним гвардию за один присест. Даже удивиться не успеют. Им кажется, что банкир полностью им доверяет. Ошибаются. Он так долго считал чужие деньги, что разучился доверять людям. Он доверяет лишь купюрам.

Сморщенный, как сухофрукт, банкир быстро пьянел. Его как всегда понесло по кочкам. Неожиданно он стал соглашаться с доводами политика Безгодова. Северный нужен им пятерым. Там еще и не пахнет новым бизнесом – все-таки колючая проволока, ворота, охрана на каждом углу. Тем лучше для них. Там никто не будет беспокоить. Город станет принадлежать только им одним. Новое дело лишь в начале кажется глупостью, однако стоит раскинуть мозгами, вспомнить, прикинуть, рассчитать, и сразу понимаешь, что самыми надежными фирмами бывают лишь те, которые расположены под носом у «интересных» учреждений.

Четверка, слушая доводы «денежного мешка», пьяно таращилась в его сторону, кивая в такт рассуждениям.

Безгодов, развалившись в кресле и расстегнув рубаху, шевелил головой, ловя информацию оттопыренными ушами. Полезно бывает послушать компетентного человека. С пьяных глаз Сухофрукт мог брякнуть лишнее. Только слушай. Несмотря на кажущуюся сплоченность группы, могут быть обстоятельства, при которых каждый из присутствующих способен утопить остальных. Их не может не быть, подобных обстоятельств. История тому свидетель, так что ухо востро держи, Политик. Друзья друзьями, но рассчитывать можно прежде всего на себя. В жизни может наступить момент, когда действовать надо будет только самому и очень быстро. Экая ценность – четверо борзых и донельзя крутых. Распусти локаторы и слушай, улыбаясь. Даже если тебе эти локаторы при этом слегка оттопчут. Не беда.

– Дак он чо, оборзел совсем?! Взял и заколол собаку! – не унимался Рябоконь. – Продай ты эту дачу, Васильич! У тебя теперь государственная, с охраной. Зачем тебе?! Взял да продал!

Безгодов перестал улыбаться, глядя на базарного деятеля, как на осеннюю муху.

– Продай ты ее, – учил Рябоконь.

– Купи, Вова, – неожиданно и ласково предложил губернатор. – Купишь? Я дешево отдам. Но только с правом пожизненного пользования для моей тещи. Она там хочет открыть траурную усыпальницу для собаки.

– Ты что, Васильич, – опешил Рябоконь. – Я не имел в виду себя. Мне не надо. У меня есть. Самому бы кому спихнуть. А тут такое дело. Это какую силу надо иметь, чтобы дога сучком проткнуть. Да еще написал, чтобы прибрались. С чего бы это он?

– Ему моя дача вместе с тещей до лампочки. Его другое волнует, а что – неизвестно. Раз он просит прибраться, значит, где-то действительно беспорядок. Я начинаю думать вот о чем: не южные ли наши друзья наступают на пятки. Такое ощущение, словно нас кто-то контролирует сверху, а мы всего лишь пешки в чужой игре, – ответил Безгодов.

– Воображение играет, – голосом специалиста сказал банкир Рапп. – И больше ничего. Вот когда поймают Лешего, тогда и рассуждайте. В УВД, я говорил, нам нужен свой человек. Вопрос с Тюменцевым будет решен. Замом пока назначат… Парень наш в доску. Ему бы еще академию закончить – и собственный генерал милиции в кармане. Карманный генерал! Хе-хе-хе!

Лицо Раппа от улыбки еще больше сморщилось.

«Лучше бы тебе никогда не улыбаться, Сухофрукт, – подумал губернатор. – Ты же на черта походишь при этом».

– Далее, – озвучивал свою мысль Рапп. – Следует продолжать подбирать человека вместо физика. Считаю, что именно этот вариант наиболее приемлемый. Скоро на его месте окажется другой человек, наш. Поэтому вопрос о доставке товара на Северный отпадет. Товар будет за оградой. Они сломают зубы, устанавливая пути доставки. У них никогда это не получится.

Он остановился, глядя в потолок: на потолке висела огромная люстра. Сухофрукт ткнул пальцем в люстру и продолжил историческую речь:

– Им это будет не под силу, ребята. Я в этом просто уверен. На все сто процентов. Пусть гадают. Им только и останется, что гадать. Таких путей доставки не существует в природе. Город за колючкой будет наш. Я давно грыз зуб на почтовый ящик. Теперь он мой.

Вот оно! Банкира занесло! После пятой рюмки в нем заснула осмотрительность и проснулся финансовый маньяк. Цифры с множеством нулей переливались, щелкали у него в мозгах. Он напрочь позабыл об окружающих. Слово «моё» так и слетало с его губ: он обеспечил финансирование «своего» дела, его дело будет жить и побеждать, если бы не его участие и забота, остальные давно пошли бы с сумой по миру. Ему все теперь по гроб жизни обязаны, потому что другого он слышать не желает. Именно его парни убрали физика. Вместо него будет другой человек. Его человек. Именно его парни обеспечили по уголовному делу прикрытие, дав следствию «подозреваемого». Так что никаких проблем не должно быть никогда!

Речь закончилась. Безгодов наполнил рюмки в очередной раз. Все подняли и выпили за успех мероприятия и принялись закусывать, шмыгая носами и чавкая.

Губернаторский телефон на столике справа тихо просвистел.

– Слушаю, – поднял трубку Политик. Больше он ничего не говорил. Глаза у него побежали по широкому столу, перескочили на пол, стену, потолок и люстру, затем вновь возвратились к столу. – Безусловно, – кивнул он, вставая из-за стола. – Обеспечим все на высшем уровне. Не беспокойтесь. У нас все под контролем. МВД и ФСБ могут подтвердить. Это вы хорошую новость нам сообщили… Конечно, ответственно. Но и радостно тоже. Не каждый день встречаемся. Безусловно. Можете не беспокоиться. Обеспечим всем необходимым. До свидания, Петр Николаевич.

Политик вернул трубку на прежнее место и присел на краешек дивана. Гости нетерпеливо ждали, глядя на губернатора.

– Что, Васильич? – спросил безалаберный Рябоконь.

– К нам едет президент, – ответил Безгодов упавшим голосом. – Звонили из Кремля и приказали готовиться к встрече.

– Завтра, что ли? – перестал вдруг морщиться банкир.

– Нет, не завтра. Но приказано быть готовым.

– Что ж тогда переживать, если не завтра. Встретить всегда можно. Не переживай.

– Сказали, едет знакомиться с жилищно-коммунальным хозяйством в нашем городе, – разъяснил губернатор, глядя в сторону двери. – Якобы у нас с этим делом все прекрасно. Любопытно, кто ему мог про такое напеть.

– Не сидится ему, – буркнул Рябоконь.

– Ты, Вова, простой, как ситцевые трусы. Сначала скажешь, потом думаешь. Тебя там не спросили, – перекинулся от двери к нему металлическим взглядом губернатор. – Это тебе не база все-таки и даже не базар, а государство.

– Нужно ему это ЖКХ, как корове седло, – повернулся в кресле Мальковский. – Какой-то дурак придумал, что у нас устроено лучше, чем у всех остальных. Вот уж никогда не подумал бы.

– И не надо думать. За нас в нашей области здесь думают другие. – Банкир пристально посмотрел в сторону губернатора. У того словно крылья на хребте начинали расти. Еще минута – и недавний участник их общего дела полетит делать административную карьеру. До сих пор он будто и не был связан с остальными и клятв никогда не давал. Он словно совсем ни с кем не знаком. Вообще впервые видит. Каков ястреб!

– Васильич, мы тебе соболезнуем, – язвительно произнес Рябоконь. – И в случае чего поможем.

– Не ссорьтесь, господа, – поднял палец кверху банкир. – До станции еще далеко, а мы уже за чемоданы схватились. Так дело не пойдет, ребята. Так мы не договаривались. – Банкир трезвел на глазах. Таблетку, видно, тайком проглотить успел. – Нам, как всегда, надо быть постоянно вместе. Президенты приезжают и уезжают, а мы остаемся. Усвоили?

Конечно, они усвоили. Однако все равно не по себе. Начнут трясти – и посыплется изо всех щелей. Натаскали столько, что девать некуда. К президенту потянутся всякие существа обиженные. Примутся, твари, жаловаться на произвол. Хорошо одно, если жаловаться будут на чиновников, а если дойдет до него молва о темных делах губернатора и его окружения?

– Еще раз вам говорю, – продолжил вдруг отрезвевший банкир, – мы жили здесь и будем жить. Трястись вовсе не обязательно и ни к чему. Помните, что на воре всегда шапка первой горит. Надо самим брать быка за рога. В милиции и ФСБ должны понять, что не они хозяева положения, а наш губернатор. То есть мы с вами…

Безгодов сморщился от его слов.

– И пусть этот Тюменцев постоянно держит руку на пульсе. Все-таки зарплату у нас получает, – закончил банкир.

Гости вдруг поднялись и, посмотрев на Политика как на обреченного, тихо двинулись к выходу. У входа они столкнулись с Тюменцевым. Тот с фуражкой в руке и всклокоченными волосами покорно жался в углу.

Охрана встрепенулась, и через секунду приемная губернатора опустела.

– Заходи, Сергей Сергеевич! – крикнул Безгодов Тюменцеву. – Что нового?

Тюменцев мялся с ноги на ногу, держа в руках рулон бумаги.

– Вот, – сказал он, – занес вам. Иду мимо, а оно висит напротив здания как раз, у Владимира Ильича на руке. Позвал патрульного и снял с памятника. Вот…

Безгодов распрямил лист. На нем черным фломастером толстыми буквами было написано: «Губернатор КАЗЕЛ». Если было бы написано слово «козел», то Безгодов, возможно, не так обиделся бы. Но тут было обозначено: «КАЗЕЛ». Писавший плевать хотел на правила орфографии. Ошибка в слове была умышленной, издевательской.

Руки у губернатора вдруг задергались, и лист бумаги в один миг разлетелся по кабинету в клочья.

– Вот я что с ними сделаю, Тюменцев! Ты мне в этом поможешь, – дрожал он от негодования. – Я порву их на части! У меня не дрогнут руки! Оппозиция гребаная! Завтра же пошлю к ним в газеты людей! Посмотрим, как они запоют! Садись.

Тюменцев сел к столу. Безгодов плюхнулся напротив.

– Что ты можешь об этом сказать? – Губернатор, не глядя, ткнул ладонью в сторону обрывков.

Тюменцев пожал плечами. Принесла нелегкая в неурочный час.

– Между прочим, ты мне их должен задержать. Чем быстрее, тем лучше для тебя. Знаешь, кто к нам едет?

Тюменцев не знал.

– То-то и оно, что не знаешь. Президент. Так что давай. Шевелись по поводу оппозиции. Надо им показать кузькину мать.

– Может, не следует перед приездом? – усомнился подполковник. – Все-таки мероприятие, народ соберется. Примутся лозунги орать – что тогда?

– Ты это справедливо заметил, – успокоился губернатор. – Может, ты и прав. Выдрать их мы всегда сумеем. Дай время. – И он погрозил в окно кулаком невидимой оппозиции. – Ты мне вот что скажи. – Губернатор откинулся на спинку кресла и наклонил набок голову. – Как у нас обстоят дела с этим лешим? Надо его все-таки поймать. Нечего ему бегать на свободе.

Тюменцев не успевал вставить слово. Оставалось лишь слушать и любоваться растопыренными губернаторскими ушами. Экий шакал уродился-таки. И ведь никуда не деться, если судьба от таких, как этот, зависит. Сиди, внимай, Сережа…

– Ты понимаешь?! Он считает, что правит здесь. Но кто он такой на самом-то деле?! Можешь сказать? – назойливо осведомлялся губернатор, хотя отлично знал, что Тюменцеву и десятой доли не известно из того, что знает губернатор. Давно известно, кому надо, что Леший – мент, на которого свои люди сдуру решили повесить утопленника. Теперь это точно известно.

– У меня все пока. Можешь идти, – распорядился губернатор и добавил миролюбиво: – Мне тут поработать нужно. Документов кучу перелопатить, – и скосился в сторону, глядя на дверцу мебельной стенки.

Тюменцев простился и вышел.

Безгодов тут же встал, открыл дверцу, достал оттуда непочатую бутылку коньяка, наполнил граненый стакан и принялся цедить сквозь зубы. Он надеялся, что выпитое поможет справиться с волнением. Нервы стали шалить у губернатора. Закусил буженинкой, сел к столу и принялся звонить исполнительному директору на родной завод.

– Как не поставили?! Что значит с малым содержанием вещества?! Я тебя уволю! – прокричал он в трубку. – Чтобы завтра же был у меня, иначе я сам к тебе приеду – пятый угол будешь искать! И подготовь мне полный финансовый отчет! Что значит поздно уже! Ночь впереди – вот и работай. Жду утром у себя…

Только после этого, вдоволь накуражившись над наёмным работником, работодатель Безгодов позвонил в гараж, вызвал служебную машину и отпустил секретаря. В сопровождении охраны он прибыл, наконец, домой, выполз из машины всё тем же способом – задом наперед. Махнув обеими руками дежурному сержанту у ворот, скрылся в особняке. Там его встретили: жена Неля, собака Леси, кот Базилио и попугай без имени – еще не успели окрестить.

Шотландская овчарка кинулась в ноги хозяину, но тут же, почуяв запах алкоголя, отошла, поджав хвост и виновато оглядываясь.

Госпожа Безгодова, одетая после ванной в мягкий халат, с закрученными на бигуди волосами, подставила супругу щеку для дежурного поцелуя.

– Ой, Женя. Опять ты сегодня… Ты же знаешь…

Она хотела сказать, что коньяк в больших дозах губит организм, но воздержалась.

– Да ладно тебе, – обнял жену губернатор. – Как будто не знаешь, почему такое происходит. Работа, милая моя…

«Она и не такого медведя ломает», – хотел сказать губернатор, но тоже воздержался.

– Иди в ванную, если хочешь. Ужин в духовке. Ждали тебя, а ты вон как. Мама звонила только что. Просила, чтобы ты позвонил. Два раза сегодня звонила.

– Хорошо, позвоню…

Переодевшись в халат после ванной, несколько протрезвевший губернатор сел в кабинете за письменный стол и набрал номер дачи. К телефону долго не подходили.

– Здравствуйте, Варвара Филипповна, – наконец сказал он, услышав тещин голос. – Как ваши дела? – Он предпочитал в последнее время говорить с ней на вы. – Как кто? Да это я. Зять ваш Безгодов. Как это нет никаких зятьев?! Вот тебе на! Совсем, что ли, крыша поехала? Это же я! Евгений Васильевич! Ну, ладно. Кладите трубку. Все я понял, Варвара Филипповна. Кладите. До свидания. Отдыхайте. Потом разберемся, – и губернатор запустил трубку радиотелефона в угол кабинета.

Стукнувшись о стену, тот развалился пополам. Из трубки все еще хрипел тещин голос:

– Нету у меня никакого зятя и никогда не было. Так что подумайте там, прежде чем набирать номера! Вот! Мы здесь сидим с гостями, а они там названивают. – Голос у престарелого историка заплетался. Как видно, до этого она спала, и лишь продолжительный звонок разбудил ее.

Жена стояла позади, округлив глаза. Что это себе Безгодов позволяет. Хозяин обернулся и увидел жену. Кажется, он готов был разорвать их обеих – тещу вместе с дочкой.

– Пьяная в стельку…

– Кто? – притворилась непонимающей жена.

– Да мама твоя! Только не надо прикидываться…

– Ты что это себе… Как ты можешь!

– Она же там ни тятю, ни маму…

– Успокойся, Женечка. Это наша мама, – вдруг тихо произнесла супруга. – Какие бы они ни были, они же наши родители. У тебя тоже есть…

– Но они не пьют!

Ночью Безгодов несколько раз вставал с постели, отправлялся на кухню и пил минеральную воду: его мучили кошмары, чудилось прибытие президента. Окруженный свитой, Первый то приближался к губернатору, то вновь удалялся. В конце концов, он совершенно исчез из вида, погрозив пальцем.

Уснуть удалось только под утро, и то неудачно: не успел уснуть, как жена ткнула в бок – храпишь что-то больно уж сильно. Сон как рукой сняло. Губернатор долго опять не мог уснуть. Лежал, открыв глаза и пялясь на играющий в окнах рассвет. Не успел снова задремать, как загудел будильник: вставать пора, сам же время поставил. Директор завода будет ждать, с утра раннего на ковер вызванный. Пришлось подниматься, умываться, пить кофе и вызывать машину.

На работе в приемной уже находился исполнительный директор – мальчик для битья. Взглянув для приличия в отчет, Безгодов непонятно вздохнул и отпустил несчастного. Они потом встретятся. Сейчас губернатору некогда. Другие дела ждут, более серьезные.

Безгодов дал указания секретарю: его нету ни для кого, телефоны должны быть отключены.

Затем быстро вернулся в кабинет, отпер потайную дверцу, вошел в комнату отдыха и, сбросив галстук, со вздохом повалился на заветную кровать.

Через минуту в помещении раздался храп.

Глава 7

Таксист без проблем доставил меня до дома. Он даже помог занести в дом коробку. Я нес в руках контейнер. Мать никогда не видела меня в форме. Раскрыв рот, она во все глаза следила за мной. Вот сын расплатился с каким-то мужиком, и тот вышел из дома. Вот мужик снова вернулся и поставил у порога мешок из-под сахара с чем-то внутри.

– Чуть не забыли, – улыбнулся таксист и, вновь попрощавшись, уехал.

Мать ничего не спрашивала. Я снял китель с рубашкой и принялся умываться. На меня налип груз городских проблем, хотелось смыть их. Однако смыть не удавалось. Мысли вновь к ним возвращались. Возможно, прямо сейчас бедного полковника уже сушили бы в муфельной печи, чтобы затем быстренько истереть в порошок и без проблем расфасовать в мешки с органическими удобрениями.

Умывшись и поужинав, я улегся в кровать. Мысли были вполне конкретными: почему я до сих пор жив? До меня неожиданно дошло, что поддержка куратором моей персоны – довольно ненадежное дело. С самого начала эта идея страдала большим недостатком – в нее верил лишь я сам. Наша контора находилось в таком положении, при котором не было никакой гарантии безопасности сотрудников.

«Если дежурный ПНУ мог получить сведения о напарнике, то с какой стати он не мог получить их обо мне? – спрашивал я себя. Это была замечательная мысль. – Почему он до сих пор не узнал обо мне и не настучал хозяевам? Руки коротки? О напарнике сумел узнать, а обо мне нет?» Напарника вели от самой первопрестольной, в то время как дом второго по-прежнему стоит себе. Его не сравняли с землей, хотя подобные дела заканчиваю в первую очередь.

С другой стороны, не такое это простое дело – человека найти. Это только в фильмах легко. Человек – словно иголка в стогу сена. Меня не взяли в доме матери потому, что фамилии у нас разные: у матери от второго брака, у меня – отцовская. Рыскают, ищут старушку с моей фамилией. Все косяки в паспортных службах, чай, ободрали. Век вам ее не найти.

Получалось, что грызун, обосновавшийся в Центре, не мог меня найти.

«Тогда кто конкретно мог тебя сдать? Кто предатель? Куратор? Но тогда он слеп, вычисляя тебя по отпускному рапорту и личному делу, и дежурный ПНУ совершенно не виноват…»

Погибший напарник не выходил у меня из головы. Мне следовало сообщить о его гибели в Контору – это входило в мои обязанности. Я не стал пользоваться новым телефоном, достал из кармана старый и набрал сообщение: «Напарник погиб – шлите замену. Никита».

Через минуту мне пришел ответ: «Вопрос решается. Ждите ответа».

Ответ меня не устраивал: слишком уж как-то спокойно ответил Центр. Я призадумался и тут же решил, что звонок в отдел милиции на транспорте мне не повредит. Однако разговор с оперативным дежурным не развеял мои сомнения. Их стало еще больше: дежурный наотрез отказывался признать, что в прибывшем из Москвы поезде обнаружен труп.

– Кто вам об этом сказал?! Не было никакого трупа! – ерепенился он. – Кто вы такой, чтобы я вам доказывал…

Звонок в «Скорую помощь» тоже ничего не дал. Оказывается, «Скорая» на железнодорожный вокзал выезжала, но вызов оказался ложным.

«Картина Репина «Приплыли», – думал я оторопело, – всю ночь гребли, а лодку отцепить забыли…»

Было от чего впасть в уныние. Не мог же покойник, например, выпрыгнуть из окна и убежать в неизвестном направлении. Ему в этом помогли.

Интересные карты выпали. Даже странно, почему такое раньше в голову не пришло. Куратор! Вот кто истинный виновник смерти напарника. Куратор искал мою мать в надежде выйти на меня, но это ему не удалось. В Моряковке отродясь не жила женщина по фамилии Кожемякина. Она жила когда-то давно в Нагорном Иштане. Теперь там стоят чужие дачи, а зимой вообще никто не живет. Без местного оперативника в поиске моей матери явно не обошлось. Опер рассказал бы, как некие дяденьки с удостоверениями бегали поселком, интересуясь какой-то старухой. Бегали… И ничего пока что не выбегали…

Дремота одолевала меня. Я задремал.

В ворота громко стучали. Тузик заливался лаем, прыгая у ворот. За окнами стояла кромешная тьма. Не включая свет, я пробрался на кухню: мать лежала с открытыми глазами.

Осторожно отведя занавеску от косяка, я посмотрел в сторону ворот. Виден был лишь тополь в палисаднике и угол забора…

Грохот вновь повторился, потом наступила тишина. Я продолжал выжидать, вглядываясь в темноту у ворот. Наконец там шевельнулась чья-то спина. Фигура отделилась от ворот, подошла к забору и принялась всматриваться в окна. Подобное поведение вполне вписывалось в местные нравы. Надумал сходить в гости – вот и собрался… среди ночи. Да он же, кажись, на ногах не стоит. Ошибся адресом, драгоценный. Иди домой.

Однако драгоценный не думал уходить. Он стоял, обхватив руками забор и положив на него голову: ничего не поделаешь, устал человек. Сейчас он отдохнет и, если не ляжет вдоль городьбы, уйдет потихоньку домой. Но я ошибся. Поздний гость вдруг воспрял духом. Он вскинул голову и, дернувшись корпусом назад, вновь направился к воротам. Упрямый какой.

Вынув из сумки «ТТ», я в одних трусах отправился во двор. Только бы это не была приманка. Вдруг меня решили поймать на живца, установив, где я теперь нахожусь.

– Кто там? – спросил я как можно строже, прячась за лиственничный столб.

– Спишь? Открывай…

– Кто это, я спрашиваю?! – начал я выходить из себя.

– Я это… Лёшка… Открывай, давай. Когда бы к вам не пришел, всегда у вас на замке…

Я приоткрыл ворота, не снимая с запора цепь: снаружи стоял взлохмаченный мужик. Мы явно не были знакомы. От мужика несло недельным перегаром.

– Я вас внимательно слушаю, – сказал я мужику официальным голосом, отнюдь не собираясь впускать его. Ему нечего у нас делать. Заблудился – иди себе домой.

– Толька, ты правда, что ли, не узнал меня? – напрягся мужик. Его – и вдруг не узнают. Всегда узнавали – теперь нет. – Чачин я. Лешка! Мы же с тобой учились вместе, друзья детства. Эх, друг!

Я узнал ночного гостя. Ворота отворились, мы обнялись. Я все еще не узнавал косматого мужика. Неужели это тот самый Чачин, которого я не видел со школьных времен. Приедешь, а Чачин по летнему времени в плавание ушел, потому что навигация. Теперь, судя по всему, отплавал гусь. Сухопутный теперь. Мы шли темным двором. Чачин спотыкался позади.

– Темно! Свет, что ли, перегорел у вас?!

– Иди на мой голос, – учил я. – Слышишь меня? Вот и двигайся помаленьку. Сейчас лампочку зажгу.

Я нажал в сенях кнопку выключателя. Пистолет тускло блеснул в моей руке.

– У-у, – замычал Чачин. – Может, мне лучше уйти? – И поднял руки до уровня плеч. Сквозь пелену похмелья до него дошло: друг служит в милиции, потому и пистолет.

Чачин озирался по сторонам. Он ни разу не был при мне у матери. На вешалке висели китель с полковничьими погонами и фуражка с синим околышем.

– Ты разве не в милиции служишь? – вдруг спросил он.

– В милиции, Леша, – нехотя ответил я.

– А фуражка у тебя не красная…

– Это у тех, кто следователем работает.

– Дошло до жирафа! – Чачин улыбался во весь рот. У него не было двух верхних зубов. – Сами выпали, – перехватил он мой взгляд. – Об кнехт на палубе стукнулся – они и выпали! Хэ-хэ-хэ… Кхех! Сами по себе. Давно я тебя не видел. Как ни приедешь, и все тебя дома нету. Петровна сказала, что в этом году обязательно приедет, но собирается весь отпуск в деревне провести. Был, что ли, хоть раз в деревне-то?

– Был, – ответила за меня мать. – Вот приехал недавно.

– Тогда давай за встречу…

Гость полез за пазуху и вынул бутылку «Сибирских Афин».

– Не бойся, настоящая. Паленую мы сами употребляем.

Мы сели к столу. Мать достала из холодильника купленных вечером копченых чебаков, принесла из сеней огурцов и нарезала хлеба.

– Давай с нами, Петровна, – предложил Чачин.

– Нет, я не буду, а вы сидите.

Шел первый час ночи…

Было приятно видеть товарища. Алкоголизм можно вылечить, а зубы вставить. В остальном Чачин был прежний. На него можно положиться.

– Ты все там же, в Москве? – спросил он.

– Теперь в Новосибирске.

– А Петровна говорила – в Москве.

– Это когда было? – прикинулся я удивленным. – Скоро год будет, как в Сибири. По привычке она.

Мой взгляд скользнул в сторону матери. Та согласно качнула головой. С полуслова понимает старушка. Пойдет молва по соседям: приехал, да не оттуда. Удостоверение даже имеется. Я вынул корочку и протянул Чачину. Тот раскрыл и взялся вслух читать:

– Полковник юстиции Кожемякин Анатолий Михайлович… Старший следователь по особо важным делам УВД по Новосибирской области… Владельцу удостоверения разрешено хранение и ношение табельного огнестрельного оружия.

– В командировку приехал. На две недели послали, – продолжал я сочинять.

Чачин принялся на глазах хмелеть. Его вдруг повело в сторону, табуретка подкосилась, и гость с размаху улегся на пол. Упал и ногой не дрыгнул. Я даже не успел его подхватить, как он приземлился. Лежит себе, храпит. Я попытался поднять его, но мать остановила:

– Не трогай. Он частенько так. Сидит сначала, а потом – хлоп на пол и храпит…

– Ударился, может, – пожалел я друга.

– Привык…

Мать надела поверх халата старенький пиджак и отправилась на двор. Там у нее кровать в избушке.

Я дождался, когда она прошла двор и вошла в избушку. Выключив во дворе свет, я вернулся в дом и сел к столу. Початая бутылка водки стояла сиротой.

Налив себе в стакан, я выпил и принялся закусывать. Копченые ельчики, чебаки! Как давно я не пробовал вас, сибирские рыбки! Съев парочку, я насторожился: кто-то стоял за окном нашего приземистого дома. Прошедшая по улице машина блеснула фарами, высветив фигуру у окна.

Не подавая вида, не изменяя положения тела за столом, я подобрал под себя ноги. В тот же миг, брызнув стеклом, в окно посыпались одна за другой, словно кедровые шишки, ребристые гранаты Ф-1. На лету они щелкали капсюлями-воспламенителями, горел быстрый порох в запалах. Почти сразу же град осколков раз за разом ободрал кухню, и погас свет. Я слышал, как на полу, мелко вздрагивая в смертельной истоме, ёжится Чачин. Ему я не смог бы помочь, даже если бы кинулся и накрыл его своим телом. От удара осколков оборонительной гранаты было бы два трупа. Спасла русская печь: едва зазвенели стекла, как я щучкой нырнул в устье печи и замер, поджав ноги и зажав ладонями уши.

Бульканье крови и хрипы быстро прекратились. По отсветам на стене было видно, что в дом через разбитое окно светят электрическим фонарем. На полу вырисовывался исковерканный труп Чачина. «Только бы не полезли внутрь, потому что в печи лежу я, – звенело у меня внутри. – Мне не успеть вынуть оружие…»

Контейнер покоился в подвале, а пистолет в ящике стола. Туда было пока что не добраться. Мать слышала взрывы, и я молил бога, чтобы она не вздумала идти в дом…

С улицы залпом ударили из множества стволов. Около головы словно били в плотную глину ломами. Но печь держала удары, пули вязли в ней.

Стрельба вдруг прекратилась. Теперь они пойдут внутрь и обязательно заглянут в печь.

По стене вновь запрыгал свет. Пятясь, я быстро выполз наружу, поднял за печью крышку подполья и опустился вниз. Над крышкой лежит широкий половик. Только бы его не закусило при закрывании: сразу догадаются, что внизу кто-то прячется. И тогда жди еще одной гранаты. Правда, при этом нечаянные гости сами могут остаться без яиц. Доски для осколков не преграда.

Чего боялся, то и случилось: над головой послушались шаги, раздались голоса.

– Вот он лежит. Видишь?

– Действительно, на Лешего походит. Но он обросший, а говорили, что бритый…

– Один дурак сказал: лысого видел – вот и пошли писать менты. Он это! Леший!

– Где мать его тогда, лешачиха?

– Не твое дело. Контрольный выстрел в голову и по коням. Нам ее не заказывали…

Раздался выстрел: в труп вогнали еще один кусок металла. Захрустело стекло под ногами у окна. Взревела снаружи машина и наступила тишина.

Я поднял над головой крышку: в темноте зияло с изуродованной рамой окно. На порванной веревке висела сбоку занавеска. Рядом лежал в луже крови труп Чачина. Мать в избушке вспоминала всех богов. Я открыл дверь и вышел в сени.

– Сынок…

Мать стояла передо мной, блестя в темноте глазами.

– Сиди, мама, в избушке и никуда не выходи. Запрись на крючок и сиди…

Проводив ее обратно и убедившись, что дверь заперта, я вернулся в дом. Пусть сидит и ждет меня. Бандиты сегодня не вернутся.

В темноте я натянул на себя форму, повесив под мышку кобуру. Пистолет «беретта» едва умещалась в ней. Захлопнув контейнер, я отнес его к матери.

– Пусть здесь стоит…

– Куда ты?

– Нам нужен транспорт. Отсюда надо уходить. Жди.

Я вышел за ворота. К темным стеклам в соседних домах прилипли перепуганные лица. Народ проснулся, но свет зажигать не торопился. Никому не охота получать пулю. Пусть смотрят. В темноте они разглядят лишь человека в мундире.

Пистолет мешал, и я переложил его в правый карман кителя. Патрон в патроннике. Снимай одним пальцем с предохранителя – и стреляй, не вынимая «машинки», прямо из кармана. Противник удивиться не успеет, как получит пулю.

Нужна машина, на худой конец – мотоцикл. Надо уезжать из Моряковки. Здесь мы с матерью больше не жильцы. По крайней мере сейчас. Скотины у нее особой нет, кошка да собака. Так что ухаживать не за кем.

Подойдя к отделению милиции, я заметил за углом желтый мотоцикл. Оказывается, этот цвет был еще в моде в здешних местах. Ключ торчал в замке зажигания… Ну, как в настоящем детективе. Осталось откатить технику подальше и попробовать запустить двигатель. Пользуйся на здоровье.

Я так и сделал: откатил «Урал» квартала за два и принялся заводить. Нога сорвалась, больно ударившись о рычаг. Я принялся вновь заводить, но у меня ничего не получалось. Нога словно прилипла к рычагу… Странно. Почему рычаг прилипает к стопе?

Из-за угла вдруг вышел сержант. Неделю назад я чуть не отправил его на тот свет. Чуть – не считается. Сержант живой. Живее не бывает. Стоит передо мной, честь отдает и улыбается.

– Заплатите мне, – говорит, – чтобы я поддакивал…

Умный, бестия…

И тут я проснулся: нога застряла между прутьев кровати и сильно болела. Луна светила вовсю сквозь тюлевые занавески. Я встал и, озираясь, пошел на кухню, еще не веря, что это был сон. Мать спала на боку, свернувшись калачиком. Стол чист, а русской печи нет и в помине. В этом доме ее не было никогда. Дверь заперта на крюк. О Чачине тоже ничто не напоминало. Ну и слава богу! Жив, значит, задрыга.

– Стонал ты сильно, Толя, – сказала мать, повернувшись на кровати. – Приснилось что-нибудь, наверно?

– Да, – ответил я, открывая бутылку минеральной воды.

– Разве же на такой работе можно работать, – сказала мать и добавила: – Зверячья работа у вас…

– Для кого как, – не согласился я.

– Вот и поговори с тобой. Все нервы себе измотал… Я уж думала будить тебя. Чо видел-то хоть?

– Войну…

– Вот, опять у тебя война. Все воюешь…

– Куда от нее деться…

– Бросай, Толя! – приказным тоном сказала мать. – Пора тебе успокоиться. Не маленький уже поди. Убить могут. Жениться не успел до сих пор с этими войнами.

– Не переживай ты…

– Ну как мне не переживать? Ты же все-таки сын мне.

– Вот и не мучь меня. Если спросит кто, знаешь ли полковника Кожемякина, скажи: не знаю такого, никогда не слышала. У моего, мол, сына фамилия Аникин.

Я вернулся в постель, но долго не мог заснуть, ворочаясь с боку на бок. Проснулся поздно. Солнце стояло высоко, в комнате сделалось жарко, завтрак едва лез в горло. Настроение мерзопакостное. Сны не бывают напрасными. Вчера погиб напарник. Мы не были с ним знакомы. О нем нельзя не думать. На его месте мог оказаться и Кожемякин Анатолий. За него этому Кожемякину придется здесь отработать по полной программе. А сны… Сны имеют под собой материальную основу. Все в этом мире взаимосвязано.

Однажды ночью, при проведении первой в жизни спецоперации, я на минуту забылся тревожным сном. Мой взгляд словно падал откуда-то сверху. В помещении, наклонившись над столом, в полумраке сидело несколько человек. Они тихо разговаривали между собой. «Мы войдем туда просто», – сказал один из них. «Как же?» – удивленно спросил другой. «Очень просто, – пояснил первый. – Мы подойдем к двери и скажем: «Вам письмо». Они с дуру откроют. Остальное дело техники…»

Через секунду в комнате раздался сигнал: кого-то принесло среди ночи. Я проснулся. Сновидение сразу же выветрилось из головы. Осторожно, боясь заскрипеть половицей, я подошел к двери и прильнул к «глазку»: в коридоре стояли двое мужиков.

– Откройте! Вам письмо! – прозвучал голос за дверью. Напарница, не дожидаясь моего согласия, приоткрыла дверь и рассматривала ночных гостей. Те упорно выжидали.

– Давайте же письмо, – попросила напарница, протягивая в щель пальцы.

Однако гости не торопились его передавать. Они зачарованно таращились на «собачью» цепь, на которую была закрыта дверь. Она словно завораживала их. Напарница уже теребила от нетерпения цепочный карабин, чтобы вынуть его из паза и открыть дверь, но не могла этого сделать: на ее пальцах оказалась моя ладонь. Силой отодвинув напарницу от двери, я взглянул на «гостей» сам. Им было лет за тридцать. Руки держат за спинами. Физиономии дубовые. Письмо среди ночи принесли! Почтальоны!

– Жду, – сказал я. – Где письмо, и вообще что за спешка?

– Наверно, мы ошиблись, – сказали те и, пятясь, боком вышли из тесного коридора, напоследок ободрав взглядом надежную цепь. Им не удалось бы порвать это нехитрое, но надежное приспособление.

Захлопнув дверь, я выглянул из окна. Вдоль стен прошмыгнули в темноте двое. По пути к ним присоединился еще один, выйдя из кустов у подъезда. Только тут я вспомнил сон и с тех пор стал в сны верить.

…Слушателей отбирали по какой-то особой программе. Казалось, меня зачислили по ошибке. В программе было не так много пунктов, слушатели школы не выглядели оригинальными внешне, их можно было легко спутать со многими другими людьми. Тем не менее, все они имели высшее образование, обладали вниманием и способностью к перевоплощению: во время проверки давался отрывок из стихов, который надлежало быстро запомнить, а затем, вжившись в роль, прочесть голосом героя.

Никто не знал, для чего отбирают слушателей. Знали одно: работа обещает быть интересной. И Кожемякин выдержал бесконечную череду проверок.

Казалось, их отбирают для работы за границей. Вероятно, у закрытого ведомства возникли трудности с кадрами, вот оно и решило подобрать для себя кадры в МВД. Ничего подобного. Это была ошибка. Родное министерство подбирало кадры для себя самого. Об этом стало известно, когда было предложено подписать новый контракт о поступлении на службу. Точнее, его можно было бы назвать контрактом о неразглашении. Это был своего рода кодекс чести. Мы клялись во всем, в чем могли, и обещали все, что от нас требовали. Другая сторона контракта не обещала ничего. Она гарантировала лишь пулю в случае предательства. И это выглядело нормой. Как же иначе-то? Каждый из нас готов был поступить в лучших традициях якудза – откусить себе язык и умереть от потери крови. Для этого лишь нужно, чтобы враг не заметил кровотечения – глотай собственную кровь, пока не остановится сердце.

Нас разбили на мелкие группы и готовили в разных местах. Разъехавшись после учебы, мы никогда больше не встречались. Не для того нас обучали, чтобы устраивать шумные именины по поводу окончания школы. После учебы я оказался в Москве и, не встретив там ни одной знакомой физиономии, сделал вывод: в стране существует либо несколько «центров», либо я оказался наиболее подготовленным. В последнем случае оставшихся «послушников» могли распределить в рядовые подразделения, взяв еще одну клятву о неразглашении полученной информации. Тогда этого было достаточно. Сейчас – нет! Где-то рядом, может быть, в городе, живет человек, обученный методам внутренней разведки. Если он работает на кого угодно, но только не на МВД, то мне будет трудно. Есть от чего затосковать. Конечно, он не скажет, допустим, что это был Толя Кожемякин, но то, что это был один из нас, скажет обязательно. Едва ли он узнает меня в форме, ведь внешность изменена. В форме мы никогда не встречались. Ему известно, на что способен каждый из нас, как, впрочем, мне известно, на что способен он. Мы обучены не только сбору информации, но и тому, как эту информацию защитить, а значит, обороне. При необходимости каждый из нас мог изготовить для себя оружие из подручных средств. Главное в нашем методе – будь таким же, как все. Не высовывайся слишком высоко, чтобы не привлечь к себе внимание, но и не рой при этом землю. Не показывай, что хочешь ударить, тогда как твой кулак уже летит неприятелю в ухо, ибо у нас не цирк по устрашению слабонервных, но специальная операция государства. Ошибаться вот только не смей, чтобы не пострадали безвинные, потому что ты к тому же еще и юрист, а не медведь на пасеке.

Я поставил перед собой пластмассовое изделие напарника, разложил пополам, вогнав в отверстие шило, и стал набирать на замке дату рождения погибшего.

«Если бы дежурный ПНУ был предателем, он не сообщил бы мне этих данных», – радостно подумал я, когда вторая часть контейнера вдруг открылась.

Глава 8

Полковник ФСБ Серебров прибыл в областное УВД к генералу Сухову. Обоих с некоторых пор связывала общая проблема – борьба с терроризмом. Циркуляры из Москвы предписывали бороться со злом всеми доступными средствами и, конечно, сотрудничать двум ведомствам. Говорить есть о чем. Есть о чем сказать друг другу. Вот только скажут ли? Все ли выложат друг другу?

– Товарищ генерал…

– Называйте меня по имени.

– Хорошо, Игорь Моисеевич. Вы хотели встретиться со мной. Я тоже, поскольку назрели некоторые проблемы. Наше управление отвечает за безопасность Северного, а также и объектов, там расположенных. Вас интересует другая проблема. Насколько я понял, вы обеспокоены проблемой исполнительной власти в нашем регионе. Мне это знакомо. Наслышан о взаимоотношениях между вами и губернатором. Данный вопрос мы тоже изучаем. Нам абсолютно точно известно, что за люди пришли к власти. Известно, кто за этой властью стоит.

– Шила в мешке не утаишь, – сказал начальник УВД. – Все вами сказанное так или иначе прошло через меня. Нас больше всего интересует общественный порядок и борьба с преступность, особенно организованной. Город Северный хотя и расположен на нашей территории, но не находится в нашей юрисдикции. Там своя милиция и подобные структуры. Впрочем, зачем я вам это рассказывать. Вы лучше меня знаете, о чем идет речь. Меня волнует проблема власти, у которой, думаю, со временем очень резко может измениться характер и направленность. По моим сведениям, администрация области заинтересована в том, чтобы начальником УВД стал другой человек. Я вовсе не о себе беспокоюсь, Федор Адамович. Я родился в этих краях, и мне не безразлично, какие люди будут жить здесь через какое-то время. Вместо меня планируют поставить Тюменцева, начальника одной из служб нашего управления. Он никогда не занимался ни розыском, ни следствием. Они нашли каналы в Москве, через которые и думают провернуть это дело. Мне уже навязали его в заместители.

– Понятно, – сказал Серебров. – Значит, подтверждаются мои худшие опасения.

– Что вы имеете ввиду?

– Пока это лишь предположения. Они требуют проверки. В нашем деле опасны одинаково и ложные подозрения и бездеятельность. Удивляет тот факт, что на поимку так называемого Лешего, которому и предъявить-то было особенно нечего, был брошен отряд милиции. Они прочесывали тайгу двое суток, хотя никаких данных о человеке как о преступнике не было. Обычно в таких делах обходятся простыми мероприятиями наподобие объявления в розыск. Может, я ошибаюсь, Игорь Моисеевич?

– Меня это самого удивило… Но я ничего сделать не успел. Тюменцев распорядился: «Разве от них убудет? Пусть в лесу поупражняются…» Вот и возьми дурака за рубль двадцать.

– Мы были на месте происшествия. Нас обеспокоила смерть научного сотрудника. Но мы не думали, что будет задействован целый отряд. Имеются показания двоих субъектов, которые якобы видели, что сбежавший утопил парня. С чего бы это, если они вместе несколько дней жили в палатках у реки? Не верю я их показаниям. Они словно с одного листа написаны. Да и ядерщик тот оказался липовый.

– Как это? – удивился генерал Сухов.

– Единственное, чем он причастен к ядерным объектам, так это диссертацией. Он действительно недавно защитил кандидатскую. Как оказалось, нужна она ему была по формальным соображениям – чтобы занять должность начальника узла очистки. Есть такой на Северном в системе городских очистительных сооружений. Находится в собственности мэрии и к предприятию отношения не имеет. Так что шум, поднятый вокруг «физика», был напрасным.

– Остается выяснить мотив убийства, чтобы выйти на самих убийц, – усмехнулся Сухов.

– Предполагаемый мотив… Это основное, над чем следует работать. Через мотив удалось бы выйти на окружение потерпевшего. Для этого необходимо изучить то, чем он занимался в последнее время. Кстати, уголовное дело прокуратурой района прекращено.

– Это после всего шума, который подняли в газетах…

– Вот именно. По моим сведениям, следователь не нашел в действиях так называемого Лешего состава преступления. Свои выводы следователь сделал на основании показаний двух очевидцев. В первоначальных показаниях они утверждали, что тот утопил потерпевшего, хотя и подтверждали, что тот якобы вытащил его из воды. Поэтому следователь принял решение о прекращении дела. Я бы, может, поступил так же…

– Несчастный мог утонуть и без посторонней помощи, – подумал вслух генерал.

– Возможен и такой вариант, – согласился полковник. – Но тогда становится непонятным шум, возникший вокруг его имени. Покойный еще только бултыхался в воде, а в городе уже об этом знали. Не правда ли, странно? Какая-то откровенная спешка в этом деле.

– Согласен с вами. Я тоже думал об этом. Леший мог бы прояснить нам ситуацию, но он сбежал.

На столе у генерала требовательно зазвонил телефон.

– Слушаю. Генерал Сухов! – громко сказал генерал, нажав кнопку на пульте.

– Москва беспокоит! – раздался в кабинете мужской голос. – Игорь Моисеевич, по линии службы охраны пришло сообщение: планируется поездка первого в вашу область. Понимаете, о чем я с вами говорю?

– Да, конечно…

– Так вот… Вам надлежит подготовиться к встрече. Необходимо собрать все силы для проведения мероприятия. На высоком уровне. Дата прибытия пока не обозначена. Находитесь в постоянной готовности. Человек молод, энергичен. Так что решение может быть принято в любой момент. Не расслабляйтесь там у себя.

– Понятно.

– По окончании визита может быть принято кадровое решение.

– В каком смысле? – спросил генерал.

– Возможны кадровые перемещения в управлении, так что постарайтесь.

– Но ведь кадрами лично я занимаюсь. Для чего вы это мне говорите?

– Это касается высшего эшелона. Возможно, это коснется вас. Меня просили уведомить генерала Сухова, что я и сделал. Кстати, у вас проходит службу подполковник Тюменцев… Как он? Тянет? Как вы можете его характеризовать?

– Пройдоха и горлохват! – ответил генерал. – И погоняло у него соответствующее… Фаворит… Как у лошади на скачках! Вы это хотели от меня услышать?!

Сухова заметно трясло. Он явно негодовал. Не каждый день приходится давать подобные характеристики. И не каждый день приходится слышать напоминание о своем месте под солнцем, о должности своей, вовсе не вечной. В Москве словно решили враз добить генерала, дабы никогда больше не возвращаться к теме. И осуществить этот план надумали простым способом, поручив довести информацию до генерала обыкновенному министерскому клерку.

– Я всего лишь уполномочен довести до вас, так что мне безразлично, кто он на самом деле, этот Тюменцев. Я передам ваши характеристики. Однако вы должны будете сообщить нам о нем более подробно.

– Сообщим, не беспокойтесь…

Громкая связь оборвалась: в министерстве положили трубку.

– Вот и всё, ребята, – произнес генерал, опустив голову. – Скоро на этом месте будет сидеть Тюменцев. Кто-то сильный тащит его в гору… на собственном горбу.

Они замолчали. На часах было еще только одиннадцать. Разговор словно потерял актуальность. Он стал беспредметным. О чем говорить полковнику с генералом, которого скоро вышвырнут за борт, как выбрасывают балласт, ненужную вещь, занимающую полезный объем на судне?

Генерал вдруг подумал, что Серебров потерял оперативный интерес к делу Лешего. Инженер-физик – вовсе не физик. Он не имеет отношения к режимному предприятию, поэтому полковнику не о чем беспокоиться. А то, что он приехал к генералу Сухову, так тот сам просил о встрече.

– Коньяк? Водка? Джин-тоник? – спохватился генерал.

– Не беспокойтесь. Если можно, чашку крепкого кофе без сахара, – попросил Серебров.

Генерал нажал одну из кнопок:

– Машенька, пару крепкого кофе сделай, пожалуйста. – И добавил: – Без сахара…

Полковник Серебров молча выпил свой кофе и поставил чашку на стол.

– Благодарю вас, товарищ генерал.

– На здоровье, полковник. Как видите, мои худшие опасения подтверждаются. Скорее всего, я не стану бороться. В нашем деле это бесполезно.

– Может быть, вы правы, но я бы попробовал.

– Они могут уволить меня по формальным основаниям: возраст.

– Но вы можете подать рапорт о продлении срока службы. Вы имеете на это право, – напомнил Серебров. – И можете работать еще пять лет. Людям разрешают.

– Скорее всего, во мне больше не видят человека. Я лишь препятствие у кого-то на пути. Я мешаю Безгодову и его «экипажу». Они хотят здесь рулить на всю катушку. Теперь им некому будет мешать.

Генеральский пульт вновь зазвенел.

– Слушаю. Сухов…

– К вам на прием Тюменцев, – сказала секретарь.

– Я занят, – ответил генерал, – что у него?

– По поводу каких-то мероприятий.

– Пусть подождет. – Он нажал кнопку пульта.

Полковник поднялся.

– Приятно было с вами побеседовать, – произнес он пустые слова.

– Мне тоже, – сжал губы генерал.

– С вашего позволения. Дела…

– Да, конечно. Всего хорошего, – произнес генерал и подал руку.

Полковник вышел из кабинета. Почти сразу же дверь вновь открылась, и в кабинет вошел Тюменцев – шкура бесстыжая, высокий, здоровенный, как медведь, – принялся ходить вокруг да около.

– Что вам нужно, подполковник?

Что нужно подполковнику? Да, в принципе, ничего. Он доволен жизнью. Он по поводу службы. Необходимо решить вопрос о передислокации отряда милиции. Здание старое, ветхое – того и гляди развалится. Второе – экипировка. Парни требуют зимнюю одежду. В том-то и дело, что летом только и просить зимнюю, потому что зимой не допросишься. Вот такой он добрый начальник. Печется о подчиненных. Отец-командир. ОМОНу предстоят мероприятия. Мало ли что. Вдруг, скажем, первое лицо государства в область пожалует.

Генерал удивленно взглянул на Тюменцева: тому известно о возможном прибытии Первого? Каков проныра! Выходит, что узнал из других источников – тех, что выше генеральских. И это лишь укрепляет убеждение в том, что Тюменцев – слуга двух господ. Он служит и нашим и вашим. Не зря получил кличку Фаворит. Из милиции с треском выперли. Через год восстановили. На генерала надавили так, что он вынужден был отступить. Тюменцев восстановился через суд: судебные дела принято исполнять. УВД выплатило «опальному» майору утраченную зарплату, а также возместило моральный вред. Позиция истца была проста, как одуванчик: стоял, никому не мешал, а они пришли, растоптали, всю жизнь переломали. Уголовное дело? Это которое против него возбуждали? Так это когда было?! Да и прекратили то дело за недосказанностью. Точнее, за отсутствием в его действиях состава преступления. Никому теперь Тюменцев не должен и никогда не был. Чист, как слеза младенца, перед богом и людьми. Сказал в суде и не засмеялся – такова натура его. И будто бы не было задержания с поличным при получении взятки, не было скороспелых признаний, сделанных сразу же, в надежде на снисхождение. Если бы не ошибка оперативников, сидеть бы ему в колонии строгого режима на Среднем Урале. Ошиблись оперативники, поторопились. Понятых по привычке из камер для задержанных, как обычно, взяли. Они и раньше так поступали. Где их добудешь, понятых, среди ночи, а взятка – вот она. На этом недостатке обвинения и была позже построена защита. Теперь взяточник стоит перед Суховым, смотрит в глаза и не отворачивается. Такова натура бесстыжая. Он близок к Раппу. Он близок к губернатору. Каков, шельма?!

– Потом с вашими вопросами, – махнул рукой генерал, лишь бы не видеть проститутку. Тюменцев развернулся и вышел.

«К кабинету ходит приглядывается, – вдруг подумал Сухов и ужаснулся: – Это же надо! Ни коня, ни воза, а этот уж на базар собрался…»

Генерал встал, открыл дверцу комнаты отдыха, вошел внутрь. В небольшой комнате с одиноким оконцем стояла кровать-односпалка, письменный стол, тумбочка с зеркалом над ней, телефон, небольшой сейф и шкаф с антресолью.

Генерал открыл маленьким ключом сейф, вынул пистолет иностранного производства. На затворе с боку было выгравировано латинскими буквами: «Für Freundschaft. Ost Deutchland» – На дружбу. Восточная Германия. Пистолет холодил руку. Взвесив его на раскрытой ладони, генерал обтер металл куском чистой белой материи, положил в карман брюк. Взгляд его упал на зеркало. Оттуда смотрела угрюмая физиономия.

– Не пугайся, Гоша, – сказал он сам себе. Подошел к шкафу и открыл дверцу. Надел генеральскую фуражку с развесистой «капустой», поправил погоны и вышел. В кабинете он подошел к столу, открыл нижний ящик, приподнял бумаги: под ними лежало несколько купюр по сто рублей. Взяв деньги, он положил их в нагрудный карман рубахи.

– Секретарь, заметив на начальнике фуражку, когда тот вышел из кабинета, спросила:

– Машину, товарищ генерал?

– Не требуется, – ответил Сухов. – Я здесь. Рядом. Пойду, пройдусь по управлению…

Он вышел через проходную, отдав первым честь дежурному старшине. Тяжелая высокая дверь хлопнула у него позади. Впервые за много лет генерал Сухов шагал от управления пешком. Ничего особенного. Пусть народ смотрит на живого милицейского генерала. Он чувствовал себя совершенно свободным. Он никому теперь не обязан. «Елки-палки, отставка – это не так уж плохо, – неожиданно подумал он. – Буду на рыбалку ходить, по грибы. Кажется, я это заслужил…»

За перекрестком он сел в трамвай и долго ехал на окраину города. На конечной остановке он вышел. Тут же, в ларьке, купил большую квадратную бутылку водки и копченую горбушу. Ему завернули ее в бумагу и положили в пластиковый пакет. От магазинчика он направился прямиком туда, где его, конечно, не ждали. Он шел затравеневшей улицей. Здесь никогда не было асфальта. Подошел к небольшому дому и услышал за воротами лай собаки. Над воротами чернела кнопка сигнала. Он нажал ее.

– Иван! Иван! Кто-то идет! Иди, открывай, – услышал он женский голос. Ворота открылись. Перед Суховым стоял в старой милицейской рубахе Иван.

– Здравствуй, старшина…

– Здравствуй, Гоша, здравствуй друг.

– К тебе можно?

– О чем ты спрашиваешь. Конечно, можно.

– Сколько мы не виделись?

– Лет восемь, – ответил Иван и хитро сощурился, глядя на пакет с квадратной бутылью.

– Кажется, на пенсию меня провожают, Ваня.

Иван снова хитро прищурился:

– На пенсию? Это ж хорошо. Я давно говорил: плюнь ты на это дело и живи себе. Всех, Гоша, не переловишь…

…Тем временем полковник Серебров Федор Адамович находился у себя в кабинете и вовсе не собирался уходить с работы: до конца рабочего дня было еще очень много времени. Прибыв в учреждение, он вызвал одного из сотрудников и велел принести ему оперативную разработку – справки сразу по нескольким лицам. Он не хотел называть их гражданами. Приняв под роспись документы, он принялся читать их, пытаясь запомнить содержание: Политик, Сухофрукт, Ресторанный деятель… Для чего-то им понадобился Тюменцев. Им нужно прикрытие. Значит, готовится преступление. Оно может быть длящимся. Это может быть определенный вид занятия, приносящий стабильный доход. О копейках здесь не может идти речи. Возможно, это будут хищения из бюджета. Не с кистенем же собрались грабить ребята, не на большую дорогу выходить. Они не позволят этим заняться даже своим бандитам. Просто так, с налета, их не возьмешь. После такого налета сам полетишь, и неизвестно, где приземлишься. За их спинами стоят теперь киты правосудия – куда до них с социалистическим правосознанием. Может быть, правда в силе? Кто сильнее, тот и прав? Но так можно окончательно забраться в дебри. Кто-то уже говорил эти слова, что правда в силе, но Федя Серебров с ним не согласен. Сила должна быть только у государства и у добропорядочных граждан.

Безусловно, Политик пришел во власть не ради голой политики. Ему понадобилась власть. У него есть деньги. Значит, хочется еще чего-то. Возможно, что и власти, и денег, но в большем количестве. Власти, денег и, может быть, славы. Вот это, последнее, вряд ли ему потребуется. Он прагматик и не может верить в такие ненадежные категории, как слава. Она сама по себе никому сейчас не нужна. Денег! И как можно больше!

Глава 9

– Ваня, Ваня, как жизнь наша быстро прошла! – громко вздыхал Сухов, хлопая хозяина по щуплой спине. – Будто мы и не служили с тобой, не сидели в патрульной машине. Помнишь?

Как не помнить Ивану. Старшина Княгинин все помнит: как Сухов вытащил его из горящего дома, как потом Княгинин сам тащил сержанта Сухова через весь город среди ночи – ни транспорта, ни телефона, ни рации под рукой, чтобы вызвать «Скорую помощь»…

– А помнишь, Ваня, как я вызвал опергруппу из РОВД, потому что труп в подвале обнаружился, в пищеторге?

– Помню…

– Они приехали, а там манекен валяется, разбитый. «Ты, говорят, хоть подходил к нему?» Нет, говорю, не подходил. Я, говорю, покойников боюсь. А они мне: «Надо живых бояться…»

Сухов опустил голову и замолчал. Иван вновь наполнил рюмки из четырехугольной бутыли.

– За тебя, Гоша… За твои генеральские лампасы. Никогда бы не подумал, что сержант Сухов станет генералом. Но ты сделал это. Поступил учиться, и теперь ты генерал. Я рад за тебя, но не завидую. Ты это честно заслужил. Трудом… А я получил то, что заслужил сам. Да я и не стремился никогда в офицеры. Мне это было не нужно. За тебя!

– За нас обоих. За всех, кого уже нет, за ребят, которые ушли молодыми. За Вальку Филягина.

– Что с ним? Неужели?

– Живой. За него давай тоже выпьем. За то, что те два удара принял и жив остался. Два удара – четыре дырки. Нож-то ведь насквозь прошел, через грудную клетку.

– И сердце задел…

– Сердечную сумку. Чуть в сторону – и не спасли бы…

Рюмки вновь звякнули. Хмель, казалось, не брал генерала. После ухода на пенсию Иван вовсе не постарел. Сколько им еще осталось обоим? Никто заранее не знает, кому и сколько отмерено на этом свете. Он правильно поступил, бросив дела и купив эту бутылку. Есть что выпить и чем закусить. Есть обоим что вспомнить. Жена у Ивана не захотела сесть с ними за компанию. «Сидите, – сказала, – вы товарищи, у вас общие дела», – и ушла с девочкой-подростком в зал. Брак у Ивана поздний. Не скоро еще его порадуют внуками.

– Ухожу я, Иван, – объявил вдруг Сухов.

– Да что ты так рано-то? – удивился Иван. – Не успел прийти и уже уходишь…

– Ты не так понял. Со службы я ухожу. Пора. Лучше самому уйти, чем дожидаться, когда укажут на дверь.

– Тебе? Укажут? В носу у них не кругло, чтобы указывать…

– Уже указали, – вздохнул генерал, – из министерства. А я и рад даже. Буду рыбалкой заниматься, по грибы ходить. Хочешь со мной?

Иван соглашался. В грибах он разбирается не хуже других, в рыбалке тоже. Можно и шашлыки на природе организовать – было бы желание. И всё равно не понятно, чтобы Сухова, принципиального мента, увольняли – это уже слишком. Мужик вырос из рядовых до генерала, знает всю милицейскую кухню.

Они вновь наполнили рюмки и осушили до дна. Посуда любит чистоту – и большая, и маленькая. Опустеет бутылка, и генерал Сухов пойдет домой. Он пойдет, как до этого не раз ходил, будучи еще сержантом, лейтенантом… майором. Позже стало не хватать времени. Иван не обижался. Он понимал: всякой дружбе бывает конец. Однако выходит, что дружба между ними продолжается, у генерала действительно не хватало на него времени. Семья у того все-таки тоже, служба, преступность. Она растет с каждым днем. А ведь они смолоду верили, что еще немного, стоит лишь поднатужиться, и этот ядовитый змей будет окончательно низвергнут. Народ проникнется пониманием того, что жить честно, на заработанные деньги – выгоднее. Это же очевидно. Неужели же кому-то хочется по колониям прозябать? Останутся, может быть, лишь преступления на почве ревности. Тут никуда не попрешь. Природу человеческую не изменишь – ревновали и будут ревновать. И это понятно.

Водка, наконец, закончилась. Угасал закат, по-летнему долгий. Пора. Генерал Сухов поднялся. Из зала вышла хозяйка.

– Прощайте, – тихо произнес гость.

– До свидания, – ответили хозяева. – Только до свидания.

Иван собрался проводить.

Оба товарища вышли и, продолжая разговор и время от времени останавливаясь, двинулись в сторону трамвайных путей…

– Прощай, Иван, – вновь сказал Сухов.

«Он слов других не знает, что ли, кроме «прощай». Мог бы, например, сказать: «До свидания, Ваня», – подумал Иван, но на этот раз не стал поправлять генерала.

– Я провожу тебя до дома, – проговорил он, но бывший сержант остановил его ладонью, упершись в грудь: не надо никого провожать.

Они обнялись и расцеловались.

Из-за угла, скрипя, выполз трамвай. Генерал отдал Ивану честь и, развернувшись, шагнул в салон. Изнутри он еще раз махнул товарищу.

Трамвай был полупустой. Лишь в самом конце его сидела группа парней и громко смеялась. «Наверно, обкурились», – запоздало подумал Княгинин, бросаясь следом за уходящим трамваем, однако тот быстро набрал скорость и скрылся из вида.

«Надо было проводить, – ругал себя Иван, бредя домой. – Можно было доехать до генеральского дома и этим же вагоном вернуться назад…»

…Сухов стоял, широко расставив ноги. Было множество свободных мест, но он по старой привычке не желал садиться. На очередной остановке в трамвай вошла молоденькая девушка, и в вагоне вновь раздался безудержный хохот. Девушку придерживали в проходе, перегородив проем ногами. Она краснела от смущения и пыталась перешагнуть через чьё-то колено. Колено вскинулось верх, застряв у вошедшей меж ног. Хохот вновь разодрал тишину. Девушка плакала, вырывалась. Наглецы держали ее за руки. Освободив, наконец, руку, она отвесила наглецу оплеуху, но это лишь раззадорило его. Он повалил пассажирку на одиночное сиденье, сел к ней на колени, раздвинув свои ноги и принялся тискать.

Пассажиры оглядывались и вопросительно смотрели на Сухова. Тот размашисто шагал вдоль салона.

– Прекратите!

Смех оборвался. Девушка выскользнула и быстро отошла к выходу.

– Ой, как интересно! Живой генерал! – воскликнул все тот же парень, только что получивший оплеуху. Как видно, ему нравилось быть объектом всеобщего внимания. Сухов искал глазами девушку. Ее следовало остановить. Она нужна следствию. Трамвай остановился.

– Не уходите, девушка! – позвал ее Сухов. Но жертва недавнего насилия уже мелко перебирала туфельками по асфальту.

– Вам что здесь? Цирк? – сурово произнес Сухов. – Почему вы себя так ведете? Почему пристаете?

– Да пошел ты… Козел… – фыркнул, словно обиженный кот, парень. – Дырку захотел?

– Повтори, – не верил своим ушам генерал. Рука у него опустилась в карман.

– Отвянь, в натуре, генерал! – взвизгнул вдруг парень. – Не прилипай! Что тебе надо?! Смотрите, как ментовские генералы пристают к детям. Завтра мой папа сотрет тебя в кофемолке. Понял?!

– Встать…

Сухов вынул из кармана пистолет и передернул затвор.

– Ну и что? Стрелять, может, будешь? Не имеешь права. Сухофрукт разберется с тобой.

– Кто он тебе? – прошипел Сухов.

– Папа!

– К выходу, – зловеще прошептал Сухов, и ствол пистолета уткнулся парню в промежность.

– Ребята, он меня принуждает, я вынужден подчиниться! Говорил вам, пидоры, на «Мерседесе» ехать надо!

Окруженный толпой давно перезревших парней, Сухов вывел из трамвая хулигана.

– И что ты нам сделаешь?

Глаза молодого Раппа, смеясь, вызывающе смотрели в лицо генералу.

– Поедем в управление. Я тебя не отпущу.

– Да он же, пацаны, пьяный! – взвизгнул Рапп и выхватил из брюк узкую блестящую полоску металла. – Что он сделает нам своей зажигалкой! Зажигалка у него!

– Стоять…

– Получи, сука!

Полоска блеснула, войдя генералу под левый сосок. Он не успел отбить удар и лишь перехватил парню руку, когда нож вошел в грудь. Толпа придвинулась. Сухова схватили со всех сторон, словно решив разорвать на мелкие части, и в этот момент «зажигалка» откликнулась пламенем. Пуля, войдя сверху, раскрошила Раппу лобок, пробила корневище члена и вышла через мошонку, застряв в бедре.

Уцепившись руками за промежность, Рапп сложился пополам. Ему казалось, что член оторвало выстрелом, и что тот может вывалиться из штанин. Не выпустить из рук – вот первостепенная задача, а если выпадет – успеть подобрать. Небось пришьют. Пришьют! Куда они все денутся! За отцовские бабки не то приколотят! В больницу бы только успеть да чтобы плоть не успела протухнуть…

Толпа оцепенела. Сухов опустился на асфальт. Ноги отказывались держать. Затем лег на бок. По груди струилась теплая кровь. Генерал трогал мгновенно намокшую рубаху и утирал руку о лампасы. Нож торчал в груди. «Если его не вынимать, то «Скорая помощь» может успеть», – думал он.

– Свихнулся ты, дядя! Что ты наделал! – Над ним склонился один из парней, цепляясь за ручку ножа. – Совсем спятил?

– Не трогайте меня…

Парень со скрипом повернул нож, вынул из груди и бросил на асфальт. Тело генерала дернулось. Из сердца била наружу ни чем не сдерживаемая кровь…

Остановился очередной трамвай, и вышла молодая пара. Девушка испуганно взвизгнула, увлекая за руку спутника. Она узнала генерала, но ей не хотелось идти в свидетели.

Только через полчаса в дежурной части УВД раздался звонок. Мужской старческий голос торопил приехать. Бригада прибыла в считанные минуты и, обнаружив на асфальте собственного начальника, сообщила о случившемся в прокуратуру. Место происшествия оцепили. Прибыл продолговатый, словно оглобля, следователь и принялся писать протокол. Патрульные машины, в срочном порядке снятые с маршрутов патрулирования, собирали по тревоге личный состав гарнизона милиции. Был человек – и не стало его. Был человек…

К утру преступление раскрыли. Раненый, – его под руки увели с остановки верные друзья, – сразу же обратился в скорую помощь. Оперативники установили, что генерал стрелял из именного пистолета. Они обнаружили его зажатым в руке, под генеральским коленом, и вскоре получили результат, обзвонив почти все больницы: субъект с огнестрельным ранением детородного органа находился в областной больнице. Кинулись туда, но врач наотрез отказывался пустить их к больному, стоя грудью на пороге палаты. Он знал, за что бьется: утром ему уплатили приличную мзду, пообещав выплачивать еще, если он никого не пустит.

Как бы то ни было, вопреки препонам, оперативники установили подозреваемого, истребовав выписку из истории болезни. Им оказался сынок первого банкира области. Сын Сухофрукта. Он давно всем надоел собственной безнаказанностью. В кругу приближенных его называли Самцом. Прозвище нравилось владельцу. Милиции были известны все его похождения, однако сделать с ним ничего не могли. Оперативники зло шутили: «Укоротят теперь Самцу огурец – не с чем на баб прыгать будет… Жаль, генерал оставил ему другое яйцо. Оскопить надо было гада…»

Меж тем было установлено также и то, что в теле погибшего начальника УВД находилось энное количество… промилле алкоголя. Выпивши, оказался генерал. Будь он трезв, возможно, этого бы не случилось. И вообще непонятно, как его туда занесло, в дебри. Живет в другом районе – и на тебе! Да еще в трамвай…

К двум часам дня в УВД приехал на стареньком «Москвиче» Иван Княгинин и всё расставил по своим местам. Оперативники тут же связались со следователем прокуратуры, и тот немедленно вызвал Княгинина на допрос.

В крошечном кабинете районной прокуратуры сидел, похожий на жердь, следователь. Он принялся строчить протокол, задавая вопросы. Иван отвечал: «Да, выпивали. Да, закусывали. Для того и пришел, что вместе работали, что друзья… были. И напарники…»

В кабинет стали приглашать пачками молодых людей. Опознание, мельтешение лиц скоро надоели Ивану. Он быстрее сам поймает подонков. Иван сядет на остановке и будет ждать, пока те не появятся. Не может такого быть, чтобы ни разу больше не промелькнули на том маршруте. Ловят кого попало и предлагают узнать!..

В УВД тем временем по хозяйственной части полным ходом шло приготовление. Послезавтра должны состояться похороны. Тюменцев сновал из кабинета в кабинет. По лицу подполковника временами блуждала улыбка ненормального. Генеральская секретарша не сдержалась, сказала:

– Что-то вы всё улыбаетесь, товарищ подполковник. Всем грустно, а вам смешно.

– С чего это вы взяли? – Тюменцев округлил глаза, оправдываясь. – Если я не рыдаю, так это не значит, что мне по барабану. Я, может, больше всех переживаю. Такой у меня характер…

Оправдался и вышел вон из предбанника, твердо решив в будущем избавиться от строптивой секретарши при первой же возможности.

Больше всех, и это понятно, волновался после случившегося Сухофрукт. Казалось, родитель всего себя отдавал ради единственного сына. И вот на тебе! Такой дикий случай! Пьяный ментяра чуть не убил парня! Хорошо, хоть сам подох при этом и у Сухофрукта голова не болит теперь – некому кровь пускать, некому мстить, не с кем, на худой конец, проводить очные ставки… Впрочем, он готов еще пару сотен красноперых пустить под нож за одно лишь яйцо любимого сына. Он, Сухофрукт поставил на уши всю местную профессуру из медицинского факультета, и это дало результат: с «механизмом» у сына вроде бы все будет в порядке. Но сын испытал сильнейший эмоциональный шок, и последствия могут быть непоправимыми. Все прибамбасы, как сказали медики, будут на месте, а вот запрыгнуть на бабу – это, говорят, лишь в перспективе. Впрочем, сообщил один светило, возможен обратный вариант – от противоположного пола оттащить невозможно будет. Сказал и ощерился в садистской улыбке. Им бы только резать. Яичко, говорит, пришили, и оно будет функционировать; второе – не задето. «Пуля слишком маленькой оказалась», – ухмыльнулся светило. Пойми его – то ли радуется за пострадавшего, то ли злорадствует по поводу случившегося. Смолотил за яйцо кучу баксов и не поперхнулся. Ничего не поделаешь. Микрохирург. Другого такого не откопать. Второй костями занимался. Взял на половину меньше. Третий занимался извлечением пули из бедра – тот ничего не взял. Молод еще. Практикой своей гордится и тем сыт. Вот его-то и пошлет с сыном за границу Сухофрукт. Ему можно доверять, не подведет. Прошвырнутся по Швейцариям, мозги проветрят там с сыном как следует. Стресс снимут.

Было от чего переживать банкиру. Хлопай глазами перед обществом, оправдывай подлеца, ссылаясь на милицейский беспредел. Ладно бы, сержант какой оказался, а то ведь сам начальник УВД встретился на пути. Вот и не верь после этого в судьбу. Одно успокаивает: стыд глаз не щиплет. Сухофрукт всех заговорит, всем запудрит мозги и будет, как никогда, прав. Трубку вот только снять, набрать номер, и все газеты, немедля, кроме одной, кинутся стаей на мертвого генерала, заливаясь со всех сторон.

В двойственной ситуации оказался Политик: статус государственного деятеля требовал от него сделать заявление – погиб генерал Сухов. Несомненно, того прикололи, как барана, и вины генеральской в том нет. Не тот человек генерал Сухов, чтобы просто так махать пистолетом. Выпивши оказался? Но кто у нас по нынешнему времени совсем не поет! Понятно, что банкирский выкидыш во всем виноват. Обкурился с дружками и полез на рожон. Крыша у него давно съехала…

С другой стороны, Политик не имеет права заявить: Сухофруктов отросток – негодяй и стервец, таких надо искоренять либо гнать туда, где макар телят никогда не пас. В другое бы время губернатор, может, и сказал бы эти слова. Теперь – нет! Не те временя! Не то окружение! И губернатор разрешился заявлением:

«Администрация сожалеет по поводу случившегося инцидента, приведшего случайно к гибели начальника УВД Сухова и ранению Раппа И.С…»

Вот так! Дешево и сердито! Администрация сожалеет, что так нелепо ушел из жизни заслуженный генерал. И волки сыты, и овцы целы. Всегда бы так в природе обходилось, чинно и благородно. И если кого-то ненароком загрызли, так это лишь по дикой случайности.

У прокуратуры челюсть отвисла после губернаторского заявления. Отвисла и вновь захлопнулась: областной администрации виднее, какие следует делать заявления…

И все бы ничего, не будь в области газетенки. На ладан, паршивка, дышит, а всё туда же, в обличение. Все промолчали! Ограничились черствым сообщением губернатора, а та написала:

«Вчера вечером, следуя трамваем к себе домой, начальник УВД генерал-майор милиции Сухов вынужден был вступить в неравный бой с группой вооруженных хулиганов. В результате ножевого ранения в область сердца прославленный генерал погиб, скончавшись на месте. Следствием установлено, что одним из членов банды является сын небезызвестного банкира Раппа. С пулевым ранением негодяй доставлен в ОКБ, где ему проделана операция. Оперировали подонка высококвалифицированные специалисты нашего медицинского института. Ранение затронуло то, что находилось у него в промежности…»

«Генерал прошел службу от рядового милиционера патрульно-постовой службы Ленинского РОВД до начальника областного УВД. Он награжден многими орденами и медалями… Похороны состоятся завтра на центральном кладбище, на аллее павших героев – среди воинских захоронений. Прощание с покойным – в зале совещаний УВД…»

И подписалась под сообщением: «Редакционная коллегия газеты «Городское Предместье». Смелые ребята там собрались. Они ничего не боятся. К тому же, как видно, совершенно ничего не соображают.

Глава 10

Я сидел в комнате, согнувшись над контейнером, и перебирал его «внутренности». Здесь было достаточно принадлежностей, значительно облегчающих существование в отрыве от родного Учреждения. Прежде всего – это было просто замечательно – в кармашке лежал сотовый телефон с запиской: «Аппарат имеет роуминг по всей стране, однако пользуйся им, товарищ, осмотрительно и экономно». Непонятно, для чего об этом надо было напоминать. Как видно, ради одной экономии. В соседнем кармашке я обнаружил пачку денег в иностранной валюте: американские банкноты достоинством по сто баксов. Пересчитав деньги, я воспрял духом. Денег должно хватить для проведения операции продолжительностью примерно в один месяц и при условии усредненных затрат. Это успокаивало хотя бы потому, что не придется грабить покорных граждан или буржуйские магазинчики, доказывая потом в справках, что реквизиция производилась исключительно в целях крайней необходимости – для защиты интересов демократического государства. Неужели, пока я здесь прохлаждался, в Учреждении изменилась финансовая политика?

Кроме денег, сотового аппарата, было еще множество всякого добра, рассованного по карманам. Здесь был даже ключ для открывания накладных замков с помощью сжатого воздуха, миниатюрная газорезка – на несколько минут работы, набор разнокалиберных отмычек, а также аппарат непонятного назначения. Даже я, стреляный воробей, не мог определить его назначение, пока не прочитал на обратной стороне изделия, что устройство является не чем иным, как подслушивающим аппаратом двойного назначения. Им можно пользоваться, направив приемную мачту в сторону стекол какого-нибудь офиса либо прицепившись двумя миниатюрными клеммами к проводам в телефонном шкафу или разъему на лестничной площадке. У меня был раньше такой же, но этот оказался новее. Вместо диска набора здесь клавиши с подсветкой. Штуковиной удобно пользоваться ночью. В самом низу контейнера оказалась миниатюрная видеокамера, а также прибор ночного видения.

Судя по экипировке, напарник не был прост. Пусть земля ему будет пухом. Опытный агент ехал работать всерьез. Возможно, он располагал какой-то дополнительной информацией о регионе, которую хранил в памяти. Не его вина, что не донес он ее по назначению. Здесь находилась лишь информация о внутреннем устройстве области и лицах, участвующих в государственном и муниципальном управлении. Развединформация отсутствовала. Чемодан без полных данных казался пустым, но ведь должны же быть дополнительные сведения о людях. Мы просто обязаны знать, кто в действительности управляет областью, кто стоит за сценой и дергает оттуда невидимые веревки. Не могло Учреждение обойти стороной этот край. В противном случае здесь оставалось теперь темное пятно, дупель пусто. Двойная пустота, через которую не прорваться, не пробиться, потому что она имеет двойную защиту. Ее защищают на месте, ее охраняют и в Центре.

От бесконечных размышлений я даже устал и потерял бдительность. За оградой промелькнула по улице чья-то фигура.

– Почтальонка пришла, – сказала на кухне мать. – Газету принесла…

«Газета – это хорошо, – механически думал я. – Всё хоть какая-то информация», – и вышел к почтовому ящику. В нем действительно лежала, свернутая вдвое, тонкая газета. Я тут же развернул ее и начал просматривать: на первой полосе в правом верхнем углу помещалось в строгой траурной рамке лицо человека в мундире генерал-майора: «… прошел службу от рядового… до начальника УВД…»

«Вот и еще одного постигла неудача, – подумалось отрешенно. – Надо съездить завтра… Проводить…»

Утром я сел в полупустой автобус и отправился в город. Весь вчерашний день я провел в форменном облачении, и одежда уже почти «привыкла» к телу. Глаза уверенно смотрели из-под широкого козырька просторной, с поднятым верхом фуражки. Новые звездочки сверкали на погонах и притягивали к себе глаза малочисленных пассажиров, среди которых особенно выделялись пятеро – в милицейской форме. Среди них были и мои старые знакомые – оперативник с дежурным сержантом. Кажется, они не собирались признавать во мне беглеца. Мы разговорились. Группа ехала в город на похороны начальника УВД, оставив на хозяйстве одного дежурного старшину. Если что – обойдется. Я выглядел для них «старшим братом», прибывшим для решения оперативного вопроса на месте. Такое бывает довольно часто, когда нужно выехать в другой регион, чтобы лично убедиться в чем-либо. При необходимости они помогут, дай лишь возвратиться в поселок. Ведь они местные, все тут знают. Найдется и транспорт. В наличии имеется несколько единиц. Мотоцикл, моторная лодка и даже микроавтобус стоит в сарае. Я их не тянул за язык – сами рассказывали.

От автовокзала, словно до этого работали в одном коллективе, мы отправились гурьбой в УВД. У гроба с покойным генералом стоял караул, рядом на стульях в черных одеяниях сидели две женщины – пожилая и молодая. Люди приходили, стояли у ног и выходили наружу.

В первом часу дня гроб с телом подняли и вынесли во внутренний дворик. Постояли немного, вновь подняли и понесли со двора. Грянул оркестр. Какой-то подполковник почему-то метался вдоль колонны, словно бы налаживая порядок движения, хотя исправлять было нечего.

– Кто это? – спросил я у оперативника.

– Тюменцев, – вяло ответил тот. – Говорят, со временем будет начальником управления… Теперь точно им станет… Фаворит…

На кладбище говорили скромные речи, ни словом не упоминая об обстоятельствах кончины покойного. Ушел из жизни человек. Его словно муха заразная укусила, и тот скоропостижно угас. Снова играл оркестр, гремя большим барабаном и вздыхая трубами. Потом гроб закрыли, опустили в яму, принялись закапывать. Вскоре образовался холмик. На его вершине поставили обелиск из черного гранита с барельефным изображением человека. Изображение совершенно не походило на живого Сухова.

Вдова еще только поправляла венки на могиле мужа, а в просторный автобус-иномарку уже набились старшие офицеры. Автобус отбывал в частное кафе, арендованное для проведения панихиды.

– Садитесь, товарищ полковник, – проговорил хмурый опер. – Сейчас тронется.

– А вы?

– Дома помянем, когда вернемся…

Мне тоже не хотелось лезть в битком набитый автобус. Помянуть покойного можно было и в Моряковке.

– Сегодня многие так поступят, потому что в ресторан не вместятся. Да и не рассчитывали там на весь гарнизон…

К вечеру все мы, включая дежурного сержанта, собрались в кабинете оперуполномоченного. На двери с обратной стороны значилось: «Оперативный уполномоченный Иванов». Он резал колбасу. А сержант Гуща разливал в стаканы водку, купленную в складчину.

Взяли, конечно, не одну бутылку. Меня называли «товарищ полковник», по-прежнему обещали помочь в сборе материалов. Знали бы, сукины дети, кого приютили! Широкая фуражка и «большие» погоны окончательно стерли давний образ. Тем более что сбежавший тип тот был с бородкой и шевелюрой, а полковник лыс, как младенец.

Мы подняли стаканы и выпили. А потом закусили. Пусть земля будет пухом генерал-майору. Он честно отслужил свой срок…

Разуметься, половинкой стакана не обошлось, мы повторили, поэтому вскоре, почти сразу же, мы перешли на ты. Меня называли Толик, и я чувствовал себя как рыба в воде.

– Хороший мужик был, Сухов, – повторяли ребята, закуривая.

Хозяин кабинета распахнул настежь оба окна. Гроздья бурой черемухи тянулись к подоконнику – кабинет располагался на втором этаже. «В случае чего, отсюда можно выпрыгнуть», – мелькала привычная мысль.

Еще через полчаса «эскадрон гусар летучих» находился в состоянии, когда каждому на голове хоть кол теши. Никто им сегодня не указ. У них поминки.

В этот момент дверь тихо скрипнула и в помещении, как чертик из табакерки, образовался мужичок лет сорока – черные волосы, зачесанные назад, аккуратные усы.

– Грузин! – обрадовался опер Иванов. – Где тебя носит?!

Мужик расплылся в широкой улыбке и принялся поочередно здороваться за руку с каждым. Подойдя ко мне, он в нерешительности остановился.

– Это Анатолий Михайлович, – представил меня Иванов. – Можешь любить и жаловать, – произнес он.

Я протянул руку и сразу узнал его. Мы ехали с ним вместе в машине, когда меня задержали по подозрению в утоплении физика. Тогда он казался мне тоже задержанным.

– Николай, – ответил мужик и добавил: – Павлов.

– А полностью? – спросил я.

– Полностью будет Павлов Николай Алексеевич.

– Из грузин! – засмеялись вокруг.

– На самом деле он русский, – объяснял Гуща. – Его Иванов прозвал Грузином из-за сходства со Сталиным. Посмотреть на портрет – копия Джугашвили! Настоящий Иосиф Виссарионович! И усы те самые. Только взгляд у того сквозь, а у нашего – добрый. Да, Грузин?!

– Не знаю. Вам виднее, – ответил он коротко.

– Служил? – спросил я гостя.

– Так точно, – ответил Грузин. – В Социалистической Венгрии. Пять лет. Мог бы еще, но не судьба. Комиссовали. Паленки обпился…

– Расскажи еще раз, – попросил Гуща.

Грузин заупрямился: сколько можно об одном и том же. Но ему не дали много рассуждать: сколько нужно, столько и можно.

– Получил я денежное довольствие, форинты, – и в карман. Жил в офицерском общежитии. Жена в Союзе находилась. Мы до армии поженились. В общем, три года отслужил и на сверхсрочную остался. Меня дома ждут, а я в Венгрии – по второму кругу пошел. Короче, форинты в карман – и в корчму. Стоим с ребятами у стойки, одну за другой дергаем, а старый корчмарь на меня глаза пялит. Выкатил шарики цыганские и смотрит, будто я ему должен. «Чо, говорю, смотришь?» – «А ничо», – отвечает. – «Угостить, – говорит, – желаю советского товарища…» И ведь предупреждали, чтобы не связывались с местными жителями. Короче, наливает он мне стакан…

– Помяни, Грузин, нашего шефа. Схоронили сегодня. Потом продолжишь. – Иванов поставил перед гостем стакан водки.

Грузин поднял граненую посудину, оттопырил мизинец и, жмурясь от напряжения, отпил половину.

– Слышал, – повторил он, закусывая колбасой. – За что они его?

– Разве же у нас спрашивают… Рассказывай, как тебя комиссовали…

– Не могу с тех пор смотреть на мир трезвыми глазами, потому и пью, – вздохнул Грузин. Помолчав секунду, он продолжил: – Короче, наливает он мне стакан. «Хочу, говорит, видеть, как это можно выпить. Слышал, что русские пьют как лошади, но сильно в этом сомневаюсь…» Я пропустил мимо ушей эти колкости, словно не мне он говорил. Все-таки со мной ребята были. В случае чего, думаю, помогут. Тяп стакан! Оглядываюсь, а ребят след простыл! Ну нет никого, и всё! Даже помещение будто не то – без окон и дверей. Не могло же такое получиться, чтобы я мгновенно перенесся. Это я уже потом понял. До меня дошло, что произошла путаница в мозгах…

Грузин допил остатки водки в стакане, ущипнул копченого окуня и продолжил рассказ:

– Короче, развел я глазами, а рядом стоит со мной особа, глазки строит – и никого кругом. Один лишь цыган из-за ширмы выглядывает и подмигивает, подлец. А особа эта крутится, как муха над хвостом у жеребца. Молодая, как ранний укроп, и простая, как совковая лопата. Короче, вся твоя. Я и сграбастал, поволок к цыгану за ширму. Куда еще-то! Больше некуда было… Тем более, он оттуда мне мигал. Только задрал подол, как поднялся вопль. Неимоверный крик прямо. Оккупанты насилуют честных венгерских девушек! Малолетних! Как будто на ней написано, что восемнадцати нету. Фотоаппараты откуда ни возьмись, вспышки. Ад кромешный. Я ни черта понять не могу – голова, как котел, гудит. Скрутили и доставили в полицию. Наши в розыск, а я в камере. С горем пополам выдрали у венгров и сразу в госпиталь. В палату для душевнобольных. У тебя, говорят, сдвиг по фазе: перепутал время и место. Позже до меня потихоньку дошло, что все не так просто. Опоили, насыпали в стакан какой-то дури.

Грузин вновь ущипнул окуня.

– Короче, когда мне рассказали о возможных последствиях, что могут посадить за покушение на изнасилование, я даже обрадовался, что попал в психушку. Меня быстро возвратили в Союз и сразу же в психбольницу. Через три месяца выпустили под метелку и уволили в запас по болезни. Кому я нужен со своей шизофренией. Пытался поступить в милицию, но отказали…

Народ начинал шуметь. Наступало время, когда говорят все враз и никто никого не желает слушать. Надо было успеть закинуть удочки.

– А что, ребята, служить здесь можно, – сказал я. – Лес, река, грибочки, рыба…

– И еще болото с комарами, товарищ полковник, – язвительно заметил участковый Молебнов.

– Жить можно, – подтвердил другой участковый, Богомолов. – Производство бы только не развалилось и зарплату вовремя платили.

– Можно, – передразнил его Молебнов, ухмыляясь. – ОМОН пригнали, всех на уши поставили. Кого ищут – сами не знают…

– Как не знают! Он же меня было удавил, собака! – воскликнул Гуща и проникновенно уставился мне в лицо. От смущения я опустил глаза. Гуща продолжал: – Как даст костяшками по ребрам – у меня и поплы-ы-ло. Потерял сознание. Очнулся: кругом никого. Один суп кипит на плитке.

– Но ты ведь живой. Тебе не кажется, что тебя специально оставили, чтобы нес правду людям, – заметил Молебнов.

Опер Иванов засмеялся:

– Действительно! Пистолет разобрал, патроны оставил… Недаром он говорил, что не того мы поймали…

Результат был получен. Процесс пошел в заданном направлении. Оставалось лишь слегка подправлять, задавая нужный темп. Полковник юстиции легализовался в местных условиях: Гуща с Ивановым наотрез отказывались, несмотря на все намеки, признать во мне подозреваемого. Им это даже в голову не приходило. Надо было закрепиться основательнее, и я рискнул, изобразив на лице интерес.

– О ком речь, мужики? Может, он мне тоже будет интересен? – спросил я.

– Да тип один, – с готовностью ответил Иванов и уточнил: – На вас приблизительно походит, Михалыч.

– Не походит! – воспротивился Гуща. – Тот, во-первых, был худощавый и выше. И, во-вторых, обросший. Как черт весь лохматый – лица не видно. С Нагорного Иштана привезли – он и давай права качать…

– Презумпцию невиновности вспомнил, – добавил оперативник.

– Умный мужик, бывалый… – приплюсовал Богомолов.

– Не обязательно, что бывалый, – не согласился Молебнов. – Просто, может, интеллигент. Если у нас заявляют о презумпции, так обязательно неглупый, бывалый, судимый. А человек-то, может, вовсе не при чем. Нагнали ОМОН, перепугали народ, а результат – ноль.

– Стреляли вот только зачем по нему – до сих пор не пойму… – вздохнул Богомолов. – Говорят, прикончили того мужика – по реке шел когда…

– Зато теперь у нас будет свой начальник, – вспомнил Иванов.

– Ты же у нас начальник, – удивился Богомолов.

– Он же временный, – тихо сказал Молебнов.

– Теперь будет постоянный…

– Серьезно, что ли? – не верил Гуща.

– Майора обещают какого-то…

Гарнизон приуныл. Никому не хотелось иметь начальника, навязанного сверху. К Иванову привыкли, хотя тот бывал неоправданно строг.

– Короче, мужики, за что генерала убили? – Грузин вспомнил о старом.

– Убили, – ответил Иванов, шевеля головой, словно конь в хомуте. – И нас не спросили. Ты скажи нам, Грузин. Ты человек из народа, а мы так себе. Отрепье. С народом не связанные. Полиция, одним словом. Ответь, когда мы по-человечески заживем?!

– Серьезно?

– Да. Только правду скажу. Когда заживем?

– Никогда.

– Да ты что?!

– Иначе давно бы должны начать, как пошли по новой колее. Но вы посмотрите трезвыми глазами на это дело. Давно пора как сыр в масле кататься, а мы все больше задним местом, по кочкам. Ну, ладно. Жили мы плохо при Леониде Ильиче, как говорят. Что же нам теперь-то мешает хорошо жить? Вот я вам и отвечаю, что никогда. Не будем мы жить по-человечески. Потому что мы идиоты. Хотя, может, с этим вы не согласны…

– Нет! – крикнул Гуща. – Мы не идиоты!

– Я только обозначил вам точки опоры, – поднял ладони Грузин. – Об остальном сами думайте. Шута не бьют. С дурака взятки гладки. Что хотели услышать, то вам и прозвучало.

– Наливай Грузину! Давай стакан, Грузин…

Булькнула в стаканах водка. Прожурчала газировка. Хрустнула хлебная корка под лезвием ножа. Давайте, ребята. Сегодня вам можно как никогда. Грузин закатил глаза, опрокидывая голову и опять-таки оттопыривая мизинец. Не избавиться ему от старой привычки. Иванов тихо цедил сквозь зубы. А Гуща, выплеснув свою дозу, словно в воронку, торопливо утер губы ладонью и ловил на столе вяленую рыбину. Был генерал – и нет его больше. Но есть ребята, которые еще послужат. Даст бог, они за генерала еще скажут слово.

Иванов протянул руку и щелкнул выключателем старого телевизора. Аппарат стоял на узком столе в углу, заваленный с боков картонными папками. Телевизор разогрелся. На экране появилось изображение. Какой-то мужик в окружении нескольких дам давал интервью.

– Господа, – говорил мужик, – все происшедшее является результатом необдуманного шага. Нам трудно судить по горячим следам о происшедшем. Возможно, с течением времени нам удастся понять ситуацию, но сейчас… Теперь… Сегодня трудно делать заранее какие-то выводы. Остается лишь сожалеть. Я вновь приношу свои извинения, если кого-то задел своим словом. Мне жаль и пострадавшего Раппа, который в результате неразберихи получил ранение в паховую область и вынужден в настоящее время находится на излечении в областной клинической больнице. Молодому человеку еще длительное время придется лечить раны. Никто в этом прямо не виноват…

– Сука, – сказал Иванов, глядя в экран. – Одно название, что губернатор. Опять вывернулся, Политик. Никто у него не виноват. Сплошные совпадения. И будто прокуратуры у нас нет. Вот увидите, дело спустят на тормозах. Самого же потом и обвинят, покойного. Скажут, пьяный был в стельку, не соображал… Закусывайте крепче, ребята. Сало копченое, рыбу… Ешьте…

В дверь постучали:

– Да! – громко отозвался оперуполномоченный.

– Сидите?

В помещение не вошел, но заплыл, словно карась, круглый невысокий мужик лет шестидесяти, в кожаной куртке и с порядочной лысиной на темени.

– Сидите? – вновь спросил он, шумно нюхая атмосферу. – А там народ беспокоится. В дежурной части, говорят, нет никого. Мне позвонили – дай, схожу, думаю. Поминаете?

– А что нам остается?… Может, ты другое что придумал? – ответил Иванов.

– Да я так спросил, как глава администрации…

– Тогда располагайся, Фролыч, не раздражай. Ты меня знаешь.

Еще бы Фролычу было не знать временно исполняющего обязанности начальника милицейского пункта Иванова. Глава администрации знал: Иванов на работе не пьет и личному составу не позволяет. Однако сегодня – совершенно иная ситуация. И он присел на свободный стул, поведя плечами. Морозить стало главу.

– Выпей, Фролыч, за нашего генерала…

Глава администрации, поймав губами стакан и держась за него двумя руками – одной за бока, а другой поддерживая под донышко, – высосал содержимое, крякнул, отломил корочку, понюхал и отложил в сторону. Как видно, он после первого стакана не закусывал.

– Кушай, Фролыч! – напомнил Иванов. – Домой у нас некому развозить. Каждый поедет на своих…

– Естественно, – согласился глава, наклоняя лысину к столу и ловя окуня на расстеленной бумаге. – Правила знаем. Какой-то умник, говорит, зашел к ним, а у них там пусто. У нас все теперь – дай надзирать над органами…

– Рука у нас на пульсе, – высокопарно заявил Иванов. – Всё под контролем.

– А дежурка?! – Лысина у Фролыча покрылась испариной.

– Там же замок!

– Тогда ладно. Прошу извинить…

Фролыч обернулся ко мне и представился:

– Нелюбин. Бывший начальник отделения милиции. Майор. Ветеран МВД. Теперь глава администрации. А они, – он развел руками. – Они все мне как дети. Штаты у нас сократили. Не мог отстоять… Иногда захожу…

Нелюбин трепал в руках рыбину.

– Давай очищу, Фролыч, – предложил Молебнов.

– Сам. Сам. Вот не лежит у меня душа к этому сушняку. Дай лучше колбаски. – И ко мне: – Интересная пошла нынче жизнь, товарищ полковник. Недавно, например, ухайдакали одного физика. Взяли и просто утопили в реке. В Нагорном Иштане.

Я вопросительно смотрел Фролычу в глаза, внимательно слушая.

– Физик, товарищ полковник, – это не шаляй-валяй. Это даже не гималайский медведь. Это выше. Такие профессии на дороге не валаяются. Понимаю, приехал туда человек отдохнуть, но чтобы ни за что ни про что, – не понятно. Я бы начал, будь я следователь, с этого физика. Надо взять за основу место его работы и обитания. Вы понимаете?

Я кивнул.

– Так что вот именно с этого. А ребята вам помогут. Правда, ребята?

– Так точно, Фролыч, – ответил Гуща, совершенно не понимая, о чем идет речь. Наверняка он забыл, что полковник здесь совсем по другому делу.

– Эта умница, – продолжал Фролыч, – приперлась в обед из Иштана на «Мерседесе» и орет: «Хочу пантеон для собаки соорудить! Из металла!..» Заперлась к директору Рюмину в кабинет и вопит: «Завтра же вас не будет, если не исполните!» Дурдом!

– Кто? – спросил Иванов.

– Губернаторская теща. Кобеля дохлого решила сберечь для потомков. А директор, не будь дурак, предложил: «Может, его забальзамировать – и под стекло к вам в спальню…» На том и разошлись. Теперь пионерка думает, как ей поступить. Размышляет, будто богатырь на распутье, у того камня. Рассказывала, будто дога-самца якобы леший острым сучком пропорол. И записку оставил: «Приберись, старуха». Вот она теперь в недоумении – где ей прибираться? Вот врать нынче пошел народ…

Оставалось лишь мотать на ус. Выходило, что Леший забрался на дачу именно к губернатору. Повезло деревне, если в ней губернаторы водятся. Браво, брависсимо!

– Речь об Иштане? – обрадовался я. – Мне бы завтра туда смотаться. Согласно нашим разработкам, именно в Иштане в прошлом году останавливался на лето подозреваемый. Точнее говоря, он там скрывался.

– А что он натворил? – спросил Фролыч.

– Банк ограбил в составе группы. Вот сейчас по прошествии трех лет взялись опять…

Алкоголь начинал действовать мне на мозги. Ненароком можно было проговориться. «Пора уходить», – принял я быстрое решение.

– На дорожку! – пристал ко мне Гуща, позабыв о субординации.

– Нет. Извините. Мне действительно пора, потому что старуха, у которой я остановился, будет волноваться. Собирался снять гостиницу – говорили, есть такая. Но оказалось, она давно закрыта. Даже дом успели снести. Вас не хотел беспокоить по такому пустяку.

– Толик! – Иванов поднялся над столом. – Завтра мы в полном вашем распоряжении. – Пол качался под его ногами. – Запряжем наш «уазик» и съездим, куда только ты скажешь. Гуща, проводи полковника. Или лучше я сам…

– Не беспокойтесь, – остановил я их. – Всё будет хорошо, – и запел: «Всё хорошо, прекрасная маркиза, всё хорошо, всё хорошо…» До завтра! – поднялся я из-за стола и отдал Фролычу честь.

Плотно притворив за собой дверь, я опустился вниз. На улице горели редкие огни. Вынув пистолет из кобуры, я дослал патрон в патронник, засунул оружие в правый карман пиджака и, держась за ручку, пошел домой. В любой момент можно было ответить выстрелом, не вынимая оружия, практически от бедра. В мыслях рисовались планы, один причудливее другого, однако один из них нравился больше остальных. «Я их заставлю самих действовать, – рассуждал я. – Они вылупятся как цыплята из яиц. Чем раньше это произойдет, тем лучше… Для этого надо заставить их работать в нужном направлении, орудовать быстро, вынудить на скороспелые решения. В бандитском бизнесе скорость опасна… Она приводит к ошибкам, цена которым – смерть. Способ заставить совершить ошибку, известен давно. Это провокация. Простое латинское слово с характерным местным душком… Будет весьма здесь полезно произвести летнюю провокацию сорняков и затем скосить их.

Молодец был полковник Перельман, преподаватель в высшей школе МВД, который говорил: «Не кривите губы при слове провокация. У него совсем другое значение, и мы от него отвыкли…»

Он внес в аудиторию один из томов современного русского языка и торжественно произнес: «У слова несколько значений. Вот это, третье, мне больше всех по душе: искусственный вызов всходов семян сорных растений с целью последующего их уничтожения…»

…Конечно, в этот вечер я был в порядочном подпитии. Казалось, передо мной стоит простая задача – надо лишь определить, кто за всем этим стоит, кто главный кукловод?

Чтобы получить хоть какой-то результат, нужно завтра же выйти на след покойного физика, решил я. Великан, если начнет шевелиться, многих заставит дергаться и трястись. Один будет дрожать за собственную шкуру, второй – за теневые доходы, третий за рабочее место. Хорошую услугу могли бы оказать местные СМИ. Например, газеты. Начнутся гонки на выживание, охота на инакомыслие, инопланетян, ведьм, преследования из-за цвета кожи… Полковник Кожемякин пришелся ко двору, так используй же свое положение. В милиции, конечно, не дураки. Их на кривой не объедешь. Им известны местные условия, и этим они сильны. И не надо терзаться муками совести, оттого что ребята не поставлены в известность. Им это ни к чему. В конечном счете, обе стороны делают общее дело. Наверняка субъект федерации серьезно болен. Вспышка педикулеза! Привыкли блохи ездить в чужой шкуре!..

Я остановился около материнского дома: светилось лишь кухонное окно. «В этом краю меня никто не знает, кроме старых надежных друзей по далекому детству, – сказал я сам себе. – Можно быть совершенно спокойным. Меня не расколют, как грецкий орех…»

Глава 11

Утро встретило меня назойливым треском сорок. Две белобоки, тряся от натуги хвостами, выясняли отношения в черемухе возле окна. Трескотня стояла невероятная. Я с шумом захлопнул форточку. Сороки вскинулись на крыло и, бултыхаясь в воздухе, запорхали через дорогу к соседней березе.

На часах было пять. Если снова лечь, то едва ли уснешь. Черт принес белобокое отродье. Нашли место для общения!

Мать спала. У нее бронхиальная астма, поэтому она поздно вставала.

Вышел во двор. Прохладно. На огороде роса. Солнце в сиреневом мареве стоит за рекой, над пихтами. Пастух молча прогнал общественное стадо на задах, и все опять стихло.

Вернулся домой, поставил на плиту чайник и начал писать отчет о предстоящей операции. Неизвестно, как сложится моя дальнейшая судьба. Возможно, карьера, будь она не ладна, на этом оборвется. Но я обязан, согласно инструкции, составлять отчет почти что каждодневно. Во всяком случае, в отчете должны присутствовать основные идеи задуманного, главные задачи и заключение. Заключение пишут по возвращении. Оно должно быть выдержано в строго официальном деловом стиле. В отчете должны фигурировать лица и события. Собственные поступки должны быть мотивированными. Возьмет начальник отчет и сразу увидит, чем занимался его подчиненный на протяжении прошлой декады. Пригласит, если нужно, психиатра с навыками шифровальщика (или наоборот), иначе не прочитает. Таковы правила. Их писали не на пустом месте.

Чайник на кухне давно фырчал, но мне было не до него: я переживал вдохновение. Неплохое сочинение получилось: «Здравствуй, дорогая бабуля! Во первых строках моего небольшого письма спешу сообщить, что жив и здоров, чего и вам всем желаю. Как я раньше писал, можно сказать, что жив только наполовину. Остальная моя часть словно умерла. Такая моя жизнь. Хорошо еще, что есть на что жить и чем пахать землю. Инструменты получил по наследству исправные, в полном наборе. Деньжонки тоже. Как только вновь обнищаю, опять обращусь к тебе, потому что больше не к кому: родня вся наша здесь попала под влияние к начальнику цеха. Вчера хоронили одного дяденьку. Вся родня собралась. На поминках выпили, и все жаловались на этого начальника цеха. Занимается, говорят, нехорошими делами. В общем, заставляет делать в цехе не те болванки, какие необходимы, а какие-то другие, и все недовольны.

Начальник, говорят, раньше был аптекарь. Пилюли делал и продавал. Теперь он стал начальником огромного цеха. Здесь есть всё, но аптеку он не бросил. Он ее только расширяет с каждым днем и окончательно обнаглел, потому что ему законы не писаны. Всех мастеров понизил, а одного, нам он с родни приходится, хотел отправить на покой. Тот расстроился, пошел к своему другу и там выпил, а когда возвращался, то на него напали фулиганы и зарезали. Вот его и хоронили вчера.

Рядом с нашим цехом стоит еще один, но он весь за колючей проволокой, за высоким забором. Так этот паразит туда теперь руки тянет. Хочет подключить и его к производству своих болванок и поганых пилюль. Да и не пилюли это, а сплошная дурь женатая, как говорит мой сродный брат. Неужели у нас здесь все такие больные, чтобы им требовались одни пилюли, баба?

Цех стоит в самом тупике. К нему идет железка, а с боку река. Вот и подумал, как видно, этот начальник перебраться в другой цех. Но для этого, говорит родня, ему позарез нужен журавль. Будь у него в руках журавль, давно улетел бы. А так, без крыльев, руки у него коротки. Зажигалки, которые вы мне прислали, мне понравились. Никому продавать не буду. Самому пригодятся. Еще раз напоминаю, что с пахотой справлюсь один. В крайнем случае, родня здешняя поможет.

Работать в цехе стало плохо. Все локти у людей в занозах, а начальнику хоть бы хны. Ему это даже нравится. А куму все равно. Он мог бы помочь, но не буду к нему обращаться. Обойдусь сам, потому что кум потом будет меня славить на каждом углу. Так мы и живем, бабуля. Без братца мне скушно. До вас далеко, но я не унываю. Сама не болей. Писать мне особо некогда. Черкну пару строчек через недельку, если будет время и позволит здоровье».

Я закончил писать и спрятал бумагу под скатерть. Завтра надо будет из города отправить послание «бабушкиного внучка». По факсу надежнее. Пусть гадают. Мне их думы здесь до лампочки, потому что я в большом долгу за напарника перед здешним начальником «цеха». Задолжали мы оба.

Я вышел на кухню и снял надоевший чайник: на дне едва бултыхалась влага. Я вновь его наполнил, поставил на раскаленную плиту и принялся готовить завтрак. Взгляд случайно упал на мешки из-под сахара, стопкой лежащие в углу за тумбочкой. Они были куплены в первую поездку в город, и я уже позабыл о них. Для чего они? Неужели они все-таки пригодятся? Скорее всего, да. Сегодня один пригодится. Обещание, данное в Иштане, не забыто, потому что забыть об этом нельзя…

Взяв один из них, я положил его в «дипломат» и накрыл старой газетой. Сверху положил пачку процессуальных бланков самого разного назначения. Это были протоколы допросов обвиняемого, подозреваемого, свидетеля, постановления об изъятии вещественных доказательств и прочий хлам. Снаружи я придавил это хозяйство видеокамерой. Пусть все смотрят и делают выводы: следователь выехал в полном вооружении. У каждого свой корм…

Шел восьмой час утра. Надо торопиться. Проглотив пару таблеток «антипохмелина», я плотно позавтракал: полковник Кожемякин обязан быть в отличной форме.

Матушка проснулась и лежала, не вставая. Она слушала инструктаж, моргая в такт указаниям. Конечно, она все понимает. Остановился у нее какой-то военный на несколько дней. Какой военный? А почем она знает!

Затворив за мной ворота, она задвинула в гнездо кованый шпингалет. Нету ее дома. Ни для кого. Старуха перестраивалась на ходу. Ее больше не удивляло, что цвет моих глаз изменился с зелено-голубого на темно-карий. «Уеду, – говорит, – с тобой теперь в Москву. Мне здесь житья потом не будет! Раньше не хотела, а теперь уеду…» Может, и впрямь уедет…

К милицейскому пункту я подходил вооруженным до зубов. На пути встретился ларек, где я приобрел пакет из толстого пластика, две поллитры, круг полукопченой колбасы «Михеевская» и два двухлитровых баллона с пивом «Медовое» с удобными ручками для пальцев на горлышках. На месте бы только оказались мои гусары. Без них я службу свою теперь не представляю. Сегодня опять придется пить. В крайнем случае признаюсь им, что всю зарплату просаживаю в кабаках и, кроме полковничьей формы, ничего не имею. Я не был далек от истины, кроме, конечно, беспробудного пьянства. Я не женат. Но все-таки не алкаш. Однако если надо… Я содрогнулся от предчувствия выпивки. Нет ничего тяжелее, чем пить на старые дрожжи.

«Гусары» оказались на месте. Но что было особенно удивительно, в кабинете у Иванова сидели все те же Грузин и Фролыч. Они словно не уходили с насиженного места. И если бы не гладко выбритые подбородки, можно было бы решить, что они просидели за столом до утра. Не было лишь Гущи. Он вчера надорвал весь организм и теперь лежал внизу за ширмочкой рядом с пустующими камерами.

– Привет, ребята! Скучаете?! – приветствовал я их.

Они не просто скучали. Они тосковали. Вся прелесть уныния отобразилась на лицах каждого. Скучали даже два волоска, случайно заблудившиеся на лысине Фролыча. Странно, почему я их вчера не заметил.

– Вот, – сказал я, – прибыл, как вчера договаривались.

Слова постороннего полковника не вызвали особого энтузиазма. Все словно прикипели к стульям. Я поставил «дипломат» в угол, затем повесил пакет на спинку свободного стула. От тяжести тот пошатнулся. Тихо звякнула наполненная посуда. У Иванова дернулась щека.

В помещении возникло слабое шевеление. Иванов зачем-то открыл сейф и принялся в нем рыться. На столе шаром покати, прибрано под метелку, и лишь все та же газета, в масляных пятнах, сиротливо лежала на длинной столешнице.

Иванов продолжал рыться. Я стоял, удерживая стул. Вчера ребята постарались на славу, иначе мне было бы не написать отчета. Пусть хоть десять процентов из того, что они рассказали, окажется правдой. Не может такого быть, чтобы муниципалы за просто так подозревали своего губернатора. Извините, шила в мешке не утаишь. И нет дыма без огня. Это давно всем известно. Хорошо было бы съездить в деревню, порыться в кустах, где стояла палатка физика. Можно, в конце концов, искупаться в том месте, где его утопили. Возможно, что-нибудь там обронили. Ныряние с открытыми глазами – не такая большая проблема. В детстве мы часто этим занимались – вода в Иштанке чистая. Если, конечно, мужики со мной согласятся. Не должны отказать, потому что они некоторым образом энтузиасты…

Иванов так ничего и не нашел в старинном сейфе, прекратил рыться, подпер всклокоченную голову рукой и задумался.

Я сел и пристально уставился в его сторону. «Процесс должен иметь естественный характер, – решил я. – И пусть инициатива исходит от них».

– Сдурели эти, – наконец сказал Иванов. – На усиленный вариант службы всех перевели. Будете находиться, говорят, на казарменном положении, пока преступников не поймаем. Спохватились! Как будто никому не известно, кто на самом деле убил начальника УВД. Сегодня воскресенье, и я не намерен здесь больше преть…

– Правильно, – согласился я. – Какой смысл от подобного сидения. Подозреваемые все известны. С ними должен работать следователь.

– Вот именно! – Иванов вскочил, словно ужаленный, и побежал по кабинету. – Теперь будут мозги парить, пока не надоест. А через неделю Тюменцева поставят начальником – вот заплачем когда! Этот деятель всем известен. Бегать только да пятки лизать. Теперь заставит, чтобы ему лизали.

Он вкратце повторил историю с послужным списком господина Тюменцева. Однако я опять слушал. Возможно, еще что-нибудь невзначай подкинет.

Оба участковых копались в папках. Именно в воскресенье им понадобилось перекладывать в них бумажки: незарегистрированные заявления, которым в субботу сто лет, запросы, материалы проверок – о них давно плачет архив, потому что следовало вынести постановления об отказе в возбуждении уголовного дела. Не милицейское это дело разбираться в спорах двух соседей по поводу принадлежности земельного участка. На то есть местный землемер. Известны нам папки участковых и что в них находится. Это лишь с виду они бывают толстые, так что не надо лохматить старушку. Атмосфера все больше накалялась и вот-вот могла лопнуть.

Обернувшись, я снял со спинки пакет и принялся выкладывать содержимое на газету. Причина «каления» была видна насквозь – похмелье и отсутствие денег. Только бы не переборщить. Помощники, безусловно, могут оказать неоценимую услугу, но не должны чувствовать себя купленными. Они вовсе не обязаны исполнять напрямую чужие прихоти. Нужно съездить в деревню, поэтому их заинтересовывают. Причем ненавязчиво. Они не догадаются. Не баксы ведь им предлагают, а всего лишь выпивон. Тем более что полковник Кожемякин и сам того, с похмелюги. Съездить в деревню Нагорный Иштан? Покопаться в чужом дерьме? Поддержать штыком, огнем, прикладом? Морально? Мало ли чем может поддержать мент мента! Хотя бы тем, что приезжал, мол, один следопыт из наших. Тоже искал кого-то, который банк ограбил в Новосибирске… сто лет назад. Дело возобновили и теперь макулатуру добирают – для веса…

Я мигнул Иванову сразу обоими глазами и провел ребром ладони по колбасе. Опер нагнулся к нижнему ящику, достал оттуда одной рукой сразу пять стаканов, уцепив каждый изнутри пальцем. Еще раз опустил руку и достал еще один стакан.

– Опять пьянка, – скрипнул стулом Грузин.

Бывший начальник милиции Нелюбин ничего не сказал, только кашлянул. Лысина у него покраснела еще больше, и стали заметнее волосинки.

– Что мне с этим материалом делать?! – удивлялся вслух Богомолов. – Одни склоки! Опять огород делят!

– Выкини из головы, – посоветовал Иванов. – Нашел о чем переживать… Пусть едут в суд и там тренируются. У нас не арбитраж. Позовут за порядком наблюдать – приедем, посмотрим…

Мы выпели по первой и принялись закусывать. Нелюбин опять гонял по столу невесть откуда взявшегося сушеного окуня.

Мы продолжали разговор, подливая из бутылок. Молебнов куда-то сбегал и принес свежих огурцов и буханку хлеба. Было воскресенье. Оперативная обстановка в Моряковском сельском округе не внушала опасений, и дискуссия набирала обороты. Распалившись, ее участники перешли, в конце концов, на личности.

– Носатая тварь! – ругался Нелюбин, блестя натруженной лысиной. – Сухофрукт поганый! Собрал в кучу банки, какие смог, а сынок у него наркоман! Голубой, говорят, наркуша! Посадили человека на лезвие и теперь выкручиваются, как змеи из-под коряги! Твари подколодные!

– Считай, что вывернулись, – бормотал Иванов.

– Даже контрольный выстрел в голову не помог, – вспомнил Богомолов. – Остался жив…

– По причине дефицита мозгов в башке… – добавил опер и пояснил: – Стреляли в него в прошлом году, в главного нашего бухгалтера Раппа. Остался живой. Хотя пуля прошла сквозь котелок…

– Ничего удивительного, – вспомнил я случай из истории. – Такое бывало. С Кутузовым, например. Пуля вошла в глаз, а на затылке вышла…

Со мной никто не спорил, веря на слово.

– А этот, – встрепенулся вдруг Грузин, – генератор идей который. Гарант федерального уровня местного масштаба… Политик наш…

– Говорят, он упал в детстве с лошади, оттого и генерирует. И ночью даже не спит, – вспомнил Нелюбин. – Всех идеями задолбал, жертва коневодства. А завод?! Как был в его собственности, так и остался – всю область пургеном завалил, будто у всех одни запоры. И как будто об этом никто вверху не знает, что вся фармацевтика теперь в его руках… В старые бы времена давно скулы сушил на нарах, а теперь он бог.

– Такие боги не вечны, – сказал я с расстановкой. – Они приходят и уходят. И следа от них не остается. Это как грязь после зимнего снега весной. Пройдет дождь и всё смоет.

– Зато какая травка-лужайка после этого растет! – улыбнулся Нелюбин.

– Может, и у нас боженька таким дождичком польет, – сложил губы Грузин в блаженной улыбке.

– Сомневаюсь я, – проговорил Иванов, глядя в нутро приоткрытого сейфа. – В Северный лапы тянут. Ходят слухи, что город этот собираются передать области, а колючую проволоку оставить. Благодать будет для мафии…

В моей голове щелкнуло. Контакты у реле сомкнулись. Вот оно! То самое! Если удалось услышал подобное, значит, это я хорошо сегодня зашел.

– А не съездить ли нам, ребята, в Нагорный Иштан? – напомнил я о своем.

Мысль пришлась впору. Чуть раньше или чуть позже она была бы неуместна. Раньше ребятишки еще не были готовы, позже – у них закружились бы головы. Сейчас самый раз.

Иванов поднял трубку внутреннего телефона и долго ждал.

– Всё спишь?! – крикнул он. – Запрягай машину и палатку кинь туда… Какую… Которую изъяли тогда. У тебя их там много, что ли? Тогда что ты спрашиваешь?! Не можешь?! Тошнит?! Хорошо. Останешься здесь. Всё равно кому-то надо сидеть. Выгони машину, проверь бензин, масло…

Он опустил трубку и произнес:

– Перебрала вчера наша Гуща. Трезветь неделю будет, гроза алкоголиков…

Через минуту мы опустились к подъезду. «Уазик» с широкой полосой вдоль кузова и надписью «милиция» стоял у крыльца. Гуща, ссутулившись, сидел напротив и держался руками за скамейку, словно боясь быть унесенным ветром.

Богомолов сел за руль. Глава администрации – рядом, согласно закоренелой привычке быть впереди. Остальные – позади, в салоне.

Надсадно гудит рыхлой дорогой мотор. Ворчит под колесами гравий. Скоро мы приедем в Иштан, а там как бог на душу положит. Считай, что тебе здорово повезло, полковник Кожемякин, – в третий раз за отпуск на родину являешься. Снова увидишь те несколько домов, присевших, словно верблюды для посадки пассажиров, кедрач и церковь, реку. Утомленный ожиданием, ты готов был порвать с внешним миром и жит здесь целую вечность. Но мир, этот жареный петух, клюнул, и тебе стало больно. Ты вынужден прятаться за козырьком фуражки, ты вынужден скрывать свое настоящее имя, но ты борешься, ты воюешь.

Совсем недавно старой дорогой и буреломом пришлось мне тащиться, изнемогая от усталости, обходя посты и отлеживаясь в низинах. Сегодня – совсем другое дело. Летит мимо пихтачей и сосняка милицейская машина. Часа не прошло, как мы уже были в деревне. Даже с сиденья вставать неохота. Только сели – вылезай. «Вот моя деревня, вот мой дом родной…»

Машина стояла посреди улицы. «Летучая группа» была готова к действию, будь она не ладна. Как бы от нее избавиться. Ведь не отстанут. Прилипли, как банный лист к… А ведь мне нужна самостоятельность.

Иванов принялся строить планы – туда сходить, сюда заглянуть. Глава сельского округа вспомнил о планах зловредной старухи – губернаторской тещи, – туда бы ему наведаться. Отметиться решил. С пьяных глаз. Только там его не хватало. Впрочем, может быть, мне это на руку, когда разброд в мозгах?

Через дорогу у перекрестка под широкой четырехскатной пологой крышей притаился старый магазин. Древние рубленые стены давно изветрились и почернели. Я смотрел на них, словно впервые видел.

Вынув камеру, я принялся снимать «для потомков», попутно отвечая на вопросы. Любопытные, оказывается, все-таки попутчики. Приходится рассказывать: да, конечно… Естественно, тот тип, ограбивший Новосибирский банк, бывал здесь, заходил к продавщице на огонек за бутылкой «Сибирских Афин». И вообще, говорят, он из здешних.

Продолжая снимать на видео, мы вошли в магазин. С продавцом теткой Марфой случился столбняк. Возможно, на днях она собиралась свести «дебит с кредитом», а «сальдо», то есть остаток, положить в карман. Поневоле будешь стоять с разинутыми глазами, когда от звездочек и фуражек в глазах рябит. И за то спасибо. Слава богу, не узнала, родимая, Тольку Кожемякина. Стой! Тебя же снимают. Для потомков…

– Чего хотите? – наконец подавила волнение продавщица. Она готова пожертвовать заработанными кровью и потом рублями… на нужды неимущей милиции. Умела строить «баланс» мадам. Об этом давно известно. Она и уезжать отсюда в свое время отказалась по той же причине. И бог с ней. Не пойманный – не вор.

Однако от такого количества гостей она слетела с катушек и уже, видно, готова была совершить единственную в своей жизни промашку. Надо спешить ей на помощь. Опустив камеру, я приступил к прилавку с пятисотрублевой купюрой меж пальцев. Старая пройдоха заметила деньгу. Чего хотят господа? Водки? Но магазин не торгует подобным товаром. Запрещено решением садоводческого товарищества: всех решили трезвенниками сделать. Разумеется, это нарушение, потому что магазин подчинен райпотребсоюзу и к обществу садоводов-любителей отношения не имеет.

Нелюбин стоял рядом, сосредоточенно хлопая ресницами. Как глава администрации он тоже приложил руку к известному запрету. Теперь он ругал себя, жертва минутной эйфории. Не подпиши он в начале весны «проект согласования», сейчас на полках стоял бы полный набор ликероводочных изделий.

– Очень плохо, – размеренно и внятно произнес Иванов, выпучивая глаза, – придется делать обыск.

При слове «обыск» у бедной старухи начала трястись голова. Под белым халатом заметно вибрировали плечи.

– Ну, вообще-то… – она отшатнулась от прилавка, готовая проклясть день, когда согласилась быть продавщицей в этой дыре. Зимой вообще никого. Доходы – нуль. Одни нервы… – Вообще-то, у меня есть там, в запасе, пара ящиков. – Она махнула ладошкой в сторону складской двери в проеме между полками. – Забыла про них совсем, не торгую потому что. Нельзя нарушать распоряжение администрации. А так-то оно стоит…

– Ну и хорошо, что не торгуете, – промямлил Нелюбин, блуждая глазами по полкам. – Значит, не нарушаете. Давайте нам их. Комиссия пересчитает, сверится… Неси, Марфа Степановна! Отменим мы это бессмысленное распоряжение. Завтра же и вынесем постановление.

Вибрация моментально прекратилась. В груди у Марфы Степановны свистали теперь соловьи: пронесло!

– Сколько вам? – В её голосе звенело торжество.

– Три… – показал на пальцах Иванов.

– Бутылки, что ли?

– Литра!

– Понятно…

По лицу старухи скользнула улыбка. Шмыгая носом, она обернулась к складу. Еще бы ей, Марфе Степановне, не улыбаться. Благодаря «черной дыре» она выучила двоих дочерей и сына-офицера, и теперь еще продолжала слать им деньги в далекие края.

– Я ить не ворую, Фролыч, – упрямо повторяла она Нелюбину. – Вы меня давно знаете…

– Если раньше сесть, то быстрее выйдешь, – отпускал плоские шутки Иванов. Ему не жалко было бабу Марфу. Он знал о ней всю подноготную. И если бы не сын-офицер, сидеть бы ей на старости лет. С «офицером» Иванов учился вместе в школе. Иванов в пятом, тот – в десятом.

Сгребя с прилавка товар, мы тихо удалились.

«Уазик» тронулся вновь мимо дачных домиков, похожих на скворечники, мимо просторных узорчатых особняков. Промелькнул мимо и губернаторский дом с витыми решетками на окнах и золоченой изгородью из островерхих пик. Около дома на скамье, улыбаясь, сидела белокурая женщина пенсионного возраста.

– Дозор на месте! – крикнул Иванов

Мы остановились у церкви. Высокий деревянный крест по-прежнему торчал на косогоре.

– Вот, – сказал Нелюбин. Обычно здесь все сидят, кому надо. Сядешь, ноги вытянешь, отдыхаешь на лужке. Крест кому-то понадобился, будто здесь у нас кладбище. Камней натаскали… козлы. Ума не приложу, для чего это надо. Никогда здесь не было крестов, старики помнят…

– А давай его выдерем и под яр. – Грузин улыбался. – Раз здесь он не должен стоять. Махновцы, может, поставили.

– Откуда здесь они?! – У Нелюбина глаза полезли на лоб. – Ну, ты, Грузин, даешь. Забыл, где обитаешь? Хе-хе-хе… Эти его поставили… Черти! Хрен их поймешь, чем они занимаются. Движение какое-то, что ли. То ли тайгу охраняют, то ли веру новую строят. В общем, эти самые. – Он прислонил указательные пальцы к основанию лысины, изобразив рога. – Неделю назад здесь их в воскресенье видели. А может, еще раньше. Непонятные. Скользкие. Вроде говорят конкретно, по существу, а копнешь – пустота. Одна трухлявая солома, словно её мыши зубами исстригли.

Забрав из салона сумки, мы ступили под гору. На песке расстелили оранжевую палатку. Совсем недавно она принадлежала мне. Теперь у нее статус ничейной собственности – так и будет кочевать туда-сюда, пока кто-нибудь из рыбаков не приберет к рукам.

Оба участковых собирали вдоль берега сухие, изглоданные водой палки. Грузин, присев на корточки, подкладывал под охапку веток кусок бересты, чиркал спичкой.

Я поспешно разделся. Вода была замечательной. Как раз в этом месте двое аквалангистов подкараулили физика. Надо опередить гвардию, пока воду не замутили.

– Сейчас и мы к тебе…

Полупьяный глава присел к костру, цепляясь пальцами за шнурки. Он торопился. В реке только его не хватало.

Берег круто уходил на глубину. В двух метрах от его кромки было уже по грудь. Я нырнул и сразу открыл глаза: подо мной тянулся волнистый песчаный берег, местами усеянный мелкими камнями. Отличное место для купания и убийства, потому что отсюда можно быстро уйти на глубину, удалиться под водой за излучину, выбраться на берег, сесть в машину… Можно и не выбираться на берег, а просто подняться на борт ожидающего катера. Ушлый пошел душегуб, изворотливый. Ко всему способный, быстро обучаемый. Особенно если за работу платят хорошие деньги.

Место происшествия – дно реки. Его никто не осматривал, поскольку потерпевший после утопления оказался на берегу. Будь по-другому, сюда пригнали бы водолазную группу, прочесали вдоль и поперек дно. И составили бы протокол. Протокола нет. Да он и не нужен теперь никому. Если там, на дне, что и было, давно унесло течением вплоть до Обской Губы. А там и Ледовитый океан рядом. Унести могло при условии, что предмет тот относительно легкий. Предмет этот держится в водяной среде, как бревно-топляк, – не всплывает и на дно не ложится. Топляк – настоящая гроза маломерного флота. А если вещь тяжелая? Она будет лежать на дне, пока не опустится под собственной тяжестью по наклонному дну еще глубже и не будет замыта песком. Там ей и лежать, покуда археолог какой-нибудь не наткнется. К тому времени окаменелый предмет утратит актуальность.

Отмахнув вразмашку метров на десять от берега, я опустился на глубину вниз ногами, щупая ступнями осклизлые камни. На дне оказались булыжники. Физика, вероятно, поджидали именно здесь, однако напали на него ближе к берегу. Бедняга был неплохой пловец. Это было сразу заметно. Убийцы могли выдумать другой способ устранения, но воспользовались почему-то этим. Хорошо бы иметь подводный фонарь, но тогда господа на берегу поймут, чем занимается полковник.

Я нырял, не боясь за глаза. Мягкие контактные линзы отлично защищали даже от песка.

Нелюбин, сгорбившись и подобрав живот, пытался войти в воду. Однако, слегка подмочив трусы, раздумал и возвратился назад. То ли вода показалась холодной, то ли его позвали назад, пока я был под водой.

От постоянных погружений в голове гудело, как в корабельном трюме. В мозгу вперемешку с радужными кругами вспыхивали и гасли звездочки. Глаза начинало саднить, но я продолжал нырять, пока это занятие окончательно не опостылело.

Напоследок я решил: нырну еще раз, как когда-то давно. Нырнуть надо было на глубине и, направляясь к берегу поперек наклонного дна, выйти на поверхность в полуметре от суши. Поднимаясь примерно под углом в тридцать градусов, я шел вперед. На дне становилось все светлее. И вот она, как я сразу ее не заметил. Плоская баночка. Лежит возле кромки берега и хлеба не просит. Я уже задыхался. Поспешно подняв ее со дна и едва рассмотрев, я вынырнул и, тяжело дыша, вышел из воды. Оставалось немного: положить находку незамеченной. Открыв «дипломат», я положил туда находку вместе с водонепроницаемыми часами. Едва ли за мной приглядывают. Пусть сохнет, а там посмотрим, что в ней хранится. Вероятно, баночка хранилась у физика в плавках и могла выпасть, когда я вытаскивал потерпевшего из воды.

«Гусары» разливали водку, теребили рыбу. Сверху, от церкви, равнодушно смотрел в нашу сторону милицейский «уазик».

Мы выпили. На этот раз просто так. И я направился, наконец, к кустам, за которыми раньше стояли наши палатки – моя и физика. Вот мое место. Вот место физика. Остались нетронутыми даже колья, забитые в землю. Может быть, потерпевший оставил после себя какой-нибудь след, который поможет выйти на его врагов.

Осмотр кустов и травы ничего не дал. Трава как трава. Даже бумажек нет никаких. Здесь словно пылесосом кто-то поработал. Ничего не поделаешь. Придется возвращаться. Не на коленях же ползать. Начнут спрашивать. Придется лгать: потерял резинку… от трусов…

Оставалось еще одно дело, еще одна задумка, в которой мои новые друзья точно были бы только помехой. И я возвратился к реке.

– Вы тут побудьте без меня, ребята, а я отлучусь пока, – взялся я за ручку «дипломата». В нем оставались два баллона с пивом, привезенным из Моряковки. Пиво вещь увлекательная, но вместе с водкой – это гремучая смесь. Лучше не пить их вместе. Однако если оно под рукой, отказаться от него бывает невозможно. На этом и был построен расчет.

– А чтобы не было скучно, выпейте пивка. Расслабьтесь.

«Дипломат» щелкнул замками. Обе бутыли грузно сели в песок. Я принялся одеваться. Мужики не возражали и не задавали лишних вопросов. Полковник свое дело знает – не надо учить дедушку кашлять. Он выкупался в реке, освежился и теперь может заняться следствием. Для того он сюда и приехал. Они действительно будут помехой – особенно Фролыч.

Я вынул камеру и снял вид от реки в сторону деревни. Откуда им знать, для чего полковник это делает на самом деле. Возможно, они считают, что это нужно для уголовного дела. Хищения из банков – это вам не простое так. Небрежность в следствии здесь не пройдет… На самом деле я снимал для себя. Мне это надо. Может быть, я никогда больше сюда не вернусь. Будет возможность посмотреть ролик на досуге, вспомнить и вздохнуть.

Положив камеру в «дипломат», я щелкнул замками.

– Пока, ребята! Но без меня никуда!

Естественно! Какой вопрос! Они никуда. В такую жару только и сидеть у водной глади.

Я козырнул им и пошел прочь широкими шагами с «дипломатом» в руке. Слава богу, ребятам не до полковника. Времени не так много, но его должно хватить. Кожемякин заставит шевелиться подколодную гадину.

Если гадина – то самое, о ком я догадываюсь, – концерт обеспечен, а заодно и танцы под балалайку. Потому что после моего поступка не может она не залаять по-собачьи. Пусть тявкает как можно громче. Тем хуже для нее самой…

Обогнув поросший сосняком глиняный косогор и никого не встретив на пути, я вошел во взвоз. Когда-то здесь была дорога. Она проходила низом лощины и выходила за деревней. С боку вдоль дороги едва булькал ручей. Теперь дорога заросла. По ней давно никто не ходил и не ездил. Молодой пихтач теснился по всему пространству. Тем лучше.

Раздвигая пихтовый лапник, я углубился в лес и остановился: по склону, желтея среди деревьев, все также тянулась кверху старая тропинка. Ноги скользили по сухой хвое, но идти вверх нужно было именно здесь. Как раз в этом месте, впритык к кедрачу, располагалась губернаторская дача. Впереди маячил среди кедров высокий крашеный забор. Доски плотно пригнаны друг к другу, нет ни единой щели. Сразу видно, хозяин боится сквозняков. А может, он не хотел, чтобы за ним из лесу зайцы не подглядывали. Мало ли чего он хотел, зато у подножия смирного великана лежала куча старых консервных банок. У соседнего кедра тоже лежала. И еще дальше. В свое время их не было. Теперь они тут есть. Люди привозят их с собой в деревню, но увезти назад сил не хватает.

Я открыл «дипломат» и вынул мешок – белый, синтетический, из-под сахара. Нагнувшись, я принялся складывать весь этот хлам в мешок, и вскоре он оказался заполненным почти полностью. Я разложил складной нож, отрезал кусок шпагата. Оставалось завязать мешок и нацепить на него записку. На нее обязательно клюнут. Присев на корточки, я положил «дипломат» на колени, достал лист плотной бумаги, черный маркер и, свернув бумагу пополам, стал писать. Потом собрал в жгут горловину мешка, подложил под него послание и накрепко стянул шпагатом. «Посылка» для Политика была готова. Пусть наслаждается.

Положив фуражку с кителем в траву, я осторожно выглянул из-за края забора: всё тот же узкий и пустынный проулок тянулся до самой улицы. Изгородь была здесь невысокой, как раз через нее пришлось скакать мне в первый свой визит. Если потребуется – скакнем еще раз. Однако теперь это нам не надо. Я размахнулся и словно спортивный молот бросил «посылку» в огород. Мешок брякнулся за оградой и белел теперь среди густой ботвы, как бельмо на глазу.

Со спокойной совестью, надев китель и фуражку, я углубился в лес, обошел деревню и через полчаса вышел с другой стороны. Центральная улица, как, впрочем, и остальные две, была пустынна. В этом не было ничего странного: дача. Можно было вновь снимать, периодически останавливаясь. Камера работала исправно. В Москве у меня была почти такая же. Казалось странным, почему я не взял ее с собой – ведь ехал к себе на родину, перед эти долго собираясь…

Вот дом Кольки Михеичева. Его бабка давно покоится на местном кладбище. Здесь никто не живет, и дом подался вперед. Вот дом Шурки Мозгалина. У того та же история. Вот дом Кольки, Вальки, Сашки и остальных Литвиновых. И у этого та же история. Стоят, будто кланяются. И мне становится от этого стыдно: кланяться должен Толя Кожемякин.

Двигаюсь дальше и снова снимаю, и никто мне не мешает. Вот еще дома стоят. Эти не накренились. Венцы понизу спереди по-прежнему крепкие – вот они и не кланяются. Но этот вот дом жалок. Его обрезали ровно наполовину, распилив вторую часть, возможно, на дрова. По словам мамы, она снимала когда-то в этом доме квартиру с моим отцом. В деревне нет ни дома моей бабушки, ни материнского дома. Бабкин сгорел давным-давно. Материн продан за бесценок в Пригородное. Несмотря на это обстоятельство, меня почему-то тянет в мечтах постоянно сюда.

Насчитал десятка полтора старинных домов. Все свободные уголки в деревне давно заняты «скворечниками» и особняками.

Я прошел мимо губернаторской дачи. Дозор в виде одинокой старухи куда-то исчез. У церкви в зарослях травы бродили овцы – все в репьях и жадные до общения. Они тянули морды к «дипломату». Им бы корочку хлебца, но у меня ее не было.

Придется опять тащиться пешком вниз. Компания, наверное, заждалась. Можно было бы съехать к реке на машине по взвозу, но где там – кругом одни дебри. Я тронул ручку двери, и она отворилась: никто ее не думал закрывать. Даже «массу» не отключили. Я нажал на кнопку звукового сигнала, и звук машины прошелся над елями, ударился в противоположный берег и возвратился назад. Народ внизу всполошился: у реки над обрывом выглянуло сразу пять голов. Значит, не все потеряно. Люди еще стоят на ногах. Однако надо возвращаться как можно быстрее, потому что губернаторская теща, возможно, уже читает бумагу. «Приберись в лесу, старая холера. Твой Леший», – прочитает она, и глаза у нее вновь округлятся.

Я махнул рукой: «Давайте сюда! Пора! Потом продолжим!»

Головы исчезли: им требовалось одеться. Сейчас они торопятся: пора и честь знать.

«Интересно, чем бы ты сейчас занимался, если бы не сбежал из местного каземата? Скучал бы от безделья и строил призрачные планы? – рассуждал я. – Зато теперь у тебя нестерпимо чешутся глаза. Накупался, шпионская рожа, дорвался. А в баночке-то, может, рыбачья принадлежность одна лежит – свинцовое грузило да пара ржавых крючков. Обрадовался, детектив с дырявой головой…»

Глава 12

Шел третий день, как я лежал в поселковом стационаре: ныряние на дно без маски не прошло даром. Глаза опухли и слезились. В них словно застряли битые кирпичи. Мне поднимают веки, осматривают, заливают в пазухи едкую жидкость и ничего не говорят.

Врач, абсолютный сухарь, едва разевает рот. Оттого он выглядит еще загадочнее. Зачастую этим способом пользуются профаны, чтобы скрыть некомпетентность. Так оно и есть, иначе он не сидел бы в глуши. Вероятно, он думает: «Полковник мог обратиться в поликлинику УВД, но не захотел. Так пусть терпит…» Он прав. Придумал, где купаться с открытыми глазами. Горожане в квартирах надобность справляют, и вся прелесть от надобности прямиком в реку, а оттуда – вплоть до Обской Губы… Ты и банку-то до сих пор не удосужился открыть. И всё потому, что гляделки не смотрят…

В больнице не хватает лекарств. Они делают примочки, однако нутром чую, что они мне будто мертвому припарки. Как текло из глаз, так и течет. Гной сплошной. Это меня совершенно не устраивает, потому что долго в этой богадельне нельзя мне прохлаждаться. Отлежу день-два и сделаю отсюда ноги, пока до смерти не залечили. Возможно, меня давно вычислили и только ждут нарочных, чтобы передать с рук на руки. Через полчасика, должно быть, вернется из аптеки матушка с лекарствами – я собственноручно выписал себе рецепт. В аптеке оно должно быть – за деньги у нас все есть. Сказал об этом врачу, тот ноздри раздул: своими средствами вылечим, не вмешивайтесь в лечебный процесс. Авиценна.

Тихий час. Я лежу и парюсь в душной палате. Мне бы на воздух, но нельзя. Выпишут за нарушение режима «содержания». Не выдержав, я встал с кровати и, спустившись со второго этажа деревянными ступенями, вышел-таки во двор и сел на лавочку.

Матушка задерживалась. По всем подсчетам ей давно следовало быть. Возможно, в аптеке не оказалось лекарств и она навострила лыжи в город. Антибиотик, уверен, мне помог бы.

Из-за угла стационара вывернулась фигура – мужик. Лицо у мужика помято, словно капот машины после аварии. На ногах ботинки с заклепками. На худых плечах спецовка. Как видно, слесарь из местных. Мужик опустил на тротуар стальной инструментальный ящик, положил рядом газовый ключ и, зажав между ног все это хозяйство, чтобы не убежало, принялся лазить по очереди в карманы. Однако в них не оказалось того, что он искал. Для верности мужик еще раз похлопал себя по карманам и тут, словно только что, заметил меня.

– Сигаретой не угостите? – с надеждой спросил он.

Мой ответ обескуражил его. Он вновь хлопнул себя по брючному карману и качнул головой: надо же так было случиться, брал с собой курить, а сигарет почему-то не оказалось.

На тропинку вывернулась из-за угла матушка и поспешила в нашу сторону. В руке она несла свернутый прозрачный пакет.

– Вот, купила, что ты просил.

Мужик округлил глаза, таращась в мою сторону.

– Так это он, Петровна? – спросил мужик, вскидывая брови. – Никогда не узнал бы. Что у тебя? Глаза болят?

– Чачин?

– Он самый!

– Сколько лет…

Я смотрел на друга и не узнавал. Напрочь стоптался человек: и рост не тот, и всё остальное, и выправка. Что с тобой стало, матрос?

– Никогда не узнал бы, – бормотал Чачин, качая головой.

Он будто хотел вызвать ответную реакцию, но я был сдержан. Приятно и даже радостно видеть знакомого живым и невредимым, но это как на войне: раздаётся команда «по коням», и мимолетная встреча позади. Чачин согнулся вопросительным знаком и трясет головой, словно маятником. Он вспоминает.

Я соглашаюсь:

– Да, да. Конечно, это невозможно забыть…

Мы учились в начальной школе. Переросток Миша Бянкин от скуки ронял на пол карандаш и в его поисках ползал потом возле учительского стола, заглядывая молоденькой Валентине Ивановне под подол. В классе вдруг раздавался смех. Белокурая учительница ничего не понимала.

Чачин мог испортить мне всю погоду и перемешает карты. Он перевернет вверх тормашками всю колоду. Судя по трясению головы, не может не перевернуть. Жаль. Теперь в поселке будут знать: «Кожемякин явился в отпуск. Никого из друзей еще не навестил, но в больницу попасть успел. Реку носом бороздил – потому лежит теперь пластом… Сам полковник, но, говорит, генерала обещают дать…» С этой секунды Чачин страшнее мины замедленного действия. Для кого-то он, может, не мина вовсе, а клад бесценный. Наткнись на него заинтересованное лица, и Кожемякин – вот он, на ладони. Для деревенских ни для кого не секрет, что тетка Анна Аникина – это мать Тольки Кожемякина, парня из Москвы.

Я вынул из пакета глазные капли. Чтобы капать себе их в глаза – не так это сложно. Лечиться можно и амбулаторно. Вместо этого меня законопатили в стационар и не говорят, когда выпишут. Лечение тянется третий день, улучшений никаких, и это уже надоело. Тоска болотная в период лета.

Из стационара вышел к подъезду врач.

– Вы здесь? – сверкнул медик ядовитыми зубами. – Между прочим, вы нарушаете режим. Мы положили вас сюда только из необходимости…

– Больше не повторится, – дурашливо отчеканил я, неожиданно решив сегодняшним же вечером удрать в неизвестном направлении.

– Леша в ограде работает, – говорила мать, – при больнице. Я тебе, Толя, писала.

Чачин кивал, всё больше трясясь.

– Надо нам встретиться, как-нибудь посидеть, – повторял он. – Всё-таки друзья…были.

– А хоть сегодня, – осмелел я, заметив, что лечащий отправился в хозяйственный блок. – Приходи к нам домой. Я отпрошусь. Не такое у меня сильное заболевание, чтобы отлеживаться. И мужиков остальных прихвати. Можешь?

Чачин мог. Он достанет их хоть из-под земли и часикам к семи будет. Потом он вдруг вспомнил, что в хирургическом отделении течет кран.

– Пока, – сказал он и протянул руку.

– Тебе же лечиться надо, – хмурилась матушка. – У тебя же глаза…

Чачин ушел. Матушка вздыхала, глядя на половицы крыльца. Ей тоже пора.

– Иди, мама. Вечером поговорим, – сказал я и, забрав из ее рук медикаменты, ушел в стационар. Благополучие одиночества закончилось. Скоро пройдет слух: Кожемякин приехал, но почему-то всех избегает. Заелся, видеть никого не хочет…

Вечером в домик матери пришли мужики с Чачиным. Я оказался четвертым. Накрытый стол ждал гостей, а хозяин был выздоровевшим, он сам себя вылечил. Поднявшись в стационар, я сначала обработал глаза каплями. После того как слезы унялись, стеклянной лопаточкой положил мазь под веки. Вскоре, через какой-нибудь час, зуд прекратился. Удачным оказался диагноз, а также и рецепт, выписанный собственноручно. Зачем только в больницу обращался, время терял. Зато встретил там Чачина.

Мы выпили по первой и нехотя закусили, а закусив, налили по второй и по третьей, вспоминая теперь не только учительницу Валентину Ивановну, но и всех остальных обоего пола – кто и где живет, да и жив ли еще, чего в жизни достиг. Мало ли чего кто достиг! Так ли уж это важно! Главное – человеком будь и на чужое не зарься…

– Мужики, хотелось бы попросить об одолжении, – произнес я.

Ребята навострили уши – не денег ли намерен просить полковник. Долги по нынешнему времени – самое последнее дело. Дашь в долг, а потом сам чувствуешь себя должником. Я молчал. Ребята волновались.

– Просьба моя простая: вы меня никогда здесь не видели и вообще с Кожемякиным незнакомы, – произнес я с трудом.

Ребята сверлили меня взглядом с трех сторон.

– Ничего плохого, конечно, не думайте. Пока что всё хорошо. Так надо. Больше ничего не могу вам сказать.

– Военная тайна, что ли?

– Так лучше для всех нас. Я вас всех помню и люблю. Пожалуйста, не думайте, что я совершенно забыл товарищей. Мы еще встретимся и не раз. Будьте так добры, запомните…

Друзья обещали. Никто из них не знает парня по имени Кожемякин.

– Может, помочь чем? – спросил, жмурясь, Колька Михеичев.

– Вот именно, – подтвердил Пашка Федин.

– Не надо! – отказался я решительно. – Сам справлюсь. Я на службе у государства. У него не один я такой. У нас целая система, – прихвастнул я. Пускай думают: нас в здешних местах притаилась целая дивизия.

– Но если надо – поможем, – вновь сказал Колька, улыбаясь. Берданка до сих пор шариками бьет. Помнишь?

– Ничего не надо…

Для них же лучше. Они предупреждены. Им известно всё и ничего. Они не должны болтать лишнего ни с кем, кто бы ни спросил. Несомненно, это лишь подогревает любопытство, поскольку неизвестна причина. Для чего-то вдруг Тольке Кожемякину понадобилось играть в шпионы. Странно. Несколько раз друзья попробовали настроить меня на откровение, но это им не удалось. Я лишь по-рыбьи раскрывал рот и качал головой: не пытайтесь, ребята.

После пятой рюмки я как-то сразу потерял им счет, и разговор перешел на «политику». Вначале ругали «мирового жандарма», затем беззубое наше правительство и, наконец, приступили к местной олигархии. Местное начальство обвиняли во множестве грехов. Друзья говорили о том же, что и ребята в милиции. Это был гротеск: впереди всех на белом коне в серых яблоках сидел Сухофрукт – олигарх № 1, банкир. Вторым медленно выступал Политик. Это был пеший человек, вооруженный мечем и щитом. Далее следовали три второстепенные фигуры, без которых, однако, гротескный орнамент терял причудливость.

Мы продолжали сидеть. При необходимости друзья могли у нас заночевать, чтобы с утра сразу же похмелиться, не отходя, как говорят, от кассы. Всё так и было бы, не залай во дворе собака. Кого-то несло на ночь глядя. Я вышел в сени: на крыльце стоял Иванов.

– Михалыч, надо поговорить, – произнес он тихо. – Без свидетелей…

– Да хоть здесь, – указал я на дверь. – У меня от товарищей тайны нет.

Но оперативник спустился с крыльца, косясь в проем приоткрытых ворот. Гуща сидел за рулем. Иванов позвал меня в глубь двора и остановился.

– Пришла телефонограмма за подписью Тюменцева. Требуют информацию о работниках милиции, не подчиненных управлению, – об отпускниках, командированных и так далее. В случае подозрения, написано, можно применять оружие на поражение. Свихнулся на радостях, что начальником сделался. Хотя, конечно, какая от этого радость… Воз на себе тащить. Поэтому лучше уехать вам от греха…

Я молчал, согласно кивая.

– Вчера сообщили по линии РОВД: Тюменцев назначен временно исполняющим обязанности начальника УВД. С учетом недавних событий лучше действительно уйти. Я вас ни в чем не подозреваю…

– С какой стати, – прикинулся я, пряча глаза.

– Есть информация, что в нашем округе действует чей-то агент. Немец, что ли. Так что под горячую руку можно нажить неприятности.

– Может, зайдешь на минуту?

– Даже ни на секунду. Сижу в кабинете, как сыч в дупле, третьи сутки. Приказано сидеть, пока убийство Сухова не раскроем.

– Значит, действительно спятил…

– Так что я пошел. А на счет агентов я не верю. Кому нужен поселок с судоремонтным заводишкой… Пока!

Иванов вышел. Мотор фыркнул за воротами и вскоре затих.

«Дело пахнет керосином», – размышлял я, возвращаясь в дом.

– Ну, кто там? – спросили ребята.

– На работу отзывают, – сымпровизировал я на ходу. – Утром надо быть в конторе.

– Завтра? Ну, так это же не сегодня. Завтра еще когда наступит, а мы вот они… Сидим здесь и сегодня, – улыбался Михеичев Николай, владелец одноствольной берданки.

– Спасибо, ребята. Я очень вам благодарен, что помните меня. Но мне действительно пора.

До отправления автобуса оставалось тридцать минут. Надев фуражку и взяв в руку китель, я достал из-под кровати контейнер, подошел к двери. Мать трясло в испуге у косяка.

– Неужели так и поедешь прямо сейчас? – Она не верила в мой стремительный отъезд.

– Да, мама, – ответил я непреклонно. – В самом деле пора. Никого к себе не пускай. А лучше всего отправляйся-ка ты сегодня ночевать к кому-нибудь, хотя бы к тетке Матрене. Ты меня поняла?

Я подмигнул ей. Мать едва заметно качнула головой. Друзья поднялись с насиженных мест. Чачин ухватил со стола бутылку. Мать завернула в газету хлеб, копченых чебаков и колбасу. Пора. Мы вышли гурьбой на улицу и через пятнадцать минут уже стояли у зала ожидания. Касса была закрыта. Обычно она начинала работать лишь по прибытии автобуса. Придет ли он?

Чачин распечатал бутылку и пустил по кругу стакан.

– Сразу же напиши, как приедешь, – наказывала мать. – А я пойду к Матрене, как ты сказал, все веселее будет.

С центральной дороги, подняв тучу пыли, свернул автобус, подошел к нам и остановился. Чачин подал в автобус чемодан. Друзья махали руками. Лицо у матери сморщилось, она плакала. Наверно, она переживала, что ей достался такой сын. Все живут как люди, а этот дурак – не дурак и умным не назовешь.

По салону быстро прошлась кассирша. На мое служебное удостоверение она едва взглянула. Автобус взревел и, гудя нутром, покатился к центральной дороге…

…Шел третий час ночи. Специальный агент Кожемякин, пропитанный злостью, валялся в чужой машине. По прибытии в город я тут же позвонил по 09, попросив номер телефона предприятия по прокату автомобилей. Оказалось, это предприятие работало круглосуточно. Через некоторое время две автомашины подъехали к автовокзалу и остановились под фонарем, мигнув дальним светом. В одной из машин сидели двое парней. Я подошел к ним и, спросив через едва опущенное стекло, кого они представляют, сел в открывшуюся кабину.

Пересчитав деньги и предъявив для подписания договор, оба они быстро, без лишних разговоров покинули салон, сели в другую машину и уехали. Ключ зажигания находился в замке зажигания. Автомобиль «UAZ Hunter» с дизельным двигателем был в моем полном распоряжении. В киоске рядом я купил пачку «Мальборо», зажигалку, коробку спичек и затянулся первой в этом году сигаретой. «Потом заново брошу, – пообещал я себе, – если жив останусь…»

Под утро похолодало, меня трясло, как в лихорадке. Из организма выходили остатки алкоголя. Управлять автомашиной в нетрезвом состоянии не входило в мои планы. Я вынул из кармана тюбик с глазной мазью и вновь занялся самолечением. Затем, опустив спинку сидения, попытался уснуть с намазанными глазами.

В седьмом часу утра, громыхая, по улице Кирова пошли трамваи. Я запустил двигатель и двинулся за город к бывшим обкомовским дачам. В семь часов там тоже начиналась жизнь. Прибыть туда нужно было чуть раньше, чтобы успеть осмотреться. Оказалось, дачи со всех сторон окружены внушительным забором, набранным из вертикальных металлических прутьев на бетонном основании. Ворота у центрального входа открывались электрическим приводом из небольшой белой будки под красной черепичной крышей. Кнопкой привода командовала дежурная смена из двух милицейских сержантов. Подходит машина – шлагбаум поднимается. Машина проходит через ворота – шлагбаум вновь опускается.

Моя машина стоит в отдалении, среди кустов рябины и молодых лип. Рядом стоят еще несколько машин, возможно, не имеющих допуска в запретную зону. Настроение мое прекрасно, хотя я пока что ничего не ел. Да мне и не хотелось после вчерашней вечеринки. Расположение духа просто замечательное, потому что аппаратура подслушивания исправна. Всё до последнего словечка слышно, о чем говорят охранники.

Вот один из них потянулся, хрустнув суставами. Ждут не дождутся, когда смена прибудет.

– Сколько же их расплодилось! Как свиньи размножаются… Едут и едут… – произнес вдруг один.

– Не говори плохо о свиньях. Они гораздо лучше людей, – возразил другой.

Я радовался, как ребенок, слушая диалог: устройство работало на все двести процентов. Я повернул ручку в режим радиосвязи, совместив тонкую нитевидную стрелку с зеленой светящейся точкой, и в наушниках зазвучала другая речь – говорила служба сопровождения.

– Волга, Волга, я Затон – прием…

– Слушаю, Затон.

– Стоим на месте. Какие будут указания.

– Стой, где стоишь! – резко ответила Волга. – Идем прежним маршрутом и чтоб у нас без эксцессов! Прием…

– Вас поняли, я Затон.

– Сегодня шеф выходит рано, – повторила Волга. – Будьте готовы. Сразу же трогаемся и на большой скорости вплоть до набережной… Будьте на дежурном приеме. Эфир не засорять…

Наступила тишина, изредка нарушаемая слабым шипением передатчика. Время потянулось тугими минутами. В желудке начинало подсасывать: надо было прихватить по дороге хотя бы парочку пирожков.

В девятом часу шлагбаум вновь открылся. Изнутри по аллее приближалась на высокой скорости вереница автомашин с мигающими на крышах фонарями. Первым за ворота выскочил белый «Мерседес» с синей полосой на боку, притормозил на секунду у перекрестка, затем повернул направо и, лая командным голосом на редкие автомашины, понесся в сторону города, монотонно мигая фонарем.

– Дорога перекрыта! – проорал по рации «Мерседес».

– Вас поняли, я Затон.

И мимо на приличной скорости, свистя резиной на повороте, на малой дистанции, почти вплотную, проскочили пять автомобилей иностранного производства, включая две машины сопровождения. За тонированными стеклами ни черта не было видно.

Пропустив колонну, я выехал со стоянки и направился совершенно в другую сторону. Совсем не обязательно тащиться на хвосте у «Тарзана». Номер его тачанки остался в моем мозгу на всю оставшуюся жизнь. Обогнув дачи с северной стороны, я выехал на приличный асфальт, прибавил скорость и минут за десять до прибытия шефа был около его резиденции. Мне было нужно его лицо. Но больше всего интересны были его речи. Цифровая видеокамера, закрепленная изнутри к стеклу на резиновые присоски, смотрела на объект, а звуковая труба, моя любимая свистулька, уже слушала воздух.

Вот и он, наш объект, легок на помине. Выполз из машины задом наперед и поколбасил на полусогнутых в окружении высоких мужиков, оглядываясь, к парадному подъезду с квадратными колоннами.

– Милый вы мой! Да неужели! Ни за что не поверю, что одного агента нельзя поймать, – крякал он на ходу, словно селезень.

– Стараемся, Евгений Васильевич, – оправдывался медвежьего вида спутник.

– Не оправдываете. Нет, – продолжал первый. – Поймать Лешего, между прочим, ваша наипервейшая задача, – и скрылся за колонной.

В груди защемило: вот оно, для Политика Леший и агент – одно лицо. Но это слишком много для одного человека, пусть даже этот человек – губернатор. Законопослушный чиновник не станет вычислять на своей территории человека Москвы. Это ему не с руки. Так действуют только абсолютно безбашенные.

Минут через пять я вышел из машины и отправился пешком через площадь. Подошел к колонне, закурил, бросил спичку в урну и, наклонившись, подобрал у основания микропередатчик – «блоху» в овечьей шкуре. Она еще сгодится. Шерсть у «блохи» липучая, как у репейника. Ко всему цепляется, чтобы ветром случайно не сдуло.

Утро оказалось удачным. Стало понятным, кто больше всех интересуется Лешим. Это так меня утешило, что я решил поступить туда на работу – в заведение, у которого стоял, облокотясь о панель, куря и смотря в урну.

Докурив сигарету, я вошел в здание. В руках у меня был совершенно безобидный «дипломат». То есть, конечно, на самом деле каждый «дипломат» выглядит угрожающе. Некоторым кажется, что в нем можно спрятать, например, складной танк. Но когда его осмотрят изнутри, то, естественно, это окажется всего лишь сумка с прочными бортами.

Навстречу кинулся, отдавая честь, молодой старшина. Что полковнику нужно? Какие у него вопросы? Перевод по службе? Но разве этим занимается администрация губернатора? Хорошо, полковник может пройти к окошечку и оформить пропуск.

Старшина быстро потерял ко мне интерес и теперь разговаривал с дамой, фривольно расставив ноги и сцепив руки на груди.

Получив пропуск в учреждение, я рысцой вбежал по ковровой дорожке на второй этаж. Налево и направо от лестницы пролегал широкий коридор. Тут же висел на стене перечень должностных лиц, часы приема, а сбоку, чуть выше, – пресловутая схема эвакуации людей на случай пожара, утвержденная губернатором. «Е. Безгодов», – значилось на ней. Отдел кадров помещался в правом крыле. Губернаторское гнездо – в левом.

Пройдя сотню метров, я уперся в стену с широкой двустворчатой дверью. Створки больше походили на ворота. По дереву шла резьба, ручной работы. У ворот сидел за столом, развалясь, краснолицый мужик лет тридцати. Ему подошел бы спортивный костюм, однако одет он был в оливковую полувоенную форму, а-ля «US Army». Его напарник торчал у окна, наблюдая за природой на улице.

– Неприемный день, – громко произнес сидящий. Он умудрялся говорить, не раскрывая рта.

«Собственная охрана. Следовательно, шеф не доверяет милиции, – сделал я быстрое заключение. – Но в офисе должна находиться охрана от местного УВД. Вместо этого Политик поставил здесь личную охрану – значит, есть чего бояться…»

Взглянув на часы, я молча развернулся и пошел в обратном направлении. По потолку от кабинета тянулся кабель. Он поворачивал на лестничный проем и опускался вниз. Единственный кабель, который выходил почему-то наружу. Во дворе у них, возможно, разъемный щит. Туда же должен подходить и весь остальной провод. Либо у них там стоит теперь мини-АТС. При необходимости можно воспользоваться ее услугами. Кадры? Придется идти и туда. Надо отметить пропуск.

Я нашел в правом крыле небольшую дверцу со скромной табличкой «По кадровым вопросам с 8-00 до 17–00». Внутри сидела столетняя старуха. Наверное, она пережила бесчисленное количество первых секретарей бывшего обкома и не менее двух губернаторов. Одного – в начале прошлого века, другого – в начале нынешнего. Её держат здесь как реликт, ради эксперимента: сколько времени человек может провести безвылазно на рабочем месте?

Перебросившись со «службой персонала» парой слов и произнеся «пардон», я протянул для отметки бумажку. Любопытный экземпляр эта бестия. У нее не оказалось места для отставного юриста. Может, самому придется нанять ее к себе в сотрудницы.

Выйдя от старухи, я спустился в вестибюль. Старшина сделал вид, что не заметил полковника – так не хотелось ему еще раз козырять. Толстые дубовые двери с трудом выпустили меня на свободу и вновь затворились. Я летел наискосок через площадь – вперед, к тачанке. Я буквально скакал от радости: мне известен вольный охотник, который решил добыть себе Лешего. А ведь это дело не только неблагодарное, но и опасное – охотиться на реликтовых. Охотник не слыхал историю о ночном попутчике, сапожных клещах и пригоршне золотых зубов. Он вообще, может быть, не из местных, потому и не в курсе.

Запустив мотор, я задумался: над головой необходимо было иметь, как минимум, крышу. Автомобильная крыша мне почему-то не нравилась, я привык к ночлегу в кровати. Желудок требовал пищи и, кроме того, надо было почистить зубы и побриться, чтобы не пугать граждан.

Рука сама собой включила передачу, дизельное чудо потащило меня к речному вокзалу, к гостинице. На мгновение машина показалось живой. Она словно чувствовала собственное стойло.

На часах было около десяти. Машину пришлось сдать на ближайшую платную парковку, чтобы не оказаться без средства передвижения. К сожалению, в гостинице речного порта вместо моей знакомой сидела старушка. Свет клином сошелся сегодня на этих старухах. Вторая по счету за одно утро.

Я шевелил пальцами, вспоминая имя коридорной дамы, что помогла недавно убежать от преследователей.

– Она будет только завтра, – догадалась сменщица. – Она мне о вас говорила. Какая хорошая у вас получится пара.

Она улыбнулась, показав два ряда крепких и ровных пластмассовых зубов. Внимательная старушка, следит за своим пищеварительным трактом.

– Так, значит, завтра, – мялся я на месте.

– Завтра, товарищ полковник, – сказала старушка, продолжая улыбаться. – Однако я предупреждена, – она сомкнула губы, словно растягивая удовольствие, – что если вы приедете, то должна вас поселить в двухместном номере без оплаты. Так просили…

– Кем предупреждены? – я насторожился.

Старуха опять улыбнулась:

– О ком же мы говорим-то! Сменщицей… Какой вы не догадливый. И вообще, мужчины народ такой робкий, что просто диву даешься. Простая, казалось бы, история – сделать даме предложение, но нет. Не тут то было…

Старуху понесло. Сейчас она вспомнит старые времена и героев-любовников.

– Мне бы это… – я шевельнул большим и указательным пальцами, – ключик. А то я устал.

Женщина недовольно поднялась, вздохнула и открыла застекленный шкафчик с висевшими там ключами.

– Вот, – сказала она и демонстративно отвернулась. Она исполнила долг. Больше ее никто не интересовал.

Приняв ключ, я отправился в комнату, быстро разделся и лег в кровать, несмотря на притязания голодного желудка. Я твердо знал, он непременно успокоится. Известно, что лучше спать голодным, чем бегать в поисках пищи с опухшей от бессонницы головой. Следовало вновь обработать глаза мазью, что я и сделал. И вскоре действительно уснул.

Проснулся в четвертом часу дня. За это время никто не беспокоил. Было бы слышно, если бы в коридоре кто-то шумел или хотя бы издавал шорох. Бритье и умывание заняли еще около часа. Спешить было некуда. Я был уверен, что форма полковнику к лицу и вновь надел ее, нахлобучив фуражку по самые уши. С пистолетом под мышкой и деньгами в кармане, я вышел из гостиницы, направляясь к Миллионной улице – бывшей имени Ленина. Старое название возвратили в надежде на лучшие времена. От Миллионной улицы теперь зависела судьба целой губернии. Повернул на Дворянскую (бывшую имени Кирова), опустился в погребок «У Яноша», заказал двойной шницель и принялся ждать, будучи абсолютно уверенным, что все у полковника милиции будет отныне хорошо. И если вдруг кончатся деньги, тот без зазрения совести займется экспроприацией, но от задуманного не откажется. Тем более что грабить награбленное – не такое уж постыдное дело.

Через минуту кельнер поднес заказ и удалился. Зал был наполнен примерно наполовину. Скрипач с пианистом исполняли заунывную мелодию. Рядом с ними, на возвышении, трудилась, виляя задом и держась за вертикальную трубу, стриптизерша. Трудилась – это слишком громко сказано: она даже не вспотела, слегка приседая и поднимая по очереди обнажение ноги. «Мне эту шельму стройную, например, за просто так не надо, – думал я вяло. – Притворяться мы и сами умеем. Кому нужна барышня со стальным инструментом меж ног… Мозоли ведь натрешь о трубу», – хотелось громко сказать.

Девица оказалась закаленная, и всё мельтешила передо мной – наверно, она разминалась, дикая лань с трепетными ноздрями. Бьет копытами перед не менее диким и матерым козлом. Горный винторогий козел! Действительно, в этом безумном мире лучше быть неистовым и бешеным козлом, чем благородным оленем…

Шницели были прекрасны. К ним стопка водки была бы как раз. Но секундное замешательство тут же пропало – не для того прибыл в город полковник Кожемякин.

Расправившись с пломбиром, заправленным ложкой варенья, я расплатился и выбрался из погребка – ближе к свежему воздуху, подальше от млеющей девицы.

Я остановился у вокзала. Взгляд прыгал с одного предмета на другой, пересчитывая их количество. Двадцать столбов по набережной. Два моста через реку. Шесть грузовых теплоходов и две самоходных баржи. Восемь кранов, из которых работает лишь один… Скука и лень. Лишь временами пробивается в сознании тревога. Как там дела в Моряковке? В спешке я позабыл взять с собой отчет для Центра. Он до сих пор покоится у матери под скатертью. За отчетом, само собой, нет смысла ехать специально.

Я развернулся и пошел в обратном направлении. Мне вдруг понадобился главпочтамт. Прибыв к нему, я вошел внутрь, попросил бумаги и принялся вновь писать отчет. К закрытию учреждения отчет был готов. Он был отправлен в Москву по факсу. Пусть там читают и расшифровывают. По крайней мере, будут знать, что я по-прежнему жив и продолжаю действовать. Скука вот только одолела. Это от однообразия и оттого, что утром сделалась известной основная фигура на здешней шахматной доске.

Глава 13

Будь у меня средства, то есть бабки, и будь я пенсионер, обязательно занялся бы исследованием феномена под названием Политик. И снял бы фильм под названием «Боярская рать». Пусть люди смотрят. Народ должен знать своих героев в лицо.

Вдоль набережной тянулись ряды крашеных синей краской скамеек со спинками. Я сел на одну, закинул ногу на ногу и сидел, блуждая взглядом по водной ряби. В некоторых местах темно-синяя вода бурлила на выступающих со дна каменистых косах… Мысли скакали в голове одна за другой: недостатки в планировании, недостатки в мышлении… Законы с двойными стандартами – одним нельзя, другим можно. Против одного мужика, например, возбудили уголовное дело только за то, что он, будучи внедренным в банду, посадил эту банду на скамью подсудимых. Мужика обвинили в том, что он спровоцировал бандитов на необдуманный, противоправный поступок. В зале суда адвокатов находилось больше, чем подсудимых. У некоторых бандитов было по три защитника. Адвокаты старались, и защита у них получалась. Нельзя их обвинять в передергивании фактов – они честно отрабатывали хлеб, они не сидели сложа руки. Кроме них, кто-то еще в том деле постарался. Как минимум, без судьи и прокурора тогда не обошлось. Мужика, то есть оперативника, не взяли под стражу и пока что не осудили, но в грязи извалять успели.

В здешних местах расцвела и похорошела мафия. Но против Политика ни у кого нет прямых улик. Зато множество косвенных. Не только в народе, но даже в милиции говорят об использовании административных ресурсов в пользу губернаторского окружения. Иванов не стал бы молоть чепуху. Он говорил, что Политик рвался во власть не из-за политических амбиций. Ему надо было продвигать собственный капитал, чем он теперь и занимается в окружении товарищей. Вот только что это за бизнес? О нем ничего не известно. Наверняка, бизнес насквозь криминальный. Иначе не понятна тяга борзых друг к другу.

Если они устранили физика, то это было для чего-то нужно. Он человек с Северного. А Северный – это город за колючей проволокой. Для чего человеку нужно попасть за ограждение? Не из спортивного же интереса. Ведь не зря же было написано и спрятано в банку из-под крема: «Странная вещь – политика. Она вездесуща и норовит вывернуть меня изнутри, – писал физик. – Если я соглашусь работать в связке с ней, то есть с Б., назад пути мне не будет. Это до конца. Видит око, да зуб неймет: руки коротки, территория ему не подчиняется, и кажется, они там уже сходят от этого с ума. Между тем, они абсолютно уверены, что теперь можно всё – подмаслил, кого надо запугал и дальше можешь ехать на скрипучей своей повозке. Собираюсь отдохнуть. Еду в деревеньку, подальше от этих постоянных наездов. Может, не вернусь. Может, кто-то прочитает эту бумажку. И тогда все поймут, что не так плох был кандидат наук».

Понятно, что физика собирались использовать как передаточное звено, посредством которого, может быть, Политик собирался манипулировать за оградой. Самому ему там делать нечего, все-таки запретная зона. А вот физик – это в самый раз, тем более на очистных сооружениях. Странно, почему этой команде вдруг понадобился цех по очистке сточных вод? Вот бы посмотреть на этот цех хотя бы со стороны. Он обязательно должен быть привязан к водоему. Все сбросы идут в реки. Или озера. Такова реальность, от которой не убежал пока что ни один крупный промышленный объект. Если физик – начальник главной помойки, тогда какова роль Политика. Неужели ему понадобилась помойка да еще за колючей проволокой. Туда никто не войдет, кроме физика, зато помои текут в реку. Не могут не течь. Наверное, это огромная, диаметром в человеческий рост, труба. А может быть, судоходный канал либо ручей. Не то ли это устье, мимо которого когда-то ходил пассажирский катер – из города по деревням, из деревень в город. С развитием автобусного сообщения теплоходы давным-давно порезали на лом. Взглянуть бы на то место.

Я поднялся и пошел в сторону пристани. Рядом с ней, около одной из моторных лодок, копошились двое.

– Здорово, ребята.

– Привет, – ответили те сквозь зубы. Ребята явно не хотели разговаривать.

– А что, местные теплоходы теперь точно не ходят?

– Ходят. В Нефтеюганск, например…

– Нет, ребята, вы меня не так поняли. Я имею виду местное сообщение, а не такую даль. Мне бы до следующей пристани и обратно. До Северного… Забыл у шкипера документы, а теперь не доберусь никак. Нельзя ли как-нибудь?

Мужики не поднимали голов от лежащего на песке подвесного мотора. И я решил действовать наверняка.

– Тогда я сбегаю, ребята?

– Куда?

– Тут не далеко. За литром в кафе.

– Ну, ладно, – согласился один из них. Они тут же подняли с песка тяжелый мотор и понесли к корме дюралевой лодки.

Через полчаса я сидел на дребезжащем сиденье и любовался окрестностями. Лодка билась носом о волны. Справа тянулась узкая береговая полоса, поросшая кустарником. Над полосой возвышался глинистый обрыв с бетонными столбиками и колючей проволокой по краю. За ограждением начиналась территория Северного. Некоторые из столбиков когда-то свалились в обрыв и так висели в обнимку с проволокой. За ними находились другие столбы с туго натянутой колючкой. На некотором расстоянии друг от друга виднелись пустующие вышки часовых. Охрана по периметру, по всей вероятности, теперь велась электронными средствами.

Вот и устье неизвестного ручья, перехваченного поперек бетонной дамбой. По средине виднелось подобие шлюзовых ворот. В этот момент они были открытыми. Через них выползал небольшой теплоход.

– «Коршун», – прочитал я вслух на борту, когда древняя посудина, плавно повернув, взяла курс в речной порт.

– Он самый, – подтвердил рулевой.

– Что он тут делает? – прикинулся я дурачком.

– Проверяют! Чтобы утечки не было! – добавил другой: – У них же там цех очистки. Бытовое добро! Короче, помои! В том числе производственные…

– А флот для чего?

– Положено! По инструкции!

– Выходит, что и с реки можно попасть в город?!

Я округлил глаза: ребятам нравилась моя неосведомленность.

– А эти?

Я указал на ряды лодок, лежащих вверх брюхом на песке.

– У этих, болтают, свои пропуска… Но это только из числа начальства.

– Название-то хоть есть у этой речки?

– А как же! Чернильщикова протока называется… Заплыть вот нельзя только…

– При желании всё у нас можно, – едва слышно буркнул рулевой, однако я расслышал слова в звуке мотора.

Пристань располагалась на километр ниже протоки. Вверх от нее на глиняный яр тянулась бетонная лестница, в конце которой вновь виднелся забор. Там же располагался КПП, и над всем этим возвышались за косогором жилые здания. Не было никакого желания смотреть на этот унылый пейзаж. В первый раз я увидел это место, когда с одноклассниками шел мимо на теплоходе. Мы ездили тогда с учительницей в городской цирк. Ничего с тех пор не изменилось. Разве что дома над обрывом стали выше.

Моторка ткнулась носом в берег. Я ступил на песок, поднялся трапом на дебаркадер. На стене висело расписание. Пароходы ни в Моряковку, на в Нагорный Иштан не ходили. Это я и без расписания знал. В прокуренном помещении сидел шкипер в клетчатой рубахе, лет тридцати.

Спросив у служивого, почему отменили маршруты в сторону родной деревни, и не получив вразумительного ответа, я развернулся и вышел. Откуда шкиперу знать, почему отменили местные рейсы двадцать лет назад…

Обратный путь, вверх по течению, занял больше времени. Всего, туда и обратно, ушло не больше часа. Лодка вновь пристала к берегу.

– Спасибо, ребята! Вы меня сильно выручили…

Я хлопнул себя по груди, ощутив пальцами тяжелую кобуру. Они честно заработали свой литр.

– Всегда рады, товарищ полковник, – сказал рулевой. – Если понадобится – вон я в том доме живу. В пятиэтажке… Первый подъезд, квартира четыре. Спросите Анатолия.

– Пошел я, ребята…

– А это? – показал он на две прозрачные бутылки с белыми головками, сиротливо торчащими в корзине.

– Пора. Меня ждут…

– Нам же не справиться с ними одним.

– Потом как-нибудь забегу, тёзка…

– Тёзка?! Тогда ладно! Ваше слово, товарищ полковник!

Оставив позади новых знакомых, я поднялся по привокзальным ступеням наверх. Мужики по новой снимали мотор. На них можно будет при случае положиться. Они помогут. Ведь не отказали же сейчас. Теперь почти точно известно, для чего Политику понадобился физик. Вывод напрашивался сам собой: физик командовал не только цехом очистки, но и воротами. Через них можно выйти в реку, и при этом тебя никто не станет проверять. В таком случае, Политик – это не просто тварь. Он прокуда, поскольку если из ворот можно выйти, то можно в них же и войти. И через ворота можно возить груз. Почему нет?! Не зря говорят, что власть без злоупотреблений лишена очарования. Но при таком раскладе мне тоже нельзя тянуть время, пока администратор не ожеребился новой идеей. Надо постоянно держать его под прицелом. Тогда у него не хватит времени. Он вынужден будет торопиться.

«Нельзя быть пластилиновым, – любил повторять профессор Перельман. – Боевой жеребец по-боевому настроен…» Профессор имел звание полковника и тридцать лет выслуги. Он выковыривал националистов из закарпатских схронов. Прости, господи, покойную душу. Учитель был точен в суждениях.

Я сел на ту же лавку, достал из кармана мобильник и краткий список телефонных абонентов. Это были все должностные лица области. За губернатором значилось сразу несколько номеров, в том числе один сотовый. Он-то мне и нужен. Политик наверняка не расстается с игрушкой ни днем, ни ночью. Привык держать пальцы на пульсе событий. Это хорошо: твой секретарь в таком случае не станет для меня помехой, а мой голос можно легко спутать с голосом Тюменцева. Я уже слышал его характерный медвежий рык.

– Да! – тявкнул губернатор. – Кто говорит?!

– Тюменцев беспокоит, – ответил я бодрым голосом.

– Что у тебя, говори!

– Я насчет Лешего опять. Вы говорите, что это агент, но тогда надо подключить ФСБ. Чо они там сидят, жопу мнут. Это их дело – шпионов ловить, потому что для нас – это все равно, что настоящего лешего поймать в лесу…

– Вот и поймайте мне его!

Губернатор перешел на крик. Возможно, он даже выпучил от вдохновения глаза, и они налились кровью.

– Что тебе для этого нужно?! – продолжал он. – Флот поднять?! Вертолетную группу?! Поднимем!

Он блефовал. Ничего, кроме МВД, Политик лично не мог использовать. Даже милицейские подразделения – и то с большими оговорками.

– Что! Ну! Говори! Не можешь, так и скажи! Мне некогда! По сотовому больше не звони…

Связь прервалась. Я сразу же повторил вызов.

– Слушаю, Безгодов, – вновь рыкнул скороговоркой Политик.

– Мы не закончили, – произнес я с расстановкой, понизив голос.

– Кто это? – спросил тот дрогнувшим голосом. Он не узнавал больше голос Тюменцева.

– Кто?! Вас спрашивают…

– Я.

– Но кто ты?!

– Я ржавый гвоздь в твоей попе… – ответил я и отключился. Этого достаточно.

Теперь до Безгодова дошло, что оба раза звонил не Тюменцев. Сейчас он связался с ним и взахлеб обсуждает проблему: «Терроризм! Прошу защитить от телефонного хулиганства! Не можете поймать одного-единственного Лешего!»

«Евгений Васильевич, я все для вас готов сделать, – впрок обещает Тюменцев и предлагает поставить в известность ФСБ. – Это ведь все-таки организация! У них сборник рецептов по борьбе с терроризмом…»

Я закурил и подумал: что бы такое еще натворить для пущей важности. Я встал и отправился на стоянку автомобилей. Казалось, прошла целая вечность, как я покинул Моряковку. Автомашина не должна стоять без действия. За нее заплачено. Поэтому вперед – ко вчерашнему дню! Может, даже ребят застать удастся у пивнушки.

Выехав с площадки, я повернул на Миллионную, а оттуда прямиком на мост через реку. Мысли, как и взгляд, по-прежнему скакали с пятого на десятое… «Не делайте из ребенка кумира: когда он вырастет – потребует жертв». Это о Политике. Теперь он вырос и требует для себя… «Совершенно расковались! Просто хочется рвать и метать!» – кричит Политик, в беспомощности бегая по просторному кабинету.

Это хорошо, когда преступник рвет и мечет. Еще лучше, когда он мечет икру. Нет прекрасней рыбной ловли во время икромета, хотя это и запрещено законом. Я включил приемник: «… в селе Моряковка, например, сгорел дотла дом. Спасти его не удалось. Причина пожара – собственная нерадивость хозяев. В огне погибли хозяйка и сын, прибывший со службы в отпуск… В управлении внутренних дел имеется все необходимое для борьбы с преступным элементом, в том числе служебно-розыскные собаки. Эти животные подготовлены и хорошо себя зарекомендовали. Они способны думать, размышлять и мыслить…»

Он так и сказал, отчего я чуть не выпал из машины: думать, размышлять и мыслить! Именно так! Какой могучий вывод…

«Благодарю слушателей за внимание, – сказал женский голос, – а также исполняющего обязанности начальника областного УВД подполковника Тюменцева, любезно согласившегося дать нам интервью о состоянии преступности и пожарной безопасности в нашем регионе…»

– Я прибавил оборотов. Слова Тюменцев звенели у меня в голове… сгорел дотла дом… В огне погибли хозяйка и сын, прибывший со службы в отпуск…

Машина проскочила мост, минула ошалевших гаишников и, засвистев шинами, повернула направо. Следом никто в погоню не кинулся – милицейская фуражка действовала отрезвляюще.

Наконец-то между сосен показалась Моряковка. В клубах пыли я повернул на перекрестке к дому. Сердце сжалось от тоски и безысходности: от прежнего дома осталась лишь печь со странной высокой кирпичной трубой. Печь осуждающе белела на фоне черных обломков. От пожарища все еще тянулся местами дымок. В городьбе вместо дома зиял теперь широкий и страшный проем.

Я вышел из машины, не выключая мотора. Тюменцев, давая интервью, имел ввиду дом моей матери. Ему безразлична хозяйка, как безразличен и сын. Но мать жила одна. Он считал, что в огне погибли двое. Почему? Неужели мать погибла так страшно, в огненном смерче? Ночью. Сонная. Она ничего не понимала. Может быть, она потеряла сознание и не мучилась. А если нет? Она металась в замкнутом пространстве, и никто не пришел ей на помощь. Дом сгорел после того, как я покинул Моряковку.

Вернувшись к машине, я переехал на соседнюю улицу к тетке Матрене. На встречу мне выбежала собака, материн Тузик с опаленной шерстью на морде. Собака расстроено виляла хвостом, нюхала брюки и фыркала.

– Толенька-аа!..

Открылись воротца. Мать выбежала в шерстяных носках на улицу и обняла меня. – Сожгли меня, Толенька…

Не плачь, мама, – пытался я успокоить ее. – Дом новый купим или срубим… Дом – дело наживное. Главное, ты жива…

– Жива? – она вздрогнула. – Какой мне дом теперь! Я не могу больше строить. Они подперли дверь и подожгли. Думали, одинокая старуха не выскочит. А я и не спала из-за астмы.

– Как же ты?

– Слышу, щелкает за дверью и шипит, а открыть не могу. Потом пламя к окнам как бросится. Бензином облили. Стены вспыхнули снаружи. Я оделась. Плеснула из бака на себя воды, топор в руки и к рамам. Еле выскочила…

Мать заплакала.

– Садись в машину, – сказал я ей. – Сейчас же уезжаем.

– Да ты что! Куда я с тобой! А здесь Нелюбин обещал… квартиру выделить как сгоревшей…

– Когда?

– Завтра собирался с Рюминым поговорить. Из-за тебя это, сынок. Они думали обоих сжечь, а получилось, что ты уехал. Бог отвел…

– Иванов, выходит, не зря вчера приходил…

– Его я не видела пока что. Вообще никого из милиции не было – одни пожарники. Сказали, милиции делать нечего на пожарах. «Выскочила, – говорят, – и будь рада…»

В воротах показалась тетка Матрена с заплаканным лицом.

– Сидим, плачем вдвоем, – вздохнула она.

– Собирайся, – вновь сказал я, отвернувшись к реке.

– Не поеду… Куда я с тобой. Ты будешь гоняться, а я трястись по ночам. Здесь тем более вся родня у меня.

– А разве я тебе не родня?

– Ты приедешь, навестишь когда. Они – нет…

Мать обернулась, раскинув руки, к тополям, словно призывая их в свидетели: она никуда не поедет, потому что здесь вся ее жизнь.

– Тем более что обещали дать… Завтра… Начальство…

– Оставайся пока. Я в милицию к Иванову.

– Ищут, говорят, какого-то шпиона. Северный хотел, что ли, взорвать. Лешим, говорят, прикидывается и людей с собой в леса заманивает.

– Чушь собачья. Идите домой. Может, заеду…

– Как же ты, сынок? На машине… Потихоньку бы ты. С богом. Как-нибудь…

Она крестила меня со спины. Я успел заметить боковым зрением.

В милицейском пункте, несмотря на поздний час, толпился народ: двое участковых, Молебнов и Богомолов, трое сержантов, один из которых – Гуща. Заметив меня, они вытянулись и отдали честь. Я проскочил мимо, едва ответив на приветствие. Им придется сегодня туго, если надумают меня задерживать. Сегодня я никому не советую.

Иванов говорил по телефону. Увидев меня, он встал и, не прекращая разговора, протянул руку, поздоровался и указал на стул. Я встал у окна. Отсюда виднелась лестничная площадка за приоткрытой дверью. Потолок и стены в кабинете выбелены мелом. Пыли будет много, если здесь начнут стрелять. За пазухой у меня висел «горбатый» – израильский «узи». Ребята внизу, да и сам Иванов, лягут под огнем этого «горбатого» героями. А я стану преступником, изгоем. Но сдаваться я не намерен.

– У вас глаза, словно выцвели после болезни, – вдруг заметил Иванов, опуская наконец трубку.

– Это от антибиотиков…

– Разве такое бывает?

– Вполне. Один негр американский, например, весь вылинял. Даром что знаменитость…

– Да…

Он сел, барабаня пальцами. Я стоял, не поднимая глаз.

– Что? – спросил я.

– Горим, – произнес он. – Женщина, у которой вы ночевали, сгорела.

– Это моя мать. Она жива…

– Знаю, что жива. Сгорел лишь дом. Но что она ваша мать – слышу впервые.

Он не поднимал головы, однако было видно, как бегают у него глаза. Он мог совершить непоправимое. Мой долг – опередить его.

– Даже не думай, – предупредил я его. – Не успеешь все равно. Ляжет вся ваша бригада.

Я вынул из-за пазухи «горбатого» и осторожно, будто тот был хрустальный, положил на подоконник, сняв с предохранителя. Патрон был дослан еще в машине.

– А теперь слушай. И, пожалуйста, не называй меня больше на вы. Я не тот, за кого вы меня здесь приняли. Но я не враг. И сейчас я тебе докажу.

Вынув из кармана мое настоящее удостоверение – на ту же фамилию, но с другим местом работы, – я бросил его перед ним на стол. Он осторожно протянул руку и открыл красную корочку, словно это была бомба.

– Полковник Кожемякин… МВД Российской Федерации…

– А теперь позвони и спроси, как здоровье Сергея Абрамыча? Последнее слово произноси так, как я тебе его произнес.

Я диктовал цифры, оперативник крутил диск. Пальцы у него заметно вздрагивали. Здоровая реакция. Не каждый день приходится сидеть под дулом еврейского автомата.

Дежурный ответил:

– ПНУ слушает…

– Как здоровье Сергея Абрамыча?

– Сергей Абрамович идет на поправку – ответил дежурный. Его голос разносился в пустом помещении.

– С кем я говорю? – спросил Иванов.

– С дежурным помощником начальника учреждения.

– МВД?

– В широком смысле, да.

– Могу я доверять полковнику Кожемякину?

Центр замолчал: чужой проник в родную епархию.

– Кто вы? Как на меня вышли и что с Кожемякиным?

– Я местный опер.

Пальцы у Иванова перестали трястись.

– Звоню по его просьбе…

– Вы можете его пригласить?

Оперативник протянул мне трубку.

– Слушаю, Кожемякин…

– Приветствую тебя, полковник. Что известно ему о тебе?

– Только то, что я работник МВД. Ему можно доверять.

– Рад слышать, что ты жив. Но ты должен понимать, что у нас нет никакой уверенности… Возможно, ты у него под прицелом…

Спорить с Конторой не было смысла.

– Поэтому, ты не можешь на многое рассчитывать, – произнес дежурный.

– Нужно лишь подтверждение полномочий перед этим человеком. Записывайте адрес. Там имеется факс и дежурный человек.

Я продиктовал адрес местной администрации и фамилию руководителя, отметив, что в прошлом это был наш человек.

– Ждите…

Связь прервалась.

«Только бы не тянули с подтверждением, – думал я напряженно. – Им там хорошо в прохладных кабинетах – мухи не пристают…» Дежурный обладал большими полномочиями. Только бы не пошел по линии бесконечных согласований.

– Хочешь, расскажу всю правду, пока там соображают? – спросил я.

– Давай…

– Перед тобой действительно полковник. Можешь не сомневаться и не дрожать. Оружие для того, чтобы ты не натворил глупостей. – Я покосился на автомат. – Сфера моей деятельности, как и твоя, – сбор информации. Но здесь я оказался совсем не для этого…

Я замолчал, напряженно следя за фигурой Иванова. От оперативника можно ожидать чего угодно. Он поднял глаза и выжидающе, с любопытством, смотрел. Кажется, его заинтриговали мои слова.

– Я приехал к матери в отпуск, – продолжил я. – Однако я так соскучился по родной деревне, что сразу же отправился туда и жил там, на берегу, в палатке. Хотел всего лишь нестандартно провести отпуск. Рядом находилась еще одна палатка. В ней оказался некий физик с почтового ящика. Мы познакомились. У меня возникло чувство, что нового знакомого что-то тревожит. Он не был склонен к откровенности. Я не расспрашивал его, тем более что скоро собирался возвращаться к матери. Возможно, думал я, ему изменила жена – вот он и кинулся в тайгу без оглядки. Еще я подумал, что через некоторое время он все-таки поделится со мной своей тайной. Но я не дождался, потому что вскоре у подножия Иванушкиной горы остановился джип. Он еле пробрался сквозь заросли кустарника. Из него вышли двое с биноклем и принялись наблюдать за нами. Физик сразу забеспокоился и от волнения полез купаться – так его лихорадило. «У человека могли образоваться финансовые проблемы, – думал я, – вот и мечется как угорелый». Расстояние до джипа составляло около трехсот метров, а может и больше. Кругом были заросли кустарников, однако наблюдение было заметно. Наблюдатели, совершенно не скрываясь, продолжали смотреть в нашу сторону. Один из них все время говорил по сотовому телефону либо по рации. Издали было трудно определиться. Физик тем временем все еще находился в воде. И вдруг в воде возникла борьба. Физик испуганно вскрикнул и, взмахивая руками, стал вдруг погружаться. Он словно соскользнул на глубину по крутому дну. Через секунду на том месте расходились лишь круги на воде. Затем мелькнули зеленые ласты. С ножом в зубах я кинулся в воду и почти сразу же наткнулся на неизвестный скользкий предмет, наподобие бревна-топляка. Физика нигде не было. Нырять пришлось несколько раз, пока, наконец, я не увидел его лежащим на самом дне. Он был утоплен и потому не всплывал. Думаю, человека специально придержали под водой, чтобы легкие заполнились водой.

Иванов слушал, не проронив ни слова.

– Я вытащил его на берег и положил на песок. Кинулся делать искусственное дыхание. Изо рта пошла вода, но оживить организм не удалось: мне помешали два брата-акробата из джипа. Они метнулись в мою сторону на машине – в той стороне можно опуститься к воде и ехать песком. А еще через секунду меня повязала милиция.

– А дальше что?

– Дальше ты меня пришпилил наручниками к трубе отопления, и я решил убежать.

– Но для чего?

– Неужели не догадываешься? Ты считаешь, что мне позволили бы остаться в живых в областном изоляторе? Если так, то ты сильно заблуждаешься. Убийство физика повесили бы на покойного Кожемякина. Проще простого.

– А ласты? Ты же видел ласты. Следовало лишь об этом заявить, как после этого все бы пошло по-другому.

– Извини, но это бред сивой кобылы! С ластами никто не стал бы разбираться: человека взяли на месте преступления, поэтому какие могут быть речи по поводу мифических ласт…

Иванов не верил собственным ушам.

– И все-таки, что у вас с глазами?

– Вылиняли…

– Нет. Кроме смеха.

– Контактные очки из мягкой пластмассы. Для лета. Их иногда используют такие товарищи, как мы с тобой.

Он хлопнул себя по лбу и в первый раз улыбнулся. На ступеньках послышались чьи-то тяжелые шаги, затем блеснула лысина главы администрации. Я напрягся. Нелюбин впопыхах протянул мне руку, кивнул Иванову и сунул тому с рук на руки свернутую в рулон бумагу.

– Только что по факсу пришло. Напрямую. Минуя управление внутренних дел.

Иванов развернул бумагу и принялся читать, а прочитав, повторил вслух:

– Главе администрации Моряковского сельского округа Нелюбину Юрию Фроловичу. Главное управление стратегических исследований МВД Российской Федерации. Полномочия полковника милиции Кожемякина подтверждаем в полной мере. Просим оказывать означенному деятелю всяческое содействие, вплоть до предоставления статистических данных закрытого характера, а также оказания помощи собственными силами и средствами…

Я вытаращил глаза: вот это завернули. Умеют в Центре пудрить мозги.

Фролыч сидел напротив, гордо блестя вспотевшей лысиной. Именно к нему, бывшему начальнику отделения милиции, обратились из Москвы. Истинная причина была понятна только мне: Москва обрубила лишние звенья, лишив местное УВД возможности контроля. Молодцы!

– А что это за управление? – спросил Фролыч.

– Новое, – ответил я. – Вроде прежнего отдела борьбы с бандитизмом.

– Понятно, – сказал Фролыч и вытянул губы: ничего ему не понятно. Однако больше он ни о чем не спрашивал, продолжал блестеть лысиной и дергать бровями.

– В обстоятельствах, когда человек не виновен, можно ли его обвинять в побеге либо в преступлении против работников милиции, когда он, уходя от преследователей, превышает пределы необходимой обороны? – как бы между прочим спросил я.

– Вряд ли, – произнес Фролыч. – Это бывает довольно редко. В моей практике была лишь одна бытовуха, и та вся доказанная, без этих самых проблем. Как ни странно, мне попадались одни виноватые.

Он нервно цыкнул языком и вновь дернул бровями.

– Спасибо, Фролыч, что занес, – поблагодарил я ветерана. – Поздний час, а тебе бегать приходится…

– Сторожа благодарите. Это он позвонил и рассказал про бумагу. «Затрещала, говорит, и полезла из телефона».

– Но это еще не все, – сказал Иванов, косясь в мою сторону. – Надо нам обсудить кое-что… Петровна, у которой ночью сгорел дом, – мать его родная.

– Вот те раз! – Фролыч задрал брови. – Так ей же негде жить теперь. И что вы намерены делать?

– Ничего, – ответил я. – Ее отсюда трактором не вытащишь.

– Как это?

– Родные тополя милей московских улиц…

– Вот оно что…

Фролыч жевал губами.

– Выручай, администрация, – проговорил Иванов.

– Сковала по рукам и ногам, – прибавил я, – а у меня дел невпроворот. И ехать со мной не желает…

– Но я уже говорил ей. Пусть подойдет и сразу вселяется. Правда, там требуется ремонт… Как случилось-то хоть?

– Поджог. Спасло то, что она засыпает только под утро.

Иванов насупил брови.

– Приходил запрос из УВД о родителях Кожемякина, – проговорил он. – Я ответил, что людей с подобной фамилией у нас не значится. С бухты-барахты невозможно объединить две разные фамилии в одну семью. Возможно, ниточка тянется из вашей деревни.

Нелюбин елозил глазами по столешнице, и когда Иванов замолчал, вдруг заявил:

– Видели вчера вечером джип. По улицам, между прочим, кружился. Говорят, искали какого-то военного. Мальчишкой якобы знали его, но с тех пор не виделись, как тот убыл в военное училище. К мужикам пьяным липли, а одного с собой увезли.

Иванов настороженно спросил:

– Где же он теперь, тот мужик?

– Не пришел, говорят, до сих пор. В ограде, говорят, работает. При больнице…

– Это может быть только Чачин, – догадался я. – Надо съездить к нему…

Пока мы ехали к дому Чачина, пришлось рассказать Иванову, кто такой был для меня Чачин. Оперативник выслушал меня, не перебивая, затем вдруг сказал, что знает его, но совершенно с другой стороны. Друг детства любитель был заложить за воротник, а также и утащить, что плохо лежит.

– И это несмотря на то, что человек в недалеком прошлом ходил командиром на плавучей рембазе, – говорил Иванов. – Скурвился в одночасье. Спился и потерял элементарную человеческую совесть. Если застанем его в живых, имейте ввиду, что пожар, очень может быть, произошел не без его участия.

Слова оперативного уполномоченного больно ударили: друг детства – предатель. Но я молчал.

– Не могу утверждать, что это именно его рук дело, но с его участием, – подтвердил Нелюбин.

Чачин вместе с матерью жил за парком на улице Некрасова. Вскоре, свернув с Иштанской улицы, мы остановились перед его домом.

Ворота изнутри оказались запертыми. На стук никто не выходил. Однако я был настойчив и продолжал в них настукивать. То кулаком, то, развернувшись к улице, ногой. У соседей с перепугу надрывались лаем собаки. Неужели можно спать дома и не слышать весь этот стук? Нельзя такой шум не слышать. Значит, он слышит, но не хочет открывать. С похмелья у обычного человека болит голова, он никого не желает видеть. Такое возможно, если с похмелья страдает трезвенник, а если это закоренелый алкаш? Станет алкоголик, лежа на диване, испытывать собственное терпение? Сидеть взаперти – это чересчур и даже слишком, когда снаружи стучат друзья-товарищи, у которых за пазухой, может, притаилась «литра или две». Он откроет, чтобы убедиться. Тем паче, что граненый стакан в доме и головка лука всегда найдутся…

Этот не открывал. Так поступают лишь те, кто знает свою вину, кому надо отсидеться до лучших времен. Еще так поступают покойники.

Открыв дверцу в палисадник, я вошел внутрь и прильнул к стеклу, стараясь рассмотреть изнутри помещение. Иванов обогнал меня и смотрел в окно спереди.

– Ну вот что лазят, а?! – донесся раздраженный женский голос за стеклом. – Лег человек отдохнуть, так ведь нет! Нету ему нигде покою! Чо надо-то?!

Женщина спрашивала у Иванова, решив, как видно, пойти ва-банк. Она никому не откроет, потому что это ее дом. Я подошел к Иванову и увидел за тюлевой занавеской тетку Катерину.

– Свои это, тетя Катя, – крикнул я. – Помнишь меня? Я Толя Кожемякин.

Сняв фуражку и отойдя на шаг от окна, я выпрямился в полный рост.

– Нечего! Нечего тут лазить! Идите своей дорогой, куда пошли! Ишь! Ходят тут, кто попало! Говорю: забей калитку, так нет. Вон же лазиют все подряд…

Она никого не хотела знать. Обычно так себя ведут после тщательного инструктажа.

– Лешка! – крикнул Иванов. – Вон же ты лежишь за печкой – ноги торчат. Вставай, поговорить надо…

Я подошел и тоже заметил в глубине комнаты ступни, лежащие на кровати. Вот одна нога, нехотя шевельнувшись, почесала другую и опустилась к полу. Чачин приподнялся, сел в кровати и, сидя, принялся смотреть в окно, словно впервые его видел. Затем встал и, тряся косматой головой, двинулся к нам.

Тетка Катерина сразу умолкла: ее миссия на этом окончилась. Чачин, приветствуя нас, поднял руку, зевнул и направился к двери – открывать запоры. Ничего странного, вполне понятная ситуация. Человек перебрал и никого не хотел видеть.

– Ты же уехал вчера, – подал он руку, дыхнув перегаром.

– А теперь опять приехал. Ты нам нужен.

– Зачем?

Вопрос озадачил. Еще вчера он горячо вспоминал, как мы дружно жили и дружно росли. Теперь Чачин вдруг охладел. С чего бы это? Наверное, с похмелья. Тоже бывает, так что не следует обижаться.

– Ты ничего не слышал? – спросил я.

Тот отрицательно качнул головой, напряженно икнув.

– Говорят, вчера на джипе кого-то катали… Правда, что ли?

Чачин кивнул: довезли до дома. Хорошие мужики попались – не то ночевал бы где-нибудь в канаве.

– Ты же не один был, когда меня в город провожали…

Чачин задумался, скребя в волосах. Действительно, было такое дело. Надо же так случиться, даже забыл о них. Он тряхнул головой, выпустив очередную порцию ядовитого воздуха. Стоял и молчал. Что с пьяного взять, тем более что это было вчера, а не сегодня.

– Дом, Алешенька, сожгли у меня, – сказал я как можно спокойнее, не спуская глаз с друга. – Одни головешки остались.

– Сожгли?…

Чачин, похоже, не особо-то удивился. Впрочем, это могло быть не так. Хуже нет, когда домыслы занимают место доказательств.

– Говорят, тебя расспрашивали вчера обо мне, – продолжал я.

Чачин смотрел отсутствующим взглядом то в пол, то мне в грудь, судорожно скреб в голове. Сколько человеку нужно выпить, чтобы так отравить себя?

– Спрашивали или нет? – пришлось повторить еще раз.

– Вроде нет. А может, спрашивали… – отвечал тот, зевая.

Он сложил губы скобой, наклонив голову на бок. Откуда человеку знать про вчерашний день.

– Вот даже как?! – удивился я. – Ну хорошо… Иди, отдыхай…

Я развернулся и шагнул к машине, оставив Чачина одного зевать у ворот.

Остальные друзья, Федин и Михеичев, жили на краю поселка, в районе двухэтажных брусчатых домов под названием «Шанхай». Мы подъехали туда, Иванов вызвал их из дома на улицу и, когда все уселись в машине, я подступил к ним с расспросами.

Мужики сидели, нахохлившись. Они оказались в курсе событий. Утром быстро прошла молва, что Петровна чуть сама не сгорела. Конечно, несчастье, горе. Что и говорить. Никому не приведись: вор стены оставляет, а пожар… Все сгорело. Они в стороне стоять не будут, помогут – силой и техникой, какая найдется. Странно, однако, что Чачин какой-то неадекватный… Выходит, вчера добавил и теперь в себя не придет. Мужики в джипе? Хрен их знает, кто они такие. Остановились и давай расспрашивать о каком-то военном. Самым знающим оказался Чачин, потому и оказался в машину. Он махнул рукой на прощанье, паразит. Пришли вместе, а его, как царя, на джипе повезли. Фамилию военного не называли. Сказали, что полковник…

Друзья перебирали версии случившегося. Учитывая, что дверь дома подперли снаружи, получалось, что кто-то пошел на заведомое убийство. Однозначно, это не житель поселка, потому что сгореть мог весь поселок, а вместе с ним и дом поджигателя. Это кто-то со стороны.

– Ты, Анатолий, плохо о нас не думай, – уверяли друзья. – Мы тебе не враги и матери твоей поможем, даже если ты скоро опять уедешь…

– Мы ей квартиру выделим, – оживился Нелюбин. – Она у нас, как ни говори, а ветеран труда все-таки.

– На счет Чачина тоже не думай, – сказал Михеичев. – Это у него от пьянки заклинило. Он же того. С головой не дружит в последнее время…

Друзья вылезли из машины и пошли по домам в разные стороны – каждый к своему брусчатому «гнезду».

Они ушли, еще раз заверив, что Чачин не опасен. Беседа многое прояснила. Итак, двое в джипе – не миф. Они действительно интересовались неким полковником. Федин и Михеичев даже пытались описать их приметы. По описаниям, двое из внедорожника похожи на людей, которые свидетельствовали против меня по убийству физика. Они это были. Кроме них, некому интересоваться моей персоной. И если после этого запылал дом моей матушки, так это еще одно подтверждение, что интересовались именно мной. Возможно, им стал известен мой точный адрес. Они были уверены: полковник живет у матери и будет ночевать дома. Кому нужна одинокая безобидная старушка? Не может быть, чтобы пожар возник по неосторожности. Мать не спала. Она, слава богу, в своем уме…

Подъехав к зданию администрации, я остановился: Нелюбин выбрался из машины, решив навестить сторожа. Сумерки сгущались. У милицейского пункта я высадил Иванова.

– Если что, я буду внутри, а этих, – он указал на дверь, – я отпущу домой. Какая может быть операция, когда убийцы генерала давно известны. Постучишь – я открою…

– Хорошо, – согласился я, – постучу по мобильнику. Но ты тоже имей в виду: я буду у тетки Матрены. На соседней улице. Как раз за нашими огородами.

Я назвал адрес. Оперативник махнул рукой и скрылся в подъезде…

Тетка Матрена с матерью сидели на лавочке возле заросшего декоративной ромашкой палисадника. В старом ведре курился дымком сухой навоз, разгоняя комаров. Заметив машину, они вскочили.

– Где тебя носит…

– Мне бы машину поставить…

Не успел я загнать машину, как в проеме ворот увидел фигуру Чачина. Его словно подменили. Откуда только бодрость у пьяниц берется. Успел, как видно, к ночи слегка отойти – и в путь.

– Здорово, братан! – сказал он фамильярно.

Мы никогда раньше не обращались с такими словами друг к другу. Я заглушил мотор и затворил ворота. Мать с теткой ушли в дом. Чачин вынул из-за пазухи плоскую бутыль виски и пакет с закуской. Из пакета торчали куски хлеба и рыбьи хвосты.

– Горячего копчения… По дороге купил, – торопился он. – Я чо думаю. Ты опять уедешь, и мы не посидим…

Удивлению моему не было предела. Кажется, до него так и не дошло, что у меня сгорел дом, но он вдруг сказал: – Пожары у многих бывают. Как-нибудь отстроитесь… Все-таки ты полковник. Поможешь матери и деньгами, и всем остальным…

Я сидел на скамье, наблюдая за движением его пальцев. Они тряслись. Он наливал жидкость, поднимая стакан к свету из окон. Мы чокнулись. Он поднес стопку к губам и закатил глаза. Я проделал то же самое, незаметно выплеснув спиртное в траву. Копченые ельчики оказались в пору.

Чачин продолжал наливать. Мы чокались. Все остальное продолжалось в том же духе, пока я не почувствовал, что должен опьянеть. И я «опьянел». Крепкое виски оказалось у товарища, но почему-то он трезвее, а я нет. Откуда взялось виски у безработного? Но лучше об этом не спрашивать. Пусть сам расскажет, если захочет.

Бутылка закончилась, и Чачин почему-то вдруг запросился домой. От Небережной улицы до Некрасова ему топать минут сорок. По дороге без освещения. Смелый пошел народ.

– Провожу! – твердо решил я, поднимаясь на шатких ногах.

– Куда тебе, Толя, – остановил он меня.

– Молчать! – дурачился я. – С кем споришь!.. Я могу даже машину вести с завязанными глазами…

Мне вдруг вспомнилось, что я мент и могу качать здесь права. Только это должно было заставить Чачина согласиться на проводы – темным парком, среди корабельных сосен, где можно остаться без каблуков на выступающих из земли корневищах.

– Но ты не дойдешь назад, – бормотал он. – А у меня спать там негде. Даешь слово, что вернешься?

– Даю, – соглашался я и тут же спрашивал: – А тебе для чего мое согласие? Ты не веришь мне, Лешка?

– Мать твоя будет потом ругаться. Переживать будет…

– Не будет. Я вернусь… Она у меня с пониманием!

И вот мы бредем, качаясь, среди деревьев. Какие, однако, твердые корни у сосен. Казенные подошвы того и гляди отлетят.

Выйдя из парка, мы поднялись по Иштанской улице. Маневрируя между свежими коровьими лепешками на белесом песке, прошли мимо магазина с темными окнами и остановились на перекрестке.

– Ты, давай иди! – учил меня Чачин. – Но только чтобы до дому и нигде не свались. Кажется, в сон тебя клонит.

– Нет! Не клонит! – выпячивал я грудь.

– А я пошел. Иди…

– Нет, провожу… – куражился я. – До дома. Повернем сейчас, и я дальше так и пойду по вашей улице. Понял? А потом сверну к парку. Понял?

Мы простились в ворот его дома, словно уезжая в разные края. Он эмигрировал на Запад, я – на Восток…

– Давай, Толя, иди…

Он вильнул было за дверь, но я продолжал стоять: не стая волков гонится за нами. Можно и подождать. Он с нетерпением взглянул на часы.

– Мне пора, – великодушно согласился я.

– Иди, я посмотрю, как ты пошел…

– Так и пойду…

Я развернулся и, махнув на прощание рукой, зашагал бодрой походкой прочь.

Через секунду я услышал, как позади закрылись ворота. Я обернулся: на крыльце никого не было. Мне оставалось лишь прыгнуть к забору, чтобы не было видно из окон. От забора – назад, к воротам. Здесь я прислушался: во дворе слышалось журчание. Обоссался наш Чачин – вот и торопился, задрав хвост, домой. Но это он мог и по дороге где-нибудь сделать.

Чачин в дом почему-то не торопился.

Из глубины двора вдруг послышался голос: Чачин с кем-то разговаривал. Он говорил, но ему почему-то никто не отвечал, и Чачин замолчал.

– Алло! – послышалось отчетливее, и вновь наступила тишина.

Дружок мой говорил по телефону, хотя я точно знал, что у него нет мобильника. Оказывается, у него в доме телефон. Они теперь у многих стоят после ввода в действие радиорелейной станции. Но не во дворе же у него стоит аппарат. Да и провод телефонный к дому не подходит. Его нельзя не заметить.

Чачин молчал.

– Алё, – вновь услышал я над самым ухом. Чачин бродил по двору с сотовым телефоном. Неплох гусь… – Это я, Лешка из Моряковки. Вы мне дали телефон, чтобы я позвонил! Ну, вот… В общем, я ему сегодня подсыпал, и он будет спать теперь мертвым сном. Точно. Абсолютно. Еле ходит наш генерал… Ну, полковник. Я сразу понял вчера, про кого речь. У нас один только был в деревне из военных. Он самый и есть… Хорошо… Понял… Спасибо…

Справа скрипнула дверь и раздался раздраженный женский голос:

– Лешка, Лешка-а! Эх! Отвернет он тебе голову, как гусю. Вот посмотришь, отвернет. Доиграешься ты с огнем. Думаешь, я не слышала, как ты сейчас говорил? И телефон тебе сунули, чтобы звонить. Зачем ты связался?

– Молчи, мама! Ты не знаешь. Он всю жизнь меня обыгрывал. Он полковник, а я кто?

– Не пил ба-а! – прокричала визгливо тетка Катерина. – Не порол ба-а! И жизнь была ба-а! А так ты себе зарабо-о-ташь! И меня боля не проси, чтобы прятала под подол!.. Сам думай теперь!.. Уйду завтра к Тамаре, а ты живи здесь, как хочешь!

Раздался громкий сигнал мобильника.

– Да! – крикнул расстроено Чачин. – Да! На улице Набережной, дом номер восемь! Там у них номер висит на углу, а машина стоит у него во дворе! Именно! И заперся изнутри! – И к матери: – Оставь ты меня в покое! Без тебя знаю, что мне делать и чем заниматься, училка проклятая…

Скандал набирал обороты; в любой момент из ворот мог выскочить Чачин либо его мамаша. Я быстро отошел вдоль забора в глубь улицы, часто оглядываясь, не отворились ли ворота.

«Чачин. Милый мой дружочек. Да ты, оказывается, подколодный змей. Тебя в чащобе лесной не видно было, но ты там всегда был. Ты все время там лежал под упавшим деревом и только ждал, чтобы насмерть укусить… Ты уже меня тяпнул своим кривым ядовитым зубом… Я тебе его выбью вместе челюстью и остатками мозга. Он тебе все равно теперь не нужен…»

На всех прах я пролетел парком, держа палец на спусковом крючке. «ТТ» лежал в кармане с передернутым затвором. Нужно лишь снять с предохранителя – и заказывай отпевание. Дорогой никто не встретился: у народа здесь давно отпала мода слоняться темными улицами. В парке не горело ни одной лампочки. Окна сельской администрации (бывший поссовет) были также темны. За окнами милицейского пункта стояла все та же кромешная тьма. Не стоит беспокоить Иванова по пустякам. В любом случае происшествие касается только меня – мне и разбираться. Пусть отдыхает Иванов. Потом расскажу ему об услышанном. Чачин – сука, предатель…

На стук в дверь открыла тетка Матрена. Она заметно нервничала: никому не понравится скакать с кровати в первом часу ночи, в то время как по всей округе рыщут шайки головорезов. Ведь подперли же Аннушку…

Ничего. Пусть не ругается. Кожемякин ляжет спать во дворе, в машине, чтобы им обеим было спокойнее. Так и договорились.

Дверь передо мной закрылась. Я остался один. Сон не шел в голову: днем выспался, еще в городе. Не до сна, если на твоих глазах передают секретные депеши. В городе, возможно, уже снаряжается бригада. В запасе оставалось не так много времени: с учетом расстояния до города гости должны пожаловать примерно через час, максимум – полтора, потому что завтра, они догадываются, объект может вновь исчезнуть – ищи ветра в поле. Их «дятел» сделал «наколку» – значит, надо спешить. И уже летят вольные каменщики, собранные по тревоге, на ловлю зверя. Это им даже нравится, поскольку они – команда, где действуют законы, построенные на крови…

В контейнере томилась от бездействия портативная снайперская винтовка, совмещаемая с прибором ночного видения. Оставалось надеяться, что и винтовка, и прицел, и прибор пристреляны на стенде: лишние выстрелы здесь никому не нужны.

Я открыл контейнер и, отодвинув одну из вертикальных полок, принялся вынимать из плотных гнезд узлы оружия. Несколько движений, и винтовка собрана: ствол, приклад, затвор, магазин с длинными патронами. Прицел с оптикой и прибором и, наконец, мощный, похожий на огрызок трубы, глушитель. Приличная получилась дубинка. Ею издали хлестать сподручнее. Во дворе она неудобна. Здесь хорош был бы «ТТ» с глушителем, а также «узи», переведенный на стрельбу одиночными, и тоже с глушителем, чтобы не пугать старух.

Я вышел в огород. Темная безлунная ночь овладела округой. Солнце взойдет в пять часов, а до этого будет долго лежать над лесом заря вполнакала. Совсем недавно здесь стояли белые ночи. Теперь они прошли.

На соседней улице, за двумя огородами, сиротливо белела высокая печь сгоревшего материнского дома. Там же, в стороне от пожарища, темнела баня – пожарным удалось ее отстоять.

Мундир поблескивал пуговицами, поэтому пришлось переодеваться. В тонком спортивном костюме, сетке от комаров и черной куртке я вновь вышел в огород. Надо было закрыть ворота, чтобы никто из посторонних не мог проникнуть внутрь. Вдруг я усну. Возвратившись, я запер огородные ворота изнутри на задвижку. На поленице лежала деревянная лестница. Поставив ее к стене летнего домика, я поднялся на крышу, отошел по ее отлогой поверхности к краю. До земли оставалось не более двух метров, однако прыгать не стал. Ни к чему нам эта эквилибристика. Сложил оружие у края и опустился вниз на вытянутых руках. Затем снял с крыши оружие.

Густым малинником двинулся вдоль городьбы к своему огороду, перешагнул через трухлявые жерди и двинулся дальше. Пожарище. Запах горелого дерева. К нему не примешивался запах горелой человечины. Это радовало меня безмерно. Мать была жива. Был жив ее пес Тузик женского пола. Другой скотины она по старости лет не держала.

– Мяу, – раздалось со стороны бани.

– Люська, – зашептал я, подойдя ближе. – Кис, кис, кис…

Животное ткнулось шершавой мордочкой в ноги. Я наклонился и погладил кошку. Непривычно твердая шерсть цеплялась за пальцы.

– Обгорела ты, Люська… Иди ко мне.

– Мяу…

В бане пахло вениками и мылом. Недавно я здесь парился. Дом тетки Матрены едва виднелся из-за малинника. Плохая позиция для обороны. Зато на стене в предбаннике висели нетронутыми материн халат, полотенце, старая фуфайка и клеенка. Я собрал весь этот скарб и, забравшись наверх, под крышу, принялся «вить» гнездо: расстелил клеенку, халат и свернутую валиком фуфайку. Полотенце положил рядом – на случай, если окончательно доймут комары.

Кошка жалобно мяукнула внизу. Пришлось спускаться за ней: не даст покоя и будет стоять над душой. Наконец я улегся. Люська терлась о мою голову, мурлыча. «Люська, – подумал я горестно, – тебе и заботы нет, что у хозяйки дом сгорел…» Люська взглянула на меня маслянистыми темными глазами и отвернулась. Свернувшись в комок, она умиротворенно пела, впуская когти передних лап в хозяйкин халат.

Положив винтовку на фуфайку, я стал разглядывать окрестности в прицел: Матренин дом, соседские дома, часть улицы, столбы, черемуху по углам, – все видно как на ладони. Ничто не напоминает о присутствии вблизи хоть какой-нибудь живности. Все тихо и спокойно. Даже собаки не лают.

Часы показывали третий час. Наступало время убийств, краж и поджогов. Человек ничего не слышит, окончательно разомлев к утру в любимой постели. Преступный элемент помнит об этом с давних времен, передавая из поколения в поколение накопленный опыт.

Я продолжал наблюдать за Матрениным домом, изредка припадая к оптике. Глаза надо беречь от усталости, иначе может померещиться что угодно. Я их не напрягал: собаки все равно залают, почуяв чужого. Однако на меня они тоже почему-то не лаяли, хотя вокруг, чуть не в каждом дворе, сидят на привязи и бегают на воле не одна пара.

Прошел еще час. Веки начинали слипаться. Нет ничего страшнее, чем спать под шорох спичек в чужих руках. Огромным усилием воли я размыкал глаза и осматривался. Однако вскоре опять просыпался, пугаясь от мысли, что вновь дремал – с открытыми глазами. Дремать нельзя, потому что на рассвете надо незаметно сняться и уйти. Никем не замеченным… Никем не…

Зуммер мобильника мгновенно вывел из оцепенения. Он словно удар весла по мокрой заднице. Я забыл его отключить, и теперь он гудел на всю округу. Около теткиного дома было по-прежнему пусто. Палец быстро нажал нужную кнопку.

– Спишь? – услышал я женский голос. Какая-то дура ошиблась номером и могла испортить всю кашу. Палец быстро отключил абонента, однако через секунду вызов повторился.

– Спать, между прочим, вредно, когда ты в гнезде кукушки.

«Видит она меня, что ли?» – содрогнулся я, шаря глазами по кустам.

– Не верти башкой, – тихо сказала она. – Тебя заметно.

– Кто ты?

– Я твой напарник…

– Но его убили…

– Потом расскажу. Выйду к тебе по прямой от перекрестка. Оглянись назад и посмотри. Видишь меня?

За столбом посредине улицы мутнела в темноте чья-то фигура. Фигура едва заметно махнула мне рукой.

– Вижу, – подтвердил я. – Но я не знаю тебя и не могу тебе верить, тетка?

– Верить ты не можешь, а вот надеяться просто обязан. Тебе привет от полковника Перельмана.

– Старик еще жив?

– Он так жив, как дай бог каждому. Борьба с послевоенным национализмом пошла ему на пользу…

– Иди, – милостиво согласился я, – но не делай быстрых движений, Маруся.

– Меня зовут Надеждой.

– Наденька? Это хорошо. Иди ко мне, Надя. Если тебя не купили, будешь жить и размножаться.

– Не груби женщине, Толя…

Сердце у меня трепетало: оказывается, меня даже знают по имени. Я лежал как на ладони. С помощью простенького гранатомета наблюдательный пункт превратится в щепки.

От столба отделилась фигура стройной женщины. На ней был брючной костюм. Скорее всего, это была одежда спецназовца. Оптика сильно приближала. Фигура казалась стоящей рядом, освещенная со всех сторон необычайно ярким лунным светом. Перекрестье прицела упиралось в середину лба. Если слегка нажать на спусковой крючок, то на лбу должно засветиться красное лазерное пятнышко. Я так и сделал. Женщина погрозила издали пальцем, и я убрал фалангу с крючка. Жизнь у человека одна. Нельзя ею рисковать, даже если это чужая жизнь. Рискуйте собственной. Ставьте ее на карту или продавайте за понюх табака.

Она остановилась у обгоревшего тополя. Возможно, она лишь наводчица, корректировщик. Она хитра: шаг в сторону, и пуля будет для нее не страшна за громадным и сырым стволом. В нем застрянет и не такая болванка.

– Еле тебя нашла, – щебетала дама. – Неделю кручусь, и все без толку, пока случай не помог. – Она указала рукой на головни…

– Где ты остановилась?

– У местного попа…

Я замер, прислушиваясь: за бугром, на соседней улице, двигался автомобиль. Электрический свет прыгал по огородам. Напарница быстро приблизилась и уже ухватилась за край сруба. Я не шевельнул пальцем. Через секунду она улеглась рядом, дыша мне в грудь. В руках у нее был израильский автомат.

Сеанс телефонной связи закончился, мы спрятали мобильники. Кошка недовольно открыла глаза. Я сгреб ее за шиворот и посадил у карниза.

Автомашина приближалась. Вот она выехала и остановилась на бугре, сразу потушив фары. Это был джип, внедорожник.

Напарница замерла. Почему-то я уже верил ей. Выходит, моя беготня по вагонам и все остальное – мартышкин труд. На кого же тогда я в вагоне наткнулся?

– Кстати, цела ли моя косметичка? – зашептала соседка, касаясь моих колен упругими бедрами. Господи, в такой момент ее интересовала пустяковая вещь.

– Цела, – пробурчал я недовольно, косясь в прицел.

Господа на бугре между тем, опустив стекло, нехотя жестикулировали в салоне. Пассажир показал в мою сторону пальцем, и водитель в ответ кивнул. Затем стекло поднялось до конца, оба субъекта вышли из машины, после чего громко квакнула сигнализация. Оба субъекта уверенно двигались в нашу сторону. Возле пожарища они остановились, затем, лавируя между обугленными досками и бревнами, приблизились к огороду.

– Приятно? – спросил один. – Смотреть на дело рук своих?

Наверно, он любил эту фразу и казался себе суперменом.

– Если честно, то не очень… – ответил другой.

– Идешь туда. Закладываешь термичку сроком на пять минут, подпираешь двери и возвращаешься. Короче, делаешь все так же, как и в прошлый раз. Усек?

– Скоро здесь не останется домов, – недовольно проговорил другой.

– Не твое дело. Термички должны быть расположены по всему периметру. На этот раз мы с ним покончим. Шеф будет доволен…

– Кто он? Можешь ты наконец сказать?

– Политик – вот кто. Иди и сделай для него это, чтобы не пришлось переделывать в третий раз. Скоро рассвет, а нам еще надо успеть вернуться.

Распоряжался старший по возрасту. Молодому приходилось исполнять чужие прихоти. Он ничего уже не мог поделать. Он подписался на облигацию займа, и жизнь у него после этого стала как сплошной заём. В руках он нес темную сумку с широкими ремнями.

Его покровитель остался на месте, тыча кнопки мобильника.

– Все нормально, – наконец произнес он, глядя в мою сторону. – Стоим на месте. Молодой пошел и сейчас повторит задание. Он исправит ошибку, Политик. Я лично контролирую.

До меня дошло: в огороде стоял не рядовой бандюган. Первым на мушку следовало брать именно его. Я показал в его сторону пальцем и ткнул в грудь даме. Та согласно кивнула и прицелилась из «узи». Шума будет много. Я положил ей руку на прицельную рамку, затем поднес палец к своим губам. Она опять кивнула. Выстрел из винтовки оказался беззвучным и почти без отдачи. Тупой кусок металла, безжалостно проскочив сквозь упрямый мозг, вошел в землю в чужом огороде. Руководитель операции, недавно говоривший по телефону, упал навзничь в крапиву. У него мелко тряслись ноги. Через секунду он затих.

Мы развернулись в другую сторону: фигура «брандмейстера» замерла в картофельной ботве у противоположной изгороди. Сейчас он перешагнет жерди и через минуту будет у цели. Дом тетки Матрены запылает, как свечка. Я коротко прицелился и положил любителя острых ощущений в картофельную ботву. Он и осознать не успел, что убит.

Поначалу я не думал его убивать, собираясь расспросить о людях, пославших его. Но его шеф проболтался раньше времени.

У меня слегка дрожали колени.

– Что с тобой, полковник? – прошептала напарница.

– Я впервые убил человека…

– Двоих…

– Я всю жизнь собирал информацию…

– Может, ты заплачешь? – проговорила она. – Это же мафия, Толик. Наркокартель, а ты кукситься вздумал.

– Откуда тебе известно?

– Я же не вчера сюда приехала…

Она не переживала о случившемся. Лежала спокойно, сосредоточенно глядя на восток. На горизонте, под бесконечной темной полосой, моргал крошечными огнями далекий город. Вероятно, напарницу можно было обнять за плечи, талию или чуть ниже, но я воздержался. Вдруг она неправильно поймет.

– Пора, – встрепенулся я. – До утра осталось совсем ничего. Надо избавиться от трупов.

Она согласилась одними глазами, мигнув обоими враз. Мы опустились вниз. Я подошел к убитому, нагнулся и обшарил карманы. Вынул ключи зажигания. В нагрудном кармане лежал тяжелый «магнум» – револьвер с длинным стволом пятидесятого калибра. Их совсем недавно стали выпускают в штатах – по тысяче баксов за штуку…

Рискуя провалиться в подполье сквозь обгоревшие половицы, мы вышли с пожарища на улицу. С ключами в руках я подошел к машине, сел в нее и запустил двигатель. Спустившись с пригорка, остановился возле поваленного забора, открыл заднюю дверь.

Вдвоем мы подошли к первому и, ухватившись за конечности, подтащили к машине и кинули в багажное отделении. Кинули – слишком громко сказано. Труп оказался невыразимо тяжел. Не дамское дело – покойников таскать, но женщина молчала. За вторым я отправился один. Взвалил на плечи труп и, спотыкаясь в ботве, двинулся назад. Превосходная позиция для стрельбы по мне. Меня же потом и обвинят в убийстве, коли пытался скрыть следы преступления. Наверняка на моей одежде обнаружат кровь. Тем не менее, напарница стояла около машины, ни малейшим движением не высказывая намерений сдвинуться хотя бы с места. Ей это было не нужно.

Покойник брякнулся рядом с приятелем. Машина дернулась и пошла, набирая скорость. Дама управляла машиной, я подсказывал, куда ехать.

Мы выехали за поселок и летели теперь вдоль речной гавани. Почти весь флот находился в плавании. Следовало удалиться подальше от Затона, однако на излучине оказался земснаряд. Утопить внедорожник не удастся. Мы развернулись, полетели поселком в обратную сторону и вскоре въехали в лес.

Напарница проворно выбралась из машины, достала из сумки убитого термические шашки и принялась разбрасывать по разным углам салона. Одну из них она расположила в горловине топливного бака, предварительно выставив на таймере самое короткое время. Этого хватит, чтобы скрыться в лесу. Шашка загорится и подорвет собой топливный бак. Мы ничего не взяли с собой из машины. Улики нам ни к чему. Все их оружие вместе с патронами осталось внутри салона.

Безжалостное устройство быстро отмеривало время. Мы торопились, чтобы не быть замеченными рядом с машиной, с каждой минутой удаляясь в лес. Вскоре раздался слабый взрыв, потом стали вразнобой стрелять от жары патроны…

Минут сорок ушло на возвращение к дому тетки Матрены. Напарница осталась на улице, у ворот, а я, перебравшись через забор, поднялся вначале на сарай, потом опустился по лестнице во двор и лишь после этого открыл изнутри ворота.

«UAZ Hunter» стоял на месте. Темнота сгущалась с каждой минутой, горизонт теперь не был виден. Казалось, что темноту можно пощупать руками.

Закрыв ворота, мы сели в машину. Не успели мы опустить спинки сидений, как с неба упали первые капли дождя и раздался оглушительный гром. Наконец-то! Жара спадет, и природе станет легче. А еще говорят, что бога нет. Плюньте тому в глаза, кто это придумал: я молил о дожде, и он уже набирал силу. Слава богу, следы будут смыты.

Я снял с себя трико и, открыв огородную дверь, отправился прежним путем в баню. Она у матери с теткой была одна на двоих. Сунул одежду в печь, облил керосином из лампы и поджег. Пусть горит. На помощнице следов быть не должно, она бралась руками лишь за ноги трупов.

Дождавшись, когда сгорит одежда, я пошел назад. Дождь хлестал как из ведра. Я подставлял лицо невидимому небу и наслаждался. Едва ли после подобного натиска влаги что-нибудь останется. Всё уйдет в землю.

Возвратившись, я надел на себя форменные брюки и рубаху. Напарница поджидала, сидя в машине и выставив из салона руки. Кажется, она тоже их умывала. Мы расстелили теткино ватное одеяло и улеглись, не снимая одежды.

Глава 14

– Кто-то у нас все-таки появился! Кто-то завелся! – орал, мотаясь по кабинету, Безгодов. – Не может такого быть, чтобы в одном месте пукнули, а в другом просто так отдалось. Стучит где-то дятел… Обстрогать ему клюв!.. И на кого! На меня! На губернатора области, где Европа с Англией умещаются!

Губернатор, конечно, по привычке прибавил. Упомянутые территории едва ли уместились бы на вверенной ему территории, но вот Франция с Люксембургом – точно.

– Все равно найду гада! Тогда ему несдобровать! Распну!

Губернатор не стеснялся в выражениях – рядом сидели дорогие его сердцу «скоморохи». Их недавно так окрестил Рябоконь. «Скоморохи» супились, было не до смеха. Система в одночасье грозила рухнуть. Взять хотя бы газетное сообщение, прочитав которое, принялся бегать и не может остановиться глава кабинета – уши навострил, искры мечет, глазами до нутра пробирает. Готов каждого заподозрить, даже партнеров по бизнесу, друзей. Будешь носиться, когда о тебе пишут пес знает что.

Написали чуть не во всех газетах одно и то же: «К губернаторской теще повадился лазать в огород леший. Выйдет лесной житель из кедрача и – прыг через забор на дачу. Все банки ржавые собрал по округе и губернатору в огород притащил. Это он намеки дает, чтобы порядок в лесу навели и впредь не пакостили. Очень может быть, что кто-то из «зеленых» шибанулся на почве охраны природы и теперь не может остановиться – в лес двинул…»

И так далее, и всё в том же духе. Когда такое было, чтобы о первых лицах губернии писали гадости? Да никогда! Даже эта, «Плесень» называется, и та! Писала бы себе о тусовках молодежных и тихо радовалась… Остальные тоже отметились, включая «Предместье». Эти господа поместили аналитическую записку. Один ученый из Академгородка, профессор на закате лет, пришел вдруг к выводу, что особи, наподобие леших, русалок, водяных и прочей живности, в наших лесах водились всегда – в них надо только верить, и они явятся людям. Вот гад! Дачу после этого хоть продавай: в деревню наряжается отряд «зеленых» студентов-экологов из местного университета – для изучения феномена и, если потребуется, для очистки прилегающей территории. Об этом бизнесмены только и мечтали: все их планы будут нарушены. Надо бы «зеленых» опередить, послать туда бригаду каких-нибудь дураков. Бродяг, например, из приемника-распределителя. Пусть там приберутся до приезда студентов, дабы те, не мешкая, убирались восвояси. На долгое время ученых людей все равно не хватит: гнус лесной обычно не располагает к философии…

– Звони своему менту. Пусть дает бродяг – и вперед с песней, – проговорил Рябоконь, оскалив лошадиные зубы.

Безгодов покосился в его сторону и ничего не сказал, хватаясь за телефонную трубку.

– Алло! Я чо хотел тебе сказать, – не здороваясь, начал губернатор, – давай своих бродяг – и прямиком в Иштан. Нечего им государственный хлеб зря лопать! Надо пользу обществу приносить! Пусть там в лесу, за огородами, приберутся… Проверяете? Знаю! Никуда не разбегутся! Рецидивисты… Убийцы… Скрываются от правосудия… Все равно вы их через месяц всех выпустите… А ты бы как хотел! Мне самому туда, что ли, отправляться?! Ну, ясно! Этих-то ты не бери! Зачем! Не мне тебя учить! Отправляйся… Чтобы прямо сегодня до стеклышка вдоль заборов подобрали. Пару автобусов тебе Рябоконь подгонит – на Опытное поле, к приемнику… И термоса с пищей. Действительно, кормить-то чем-то надо прощелыг…

Рябоконь больше не улыбался. У него отвисла челюсть, с какой стати он должен кормить бродяг? И где он выкопает автобусы, у него же не автопарк?!

– А ты бы как хотел! – повторил Безгодов любимую фразу. – Найми, но транспорт предоставь. Учить тебя, что ли? Давай, шевелись. Каждый должен лить воду на общее колесо.

Рябоконь нехотя вынул из кармана мобильный телефон и, глядя уничтожающим взглядом на кнопки, принялся тыкать в них толстым пальцем.

– Телефон же есть, – двинул к нему по столу настольный аппарат Безгодов, но тот лишь отвернулся.

– Серый, это я. Ну. Выручай. Потом рассчитаемся, брат. – Он покосился желтым глазом в сторону губернатора. – Тут у нас засвербело у одного – транспорт срочно нужен… Да… Пару автобусов… Сними с линии и на Опытное поле их, к бродяжьему приемнику. В распоряжение начальника УВД. Не то у нас может случиться непредвиденное… Что? В штаны наделают! И попутно пусть заедут к Смаковскому в главный ресторан… Где у него контора… Жратвы пусть возьмут человек на сто… Скажи, я велел…

Политик продолжил рассуждение:

– Таким образом, если бродяги успеют опередить студентов, то делать там будет нечего. «Зеленые», само собой, уберутся. Не станут же они, в самом деле, рыскать по лесу в поисках этого… реликтового гуманоида…

– Смотря по тому, как порядок наведут. Не верю я этим бродягам. Они тяжелее хрена не поднимают, – вновь заспорил Рябоконь.

– Дубинкой отходят поперек хребтины – сразу поднимешь, – хохотнул Мальковский.

– Кто? Я?! – удивился Рябоконь.

– А ты бы как хотел, – тихо вставил Политик.

– Ну, вы даете… У меня ажно шкура вспотела… садисты…

Губернатор поднял ладонь, словно первоклассник за первой партой:

– Тихо, братцы. Порядок там наведут. Не зря я туда Тюменцева занарядил. Пусть тоже хлеб отрабатывает. Платим жеребцу не за красивые, между прочим, глазки. Пусть пашет. Меня вот еще что беспокоит…

Ребята напряглись.

– Меня интересует «Предместье». Кто у нас там сейчас? Серебров? Это не из ФСБ ли который?

– Он самый, – подтвердил Рябоконь. Для него в последнее время, кажется, не было белых пятен, все знал. – Газету себе состряпал… Неизвестно, на какие шиши… Числится в ней заместителем главного редактора. А ведь ему нельзя совмещать работу со службой или наоборот. Вот вам и способ устранения – тяпнуть, куда надо, пусть там разбираются… Нацепили себе звездочки, газеты свои создают. Подождите, он еще воспользуется печатным рупором, когда выборы подоспеют…

– Ты это правильно заметил, молодец, – глаза у губернатора озарились теплым светом. – Мы ему сделаем козью морду. Сегодня же пошлем сообщение, куда надо. На то у нас правовое управление имеется.

Он надавил на клавишу, и в динамике прозвучал голос:

– Слушаю, Евгений Васильевич…

– Зайди ко мне срочно, Николай Карлович.

Через минуту начальник правового отдела Сенаторов уже стоял в кабинете.

– Дай сообщение, Николай Карлович, по инстанции… О нарушении служебных обязанностей заместителем начальника ФСБ Серебровым, – произнес губернатор елейным голосом.

– Какие нарушения?

– Он не имеет права работать в других организациях. Он обязан только служить отечеству. Вместо этого он затесался в ряды журналистов. Он у нас заместитель, видите ли, главного редактора газеты «Предместье».

– Совершенно верно. Есть такой факт, – ответил Сенаторов.

– Вот ты и озвучь через средства массовой информации. Пусть о нем знают, какой он страж правопорядка и безопасности государства. И сообщи туда… – Губернатор ткнул пальцем вверх.

– Может, не стоит, – усомнился Рябоконь. – Все-таки КГБ и так далее…

– Делай, как я сказал! – повысил голос губернатор. – КГБ давно ушел. И сейчас у нас демократия. Пусть отправляется на пенсию и там пишет свои мемуары… Сам же ты сказал, а теперь на попятную.

– Хорошо, – молвил исполнительный Николай Карлович и покинул кабинет, тщательно прикрыв за собой дверь.

– Короче! Докладываю вам ситуацию. На очистных теперь наш человек, – сказал губернатор.

– В доску, – прибавил Рябоконь. Однако Политик пропустил его шпильку мимо ушей и продолжил:

– Соответственно, Северный теперь тоже наш. От Нагорного Иштана через протоку там совсем близко. Надо бы нам теперь определиться, сколько надо платить этому мужику. Проблем не будет. Он уже вовсю работает…

– Заправляющим на конеферме. Го-го-го! – Рябоконь заржал, как жеребец, что даже Безгодов не выдержал и расплылся в улыбке.

Главное в нашем деле – это чувствовать меру и вовремя спрятать рожки.

– Сделать ноги… – поправил его Рябоконь.

– Юмор у тебя сегодня – сплошь черный. Случаем, не укололся с утра? – вновь насупился губернатор.

– Даже не мечтайте… Если кто укололся, так это вы, потому что не чувствуете реальности. Куда вы лезете? Куда вас несет, черти скоморошные? Ошизели, на фиг, окончательно. Там же тотальный контроль. Запретная зона…

Рябоконь замолчал. Кажется, он все сказал.

– Тем лучше, – шевельнул ушами Безгодов. – До тебя когда дошло, что там зона? Может, подсказал кто? Объясняю: нас оттуда не видно. И второе: я не курица, приносящая золотые яйца, но меня все равно лучше беречь. Я устал от тебя Рябоконь. – Лицо у губернатора начинало дрожать. – Ты задолбал своими глупыми шуточками. Зачем я только с тобой связался…

– Сомневаюсь я… – Рябоконь опустил книзу белые ресницы.

– Ты у нас – здоровая оппозиция. Дух пессимистический. Без тебя – точно нам крышка, – тихо, с расстановкой произнес губернатор. И было не понятно – шутит он или злорадствует. – Что еще хочет брат? – вновь в той же манере спросил он. – Заявляй открыто. Говори сразу. Без подвохов. Чтобы всем и заранее было ясно, куда мы идем. А то ведь без тебя мы не знаем. Озвучивай до конца свою программу-максимум. Что конкретно хочет брат? Может, брата не устраивает доля в Швейцарском банке? Может, нету у него никакого расчетного счета в городе Базель? Там еще романо-готический собор такой имеется, двенадцатого века, а брат?

Брат. Сват… Бандиты! Зачем Рябоконь только связался с ними! Он молчал. И будет молчать. Пусть спрашивают. Он будет сидеть, опустив голову, как школьник, пойманный при подглядывании за девчонками в школьном туалете. Мало ему показалось овощной базы – простора захотелось. Никогда бы не подумал, что так неожиданно и прочно завязнет в дерьме. По уши! Заклинит так, что и дернуться невозможно. Всё тело с боков, груди и по ногам охвачено. Чем больше дергаешься, тем быстрее тебя затягивает. Совсем, считай, засосало. Физика убили. Не он лично, но все-таки убили. Другого человека, полковника из Москвы, рассчитывали по убийству вместо себя подставить, но тот изловчился и выскользнул. И правильно сделал. «Безмозглый Конь» поступил бы так же, окажись на его месте, потому что все люди поступают одинаково. Пусть думают, что он безмозглый, что глуп, как пивная пробка.

Между тем, он отлично чувствует и понимает обстановку. Это лишь начало. Потом они станут набрасываться друг на друга. Останется, как обычно, ждать, когда одна гнида сожрет другую. У него не проходит ощущение, что забрался в кассу, схватил по неопытности денежную «куклу», обработанную специальным веществом, потом этой же ладонью утер потное лицо. Кто ты после этого, если рожа вся в родамине, красная, как у дурака на ярмарке! Клоун и есть! И, главное, чем больше моешь, тем ярче краска на лице с каждым днем. Сидел бы себе на овощной базе и не кукарекал. Ведь ясно: лучше в деревне быть первым, чем в городе вторым.

Почти одновременно зазвонили два телефона – у губернатора на столе и у ресторанного бизнесмена в кармане. Они принялись одновременно говорить, задавая вопросы. Потом уставились друг на друга: информация ударила внезапно, как обухом по голове. Остальные трое напряженно ждали.

– Шиздец нашим котятам, – прошептал Безгодов, глядя в стол. – Шиздец, – и выдохнул, шевельнув ушами. – Пацанов у дороги нашли. Машина целиком сгорела. Внутри одни головешки. Вторично ускользнул, гаденыш, и двоих с собой прихватил. Может, он объявил нам войну?

– Он же мент! Какое он имеет право воевать с нами! – удивленно воскликнул Мальковский.

– А ты попробуй его поймать и предъявить обвинение. – Губернатор растерянно смотрел на окружающих. – Так-то вот…

– У нас же там свои люди. И в Москве, и здесь… Ты же говорил…

– Молчать!

Безгодов вскочил. Минутная слабость прошла.

– Развели сопли… Может, мне вас пожалеть?! Никто никого жалеть не собирается. Дело как шло, так и будет идти. Сворачивать его не следует, потому что контролировать нас – руки у него коротки. Фабрика действует легально. Товар сертифицирован. Подкопаться не к чему. Молчите! Не нойте! Это у него от неожиданности. Временный успех. Мобилизуем группу, соберем ребят… И сравняем деревню с землей. Кто против? Воздержавшиеся? Голосование окончено…

О голосовании никто не помышлял. Это была все лишь губернаторская шутка, причуда должностного лица. Губернатор остановился у широкого, от стены до стены, окна и смотрел через него в сторону заречья. Судьба совершенно случайно пригнала его в эти края. Он никогда не мечтал быть фармацевтом. Просто на эту специальность парней брали чуть ли не без экзаменов, и он поступил в институт. Отучившись в Харькове положенные пять лет, он оказался здесь, расценив распределение как кару господню, потому что жизнь в этом городе, среди леса, это, извините, не для него. Вскоре, однако, престарелый директор запросился на пенсию, и молодого специалиста из сменных мастеров сразу назначили директором. Почему нет?! Молодой коммунист подает надежды. Надо растить юные дарования на смену старикам. Ему и в обкоме со временем место найдется…

Все бы ничего, да грянула перестройка, и о желторотом, но перспективном сразу забыли: некому помнить стало. Обком накрылся вместе со своей партией. Вначале Безгодов расстроился, пытаясь, как многие, ругать перестройку и ее «архитектора». Перестройка, она как богатый урожай для бедного крестьянина. Половину богатства пропили, другую сгноили. Вскоре директор вдруг понял, что лично для него не так уж все плохо. Перестройка здесь ни при чем – надо ушами шевелить активнее. Это ничего, что ликвидировали Госплан и при этом рухнули экономические связи. Это ничего, что метрополия установила новый праздник – День независимости самой себя от бывших территорий. Вопросы эти несущественные. Главное, у директорского корпуса развязались руки. Каждый руководитель – сам себе теперь хозяин. Плыви, если не утонешь. Вот он и плывет с тех пор. Неплохо, между прочим, получается, если на последних выборах победил бывшего обкомовца. Того на следующий день, не дожидаясь торжественной инаугурации, чуть не руками вытащили из кабинета, усадив в еще не остывшее кресло Безгодова. Правь, новый губернатор! Куда-нибудь да выведешь. На заводе у тебя вон как круто получается…

Знали бы они, усадившие в кресло губернатора бывшего фармацевта, каким трудом ему достался успех! От бывшей команды единомышленников на заводе остался лишь он один. Скупив акции приватизированного предприятия – где угрозой и силой, где за бутылку водки, – теперь он один правит на предприятии, и одиночество ему не скучно. Он вышел на новый уровень. Тосковать не приходится.

– И все-таки, ребята, кто-то стучит из обкома, – принялся он вновь за позабытую тему. – Откуда знать Сереброву и этой «Плесени», что ко мне в огород залез леший? Мало ли шутников на белом свете. Налил глаза и пошел бродить по тайге. Я никому не говорил об этом случае. Лазит там хрен какой-то – ну и ладно.

– Теща ведь там у тебя, Васильич, – услужливо напомнил Мальковский. – А известно женщине – известно всему свету. Ничего страшного не случилось. Подметут в тайге – может, перестанет писать. О другом думать надо. Если, как ты говоришь, что у нас в Москве свой человек, то почему тот агент не лежит где-нибудь в яме или на дне реки? Почему до сих пор ему не свернули шею? Для чего нам этот человек рядом с ним?

– Чтобы пасти, нетерпеливая ты душа, – округлил глаза Безгодов. – Живой он теперь нам больше пользы принесет. Ведь мы же, как слепые: видим только себя. И то изнутри. А надо видеть больше. Надо нам знать о нем все, но больше всего то, о чем он успел вынюхать и, возможно, передать.

В углу кабинета ерзал в кресле Рапп, он же Сухофрукт. Разговор словно не касался его.

– А ты что сидишь, как свидетель? – спросил вдруг Безгодов. – Кстати, как здоровье сына? Хорошо? Скоро выпишут? Уже выписали? Вон как… Он уже в Швейцарии… А я и не знал…

Сухофрукт не хотел разговаривать. Случай с сыном выбил его из наезженной колеи. Стоило лишь слегка отойти от дел, как вместо Сухофрукта уже иные появились в области «командиры». Безгодов, тот же. Рассуждает, словно бы он Наполеон, а банкир Рапп – никто! Пустое место! Ноль без палочки! А ведь начинали вместе и даже клялись, что будут на равных. Прошло совсем мало времени, и Политик начинает подминать его под себя. Одному банкиру удавалось еще сохранять статус неприкасаемого. Ну, ничего. Он возьмет вожжи в руки. У него тоже есть своя структура. Ей только мигни и покажи, в какую сторону лететь, – полетит исполнять желания.

– Ну а так-то он ничего? – назойливо спрашивал Безгодов. – Я имею ввиду нижнюю часть. Поправился? Пришили?… Или сшили… Значит, просто зашили, и всё? Ну, пусть поправляется.

Глава 15

Двое противоположного пола спали в машине после бурной и насыщенной ночи. Мимо ходили две старухи, косясь и качая головами: с ними, то есть со старухами, подобного никогда не случалось. Чтобы в машине и спать с мужиком?! Они это видят впервые – мужика с бабой, а самим им не случалось ночевать ни на телегах со свежескошенной травой, ни тем более под телегами. Всё прошло и напрочь забыто!

Ночью, как только мы улеглись, с неба обрушился поток. Вода лилась вперемешку с электричеством. Молнии, одна за другой, беззвучно драли пространство на части.

– Кто ты? – спросил я напарницу. – Кем ты была раньше?

Она ответила, что была гимнасткой и что окончила цирковое училище по отделению клоунады…

Её путь в Учреждение отличался от моего. Вначале она разочаровалась в профессии и нашла себе другую. Как видно, у нее были на то причины. Возможно, кого-то из близких крепко обидели или приучили к наркотикам, после чего гимнастка вдруг решила, что ее место в МВД. Я не расспрашивал о мотивах поступления на службу. Мы просто лежали, пока вдруг не коснулись во тьме ладонями. Затем она провела ладонью по моей стриженой голове.

– Давно ты один?

– Да, – ответил я.

– Можно, я тебя поцелую?

Она еще спрашивает. Конечно, меня можно целовать…

Мы обнялись.

– Жарко, – сказала она. – Разденусь, – и тут же освободилась от брюк. Через секунду она оседлала меня сверху. Темнота не давала возможности разглядеть ее. Приходилось доверяться рукам. На ощупь она выглядела стройной и молодой. Гимнастка! Спортсменка! Еще через секунду я вошел в нее без каких-либо прелюдий. Она кокетливо всхлипнула и принялась работать наверху, временами упираясь головой в обшивку салона.

– Какой ты большой, – восторгалась она. – Ты достаешь меня всю изнутри. Я счастлива, что обрела тебя…

Я молчал. Как-то не выработал привычки во время секса болтать языком.

– Не молчи… Говори… Тебе хорошо?

Мне было хорошо с гимнасткой. Тело у нее извивалось, словно пружина.

– Мне тоже хорошо. Еще немного, и я признаюсь тебе в любви, Толя… Между прочим, пока не забыла, тебе известны каналы поступления наркотиков?

Вопрос был неожиданным. Странная привычка у некоторых особ – задавать вопросы во время такой вот близости.

– Куда? – прикинулся я дурачком. – И каких наркотиков? Я ими никогда не занимался…

– Говорят, здесь собираются наладить сбыт этой «дури»… И губернатор к этому причастен… Вместе с окружением… Мальковский, Смаковский, Рапп и Рябоконь… Ты ничего не слышал о них?

– Да нет пока. Мне было не до них. Я же в отпуске.

– Ну и хорошо… Отдыхай, любимый…

Голос у нее едва не сорвался на крик. Этими воплями, несмотря на раскаты грома, она могла разбудить старух.

– Да! Да! Да! – неистово повторяла гимнастка.

Мы сменили позу.

– Ой! Не могу! Сейчас я скончаюсь! – вновь воскликнула она…

Все завершилось, однако по-прежнему не отпускало странное чувство. Казалось, мной пытались воспользоваться. Она вела разговоры на запрещенные темы, хотя и не получила при этом желаемой информации. Трахаться еще раз ей не захочется, если, конечно, она не сексуально озабоченная. Она поняла, что я или ничего не знаю или просто держу язык за зубами.

– У меня чешутся руки… Надо быстрее разгрести здесь это гнездо, – тихо произнесла она.

Я молчал. Она слишком многого хотела. У нее чесались руки, и я мог заразиться. Но я не хотел, чтобы из меня делали клоуна, и меня потянуло в сон.

– Все вы, мужики, такие, – сказала она, и я испытал слабый укол ревности.

– Что? – не разевая рта, спросил я.

– Сделают свое дело и спать. Ну, давай поговорим, что ли.

– Не могу. Извини. Завтра…

Я повернулся набок и вскоре услышал свой собственный храп. Напарница продолжала сидеть, уставившись невидящими глазами в невидимый двор.

«Пусть сидит, если хочет, но Кожемякин не скажет больше ни слова», – подумал я о себе как о ком-то постороннем, вновь засыпая…

И вот мы проснулись на радость старухам: они просто изнурили себя ожиданием.

– Кто ты по званию? – спросил я напарницу.

– Подполковник, – чуть слышно произнесла она.

Солнце давно смотрело во двор. Вода ушла в землю. Трава, пришибленная дождем, распрямлялась. Я рассмотрел, наконец, подругу. Она казалась старше, чем выглядела на ощупь.

Мы выбрались из машины и, разминая суставы, направились умываться в летний домик. Это была небольшая пристройка в конце двора, где раньше помещался курятник, а теперь находился умывальник.

Напарница принялась чистить зубы, вынув щетку из походной сумки. Косметичку она положила рядом. Я сел на скамейку и ждал объяснений. Этого требовала наша на редкость подозрительная встреча. Однако подполковник молчала. Меня интересовала вовсе не она, интересовало другое. Меня интересовал убитый в поезде напарник.

– Как? Разве ты не знаешь?

Щетка застряла у нее во рту.

– Разве ты не связался с учреждением и тебе не объяснили?

– Там знают столько же. Кроме того, у них нет оснований верить мне…

– Вот оно что…

Щетка ожила в ее руках. Глаз напарницы видно не было, но я почему-то думал, что они бегают в поисках ответа. Возможно, она формулировала ответ, в мыслях воспроизводя событие.

– Что произошло в вагоне? – вновь прозвучал мой вопрос.

Ответа не последовало. Затылок напарницы вздрагивал в такт движениям руки. Она лишь пробурчала что-то нечленораздельное и кивнула головой. Мне дали понять, чтобы не донимал. Нужно лишь подождать.

Закончив с зубами, она ополоснула лицо, тщательно промокнула его полотенцем, а затем сразу же приступила к косметичке. Лицо у нее еще оставалось влажным, но ей уже не терпелось положить первый мазок. А может, это был еще один повод оттянуть время. Так она никогда не соберется с мыслями и не ответит.

Настаивать на объяснении не было смысла: нарушены основные каноны. Это, в конце концов, не кокетство. Это безалаберность, грозящая обернуться пулей в затылок. Нужно самому умыться, и я приготовил щетку.

Надежда продолжала молчать, смотрясь в маленькое зеркальце косметички – большого зеркала в углу ей недостаточно. Вполоборота, искоса взглянув в ее сторону, я заметил в зеркальце её пристальный взгляд. Она следила за мной. Хороша штука! Она смотрит в мою сторону с помощью нехитрого прибора и не хочет отвечать, она формулирует ответ. Но ее никто больше не станет беспокоить. Она уже думает, что мечты у нее, наконец, сбылись: она села полковнику на хвост и будет тащиться следом всю оставшуюся жизнь. Как напарница. Как любовница. Еще как кто-нибудь. Ее не волнует, что это вовсе не входит в мои планы. А ведь мне на самом деле нужна свобода. Я просто обожаю это пьянящее чувство легкости и независимости. Поэтому я не женат до сих пор. Поэтому следует сбросить даму с хвоста, прямо сейчас.

– Собирайся, Надежда.

– Как? – удивилась она.

– Нам пора. Скоро здесь будут гости.

– Но мы приняли меры… И после дождя здесь нечего делать.

– Здесь слишком много ушей и глаз.

Она ничего не сказала, с сожалением на лице закрыла косметичку и обернулась ко мне. О боже! Передо мной стояла женщина-монстр! У бедняжки совершенно отсутствовало чувство меры. Она словно готовилась выйти на арену цирка – вот когда проявилась цирковая школа.

Распахнув настежь ворота, я запустил мотор и тут же выехал. Старухи метались позади со скорбными лицами.

– Кушать разве не будете? – бормотала тетка Матрена. – Вчера весь вечер и сегодня опять…

Я молчал. Развернув машину вдоль дороги, вышел, отворил перед напарницей дверь и, когда та села, захлопнул за ней, обернулся к тетке Матрене и выразительно моргнул глазами. Времени на разговоры не оставалось. Мы тронулись в сторону города. Пыль не клубилась позади нас.

В первом же логу на обочине мы заметили милицейский микроавтобус. Еще две автомашины стояли в глубине леса. Народ кучей толпился у сгоревшего внедорожника. Нами никто не интересовался. Дорога была свободной. Она заняла не более получаса.

Прибыв в город, мы направились к центральной гостинице «Советская». Наверняка там были свободные номера.

– Жди, – произнес я тоном, не терпящим возражения.

– Я хотела тебе рассказать…

– Некогда, потом…

– Но как же…

– Будь на связи. Ты скоро понадобишься…

Она ощетинилась, словно кошка, бесцеремонно сдвинутая с насиженного места. Ей это не нравилось. Она ничего не понимала.

Оставив ее в гостинице, я спустился вдоль трамвайных путей по Миллионной, повернул налево и остановился около гостиницы речного порта. Зашел внутрь: за столиком сидела старая знакомая. Она спасла мне жизнь и, кажется, готова была это сделать вновь. Она улыбалась.

– Привет, – сказал я. – Заждались?

– Да нет, – ответила она низким голосом. – Клиент может не ночевать в номере, лишь бы платил.

– Сколько с меня?

– С вас полтораста, – ответила она официальным голосом. – Включая предоплату.

Я протянул деньги:

– Мне бы принять душ.

– Это пожалуйста. Количество воды в накопителе ограничено, так что не увлекайтесь…

Еще через час, едва высохнув, я летел назад в поселок. Только дохлая рыба плывет по течению. Меня несло навстречу бурному потоку: время поджимало. Оно могло сыграть против меня. По пути я обогнал два автобуса в сопровождении двух милицейских «уазиков». В автобусах сидели хмурые мужики разного возраста в гражданской одежде.

«Местность прочесывать собрались», – подумал я и прибавил оборотов. Хотелось есть.

«Некогда прохлаждаться! – кричал я сам себе, повторяя: Не хочешь быть трупом – жми на железку!»

У последнего перед поселком лога на этот раз оказалось пусто: место происшествия осмотрено, протокол подписан, трупы отправлены в морг. Лишь копченый внедорожник стоял на том же месте, опираясь на обгоревшие диски колес. Я проехал, не останавливаясь, и затормозил около милицейского пункта.

В помещениях было полным-полно народа. Тут были все, кто мог командовать, раздавать распоряжения, а так же те, кто эти распоряжения мог исполнять. Меня они не интересовали. Мне нужен был Иванов. Я вошел к нему в кабинет: вместо оперативника за столом сидел Тюменцев. Он проводил совещание. Иванов стоял у окна. Все места вокруг длинного стола были заняты.

«Придется ждать, пока не закончится очередная чистка мозгов», – подумал я и тихо вышел назад. Спустился вниз, сел в машину и принялся ждать. Есть опять не хотелось, перед глазами стояли вчерашние покойники. Сидел. Курил, пока не заметил, что из подъезда по ступенькам вышли гурьбой сразу несколько человек во главе с Тюменцевым.

Два автобуса, набитых битком разнокалиберным людом, подъехали и остановились на площади, затем, повернув, подъехали ближе. Из машины сопровождения вышел старший офицер и направился к Тюменцеву.

– Секунду! – остановил его тот. – По машинам. Сейчас же трогаемся. Задачу объясню позже. Ничего сложного – банки ржавые собрать в лесу. Я первым. Вы за мной. Ясно?

– Так точно, товарищ подполковник…

Вскоре вереница из пяти машин, включая автобусы, медленно тронулась и, растянувшись, скрылась из вида. Можно идти к Иванову.

В кабинете на этот раз сидели Иванов и двое сотрудников в штатском. Иванов протянул руку и предложил стул.

– Два трупа и горелый джип, – произнес он, взглянув в мою сторону.

Я молчал. Мне нечего было сказать.

– Следов абсолютно никаких – после такой бури… – продолжил оперативник. – Зато два трупа, револьвер, пистолет и куча стреляных гильз. Джип принадлежит частному охранному предприятию «Щит».

Иванов словно докладывал мне о случившемся.

– Щит занят охраной муниципальных структур. Денег у них достаточно. Имеется собственная служба внутренней безопасности и подразделение детективов. Единственное предприятие в таком виде. За ними стоят очень крутые люди. Круче некуда. Погибшие – скорее всего, жертвы очередной разборки.

– Одно непонятно, для чего им надо было сюда ехать? – сказал один из присутствующих. – Здесь нет интересных объектов. Не та, в общем, сфера.

– Они в постоянном поиске. Ребята все время ищут, – вставил другой.

– Вот и нашли, – сказал первый.

Они встали и, поочередно пожав нам руки, вышли из кабинета. Мы остались с Ивановым одни.

– Зацепиться даже не за что. Как мы будем раскрывать этого «глухаря» – ума не приложу.

Иванов обхватил голову ладонями.

– Операцию по поиску убийц Сухова отменили, теперь введут новую. Будем заниматься этим делом, кто бандитов убил.

– Может, это даже неплохо…

– В принципе, да. Но это не меняет сути. Преступление все равно нужно раскрывать…

Мы замолчали. Иванов был прав. Пусть раскрывает. Я ему в этом деле не помощник. Перед глазами у меня маячила теперь иная цель.

– У тебя есть карта района?

Опер испытующе взглянул на меня.

– Нам нужна карта района, – продолжил я. – Двое в джипе – звенья одной цепи.

Иванов нагнулся к нижнему отделению сейфа и вынул оттуда сложенный вчетверо огромный бумажный лист, развернул его на столе.

– Вот… Что тут интересного? Нагорный Иштан, Моряковка, Губино, Нелюбино, Пушкарево, Горбуново, Ильинка… Половинка… Орловка…

– А город?

– Вот он и город, – он указал пальцем. – Краешек выглядывает.

По прямой от Иштана до города было не так далеко – километров тридцать. Об этом я знал еще в первом классе.

– Теперь слушай, – принялся я объяснять. – Видишь этот ручей? Теперь это выход из зоны, канал. Знаешь это место?

Он знал.

– Теперь добавим к каналу физика, Политика с командой, а также их претензии к полковнику Кожемякину… – я ткнул себя в грудь ладонью. – И получим узел интересов на водном русле. Господин Безгодов как политик не вечен. Рано или поздно его сковырнут с насиженного места. Поэтому так усиленно он думает о собственном бизнесе. Этот бизнес криминален. Об этом знают все. Говорят лишь немногие, потому что задавлены и бояться…

– Так…

– Согласно записке физика, которую я обнаружил, ныряя в Иштанской протоке, его собирались использовать как передаточное звено на водном пути, через канал. Там ходит маневровый теплоход «Коршун». Одному боженьке известно, как его досматривают при проходе через ворота.

– Я об этом не думал.

– Ты не виноват. К этому все привыкли, потому что считают, что так и должно быть. Жизнь – борьба. До обеда с голодом, после обеда со сном. Политик нынче – это фармацевт в прошлом. Он живет, чтобы изо в день совершать свой бизнес. Он давно мог купить или построить для себя дом в пригороде или самом городе, однако до сих пор держится за дачу в Иштане. Спрашивается, для чего бизнесмену особняк в обыкновенной дыре, в которой день и ночь торчит теперь у него охрана? Полагаю, особняк – это лишь вершина айсберга. Мы не знаем, что скрывается под ней.

– Он собирался строить водопровод, приготовил гигантскую траншею, но потом вроде отступился. Опять все зарыл вместе с плитами…

Сообщение оперативника удивило.

– Водопровод? Там же летний имеется, а зимой там никто не живет.

– Он хотел зимний. Чтобы круглый год была вода. Траншею подвел к косогору, через огород. И на том успокоился. Я сам видел. Оттуда самосвалы в течении недели возили грунт… Потом все завалили, разровняли, чернозем сверху подсыпали. Я рядом не стоял, конечно, но это было. Теперь там заросло все давно. Картошка сверху растет… А по низине, за изгородью, бурьян один, где выход находится. Он там планировал насос поставить.

– Мало ему садоводческого насоса…

– Мне, говорит, надо, чтобы ни от кого не зависеть. Не запретишь человеку мечтать. У него, может, и остались одни мечты.

– Не скажи…

Мы замолчали, переваривая информацию.

– Мы не справимся с ним, – сказал Иванов.

– Зато мы будем знать. Думаю, не зря он там обустроился.

– Очень может быть…

Я свернул карту и возвратил хозяину.

– Что будем делать? – спросил Иванов.

– Наблюдать. Нужен катер и пара надежных людей. Не из этих, – я ткнул пальцем вниз. – Нужны патриоты.

Иванов улыбнулся:

– Нелюбин… Грузин… Особенно Грузин. Помнишь, он рассказывал, как паленки в Венгрии обпился. С тех пор только родину и любит.

– Значит, ему можно доверять?

– Благодаря ему я сижу здесь. Пуля браконьера прошла мимо, – он махнул ладонью около уха. – У него удостоверение внештатного уполномоченного. Можно считать, что он тоже наш. Хотя, честно сказать, не вижу разницы между внештатниками и простыми дружинниками. О тех и других давно забыли.

– А лодка? – спросил я.

– Катер наш, рулевой – Грузин. У него допуск к маломерному флоту. Так что в этом деле все совпадает. Запрягай – и можешь пользоваться. Всё равно он сейчас не работает. Дома сидит. На днях сократили, и мужик переживает. Вот его телефон.

Иванов открыл записную книжку, взял листок, написал цифры и протянул мне. Затем поднял трубку и набрал номер.

– Але, Николай? Это я. Чем занимаешься? Ничем? Тогда приходи в контору. Ключи от катера не забудь, – и положил трубку, усмехнувшись: – Рад, что не забывают. Сейчас будет. Заодно проверим, чем там бродяги в лесу занимаются. Тюменцев сам возглавил экспедицию. Дикое племя пустили на охрану природы.

Вскоре в кабинет влетел Грузин со связкой ключей в руках.

– Предупреждаю заранее: бензин – ёк, – сказал он по-татарски, – нет. А без бензина мотор почему-то не работает. В баке осталось чуть-чуть.

– В гараже есть, – подсказал Иванов. – Выкати бочку и заправь оба бака. Только в гараже не занимайся. Разольешь – дышать потом нечем будет…

– Понял. Всё понял, товарищ майор.

– Капитан…

– Скоро присвоют. Нутром чую.

Иванов сплюнул, встал, зачем-то вынул из кобуры пистолет, осмотрел и вновь отправил на место.

– Поехали, – радовался Грузин. – Заодно катер проверим…

Просторная дюралевая лодка на подводных крыльях, громко именуемая катером, взревев мотором, плавно отошла назад от берега, развернулась, урча в воде выхлопной трубой и, вновь взревев, помчалась вниз. Через пятнадцать минут из-за мыса показалась глиняная гора с церковью наверху. Все выходило, как и предполагалось: водный путь был намного короче. При этом мы не встретили на реке никого. Одна водная гладь, тальниковые заросли вдоль воды да темные неподвижные ели над берегом.

Снизив скорость, катер вошел из реки в ручей и уперся в берег. Ручей оказался просторным. Это удивляло. Его углубили и расширили. Об этом свидетельствовали крутые берега. Широкое русло позволяло войти даже теплоходу. Суда не оставляют следов на воде. Зато на берегу может быть характерная отметина – вмятина в синей глине от широкого носа. Так оно и есть: в конце канала, где впадал в него сам ручей, виднелось весьма характерное углубление. До нас здесь побывал теплоход. Явно не корабль, но и не утлый челн рыбачий. На берегу из земли торчала петля массивного троса, не успевшего заржаветь. Место готово для парковки, точнее, для швартовки. Организовано совсем недавно, дня два тому назад. Над ручьем, вероятно, трудились с помощью земснаряда.

Над горой в лесу, едва слышный, раздался милицейский свисток.

– Чистка леса после грозы, – усмехнулся Иванов: – Леший сделал свое дело – и может спать спокойно. Все-таки добился, чего хотел…

– Кто такой? – спросил Грузин.

– Леший, говорю, – повторил Иванов. – Заявление написал на имя губернатора, и тот распорядился. «Надо, говорит, уважать мнения лесных жителей».

Грузин остался охранять средство передвижения. Мы с Ивановым направились лощиной вдоль косогора. Оперативник шагал впереди.

– Вот оно, то самое место, куда выходила траншея. Само собой, она заканчивалась наверху, – рассказывал Иванов, – а все остальное осталось нетронутым. Но я точно знаю, потому что спускался здесь несколько раз. Пиломатериал тогда отсюда свистнули – всех на ноги подняли.

Мы остановились. В том месте, где совсем недавно желтела хвоей крутая тропинка меж кедров, теперь покоились бетонные ступени с перилами из металлических труб. Они повторяли изгибы местности и обходили препятствия. Бетон положили в жидком виде, в опалубку.

– Вот оно! – воскликнул я. – Платон мне друг, но сало надо перепрятать!..

Иванов поражался не меньше меня.

– Со стороны не видать, – повторял он. – Ну совсем…

– Когда успевают только…

Мы поднялись шершавыми ступенями вверх и здесь остановились: вместо забора перед нами теперь была стальная дверь с овальными углами. Дверь обрамляло бетонное основание. Петель у конструкции не было, они скрывались внутри. Поверхность окрашена в темно-зеленый с седыми пятнами цвет, так что издали она незаметна. В прошлый раз как раз на этом месте находилась впадина. Здесь лежали обомшелые кирпичи, ржавые банки, росла конопля вперемешку с лебедой и крапивой.

Я принялся рассматривать стальную поверхность и, сколько бы ни смотрел, не обнаруживал на ней хотя бы намека на замочную скважину. Зато вверху на стальном столбе маячила под козырьком камера наблюдения.

– Устроились… – Иванов в упор рассматривал камеру. В свою очередь та, будто живая, следила за нами циклопьим глазом, изменяя угол обзора.

Отныне губернаторской теще ничто не грозило. Цитадель надежно охранялась. Более того, из здания можно было вовремя смыться – на это указывала бронированная дверь. Этот немой свидетель говорил обо всем.

– Никакой это не водопровод… – Иванов перешел на шепот. – Это подземный ход… Под огородом… Иначе зачем ему эта дверь.

Дверь невозможно было снаружи подпереть. Она открывалась внутрь.

Охрана явно вела за нами наблюдение. И если бы не очистка леса от мусора, нам давно бы пришлось оправдываться.

Мы повернули налево и пошли вдоль забора. Обойдя деревню, мы вышли на улицу. Здесь была все та же дачная пустынность, даже собаки не тявкали – они приезжали сюда вместе с хозяевами. Мы вышли к церковному косогору. Получалось, что мы опередили бригаду «экологов» и в свисток свистел кто-то другой.

Иванов остановился у креста, вкопанного на взлобье. Далеко внизу подковой лежала в солнечных блестках река. От противоположного берега уходила к горизонту низина, сплошь покрытая лесом. Ни полянки, ни ручейка не видно в зарослях. Лишь прямо за рекой небольшая проплешина луга, заросшая кустарником.

Позади скрипнули тормоза: два автобуса высаживали пестрый народ. По сторонам располагались работники милиции. Тут же бегала, беспричинно тявкая и наводя страх, овчарка без намордника. Бродяги шарахались от нее.

Иванов скривил губы:

– Надо и мне отметиться…

Он подошел к толпе. Людей построили в шеренгу по четыре человека и принялись инструктировать. Начальник УВД стоял безучастно в стороне как вкопанный и смотрел сквозь людей. Казалось, его ничего не интересует, кроме собственных видений. Надломился человек. Служба отныне ему в тягость. Но вот он вспомнил о себе, кто он есть на самом деле, подошел ближе. Офицер громко произнес: «Смирно» и, взяв под козырек, направился к шефу.

– Вольно, – поспешно махнул тот рукой. – Прошу всех отнестись к порученному делу со всей серьезностью, – продолжил он. – К вечеру прилегающая территория должна быть очищена от мусора. Должен подойти самосвал.

Бродяги гурьбой двинулись к лесу, понуро щурясь на окружающий мир. Милиция рассредоточилась по бокам. Работа вскоре действительно закипела. Правда, температура кипения оказалась слабой. Выяснилось, никто не подумал взять с собой мешки или носилки. Ввиду этого людям приходилось много двигаться, чтобы перенести хотя бы небольшую кучу мусора. Двое бродяг вместо носилок приспособили ржавую ванну с ручками. Они помнили, что такое ударный труд.

– Может, поможем? – спросил Иванов, вернувшись ко мне.

– Без нас обойдутся. Между прочим, здесь никто не обязан за них прибираться, – ответил я, указав в сторону домов.

– И то верно…

У опушки леса мы повернули влево и, не сговариваясь, стали спускаться под гору, и вскоре уже стояли у катера. Грузин сидел на корме, читая обрывок газеты.

– Вот, пишут. – Он приподнялся. – Президент к нам собирается. Коммунальное хозяйство изучать хочет. У нас, говорят, опыт… Нашли чем хвалиться – коммуналкой. А увидеть президента охота. Не пишут вот только, когда он к нам собирается…

Катер вновь заурчал. Осторожно пятясь, вышел в реку, развернулся и понесся вверх по течению, подняв от натуги нос.

Мы шли в сторону города. На дорогу ушло не так много времени. Вскоре показался новый мост, еще не законченный строительством, за ним пристань по левому берегу и странный овраг со шлюзовыми воротами.

– Видишь? – крикнул я Иванову. – Это еще один путь, благодаря которому можно проникнуть в зону. Известно, что «Коршун» свободно туда заходит.

Иванов молчал, соображая.

– А теперь прикинь к этому коммуникации, которые Безгодов в срочном порядке выстроил. Он внушил себе, что никто этого не заметит. Он считает, что никто не имеет права догадываться о цели строительства. Не возражаю, можно строить. Можно обогащаться, но он просчитался, когда принял остальных за дураков. За короткий срок он поставил бронированные ворота на свою нору и слепил из бетона ступени. Мы обязаны думать, что шеф области всего лишь облагораживает местность…

Катер монотонно гудел мотором, приближаясь к стройке века – новому мосту, перед которым замерла в неподвижности заросшая кустарником каменистая коса. На мосту полным ходом шли последние работы. Мост красили по бокам и снизу. Стоя на монтажных вышках, электрики торопливо навешивали лампы уличного освещения. Вдоль прилегающей дороги многочисленные работники в ярких куртках стригли зеленую изгородь.

Электрическое освещение, покраска дорожной полосы, зеленая изгородь – всё свидетельствовало лишь об одном: у начальства больше нет времени на раскачку, потому что по мосту в скором времени проедет кто-то, и, может быть, даже на нем остановится. Кто-то очень важный и далекий от здешних мест. Он еще не видел это новое сооружение, иначе для чего наводить на нем марафет. Здесь проедет тот, от кого зависит благополучие местной элиты. Пока он действует, элите несдобровать.

Катер уперся носом в песок, мы вышли и направились в сторону моста. Из желтой придорожной будки поспешно вышел человек средних лет и остановил нас, представившись прорабом: «Дальше проход закрыт, туда нельзя. И сюда нельзя, в бок. Только по особым пропускам…» От долгого сидения в кабинетах у человека было бледное лицо и тонкие пальцы, зато на груди, под мышкой, заметно выпячивалась под пиджаком ткань. У человека там прятался пистолет.

Потоптавшись для приличия на месте, мы развернулись и медленно пошли в обратном направлении. Сели в катер, завели мотор и без проблем – под мост. Наверху, по мосту, ходить нельзя – строжайше запрещено, зато под мостом ходи хоть вдоль, хоть поперек.

Под мостом мы причалили к берегу и вышли. Помочились в песок за береговой опорой – здесь не было охраны. Местами сверху капала краска. Затем вернулись к катеру и вскоре были уже в Моряковке. Прошло всего два часа, и я хотел есть.

– Заметили, как они охраняют мост? – произнес я после долгого молчания.

Оба спутника безмолвствовали. Они ожидали пояснений.

– Это всё, на что они способны. Перед началом мероприятия, возможно, мост снизу все-таки проверят. Однако это ничего не даст, если учесть, что теперь пошла другая мода.

– Какая? – спросил Грузин.

– Таскать всё на себе, как у бродяг: – «Всё мое со мной».

– И вместе с этим на воздух… – догадался он.

– Ты правильно понял… Поэтому будь постоянно на телефоне. Это недолго. По всему выходит, что завтра после обеда…

Иванов все так же молчал. Кажется, его досаждали сомнения. Я был совершенно уверен, что смогу полностью их развеять.

Неожиданно пропищал мобильник.

– Да, – ответил я, – вы ошиблись номером, – и отключил питание. Звонила напарница, Надежда. Ее мучили еще большие сомнения.

Глава 16

… Всё у Безгодова налепилось одно к одному. Построил. Отладил. Завез, куда надо. Осталось нажать на педаль – и тут как обухом по голове: «К нам едет президент!» Уже завтра утром надо быть в седле, встречать Первого в аэропорту. Не сидится ему в Кремле. Взял привычку по стране ездить. Улицы и дороги рукоплещут. Народ любит своего героя…

Теща у губернатора успокоилась: отныне круглосуточно вокруг нее несет службу надежная охрана. С грехом пополам тещу уговорили-таки зарыть кобеля в овраге за огородами, потому что не по-людски это – скотина две недели лежит в мешке, намазанная какой-то дрянью. Ты ее хоть чем смажь, все равно испортится.

Старуха присмирела и даже пить перестала. «Брошу, – сказала, – займусь молитвами: надо о другом думать. Пешком отправлюсь в Лавру, а в особняке вашем пусть охрана живет… Её и кормите…»

За истекшие сутки губернатор побывал во всех местах, где, по его мнению, должен остановиться президент. Поступило уведомление, что Первый прибывает завтра утром.

И вот оно уже настало, утро. Безгодов не успел проглотить завтрак, как вошел и доложил о своем прибытии личный водитель.

– Позвонить из машины нельзя, что ли, – строго выговорил подчиненному Безгодов.

Однако тот (откуда смелость взялась!) громко произнес:

– Так велено! Войти и доложить! Может, меня внизу в заложники взяли и держат на мушке под пистолетами.

Проговорил, развернулся и вышел, словно солдат, исполнивший долг. Ну да ничего. Первые приезжают и отъезжают, а губернаторы почему-то остаются.

На обратном пути губернаторский водитель, проходя мимо будки с сержантом, сначала подмигнул тому, после чего громко и беззастенчиво испортил воздух, вызвав у охранника безудержный смех.

«Какова сила духа, однако, у водителя», – подумал студент-заочник, он же сержант, и вновь закатился, обнаружив сразу несколько значений в пришедших на ум словах…

Президентский самолет, чиркнув колесами по бетонной полосе, погасил скорость. Затем, не останавливаясь, нехотя развернулся и направился к празднично одетой толпе с цветами около здания вокзала. Перед этим с поля убрали транспорт обслуживания, зевак и отменили рейсы, загрузив по этому случаю аэропорт Толмачево в соседнем Новосибирске. Никто не спорил по поводу организационных мероприятий: все знали цену президентской жизни. Они понимали, что его безопасность много стоит.

…В то время, пока президент (один, без супруги) рысцой спешил по длинной ковровой дорожке от самолета, мы сидели в катере недалеко от Моряковки. В борт хлопала ленивая волна. Стояла тишина. Мотор заглох и не хотел заводиться. Нас сносило течением в противоположную от города сторону.

Грузин разбирал систему зажигания. Вид разобранного магнето навевал на меня грусть. По радио объявили о предстоящем прибытии президента, однако мы все еще торчали в протоке. Чтобы подъехать к мосту, выйти и поглазеть на лидера, достаточно воспользоваться другим видом транспорта, например, автомашиной. До берега совсем близко – можно без труда доплыть. Затем, сломя голову, прибежать в поселок, взять машину и галопом в город. Но мне это не было нужно. К мосту меня тянуло по другой причине. И требовался именно катер.

Слабым ветром катер вскоре прибило к берегу. Грузин продолжал свое дело. У него даже усы перестали шевелиться, безвольно обвиснув по краям рта. Минут через десять он установил систему зажигания, дернул шнур, и двигатель мгновенно запустился. Под кормой, размывая песок, вскипела вода. Лодка задрала нос и пошла прочь от поселка.

– Контакты отсырели! – крикнул Грузин.

Иванов кивнул, глядя в бегущую воду. Настроения у местного опера с утра не было никакого. Сидел, нахохлено подставляя спину встречному ветру. Он сомневался. Он боялся. Он не видел в затее ничего, кроме неоправданного риска и нарушения бесчисленных инструкций. Его уговорили: мы взяли с собой лишь винтовку и больше ничего. Оба мы были в штатской одежде.

– Ты боишься быть замешанным в убийстве президента? – спросил я напрямик.

Он молчал.

– Ты поймешь, когда мы прибудем на место, что с нашей стороны ему ничего не угрожает. Отсюда, издалека, трудно понять, – говорил я.

Опер продолжал горбатиться и не хотел разговаривать. Кажется, я надоел ему окончательно. Настроение его было понятно. Пусть сомневается. Когда приедем, он поймет.

Катер вошел в основное русло и двинулся вверх, к городу. Слева, за лесом, бежали многочисленные трубы Северного. Впереди темнел в дымке новый мост. Перед ним, будто смытый с верховьев, расположился кусок суши – каменистая коса, поросшая жалким кустарником и травой.

– Причаливай, – попросил я Грузина.

Взяв с собой завернутую в мешковину винтовку и пакет с бутербродами, мы вышли на берег. Грузин оттолкнул лодку, запрыгнул следом на нос и пошел к правому берегу. Он будет следить за косой, и как только увидит на кустах серый невзрачный мешок, пойдет к нам – хотя бы даже на гребях.

Мы влезли в середину зарослей. Вблизи они оказались довольно высокими. Кусты надежно скрывали от постороннего взгляда. Мы залегли. Точнее, лег я, постелив на траву мешковину. Иванов сидел рядом на обломке доски, торчащей в траве.

– Теперь ты видишь?

Он молчал. Как видно, он ничего не понимал.

– Мост видишь? – повторил я вопрос.

Он удивился. Конечно, он видел его. Мост был рядом. Его невозможно было не видеть. Гигантское сооружение буквально нависало над нами. До него оставалось не более трехсот метров. Меня удивляла наивность опера.

– Ты сомневался, – продолжил я. – Ты не доверял, потому что боялся попасть в щекотливое положение. С оптикой и против президента.

Он кашлянул.

– Теперь ты видишь, что отсюда ему ничто не грозит, – мы внизу, а он наверху, за бетоном. Тем более что у нас не гранатомет, а всего лишь винтовка.

– Да, – согласился он.

– Делать нам все равно нечего, – вздохнул я. – Посидим, покараулим. От нас не убудет. Может, это все лишь домыслы.

– Всё может быть, – тихо сказал Иванов, сползая с доски в траву.

Он сорвал сочную травинку и теребил ее в зубах. До него дошло, что с косы на мосту никого не видно, в то время как нижняя часть вся как на ладони. Поддерживающие балки, фермы, решетчатые мостики переходов. Солнышко светит, приближаясь к десяти часам, образуя под мостом плотную тень. Тень там густая, и ни одного охранника. Они рассредоточились исключительно поверху.

Милицейское оцепление расположилось по периметру сооружения. Работники ФСБ изо всех сил изображают праздношатающихся. Охрану видно по краю моста и вдоль дороги примыкания. Поверхность моста полностью скрыта от глаз. Президента не достать. Вчерашняя идея сегодня казалась бредом. Хотя, будь я террористом и располагай напарником, Первому пришлось бы туго.

«Буду очень рад, если ошибусь, – думал я. – В случае ошибки – с меня ящик шампанского, как утешительный приз… за испуг старшего опера. Пусть все будет именно так, как я только что подумал. За собственный престиж в таком деле не следует беспокоиться…»

Мы условились, что наблюдать нужно по очереди. Оптический прицел изготовлен недурно. Главное, не блестит линзой, она утоплена глубоко в трубе. Винтовка тоже не выдавала себя, поскольку не имела пугающе черного цвета. Поверхность у нее покрыта серо-зеленым материалом, наподобие пластика. Патронов в себе оружие не имело. Они лежали в кармане у Иванова. Я это сделал, чтобы у опера до конца была уверенность в моей лояльности к президенту. Хотя один патрон я все-таки пригрел в кармане рубашки, за удостоверением.

Оперативник утверждал, что не знаком с винтовкой, никогда из нее не стрелял. Кажется, наблюдение представляло для него интерес. От избытка ощущений он бормотал себе под нос. Детали моста, естественно, различимы, словно наблюдатель находится рядом с ними. Видны даже широкие сварочные швы. Предположительно, там должно быть пусто.

– Смотри по берегам. Щупай места, где мост смыкается с грунтом, – подсказал я.

– Понятно, – ответил оперативник и добавил: – Хорошо приближает, будто рядом стоишь.

– Устанешь, сразу говори, сменю…

Но Иванов не уставал. Через полчаса он отложил винтовку и повернулся ко мне со слезящимися глазами.

– Что я говорил! – проворчал я. – Усталость ведет к снижению зоркости.

– Теперь я понял…

Далее наблюдение велось частями, протяженностью не более двадцати минут. С момента нашего прибытия прошло уже около двух часов. На мосту по-прежнему было спокойно, и затея с наблюдением начинала надоедать. Гость мог отменить свой визит к мосту. Не велика шишка – этот железобетонный мост.

– Вот он! – Иванов дернулся всем телом. – Лезет из песка! Ночевал он там, что ли?! Взгляни-ка! На тюленя похож…Будто беременный…

Он положил винтовку и откатился в сторону. Я прильнул к окуляру прицела: в тени моста стоял мужик в черной одежде. На песке в беспорядке лежали короткие доски. Вероятно, они служили перекрытием над ямой. Это был его схрон, лежбище морского котика. Мужик говорил по телефону, оглаживая косматую бороду. Он собрался предстать перед всевышним в надлежащем обличье. Он пробрался через многочисленные посты, неся свою бороду, чтобы в нужный момент выползти под мостом на свет божий. А может, и не пробирался он через посты, а свободно приехал. Может, его доставили сюда в лимузине. Во всяком случае, накануне его спрятали, присыпав сверху песочком. Теперь он вылупился… как из яичка.

Мужик закончил разговор, положил аппарат в нагрудный карман и двинулся к бетонному основанию – туда, где берег смыкался с мостом. Ступил на покатый бетон и стал подниматься кверху.

– Что там? – нетерпеливо справлялся Иванов.

– Поднимается к мосту…

– Тогда его надо снять. Неужели кто-то решил именно здесь?

– Кажется, ты прав, капитан.

Выползень между тем уже поднялся к фермам и шел к руслу реки – к середине моста, двигаясь непосредственно под дорожным покрытием. Он скрывался за широкой горизонтальной балкой, идущей вдоль моста, видны были только ступни. Не так много для снайперской винтовки.

– Патроны! – крикнул Иванов, подавая обойму. – Делай его, пока не поздно!

– А если это свои? – почему-то все еще сомневался я.

– Я лично видел, как он вылезал, – торопился оперативник. – Могут доски сами собой шевелиться?

Он был прав. Я быстро вставил обойму и передернул затвор. Любитель острых ощущений тем временем прошел примерно половину пути. И тут я увидел вереницу мигающих огней. Она опускалась со стороны города. Президент, как всегда, спешил. Лицо у меня горело. Перед глазами мельтешили ноги в кроссовках. В таких условиях нельзя стрелять – только спугнешь раньше времени. Противник поднимется выше, и его не будет видно. Мелькают кроссовки. Хоть бы они остановились или замедлили бег.

Машины приближались. Я повел прицелом левее: мостовой пролет здесь заканчивался, упираясь в бетонную опору. Еще чуть ниже – легкая дюралевая лодка бьется бортом о бык. В лодке – человек, говорит по телефону, а может, по рации. Бег наверху замедлился, перешел в шаг. Наконец кроссовки остановились. Пора. Я перестал дышать. Палец плавно выбрал слабину спускового крючка и почувствовал едва заметную упругость. Перекрестье уперлось в лодыжку. Время. Винтовка дернулась. В прицел было видно, как по светлой обуви растеклось красное пятно. Вторая пуля угодила чуть выше, и почти сразу же «тюлень» сорвался вниз и скрылся под водой. Еще через минуту в том месте над водой поднялся широкий столб воды. Затем донесся ослабленный, словно выдох, взрыв.

Человек в лодке поспешно выбросил в воду телефон и принялся быстро выбирать из воды веревку. Взрывом его едва не опрокинуло. Однако непредвиденное обстоятельство не лишило его рассудка. Он понимал: чем быстрее и дальше он будет от моста, тем лучше для его здоровья. У него уже загудел в руках мотор, но он опоздал, потому что пуля вошла ему в ухо. Возможно, она вышла через другое. Человек взмахнул руками и выпал за борт. Лодка тут же сбавила ход, продолжая медленно кружиться на одном месте. Пуля, выпущенная в ее сторону, довершила дело, вдребезги разбив один из цилиндров. Мотор больше не работал, лодка не кружилась. Она плыла вниз по течению. Где-нибудь внизу ее обязательно поймают.

Наверху, к краю моста, приблизилось сразу несколько человек и свесили головы. Люди посмотрели вниз и вновь отошли. Вереница сигнальных огней подошла к мосту и спряталась за его очертаниями. Наверняка президент разрежет сейчас ленту и что-нибудь скажет. Пусть говорит. И пусть режет. Под мостом, сколько бы я ни смотрел, было пусто.

Стоя на коленях, я поднял мешковину и повесил ее на один из кустов. Грузин все это время не сводил с нас глаз. Вскоре дребезжащая посудина ткнулась носом в косу.

– Чо с лодкой-то делать будем? – спросил он, указывая в сторону проплывающей мимо лодки. Но Иванов остудил его пыл.

– Ничего, – сказал он. – Мы к ней не имеем никакого отношения, так что пусть себе плывет по течению.

Мы осмотрели место наблюдения, сели в катер и направились в обратную сторону, вниз, мимо Северного. Шлюзовые ворота у берега оказались открытыми. Оттуда вышел «Коршун», плавно развернулся и тоже направился вниз.

– Куда это он разбежался? – подумал я.

Иванов косился в сторону теплохода.

– Надо бы посмотреть, куда он пойдет, – продолжил я.

Мы закурили, глядя, как удаляется от нас, отставая, маневровый теплоход «Коршун». По берегам тянулись все те же ели, пихты, редкие кедры. Местами выглядывал сухостой. Прибрежная полоса была полностью затянута мощным кустарником вперемешку с рухнувшими деревьями. В воде мокли их вершины. Пешком вдоль рек здесь не ходят – угаснешь от изнеможения на первом же километре. Западно-сибирская низменность, бывшее дно океана. Бескрайнее море тайги, бесчисленные ручьи и протоки.

– В Иштан! – крикнул Иванов Грузину.

Вскоре из-за речного изгиба показалась на глиняной горе все та же, ободранная чуть не до маковок, церковь с нелепым желтым крестом, торчащим из косогора. Мы вошли в расширенное русло ручья и остановились.

– Сбегай, Коля, – сказал Иванов, доставая из кармана банкноту.

– Я сам схожу, – остановил я Иванова и выпрыгнул на берег. – Заодно спрошу, как здоровье Марфы Степановны.

Продавщица была в добром здравии. Ее словно не брало время. Она по-прежнему не узнала меня. Возвратившись из магазина с пакетом, я сел на скамью у ручья.

– Налей мне стакан, – попросил я Грузина. Не отрываясь, я выпил водку, отломил кусок колбасы и принялся есть. Полковник не станет больше пить. Он будет есть. Он выпил за здоровье президента. Справившись с бутербродом и колбасой, я лег на скамью и уставился в небо. Вверху необычайно чисто. Лишь редкое белое облако набежит и тут же уходит своей дорогой. Иванов, стоя со стаканом в руке, рассуждал вслух, доказывая какую-то правду. Грузин не соглашался с доводами товарища.

– Ты это, выпей давай, – говорил он, – а то держишь, как микрофон. Потом будешь доказывать…

Друзья наливали, закусывали и снова наливали. Они мне нравились. Я им верил, но пить больше не хотел. Я был сыт, а на сытый желудок пьют лишь особо одаренные. По моим подсчетам «Коршун» должен был скоро подойти. У ручья, на столбе, висел железный щит с предупреждающей надписью: «Маломерным судам в акваторию не входить. Собственность администрации области. За нарушение – штраф в размере ста минимальных размеров оплаты труда». Но мы все равно сюда вошли, потому что мы милиция, и таежный ручей не может принадлежать исполнительной власти. Еще вчера здесь не было этого корявого столба вместе с дурацким предупреждением.

Со стороны реки послышалось характерное урчание тяжелого дизеля, и в проеме между кустов показались широкие скулы «Коршуна». Теплоход, вздрагивая нутром, тихо приближался, едва умещаясь в ручье. Вода быстро поднималась.

Глава 17

Безгодов трепетал. Больше всего он боялся подметных писем – информации, которую могли здесь передать президенту с рук на руки. Это могло совершить местное «движение сопротивления», любители подковерных манипуляций. Эти господа ударить могут в любой момент. Гость может живо распорядиться – тогда прощай бизнес, о котором так долго мечталось, прощай политическое долгожитие. Кажется, у Первого вместо глаз рентгеновский аппарат – давно и насквозь все видит. Но отступать некуда: а вдруг все опасения – лишь результат воспаленной психики, подорванной долгим ожиданием счастья. Сегодняшний визит – явление знаковое в губернаторской жизни. Если нынешний день пройдет успешно, значит, это всего лишь собственные страхи и предположения. Значит, прямо с завтрашнего дня можно будет работать в полную нагрузку.

Голова была так занята, что Безгодов даже не обратил внимания на тяжелый и низкий звук, донесшийся откуда-то из-под моста. Звук был похож на одинокий кашель астматика. Мероприятие не заняло много времени. Каждая президентская минута была заранее расписана и согласована со службой его охраны. Президент в окружении телохранителей подошел к ленте, перегородившей мост ровно посередине. Безгодов, двигаясь словно в летаргическом сне, помогал держать эту ленту. Ножницы щелкнули. Заветная ленточка улеглась вместе с режущим инструментом на тарелку. Мост открыт. Толпа строителей и праздношатающихся ликовала.

– Поздравляю уважаемых строителей и всех горожан со сдачей в эксплуатацию столь значительного и, я бы сказал, насущного объекта, как этот мост! – произнес президент, скользя глазами по толпе. – Мне рассказали, что это второй мост такого же значения в вашем городе. Поэтому сегодняшнее событие является, безусловно, не рядовым. Это успех ваших строителей. Это успех экономики вашего региона, поскольку, благодаря использованию в полной мере ресурсов экономики именно вашей области, удалось в кратчайшие сроки поднять такое грандиозное сооружение. Поверьте, мне известно много и мне есть с чем сравнивать. Например, мост в районе Ульяновска, на Волге, заложенный еще при Брежневе, из-за недостатков финансирования строят до сих пор. Еще раз поздравляю с этим очевидным успехом! Чувствуется, в вашем регионе, и в городе в особенности, есть чему поучиться. Особого внимания заслуживает ваше коммунальное хозяйство, успехами которого мы заинтересовались. Мы намерены распространить этот опыт, где это возможно, на всю страну…

Президент кивнул толпе, окруженной цепью ОМОНа, и возвратился к автомобилю. Еще один полупоклон, сдержанная и усталая улыбка, приветствие рукой. Охрана профессионально щупала толпу глазами.

Наконец он опускается на сиденье. Бронированная дверь беззвучно закрывается, и вереница автомашин трогается с места. Не разворачиваясь, она минует мост и движется по заречной набережной. Достигнув старого моста, она въезжает на него и оказывается в старом городе. Улицы и переулки перекрыты усиленными нарядами милиции, рядом с которыми серыми тенями находятся люди в штатском. У них озабоченный и усталый вид. Они тоже несут службу.

Дорога вскоре переходит в тенистую аллею и упирается в контрольно-пропускной пункт с двумя кирпичными строениями по бокам, тяжелым шлагбаумом и торчащими из земли стальными конусообразными шипами. Шипы густо усеяли дорогу около КПП. Сталь блестела на солнце, словно её только что точили наждаком. Вереница остановилась. Шипы нехотя утонули в асфальте, шлагбаум занял вертикальное положение. Только после этого колонна вошла в ворота. Добро пожаловать, господин президент. Город Северный рад встретить дорогого гостя, тем более по такому важному случаю, как ознакомление с опытом… коммунального хозяйства.

Вереница машин медленно вошла в узкий проход и вновь набрала скорость. Президенту показали, что режимный объект защищен надлежащим образом – в особенности его ворота. Муха не пролетит, не говоря о тяжелом тягаче на резиновых, естественно, колесах. Не сработают шипы – поможет перепад уровней, когда участок дороги вдруг опускается вниз, образуя подобие бассейна без воды. Танк не пройдет, а того пуще – какой-то там внедорожник.

Вереница автомашин, вновь набрав скорость, полетела в сторону объекта. Многочисленные дымовые трубы и градирни вдали были холодны. Дым и пар не шел из их широких горловин. Лишь из одной трубы тянулся дым да над градирней рядом вился слабый парок. Есть о чем задуматься президентской команде, потому что не для того тратились после войны народные деньги, чтобы так вот стоять трубам над окружающей средой и не дымить. Дымится лишь труба электростанции, отапливая огромный город, имя которому Северный. Расположили его впритык к областному центру. Фактически это один город, разделенный колючей проволокой. Так и должно быть. По-другому нельзя при известной людской безалаберности. Собственно говоря, президент для того и ехал в эти края, чтобы лично убедиться и, как говорят, вдохнуть жизнь в мертвые железяки.

А вот и сам комбинат. Гигантские ворота открылись, впустили в себя автомашины и вновь замкнулись, словно проглотив президента вместе со всем окружением.

Глава администрации закрытого города, директор государственного унитарного предприятия, остальное начальство, включая охрану, одетые в белые халаты, столпились над объектом, имеющим круглую форму и полностью утопленным в землю.

– Раньше нами производилось на этой установке огромное количество материала. Теперь объект заглушен – нет средств. Нам не хватает средств даже на поддержание его жизнедеятельности в нормальном режиме, а также на контроль и охрану. Вы понимаете, в какой мы сейчас находимся ситуации? Нефть и ее продукты рано или поздно все равно закончатся, природные запасы иссякнут, а это останется…

Директор смело глядел в глаза президенту. Он много жил, много видел, теперь ему нечего терять.

– Понимаю вас. Продолжайте, – сказал президент.

– Нужны, как минимум, две операции, – продолжил директор. – Обеспечить быстрое и достаточное финансирование, а во-вторых, запретить доступ гостей на режимные объекты. От них толку как от козла молока. Они нам палки суют в колеса на разном уровне. Пусть командуют у себя за океаном.

– Согласен, – тихо произнес президент. И добавил: – Это недостатки прошлого состава…

Визит к объекту занимал не более десяти минут. Гораздо больше занял радиационный контроль, обошедшийся, однако, без обычного и долгого мытья в душевых кабинах – объект не работал. Таких объектов на сибирском химическом комбинате не один. И каждый требует к себе внимания. На очереди стояли и другие не менее важные социальные вопросы: обеспечение работой большого количества людей, борьба с пьянством и наркоманией, строительство жилья. Президента ждали по этому случаю в огромном дворце с весьма скромным названием – Дом культуры «Авангард». Президент в окружении сотрудников собственного аппарата, руководителей комбината, с участием губернатора и мэра вышли на сцену и расселись за длинным столам. Народ молча наблюдал за рассаживанием руководства.

Президент попросил мэра рассказать о ситуации в городе, повысив голос на слове «преступность» и «право». Кому как не мэру знать об этом. Не губернатора же Безгодова спрашивать, который имеет к Северному весьма далекое отношение.

Мэр встал и отправился к трибуне.

– Начали перестраивать, да не с того края, – принялся ругать выступающий «отца перестройки». – И как результат – повсюду развал, особенно в экономике. И если мы хромаем на эту ногу, то поневоле начинаем припадать и на вторую, называемую социальные отношения. – Мэра понесло. – Вопрос: кто во всем виноват? Кто виновен в росте преступности? Я не виновен. Откуда в областном центре стало расти число наркозависимых, а у нас, слава богу, еще нет?

Безгодов сжался. Мэр словно указал на него пальцем. Хотя, с другой стороны, это могли быть всего лишь рассуждения, а на воре, известно, всегда шапка горит.

– Считаю, – продолжал мэр, – что беда областного центра в том, что… Не в том, что там правит, скажем, Иванов, Петров или Сидоров, а в том, что это по-прежнему открытый город! Студенческий город! Промышленный! Состоящий чуть на половину из студенческой братии. Не зря его называют «Сибирские Афины». Мы имеем старейший в Сибири университет, а также педагогический, технический, нефтяной и много, много других учебных заведений высшего и среднего звена. Отсюда город буквально наводнен выходцами из совершенно других регионов. Это носители другого менталитета…

– Что же, нам следует закрыть все учебные заведения? – перебил его президент. – И вообще, каков процент, например, зависимых от наркотиков среди студенчества?

– Процент довольно низкий, я полагаю, – замялся мэр. – Конечно, хотелось лишь сказать, что, поскольку областной центр открыт, отсюда и рост преступности.

– Понятно, – произнес президент. – Мы думали отменить у вас режим закрытого объекта, но, оказывается, мы ошибались. Ошибались, если за колючей проволокой все намного проще и лучше…

По залу прокатился смешок.

Президент продолжал:

– Что, действительно у вас всё так благополучно? Что скажет по этому поводу начальник УВД?

Тюменцев, сидевший в зале на первом ряду, встал и вытянулся, глядя снизу вверх. Конечно, они делали в УВД сравнительный анализ для себя в целом, то есть по области, для города, а также и для местного органа, то есть для Северного. Ситуацию подтверждают.

Президент движением руки усадил Тюменцева на прежнее место и произнес:

– Что же, действительно придется, наверно, и областной центр опоясать колючей проволокой…

Зал захохотал.

Президент поднял руку, прося слова. Зал затих.

– Думаю, надо поблагодарить выборную администрацию за то хорошее, что она для вас делает. В том, что у вас низкая преступность, есть и доля ее заслуг. Но я должен вам сказать главное, с целью экономии времени, поскольку меня вечером уже ожидают в Красноярске. Я понимаю, что вас интересует в большей степени то, что завтра будет на вашем столе, какой станет ваша зарплата и вообще каковы перспективы на будущее. Двумя словами скажу: деньги будут.

Зал рукоплескал. Дождавшись, пока стихнет шум, президент продолжил:

– Сегодня с борта самолета я дам телеграмму председателю правительства, чтобы там немедленно приступили к изучению вашего вопроса. А также к изысканию средств на возобновление производственного цикла. Был на одном из ваших объектов. Убежден, так больше не должно быть…

Дом культуры ликовал. Официальное напыщенное мероприятие приобрело неожиданно дружеский характер. Заготовленные речи пошли насмарку. Президенту задавали с мест вопросы. Он отвечал, не пользуясь записями. Было видно, он ориентирован во многом, если не во всем. Время, отведенное для встречи, быстро истекло. Президент под звуки рукоплесканий покинул зал.

Народ медленно тянулся к вешалке, а президентский кортеж уже летел к аэродрому.

Был президент только что – и вновь нет его. Не скоро он вновь надумает сюда приехать! Безгодов от радости был теперь на седьмом небе. Рядом стоял скромный директор комбината в окружении своих работников. Эти сядут сейчас по машинам, и вновь Безгодов останется в регионе один себе, посаженный народом на княжение. Фармацевт знает свое дело тонко. Без фирмы он никто.

Директор не подошел к губернатору и не подал на прощание руки: его судьба никогда не зависела от местной элиты. Он подчинялся напрямую центру даже по вопросам экологии. Губернатору директор тоже был нужен как собаке пятая нога. Поэтому через минуту после того, как самолет ушел в небо, привокзальная площадь опустела. Затем она вновь наполнилась машинами и народом. Аэропорт принялся работать в прежнем режиме.

Губернатор навострил лыжи к себе в офис, в кабинет с видом на дали. Туда же подъехал банкир. Остальные подтянулись позднее. С любопытством смотрели Безгодову в глаза. С расспросами не торопились. Тот победоносно оглядывал присутствующих. Тянул время, растягивал удовольствие.

– Как я вам и говорил, – наконец произнес он радостным голосом и надолго замолчал, сверля взглядом стекла в окнах.

– Васильич, как там? – попытался вывести губернатора из оцепенения Рябоконь. Однако столбняк, овладевший Безгодовым, имел стойкий характер. Губернатор продолжал многозначительно молчать. Он прибыл с важной встречи и, возможно, знал теперь то, что обыкновенным другим знать не положено.

– Что у нас там происходит? – вдруг спросил он, указывая пальцем за реку

Самым осведомленным оказался опять Рябоконь.

– Дорога сломалась, ремонтируют, – сообщил он, потирая вспотевшие ладони. К таким ладоням хорошо деньги липли.

– Как говорится, нет тех вершин, которых не достигнет осел, груженый золотом, – глубокомысленно произнес губернатор.

У Коня Рыжего отвисла челюсть.

– Как я вам и говорил, – продолжил Безгодов, – первые лица приезжают и уезжают, а вторые по-прежнему остаются. Спасибо нашей конституции. Жните плоды демократии. Нас выберут еще раз.

Он обвел присутствующих орлиным взглядом.

– Вот именно. А куда они денутся. Далее нам местный устав не позволит выставить кандидатуру…

– Одного не позволит – другого выберем, – тихо, но внятно сказал Сухофрукт. – Так что не надо переживать.

– А никто и не переживает, ребята. Вы не так поныли… У нас имеется теперь время. Как говорится, административный ресурс. До сегодняшнего дня я все еще сильно сомневался, но теперь абсолютно уверен. Мы будем здесь работать не покладая рук.

– Зря трясся… – пустил Сухофрукт.

– Не до нас им там, наверху, если такие гиганты простаивают. Однако сказал, что деньги будут и Северный удержат на плаву. Это нам и нужно. У клиентов должны быть деньги, чтобы покупать наш товар. На одних налогах мы выиграем половину. Кроме того, никаких акцизных сборов. Это вам не водка все-таки, а лекарство. Все аптечные пункты завалим нашей продукцией. Два вагона стоят под погрузкой. Это даст нам полтора миллиона наличными сразу же.

– Каждому? – спросил Рябоконь.

– Очень может быть, – ответил губернатор язвительно, – но только старыми.

Рябоконь вспыхнул:

– У нас ведь уже была деноминация!

– Тогда не задавай глупых вопросов. Котел у нас общий. Бабки делим поровну – согласно внесенному капиталу на обустройство…

Рябоконь напрягся, считая в уме, сколько ему причитается доходов. Он подумал спросить, в какой валюте – рублях или долларах, но не успел, потому что Безгодов тем временем продолжил:

– Еще раз напоминаю, что бизнес в этой части абсолютно легален. Незаконна другая его часть, о которой мы предпочитаем не говорить вслух. Стены имеют уши. Скажу одно: есть спрос – будет и предложение. Легальная часть товара пойдет тем же путем – через официальные ворота – в государственные аптеки. Другая часть – через канал, водным путем. За разработку этого варианта я прошу доплатить. Надо пересмотреть взаиморасчеты. Впрочем, как хотите! Я не навязываю эту часть бизнеса. Разработка и осуществление шли с моей стороны. Я рисковал больше всех. Перестроил производство, а одну из ветвей разместил в стороне от основного производства.

Ребята умолкли, слушая, как поет официальный соловей областной администрации. Пусть наслаждается. Можно и послушать, пока не настало время больших чемоданов.

– Мы уже сделали два пробных рейса, – продолжал Безгодов. – Внешне – это обыкновенное судно, теплоход. Команда работает теперь на меня. Они могут запросто изменить маршрут, поскольку их основная задача – контроль водной среды на биомассу. В общем, сунул-вынул и дальше поехал. В любой момент они могут избавиться от груза, если надо будет. Их некому контролировать со стороны государства. Они даже не подлежат контролю. Что молчите?

– Слушаем, – ответил за всех Сухофрукт.

– Хреново слушаете. Мне кажется, вы ничего не поняли. Повторяю: товар в виде отдельных составляющих поступает автотранспортом в Иштан, там приобретает необходимый вид и кондицию, а оттуда идет протокой за ворота в город Северный. Грех не использовать подобную возможность…

– Ты хоть знаешь, сколько за это дают? – проскрипел Сухофрукт.

– Знаю! – тявкнул недовольно Безгодов. – Это если тебя поймают. Много ты видел пойманных? В последнее время я что-то не слышал…

– Мы не отказываемся от первоначальных условий, – продолжил Рапп, – но в остальном, думаю, надо воздержаться.

– Да, – согласились остальные, – надо воздержаться. – Хуже нет ехать дорогой неезженой. Попробуй сам пока. Понадобится помощь финансами – поможем. Риск дело благородное, но не в нашем случае…

– Как хотите, – холодно произнес Безгодов. Он встал и подошел к окну, сразу потеряв интерес к присутствующим. Господа бросали его. Они хотели быть чистенькими. Им кажется, что их капитал отныне легален, а положение на рынке – легитимно и стабильно. Они сильно заблуждаются. В любой момент каждого из них могут выдавить из экономических отношений, как стекло из рамы. Тогда-то они и вспомнят вновь о Безгодове. Он не настаивает на партнерстве. Он еще не пал так низко, чтобы просить. Они просто не видят очевидной выгоды, при которой доход достигает тысячи и более процентов.

– Чуть не забыл, – вдруг произнес он. – Старуха из отдела кадров – агент ФСБ. Абсолютно точная информация. ФСБ ото всего открестилась. Но это так. Реликвия сама призналась, что служила, чуть ли не со времен Берии, а потом состояла на связи у КГБ. Агент. Сексот…

– Понятно, секретный сотрудник… И что ты с ней сделал? – испуганно произнес Рябоконь.

– Чего я сделаю… Старухе сто лет скоро. Уволил. Тем более она несла лишь всякую чушь – про записки в огороде и лешего. Не опасна. Вместо нее теперь наш человек – девица на выданье. Замуж хочет, аж зубами скрипят. Выдам за кого-нибудь…

Ребята повесили головы, видя, как на глазах вдруг стал меняться недавний друг и партнер. Ему будто слово волшебное сказал президент.

– Тем более что кадровая старуха, кажется, того… – Безгодов покрутил пальцем у виска. – Меня, говорит, украл недавно инопланетянин и надругался надо мной. Кто ей после этого поверит. Насмотрелась передач и остановиться не может… Шарики за ролики заехали…

На губернаторском столе резко прозвенел телефон.

– Губернатор слушает, – сказал в трубку Безгодов. – Ну! Заплыли в ручей?! Так покажите им выход, чтобы в следующий раз неповадно было. Там же этот стоит, столб с надписью, что собственность и всё такое прочее. Разденьте их и к столбику – пусть комаров кормят. Подохнут? Не подохнут и кровью не истекут. Зато впредь будут знать, что туда нельзя. Молва – она быстро разносится. Давайте. Делайте, как я сказал и без рассуждений…

Присутствующие не верили собственным ушам. Душка-губернатор на глазах зверел. Роет рогами землю. Наверняка ему известно то, о чем не знают они. Голых людей и вдруг к столбу – на растерзание комарам. Такого не проделывали с колчаковских времен.

Безгодов опустил трубку, опять обвел всех торжествующим взглядом.

– Она приглядывала за мной в виде косматой нечесаной старухи, – продолжил он. – Будто я простой смертный, а она та самая, которая приходит неожиданно, бабушка с косой. Теперь, я полагаю, имеются все необходимые данные для предъявления иска господину Сереброву из ФСБ. Его старуха была. Агентка. Пусть сушит сухари. Сначала иск. Потом уголовное дело возбудим за преследование по политическим мотивам. Николай Карлович – специалист в этой сфере. Заодно пусть разберутся и с лешим. Я просто в этом уверен, что Леший – это их рук дело. Проект ФСБ… Они его создали и пустили в лес…

– Очень может быть, – произнес сквозь зубы Сухофрукт, – но дело это непростое и очень щекотливое. То, что ты задумал, Евгений, между прочим, ударит по тебе. Зря ты гомозишься. Зря старуху убрал. С косой. Пусть потихоньку стучала бы. Это же просто замечательно, когда у тебя такая канализация образовалась – сливал бы туда потихоньку дезинформацию и вообще всякую глупость. Это же так удобно. Но ты – нет! Уволю… Уволил и ничего не добился. Мы помогли тебе. Привели в этот кабинет. Мы надеялись на тебя. Надеялись даже тогда, когда ты нам этот бизнес навязал с безакцизной торговлей спиртом под видом медицинских препаратов, припарок и полосканий. Я ничего не имею против боярышника на семидесятиградусном спирту. Я даже не против тех пилюль, которые ты собираешься парить северянам за ограду. Меня беспокоит другое. Меня тревожит твоя торопливость и безоглядность. Наверное, ты думаешь, что заговорен ото всех бед и напастей. Зря торопишься, Женя. Не гони верблюдов. Посмотри вокруг. Не те времена, чтобы так скакать. От твоих поступков много шуму и пыли. Ты даже не ставишь нас в известность о собственных планах. Решил шагать широко – штаны не порви…

– Как это?! – окрысился Безгодов.

– Ну, как же. Распорядился там кого-то к столбу привязать. Может, у нас негры завелись? И мы живем во времена южных штатов?

– Не будут заплывать! – хлопнул по столу ладонью Безгодов.

– А если это менты?

– Рыбаки на моторке заехали…

– Ну, смотри, Женя, – вздохнул Сухофрукт. – Мы тебя предупредили. Не зарывайся. И бандитов своих убери. Двое сгорели вместе с джипом. Одного лешего успокоишь – найдется другой. Какой-нибудь водяной. Остынь, Евгений.

– Да пошли вы все в…

– Это твое последнее слово, губернатор?

Но тот не удосужился ответить, отвернулся вместе с вращающимся креслом к окну и сидел, будто в кабинете был один.

Компания поочередно произнесла еще несколько малозначащих фраз, однако Политик продолжал молчать.

– Пошли, ребята, отсюда, – произнес, как приговорил, Мальковский. – Кажется, мы пришлись не ко двору.

– Да, пора, – согласился Смаковский, сидевший до этого безучастно и наблюдавший за боем быков. Он продолжал бы молчать даже в том случае, если с обоих бойцов полетела бы клочьями шерсть. Но Политик превзошел себя. Он послал их туда, откуда все они в разное время на свет появились.

– Смотри, Евгений, – напоследок припугнул Рябоконь. – Быстро ездить ты стал – из кибитки не выпади… на повороте…

Обескуражено глядя на согнутую фигуру Политика, бизнесмены «Сибирских Афин» гурьбой вышли за двери. Спустились в вестибюль и остановились.

– По домам?

– Ни в коем случае…

– Куда?

– Ко мне. Сын приехал из Швейцарии. Ему, говорит, там донорское яйцо поставили – будем обмывать.

– А этот?

– Пусть сидит себе… Кулик на болоте… Осмелел не в меру…

Все четверо уселись каждый в свой автомобиль с персональным водителем и направились в особняк банкира. Рапп не желал упускать друзей из своих объятий.

Глава 18

Волна, поднятая «Коршуном», выплеснула наше суденышко на илистый берег, словно скорлупу из корыта.

Сидя на скамье у берега, я успел поднять кверху ноги, чтобы не замочить. Грузин с Ивановым, чавкая обувью в пенистой воде, оставались на месте. Команда теплохода толпилась на носу. Рукава засучены. Играют мускулы предплечий. За все отвечает капитан. Он только что выдал им приличный аванс, и ребятам было весело.

Теплоход сбавил обороты. Вода в ручье быстро спала. По берегу образовалась непролазная топь. Иванов, чавкая ногами в грязи, пробирался в мою сторону. В руках у него оказалась мешковина с завернутой в нее винтовкой. Я прикусил палец, выразительно глядя в его сторону. Это был жест, означающий «внимание».

– Здорово, мужики! – проорал в мегафон капитан. – Какими судьбами!

Я продолжал кусать собственный палец. Иванов и Грузин молчали.

– Вы что-то сказали или мне послышалось?! – вновь разнеслось по лощине. – Как вас сюда занесло?! Там же ясно написано! На столбе! Областная собственность! Кто вы такие, чтобы нарушать?!

– Рыбаки, – промямлил я.

– Ах, рыбаки?! – загремело вновь. – Рыбаки ловили рыбу, а поймали рака. Целый день они искали, где у рака срака!

На носу раздался хохот, больше похожий на конское ржание. Возможно, экипаж был пьян. В любом случае, господа моряки были не в себе, хотя и в тельняшках. Их преимущество заключалось в том, что их было много. У одного из них в руках оказался легкий длинный багор. Он целился им, будто пикой, в днище нашей лодки. Метнул импровизированный гарпун и промазал. Оружием сразу завладел Грузин.

– Ребята, не надо безобразничать, – крикнул он беззлобно и даже дружелюбно. – Средство передвижения еще пригодится.

Однако его слова лишь раззадорили команду. Численность ее намного превышала потребности небольшого судна. Очевидно, это были пассажиры, и они мечтали о зрелище. В руках у них не было оружия. Возможно, это были рабочие или губернаторская охрана, прибывшая для смены караула. Они лишь ожидали сигнала.

– Взять их! – рявкнул из рубки капитан. Толпа тут же кинулась к борту, бросила к берегу трап. С такой прытью они в две секунды могли нас повязать.

Иванов быстро подал мне сверток. Я выхватил оттуда винтовку, прицелился и выстрелил. Тяжелая пуля разбила радиоколокол над капитанской будкой, лишив капитана былой величавости. Вторая пула, тихо вылетев из глушителя, ударилась в рубку и с оглушительным ревом ушла вдаль. Ребята на судне сникли – рикошет действовал отрезвляюще. Всем вдруг захотелось присесть у борта. Настало время для меня вести разговоры. Капитан с опаской выглядывал из бокового иллюминатора. Капитан тосковал о жизни – он был молод. Он ничего не успел повидать, кроме маневрового корыта.

Дизель утробно ворчал в глубине трюма.

– Глуши двигатель! – приказал я спокойным голосом. Мой палец выбрал слабину спускового крючка, и на лбу у капитана появилась ярко-бордовая точка.

Капитанская рука быстро легла на рычаг подачи топлива, двинулась к отметке «О». Наступила удивительная тишина. Лишь монотонно журчала вода, падая сверху в расширенное русло ручья.

– Как тебя зовут, капитан? – спросил я.

– Костя…

– А меня дядя Федя… Вот и познакомились. Выходи-ка ты, Костя, на берег, если не хочешь быть трупом. Есть дело.

– Кто вы такие, чтобы командовать! – тявкнул из будки капитан. Он решил показать гонор.

– Рыбаки, – ответил я, не повышая голоса. – Мы же сказали. И еще мы охотники. Правда, не наступил пока что сезон. Выходи на берег и возьми с собой четверых. Пожалуйста, не делай быстрых движений. И еще: сделай так, чтобы в твое отсутствие посудина не завелась сама собой.

– Понял, – вяло произнес капитан. Он наклонился к пульту управления судном. Казалось, он выдрал оттуда целый пук проводов. Выйдя из рубки, он засунул их, скомкав, в карман.

– Теперь сделай так, чтобы наша лодочка оказалась в протоке. Быстренько перевернули ее и дружненько понесли… Впятером…

– Тащить, что ли?

– Ты правильно понял. Но сделай так, чтобы она не отошла там от берега и тебе не пришлось за ней плавать. Коля, – обратился я к Грузину, – сними провод напряжения. – Шура, – обратился я теперь к Иванову, – а где твой черный пистолет?

Иванов молчал, потрясенный. Он совершил промах, выехав с утра без табельного оружия.

– Возьми, – сказал я, отводя полу куртки. – Гуси должны быть в кучке. Стайный образ жизни им на пользу. Не дай им разлететься. Будут горланить – бей на поражение, особенно если увидишь у них оружие. – И к пассажирам: – Есть у вас оружие?!

Толпа ответила, что оружия не имеет.

– Объясняю, – произнес я отчетливо. – Меня вы все равно не достанете – я отойду вон туда, – указал я на подошву косогора, – и буду оттуда наблюдать за всем происходящим. За дело, ребята. Напакостили – исправляйтесь.

Ребята вначале помялись, соображая за фальшбортом, потом гурьбой полезли через него все враз.

– Я сказал – капитан! – громко и внятно проорал я. – И еще четверо. Командует капитан.

До капитана наконец, дошло, что от него требуется. Он отобрал четверых и сошел на берег. Я медленно пятился к бугру, держа на прицеле капитана. Оказавшись на несколько метров выше низины, остановился. Были видны и теплоход, и ручей, и протока, и столб с грозным указом местного царя.

– Подхватили! – крикнул я сверху. – И понесли, понесли, понесли! Не останавливаясь…

Капитан отобрал самых сильных. От нештатной работы у них не зародится даже мысли к сопротивлению. Иванов аккуратно нес службу, словно курсант военного училища, впервые назначенный в караул. Он заставил добрых молодцев поднять кверху руки, раздвинуть до упора ноги и так стоять, не переговариваясь между собой. Для укрепления дисциплины он даже не пожалел патрона. Пуля просвистела над головами, и господа моряки сделались послушными.

Грузчики между тем, семеня подошвами, торопились к реке. Ноша оказалась тяжелой. Стационарный двигатель, жестко закрепленный в середине судна, тянул книзу. Носильщики в конце концов не выдержали и остановились, быстро водя боками. Лица мгновенно взмокли. В паховых частях и на спинах неожиданно сделалось мокро. Сало кипело от чрезмерного напряжения.

Ребята продолжали тяжело дышать, косясь в мою сторону. Пришлось дернуть в их сторону стволом и посмотреть в прицел. Не сговариваясь, те вновь подхватили лодку и, бороздя днищем по траве, помчались к реке под уклон.

«Только бы не раскололи от усердия корпус», – подумал я. Грузин, оглядываясь в мою сторону, следовал на некотором отдалении за ними.

Лодка, покачиваясь, оказалась на воде. Капитан обернулся ко мне и беззвучно указал на нее руками. Я согласно кивнул, указав рукой в сторону теплохода: возвращайтесь, мол. Бесплатная рабсила, втянув головы в плечи, возвратилась к «Коршуну». Капитан первым думал перемахнуть через борт, но другие его опередили.

– Останься! – крикнул я сверху. Вероятно, это его удивило, и он решил что-то спросить, но вопрос так и застрял у него в горле.

Грузин занимался мотором, Иванов держал на мушке водоплавающую орду, а мне предстоял разговор по душам с капитаном. Я махнул ему рукой, предлагая приблизиться.

Он отошел от ручья в мою сторону и остановился в подножии косогора.

– Теперь отвернись и сиди там, – разрешил я милостиво. – Смотри, чем занимаются твои друзья, а мы тем временем поговорим. Сел? Теперь слушай. Мне вовсе не нужно видеть твои глаза, как они бегают в поисках ответа. Мне это не надо, потому что я вижу твой затылок. И мне хорошо, и тебе. Ты даже не почувствуешь, что умер. Но ты останешься жить, если ответишь не несколько вопросов. Если я скажу, что ответ неверный, считай, у тебя осталось две попытки. Всего две. После моих слов: «Ответ не верный» – на твоем затылке загорится метка прицеливания. Заранее благодарю за сотрудничество. Во всем вини себя самого. В фекалии тебя никто не толкал. Ты сам в них сел. Все понятно?

Тот осторожно кивал. Пришлось поправить оппонента:

– Никакой мимики и жестов. Только слова.

– Хорошо, – проговорил он. – Теперь мне понятно.

– Вопрос: почему вы так грубо вели себя с посторонними людьми, то есть с нами?

– Мы связались с администрацией, и нам приказали отучить вас от этого… Чтобы проход был всегда свободен. Но я не собирался исполнять эту дурь. У нас совершенно другая задача: замер глубины, замер активности выбросов, их качественный и количественный состав…

– Достаточно, – оборвал я капитана. – Вопрос второй: что вы потеряли здесь?

– Меня вызвал неделю назад новый директор и сказал, что есть возможность подзаработать.

– Что за директор?

Директор очистки. Мы работаем с их экологическими службами, но подчинены речному порту. В общем, работаем с ними по договору. Директор новый. Прежний, говорят, утонул. Говорит, если хочешь, то можно возить левый груз и людей туда и обратно. Планировалось поставить на ручье ворота, но пока обошлись предупреждением. Он сказал, что сейчас рынок, и что все возможно, если не запрещено законом.

– А режим? Охрана?

– Нет там никакой охраны. Старуха сидит над воротами в будке и кнопки нажимает. Зато очистные охраняются со всех сторон. Но это собственная охрана и подчиняется директору. У них карабины и револьверы.

– О каком грузе шла речь?

– Про это мне не сказали. Шеф говорил, что груз будет занимать мало места. Отвечать за его сохранность должен специально назначенный человек. Директор особо не распространялся. Он намекнул, что мужик будет знать свое дело и при необходимости избавится от груза. Это ведь все-таки судно, а кругом вода. Ищи, пожалуй…

– Какие у тебя соображения относительно груза? Что конкретно тебе предлагалось перевозить?

– Я же сказал: конкретно мне не говорили. Не могу делать выводы. Понял одно, что это не сахарная пудра и не речной песок…

– Тогда что?

– Боюсь, что это наркота.

– Для чего же ты дал согласие?

– Об этом я не подумал. Со мной занимались постепенно. Сначала схватили за палец, а потом потребовали руку. Я даже рад, что вы нас зацепили.

– Охотно верю…

Он замолчал. Потом продолжил:

– Всю жизнь я мечтал ходить на корабле, но так получилось, что ползаю по рекам. Я капитан-механик, имею допуск к морским перевозкам… Неужели все так серьезно?

Он начинал меня прощупывать. Я пропустил вопрос мимо ушей.

– Сопровождающий с тобой? – спросил я.

– Да. Он поднялся на борт последним. Нас даже не представили друг другу. Остальных мы сняли с пристани по его приказу, но они, кажись, вообще не в теме…

Мы замолчали.

– Что ты предлагаешь? – задал я дурацкий вопрос после паузы.

Как видно, он ожидал его.

– У меня ничего нет, кроме квартиры и старых «Жигулей», – запел он. – Квартира неприватизированная. На сберкнижке лежит полторы тысячи. Нашими…

– Оставь их себе…

– Тогда остается квартира… Двое детей и жена.

– Дурак ты, Костя. – Он начинал меня раздражать. – Ты где родился?

– В Моряковке… И там живу. Работа сезонная. В порту. В зиму судно возвращается на отстой в Моряковский затон. И там ремонтируется…

– Понятно… Ничего нового…

– Так и живем…

Он опустил голову, обнажив шею с мокрыми по краям волосами. Жалость к человеку. Сострадание к поверженному. По его словам, ему велели привязать нас голыми к столбу. Теперь я жалел эту двуногую скотину. Может, он просто подвергся общему настроению… Либо настолько беден, что способен затоптать другого… Но у него постоянная работа: зимой он тоже занят.

– На жизнь хватает?

– Да.

– Тогда что тебя занесло, я не пойму?

– Интерес к новой работе.

– Вопрос неверный.

– Жадность…

Я был рад за него. Мужик на глазах делал успехи. Еще немного, и проклюнется угрызение совести.

– Мы не можем сидеть здесь да заката, – продолжил я. – Если ты хочешь, мы можем заключить сделку. Ты поможешь мне, а я забуду, кто собирался поставлять наркотики.

– Но я должен знать, с кем имею дело. Чего вы от меня хотите? Кто вы?

Он смелел на глазах.

– Люди, – ответил я.

– Я имею в виду вас, сидящего позади.

– Человек…

– Ясно, что человек. Вы из Моряковской милиции?

– Нет, я из местной.

От любопытства тот начинал крутить головой.

– Тогда вы бандиты…

– Тебе говорят – нет! Лично я здесь человек временный, исполняю обязанности помощника…

– У кого?

– У местного лешего…

Он окончательно потерял страх и даже развеселился, глядя назад вполоборота.

– Значит, вы не местный.

– Я даже родился здесь, – показал я большим пальцем себе за спину. – Но больше ни о чем не спрашивай. Рад за тебя, что ты еще не полностью испачкался. Однако не думай, что удастся провести меня.

Он замолчал, часто кивая.

– Твое молчание я расцениваю как согласие сотрудничать со спецслужбами. Я не ошибаюсь?

Он вновь кивнул, промолчав.

– Нам понадобится твой график работы и радиопозывные. Назови свой адрес.

Он продиктовал домашний адрес, номер телефона и позывные радиостанции. Позывные оказались простыми: «Я Коршун – прием…»

– Начальнику на своем катере передай: нарвались, мол, на экологов из Сибирского отделения академии наук. И те, мол, просили передать вашему губернатору привет от здешнего лешего. Мол, леший выражал благодарность за очистку флоры и фауны. Не улыбайся, пожалуйста. Губернатору известно, о чем идет речь.

Капитан-механик встал с глины, отряхивая брюки.

– Чуть не забыл, – продолжил я. – Послушай вот это.

Я пристально смотрел ему в глаза. Нажал кнопку диктофона, и тут же раздался громкий капитанов голос.

– Убавь, – зашептал он, оглядываясь и расширяя от ужаса глаза. – Я не доживу до вечера. Он вышвырнет меня по пути.

– Это на всякий случай, чтобы соблазна не было. На днях я к тебе загляну. Пока.

Он шагнул было вниз, но остановился, обернулся и спросил про то, что ему светит в случае посадки на скамью подсудимых.

– На что я могу надеяться? – повторил он вопрос.

– Надеяться надо всегда. Послужи отечеству, а мы посмотрим. Выбора у тебя нет, до встречи, – ответил я. – И помни о записи с собственным голосом.

– Это нечестно…

– Зато справедливо… Скажи надзирателю, что еще легко отделался – хотели, дескать, штраф наложить на месте, за хулиганство…

Сутулясь, капитан опустился вниз и подошел к судну. Было понятно его настроение. Его с пристрастием допросили, после чего он почувствовал себя заново родившимся. Потом его вновь окунули с головой туда, откуда с трудом удалось только что выбраться. В конце концов, это были его проблемы. Я туда его не толкал – сам залез от жадности. Теперь он будет служить, как песик, на задних лапках.

«Наш Константин берет гитару и тихим голосом поет…» Капитан вошел на борт и сразу направился в рубку. Остальные по-прежнему стояли с поднятыми руками.

Я позвал за собой Иванова: на реке давно тарахтел двигатель нашей лодки. Грузин оттуда делал нам всяческие знаки.

Держа на мушке команду «Коршуна», я боком отступил к реке. Иванов и Грузин сидели на корме. Изо всех сил я оттолкнул лодку от берега и запрыгнул сам. Двигатель, урча, вытянул лодку задним ходом к середине реки.

– Не спеши! – крикнул я Грузину. – Посмотрим, как они себя поведут.

Теплоход, гребя под себя воду, задним ходом вышел в протоку, медленно развернулся и набрал ход. Настала наша очередь. Милицейский катер задрал нос и пошел мимо теплохода. Ни на корме, ни на носу никого не было. Ребята осознали и больше не будут. Возможно, часть из них осталась на берегу. С реки не видно, чем команда занималась в последние пять минут. При необходимости информацию можно будет получать теперь через капитана. Я был абсолютно уверен, что мореплаватель даже не подумает выкручиваться или вести двойную игру под названием: «И вашим и нашим». В природе бывали случаи, когда некоторые, из числа наиболее одаренных, вдруг утверждали: «Я – не я и лошадь не моя!» С такими субъектами поступают надлежащим образом: кирпич на шею и в воду. Морской закон суров, и жизнь немилосердна, она просто убийственна… Мы возвращались в Моряковку, едва не съеденные заживо местными комарами.

Посмотрим, какова будет реакция нашего «Коршуна». Если для пташки отменят рейс, значит, капитан проболтался.

Мы возвратились в поселок, словно месяц до этого безвылазно жили на лесозаготовках. Намокшая обувь чавкала. Настроения никакого. Президент приехал и уехал. Мост цел. Все замечательно, а настроения нет. А все оттого, что «Коршун» нас чуть не заклевал.

По прибытии в Моряковку Иванов заставил дежурную смену взять в гараже колесную пару – притащить с реки моторку и спрятать от посторонних глаз.

На крыльце, сидя на скамейке в тени козырька, нас поджидал Нелюбин. Он больше всех был в курсе милицейских дел.

– Слыхали? Лодка в мост врезалась, случайно, перед выступлением президента. И еще, говорят, в Иштане зеленые акцию провели. Против засорения природы выступают. Не велят, чтобы консервными банками разбрасывались. Вот невидаль. Без стрельбы не обошлось, и двоих даже ранило. Тяжело. До больницы не довезли, скончались. Вот дела! А главным у них там знаете кто? Леший! Вот телеграмма пришла по нашему ведомству. Сам губернатор требует оказать всяческое содействие местной милиции. Просит вести борьбу с проникновением в леса посторонних лиц… Ввиду пожароопасного периода. Считай, скоро опять ОМОН нагрянет – тайгу чесать. Действительно делать нечего кому-то. А этот козлик, сыночек банкирский, до сих пор на свободе гуляет. Недавно вернулся, говорят, из Швейцарии. Там ему агрегат перебрали – коту блудливому…

Фролыч бормотал. Мы молчали, сидя на ступеньках в мокрой обуви.

– Вас где весь день носило? – наконец спросил Фролыч. – На рыбалку, что ли, мотались, или, может, утопленника поймали где?

– Да нет. Сетки бросили, а найти не смогли. Видно, кто-то снял, – сказал опер.

– Сорвало, может, – предположил Фролыч.

– Может, – устало произнес Иванов. – Теперь без рыбы сидеть будем, и зарплату еще не скоро выдадут…

Нелюбин вздохнул, бормоча:

– Тогда я пошел. Телеграмма в дежурке лежит на столе. Пусть зарегистрирует у себя дежурный. Она мне как-то ни к чему. Окончательно, кажется, тронулись там, – он ткнул пальцем в козырек над подъездом.

– У тебя как с этим? – крикнул ему вслед Иванов. – Патроны не отсырели?

– Какие патроны? – Нелюбин остановился. – А-а! Те самые?! Нет, не отсырели. И механизм в порядке… Недавно опять смазал. Старуха, спасибо, помогала. Зови, в случае чего, вместе постреляем, – и он рассмеялся.

Иванов промолчал, лишь слабо кивнул и улыбнулся. Нелюбин скрылся из вида. На безлюдной площади в тени колючего репейника лежала коза и двое козлят. В стороне от них стоял как вкопанный и смотрел сквозь горячее пространство козел. Иногда он встряхивал сонной головой и тогда раздавался ослабленный звук колокольчика.

– Что нам дальше делать, полковник? – спросил Иванов, глядя под ноги.

– Ботинки менять, ноги мыть…

– Я имею ввиду покушение на Первого.

– Сообщу по собственным каналам. Кстати, давно ты ходишь в капитанах?

– Два срока, – ответил тот все так же устало. – Здесь же сельские «потолки». В городе давно ходил бы майором…

Но я не жалел оперативника. Почему-то его положение показалось мне не таким уж плохим.

Иванов продолжил:

– Живем в лесу, молимся колесу. Раз в год бываем на ярмарке – вот и вся наша жизнь. Выпить хочется. Никогда не приходилось убивать живых людей… Стрелял ты, а мне кажется, что это был я…

Я не стал его переубеждать. Он был прав.

– Идем ко мне. Хоть я и сам в гостях. Истопим баню. Попаримся. А потом посидим. Кстати, сегодня, кажется, суббота.

Он молча согласился. Мы встали и пошли тротуаром. На плече у меня лежал мешок с продолговатым предметом внутри. Идут два усталых мужика – ничего странного, с рыбалки. Позади раздался свист. Оглядываемся: на перекрестке, ссутулившись, сиротой казанской стоит Грузин.

– Идем, Коля, – позвал я издали.

Тот быстро догнал нас.

– Мотор барахлит… Перебрать бы.

– Не время, Коля, – произнес Иванов.

– Да я быстро. За день переберу. Клапана гремят, дымит и не тянет.

– Смотри сам…

На следующем перекрестке, у двери с надписью «продукты», мы сбавили ход и остановились. Поллитра еще никому не мешала. Мы вошли внутрь и купили три бутылки водки, буханку хлеба, несколько банок под названием «язь в собственном соку» и мясной рулет. Положили все это в мешок и продолжили путь.

Втроем мы подошли к дому тетки Матрены. Сестрицы, как по заказу, сидели на лавочке у палисадника и смотрели в нашу сторону…

Вечером мы парились в бане, а потом отдыхали под навесом. Затем тут же, под навесом, тетка Матрена, добрая старушка, накрыла нам стол: помидоров у нее еще не было, а вот огурцы уже пошли.

Мы выпили и принялись закусывать.

Находясь далеко в Москве, я мечтал оказаться в Нагорном Иштане. Но вместо родной деревни оказался в медвежьих угодьях. Здесь действуют новые правила. В любой момент мои планы, а вместе с ними и благополучие матери разлетятся, как дым. Может быть, я вообще не должен был сюда приезжать. Мать давно привыкла к одиночеству, да и что это значит, одиночество, ведь мы одиноки, даже находясь в компании.

Я тоже одинок, хотя и живу среди людей. У меня множество друзей, в том числе референт министра. У меня много товарищей среди охотников и рыболовов. Иванов и Грузин – чем тоже не товарищи? Они тоже рискуют, но для чего?

– За вас…

Я поднял стакан и произнес что-то невразумительное. Мы. Они. Они сильны деньгами.

Мы, сидящие под навесом три мужика, – чем сильны? Мы знаем, для чего живем, потому что непритязательны и просты. Для чего живут они, сильные мира? Чтобы произвести как можно больше навоза?

Они все оставят здесь детям…

Детям? Но те промотают остатки капитала, потому что не знают ему настоящую цену. Они хотят жить кучеряво. Они хотят, чтобы им кланялись. Валялись у них в ногах.

Но в таком случае пусть не рассчитывают на всенародную любовь.

Солнце село в еловые палки. Мы вышли со двора на улицу.

– Могу развести по домам!

– Ни в коем случае, – отказался Грузин. – Сами дойдем.

Над спуском к реке висела тонкая пыль. На перекрестке мелькнула белая иномарка, и опять все стихло. На товарищах сухая обувь. Она успела высохнуть в бане.

«И впрямь, – согласился я, – сами доберутся, не господа… Ведь за рулем надо сидеть с трезвыми глазами и ясным умом…»

Глава 19

Двое суток прошло в напрасных ожиданиях: капитан-механик «Коршун» а» даже не думал звонить. Несколько попыток связаться с ним по телефону ничего не дали. Женский голос отвечал, что мужа оставили на судне сверхурочно из-за болезни сменщика.

Между тем напарница не оставляла теперь меня в покое. Кажется, она решила совершить реванш. Телефон трезвонил через каждые полчаса. Я обещал, что скоро действительно прибуду к гостинице Советская, что постоянно помню о ней и ни за что не забуду и что вообще нас ждут великие дела. Она висела у меня, словно кирпич, на шее и постоянно тянула вниз. Наконец она поверила. Для пущей достоверности я сам несколько раз позвонил ей, задавая нелепые вопросы: когда она родилась и как писать о ней в рапорте об уже проделанной работе. Дама действительно была из нашего учреждения, но я не доверял ей – слишком долго она бродила между главным вокзалом и поповской усадьбой. Отец Николай подтвердил: «Была такая, пустил на ночь…»

Последний звонок донял ее. Я вновь напомнил о погибшем напарнике, и она окончательно отстала. Главное, между прочим, дошло до меня без труда. Напарница по-прежнему требовала акции возмездия, у нее просто чесались руки.

В перерывах между звонками я писал подробный отчет о проделанной операции, в конце которого добавил скромную фразу: «Оперуполномоченному Иванову полагал бы присвоить специальное звание – подполковник милиции – на одну ступень выше звания по должности. Внештатного оперативного уполномоченного Павлова – зачислить на службу в органы внутренних дел, несмотря на возраст, с учетом службы в Советской армии…» Пусть читают и восторгаются: в стране есть на кого положиться. Возможно, я превышаю собственные полномочия и не имею права просить, поскольку не являюсь их прямым или непосредственным начальником. Но написал я то, о чем думал. Без них было бы не справиться с вопросом, возникшим, будто чирей, на ровном месте. Благодаря бывшему прапорщику и местному оперу Первый благополучно взмыл в небо. Правда, никто об этом до сих пор не догадывался. Я готов свидетельствовать, участвовать в осмотре места происшествия – наверняка там остались следы от пуль. Я готов свидетельствовать и против местного олигофрена, пардон, олигарха, если это что-нибудь даст.

Как юрист, я верил в торжество справедливости. Однако другая часть мозга – та, где свил гнездо специальный агент, – сопротивлялась: – «Тебе хочется политического скандала под названием громогласный судебный процесс. А ты уверен, что уголовное дело в этих краях хотя бы возбудят? То-то и оно…»

«Бодливой корове бог рог не дает. Мы бы им дали, если бы они нас догнали…»

Если бы юрист был местным начальником, то все бы здесь сидели. Возможно, местный прокурор действует здесь свободно и даже демократично, насколько позволяет поводок.

После долгого молчания телефон вновь затрезвонил. Это могла быть напарница. Помощница моя дорогая. Век бы тебя не видеть. Начнет опять требовать, чтобы я куда-нибудь бежал с автоматом наперевес. А ведь я говорил, что не боец вовсе. Мое дело – собирать данные. По крупицам. Нехотя я включил аппарат.

– Да, дорогая…

– Это капитан теплохода «Коршун». У меня мало времени. Сегодня судно войдет в Моряковский затон. Можем встретиться у первого причала и поговорить. В шесть вечера.

– В Моряковке?

– Так точно. Будем в плавучем доке. Нам дали час, чтобы поставить заплату ниже ватерлинии.

– Хорошо, – согласился я.

Согласие получалось вынужденным. Этими условиями капитан сужал возможность маневра с моей стороны. Звонок застал меня врасплох, и соображать пришлось быстро. Вечер мог оказаться последним в моей жизни, если механик задумал крутить и выбрал при этом деньги. Тем хуже для него. Кожемякин устал притворяться, просить помощи и пойдет на встречу один, не поставив в известность даже местного опера.

Хорошо, однако, рассчитал наш капитан. Он дал на раскачку всего двадцать минут. Возможно, он рассчитывал, что в это время под рукой у меня никого не окажется. Двадцать минут слишком малое время, чтобы взять с собой кого-то еще. Вероятно, ему известно теперь, что я в настоящее время один. Либо у него действительно было мало времени.

Пришлось выгонять за ворота машину. Пешком поспеть к месту встречи уже было невозможно. Вскоре я уже находился у ворот местной пожарной части, позади которой располагалась поселковая котельная с высокой кирпичной трубой. Ни тебе КПП, ни ограждений.

Мне следовало изменить внешность. Вскоре из зеркала заднего вида на меня смотрел усатый лик с мутными от старости глазами. Большие очки в роговой оправе дополняли картину. Крякая, из машины вылез человек лет семидесяти, в серой штормовке. Я словно видел себя со стороны. У старика, кроме всего, был правосторонний горб. Нетвердой походкой дед вошел в кочегарку. Внутри сидел дежурный слесарь и читал газету. Деда интересовал мокрый док и первый причал.

Слесарь отложил газету, вздохнул и пошел показывать, попутно разъясняя, что на самом деле док называется не мокрый, а плавучий. Все лицо у меня было испещрено морщинами. Сунь, казалось, спичку – и не упадет, будет держаться между морщин.

– Вон, дедуля, причал. А напротив, справа, плавучий док стоит, пришвартованный к берегу. Вон он, причал. А рядом с ним «Коршун»…

– Спасибо, сыночек. Если можешь, посмотри за машиной у пожарки, а я тебе бутылку куплю.

– Не пью, деда…

– Зря. Я тоже раньше не пил, а теперь каюсь – здоровья нету.

Кашляя и шаркая ногами, я взобрался по широким сходням на дебаркадер и посмотрел на часы. Стрелки показывали без одной минуты шесть. Судно было пришвартовано. Капитан стоял на палубе, облокотясь на ограждение и поставив ногу на кнехт с намотанной чалкой. Он смотрел в воду между судном и дебаркадером. Он даже не обратил на меня внимания. Лишь взглянул на часы и вновь уставился в воду.

– Что же, товарищ капитан, пассажирские-то теперь не ходют? – спросил я скрипучим голосом.

– Перестали, – ответил он сухо.

Капитан неторопливо достал пачку сигарет, выбрал одну и сунул себе в рот. Затем также медленно вынул зажигалку и поднес пламя к сигарете. Он ждал эмиссара спецслужб, но тот задерживался.

Капитан докурил сигарету и бросил в воду. Еще раз мельком взглянул на часы, а потом, искоса, посмотрел вдоль берега и шагнул к рубке.

– Как наши дела, кэп? – остановил я капитана. – Всё так плохо, что нельзя надеяться?

Его точно прошило с головы до ног. Капитан замер и стоял секунду вполоборота. Еще через секунду он вспомнил, с кем имеет дело, и возвратился к перегородке. Я не завидовал его положению.

– Кажется, мы не знакомы. Вы представитель заказчика или кто?

– А кто вам больше по нутру? – решил я поиграть на нервах.

– Мы так не договаривались… Кто вы?

Пришлось включить для забывчивого «музыку», записанную под прицелом. Капитан сразу узнал свой голос, и я выключил «проигрыватель».

– Как я могу вам верить? – бормотал он жалостливо. – Если вы работаете на Политика, тогда мне конец.

– Это совершенно точно. Но если бы я работал на фармацевта, то капитан со шхуны под названием «Коршун» давно покоился бы на дне водоема в свинцовых ботинках. Ты жив пока что. Говори, зачем вызывал?

– Я надеялся, что придет другой, тот самый, который разговаривал со мной на пригорке. Он обещал помочь, чтобы выбраться из положения, если я сам этого захочу. Вы его связной? На вас можно надеяться?

– Надеяться нужно всегда. Потому что надежда умирает последней. Но я не связной. И не начальник. Я тот самый, с кем ты имел беседу.

Капитан смотрел широкими глазами. Я дернул кверху обеими бровями и вновь качнулся с пятки на носок. Кажется, он почувствовал в старике силу. Распахнув куртку, я двинул вперед из-за спины израильского «горбатого» и тихо спросил:

– Ты действительно один?

– Один. Команда должна возвратиться через час. К этому времени я должен закончить ремонт. Сейчас мне пора в док.

– Тогда пошли вместе, Костя…

Я шагнул на палубу. Вдвоем мы поднялись в рубку. Капитан нажал на кнопку пуска, и дизель послушно взревел за стальными переборками в трюме. Чалки были убраны заранее. Осторожно мы приближались к доку.

– Малый! Самый малый! – доносилось из колокола над плавучим сооружением. – Стоп машины! Слабый задний! Стоп!

«Коршун», продолжая идти, уперся носом у швартовочной площадки и замер. Двигатель замолчал. Уровень воды в доке стал резко убывать. Сооружение поднялось. «Коршун» плавно сел днищем на опоры. Двое рабочих, сидя в зарешеченной корзине на тросах, уже осматривали повреждение. Из отверстия в корпусе выглядывал затесанный на конус конец бревна.

– Где вам так повезло? – спросил я.

– У выхода с Северного. Вода упала – вот и налетели на затопленную баржу. В прошлом году затонула, а предупредительный буй сорвало. Немного не рассчитал, вот и налетел на угол кормы…

Рабочие тем временем уже приступили к ремонту. Один из них поднялся на борт «Коршуна», опустился в трюм, где, убрав укосину, выбил затем затычку. Зашуршало упругое пламя газорезки: рабочие убирали рваные края пробоины. Затем поставили заплату, проварив шов по всему периметру. Из бачка с водой через шланг остудили раскаленный металл, очистили шов от шлака и промазали его со стороны трюма керосином. Керосин по шву наружу не просачивался. Работа оказалась качественной. Несколько взмахов кистью, и на месте недавней дыры образовалось красное пятно свинцового сурика. Работа сделана и сдана заказчику.

Через полчаса «Коршун» уже действительно бултыхался у дебаркадера. Я перепрыгнул на дебаркадер, принял от капитана чалку и быстро намотал ее на дебаркадерный кнехт. Капитан бросил трап, и мы вновь уединились в рубке. Капитана, как видно, радовало доверие спецслужб. Он выползет из ситуации чистым – ему обещали. Его радовало, что встреча все-таки состоялась. Он не узнал в старике недавнего молодца с винтовкой. Вероятно, после узнавания он чувствовал себя частью огромного механизма, способного перемолоть в муку не только Политика. Это вселяло в него надежду на лучшие времена, когда не надо будет лгать, изворачиваться и приспосабливаться, без конца меняя окраску под цвет среды обитания.

– Он прискакал на служебном «Метеоре», – продолжал капитан. – Нас обоих отвел, с директором, в сторону и давай мозги промывать. Сначала об обществе и государстве, потом о свободе предпринимательства, а потом – о личной инициативе, о праве зарабатывать, сколько можешь. Сегодня ночью у нас рейс. Я вынужден пойти, потому что не хочу кормить рыб. Он считает, что мы ему во всем обязаны и должны терпеть. Деньги, конечно, значат много. Без них мы все передохнем. Ночью будет погрузка в ручье. Насколько я понял, надо забрать сразу весь товар. Думаю, это лекарства. А может, наркотики. Не верится, чтобы такой человек, и вдруг… Но больше всего меня поразило вот что, – продолжал капитан. – Он сам во все это верит. Он словно не замечает, что находится под наблюдением. Он считает, что так и должно быть. Я тоже считал, пока под прицел не попал. Такой человек и вдруг…

– Какой человек?

– Все-таки политик – лицо государственное…

– Кто сопровождает груз? – спросил я. – Все те же ребята-акробаты?

– Об этом мы не говорили. Он не любит лишних вопросов.

– Что ж. И на том спасибо. Но мы не уточнили время прибытия. Во сколько часов «Коршун» будет в протоке?

Вопрос застал его врасплох. Он не знал на него ответа.

– Весь вечер у нас распределен – работа с экологами, – говорил он. – Освободимся лишь к ночи. Затем идем к заправщику. Потом у нас полагается отдых – в каютах до шести утра. А в девятом часу дня – очередная смена. Получается, что целая ночь.

Я вышел из рубки на палубу, перешел на дебаркадер и остановился, оглянувшись. Капитан стоял в любимой позе – подняв ногу на стальной кнехт и облокотившись на фальшборт.

– Запомни свой новый позывной, – произнес я. – В Иштанской протоке ты будешь для меня «Шлюзовой». Я для тебя – «Балтийск». Обыкновенные суда. Возможно, такие названия где-нибудь существуют. Будь на дежурном приеме, но не отвечай, иначе выдашь себя. Связь будет односторонней, этого достаточно.

– Какое у вас звание? – неожиданно спросил он.

– Полковник…

Я развернулся и пошел прочь, не останавливаясь. Навстречу спешили два мужика с сумками через плечо – члены команды. Будь я без грима, они узнали бы меня. Пусть себе идут, труженики тыла. Они успели попариться в бане и, возможно, справить еще какую нужду, в то время как их капитан занимался ремонтом…

Машина стояла на прежнем месте. Слесарь сидел в котельной, косясь в мою сторону через распахнутую дверь. Я махнул ему издали: «Все нормально, внучек, дедушка поехал». Подошел к машине, запустил двигатель и вскачь устремился к участковому пункту милиции – совершенно не по-стариковски, по кочкам, только щебень из-под колес.

В милиции, кроме дежурного сержанта, никого не оказалось. С сержантом мы не были знакомы, и я двинулся к выходу. Мимо, косясь, как Ленин на буржуазию, прошел Фролыч. Он в упор не желал узнавать во мне полковника Толика. Чтобы снять грим, нужна была вода и кусок мыла. Ехать домой? Но мне не хотелось пугать старух и без того насмерть перепуганных. Возвратившись в машину, я принялся смывать грим дезодорантом.

Время поджимало: шел десятый час вечера. Мне был нужен Иванов и вся его цветомузыка. Территория отнесена к его юрисдикции. Совсем не обязательно спрашивать разрешения у начальства на задержание наркобарона. На это нет времени, как не бывает времени на необходимую оборону. От начальства бывает один вред. Все равно самим придется «веники вязать». За нас никто это делать не станет.

Солнце, прыгая между сосен, быстро пряталось за парком. Я упрямо сидел в машине, поочередно набирая телефонные номера Иванова и Павлова. Сегодня я отправил почтой отчет с их данными. Они причислены чуть не к лику святых. Неужели меня накололи, как последнего лоха, и все это время я был под контролем? У меня был друг детства, и того в последний момент я лишился. Чачин, за что ты меня предал, Алешенька ты Попович? За что? Почему ты не сказал мне об этом прямо? Я перебежал тебе дорогу, но где и когда? Ты упрям как осел. Ты всегда был им – тупым и упрямым, даже тогда, когда проигрывал со всей очевидностью.

Я продолжал сидеть. На звонки никто не отвечал. Пора принимать решение, потому что потом станет поздно. Если я не успею, он будет здесь вечно, пришелец.

«Мы решим все ваши проблемы. Обращайтесь к нашим дилерам… или килерам…»

Надо же так случиться, что под рукой нет ни Иванова, ни Павлова. Виноват в этом я сам: плохо договорился и не поддерживал связь в последние сутки. Наступала пора выезжать, чтобы засветло подготовить место для наблюдения. Иванов не обязан передо мной отчитываться. Его могли неожиданно вызвать в город с отчетом – вот он и задержался.

В наступающих сумерках у забора за перекрестком мелькнула в зарослях полыни чья-то фигура. Человек будто прилег к забору. Время выходить, но тот не торопится. Живот, может быть, закрутило у человека. Я направил в его сторону прибор видеонаблюдения: из кустов в мою сторону торчали чьи-то подошвы. Возможно, я ошибся, и виновато не расстройство пищеварительного тракта. Просто человек решил отдохнуть – вот и прилег в траве… на вольном воздухе… среди козьих следов, полыни и лопухов. Воздух там действительно чудный.

С «горбатым» под курткой (приклад убран, поэтому автомат хорошо прятать) я двинулся в обход. Вошел во двор администрации, обошел пустынным двором, затем прошел мимо почты, пересек другую улицу и вышел к кустам со стороны школьного стадиона. В кустах за решетчатой изгородью лежал мужчина лицом вниз. Затылок у человека был в крови или жидкости, похожей на кровь.

Я перелез через изгородь и вновь нагнулся над человеком. Казалось, он не дышал. На затылке виднелась продолговатая широкая рана, будто от стального прутка. Он словно сунул свой затылок под наждачный круг – часть кажи снята вместе с волосяным покровом. Такое возможно при касательном ранении головы из огнестрельного оружия. Пуля прошла, сняв часть человеческой мякоти и не задев мозг. Ему повезло, если не разбита черепная коробка.

Под лицом у раненого большой лист лопуха размером с подушку. Я где-то уже видел этот затылок и эти густые, с кучерявинкой, серые волосы. Уши мне тоже знакомы. Надо было рассмотреть субъекта. Оглянувшись по сторонам и никого не заметив, я вновь нагнулся над ним. Конечно, человеку не повезло, он балансировал между жизнью и смертью.

Ухватив пальцами за височные кости, я слегка приподнял голову над травой и повернул в бок. Человек застонал и открыл глаза. Это был Чачин. Ошибиться было невозможно. Я сразу узнал знакомую физиономию с характерным заостренным подбородком и выбитыми зубами. Он намеревался сделать на мне деньги, но сам при этом сел на знаменатель. Кто-то провел под ним черту. Быстро, однако, списали товарища в тираж.

Чачин шмыгал носом и пытался подняться, но у него не получалось.

– Что, Чачин, – приехал? – спросил я. Заработал денег, но распорядиться не смог?

– Каких еще денег? – Он смотрел мне в ботинки.

– Я это, Алешенька. Толя Кожемякин.

Чачин напрягся телом, глядя снизу вверх, и вновь простонал:

– Вижу… Значит, судьба нам встретиться. Здесь и сейчас… Я ведь шел к тетке Матрене, чтобы застать тебя.

– Чтоб подороже продать?

Он молчал, не оправдывался. Затем продолжил:

– На этот раз ты опять выиграл… нашу войну.

– Какую?

– Сам знаешь… Я шел, хотел предупредить… В таком деле нельзя обманывать…

Он замолчал, теряя силы, однако вскоре опять продолжил:

– Они решили купить меня за пачку махорки… И я, дурак, согласился.

– Знаю.

– Но я просчитался… Не на тех поставил. Не в той команде сыграл. Слушай… – Он оживился. – У них сгорела машина, и там два трупа. С дырками в головах. Они подумали, что я обманул их, что предупредил тебя о налете. Меня опять посадили в джип и привезли в парк – туда, где раньше было стрельбище. Они пытали… Я ничего не сказал, потому что не знал. Они думали, я больше не жилец, и говорили с кем-то по телефону: – «Он, говорят, поедет туда, тот самый полковник-москвич. И это будет его последняя поездка, потому что капитан обвел его вокруг пальца. Капитан по-прежнему за них. Не надейся на него, Никита… Кожемяка. Они тебя возьмут… не ходи один… вообще никуда не ходи. Уезжай…

Он назвал меня как в детстве: Никита Кожемяка, сказочный богатырь.

– Не надейся, – произнес я. – Тебе я никогда не верил. Особенно тогда, когда ты был Алеша Попович. Хитрый больно был богатырь, хотя и прославленный.

– Теперь нет. Не могу я больше врать – сил нет… Когда они поняли, что мне ничего не известно, решили покончить со мной прямо в парке. Сказали: «Быстрей найдут, в другом месте испортишься…» Один прицелился и выстрелил в живот. Пуля, кажется, в печень угодила. Другой снова стал говорить по телефону и как закричит: «Кончай его. Контрольный в голову – и уходим!» Они торопились. Я лежал на земле. Он не стал подходить и выстрелил от машины. После этого я отключился.

– Когда это было?

– Недавно… в восьмом часу.

– О каком капитане речь? Тут их бродит кругом… Ты тоже капитан.

– Не я и не Иванов. Они говорили о «Коршуне». Есть такое корыто, маневровое…

– Значит, капитан все-таки…

– Сделай их, Никита. Я на тебя надеюсь… Тяжко мне… В затылке лом торчит… Запомни, Никита. Среди них на «Коршуне» нет никого, кому можно верить, – продолжил Чачин. Он торопился. Голос начинал заплетаться. – Все до единого. От рубки до киля. От кормы до носа. Это лишь случай, что я выполз из парка. Посторонних на корыте нет никого, Никита. Сегодня они собираются вывозить крупную партию героина… Заодно они хотят покончить с тобой. Ты один. А напарник твой – пидорюга.

– Он погиб… – меня колотило.

– Ошибаешься… – Чачин отключился.

Мои руки работали у его головы. Я принес из аптечки бинт и делал повязку «чепчик». Бинт с двух сторон от темени к подбородку – на узел. Затем от ушей туда и обратно, через рану, пошла ходить упаковка бинта, ныряя под образовавшееся подобие крепежа, закрывая все большее пространство. Закончено. По крайней мере, в рану не попадут посторонние предметы. Входное отверстие в области живота располагалось в области печени. Выходного отверстия я не нашел. Кровь из раны не била фонтаном. Она даже не пульсировала. Значит, не были задеты большие сосуды. И все-таки пришлось наложить сдавливающую повязку, закрепив лейкопластырем…

Скорее всего, груз не собираются вывозить. К нему даже не притронутся. Он лежит на складе в подземелье, в аккуратных упаковках. Блошиные танцы организованы с одной целью – раз и навсегда отучить спецслужбы замахиваться на первых лиц местного государства. «Не трогай белого дяденьку, хам», – вот что хотят этим сказать. Капитан «Коршуна» вовсе не собирался со мной сотрудничать. Он получил за меня деньги и готов был действовать дальше.

В местной «Скорой» не брали трубку. Вероятно, весь персонал разом отправился на ужин домой. Деревня! Придется звонить в город. Но что это даст? Пока идет сюда машина, а потом назад, пройдет два часа.

Город ответил быстро и сразу пообещал, что свяжется с поселковой бригадой по рации, заодно назвав её позывной. Прошло еще пять минут, но машины все не было. Если увезти Чачина самому, то еще не известно, что для него окажется полезнее – лежать тихо в кустах или трястись на местных кочках.

Я бросился к машине, открыл багажник, вынул радиостанцию и, установив нужную волну, стал вызывать на связь местную «Скорую помощь». Никто не отвечал. Тогда я на машине вернулся к Чачину и быстро, сквозь брюки, ввел ему промидол. Через минуту Чачин пришел в себя.

– Может, тебе удастся сесть в машину?

Сесть в машину? Он попробует. Чачин не чувствовал боли и начинал улыбаться. Отворив правую дверь и поддерживая за плечи, я усадил его на заднее сиденье.

«С огнестрельными ранениями ему едва ли здесь могут помочь, – мелькнула запоздалая мысль. – И вообще, с простреленной печенью долго не живут…»

– В город поедем, Алешка.

– Не довезешь, Никита…

Машина летела поселком, таща за собой бесконечный и пыльный шлейф.

– Лягу, Никита, – произнес позади Чачин.

Я молчал, давя на педаль газа. Надо успеть. И надо надеяться на удачу. Если удастся попасть именно в дежурную больницу – половина будет сделана. Не всякая больница каждый день работает на прием. Пальцы искали кнопки телефона. Мне вновь понадобился город.

– Слушай, «Скорая»! – крикнул я. – Через двадцать минут я буду на старом мосту. Прошу встретить и принять больного. Огнестрельное ранение в голову и, кажется, в печень…

В городе не перечили. Больше всего их интересовал абонент – лицо, сообщившее о раненом.

– Кто вы? – спрашивали из города.

– Иванов! – ответил я. – Петр Сидорович! – И продолжил: – Машину разверните по направлению к городу на правом берегу. Нельзя терять время. – И тут же отключился.

Дизель ревел на пределах мощности. Машина ныряла в лога и вскоре выныривала с другой стороны. Скорость дошла до предела. Вскоре, наплывая, показался сосновый бор, а за ним пригородный поселок. Золотисто-паленые сосны мелькали вперемешку с бревенчатыми домами. Пришлось снизить скорость. Вылетел на прибрежные луга и снова пошел на пределе. Впереди маячил в вечерней дымке мост с редкими машинами.

На другом конце моста, рядом с низкими строениями вдоль берега, ритмично мелькали огни спецмашин. «Скорая помощь» прибыла с милицейским подкреплением. Только этого не доставало специальному агенту. Начнутся расспросы: откуда, для чего и зачем? Каким образом, в каком составе и во сколько? Расспросы агенту ни к чему – они ему противопоказаны по состоянию здоровья. Да и времени нет совершенно. Не может агент оставлять свои визитные карточки. Ему и пожрать-то времени нет, а тут – расспросы, очные ставки. Да самого же и в изолятор.

С правой стороны, по ходу движения, за мостом стояла машина «Скорой помощи» и две автомашины милиции. Издали виднелись фигуры в белых халатах. Я проехал мимо и остановился на обочине. Выскочив из машины, я открыл заднюю дверь: Чачин не подавал признаков жизни. Тело его, казалось, уже начинало коченеть.

– Бегом! Бегом! – торопил я людей, махая руками. В халатах спешили к машине, таща за собой носилки.

– Быстрее! – орал я, войдя в раж. Врачи, не раздумывая, подчинялись. Чачин уже лежал на носилках, когда один, нащупывая пульс, поднял руку. Он просил тишины. Ему это было необходимо для решения профессионального вопроса: «Скорая помощь» покойников не возит.

– Пульс слабый, – вымолвил, наконец, доктор. – Едем. Мы его теряем…

Носилки с Чачиным поднесли к машине «Скорой помощи», воткнули через заднюю дверь в гнезда, хлопнули дверьми и полетели в гору. Я остался один на один с пятерыми мужиками, трое из которых оказались в форме. В руках у них чернели короткие автоматы. Двое, в штатском и с папками в руках, спешили наперерез. У них была куча вопросов ко мне, но я опередил их.

– Полковник милиции, – сурово произнес я, протягивая в развернутом виде в самые глаза глянцевое удостоверение. – Остальное на месте, товарищи. «Штатские» согласно кивнули.

Я сел в машину и тихо тронулся, однако в гору машина у меня вновь набрала скорость, так что товарищи сразу отстали. Едва ли они волновались: на месте полковник все объяснит. Машина пересекла улицу Кирова, повернула влево, потом еще раз влево, вновь пресекла улицу Кирова и вернулась к реке по параллельной улице. Еще раз налево, и она уже вновь на мосту. Она словно сама катала меня только что по вечернему городу, а не я крутилу баранку, норовя открутить напрочь. Не открутил. Машина по-прежнему послушна. У поста ГИБДД я снизил скорость, тихо прошел мимо.

Будка скрылась из вида, и машина вновь пошла на пределе возможностей. Я не жалел этот механизм. Пусть его другие жалеют. Солнце спряталось, а впереди еще оставалось не менее пятидесяти километров пути, из которых четырнадцать – галечником и бездорожьем.

В Моряковке я притормозил у магазина со странным названием «Голубой Дунай» и купил в нем целый пакет продуктов. Это был хлеб и консервы. «Запас еще никому не мешал. Не помешает и мне, – думал я сосредоточенно. – К тому же еще неизвестно, когда придется возвратиться из неожиданной командировки…»

В машине я оглянулся назад: в темноте на заднем сиденье лежал окровавленный лопух. Чачин держал его, прижимая к раненому боку. Он не хотел испачкать сиденье.

«Ты выиграл, Никита, – звенело у меня в голове. – Сделай их всех! Оптом и в розницу… Верь мне… Сейчас мне трудно врать…»

Выехав из поселка, я выбросил скомканный лопух. Кровь на нем еще не успела засохнуть. На сиденье виднелось кровавое пятно. Пальцы щелкали по кнопкам телефона. Надо было узнать о состоянии Чачина. «Скорая помощь» сообщила адрес больницы и номер телефона.

– Оперируют, – произнесла дежурная медсестра приемного покоя. – Остальное мне неизвестно. Звоните часа через четыре, а лучше – к утру, – и отключилась.

На третьем километре я свернул с гравия на заброшенный проселок и углубился в лес, собираясь подобраться к Иштану с южной стороны. Нельзя появляться в деревне.

Старая дорога заросла мелким осинником. Про нее забыли с момента отсыпки новой. Сколько же по ней пробежало конских копыт и человеческих ног, а также козьих, овечьих и коровьих? На кедрах до сих пор видны отметины тележных осей. Дорога так и осталась продавленной по колеям с довольно большим возвышением посередине. Этот хребет тянулся почти постоянно. Дорога заросла мхом и подлеском. Машина могла сесть на брюхо, после чего пришлось бы двигаться известным способом – на своих двоих, таща на себе груз, в абсолютных потемках. Поэтому я двигался, пропуская колею между колес. Осинник упирался в бампер, скреб днище и выскакивал позади, стараясь выпрямиться, но это у него получалось лишь наполовину. Деревца по-прежнему стояли наклоненными. Через неделю выпрямятся. Мне нужен был последний лог – тот самый, от которого шло ответвление к Бариновой горе. Местность была знакомая, и это успокаивало. Главное – не проткнуть бы сучком радиатор и не разбить на пнях масляный поддон.

«Хантер» уперся в лог. Трясучий мост. Здесь так трясло на лежащих поперек бревнах, что возницы обычно слезали и шли рядом. Мост обомшел и тоже ощетинился прутьями. Без рывков я вошел на него – было некогда рассуждать – и тихо вышел с другой стороны. Сразу же за мостом от дороги шло ответвление – так себе, тропа лосиная, чтобы можно было таежному жителю подойти позади к деревне, нанюхаться вдоволь дыма из труб и вновь уйти восвояси.

Я повернул именно сюда. С кедров тянулись в разные стороны сучья. В свете фар они казались при движении живыми. Длинные тени деревьев обегали машину по бокам и пропадали сзади. Под тяжестью машины громко щелкал валежник, и все так же скреб по днищу кустарник. Брошенная дорога. Покосы здесь тоже брошенные. Копна сена у дороги – это лишь как приятное исключение. Не копны здесь накашивались – стога.

Дорога вскоре резко пошла вниз. По обочинам стояли теперь лишь ели и пихты. Они были все теми же. Они медленно растут и почти не изменились. Не будь их, местность была бы неузнаваемой. Я остановился, включил пониженную передачу и продолжил путь, едва двигаясь. Дизель работал без нагрузки. Впереди темнела лощина. Я прибыл на место. Двигаться дальше не было смысла, поскольку на ключевых постах, возможно, уже стояли чужие люди.

Небольшой затравеневший участок земли. Отсюда в разные стороны расходились сразу четыре пути, один из которых едва ли пригоден для езды на автомашине – слишком крут. Когда-то с него катались на санях и лыжах. Лощина, незаметно опускаясь, выходит к реке – как раз туда, где течет ручей да временами ползает в изуродованных берегах наемный крейсер господина губернатора.

Я сдал назад и остановился между пихт. При необходимости, отсюда можно добраться в деревню. Для этого нужно повернуть налево и подняться взвозом метров на триста. Едва ли там успели вырасти непроходимые дебри.

Всё! Приехали. Под колеса не угодил даже трухлявый пень. Такое случается раз в жизни. Дверные стекла были подняты: не хотелось, чтобы кровососущие раньше времени дырявили кожу. Выключив двигатель, фары и подфарники, я сидел, прислушиваясь к звукам леса. Осязаемая тьма. Она налипла вокруг, проглотив и меня, и машину, и деревья.

В багажнике меня дожидался контейнер. Одежда с москитной сеткой лежала рядом в салоне. В подобной экипировке, по словам бывалых, можно держаться в тайге хоть месяц и чуть ли не спать прямо в болоте. При этом влага не должна проникать внутрь, а тело не должно потеть от переизбытка влаги и тепла. Странное сочетание несочетаемого. Так говорили на семинарах по боевой подготовке. Оставалось на собственной шкуре убедиться в справедливости чужих высказываний. Однако, прежде чем напялить на себя эту чертову шкуру, нужно было обсохнуть.

На коленях лежал автомат Калашникова со спаренными магазинами, так что девяносто патронов калибра 5,45 были постоянно при мне. Закрыв дверь на защелку, я слегка опустил спинку и так лежал с закрытыми глазами. Следовало успокоиться и собраться с мыслями. Глаза постепенно привыкнут к темноте. После этого можно переодеться. Лежу, временами открывая глаза, но все так же ничего не вижу.

Задремав, я вдруг увидел людей и тут же проснулся. Вверху едва различимы кроны деревьев. Извиваясь в неудобном пространстве, сбросил с себя одежду и надел костюм специального назначения. Он совершенно не отражает свет, в том числе инфракрасные лучи, так что меня не должны видеть в приборы ночного видения. Опустив спинку пассажирского сиденья, я выбрался из машины. Затем открыл багажник и, растворив контейнер, словно огромную книгу, стал рассматривать его содержимое. Нужно было все, что в нем находилось, за исключением, может быть, видеокамеры и типографского набора.

«Все мое со мной!» – вспомнился вдруг главный лозунг бродяг, и содержимое контейнера почти полностью перекочевало наружу. Пустой контейнер оказался необычайно легким. Я сложил его и стал распределять боеприпасы по карманам. Кусок пластида я положил в нагрудный карман. Детонаторы – в другой. Наконец натянул тонкие перчатки с отверстиями для фаланг, накомарник. Осталось отключить автомобильный аккумулятор.

Пахло сыростью. В вершинах ветер играл с хвоей, а внизу гудели комары. Они чуяли добычу. В контейнере не оказалось средства против злобного насекомого. Если бы я собирал контейнер, не забыл бы об этом обстоятельстве. Оставалось надеяться на прочность спецназовского комбинезона.

Дверь щелкнула. Она останется незапертой. Ключ лежит под ковриком – нельзя рисковать даже в этом. Темная машина едва ли заметна в пихтовнике. В двух метрах ее уже не видно. Под ногами высокая трава. Недавний дождь нагнал сюда влаги. Ноги задевают за крохотные елочки.

Я не бывал здесь так давно, что забыл, когда это было. С отвесного склона летали мы когда-то на санях. Однажды притащили наподобие конских и, усевшись гурьбой, полетели вниз. Мы прилетели бы, может, в деревню, однако помешал кедр. Девчонки положили меня посредине горы и прикладывали снег к разбитому носу. Склон зарос. В темноте стоят косматые силуэты. Некому больше кататься и бередить землю, ломая юные побеги.

Лощина опускалась к реке. Вдоль левой стороны тянулась тропа, а справа блестел в темноте ручей. Некогда здесь тоже проходила дорога. От пилорамы по взвозу опускали брус и плахи. Теперь не опускают. Под ногами, будто в звездном небе, густо рассыпаны светлячки и щетинится прут. Краснотал. Из него хорошие получались корзины, а также же корчаги для ловли рыбы.

Шаги раздаются громко. Приходится сбавить ход. Лучше уж ползком, но живым, чем бегом, но с пулей между ушей. Противник вовсе не дурак. Он давно выставил дозоры и успел приморгаться к темноте. Каждый кустик у него теперь на примете. Одно спасение – тьма египетская. Возможен и другой вариант: меня пропустили вперед и теперь ведут чуть не под руки, передавая друг другу, как эстафету. Здесь есть где спрятаться: по бокам сплошные дебри – пихтач вперемешку с кедрами. Кедровые лапы нависают над тропой и приходится иногда нагибаться.

Дорога тянется не более километра. Она упрется в болотце, миновав губернаторскую лестницу. За болотцем – рукотворная гавань. Возможно, красавец крейсер по имени «Коршун» давно вошел в нее и ждет дальнейших указаний, погасив огни и выключив двигатель.

Я прижался спиной к кедру. Дерево росло отдельно от других. От него шло дневное тепло. Впереди маячил в темноте просвет – то место, откуда нужно начинать щупать местность. Прибор ночного видения работал исправно, однако я не собирался злоупотреблять им. Аккумуляторы быстро слабеют, и заряжать их здесь негде.

Ручей оказался пуст. Виднелся противоположный берег протоки. Ничто не напоминало о присутствии постороннего: обыкновенная природа среди ночи. Даже заячьих глаз не видно. Не заметно и наблюдателей с такими же приборами, иначе на экране давно мелькнула бы надпись: «Выключить прибор. За вами наблюдают».

За мной могли наблюдать по-другому. Существует множество способов вести человека, не вызывая подозрений: на мне мог быть «жучек», испускающий сигналы. Возможности у противника нескудные. Следовало давно проверить себя. Сделать это можно было с помощью многофункциональной системы прослушивания и радиосвязи. Переживая потерю напарника и предательство друга, я посчитал лишним ощупывать себя самого, хотя прибор находился рядом. Вот она, кнопочка. Сиреневая точка показывает, куда следует нажать. Прибор отозвался пульсирующей стрелкой. Теперь нужно поднести его к одежде или другим предметам, находящимся со мной, – стрелка начнет вибрировать.

Одежда оказалась в порядке, пластид тоже. Стрелка вдруг дернулась, когда прибор коснулся мобильного телефона, обнаруженного в контейнере, – того самого, ресурсы которого я обязан был экономить. В памяти тут же всплыло напутствие: «Аппарат имеет роуминг по всей стране, однако пользуйся им, товарищ, осмотрительно и экономно». Теперь до меня дошел смысл напоминания: «жучек» нуждался не столько в деньгах, сколько в электрической энергии. С его помощью за мной могли очень просто следить. Этим человеком мог быть кто угодно. Однако мобильником я не пользовался, в тот же день отключив питание. Теперь он работал, я был виден врагу на большом расстоянии.

Изобретатель давно получил свой гонорар, а я мог получить пулю. Мороз продрал меня с головы до ног: надлежало давно почистить перышки. Ведь этому учили и об этом неоднократно предупреждали. Плохо усвоил урок, ученик! Теперь ступай к бетонной лестнице, к гнезду ястреба, и примени его же насадку. Наверху она будет работать еще лучше. Там нет естественных преград. Пусть радуются, что получили очередной сигнал.

С винтовкой наперевес я двинулся дальше, беспрерывно пользуясь прибором ночного видения. Один раз мне даже показалось, что позади кто-то крадется. Но это было лишь раз и могло оказаться следствием физического перенапряжения. Для исключения необоснованной подозрительности, следовало затаиться и ждать, но я не стал останавливаться. Впереди уже виднелись бетонные ступени. Ступить на них – значит, выдать себя. На них могло быть что угодно – от мин до сигнальных ракет. Придется вернуться и пойти другим путем. Позади должна быть тропка, ведущая почти туда же.

Я вернулся по кромке дороги вдоль зарослей мышиного гороха и никого не обнаружил. Раздвинул кусты и полез в гору, сосредоточенно хрустя валежником. Так могли ходить лишь равнодушные ко всему медведи. Вскоре, однако, удалось добраться до тропинки, наискосок пересекающей откос. Кругом стояли все те же кедры, пихты и ели. На сучьях висел клочьями древесный мох, словно его специально перед этим развесили. Приходилось извиваться всем телом, чтобы пробраться сквозь переплетение сучьев, прутьев, валежника и мха вперемешку с паутиной. Встречались заросли крапивы и папоротника – близость деревни давала о себе знать. Однако даже ночью было видно: здесь давно не ступала нога человека.

Тропа по касательной вышла к забору. Вскоре показалась и губернаторская ограда. У стальной подвальной двери никого нет. Камера наблюдения на столбе уставилась в сторону протоки – ждет, не появится ли хозяин. Я подошел ближе и, прячась за кедром, прислушался: за дверью монотонно шумели механизмы. Возможно, гудела вытяжная вентиляция. Настроив аппарат подслушивания, я направил его в сторону двери. В подземелье работало сразу несколько агрегатов, изредка раздавались голоса: «Давай… Ага… Конечно… Всю партию враз, говорил. Если будет шум, то выключить все системы и сидеть, не разговаривать. Дверь танком не вышибить…» – «А ты не пробовал его никогда?» – «Да ты чо! Стопроцентное привыкание…» – «И я нет».

Работающих за дверью, как видно, было двое. Они знали о собственном промысле абсолютно все, что нужно знать взрослым дядям. Страна о них не заплачет, даже если их заживо замуруют. Они хотели круто жить и круто ср… Выковырнуть их оттуда – наша задача. Но сделать это удастся лишь в том случае, если ударная волна будет направленной в дверь, а не в атмосферу.

Труба служила одновременно вытяжной вентиляцией. Вокруг витали запахи, словно я находился не где-нибудь в диком лесу, а у ворот фармацевтической фабрики, где все насквозь пропитано препаратами.

На трубу трудно подняться и еще труднее опустить в нее взрывчатку. Однако забросить на земляной накат паршивый мобильник было нетрудно. Избавившись от жучка, я присел у двери и стал осматривать железобетонную плиту: здесь, ближе к воротам, имелось четырехугольное углубление, перекрытое решетчатым скребком для очистки подошв от грязи. От плиты вели в лощину бетонные ступени. Видеокамера, как и сама труба, отсюда не были видны.

Подняв решето, я положил под него пластит и вновь опустил на место. Затем осторожно вставил в него электродетонатор. Он должен сработать от дистанционного управления. Пульт лежал у меня в кармане. Его работоспособность была мной проверена заранее. Без взрывчатки и детонатора, естественно. Он исправно замыкал электрические контакты на значительном расстоянии, даже если рядом находились препятствия.

Камера наблюдения по-прежнему дремала, глядя из-под козырька в ночную лощину. Лишь слабый оранжевый свет датчика напоминал: камера исправно работает. Комары плотным столбом возвышались надо мной. Возможно, они предчувствовали дождь и желали перед этим подкрепиться. Они умудрялись пить из меня кровь, впиваясь в незащищенные фаланги пальцев. Это меня не устраивало. Это мешало наблюдению. Не помогал и накомарник. Кровожадные твари каким-то образом проникали под него, приходилось давить их через сетку. Даже странно, почему я их не замечал, когда ночевал в палатке вместе с физиком у реки. Над пихтовником за оврагом мутнела куполами церковь.

Я снял маску, потому что уже начинал в ней задыхаться, и двинулся наискосок от забора, забирая в сторону ложбины. Выйдя из пихтовника, я оказался на свободном пространстве. Когда-то в этом месте был более короткий подъем в деревню, перехваченный теперь наверху кусками труб, ржавого листа и колючей проволоки.

Одноцилиндровый двигатель Ванкеля, продолговатый, будто человек, с двумя огромными колесами-маховиками по бокам картера, лежал на том же месте. Его пытались увезти в Орловку при слиянии двух артелей в одну. Чугунина вывалилась тогда с конских колесных пар и легла в жидкую глину. Артельные мужики, извозившись в жиже и окончательно обессилев, отказались в тот день от подъема. Так и лежит это чудо прогресса в обнимку с дорогой. Его даже глина не засосала.

Опустившись в низину, я прошел краем до оврага и вошел в него. Здесь уже приходилось бегать от преследователей. Слишком много было поставлено на карту. Не просто карьера, а собственная жизнь. Инстинкт тянул меня вверх – туда, откуда недавно едва удалось унести ноги.

Низом оврага, не торопясь и оглядываясь по сторонам, я поднялся наверх и выглянул из оврага. По спине текли струи. Пахло полынью. Рядом темнел угол церкви. В соседней даче непрерывно тявкала собака. Потом она замолчала. Я поднялся над травой и пошел к церкви. Дверь оказалось подпертой. Все та же надгробная плита серого цвета с отбитым низом: «Юлия Александровна Захарова скончалась 26 декабря 1916 г. Мир праху твоему».

Я протиснулся внутрь, отодвинув мрамор. Глыба скользнула по двери, встав на прежнее место. Слегка надавив на дверь изнутри, я обнаружил, что она не подается на мои усилия. Возможно, из церкви нельзя будет выйти. Это лишало возможности маневрировать на местности, но давало и преимущество: церковь была господствующей высотой над Иштаном, не говоря о лощине, ручье и протоке, лежащих внизу. Главное – не выдать себя раньше времени.

Внутри пахло застарелым ладаном, мукой и мышами. Оборванный пролет лестницы лежал на полу, вдоль стены. Я поднял его за свободный край, поднырнул под него спиной и потянул к верхнему пролету. У пола лестница оказалась оторванной, так что этот маневр удался. Удивляло то обстоятельство, что омоновцы не проделали то же самое. Вероятно, им не платили за подобную работу. Подъем на веревках – другое дело. Там и ставки выше.

Подъем на колокольню на этот раз прошел без осложнений. Как в далеком детстве. Комары больше не донимали. Легкий ветерок быстро сдул их в сторону. Хотелось пить. Есть тоже хотелось. Раньше я не думал, что во время специальных операций человек может чего-то хотеть. Впрочем, дело может закончиться простым сидением на колокольне и беспробудным сном на рассвете. Где гарантия, что меня не обведут вокруг пальца.

Тело успокоилось, но мысли роились, словно пчелы. В этот момент в меня могли целиться из безоткатного орудия. И, возможно, лишь ждали команды «огонь». Один против банды наемников. И никого рядом. В конце концов, это мое личное дело. Мне неизвестен оперативник по фамилии Иванов и его внештатник Павлов…

Сидеть удобно. Подо мной небольшое возвышение из толстых досок. Спина прижалась к простенку между окнами. По возвышению когда-то ходили ноги звонаря. Как его звали? И сколько их всего за всю историю было? Теперь здесь сидит полковник с не совсем здоровой психикой и строит тактические планы. Совсем по-американски: «У вас есть план?!».

Жрать между тем захотелось не на шутку. Пришлось вынуть припасы и отрезать хлеба и колбасы. Минералка оказалась кстати.

Тянуло в сон. Прибор связи молчал. Чачин успел рассказать о «Коршуне», о его капитане. Спасибо Чачину. Надо бы связаться с больницей. Интересно, будет ли отсюда связь. Телефон больницы долго молчал. Наконец мне ответили:

– Кто спрашивает?

– Дежурный из УВД.

– Но вам уже сообщили. Его мертвого привезли. Некого оперировать. Еще будут вопросы?

– Но вы говорили, чтобы я перезвонил позже, что назначена операция…

– Произошла ошибка. У того больного фамилия Чащин. Какие еще вопросы?

У Никиты не было вопросов…

Чачин бегал по зданию церкви. В ней раздавался его голос: «Всё, Никита, я первый! Ты убит наповал!.. А! Хитренький! Так не бывает, что из последних сил живой!.. Я первый выстрелил!..»

За пазухой неожиданно запищал телефон. Звонила выпускница циркового училища. Битый час она не могла на меня выйти и потому нервничала. Понятное дело, какая может быть связь, если абонент только что выполз из-под земли. Как я живу? Нормально! Только что поел и собираюсь отойти к праотцам. Шутки? Полковник обязательно расскажет о ее заслугах в собственном рапорте, так что карьера еще не закончена. Она продолжается. Очень может быть, что выпускнице упомянутого училища присвоят даже звание генерал-майора. Какие могут быть шутки! Любовь? Странное слово. Наверно, оно из поповского лексикона. И вообще, Никита Кожемяка больше не член ее кружка.

Пришлось отключить телефон, но через минуту тот вновь зачирикал.

– Не трогай меня, Маруся, – тихо, но внятно проговорил я. – Ты мешаешь мне стать героем… посмертно.

– Ты спутал, я Надежда.

– Тем более, Надежда. Впрочем, если тебе так хочется, скачи в местную ФСБ. Пусть вылетают, хоть на метлах, в Нагорный Иштан. Им будет, чем заняться. Пусть не забудут разбудить прокурора. Кажется, скоро здесь будут трупы.

Мой блеф должен был подействовать успокаивающе.

– Так ты не в городе? Где же ты?

В ее голосе слышалась тревога. Я так и не понял, кому она в действительности служит.

– Будь на связи. Я перезвоню.

– Ты уже обещал однажды.

– На этот раз буду точен, Мария.

– Гад ты все-таки, Никита…

Она отключилась. С наступлением утра меня здесь не будет. Я уеду в Москву, прервав отпуск, и вряд ли когда вернусь. Я сыт по горло приключениями и борьбой. Здесь накатанная дорога. Местный прокуратор на кривой объехал остальных и на всех парах летит в первобытный капитализм. Уеду. Хотя, с другой стороны, не хотелось быть найденным в постели, заеденным клопами, как не хотелось бы умереть от объедения. Чтобы неустанно бегать, нужны силы.

Я дремал, прислонившись к остывшей древесине. Прибор радиосвязи лежал рядом. Громкость убавлена почти до нуля. Длинный ряд кнопок темнел на нем. Переменный конденсатор стоял на нужном диапазоне.

«Этот пещерный капитализм имеет вегетативный способ размножения. Просто берет и прорастает в самом непредвиденном месте – без почек и семян, делясь на клеточном уровне…» Закончить мысль не удалось: радио слегка пискнуло и послышался капитанский голос:

– «Коршун» вызывает «Шлюзового».

Он ошибался позывными. Или не хотел их запоминать.

– Слушаю, я «Шлюзовой».

– Прохожу через ворота. Буду через час. Как меня поняли? Прием…

– Понял вас отлично.

– На чем вы, «Шлюзовой»?

– На быстром катере…

– До связи…

«До связи!..» Убедился, что я на катере, и успокоился. Они все там теперь успокоились: мент на крючке, один-одинешенек и положиться ему не на кого. Откуда такая уверенность? Боже! Они отозвали Иванова, поручив ему какую-нибудь мелочевку в другой местности. Причем сделали это таким образом, что тот не смог со мной связаться. Помимо этого, среди них есть еще кто-то, кому известно, что я действительно один. Этим «кто-то» мог быть напарник – тот самый, о котором я лил слезы, – мужик с ручкой ножа в груди. Но это бред сивой кобылы. Мужик не дышал…

«Ты один. А напарник твой – пидорюга», – шептал до сих пор голос Чачина.

«Он погиб…» – не верилось мне.

«Ошибаешься…» – говорил Чачин.

Потом он потерял сознание, и я его больше об этом не расспрашивал.

Оставалась еще одна персона. Напарница. Артистка оригинального жанра. Вот, откуда у них уверенность. Они покончат со мной раз и навсегда. Без шума и пыли. Каким образом? Вызовут на палубу? В любом случае со мной сначала еще раз свяжутся. Я должен был ей сразу сказать: «Иди ты в жопу, коза тощая!» – и до свидания. Вместо этого я назвал ей свой адрес. Болтун – находка для шпиона… Скоро они подойдут…

Со стороны города показалось ярко освещенное судно и стало быстро приближаться. Это оказался быстроходный «Метеор». Он миновал протоку, скрылся внизу, и все опять стихло. Вскоре, однако, вновь послышался отдаленный гул. В верховьях показалось еще одно судно. Оно медленно приближалось. В оптический прицел виднелась надпись. Буксирный теплоход «Коршун». Он шел с явным опережением графика, хотя разговор по радио состоялся только что. Было сказано, что судно только что вышло из ворот – и на тебе! Выходило, что капитан связался со мной уже около мыса. Что ж, прекрасно! Это подтверждало слова Чачина: «Капитан по-прежнему за них. Не надейся на него, Никита…»

Сбавив обороты, «Коршун» сунул нос в ручей примерно на полкорпуса и остановился, словно раздумывая, стоит ли дальше туда заходить. На рубке вдруг вспыхнул ослепительно белый свет и принялся шарить большим пучком по прибрежным кустам, косогору и противоположному берегу. Мне удалось скрыться за простенок, прежде чем быстрый, как молния, свет чиркнул по колокольне. Прожектор оказался настолько мощным, что охватывал всю лощину.

«Коршун» по-прежнему не торопился, расположившись у грозного объявления «о праве собственности», и снисходительно, словно сытый кот у мышиной норы, размеренно урчал двигателем. На палубе было пусто. Виднелась также пустая каюта, закрытая с обеих сторон. Лишь временами кто-то невидимый, стоя за прожектором, слегка поправлял его. Рация на буксире молчала. С низовьев возвратилось проворное судно, «Метеор», и остановилось рядом с «Коршуном». Двое человек прыгнули на его борт с буксира и быстро опустились в трюм. Им было о чем беседовать. Им осталось совсем немного – получить меня. Они уверены: я один и ни на что не способен. Так себе – мент! Собиратель разной пакости на добрых людей.

На всякий случай у автомата был выставлен прицел. Они не дождутся от меня долгих очередей, предохранитель стоит на «одиночных». У меня нет базы снабжения. Возможно, в настоящий момент ребята определяют мое местонахождение с помощью прибора. Они уверены: никто не поднимет на них даже палец. Они в собственной стране. Кроме того, они на собственной территории, которая мечена всеми возможными способами. Сейчас они радуются, определяя по карте-километровке, что объект их внимания торчит в лесу за луговиной. Причем где-то чуть ли не рядом с губернаторским забором. Каков наглец! Торговаться, вероятно, надумал, вот и приперся к воротам. Ненормальный! В его положении надо выйти с поднятыми руками, прося пощады.

Я молчал. Молчали и они, хотя, уверен, у них давно чесался язык. Они так и не увидели здесь моего «быстрого катера», и это их сильно смутило. Они не знают, где противник. В этом деле выиграет тот, у кого психика окажется в норме. Пусть молчат. Никто их сюда не приглашал. Сами приехали. Пока они на воде, мне ничто не угрожает. Внизу они – как окуни на сковородке.

Второй час ночи, а совещание у «главного механика» по-прежнему продолжалось. Прослушивание на таком расстоянии ничего не давало. Голоса заглушались шумом дизеля.

«Коршуну», наконец, надоело стоять в бездействии. Он вздрогнул и, сбросив чалку «Метеору», торопливо, словно злясь, пошел в ручей, тычась мордой в глинистый берег. Следом вошел «Метеор». С бортов опустили трап, и пятеро человек, вооруженных автоматами, перебрались на берег. Я начинал терять терпение.

– Костя, – позвал я капитана «Коршуна».

– Слушаю, – отозвался тот.

– Ты один?

– Как договорились, – соврал он. – Со мной лишь экипаж. А ты?

– И я один. Кроме тебя, у меня никого. Я подвернул ногу и лежу на бетонных ступеньках у какого-то забора. Передо мной железные ворота. За ними кто-то разговаривает, но мне не открывают. Помоги мне, Костя. Правительство тебя не забудет…

– Конец связи, – пробормотал капитан, вместо ожидаемого мной ответа. Он выскочил из рубки и, нагнувшись через борт, передал сообщение. Пятеро борзых, периодически светя фонарями, устремились в лощину и вскоре скрылись в зарослях. Лишь изредка блистал свет в проемах между деревьями. С высоты виднелся губернаторский особняк, длинный забор, видеокамера, закрепленная стальным хомутом на столбе, а также часть лестничного марша у задних ворот. Расстояние вполне достаточное для ведения прицельного огня из винтовки.

На ступенях промелькнули один за другим все пятеро и столпились в нетерпении у входа, тяжело дыша после быстрого подъема. Камера повернулась в их сторону. Самих ворот не видно – они расположены торцом в мою сторону. Двери открылись, и в этот момент раздался оглушительный взрыв. Пятеро с автоматами сброшены со счетов.

В особняке во всех окнах вспыхнул яркий свет: видно, как в помещении мечутся сразу несколько человек. У каждого в руках автомат. Они бы рады стрелять, да не знают, в кого.

Вытянувшись на звонарном помосте и положив винтовку на подоконник, я прицелился. Охрана ослеплена электрическим светом и никого не видит, кроме себя. Молодцы, охранники. С реки меня тоже никто не заметит. Там тоже ослеплены собственным светом. Дойдет и до них очередь.

На груди молодого охранника загорелась едва видимая точка, и сразу же брызнуло в электрическом свете стекло. Второй попытался вести огонь, прячась за подоконник, но только облегчил мне задачу, высадив сразу все стекла в доме. Приклад в очередной раз толкнул меня в плечо, и второй охранник с разбитым черепом упал навзничь. Третий метался где-то в прихожей, а когда вбежал и увидел лежащих товарищей, пытался бежать назад. Это привело к моей ошибке – пуля попала охраннику в печень. Он будет долго мучиться, но все равно умрет, как умер вечером Чачин.

Больше никто не выбегал на линию огня. Лишь однажды мелькнуло перекошенное от страха лицо старухи. Она меня не интересовала. Я не охотился на женщин.

Внизу, на «Метеоре», еще не знали всей трагедии происшедшего. Был всего лишь взрыв и автоматная очередь. Там ждали доклада команды, посланной к особняку.

В руках у меня теперь находилась «муха» – гранатомет, чудом уместившийся в контейнере. Напарник любил держать оружие про запас, царствие ему небесное.

– Как ты там, Костя? – поинтересовался я вежливо.

– Нормально! – он почему-то кричал. – Что там за взрыв?!

– Да пятеро тут… Наступили на мину. А ведь я предупреждал: не играй, Костя, с огнем. Но ты не поверил. Ты решил, что малость можно вашим и нашим и еще кому-нибудь другому за пять копеек в долг отдаться…

– Где ты?! – он почти рыдал.

Двигатель «Коршуна» взревел. Выход из ручья закрывал «Метеор». Я поднял «муху», прицелился и, не дыша, выбрал слабину крючка. Граната, оставляя огненную дугу, ударилась в корму «Метеора». Красное гигантское облако тут же поднялось и ударилось в небо – взорвался топливный бак. Более тонны горючего, взорвавшись вместе с гранатой, оплеснуло собой катер, мгновенно превратив в факел. Корма стала оседать. По трапу с «Метеора» пробежали, пряча лица от огня, двое. Они устремились в мою сторону, под косогор, – в кусты, к прыгающей темноте.

– Теперь ты знаешь, что бывает, когда людей сердят, Костя…

Тот молчал. Пучок света дернулся и полетел в мою сторону, но я успел спрятать глаза. Я не хотел воевать на ощупь. Быстро опустив светофильтр, я вновь прильнул к окуляру: капитан прятался за большим прожектором, стоящим над рубкой. В прошлый раз на «Коршуне» не было такого приспособления.

«Что ж, Костя, ты сам выбрал себе тропинку», – подумал я и вновь перестал дышать. Пуля прошла сквозь прожектор. Человек махнул обеими руками и выпал за борт…

По косогору ко мне могли подкрадываться двое. Я постоянно помнил о них. Им было за что драться. Из рук ускользал налаженный бизнес, а в этих случаях, говорят, даже о матери родной забывают. В приступе отчаяния, конечно. Ради денег. Говорят, но я в это не верю.

В деревне тем временем загорались огни. Неожиданно в сторону лощины из губернаторского подземелья, словно из печи во время растопки ее бензином, ударило громадное плотное пламя. Так взрываются пары керосина, бензина или спирта. Пламя опалило верхушки деревьев, оставив на кронах отдельные языки. Затем они скоро погасли. Сырой лес сам себя спас.

В буквальном смысле запахло жареным. Настала пора уходить. Я стал виден в свете многочисленных огней. «Отзвонил – и с колокольни долой», – сказал кто-то давным-давно. Не хотелось оставлять после себя кучу металлолома. Размахнувшись, я швырнул гильзы далеко в овраг. Туда же отправилась и труба от использованной «мухи». Пусть ищут, кому охота.

Собрав снаряжение, я опустился вниз. Отвел лестничный пролет и положил возле стены. Лишь после этого подошел к двери, изо всех сил нажал на нее. Камень нехотя двинулся по шершавой поверхности двери, затем упал, глухо ударившись о землю. Выйдя наружу, я поднял его, вновь приставил к двери и лишь после этого скользнул за северный угол церкви.

На северо-востоке обозначилась тонкая полоска зари, однако вокруг по-прежнему стояла плотная тьма. Вдоль стены я подошел к восточной стороне и остановился. Из деревни доносился собачий лай. Где-то истошно вопила женщина. Ей подвывали еще два голоса. Мне было не до них.

Слева, у подножия старых елей, темнели надгробные плиты супругов Векшиных. Он – потомственный почетный гражданин. Она – его супруга. Остальных хоронили в другом месте, понятно…

Выстрел оглушил меня. Острая щепка, отколотая пулей, вошла в щеку и торчала в ней, будто нож. Я валялся на земле и быстро перебирал ногами, оставаясь на месте. Ремень автомата зацепился за торчащее из земли корневище. Вторая пуля задела ботинок.

Освободившись, я подкатился к «потомственному гражданину» и вынул пистолет. Винтовка с автоматом висели на спине. Я не успел их повесить на грудь после прыжка с лестницы. Вновь автоматная очередь. Пули, словно отбойный молоток, бьют в гранит. Звеня, они уходят вбок и вверх.

С трудом содрав с себя автомат, я положил его рядом. Стреляли со стороны косогора. До него не более ста метров. Вспышки выстрелов льнули к бугру. Значит, стрелявшие находятся в лежачем положении, за бугром. Я никуда не торопился.

Однако лежать до рассвета было еще опаснее. Медленно сняв с себя винтовку, я стал пятиться от надгробий и уперся ногами в ель. Потом обогнул ее и затаился. Несколько пуль ударило в сырую древесину. Любая из них могла оказаться моей и единственной. Я был слеп. Прибор ночного видения оказался потерянным. Он лежал в пяти метрах от меня, но я не рискнул бы до него дотянуться. Можно было метнуть в противника гранату, но у меня ее не было. Заленился и оставил пару «лимонок» в машине.

Тем временем за бугром окончательно решили лишить меня жизни. Огонь велся сразу из двух стволов. Один стрелял очередями, другой – одиночными. Неужели до них не доходит, что я, возможно, давно убит. Ведь с моей стороны не последовало ни одно выстрела. Но вот стрельба заметно утихла. Очереди прекратились, и лишь одиночный продолжал донимать.

Я выпрямился за елью и выглянул: двое стояли на коленях и целились в мою сторону. У одного вспыхнуло на груди пятнышко, и тут же он, вскочив, опрокинулся навзничь под гору, ударившись в молоденькую сосенку.

– Евгений Васильевич! – закричал испуганно второй. – Евгений Васильевич, что с вами?! – Он кричал голосом, полным отчаяния. Вероятно, со смертью Евгения Васильевича рухнуло дело всей его жизни.

– Ах ты, сука! – он обернулся ко мне. – Кожемяка ты драный!

Он встал во весь рост, но после двух продолжительных очередей автомат у него замер. Он присел, шаря в траве. Ему казалось, что можно найти в косматой траве потерянный в спешке магазин.

Прислонив винтовку к дереву, я сдернул с плеча автомат.

– Лапки! – крикнул я, приближаясь. – Кверху и без фокусов!

Он бросил автомат в траву и медленно поднял руки.

– Говори, – приказал я. – И считай, что это последнее твое слово.

– Кто ты такой? Суд, что ли? – По его физиономии промелькнула ехидная улыбка. – Не имеешь права.

– Я хуже, чем суд…

Он блестел в темноте глазами. Он ждал.

– Я суд и исполнитель наказания в одном лице.

От удивления он разинул рот.

– Значит, контора сама все организовала? Сама все это подстроила?

– Какая контора?

– Наше учреждение… Меня вели из самой Москвы, чтобы прикончить на этом гребаном косогоре.

– Нет, – ответил я, цепенея от услышанного. – Тебя не вели. Ты сам забрел сюда и сдохнешь немного ниже. Это место для почетных граждан.

До меня наконец дошло, кто передо мной стоит. Это был напарник – живой и невредимый. Напарник, по которому я лил слезы и чуть не заказал по нему молебен. Он живехонек, как никто другой – стоит передо мной и погано ухмыляется.

– Рассказывай, – потребовал я, целясь в колено. Он не дрыгался, стоял, как истукан. – Но если хочешь – беги.

– Ты хочешь облегчить себе задачу…

– Тогда рассказывай. Кто ты по званию?

Он мотнул головой. Кто он? Полковник. Чего ему не хватило? Да все того же, как и всем остальным, – денег и немного славы. У него была любимая женщина – физкультурница. Она недавно покинула его.

– Знал бы ты, какая это женщина! Какая женщина! Ей требовалось соответствующее содержание, как алмазу – подобающая оправа.

– Тощая? – спросил я со знанием дела, но он не понял вопроса.

– Что значит тощая?! То есть да, она, конечно же, стройная. У нее такая талия! У нее не было детей… А как она со мной трахалась!.. Это надо видеть!..

Я не видел. Стоял и смотрел на него, как на дурака. Может, он и впрямь незаметно шизанулся на почве необузданной любви.

Он продолжал:

– Потом она ушла и сказала, чтобы я искал себе дуру среди школьниц. А через неделю мне подвернулся этот тип. Нас свели с ним случайно в ресторане, недалеко от МВД…

– Мне кажется, ты слишком гладко врешь, – перебил я, прицеливаясь. – Ты знаешь, как больно бывает коленям? Может, ты ушибал их хоть раз во время борьбы?

Его морозило при виде лазерного прицела.

«Ничего, – подумал я. – Тебя сейчас вообще будет трясти…»

– Как ты с ним познакомился? И сколько наших успел продать?

– В начале мая месяца… Ты у нас первый…

– Спасибо. Утешил… Но для чего тебе понадобился весь этот концерт? Ножик в спине… Покойник…

– Чтобы определить степень твоей осведомленности. Мы договорились с другим агентом, приданным мне в помощь, – ты с ней уже встречался, – что инсценируем мое убийство. Ты клюнул на этот дешевый трюк. Но ты прихватил с собой контейнер… Агент, приданная в помощь, стала работать по собственному плану. О тебе никто ничего не знал. Это точно. Поджог дома, убийство мужика в Моряковке – все этот устроил… Его знали по кличке Политик.

Его уже трясло. У него началась лихорадка. Еще немного и он начнет проситься – отпустить его на свободу, с чистой совестью. Надо опередить его.

– Ты ведь знаешь… Я не могу тебя отпустить…

– Да, знаю…

– Не обижайся.

– Нет, нет…

– Ничего личного. Только служба. Ты знаешь, что хороший предатель – это мертвый… Он не будет выскальзывать из рук правосудия, словно змей из-под коряги. Застрелись. Я никому не скажу. В том числе, о твоей измене.

Предложение ошеломило его. Он смотрел в мою сторону и молчал. Потом как-то странно улыбнулся. Наверняка он страдал шизофренией в скрытой форме.

– Пистолет «ТТ». Как раз для тебя.

– О чем ты говоришь?

– Будешь дергаться – нажму первым.

Он молчал, часто кивая. У него начинали зудеть руки. Он был готов действовать.

– Теперь я понял, чего тебе не хватало, – сказал я. – Не денег – это однозначно…

– Чего?

– Искры божьей…

Он тупо смотрел перед собой. Длинные черные волосы были всклокочены. Приближался рассвет.

– Бери, пока я не передумал…

Вынув пистолет, я положил его на траву и отступил назад.

Напарник. Эх, напарник… Он присел на колено, уперся о землю запястьем и поднял с земли оружие.

– Патрон дослан…

Он опять кивнул, разворачиваясь в обратную сторону. Плечи у него опустились. Обыкновенный агент, порядочно обколоченный жизнью. Жертва безудержной страсти. Он прогорел дотла, ему больше нечем платить.

Он опустился к подножию елей, когда-то давно съехавших книзу на горизонтальном участке земли. Я ночевал там недавно, накрывшись старым тулупом. Под ними, еще ниже, блестело все то же болотце.

– Ты обещал! – крикнул он из зарослей. Я промолчал, наблюдая за ним.

Агент, пристально глядя в мою сторону, передернул зачем-то затвор. Затем быстро шагнул за толстую ель и сразу выстрелил в мою сторону.

Заря разгоралась. Река внизу начинала блестеть в редком тумане. Вольный стрелок был хорошо виден. Я лежал в траве, проклиная себя за психологический опыт. Издевательство над человеком – вот и весь опыт. Надо было прикончить стервеца – и дело с концом. Не мог ведь я его отпустить. Думал, сам сведет счеты с жизнью. Пожалел, называется. Чтоб тебя самого так всю жизнь жалели. Теперь лежи и считай выстрелы. Сделал он их уже три. Да еще один патрон выбросил, не глядя, при перезарядке. Как видно, он думал о чем-то другом, когда ему говорили о пистолете.

Не целясь, я произвел длинную очередь в его сторону. Он тут же откликнулся одним выстрелом. Еще очередь – и еще выстрел. После того как он выпустит еще одну пулю, можно будет спокойно идти на сближение… И на задержание. Его надо доставить в учреждение живым. Надо это сделать сегодня. Я поднял кверху ствол и, прицелившись, ударил по макушкам. С деревьев посыпалась хвоя и шишки. Патроны быстро кончились. Я громко выругался, несколько раз передернув затвор и щелкая курком. Внизу раздался еще один выстрел.

– Что, парень, патроны кончились? – ехидно спросил агент. – Они быстро кончаются, когда стреляют очередями…

Об этом я знал без него. Не поднимаясь, я тихо вынул спаренный магазин и, повернув его другой стороной, вставил в гнездо и дослал патрон в патронник.

– Кончились! – крикнул я.

Повторный лязг автоматного затвора не напугал его. Он был уверен, что в запасе у него точно есть еще один патрон.

– Пошел я, хлопчик! – крикнул он снизу. – Передавай привет своему лешему.

– Стоять! Ни с места! – приказал я и заскользил по крутизне на ягодицах. Я спешил вниз. У деревьев я притормозил.

– Стоять! – потребовал я, целясь из автомата.

– У тебя же нет патронов! Отстань!

Он улыбался, пронзая наглым взглядом и поднимая пистолет. Оружие смотрело мне между глаз. Я давил на курок, но выстрела не следовало. После перезарядки я поставил его второпях на предохранитель, чтобы не подстрелить себя самого.

Агент улыбался во весь рот.

– Ближе, – велел он. – Иначе я промажу, а ты будешь мучиться…

Я сделал шаг к нему. Металлический щелчок ударника прогремел как гром. Потом еще раз щелкнул, и еще. 0шибки не было: у него кончились патроны. Схватив автомат за ствол, будто дубину, я попытался ударить агента, но тот уклонился. Автомат, вырвавшись из рук, улетел в можжевеловый куст.

Агент выхватил из рукава нож с коротким и широким лезвием и, нагнув корпус и расставив руки, двинулся ко мне. Блестящий клинок уже летел в живот, когда мои ладони перехватили жесткое запястье. Удар ботинка в голень заставил агента согнуться. Нож выпал. Свободной рукой он ударил меня снизу в лицо, но получился всего лишь толчок, и ладонь попала мне в рот. Я поскользнулся и упал на спину. Длинные волосы свисали сверху. Я уцепил их в пригоршню. Полковник, называется! Надо вовремя стричься. Он вырывал изо рта руку и не мог. Было слышно, как он визжит. Я сомкнул изо всех сил зубы и, вращая головой, откусил кусок мякоти и выплюнул ему в физиономию.

Сцепившись, мы полетели отвесно в болото. Агент по-бычьи ревел. Я молчал, набирая в легкие воздуха. Болото сомкнулось над нами. Я продолжал удерживать его. Он не рассчитал: ему не хватило воздуха, и он инстинктивно попытался вздохнуть. Вместо воздуха в легкие попала вода. Человек стал биться, стараясь подняться на поверхность. Я отпустил его и, развернувшись, обеими ногами с силой ударил в корпус. Казалось, он перестал дышать.

Жижа едва держала на поверхности. Будь она гуще, из болота было бы не выбраться. Под ногами колыхалась разбухшая субстанция, напоминающая шкуру вымокшего косматого животного.

На четвереньках я выбрался на берег и в таком же положении, не поднимаясь на ноги, обессиленный полез вверх. Автомат лежал в кустах. Я снял его с предохранителя, положил на сук и, стоя, стал осматривать болото. Агент вдруг принялся пускать пузыри и всплыл на поверхность, кашляя и отдуваясь. Вероятно, он был способен надолго задерживать дыхание. В противном случае ему не удалось бы обвести меня в вагоне, когда он представился зарезанным насмерть. В таком виде он меня не устраивал. Он никого такой не устраивал, в том числе Учреждение. Я не боялся теперь ошибиться, поэтому вновь задержал дыхание. Одиночный выстрел отозвался эхом из ложбины. Тело дернулось и замерло лицом вниз. Я не стал делать контрольный выстрел: на такое дерьмо было жалко еще одной пули. Наверняка агент испустил дух, потому что в таком положении, лицом вниз и по шею в болоте, дышать нельзя даже задницей.

«Он думал объехать меня на кривой, но просчитался, – мелькнула холодная и расчетливая мысль. – Так что, пожалуйста, не будем больше рыдать…»

Заря вовсю горела над горизонтом. Наступала пора сматывать удочки. Я поднимался наверх. Политик, повиснув поперек молоденькой сосны, лежал на земле, глядя вниз выпученными глазами. На лысом черепе виднелся серповидный шрам.

«Жаден без меры, потому и повис, – вновь мелькнули, словно чужие, черствые мысли. – На чужом горбу в рай мечтал въехать…»

Собрав наверху оставленные вещи, я подошел к надгробиям Векшиных: «Что за жизнь пошла – даже здесь покоя нет…» Потом развернулся и, широко шагая, вновь ступил под гору – мимо желтого креста, в сосняк. В лощине утробно ворчал «Коршун», зажатый, будто в капкане, затонувшим от взрыва «Метеором».

Обойдя понизу болотце, я подошел к протоке, опустился к воде по песку и, не раздеваясь, вошел в воду. Несколько раз окунулся с головой и вышел. Возвращаться лощиной я не собирался. Там могли поджидать сюрпризы. Идти можно было только вперед. Деревня оставалась за косогором. Виднелись лишь несколько крыш. Достигнув другого ручья, я перебрался через него по широкому стволу талины и поднялся в гору, углубляясь в лес. Через час, обойдя лесом деревню, я опустился в верховья лощины. Машина стояла на прежнем месте. Темно-зеленый кузов был почти не виден среди пихтовых лап.

Переодевшись в сухое, выжал одежду, бросил ее на заднее сиденье. Тем же путем поднялся в гору, но старой дорогой не поехал. Повернул налево и, виляя заросшими покосами, стал удаляться в сторону Моряковки – Хантер был предназначен именно для такой работы. Не зря же его назвали Охотником. Вокруг стояли в неподвижности старые сучкастые сосны с широкими кронами. Лес был здесь реже, и это позволяло, хотя и с трудом, но пробираться без ущерба для машины. На пути попадались гигантские муравейники.

У одного такого я остановился. Затем, загнав машину в укрытие, достал из багажника лопату и стал резать крепкий дерн. Вырезав квадратный пласт, я отложил его в сторону и принялся копать яму. В образовавшуюся полость я опустил контейнер. Присыпал землей, утрамбовал ногой, еще раз подсыпал земли, разровнял и положил сверху дерн. Полковник никакого оружия в глаза не видел. Пусть оно покоится здесь. Чует сердце, не последний раз из него стреляли…

Машина стояла по-прежнему в кустах, в тени пихтовой кроны. В небе периодически барражировали вертолеты. Возможно, это был один и тот же. Я не смотрел вверх. Я находился в салоне в лежачем положении и досасывал бутылку водки.

Бросало в дрему. Напарница сообщила, что будет ждать и что, по предварительным данным, в Иштане изъято центнер наркоты, закамуфлированной под медикаменты. Там же была и промышленная линия для розлива пищевого спирта в аптечные бутылки с аптечными же этикетками. Безакцизная торговля. Благодать для бизнесмена.

Глава 20

С трудом мне удалось сдать арендованную автомашину с ободранным в лесу бампером. Время поджимало. Билет на поезд был куплен. Напарница ехать поездом наотрез отказалась и потребовала купить ей авиабилет из остатков долларового запаса. В сумочке она везла мой полный отчет о существе дела. В нем ни слова не упоминалось об операции на Иштанской протоке.

Напарница спешила предстать перед человеком, пославшим ее совершать карьеру. Крутая сотрудница оказалась. До нее так и не дошло, кем на самом деле являлся при жизни человек, выловленный из болота. И никто не узнает. Для всех он останется агентом из Учреждения. Не узнает она и об оружии, оставленном в лесу. Еще неизвестно, как сложится моя дальнейшая судьба. Может статься, что меня когда-нибудь опять потянет в родные края, ведь я еще не стар и все еще строю планы на будущее. Наверно, человек их строит всегда, пока жив. В отчете ни словом не сказано ни о сгоревшем доме моей матери, ни о трупах. Там всего лишь информация о том, что некий Политик, занявший пост у руля в субъекте Федерации, не справился с управлением и ушел под откос – сделался жертвой безудержных амбиций и убит при очередной разборке.

Отчет был подтвержден официальной справкой, поступившей в Учреждение с места событий: «Гражданин Безгодов Евгений Васильевич косвенным образом причастен к нелегальному производству спирта и психотропных веществ в особо крупном размере. Его группа целиком, включая боевиков, ликвидирована при невыясненных обстоятельствах. Возбуждено уголовное дело. Судебно-наркологическая и пищевая экспертизы подтверждают выводы следствия…»

Проводив напарницу, я направился в речной порт. По дороге я купил в киоске газету «Городские предместья». Сидя в трамвае, можно было прочитать, о чем пишут «аборигены».

«Полковник ФСБ Серебров выходит на авансцену», – гласил заголовок. По сути, это оказалось интервью самого полковника. Лишь углубившись в чтение, удалось, наконец, понять, что в ликвидации наркомафии главную скрипку играла ФСБ. Получалось, что служба безопасности все это время шла по наркотическому следу, то есть держала ситуацию под контролем. В целом, заявлял Серебров, операция явилась логическим завершением многих бессонных ночей. Наверняка он усмехнулся на этом месте. Вероятно, в школе по сочинениям у него были одни пятерки.

Я не злился на него. Не он один такой на белом свете. Он не виноват. Просто фрукт давно созрел и сам просился в рот. Плоды чужих побед? Но все молчат. Должен же кто-то взвалить на себя груз успеха. По словам Сереброва выходило, что слежка была настолько тотальной и очевидной, что бандиты чуть ли не сами застрелились. Между ними якобы давно назревала грызня. Бандиты грызлись, а Серебров сидел рядом за стенкой, и все аккуратно записывал – сутки напролет – на свой магнитофон, вмонтированный в зуб. Чушь собачья! Бред сивой кобылы!

«Кроме того, Леший, упоминавшийся в многочисленных публикациях журналистов на экологические темы» – есть не что иное как безудержный вымысел, направленный на то, чтобы будоражить умы…» – писал общественный редактор Серебров (он же интервьюер и носитель информации). Однако основное, что значилось в этом произведении, так это то, что описываемое событие имело эпохальное значение, придавшее вес политической фигуре Сереброва. Это событие, утверждала статья, должно сыграть не последнюю роль в предстоящих внеочередных выборах нового губернатора. Полковник выставит собственную кандидатуру. Вот так! Ни больше и ни меньше.

Но для чего ему туда надо? Служи на своем месте. Глядишь, со временем станешь генералом…

В гостинице речного порта сидела опять та же старуха. Я попросил счет за проживание. Она нахмурилась и полезла в шкаф за ключом. Вначале она решила принять от меня интерьер – вдруг я ручки от тумбочек отвинтил. Ей было не до смеха. Она не строила планы на будущее. Она просто жила. Я протянул деньги, старуха пересчитала и уставилась в пол.

– Мне бы адрес. Я уезжаю…

Она улыбнулась.

– Вот, пожалуйста. Трамваем. На двойку садись и через пять остановок там будешь. Иди. Она ждет…

И опять улыбнулась, протягивая бумажку с адресом.

– Если, конечно, ты не женатый и строишь серьезные планы.

Я кивнул. Взял ее руку и поцеловал. Со старухой сделалось плохо. Ее прошиб пот. Я развернулся и вышел.

Вера ждала. У нее был частный дом и телефон, и пока я трясся в вагоне, они успели созвониться. Вера сказала, что все время ждала меня, потому что я обещал, а она привыкла людям доверять. Мы выпили за наше знакомство. Казалось, я знал ее давно – словно тот вон трехсотлетний кирпичный храм, расположенный у спуска с горы напротив.

На поезд я, как водится, опоздал. Проспал. Потом еще неделю кувыркался с Верой в постели, и стал просить пощады. Меня могли объявить во внутренний розыск. Она с сожалением отпустила.

– Но дай мне твердое обещание, что никогда не забудешь и обязательно будешь мне звонить.

Естественно, я обещал. И в память о себе оставил у нее полковничью форму – вместе с ботинками и фуражкой. На одном из каблуков виднелась отметина от пули. Вера сказала, что будет доставать их из шкафа и смотреть в одиночестве…

Поезд быстро потащил меня от Главного вокзала. За поездом бежала Вера. Я хотел плакать, словно ребенок, посланный впервые на ученье в незнакомую страну.

«Пока мечтаем мы и буйствуем, есть нашей жизни оправданье», – рыдал чей-то голос из динамика.

Я махал Вере из окна. Она остановилась – кончился перрон. Поезд бежал вдоль лесопосадки. Ели притихли, будто в карауле на часах.

Можно было воспользоваться самолетом, но в таком случае не видно было бы перрона, Веры, бегущей рядом и бесконечной дороги из дома. Там у меня осталась мать, тетка Матрена и Вера. Она сказала, что будет ждать, если я надумаю бросить службу и вернуться назад…

«В любом случае, – повторяла она, – приезжай… хоть через десять лет. Я не успею состариться…»

Вагон обслуживали двое проводников разного пола. Личность обоих мне вдруг показалась знакомой. Он выглядел отцом, она – его дочерью. Что ж, и такое может быть в наше сумбурное время. Своего рода семейный подряд. Но где я мог их видеть? Где сводила меня судьба с этой характерной физиономией с продолговатыми выступающими скулами и косматыми бровями? Казалось, еще немного – и у него проклюнутся на темени лосиные рога. Леший? Неужели он и здесь не хочет оставить меня со своими жестянками и другим барахлом, завалившими тайгу. Надо было спросить, кто они, эти люди. Поэтому, когда проводница пошла по купе собирать билеты, я спросил ее:

– Наверное, вы с отцом работаете?

– Ну что вы, – ответила она. – Это мой муж. Просто он так выглядит. Но почему вас это интересует?

– Наверно, я ошибся. Я знал двоих, похожих на вас. Но то были отец и дочь…

…Москва встретила плохой погодой и по-деловому, скромно.

– Мы присвоили бы вам звание генерал-майора, – говорил президент, но ваша должность не позволяет. Николай Иванович, говорят, собирается на заслуженный отдых – ваш заместитель начальника. Вот тогда и решится вопрос со званием. А пока…

«Пока и так обойдусь», – спокойно подумал я.

Как и прежде, тянуло назад. Мерещилась Вера, ее домик рядом с собором и одинокая мать у остывшего пепелища.

– Вы уничтожили наркомафию в самом центре Сибири, – продолжал президент. – Причем уничтожили ее в самом таком, я бы сказал, зародышевом состоянии. И за это вам огромное спасибо. Мы понимаем, что по известным причинам в докладной записке руководства изложено далеко не все, а ваша собственная роль низведена до минимума. Я сам служил и хорошо знаю об этом…

Он покосился на цирковую выпускницу в легком платье. Та держала в руках полковничьи погоны, только что врученные министром.

Отпив воды из стакана, президент продолжил:

– Вы сработали как раз там, где особенно сконцентрированы оборонные интересы нашего государства, поэтому примите от меня этот скромный мужской подарок.

К президенту быстро подошел его помощник, держа перед собой лакированный деревянный футляр с небольшой коробочкой вверху. Президент взял сначала коробочку, открыл ее и вынул оттуда блестящий крест.

– Это вам за сообразительность. Награждаем вас орденом…

– Служу России, – ответил я тихо, и все захлопали.

– А это вам от меня лично, чтобы под старость было чем обороняться от неотвязного врага.

Он раскрыл футляр. В углублениях, повторяющих контуры изделий, на красном бархате лежал пистолет с дополнительной обоймой. На ручке виднелась гравированная надпись: «Заслуженному чекисту Никите Кожемяке от Президента Российской Федерации».

Президент сдержанно улыбался:

– Знаю, знаю, что зовут иначе, но это, говорят, одно из ваших агентурных имен. Так что носите на здоровье, и пусть даст вам бог, чтобы из этого оружия никогда не пришлось стрелять без достаточных на то оснований. Хотелось бы, чтобы ничье оружие никогда не стреляло, но так не бывает. Благодарю вас еще раз!..

Я возвратился в зал. У цирковой выпускницы, казалось, сводило от зависти скулы.

– Ваше Учреждение, – продолжал президент, – с завтрашнего дня приобретает другие функции и другие черты, поскольку этого требует жизнь, этого требуют насущные задачи государства. Вы свой долг выполнили. Государство прошло период становления, период борьбы за выживание. От этого, однако, у МВД не стало меньше задач. Среди них важными являются в наше время борьба с терроризмом и незаконным оборотом наркотических средств. Учреждение изменит свое наименование. Оно хотя и не выйдет полностью из состава МВД, однако будет действовать более независимо. Оно будет числиться отныне не в ВМД, а при МВД Российской Федерации. Кадры будут известны…

Президент задумался.

– Министру и сотрудникам на уровне заместителя, – осмелился вставить министр.

– Ничего подобного, – перебил его президент. – Кадры будут известны лишь мне и никому другому.

– Но как же быть с подчинением? – опять спросил министр.

Президент боднул его взглядом исподлобья.

– Это мы позднее уточним… В рабочем порядке. Через вас на первых порах пойдет лишь финансирование новой структуры. Хочу уточнить, что основным в сфере вашей деятельности останется все та же внутренняя разведка с правом применения превентивных ударов по различным формированиям крайнего толка и прочим бандитам. С учетом специфики работы, а также новых демократических веяний планируем создать в вашем же учреждении структуру собственной безопасности. Вы знаете, о чем я говорю. Это на тот случай, чтобы ни у кого не возник соблазн изменить нашим общим идеалам. А теперь извините. Дела…

Президент коротко поклонился и через боковой проход на сцене вышел из зала. Охрана снялась. Собрание в учреждении продолжалось.

Content

Николай Старинщиков
Леший

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20